Борис Батыршин

МЕХАНИЧЕСКИЙ МИР

Дилогия

Ларец кашмирской бегумы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Семьдесят второй день

ГЛАВА I

Тонкие планки настила дрогнули. Полковник Ковалевский поморщился — ну конечно, прапорщик Ильинский. Мальчишка демонстрирует лихость: не стал карабкаться по трапу, а спрыгнул с «хребта» воздушного корабля, несущей фермы, к которой крепятся растяжки и тросы, скрепляющие конструкцию.

— Полегче, прапорщик, так вы нам корабль развалите!

Молодой человек не ожидал упрёка — он пролепетал в ответ что-то невразумительное, и попытаться щёлкнуть каблуками. Мостик раскачался, и это окончательно вогнало несчастного прапора в ступор. Он вцепился в леер и замер, в ожидании неминуемой выволочки.

Командир девятой воздухоплавательной роты, и, по совместительству, первого в России военного дирижабля «Кречет», хоть и изображал строгость, но на самом деле глядел на своего подчинённого с удовольствием. Не каждый отважится ползать по ажурной ферменной балке, раскачивающейся под брюхом воздушного корабля — это, пожалуй, порискованнее кувырков на трапеции под куполом шапито! Там хоть есть шанс отделаться переломанными костями, а здесь — до земли полторы тысячи футов, и никакие опилки не помогут, разве что угодишь в стог сена…

Прапор тем временем пришёл в себя, откашлялся и вспомнил о своих непосредственных обязанностях.

— Госп… кх… простите, господин полковник, осмотр такелажа произведён! Третья и пятая растяжки по правому борту ослабли, я наскоро подтянул. На земле надо будет заняться.

И ведь не скажешь, что вчерашний студент! Хотя, в воздухоплавательных частях таких хватает — нарождающемуся роду войск отчаянно требуются люди грамотные, способные иметь дело со сложной техникой.

Внизу плыли крыши мызы, появилось и уползло за корму стадо чёрно-белых коров на выгоне. За чахлой рощицей играла солнечными зайчиками излучина Западной Двины — составляя план полёта, Ковалевский выбрал её, как ориентир для смены курса.

— Штурвальный, лево пять!

— Слушш, вашсокородь, лево девять!

Усатый унтер в шофёрском шлеме и кожаной куртке с двумя рядами латунных застёжек (такие носили воздухоплаватели и солдаты автомобильных команд) быстро завертел штурвал. Заскрипели тросы, ведущие, к рулям направления, и «Кречет» неторопливо описал широкую дугу. По правому борту замелькали на фоне серой полоски Рижского залива готические шпили, среди которых выделялись иглы Домского собора и ратуши. Ковалевскому до того вдруг захотелось наплевать на план полёта — и пройти над городом низко, на трёх сотнях футов, чтобы разглядеть каждый камень в брусчатке средневековых улочек, круглую туру Пороховой башни, каждую лодочку в гавани, набитой судами, как бочка с салакой. Потом развернуться, выписав в небе широкий вираж, над учебным судном «Двина» (старый броненосный крейсер «Память Азова», переименованный после событий 1906-го года), и проплыть над городом в обратном направлении, веселя мальчишек, пугая лошадей и заставляя хвататься за сердце бюргерских жён: невиданный скандал, колбаса летит по небу!

— Прапорщик, гляньте, хорошо ли идём?

За спиной завозились, и между лопаток Ковалевскому ткнулся острый локоть. Снова Ильинский: мальчишка возится с жестяным циферблатом указателя воздушной скорости, присоединённого к трубке Вентури. Устройство, установленное на «Кречете» по чертежам профессора Жуковского, постоянно барахлит — вот он и пытается привести его в чувство. И не замечает, что чуть не вытолкнул за борт родимое начальство…

А иначе никак: почти весь мостик занимают громоздкие газолиновые моторы, по одному на каждый из двух пропеллеров. Для пяти членов экипажа места почти не остаётся — а ведь на «Кречет» хотят поставить то ли два, то ли даже четыре ружья-пулемёта «Мадсен». Конечно, полковник рад, что корабль получит дополнительную огневую мощь — но как, скажите на милость, управляться с ним в такой тесноте?

Прапорщик оторвался от прибора.

— Ход двадцать один узел, господин полковник! Можно добавить оборотов, на испытаниях корабль показывал до двадцати пяти!

— Незачем, прапорщик. Идём домой, да и масло греется, непорядок…

Отчёт Главного инженерного управления гласил: «на стендовых испытаниях мотор работал исправно два часа без перерыва, затем обнаружилось сильное разогревание масла, вследствие чего произошла порча картера». Сегодня они провели в воздухе не менее полутора часов, и, хотя останавливали попеременно моторы, пользуясь попутным ветром, Ковалевский не желал без нужды перенапрягать и без того не слишком надёжные механизмы.

— Хотел спросить, прапорщик: вы сами попросились к нам в роту, или по назначению? — осведомился Ковалевский, слегка отстранившись от не в меру ретивого подчинённого. Чего доброго, и вправду, спихнёт за борт…

— Так точно, сам, господин полковник! Я участвовал в испытаниях корабля, вот и попросился!

Прапор прибыл в часть полгода назад вместе с новым воздушным кораблём и, надо отдать ему должное, знает аппарат как свои пять пальцев. Недаром год без малого прослужил в Гатчинском воздухоплавательном парке, где «Кречет» доводили до ума.

— Знаете, а ведь я принял роту тридцать первого июля, на следующий день, после того, как «Кречет» совершил первый полёт. Стал преемником полковника Найдёнова, одного из создателей дирижабля. Он ведь и вам оказывает протекцию?

Юноша смутился, покраснел и забормотал что-то в своё оправдание. Ковалевский усмехнулся.

— Ну-ну, прапорщик, уверен, что офицерские погоны вы носите заслуженно. Управляемое воздухоплавание — дело новое и непростое, в нём нужны толковые молодые люди.

Прапор смутился ещё больше, даже уши покраснели. Положительно, удачное приобретение для роты! Скромен, старателен, храбр, с техникой на «ты» — а много ли найдётся студентов, знакомых со слесарным делом? К сожалению, приходится отпускать, с начальством не поспоришь…

— Кстати, поздравляю с новым назначением. Утром пришла бумага: вас командируют в Париж, в распоряжение комиссии по приёмке дирижабля «Клеман-Байяр». Так что сегодня же, вечерним почтовым — в Петербург. Литер[1] вам выпишут в ротной канцелярии. В столице явитесь в Главное инженерное управление, оформите бумаги, получите командировочные и проездные суммы, и в путь! Да, и поаккуратнее там с француженками, а то знаете, гусарский насморк…

На этот раз Колины уши могли бы посоперничать насыщенностью и яркостью цвета с иными сортами бархатных роз.

— И вот ещё что: будете в Париже, советую обзавестись автоматическим пистолетом-карабином, если, конечно, средства позволяют. А то, случись война, не из нагана же от аэропланов отстреливаться!

Ильинский торопливо закивал. Полковник неодобрительно покосился на штурвального — тот изо всех сил пытался скрыть ухмылку. Между тем, Ковалевский не шутил: он, как мог, поощрял офицеров приобретать автоматические пистолеты, пригодные для точной стрельбы на большие расстояния. Конечно, такая покупка не по карману прапорщику, даже с учётом того, что жалование у военных воздухоплавателей не в пример выше «пехоцкого». Но папаша Ильинского — московский заводчик, вот пусть и порадует сына. Не цацки ведь, вроде тросточки в серебре или запонок с бриллиантами — оружие, вещь солидная, серьёзная. Глядишь, и придётся в дело пустить на пользу престол-отечества…

* * *

Пора бы нам поближе познакомиться с героем этого повествования. Николаю Ильинскому едва исполнился двадцать один год, но обычно ему не дают и девятнадцати. Совсем недавно знакомые обращались к нему «Николка», а чаще просто «Коля». И лишь матушка, получившая воспитание в варшавском пансионе и сохранившая с тех пор пристрастие к французским романам, звала сына на заграничный манер: «Николя-а» — с парижским, как она искренне полагала, прононсом.

Итак, Коля Ильинский. Чуть выше среднего роста, русоволосый, стройный, таким одинаково идёт и партикулярный пиджак, и клетчатая рубашка американских коровьих пастухов, и мундир. Лицо приятное, открытое, черты правильные, в серых глазах светится острый ум. Нос… пожалуй, о нём многого не скажешь. Нос как нос: нет в нём ни благородной римской горбинки, ни плебейской курносости, ни свёрнутой набок переносицы, поскольку владелец его счастливо избег как увлечения английским боксом, так и уличных драк стенка на стенку. Нормальный, в общем, нос. Над верхней губой пробиваются усики: Коля, как и многие молодые люди, полагает их признаком мужественности и категорически отказывается брить.

Цепочка событий, которая привела его на мостик воздушного корабля, могла бы стать сюжетом поучительной повести для юношества, из тех, что охотно печатают иллюстрированные журналы. Колин отец, московский мещанин Андрей Ефимович Ильинский, владел большой мастерской, починяющей паровики, насосы, газолиновые моторы, автомобили и прочие сложные механизмы. Сын же, с младых ногтей влюблённый в технику и грезивший карьерой инженера, с отличием закончил в 1905-м году реальное училище и поступил на инженерно-механическое отделение Императорского Московского Технического Училища. Там он увлёкся воздухоплаванием и прослушал курс аэромеханики у профессора Жуковского. А когда тот основал в училище кружок воздухоплавания, горячо включился в его работу, твёрдо решив посветить жизнь покорению воздушного океана.

Но действительность грубо вторглась в его планы. Ещё реалистом Коля немало времени дневал и ночевал в отцовской мастерской, обучился слесарному делу, а заодно, свёл близкое знакомство с рабочими. Позже, став студентом, молодой человек помог одному из них подготовиться к сдаче экстерном за три класса казённой гимназии. И вот, как-то весной (Коля заканчивал третий курс) ученик пригласил своего наставника принять участие в рабочей маёвке.

Коля понимал, конечно, что зовут его отнюдь не на благотворительное гулянье в Петровском парке. Но отказаться было неловко — к тому же благодарный «ученик» сулил по случаю сдачи экстерна угощение с вином и пирогами. Коля, как и многие его товарищи по альма матер, охотно почитывал социал-демократические брошюрки и до хрипоты спорил на опасные темы. Да и мыслимо ли было тогда найти среди московских студентов хоть одного, вовсе равнодушного к политике!

Итак, приглашение было принято, и Коля Ильинский в компании полудюжины мастеровых и их пассий отправился на маёвку. Последовавшая за этим полицейская облава, со всеми её атрибутами — трелями свистков, усатыми городовыми и скользкими типами в неприметных пиджачишках и канотье, выныривающих на пути разбегавшихся участников маёвки, — оказалась для Коли крайне неприятным сюрпризом. Мало того: случилась перестрелка с городовыми, учинённая — кем бы вы думали? Да тем самым «учеником», который соблазнил Колю выбраться на треклятый пикник с политикой! И уж совсем скверно было то, что стрелок не сумел удрать от облавы, и теперь имя Коли Ильинского обязательно мелькнёт в списках маёвщиков! Логика полицейских ищеек проста и незамысловата: если студент замечен на «противоправительственной сходке» с фабричными — значит, он и есть заводила и смутьян!

Что могли повлечь (и непременно повлекли бы) за собой подобные умозаключения, Коля знал совершенно точно: арест, суд, ссылка, возможно — каторга. А уж об исключении с волчьим билетом в этом случае можно лишь мечтать, как о незаслуженном подарке судьбы. Московские власти ещё не забыли декабрьских боев на Пресне, и церемониться с потенциальными революционерами не собирались.

А потому, он решил не дожидаться неприятностей: следующий месяц вольноопределяющийся Ильинский встретил в Гатчине, куда попал по протекции профессора Жуковского. Отец русской аэронавтики, близко знакомый с военным воздухоплавателем полковником Найдёновым, счёл своим долгом похлопотать за подающего надежды студента, угодившего по молодости и глупости в политику. В результате Коля попал в техническую роту гатчинского воздухоплавательного парка, где и поучаствовал в испытаниях нового военного дирижабля. А когда через год испытания завершились — отправился вместе с воздушным кораблём, получившим имя «Кречет», к новому месту службы.

К тому времени Коля — нет, Николай, а для нижних чинов так и вовсе Николай Андреевич, — уже носил погоны с одним просветом и звёздочкой: начальство сделало для талантливого юноши исключение, позволив досрочно держать экзамен на офицерский чин. Теперь, имея в багаже почти полный курс Московского Технического Училища, он мог выбирать: поступать в офицерскую воздухоплавательную школу и стать военным аэронавтом, либо выйти черед год-другой в отставку и закончить образование.

А пока — грех жаловаться! Утром прапорщик Ильинский парил в небесной вышине, а вечером классный вагон унесёт его в Петербург, а дальше, в Париж, мировую столицу аэронавтики! Нежаркое июньское солнце освещает Ригу, из дверей кофеен струятся одуряющие ароматы мокко, корицы, ванили и свежайшей, только с противня, выпечки. Под мышкой новый журнал — его можно полистать, сидя за столиком, потягивая из крошечной чашечки ароматный напиток, сдобренный толикой бальзама, изобретённого, если верить местной легенде, лет двести назад рижским аптекарем Абрахамом Кунце. Определённо, жизнь прекрасна, господа!

* * *

С журнала-то всё и началось. Иллюстрированное ежемесячное издание, выходившее тут же, в Риге, носило название «Механический мир». Печатались в нём не очерки о заводах и фабриках и не статьи, посвящённые последним изобретениям (хотя случалось и такое) — но произведения литераторов-футуровидцев о грядущем расцвете наук, войнах и социальных потрясениях наступающего двадцатого века.

Коля с детства души не чаял в такого рода литературе, приводя в отчаяние матушку, прилагавшую титанические усилия в попытках приохотить единственного сына к французской классике. Впрочем, книгами по крайней мере одного француза мальчик зачитывался взахлёб — речь, ясное дело, о Жюле Верне, патриархе увлекательнейшего жанра «научная фантастика».

Вот и в этом номере «Механического мира» напечатана большая статья о романе «Пятьсот миллионов бегумы». Написанный совместно с Андрэ Лори, роман имел, как оказалось, непростую историю. В статье утверждалось, что соавтор Жюля Верна (настоящее имя Паскаль Груссе) действительно был знаком с неким профессором Саразеном. Тот на самом деле получил колоссальное наследство и собирался пустить его на строительство города-утопии — правда, не в Североамериканских Штатах, как это описано в романе, а на безвестном острове где-то в Тихом океане. Воплотил он в жизнь свои планы, или нет, неизвестно, но Лори-Груссе использовал этот сюжет в своём неопубликованном романе «Наследство Ланжеволя», который, в свою очередь, лёг в основу «Пятисот миллионов бегумы».

Что до реального Саразена, то его следы затерялись незадолго до франко-прусской войны. Автор статьи пространно рассуждал о том, в какой части света мог располагаться Франсевиль — так «книжный» Саразен назвал своё детище — однако от конкретных выводов воздерживался.

Куда больше заинтересовала Колю картинка, изображавшая странный агрегат, нечто вроде механического лесоруба. Мощные конечности, снабжённые гидравлическими цилиндрами, из трубы установленного на «спине» паровика валит густой дым, сочленения выбрасывают струйки пара — «железный дровосек» на картинке был «как живой».

Это не было чем-то совсем уж необычным: журналы охотно печатали подобные иллюстрации, фантастические картинки попадались даже на цветных вкладышах коробок с печеньем кондитерской фабрики «Эйнем». «Механические люди» на них воевали, работали в шахтах, таскали повозки и даже чистили обувь. Но всякий, хоть раз державший в руках иллюстрированные журналы вроде «Нивы» или «Всемирной иллюстрации», легко отличил бы рисунок от прорисовки по фотографическому снимку. И Коля голову готов был дать на отсечение, что механический лесоруб не является плодом фантазии художника, но прорисован по фотографии! К тому же в статье, да и в самом романе — ни слова о подобных механизмах. Непонятно, зачем здесь эта картинка…

Адрес редакции обнаружился на обычном месте — внизу, на последней странице журнала. Коля прикинул — добраться туда можно за четверть часа, даже если не слишком торопиться. Стрелки наручных часов (отцовский подарок к производству в чин — «Cartier», дорогая «воздухоплавательская» модель с квадратным циферблатом, выпущенная знаменитым часовщиком специально для авиатора Сантос-Дюмо́на!), показывали два часа пополудни. Поезд в Петербург отходит в девять — времени достаточно, чтобы не торопясь, дойти до съёмной квартиры в Старом Городе и собраться к предстоящей поездке. Вполне можно потратить час-полтора на визит…

Если кто-нибудь спросил, зачем ему так уж занадобилось наводить справки о «железном дровосеке», он не смог бы ответить сколько-нибудь вразумительно. Коля и сам не понимал, откуда взялась заноза, засевшая в мозгу — но почему бы не избавиться от неё, пока есть такая возможность?

* * *

— Да нет тут никакого секрета! Я сам написал эту статью, а материалы — вот!

Редактор продемонстрировал посетителю пачку пожелтевших, истрёпанных по краям листков. Верхний был испятнан чем-то тёмным, словно его по неосторожности залили мясной подливой.

— Простите, а как они к вам попали?

— Бумаги достались мне по случаю. Два месяца назад я был в Париже и приобрёл в букинистической лавке на рю де Бельви́ль, альбом архитектурных чертежей второй половины прошлого века. Я, знаете ли, увлекаюсь историей архитектуры… Записки были вложены в альбом — когда я его покупал, то не заметил. Видимо, остались от прежнего владельца.

Коля перебрал листки.

— Тут, в конце текста, нечто вроде монограммы: переплетённые латинские заглавные литеры J, F, P и G…

— Жан-Франсуа Паскаль Груссе. Андре Лори — литературный псевдоним.

— Да, я прочёл вашу статью. Скажите, а вот это, — он ткнул пальцем в картинку с «железным дровосеком», — тоже был в альбоме?

— Нет. Картинка продавалась отдельно, и я купил её для журнала, нам постоянно не хватает иллюстраций. Так вот, на обратной её стороне — та же монограмма!

— Груссе? — на всякий случай уточнил Коля.

— Его самого. И, заметьте, это не гравюра, не рисунок от руки, а типографский оттиск! Я голову сломал, пытаясь выяснить, где его напечатали, но всё впустую.

— А не проще было спросить у владельца лавки? Он наверняка ведёт записи, где и когда приобрёл ту или иную книгу.

Редактор покачал головой.

— У меня тогда не было свободной минутки, и я изучил приобретения только вернувшись домой, в Ригу. Написал в Париж, но ответа, увы, не получил. А у самого Груссе уже не спросишь — два года назад он скончался в возрасте шестидесяти четырёх лет.

Прапорщик задумался. В конце концов, почему бы и нет? Вряд ли работа в приёмочной комиссии будет отнимать у него круглые сутки…

— Знаете что? Я как раз собираюсь в Париж, по службе, и мог бы расспросить букиниста — может, он, и впрямь, что-нибудь вспомнит? А по возвращении напишу статью для вашего журнала.

— Вот и замечательно! — обрадовался Колин собеседник. — Подождите, я запишу вам адрес….

И он зачиркал пером по листку, извлечённому из бювара.

— Только вот ещё что… — в голосе редактора появились заговорщицкие нотки. — Вы, верно, заметили на бумагах пятна?

— Конечно. Я ещё подумал — пролили за обедом соус…

— Не соус, юноша, отнюдь не соус! — в голосе редактора прорезались нотки театрального злодея. — Я отнёс бумаги в управление сыскной полиции, там провели исследования химическим методом, и оказалось, что это кровь!

— Так бифштекс мог быть и с кровью… — сказал Коля и понял, что сморозил глупость.

— Бифштекс, говорите? — редактор изобразил зловещую улыбку. Он, похоже, не собирался расставаться с принятым образом. — А почему тогда некоторые пятна имеют вид пальцевых отпечатков? Примите совет, юноша: если уж вы намерены влезть в это дело, будьте осторожнее! Покойник Груссе был непростым человеком и, чует моё сердце, его записки ещё преподнесут сюрпризы!

ГЛАВА II

Как бы хотелось бы описать, как Париж встретил прапорщика Николая Ильинского: августовским солнцем над каштанами, величественным шпилем Эйфелевой башни и беспечными толпами на бульварах, длинноногими девицами из кабаре «Фоли Бержер», «Мирмильтон» и «Мулен Руж». Но, ставя превыше всего скрупулёзное следование истине, автор никак и не может этого сделать. То есть, солнце светило ярко, и парижане наслаждались им на бульварах, разбитых на месте старых городских кварталов бароном Османом. И девочки из кордебалета по вечерам развлекали публику зажигательным, но не слишком пристойным танцем «канкан». И творение Гюстава Эйфеля, издали похожее на решётчатые мачты броненосца «Павел I», никуда не делось, пронзая небо горделивым символом наступившего двадцатого века. Но вот беда — Коле Ильинскому никак не удавалось выкроить часок-другой, чтобы полюбоваться красотами французской столицы.

Читатель, конечно, усомнится: чтобы молодой человек, получившей современное воспитание, впервые оказавшись в Париже, не нашёл времени для развлечений? От Мёдóна до Эйфелевой башни по набережной каких-то шесть вёрст или немного больше. Заврался автор, не может такого быть, потому что не может быть никогда!

И, тем не менее: именно так всё и было. Прапорщик Ильинский прибыл к месту назначения с изрядным опозданием. Вины его в этом не было, за задержку следовало благодарить штабных крючкотворов. Оказавшись в парижском пригороде Шале-Мёдон, где располагался Воздухоплавательный арсенал, он с головой ушёл в дела — на него, как на младшего и по званию, и по возрасту, навесили всю бумажную рутину комиссии. К тому же, Коля не упускал возможности приобщиться к передовому опыту воздухоплавания: выкраивал то тут, то там час-другой, для беседы с инженерами, присутствовал при испытаниях новейшего газолинового мотора «Панар-Левассёр», а то и напрашивался пассажиром на борт одного из новеньких, только-только из достроечного эллинга, дирижаблей «Либерти», «Нанси́» или «Колонель Ренар».

А ещё Коля решил научиться управлять аэропланом. По воскресеньям, когда сослуживцы отправлялись в Париж, отдохнуть от трудов праведных, он торопился в Мурмелон, где располагалась авиационная школа Анри Фармана — та, которую окончил первый русский авиатор Михаил Ефимов. В Мурмелоне Коля торчал до самого вечера, и всё это время не отходил от аэропланов. Он помогал механикам, донимал расспросами пилотов, и даже добился, что его два раза прокатили по кругу на учебном аппарате «Фарман IV».

Он уже строил планы, как после окончания работы комиссии истребует у начальства отпуск на полгода для обучения ремеслу пилота. Поговаривали же, будто на основе воздухоплавательных рот скоро создадут авиационные отряды и закупят для них такие же «Фарманы»! Учиться, правда, придётся за свой счёт, и тут вся надежда, что отец-заводчик не пожалеет денег на хорошее дело.

За месяц с лишком, прошедший после визита отъезда из Риги, Коля успел охладеть к затее с расследованием, и об обещании навестить букиниста с рю де Бельвиль, вспомнил далеко не сразу. А вспомнив, постоянно откладывал, каждый раз изыскивая благовидный предлог. Загадка «железного дровосека» уже не вызывала у него прежнего интереса. Он убеждал себя, что картинка — всего лишь иллюстрация к какой-нибудь повести. А он-то собрался открывать роковые тайны! Редактор тоже хорош: «кровь», «отпечатки»…. Тоже мне, лифляндский Шерлок Холмс…

Но, видно, жили в Коле Ильинском кондовая основательность и упрямство, унаследованные от деда — крестьянина. Ну не мог он просто так взять и бросить начатое дело! Случай представился в середине сентября, когда в работе комиссии случился перерыв. Коля взял отпуск на три дня, чтобы насладиться удовольствиями, которыми соблазнял новичка Париж, осмотреть все положенные достопримечательности, пройтись по магазинам. И выполнить, наконец, обещание, данное редактору. А то неудобно получается: обнадёжил солидного человека, и тот ждёт…

* * *

Пистолет был чудо, как хорош. В его брутальной угловатости угадывалась совсем не пистолетная мощь, длинный ствол намекал на умопомрачительную дальнобойность и точность, круглая рифлёная рукоять сама просилась в ладонь. Даже человек, слабо разбирающийся в оружии, оценил бы точность, с которой изготовлены и пригнаны части изделия — казалось, над ним трудился не оружейный мастер, а часовщик.

Но посетитель, похоже, испытывал сомнения. Он вертел пистолет, вскидывал то в одной руке, то на «дамский» манер, в двух, направляя на головы волков и оленей, развешанные над стендами с охотничьими ружьями.

— Мсье чем-то недоволен? — осторожно осведомился продавец. Клиента, особенно, русского (это он угадал сразу), нельзя ни разочаровать невниманием, ни отпугнуть излишней назойливостью. — Продукция «Маузерверке», модель «С96». Новейшая система, непревзойдённое немецкое качество! Вместительный магазин на десять патронов, расстояние поражающего боя больше километра! Деревянная кобура снабжена кожаными ремнями для ношения, кармашками для запасной обоймы и приспособлений для чистки и может быть присоединена к рукояти, что превращает пистолет в чрезвычайно удобный карабин. Данная модель отлично зарекомендовала себя во время войны англичан с бурами, незаменима для путешественников и охотников!

Он привирал, разумеется: на самом деле, пуля, выпущенная из «Маузера» сохраняла убойную силу не далее пятисот метров. Но какой продавец выложит всю правду о дорогом товаре? Тем более что гость не производит впечатления знатока: хоть и офицер, но с виду сущий мальчишка: усы едва пробиваются, щёки пухлые, как у девушки…

Но покупатель оказался не так-то прост.

— Ну, для охотников-то он, положим, не слишком подходит. Если идти на дичь крупнее косули, я бы взял обычный карабин. Да и заряжание не слишком удобное для пистолета — по-винтовочному, пачками…

Прежде чем отправиться на рю де Бельвиль, Коля вспомнил о совете Ковалевского насчёт приобретения автоматического пистолета-карабина. Подходящее место ему подсказал француз-лейтенант, а заодно — любезно подбросил «аéronaute russe»[2] до Пляс-Вандом на личном авто. Там, по правую руку одетого в римскую тогу Бонапарта, взирающего город с высоты каменного столпа, располагался оружейный магазин, по уверениям лейтенанта — лучший в Париже.

Заведение мало походило на магазин — скорее уж, на музей или охотничью залу в замке родового аристократа. Стены заставлены стойками с ружьями и винтовками, на затянутых бархатом панно развешаны сабли, шпаги и богато украшенные кинжалы индийской и персидской работы. Над всем этим смертоносным великолепием красовались средневековые шлемы и кирасы, охотничьи трофеи и чучела хищных птиц. Продавец не дожидался клиента за прилавком — он появился откуда-то из полумрака, благоухающего металлом, ружейным маслом и дорогой кожей.

— Мсье желает приобрести оружие? Пистолет? Револьвер? Может быть, охотничье ружьё? У нас имеются новейшие образцы от лучших фабрикантов оружия Европы и Америки!

Ещё в поезде Коля, вместо того, чтобы прилежно изучать документы приёмочной комиссии (в Главном Инженерном управлении ему выдали под роспись пухлую казённого вида папку), листал каталоги европейских и американских оружейных фирм. В 1907-м году был издан приказ, согласно которому офицерам Российской Императорской армии дозволялось приобретать на свои средства некоторые образцы автоматических пистолетов заграничного производства. Правда, список разрешённых моделей до обидного короток — всего четыре наименования. Но это не помешало молодому человеку тщательнейшее изучить весь ассортимент — и теперь всё это великолепие лежало перед ним на бархате, в застеклённых, красного дерева, витринах, и отсвечивало под яркими лампами воронёной, полированной и бог ещё знает какой сталью…

А продавец уже расхваливал другой пистолет:

— Рискну порекомендовать вам, мсье, эту превосходную модель. По ужасной силе боя она превосходит остальные образцы. А если заряжать патронами «дум-дум», то лучшего средства самообороны при охоте на опасного зверя — медведя, скажем, или кабана — вам не найти. Обратите внимание, как устроен затвор — последнее слово огнестрельной науки! Он не отскакивает назад, а переламывается надвое, благодаря чему сотрясение руки при выстреле выходит намного слабее.

На этот раз продавец не лукавил. «Парабеллум», коммерческий вариант автоматического пистолета «люгер Р08», состоящего на вооружении в армии Второго Рейха, был ещё одним пистолетом, дозволенным к покупке. Коля, правда, предпочёл бы модель шестого года с удлинённым стволом, так называемую «морскую», но их выпускали только для офицеров Кайзерлихмарине. Между прочим, его позабавило, с каким пылом продавец расхваливает немецкое оружие — а ведь он француз, и ненависть ко всему, произведённому между Одером и Рейном, должен был впитать с молоком матери! Оно, впрочем, и понятно: цена германских пистолетов заметно выше, чем у других образцов.

Он ещё раз примерился к «Парабеллуму». Похоже, то, что надо: не слишком тяжелый, рукоятка сидит в ладони, как влитая, механизм перезарядки прост и удобен. Всё, прочь сомнения! Он достал портмоне и выразил готовность немедленно расплатиться, велев включить в счёт два дополнительных магазина и четыре картонные пачки по пятьдесят патронов каждая. Потом, чуть помявшись, попросил добавить ещё две — на этот раз с патронами, снаряжёнными пулями «дум-дум».

Коля знал, разумеется, что эти пули, оставляющие в теле ужасные раны, запрещены Гаагскими конвенциями, но постарался убедить себя, что приобретает их для других целей — скажем, для охоты на медведя, о которой давеча упоминал продавец. Почему бы и нет? Ведь может же он однажды отправиться на медвежью охоту?

Из магазина прапорщик вышел, обеднев на сто шестьдесят девять франков. Примерно в это сумму обошлась бы такая же покупка и в Петербурге — но там пришлось бы выписывать товар по каталогу из Германии, и не меньше месяца ждать, пока доставят заказ. Коля и думать не хотел, чтобы отложить приобретение: будь его воля, он бы прямо сейчас перекинул ремешок с кобурой через плечо, благо, за границей русскому офицеру, находящемуся в составе официальной делегации, предписывалось ходить в мундире.

Коля шагал по тротуару, зажав под мышкой увесистый свёрток, перетянутый крест-накрест бечёвкой. Пора было переходить к следующему пункту программы. Порылся в памяти в поисках кратчайшего маршрута до рю де Бельвиль — перед завтраком он изучил план Парижа, висящий в комнате для совещаний воздухоплавательного парка. Но, видимо, продукция французских картографов уступала туристическим брошюрам британской фирмы «Томас Кук» — потерпев неудачу, Коля сокрушённо вздохнул, бросил взгляд на часы, подвешенные к столбу на углу площади, и принялся ловить фиакр.

* * *

Экипаж высадил его возле крошечного сквера: клумба, деревца́ в каменных кадках да чугунная табличка, сообщающая, что сквер был разбит в 1872-м году. Букинистическая лавка примыкала к ограде сквера, отгородившись от мостовой крошечным палисадником.

Коля ожидал увидеть старца, чахнущего, подобно горбатому букинисту из стихотворения любимого им Николая Гумилёва, над рядами грузных, молчаливых фолиантов. Но здесь перед ним предстал тридцатилетний господин, худощавый, с длинным лицом, заканчивающимся острым подбородком, схожий с заокеанским актёром Элмером Бутом — фильму с его участием прапорщик посетил незадолго до отъезда из России. Хотя, вряд ли у гордого аристократа (роль, сыгранная Бутом в фильме) мог быть такой потёртый жилет, такие пыльные башмаки, заискивающая улыбка и, в особенности — такая спина, ссутуленная угодливыми поклонами. Похоже, дела у букиниста шли не слишком бойко.

Тем не менее, «Элмер Бут» оказался весьма словоохотлив:

«Да-да, мсье, конечно помню! Альбом приобрёл „l'invité de Russie“[3], такой важный, представительный… Нет, альбом никто не приносил, его нашли в сундуке, на чердаке этого самого дома. Да, и картинку с „voiture étrange“[4] тоже — правда, её, прежде чем выставить на продажу, пришлось вставить в рамку. Нет, недолго, мсье из России зашёл в лавку на следующий день. Почему записки осталась незамеченными? Некогда было рассматривать грошовый альбом, да и переплёт был в скверном состоянии — удивительно, что тот русский мсье на него польстился…

Дом? Нет, отец приобрёл его в сорок лет назад, а кому он принадлежал раньше — неизвестно. Пожалуй, можно навести справки в префектуре, там должны сохраниться документы. Хотя, время было ужасное: война, осада, потом беспорядки — бумаги могли и пропасть… Да, лавка тоже была, но не букинистическая, как сейчас, а бакалейная. Прежний владелец разорился — в Париже тогда свирепствовал голод, съели даже слона из Зоологического сада, какая уж тут торговля! А книжную лавку открыли после того, как разобрали руины фабрики.

Какая фабрика? Мсье, несомненно, заметил сквер рядом с домом — вот там она и стояла. Здание взорвали тогда же, в семьдесят первом, в мае, когда бои уже заканчивались. Нет, сам не видел. Нет, зачем взрывали неизвестно, а только и этот дом пострадал — потому и достался отцу так дёшево. Пришлось, знаете ли, изрядно потратиться на ремонт…

Что? Было ли в сундуке что-нибудь необычное? Странно, что мсье спросил… да, была одна вещь. Собственно, она и сейчас есть. Нет, какие ещё тайны — если мсье желает, он, разумеется, может взглянуть…»

Коробочку из папье-маше до половины заполняли комки пакли, и в ней, словно в гнезде, покоился предмет, похожий на большое бронзовое яйцо. «Элмер Бут» двумя пальцами, взял его и поставил на конторку. «Яйцо» качнулось и замерло острым концом вверх. По-видимому, основание было утяжелено, как в игрушке «Ванька — встанька».

Букинист нажал на верхушку «яйца» и оно раскрылось с мелодичным звоном, наподобие лепестков тюльпана или створок экзотической раковины. Открывшиеся взору внутренности напоминали то ли сложный часовой механизм, то ли часть замысловатого оптического прибора — плотная масса крошечных шестерёнок, рычажков, непонятного назначения, загогулин и пластин из бронзы, слоновой кости, хрусталя и полированной стали. Точность изготовления частей поражала — ничего подобного Коле видеть ещё не приходилось.

— Смотрите внимательно, мсье…

Букинист вытянул указательный палец и осторожно ткнул «яйцо». Оно закачалось на конторке, подтверждая сходство с неваляшкой — и вдруг ожило. Снова раздался мелодичный звон, и Коле показалось, что бесчисленные колёсики стали вращаться. Он попытался уловить детали движения, но не сумел: начинка неуловимо для глаз трансформировалась, текла, только вместо водяных струй, было механическое, не повторяющееся ни в одном из элементов, перемещение в зеркальных плоскостях микроскопических зеркальных, золотых и хрустальных граней.

Коля вздрогнул и помотал головой. Иллюзия пропала — перед ним снова был замысловатая механическая игрушка.

— Занятная штучка…

— Она лежала в сундуке, на альбоме, о котором спрашивал мсье. Там больше не было ничего, кроме книг. В коробочку я её положил уже потом. Сундук нашли недавно: лестница, ведущая наверх, была скрыта за потайной дверцей, уж не знаю, зачем это понадобилось прежним хозяевам… Когда делали ремонт — её заколотили и затянули шпалерами, а заново обнаружили только полгода назад.

— А вы не выясняли, для чего оно служит эта вещь?

— Я показывал её антикварам, часовщикам и даже знакомому инженеру с фабрики электрических моторов, но никто не смог сказать, для чего она может быть предназначена.

— Может, просто забавная механическая безделушка? — предположил Коля — «Яйцо» завораживало — не хотелось отрывать от него взгляд.

— Мне не раз предлагали её продать, хорошие деньги давали! Да вот хоть мсье Периньяк из «Монитьёр» — он собирает всякие редкости, даже в Египет ездил, где выкопали мумию фараона. Но я не согласился: вещица, видать по всему, ценная, боюсь продешевить.

И посмотрел на посетителя, словно ожидал, что тот прямо сейчас выложит на прилавок толстую пачку кредитных билетов.

Тот, однако, не спешил демонстрировать чудеса щедрости. Когда загадочный предмет перестал раскачиваться, Коля смог рассмотреть его получше. По окружности «яйца» с равными интервалами шли отверстия, из которых торчали крошечные бронзовые шпеньки. Он пригляделся — возле каждого шпенька была выгравирована литера греческого алфавита.

— Любопытно: здесь дюжина букв, причём только нечётные. Первая — «альфа», потом третья — «гамма», пятая — «эпсилон», и так далее, до «пси».

Букинист посмотрел на «яйцо» с таким удивлением, будто впервые его увидел.

— И верно, мсье! Как это я сам не обратил внимания… Как вы полагаете, это что-нибудь значит?

— Понятия не имею. — Коля пожал плечами. — Скажите, а вы на них нажимали?

— Сколько раз! Но ничего не происходило. Скорее всего, это нечто вроде шифрового замка, какие стоят в банковских сейфах. Если не знать правильного сочетания, открыть такой замок невозможно.

— Вы не позволите мне попробовать?

— Как вам будет угодно, мсье! Только умоляю, осторожнее! Если вы что-нибудь сломаете, придётся заплатить за убыток, а я, — на физиономии «Элмера Бута» появилась хитренькая усмешка, — до сих пор не знаю, сколько оно стоит!

Коля нажал на шпенёк с буквой «омикрон», но тут под потолком что-то треснуло, сверкнуло, посыпались искры и свет погас. Лавка погрузилась во мрак. Коля замер в неловкой позе, боясь двинуться — а вдруг в темноте он споткнётся и разобьёт хрупкую безделушку? Рядом раздалось «Merde!»[5] и завоняло серой — хозяин лавки зажёг свечи в извлечённом из-за конторки канделябре, и с недовольной миной уставился на потолок.

— Изволите видеть, мсье: за месяц уже третий раз! И твердят одно и то же: неполадки на электрической станции! А сами только и знают, как присылать счета! Будто мало нам того, что старина Кайо[6] собирается в очередной раз закручивать гайки…

Не переставая брюзжать, он приволок из задней комнаты лестницу-стремянку, вскарабкался на неё, снял абажур и вытащил из кармана складной нож.

— Вы там поосторожнее… — посоветовал Коля, с опаской глядя, как «Элмер Бут» ковыряется лезвием в патроне. — Неровён час, током приложит!

— Не в первой… — отмахнулся тот — У меня в кладовке целая коробка с лампочками, едва успеваю менять. А они, между прочим, тоже денег сто…

Договорить он не успел. Из патрона брызнул сноп искр, букинист с воплем полетел со стремянки, опрокинул конторку и врезался спиной в стеллаж. Фолианты с грохотом обрушились на пол, «яйцо» в Колиных руках полыхнуло изнутри лиловым пламенем, раздалось оглушительное жужжание, сделавшее бы честь рассерженному пчелиному рою, и между «яйцом» и раскуроченным светильником полыхнула молния.

Пальцы, сжимающие «яйцо», свело жестокой судорогой. «Погибаю… убивает электричеством…» — успел подумать прапорщик. В глазах стремительно завертелись радужные сполохи. Мгновение, и они погасли, и всё вокруг — стены, книжные полки, опрокинутую конторку, владельца лавки, самого Колю — поглотила тьма.

ГЛАВА III

Комната изменилась. Можно сказать, она стала неузнаваемой: пока Коля валялся без чувств, владелец лавки, очевидно, впавший в помутнение рассудка от удара током, решил кардинально переустроить помещение. Он убрал стеллажи, вытащил прочь конторку, а вместо неё притащил и поставил поперёк комнаты дощатый, скверно обструганный прилавок. Но этого, видимо, показалось мало: шпалеры со стены кто-то ободрал до последнего клочка, а на обшарпанную штукатурку приколотил длинные полки. А для полноты картины — свалил по углам пустые корзины, ящики и смятые рогожные мешки. Висящего под потолком электрического светильника, виновника всех неприятностей, тоже коснулся ветер перемен: вместо него торчал газовый рожок с латунным краником. Спятивший букинист не обошёл вниманием и окна: гардины исчезли без следа, оконные рамы скалились зубьями-осколками, стеклянное крошево усыпало пол. Выскобленный паркет заменили посеревшие от грязи доски, покрытые таким слоем пыли и мусора, что сразу становилось ясно: подёнщица, убирающая в лавке, зря получает жалованье.

Он осмотрел себя — от пребывания на грязном полу ни китель, ни бриджи не пострадали. Он хотел отряхнуть колени и обнаружил, что сжимает в правой руке давешнее «яйцо». Коля поставил механическую игрушку на прилавок и, припомнив, как это делал «Элмер Бут», нажал на острый конец. Безделушка отреагировала и на этот раз: бронзовая скорлупа с мелодичным звоном распалась надвое, открыв взору сверкающие внутренности. Прапорщик осторожно, двумя пальцами сдвинул половинки скорлупы — и те сомкнулись, оставив едва заметную щель.

Владельца лавки нигде не было видно. Коля решил было, что он мог спрятаться в подсобке — но та была заколочена досками, криво, наспех, причём гвозди вгоняли прямо в филёнки. И было это не сегодня — шляпки успели покрыться ржавчиной, дерево вокруг них почернело. А ещё — в комнате больше не было книг! Они бесследно испарились вместе со стеллажами, гардинами и конторкой.

Одна книга всё же нашлась — на краю прилавка одиноко притулился потрёпанный гроссбух. Коля открыл его наугад: записи об отпущенных в долг продуктах, мука, соль, сахар, сушёный горох, спички. Покупатели: «тётушки Вальоми» или «сын сапожника Трюбо», «кухарка из особняка мадам д'Орвилль». Похоже, жители ближайшего квартала, да и покупки грошовые… Он пролистал страницы в поисках последней записи. Вот: «11-е декабря 1870-го года».

И как это прикажете понимать? Раритет из собрания букиниста? Ерунда, кто, кроме старьёвщика, скупающего тряпье и старые газеты для бумагоделательных фабрик, польстится на подобный хлам? Осталась от прежнего домовладельца? Раньше здесь была бакалейная торговля — вот, кстати, и спички с горохом…

Через разбитые окна в комнату ворвался знакомый звук. Он очень не понравился Коле — так грохотали пушки в Москве, в тревожном январе пятого года. Пятнадцатилетний Коля слушал канонаду, высунувшись из чердачного окна, и считал дымы, поднимающиеся над крышами далёкой Пресни.

Кстати, в этом доме тоже есть чердак — там букинист нашёл сундук с альбомом и «механическим яйцом».

С улицы докатился новый удар, куда ближе, отчётливее. Коля торопливо сунул «яйцо» в карман бриджей, отчего пола кителя уродливо встопорщилась, подхватил с пола свёрток с покупками и распахнул входную дверь.

* * *

Улица тоже изменилась. Место сквера, примыкавшего к дому букиниста, заняло огромное уродливое здание за кирпичным забором в полтора человеческих роста. Стена, выходящая на улицу, не имела окон, и это наводило мысль то ли о фабрике, то ли о станционном пакгаузе.

«Позвольте, кажется, „Элмер Бут“ упоминал о фабричном здании, которое, то ли снесли, то ли взорвали лет сорок назад? Бред какой-то, впору щипать себя за чувствительные места…»

Остальные дома стояли на прежних местах. И всё же, что-то стало другим: эта рю де Бельвиль походила на прежнюю не больше, чем истасканное лицо гулящей девки на неё же в невинной юности. Окна почти все разбиты или прикрыты ставнями, а то и просто заколочены досками, отчего фасады походили теперь на слепцов, таращащихся на окружающий мир своими бельмами. Мостовая непривычно неряшлива, замусорена, как пол в давешней лавке. И мусор неправильный, во всяком случае для благополучного города: какие-то клочья, щепки, тряпки, куски оконных рам, осколки стекла и битой посуды, драный башмак, смятые газеты… Как, скажите на милость, можно загадить чистую, респектабельную удочку за неполные три четвери часа, которые он провёл в лавке? Что, в конце концов, здесь происходит?

Со стороны перекрёстка донёсся многоголосый гомон и топот сотен ног. По рю де Бельвиль, перегородив улицу на всю ширину, валила толпа. Над головами колышутся штыки, поверх людского потока трещит на ветру красное знамя.

Красное?!

На Колю вновь повеяло духом пятого года. Тогда он сопляком-реалистом бегал с друзьями на Пресню, смотреть на революцию. Собирал по мостовым гильзы, удирал от городовых и патрулей Семёновского полка. И как-то раз, до смерти перепугался, наткнувшись подворотне на убитого мастерового: тот лежал ничком, и кровавая лужа вокруг головы, успела покрыться бурой коркой…

Толпа накатывалась неотвратимо, словно морской прилив. Среди тех, кто шёл впереди выделялся смуглый, южного облика, великан — он нёс на вытянутых руках древко со знаменем. Коля заметался. Бежать по улице? Глупо, глупо! Подпрыгнуть, ухватиться за край забора, рывком перекинуть тело во двор? Поверху кирпичная кладка щетинится осколками стекла — в строительный раствор вмазаны донца разбитых бутылок. Это от воришек — если напороться ладонью, располосуешь мясо до костей.

Он вжался спиной в подворотню, пропуская толпу. Большинство в военной одежде: в солдатских мундирах, кепи, крытых красным сукном, в гусарских куртках со шнурами. Мало у кого была полная форма: у одного мундир накинут поверх рабочей блузы, у второго алые солдатские шаровары выглядывают из-под бесформенного балахона, какие носят уличные художники из квартала Монмартр, третий к сюртуку напялил солдатское кепи с легкомысленным фазаньим пёрышком. Мелькали женские юбки и фартуки, шныряли туда-сюда мальчишки, точь-в-точь парижские гамены, описанные Виктором Гюго.

Его, наконец, заметили: дюжий мастеровой окрикнул его, схватил за рукав и потянул с такой силой, что молодой человек пробкой вылетел из своего убежища и чуть не свалился с ног. Но устоял и зашагал вместе с толпой, стиснутый со всех сторон разгорячёнными телами.

Почти все вокруг были при оружии. В руках мелькали винтовки с примкнутыми штыками, и охотничьи двустволки, длинные старомодные, чуть ли не капсюльные, револьверы и карманные «пепербоксы». А долговязый юноша с всклокоченной шевелюрой и красным шарфом на талии неумело размахивал обнажённой саблей.

Коля будто стал меньше ростом, съёжился. Его толкали, пихали, оттирали в сторону, и сразу вспомнилась фраза, слышанная от рабочих в отцовской мастерской: «Тяжело в деревне без нагана!» Когда-то это его позабавило и только, но теперь пришлось на собственной шкуре испытать, каково безоружному в толпе вооружённых людей!

Видимо, неуверенность его была столь заметна, что юноша с саблей (он возглавлял группу, к которой поневоле присоединился прапорщик) театрально простёр к нему ему руку и произнёс с пафосом, будто с подмостков: «К оружию, гражданин! Para bellum![7]».

Стоп! Да стоп же! Кто тут безоружный? А за каким лешим он таскает под мышкой свёрток?

Продавец в оружейном магазине постарался на совесть, и прапорщик чуть не расквасил себе нос, когда споткнулся, пытаясь распустить на ходу туго затянутый узел. И расквасил бы, если бы его не подхватили под локти и не придали вертикальное положение. Мастеровой похлопал его по плечу, отомкнул штык от своей винтовки и протянул Коле. Юноша пробормотал «Merci beaucoup…», перерезал бечёвку и, прежде чем вернуть клинок владельцу, повертел его в руках.

Длинное лезвие, изогнутое, как ятаган — ничего общего с игольчатыми штыками «Лебелей» и «Бертье»! Да и сама винтовка изрядное старьё, кажется, даже игольчатая. Присмотревшись, Коля опознал старую «Шасспо», ровесницу русской системы Крнка — их немало было на пресненских баррикадах, вместе с охотничьими двустволками и прочим антиквариатом.

Извлечь «люгер» на ходу было непросто, а попробуйте-ка, зажав под мышкой распотрошённый свёрток, набить патронами три магазина, в любую минуту рискуя рассыпать содержимое свёртка по мостовой, где его моментально затопчут, расшвыряют сотнями ног? Зато перекинув ремешок кобуры через плечо, молодой человек испытал недюжинное облегчение. Теперь он снова офицер, а не жалкий шпак, затянутый в водоворот непонятных, событий!

Толпа запела. Сначала голоса раздались в голове колонны, им стали вторить остальные. Особо усердствовал студент с саблей: он даже пытался дирижировать и так размахивал своей «дирижёрской палочкой», что Коля отодвинулся подальше — не дай бог, зацепит! Мелодию он узнал сразу, её распевали на студенческих сходках, на митингах в пятом году, и на той, памятной маёвке.

Il s’est levé, voici le jour sanglant;

Qu’il soit pour nous le jour de délivrance!

Français, à la baïonnette!

Vive la liberté![8]

Слова были другие, французские, но это не помешало ему, как и шесть лет назад, с головой окунулся в упоительную атмосферу революции. И он, хоть и не понимал ровным счётом ничего, из происходящего, подхватил песню на привычный лад:

«На бой кровавый,

Святый и правый,

Марш, марш вперёд,

Рабочий народ!»

* * *

— Мсье сейчас пел по-польски?

Рядом с ним шла девушка лет примерно семнадцати-восемнадцати, яркая особой красотой, выдающей уроженку Прованса или Лангедока. Волосы цвета воронова крыла рассыпаны по плечам, пёстрая, как у цыганок, юбка, красная шёлковая косынка на шее. В руках — холщовая сумка, в которой при каждом шаге громко позвякивает стекло.

— Там лекарства, — пояснила незнакомка, перехватив его взгляд, — марлевые бинты, корпия, мазь для компрессов, нюхательная соль, бутылка рома и склянка с лауданумом, — это спиртовая настойка опия. Отец советует её для облегчения боли.

— Ваш отец врач?

— Аптекарь. Он научил меня делать перевязки и ухаживать за ранеными. Я даже пулю смогу вынуть, если не слишком глубоко засела. Сам-то отец дома — он боится стрельбы и не хочет показываться на улице. Он и меня уговаривал никуда не ходить, но я уже не ребёнок, и сама решаю, как мне поступать!

И улыбнулась так ослепительно, что прапорщик забыл и о пушечном громе, то и дело накатывающемся издалека, и о вооружённых людях вокруг, и даже о непонятном происшествии в лавке букиниста. Хотелось, чтобы прекрасная, незнакомка и дальше шла рядом и говорила, неважно о чём…

— Так вы знаете польский язык? — спросил он невпопад.

— Нет, мсье, откуда? Это всё один мой близкий друг, — девушка чуть заметно вздохнула, — Он был в Польше, сражался с ужасными казаками русского царя. Оттуда и привёз песню, только пел её по-вашему.

Она так и сказала: «terribles cosaques du tsar russe». Коля вспомнил, как студенты-поляки рассказывали о подавлении Январского восстания, о жестокостях, творимых на польской земле отцами и дедами этих казаков. И как пели «Варшавянку» — а он, восторженный юнец, пытался подпевать, пытаясь угадывать слова на чужом языке.

Похоже, собеседница уже записала его в гоноровые обитатели Речи Посполитой! И как теперь признаться, что он никакой не поляк, а совсем наоборот — соотечественник тех самых «terribles cosaques», душителей польских вольностей?

«Но позвольте, последнее польское восстание было лет пятьдесят лет назад! Сколько же лет её „близкому другу“?»

Желая избавиться от чувства неловкости, он попытался сменить тему:

— А ваш друг — он тоже здесь?

Девушка опустила глаза, плечи её как-то сразу поникли.

— Нет, мсье, он погиб. Пьер был бланкистом, дружил с Курбе, Эдом и Валлесом[9], заседал в ратуше. Когда в апреле начались стычки, он возглавил вооружённый отряд, попал вместе с Эдом в плен, и версальцы их расстреляли.

«Бланкисты? Версальцы?»

Повисло неловкое молчание. Они шли рядом, не замечая гомона толпы, затянувшей новую песню — о цветении вишен, о песнях соловьёв и дроздов-пересмешников, о ветреных красавицах, которые дарят своим поклонникам муки любви.

— Простите, мадемуазель, не будете ли вы столь любезны… словом, какое сегодня число? — выпалил Коля, и сам испугался того, как неуместно и глупо прозвучал его вопрос. Спутница, видимо, подумала о том же. Она подняла на прапорщика глаза (бездонные, ярко-зелёные, чьё сияние способно свалить с ног!), полные недоумения.

Он притворно закашлялся, но, увы, отступать было поздно.

— Понимаю, это звучит странно, даже нелепо, но я…

Незнакомка лукаво улыбнулась:

— Видать, мсье крепко контузило! А вы не забыли заодно, где находитесь — в Париже, или, в вашей… Варшаве, да? Не надо насмехаться над бедной девушкой, это очень-очень дурно!

Версия с контузией показалась спасительной, и прапорщик забормотал что-то о рухнувшей крыше. Но насмешница и сама смилостивилась:

— Всё-всё, мсье, довольно! А то скажут, что Николь досаждает расспросами пострадавшему герою — ведь вы герой? А я девушка воспитанная, вам всякий скажет…

«Так её имя Николь?»

— Раз уж у вас отбило память — так и быть! Сегодня двадцать седьмое мая семьдесят первого года, и постарайтесь больше не забывать…

Если раньше у Коли не было никакой контузии, то сейчас у него на самом деле потемнело в глазах. Он поверил Николь сразу и безоговорочно, поскольку это разом объясняло странности, приключившиеся за последние полчаса.

Париж. Двадцать седьмое мая. Тысяча восемьсот семьдесят первого года. Предпоследний из семидесяти двух дней…

Словно в ответ в голове колонны, где развевалось над штыками красное знамя, раздался клич, и его сразу подхватила толпа. И этот клич заглушил остальные звуки — гомон, стук сотен башмаков о булыжники мостовой, близкую канонаду:

«Да здравствует Коммуна!»

ГЛАВА IV

Как мы знаем, Коля Ильинский с детства зачитывался фантастическими романами, рассказами, повестями и прочей литературой подобного жанра. Больше всего его привлекали описания машин, механизмов, необычных транспортных средств. Сколько раз он представлял себя у рулей «Наутилуса» или штурвала «Альбатроса», в пушечном снаряде, летящем к Луне или у орудия, мечущего в недругов России диски, начинённые «фульгура́тором Ро́ка». Иные мечты уже стали явью: двадцатый век вступал в свои права, газеты наперебой сообщали о самых удивительных изобретениях. Субмарины давно числились в военных флотах многих держав, небо бороздили аэропланы и дирижабли, дальность полёта пушечного снаряда подбиралась к отметке в полсотни вёрст, а улицы европейских городов заполоняли автомобили. К чему далеко ходить за примерами — прапорщик Ильинский сам служил на военных воздушных кораблях, а ведь каких-то десять лет назад такое и вообразить-то было невозможно! Как пишут в газетах: «прогресс властно постучался в дверь».

Но главная Колина мечта оставалась недостижимой. А мечтал он об устройстве, изобретённом англичанином Гербертом Уэллсом. Увы, только на бумаге — ничего подобного на горизонте не просматривалось. Мелькали время от времени сообщения, что американский изобретатель Никола Тесла вплотную подошёл к разгадке тайны времени, и вот-вот удивит мир — но всякий раз на поверку они оказывались сплетнями, и заветная мечта Коли Ильинского оставалась так же далека от воплощения, как в тот день, когда он впервые открыл книгу с завлекательным названием «Машина времени».

Что бы он ни отдал за то, чтобы оказаться в кресле такого устройства! Можно было бы своими глазами увидеть Землю, какой она станет через десятки тысяч, даже через миллионы лет. А можно отправиться в прошлое: посмотреть на пожар Рима, присутствовать при строительстве пирамид или, чем чёрт не шутит, при гибели таинственной Атлантиды! Или, отправиться, подобно ушлому янки, в средневековье, изобрести там револьвер, пулемёт, гаубицу, колючую проволоку, и вместе с тремя Мстиславами обратить вспять орды Чингизова тёмника Субэдэ́я. Правда, в книжке Марка Твена не было машины времени — но ведь важен результат?

И вот — свершилось! Нечто забросило Колю Ильинского в прошлое, самое настоящее, «всамделишнее» — пусть и не так далеко, как представлял он в самых смелых своих фантазиях, всего-то лет на сорок. Но как это произошло? Был разряд, произошедший из-за неисправности в проводке; был и удар, как в случае с Хэнком Морганом[10]. А вот машины времени он не заметил — не могла же быть ею забавная игрушка, найденная на чердаке букинистической лавки?

Или могла? Тесла, помнится, производил опыты с особо сильными электроразрядами. Значит, «механическое яйцо» — всё же машина времени, а разряд, произошедший вследствие замыкания, заставил её заработать? А что, вполне правдоподобно….

Значит, машина времени. Герой Герберта Уэллса сам выбирал, когда отправляться в будущее, а когда возвращаться, в отличие от персонажа Марка Твена которого кидало туда-сюда по не зависящим от него обстоятельствам. Да и обстоятельства хороши — ломом по черепу…

Но тогда можно, хотя бы в теории, заставить «механическое яйцо» вернуть его назад, в 1911-й год? Звучит разумно, но чтобы воплотить теорию в практику, нужен мощный источник электричества, а здесь таких нет, и появятся они не скоро. Построить самому? Не зря же он четыре года проучился в Московском Техническом Училище, кое-что знает и умеет. Но — поди, построй что-нибудь, когда вокруг палят из пушек…

И всё же, кое-что стало ясно. Оговорки Николь, ставившие его в тупик, наконец, получили объяснение: польское восстание случилось восемь лет назад, и её «близкий друг» вполне мог отправиться туда добровольцем, вернуться во Францию и в дни Парижской Коммуны стать «бланкистом», членом радикальной фракции, не останавливавшейся перед любым насилием. «Версальцы», расстрелявшие Пьера — сторонники национального собрания, обосновавшегося в Версале. А песенка о вишнях и ветреных красотках — это же «Время вишен», ставшее гимном парижских коммунистов[11], как «Марсельеза» стала гимном Великой Революции!

Заодно, прояснилась и загадка трансформации лавки букиниста: когда Коля Ильинский провалился в прошлое, то оказался в бакалее, которая была на этом месте в 1871-м. «Элмер Бут», помнится, сказал, что торговля прекратилась из-за голода, когда пруссаки осадили Париж…

Итак, на календаре — двадцать седьмое мая этого самого года. Парижская Коммуна, считай, пала, сопротивление продолжается только в отдельных местах — здесь, в квартале Бельвиль, возле кладбища Пер-Лашез, да держится ещё форт Венсен. А сам Коля, между прочим, сейчас в рядах тех, кого ждёт неминуемое поражение — и нет ни времени, ни возможности изготовить хотя бы завалящее ружьё-пулемёт «Мадсен», не говоря уж о «Максиме»! Да и помогут ли сейчас пулемёты?

Получается, главное сейчас — уцелеть. «Механическое яйцо» в кармане аккуратно завёрнуто в тряпицу, а сумеет он заставить его работать или нет — выяснится потом. А пока, надо улучить момент, юркнуть в подворотню и дворами, крышами уходить из опасного района! Благо, опыт имеется — недаром же Коля с приятелями ухитрялся удирать от полицейских облав в пятом году.

Но почему он шагает вместе с толпой, слушает щебетание Николь и пропустил уже две… нет, три незапертых подворотни? И ему совсем не хочется бросать людей, которые идут умирать за безнадёжное, но справедливое дело?

ГЛАВА V

Прошли они немного — квартала два, не больше. На тесной площади, от которой отходили три улочки, был устроен сборный пункт. То и дело подбегали вестовые и громко выкрикивали: «Оставлена баррикада на Прадье!», «Нужны люди на улицу Ребеваль! Враг на улице Пре!» В ответ звучали команды, от толпы отделялись группы вооружённых людей и следовали за посланцами.

Для Коли, почти не знавшего Парижа, названия звучали китайской грамотой. Он с трудом улавливал смысл происходящего, понимая лишь, что оплот коммунистов вот-вот падёт и счёт пошёл уже не на дни — на часы. Из книг он помнил, что к полудню двадцать седьмого мая защитники сохраняли за собой лишь маленький квадрат, образованный улицами Фобур дю Темпль, Труа Борне, Труа Куронне и бульваром Бельвиль. Держались ещё две-три баррикады в двенадцатом округе, да улица Рампоно.

И что же дальше? Выбраться из западни, не зная города, скорее всего, не получится. К тому же, нельзя бросать Николь — он помнил, какой террор захлестнёт Париж после падения последней баррикады.

И тем удивительнее было то, что люди вокруг были исполнены воодушевления. Говорили, что версальцев несколько раз отбрасывали от баррикады на стыке улиц Фобур дю Темпль и Фонтэн о Руа, там командует сам Варле́н, а баррикада неприступна с фронта. Наперебой твердили о каких-то «маршьёрах» — их прибытия ждали с минуты на минуту. Сколько Коля ни расспрашивал, ему так и не удалось понять, что это такое — «маршьёр». В итоге он решил, что так называют самых отчаянных боевиков, наводящих на версальцев такой страх, что они, стоит маршьёрам появиться на поле боя, разбегаются, бросая ружья.

Отдохнуть им дали не более получаса. Подбежал очередной посланник, командир (тот самый юноша с саблей, воодушевлявший Колю) крикнул: «За мной, товарищи! Да здравствует Коммуна!», и отряд, к которому теперь принадлежали они с Николь, быстрым шагом направился в сторону бульвара Бельвиль.

Студент на ходу перестроил своё подразделение в боевой порядок. Вперед он поставил людей, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками, бойцы с охотничьими ружьями и карабинами составили второй эшелон. Тех же, у кого из оружия имелись только револьверы и прочие коротышки, отрядил защищать тыл.

В их число попал и Коля со своим «люгером». Поначалу он обрадовался — велика ли корысть лезть, очертя голову, под пули? Но поймав взгляд Николь, он смутился, пристегнул к рукоятке кобуру и продемонстрировал оружие командиру. Тот не стал спорить и определил прапорщика в «карабинеры».

Баррикада, куда их направили в качестве подкрепления, запирала улицу, выходящую на бульвар Бельвиль, в трёх кварталах от площади. Оттуда доносился ружейный перестук, время от времени ухала пушка, ей вторили далёкие залпы версальской артиллерии. Студент выкрикнул команду, отряд перешёл на бег. Коля тоже побежал, удерживая в одной руке свой «карабин», а в другой — пачки патронов, кое-как завёрнутые в рваную бумагу. На бегу он клял себя за то, что не озаботился найти какую-нибудь сумку или заплечный мешок — бегать с увесистым свёртком под мышкой было неудобно до крайности.

Они едва не опоздали. Баррикада уже пала: единственное орудие валялось на боку с разбитым колесом, через бруствер лезли, уставив штыки, солдаты, а немногие уцелевшие защитники отошли в подворотни и огрызались оттуда редкими выстрелами.

Студент взмахнул саблей, первые ряды дали нестройный залп и бросились в штыки. За ними устремились остальные, забыв о порядке построения, потрясая оружием и яростно вопя «Vive la Commune!». Коля кинулся, было вслед, но вовремя сообразил, что лезть в рукопашную схватку без холодного оружия — чистой воды самоубийство. Расстреляешь магазин и все, пиши пропало: приколют, как свинью!

Возле стены дома, шагах в десяти, валялась вверх тормашками повозка — не повозка даже, а артиллерийский зарядный ящик с сиденьями для расчёта. Коля примостился между колёсами, передёрнул затвор и вскинул «люгер» к плечу. До баррикады было на глаз шагов сорок: на таком расстоянии он не дал бы маху и с наганом, а уж из роскошной германской машинки можно бить, как в тире!

Бац! — приклад-кобура мягко толкается в плечо, промах!

Бац! Бац! — затвор выбрасывает одну за другой гильзы, двое версальцев валятся с баррикады.

Бац! — ещё один, ловит лбом девятимиллиметровый гостинец в мельхиоровой оболочке, едва показавшись над бруствером.

Бац! Огромный, поперёк себя шире, солдат, хватается за простреленную грудь и мешком оседает на мостовую.

Ответный залп, пули мерзко визжат над головой, что-то дёргает его за плечо. Быстро пошарить рукой… погон висит на одной нитке, но крови, слава богу, нет, да и боли пока тоже… Ладно, потом, а сейчас надо воевать!

Бац! Бац! Первая пуля уходит «в молоко», зато вторая достаётся офицеру, размахивающему саблей не хуже давешнего юнца. А где он, кстати? Да вот же — неумело отмахивается от наседающего пехотинца!

Бац! Все, больше не отмахивается. Всякому известно — командира в бою надо беречь…

Прапорщик выщелкнул пустой магазин, вставил новый, клацнул затвором и вскинул оружие, ища очередную цель. Но это было уже ни к чему: ворвавшиеся на баррикаду версальцы переколоты штыками, немногие уцелевшие перепрыгивают через бруствер, над которым снова развевается красное знамя, и драпают по бульвару, провожаемые свистом и улюлюканьем.

* * *

Колин боевой запал улетучился, стоило только смолкнуть стрельбе. Ноги сделались ватными, в глазах потемнело и он сел, обессилено прислонившись к зарядному ящику. Он только что, своими руками лишил жизни четверых! Четыре человека, такие же, как он сам — они ходили, говорили, смеялись, вспоминали о своих близких. И их, наверное, где-то вспоминают, молятся за них и ждут …

Но они не вернутся — а всё потому, что он, Коля Ильинский решил блеснуть меткой стрельбой. Да-да, конечно: справедливое восстание, борьба с угнетателями, Ярослав Домбровский с его бессмертным призывом «Za naszą i waszą wolność!»[12] … но как же страшно отлетает назад от удара девятимиллиметровой пули человек, как брызгают кровь и ошмётки мозга из лопнувшей, словно перезрелый арбуз, головы! Снаряжая магазины, он по ошибке вскрыл коробку с патронами «дум-дум» и заметил это только после боя. Рабочий-блузник, обшаривая труп, увидел последствия попадания разрывной пули и уважительно присвистнул: «А ваша фитюлька, мсье, бьёт не хуже митральезы, даром, что взглянуть не на что!»

Коля научился стрелять задолго до того, как попал в армию. Поначалу он упражнялся с детским ружьецом «монтекристо», стреляя по пустым бутылкам на пустыре, потом вместе с отцом, заядлым охотником — на стрельбище Московского общества ружейной охоты. Став офицером, он быстро завоевал репутацию первого в воздухоплавательной роте стрелка из карабина и «нагана», и даже собирался поучаствовать в гарнизонных соревнованиях — если бы не командировка в Париж…

Теперь вот довелось пострелять по живым мишеням — и, судя по всему, не в последний раз. Нет, нехорошо было Коле Ильинскому, совсем нехорошо…

Он снял китель. Пуля, скользнув по плечу, вырвала погон с мясом. В бытность свою нижним чином, он таскал в изнанке фуражки иголку с ниткой, но офицеру такая предусмотрительность не к лицу. Да и погоны — зачем они теперь? Только привлекают лишнее внимание, тем более что вензель на них с буквой «Н» а не «А», как полагалось бы офицеру, принёсшему присягу Самодержцу всея̀ Руси Александру Второму.

Он отстегнул оба погона, добавил к ним значок учебного воздухоплавательного парка, и, после недолгих колебаний, снятую с фуражки кокарду. Чёрт знает, как тут относятся к русским — вон, Николь вспомнила о «terribles cosaques»… И поди, докажи, что он никакой не казак, а бывший студент и вообще, человек интеллигентный! И ладно, если доказывать придётся миловидной барышне — а ну, как оголтелому студиозусу с саблей? Тот, кстати, уже успел себя показать — после боя приказал расстрелять пленных версальцев и самолично руководил экзекуцией. Нет уж, ну их, этих революционеров — ещё поставят к стенке из солидарности с польскими инсургентами! Как там, у Карла Маркса: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»?

— Мсье решил заняться своим туалетом?

Перед ним стояла Николь, такая же очаровательная, как и до боя. Правда, на переднике свежие пятна крови — ну да, она же добровольная милосердная сестра…

— Да, вот, зацепило. Надо бы починить…

Она просунула пальчик в дыру на кителе.

— Чепуха, работы на пять минут. А вы, мсье, перекусите, я принесла…

Прапорщик хотел, было, отказаться от угощения, но вдруг понял, что голоден, как волк. В прошлый раз он ел за завтраком, в Шале-Мёдоне, перед отъездом в Париж, а с тех пор прошло…. Ну, это смотря как считать: то ли «пять часов», то ли сорок лет, только в обратном порядке. Но есть-то хочется сейчас, аж кишки слипаются!

Так, что у нас в корзинке? Королевское угощение: ломоть хлеба, кусок сыра и пара луковиц. Ого, и бутылка? Вино? Нет, яблочный сидр. Очень, очень вовремя — горло пересохло, язык как тёрка…

— А я думал, у вас здесь голод… — сказал он, сделав первый глоток.

— Ну что вы! Голод был зимой, когда пруссаки осадили Париж, а сейчас ничего, терпимо..

— Мне рассказывали, тогда съели слона? — прапорщик припомнил разговор с букинистом.

— Даже двух! — подтвердила Николь. — Одного звали Кастор, другого Поллукс. Я, когда узнала, долго плакала, ведь слоны были такие милые! А слонятину назавтра продавали по сорок франков за фунт! И волков из зоосада съели, и даже тигров, не говоря уж о мулах и скаковых лошадях с ипподрома. Только обезьян трогать не стали. Говорят, они наши родичи и есть их — всё равно, как людоедство. Зато кошек, собак и голубей в Париже не осталось, все попали в кастрюли!

Даже разговоры об особенностях французской кухни не смогли повредить молодому, здоровому аппетиту. Пока прапорщик расправлялся с содержимым корзинки, Николь устроилась рядом, извлекла из-под передника иголку с ниткой и потянулась за кителем.

— Зачем это, мадемуазель… — Коля чуть не подавился куском сыра. — Наверное, вы устали, занимаясь ранеными, отдохните, я и сам…

— Не говорите ерунды и ешьте! — девушка нахмурилась и решительно завладела предметом спора. — Вам ещё сражаться, набирайтесь сил, а женские дела ставьте женщинам. Вы же не хотите, чтобы мне пришлось стрелять?

Он помотал головой. Ну как с такой поспоришь? Хотя, тут хватает женщин с оружием…

— Что до раненых, — продолжала Николь, — то их не так уж и много: те, кто может держать оружие, решили остаться в строю, я их только перевязала. А тяжелораненых уже увезли в тыл. Мне тоже предлагали ехать, только я отказалась…

Иголка порхала в её тонких пальчиках.

— Отказались? Это неразумно, мадемуазель, вам лучше уехать!

Она бросила на него взгляд — наклонив голову вбок, лукаво, со смешинкой в зелёных глазах:

— Мсье уже наскучило моё общество? Кстати, мой герой, вы до сих пор не назвали своё имя! Ну-ну, не смущайтесь, вы ведь, и правда, герой — мне рассказали, как вы перестреляли дюжину негодяев!

«Вот как? Дюжину? А он-то насчитал всего четверых…»

— Ко… простите, Николай Ильинский к вашим услугам!

Она очаровательно сморщила носик:

— Ну вот, а ещё говорят, что польские имена невозможно выговорить!

И стала пальчиком писать в воздухе буквы:

— Ни-ко-ля и Ни-коль — похоже, верно? И как чудесно звучит!

Прапорщик почувствовал, что у него вспыхнули уши.

— Нет, Николя, я никуда не уйду. — в её голосе уже не было прежней игривости. — Да и куда мне идти? Вы, верно, слышали: версальцы не щадят никого, если кого замечают — он обречён. Стоит просто взглянуть в их сторону и можно получить в ответ пулю. Это гиены, звери, жаждущие крови, а не солдаты, исполняющие долг! А ещё выдумали очередную гадость: будто бы в кварталах, захваченных армией, женщины бросают в подвалы домов бутылки с керосином и поджигают! Газеты подхватили сплетню, и теперь над несчастными, которых в чем-то заподозрили, творятся немыслимые зверства. Тётушка Мадлен, наша соседка, говорила, что на её глазах растерзали женщину за пустой бидон из-под молока! Николя, бидон даже не пах керосином, но это их не остановило!

Повисло молчание. Николь наклонилось к работе, и прапорщик увидел, как слезинка упала на сукно — и впиталась, оставив едва заметное пятнышко.

— Ну вот, готово. — Она встряхнула китель. — Одевайтесь, Николя, и ступайте, у вас, наверное, много важных дел!

Он встал и затянул портупею. Кобура на боку, фуражка… тьфу, кокарды нет. Ну и вид у него — то ли дезертир, то ли ряженый…

— Благодарю вас, мадемуазель!

— Ну что вы, Николя, было бы за что! — тонкая ладошка скользнула по его щеке. — Вы, главное, постарайтесь не погибнуть…

Он кивнул, щёлкнул каблуками, подражая кавалерийским офицерам, и зашагал прочь, испытывая острое желание вернуться, схватить её в охапку и унести подальше. Только куда нести, чтобы не получить по дороге пулю или удар штыком? И, кстати, о штыках — не худо бы обзавестись хоть завалящим клинком, и раздобыть, наконец, сумку — сколько можно ходить, как бедный студент, с узелком под мышкой…

Да, Николь права, у него полно дел!

ГЛАВА VI

Сумку, а точнее, солдатским ранец, Коля нашёл быстро. К нему прилагались жестяная фляга-манерка и зловещего вида сапёрный тесак с пилой по обуху. Можно было взять и винтовку, длиннющую пехотную «Шасспо», но по здравому размышлению прапорщик отказался: во-первых, его вполне устраивал «Парабеллум», а во-вторых, чёрный порох оставляет на лице и руках следы, по которым после падения Коммуны будут выявлять мятежников. С учётом того, что ему ещё предстоит выбираться из Парижа — риск неоправданный.

Вроде, всё? Ранец на спине, тесак на боку, кобура со всеми положенными причиндалами — на портупее. В манерке плещется кислое французское винцо, в ранце, в тряпице, остатки недавней трапезы — горбушка и кусок сыра. Там же пачки патронов, а глубже, старательно укутанное в сукно, прячется «механическое яйцо». Ну вот, теперь можно воевать с удобствами!

Правда, от большей части амуниции рано или поздно придётся избавиться: пробираться в таком виде в обход полицейских кордонов и армейских патрулей опасно для жизни. На этот случай он раздобыл потрёпанный гражданский сюртук — когда придёт время, его можно накинуть поверх кителя. Бережёного, как известно, бог бережёт…

На баррикаде царила деловитая суета. Мёртвые тела унесли и сложили в подвале столярной мастерской, во дворе устроили перевязочный пункт. Защитники спешно приводили в порядок бруствер, исправляли каменную кладку, заделывали бреши, пробитые снарядами, обустраивали места для стрельбы, каждый по своему вкусу. Один выкладывал из булыжников подобие амбразуры, другой, судя по виду, рабочий, уже в преклонных годах, приволок драный тюфяк и соорудил для себя уютное гнёздышко. Третий прилаживает над импровизированным ложементом обитую жестью дверь для защиты от осколков.

— Ах ты ж, в бога, в душу, через семь гробов, с прибором, к вашей парижской богоматери! Остолопы нерусские, пальцем деланные, чтоб вас бугай уестествил в задний проход, да со скипидаром!

Прапорщик Ильинский подскочил, как ужаленный. В центре баррикады десяток блузников возились возле подбитой пушки. Командовал ими господин в пальто, перетянутым солдатским ремнем, и коротких кавалерийских сапожках. Хобот лафета придавил ему ступню: бедняга прыгал на одной ноге и, на чём свет стоит, костерил бестолковых подчинённых. По-русски, разумеется, поскольку язык Корнеля, Расина и Вольтера не могут породить столь изысканные словесные обороты.

— Позвольте вам помочь, сударь?

Пострадавший удивлённо воззрился на Колю. На вид ему было лет двадцать пять — тридцать. Рослый, типично русское лицо, на переносице — след от пенсне.

— Никак, соотечественник? Буду признателен, а то, сами видите…

Кое-как они доковыляли до стоящих неподалёку бочонков. Внезапно обретённый соотечественник уселся и принялся, кривясь от боли, стаскивать сапог.

— Изволите видеть, каковы мерзавцы: русского… то есть, французского языка не разумеют! Сказано ведь болвану: подваживай, так нет же: колотит гандшпугом со всей дури, да ещё и ухмыляется! Башкой своей лучше б постучал о лафет!

— Вы, простите, артиллерист? — вежливо осведомился прапорщик.

— Я-то? Студент Центральной школы прикладных искусств, это на Руа де Сисиль[13]. Обучался на четвёртом курсе, а тут война — вот и застрял в Париже, чтоб ему ни дна, ни покрышки! Всю осаду здесь просидел, теперь вот помогаю инсургентам. Всё же будущий инженер, в машинах разбираюсь — а пушка тоже в некотором роде машина…

Он перетянул ступню платком, вбил ногу в сапог, потопал.

— Болит, треклятая! Голубчик, не в службу, а в дружбу: сходите за моей германкой. Вон она, слева от лафета, у бруствера…

Загадочная «германка» оказалась прусской винтовой «Дрейзе». Опираясь на неё, студент сделал, несколько шагов.

— Ежели с подпоркой — сойдёт. До вечера обойдусь, правда, потом придётся резать голенище — нога распухнет, тут и к бабке не ходи. Можно сказать, повезло: пушка вместе с лафетом пудов тридцать весит, могла ступню в лепёшку раздавить!

Колёса с орудия успели снять, и теперь оно лежало на мостовой, бессильно уткнувшись бронзовым стволом в брусчатку. «Расчёт» отдыхал рядом, на груде булыжников, вывороченных из мостовой.

— Чего расселись, лодыри? Чтоб через пять минут сложили из этих камешков банкет[14] вот такой высоты! — он показал рукой на полтора аршина от земли. — Шевелитесь, черти драповые, пока неприятель на приступ не пошёл!

Коля посмотрел на нового знакомца с растущим подозрением. Не очень-то он похож на студента: держится прямо, несмотря на покалеченную ногу, решителен, командует так, будто занимался этим всю жизнь…

Тот истолковал его недоумение по-своему:

— Вот, изволите видеть: хочу поставить орудие на возвышение. Времянка, конечно, но для прямого выстрела сойдёт.

— А не рассыплется? — осведомился прапорщик, глядя, как «номера» укладывают камни в подобие приступки к брустверу. — Отката-то не будет, отдача всё развалит к свиньям!

— Непременно развалит! — с готовностью согласился «студент» — Ежели палить полными зарядами. А ежели половинными — тогда, Бог даст, сколько-нибудь продержится. Артиллерийскую дуэль мы вести не собираемся, а для картечей в самый раз!

Общими усилиями пушку взгромоздили на банкет. Студент велел подбить под станину пару досок, наклонился к казённику и с полминуты щурился в прорезь прицельной планки. Потом проворчал что-то невразумительное, отпустил, заскучавших помощников, наказав не удаляться от орудия — и, наконец, вспомнил о соотечественнике.

— Позвольте представиться: Кривошеин, Алексей Дементьевич, из мещан Нижегородской губернии. Раньше учился здесь, в Париже, на инженера-механика да вот, как видите, влип с революцию. С кем имею честь?

— Коля… простите, Ильинский, Николай Андреевич. В некотором роде, ваш коллега — учился в Москве, в Технологичке.

— У Виктора Карловича Делла-Воса? — обрадовался Кривошеин. — Так мы с вами однокашники? Я начинал у него, а два года назад получил именную стипендию и поехал в Париж…

Коля вздрогнул — по его спине словно пробежали ледяные струйки. Это был сюрприз, причём крайне неприятный: Кривошеин наверняка знает нынешних студентов Московского Технологического Училища — а ну, как спросит об общих знакомых?

— Я успел проучиться всего год. — заговорил молодой человек, чувствуя, что ступает на тонкий лед, — А потом батюшка — он у меня заводчик — отправил меня в САСШ, знакомиться с механическим производством. На обратном пути решил заглянуть в Париж — и попал в самый разгар смуты!

— Да уж! — хохотнул новый знакомый. — У местной публики мятежи и революции излюбленное занятие: как начали в девяносто восьмом, так по сию пору остановиться не могут. Но, шутки в сторону, как вас сюда занесло в такое время, неужто газет не читаете?

— Волков бояться — в лес не ходить, Алексей Дементьич! — ответил прапорщик, стараясь подпустить в голос толику лихости. — Была у меня в городе Нью-Йорк добрая знакомая, парижанка. Ей пришлось вернуться домой, а я имел неосторожность пообещать навестить её, когда буду в Европе. Сами подумайте, как я мог обмануть даму?

«Семь бед — один ответ. И пусть только посмеет усомниться!»

Но Кривошеин и не собирался подвергать его слова сомнению:

— Узнаю, узнаю московского студиозуса! Вам, батенька, в гусары, а не в инженеры! Но, если без шуток, то дела тут серьёзнее некуда — запросто можно пулю схлопотать, не от тех, так от этих. Знакомую хоть нашли?

«Сработало! Недаром говорят: наглость — второе счастье! Что ж, куй железо, пока горячо…»

— Увы, она ещё в апреле уехала из Парижа. И, кстати: я заметил, здесь не жалуют русских?

Кривошеин развел руками:

— У нашего государя прекрасные отношения с кайзером Вильгельмом, а канцлер Горчаков чуть ли не обнимается с Отто фон Бисмарком. К тому же, репутация России в глазах здешних революционеров, особенно левого, радикального толка, изрядно подмочена — спасибо господину Энгельсу. Сей немец, отметившийся ещё в революцию сорок восьмого года, ненавидит Россию на животном уровне за то, что батюшка нынешнего Самодержца крепко приструнил европейских бунтарей. Ну и полячишки, конечно: их хлебом не корми, дай охаять «москальских быдлаков» и «схизматиков».

— Кстати, и меня приняли за поляка! — заметил Коля.

_ Вот и хорошо, пусть и дальше принимают, меньше будет хлопот.

— А вы-то как? Вижу, для коммунистов совсем своим стали?

— Я-то? — Кривошеин пожал плечами. — Есть немного. Да и знаю кое-кого в здешней верхушке.

Вдали, за бульваром Бельвиль, раскатился пушечный выстрел. Пронзительный вой, удар — и шагах в тридцати, перед фасом баррикады вырос грязно-дымный куст разрыва. Коля пригнулся, сверху ему на голову посыпалось кирпичное крошево.

Баррикада в мгновение ока ощетинилась ружьями. Стрелки занимали места у бойниц, клацали затворами. Плеснуло красное знамя, и над бруствером взлетел к низкому дождевому небу клич:

«Aux armes, camarades! Les Versaillais arrivent!»[15]

В ответ — слитный рёв десятков сорванных ненавистью глоток:

«Vive la Commune!».

* * *

Баррикада перегораживала узкую улицу, выходящую на бульвар Бельвиль. Сооружение было капитальным, не чета пресненским баррикадам из конторской мебели, половинок ворот, садовых решеток и вагонов конки. Были в нём и рачительность буржуа, населявших окрестные кварталы, и творческий, истинно галльский подход обитателей Монмартра. А главное — память об уличных боях, случавшихся здесь за последние восемьдесят лет. Парижане, изрядно поднаторевшие в искусстве уличной фортификации, разобрали брусчатку на полсотни аршин перед укреплением, и получившаяся плешь защищала бруствер от рикошетов: лёгшие недолётами снаряды зарывались в землю, вместо того, чтобы отскочить и продолжить полёт.

Но прогресс военного дела стремительно обесценил накопленный опыт — нарезные пушки способны разобрать по камешку крепости и посолиднее. Спасало удачное расположение — большую часть снарядов принимали на себя угловые дома, теперь совершенно разрушенные. Руины служили своего рода равелином: как только заканчивался обстрел, туда выдвигались стрелки и косоприцельным огнём остужали пыл атакующих. А когда неприятель приближался для броска в штыки — оттягивались за баррикаду и занимали места на бруствере.

На этот раз версальцы не ограничились обстрелом с дальней дистанции. По бульвару загрохотали копыта, и на бульвар карьером вынеслись две орудийные запряжки. Расчёты, наследники конных артиллеристов Великого Бонапарта, не сумевшие сберечь их славу при Седане, лихо, с лязгом железных шин, развернулись, скинули пушки с передков и дали залп. Первый снаряд провыл над бруствером, заставив защитников вжаться в камень. Второй зарылся в землю шагах в десяти и взорвался, осыпав баррикаду осколками. Коноводы бегом увели лошадей в тыл, наводчики, подправили прицелы и стали прямой наводкой бить в каменную кладку. Но гранатам, начиненным дымным порохом, явно недоставало мощи: булыжники, прихваченные известковым раствором, держались, а воодушевлённые защитники отвечали на обстрел хохотом, свистом, непристойными советами и ружейной пальбой.

Коля один за другим опустошил два магазина, но попал всего один раз. Он уже жалел, что отказался от «маузера» — с его длинным стволом и прицелом, нарезанным на тысячу шагов, он расстрелял бы расчёты, как мишени на полковом стрельбище.

Попадал не он один: сражённые пулями, повалились двое артиллеристов, их места тотчас заняли другие. Кривошеин, неистово матерясь, разворачивал пушку в сторону новой цели, но наскоро сложенный банкет рассыпался, и многострадальное орудие перекосилось. Теперь выстрелить из него теперь можно было только под ноги атакующим.

Версальцам тем временем надоело впустую разбрасывать снаряды. Наводчики повысили прицел, и следующий залп угодил в верхние этажи домов над баррикадой.

Результат оказался катастрофическим. Переулок заволокло пылью, защитников осыпала каменная шрапнель, поражавшая не хуже чугунных осколков. В мгновение ока погибли шестеро, ещё десяток раненых поползли прочь, залитые кровью. Оставшиеся на ногах бестолково метались в клубах пыли — полуослепшие, потерявшие способность действовать разумно. Те немногие, кто сохранил хладнокровие, кинулись под защиту подворотен. Коля, лишь чудом избежавший смерти (кусок кирпича ударил в бруствер в вершке от его головы) побежал за ними — но не успел он сделать и трёх шагов, как лицом к лицу столкнулся с Николь.

— Николя! Какое счастье, это вы, mon seul ami[16]! Я не знаю, что делать — бежать, спасаться?

Не тратя времени на разговоры, он сгрёб девушку в охапку, втиснул в дверную нишу и закрыл собой. За спиной снова грохнуло, но плотно набитый ранец принял обломок кирпича на себя без ущерба для владельца.

Залп был последним — версальцы пошли в атаку. Навстречу им захлопали редкие выстрелы и Коля, мазнув губами по щеке девушки, шепнул: «жди здесь, никуда не уходи!» и кинулся к баррикаде. Уцелевшие стрелки уже занимали места. Среди них он увидел и Кривошеина: «студент» стоял, возле пушки, опираясь на «германку» и сжимал спусковой шнур.

Грохнуло. Картечь с визгом срикошетила от булыжной мостовой, проделав в рядах неприятеля изрядную брешь. Но версальцев было уже не остановить: первые ряды карабкались на бруствер, задние в упор расстреливали защитников, пытавшихся сбрасывать атакующих штыками. Командира коммунистов, студента с саблей, пытавшегося спасти знамя, закололи у Коли на глазах. А на баррикаду лезли, уставив штыки, новые солдаты: рты раззявлены в крике, в глазах — животный страх и жажда убийства.

Сзади раздались крики: «Отходим к площади!» Коля кинулся прочь, на ходу меняя магазин в «люгере» — и вдруг затормозил, чуть не полетев с ног.

«Николь! Она рядом, ждёт, а он бросил её на растерзание осатаневшей от крови солдатнѐ!»

Он побежал назад, к подворотне, когда фасад дома напротив обрушился и сквозь какофонию боя прорвались новые звуки: треск ломающихся балок, хруст раздавленных кирпичей и мерный металлический лязг, будто по брусчатке ударяли подбитые железом башмаки великана. Мостовая под ногами дрогнула в такт этим шагам, и из завесы пыли возникли очертания громадной двуногой фигуры.

ГЛАВА VII

Невероятному гостю хватило трёх шагов, чтобы оказаться на середине улицы. Он развернулся на месте, скрежеща по булыжной мостовой трёхпалыми ступнями, и двинулся к баррикаде.

Торс гиганта имел вид клепаного из стальных листов ящика со скошенной передней стенкой. Ноги, выгнутые на птичий манер, коленями назад, складывались чуть ли не вдвое под тяжестью сотен пудов стали, от чего казалось, что механизм приседает при каждом шаге. Из шарниров — опорных, соединяющих «ноги» со ступнями, и коленных — вырывались струйки зеленоватого пара. На Колю пахнуло кислой вонью — то ли перестоявшейся помойкой, то ли прокисшим мясным бульоном.

Чудовищный механизм повернул «торс», давая возможность рассмотреть себя во всех подробностях. За его «спиной» чадили нефтяным дымом две трубы — похоже, гигант приводился в действие силой пара. Левая конечность, оснащённая медными, наподобие гидравлических, цилиндрами, была вооружена огромными стальными клещами — такие с лёгкостью могли бы выворотить из земли телеграфный столб. На месте правой торчал обрубок, служащий лафетом для картечницы системы «Гатлинг». От него, как и от зубчатого колеса, установленного на месте ручки, вращающей связку стволов, в прорезь брони уходили приводные цепи — картечница, несомненно, управлялась сидящим внутри ящика-рубки стрелком. Узкие щели в броневых заслонках — как на военных кораблях или блиндированных автомобилях — приходились вровень с окнами третьего этажа, обеспечивая невидимому стрелку отличный обзор.

Охваченные ужасом версальцы перепрыгивали через бруствер и кидались прочь, бросая на бегу оружие, желая одного: оказаться подальше от шагающего кошмара. Самые отчаянные пятились, стреляя из винтовок, но пули бессильно ударяли в броню, высекая снопы искр.

Гигант не удостоил стрелков вниманием. Он сделал несколько шагов и остановился шагах в пяти за бруствером, прикрывавшим его едва ли наполовину. Стрелки, осознав тщетность своих усилий, побросали винтовки и задрали руки — их тут же скрутили и увели прочь. Защитники баррикады, ликуя, потрясали оружием. Со всех сторон неслись крики: «Маршьёр! Маршьёр! Смерть версальцам»!

Маршьёр — вот, значит, чего ждали коммунисты! — повел по сторонам торсом-рубкой, будто обозревая поле боя, как вдруг перед баррикадой разорвалась граната. Это артиллеристы опомнились от потрясения и решили ещё немного повоевать.

Приводная цепь затарахтела, стволы провернулись, и картечница выдала длинную, патронов на двадцать, очередь. На мостовую посыпались гильзы, всё вокруг заволокло пороховым дымом, и сквозь сизые клубы Коля увидел, как в боковой стенке откинулся люк. Из него по пояс высунулся человек, сноровисто поменял патронный короб, и скрылся. «Гатлинг» выплюнул две короткие очереди, повернулся, нащупывая цель, и дал ещё одну, длинную, на полтора десятка патронов, и умолк. Коля досчитал до десяти — орудия версальцев не отвечали. Он выглянул из-за бруствера. Возле пушек никого не было видно, лишь валяются красно-синими кулями мёртвые тела, да билась, оглашая округу жалобным ржанием, подстреленная лошадь.

* * *

Только горячкой боя и шоком от появления шагающей громадины можно объяснить такую недогадливость. Теперь, когда противник отброшен, у прапорщика Ильинского словно пелена с глаз упала: такой же шагающий агрегат был на памятной картинке в «Механическом мире»! Правда, там он казался мирным… В 1906-м году ротмистр Накашидзе обвешал легковое авто «Шаррон» железными листами, поставил пулемёт «Гочкис» — и получился первый российский блиндированный автомобиль. Неведомый изобретатель поступил так же, сделав из рабочего механизма боевой… «ходок»? «Шагатель»? Пожалуй, «шагоход» — самый точный перевод французского слова «marcheur».

Нечто похожее не раз мелькало на рисунках, посвященных науке и техническому прогрессу будущего. Выходит, кто-то сумел воплотить эти идеи в металле? Коля читал, что в осаждённом пруссаками Париже строили блиндированные поезда и даже броненосные речные канонерки — но чтобы бронированный боевой шагоход? И как они ухитрились потерпеть поражение, обладая подобным чудо-оружием?

— Ну что, Андреич, хороша, зверюга? То-то же! А как эти версальские скоты от него драпали? Залюбуешься!

Голос Кривошеина вывел прапорщика из оцепенения.

— Да, Алексей Дементьич, признаться, не ожидал…

— То ли ещё будет! — студент лучился довольством, будто своими руками построил шагоход. — Жаль, их только два, да и появились поздновато…

«Значит, у коммунистов всего два таких чудища? Тогда понятно — вряд ли две машины, даже такие грозные, в состоянии переломить ход безнадёжно проигранной кампании…»

Вокруг царило радостное оживление. Защитники баррикады спешно подправляли обрушенный бруствер, убирали мёртвые тела, снова затаскивали на банкет пушку. То один, то другой боец оглядывался на маршьёр, словно желая убедиться: вот он, спаситель, а значит, бояться нечего, выстоим!

На крыше «рубки» откинулась крышка, и из люка выбрался человек. Он уселся, свесив ноги внутрь, извлёк из футляра на груди бинокль и принялся обозревать окрестности. Как же его называть, подумал Коля — «механик»? «Шофэр»? Пусть будет «пилот» — вряд управление маршьёром требует меньшей сноровки, чем управление аэропланом.

Снова лязгнул металл. Из брюха маршьёра вывалилась, разворачиваясь под собственным весом, цепная лестница. Сначала показались ноги в башмаках и кожаных крагах, затем бриджи, кожаная куртка — и вот второй «пилот» стоит на мостовой.

— Привет, Алексис, дружище! Вижу, промешкай мы ещё с четверть часа, эти скоты разогнали бы вас по подворотням!

Голову пилота украшал шлем, похожий на пробковые каски британских колониальных войск, но с наушниками вроде телефонных. Верхнюю половину лица скрывали очки-консервы в латунной оправе.

— Эй, Паске! — крикнул он коллеге, — Здесь, оказывается, наш русский друг!

— А ты чего ожидал? — отозвался тот. — Кто, кроме Алексѝса, смог бы удержать баррикаду с тремя десятками штыков против целого батальона? Русские все сумасшедшие — мой дядюшка, как напьётся пьян, рассказывает, как дрался с ними в этом, как его… Sébastopol!

— Да, лихие были времена! — ответил Кривошеин — Спасибо, друзья, что подоспели вовремя, а то нам пришлось бы туго!

Пилот снял шлем. Лицо его выглядело непривычно: там, где кожу защищали очки, она была белой и чистой, всё остальное покрывал толстый слой копоти. Впечатление стало ещё сильнее, когда пилот улыбнулся, сверкнув зубами, ослепительно-белыми на чёрном фоне.

— Вот, прошу любить и жаловать! — Кривошеин обернулся к Коле. — Мой добрый приятель, Шарло-жестянщик. Он, как видите, умело управляется с этим железным пугалом. А тот, с биноклем, что строит из себя Бонапарта — Паскаль, большая шишка в здешней политике. Напомни-ка, Паске, как зовётся твоя должность?

— Если мне не совсем мозги отшибло дьявольской тряской, — отозвался пилот — то с утра числился председателем комиссии внешних сношений. Но могу и ошибиться: когда старина Шарло забывает свернуть и проходит сквозь дом, не должность, имя своё позабудешь!

Прапорщика покоробил легкомысленный тон новых знакомых. Ещё не высохла кровь на мостовой, ещё не остыли пробитые пулями — его пулями! — тела, а они тут, изволите видеть, развели балаган!

Кривошеин снисходительно похлопал его по плечу.

— Ну-ну, дружище, не судите строго! Вокруг кровь, смерть, люди режут друг друга почём зря, и все, прошу заметить, твердят о всеобщем благе! Как тут не спятить? Только шутками и спасаемся, иначе прямая дорога в дом скорби! А они, говорят, стоят пустые: здешние Поприщины[17] испугались пальбы и разбежались кто куда…

Колю передёрнуло: бродящие по городу умалишённые показались ему куда страшнее артиллерийской бомбардировки.

— Вы, вот что, — продолжал Кривошеин. — отыщите свою мамзель, пока с ней чего не приключилось в такой суматохе. А я пока перекинусь парой слов с Паске.

Девушка нашлась в той же подворотне, где он оставил её расстались четверть часа назад — она разрывала на полосы исподнюю солдатскую рубаху и ловко бинтовала раненых коммунистов. Увидев прапорщика, Николь обрадовалась:

— О, Николя, вот и вы! А я боялась, маршьёр вас растоптал!

Молодой человек немедленно забыл и о версальцах, и об обстрелах и даже о шагоходе. Мелькнула где-то на заднем плане мысль: почему ни девушка, ни другие защитники баррикады не удивлены появлением поразительного механизма? Впрочем, наверное уже привыкли…

Николь закончила перевязывать очередного раненого — чернявого рабочего-блузника с простреленным предплечьем.

— Меня посылают сопровождать раненых. Пришёл санитарный обоз, надо торопиться, пока снова не началась стрельба. Ничего, отвезу, и сразу обратно! Пока здесь маршьёр, они не сунутся… постойте, куда вы? Отпустите, грубиян, мне же больно!

Коля, не дослушав, схватил девушку за руку и потащил за собой, не обращая внимания на гневные протесты. Кривошеин уже успел потерять терпение:

— Сколько можно копаться? Сейчас в тыл отправляются повозки с ранеными, и мы с ними. Паске, — он кивком указал на пилота, по-прежнему сидящего на макушке маршьёра, — передал: меня срочно требует к себе профессор. А в чём дело, не говорит, негодяй эдакий! А я, как видите, шагу ступить не могу!

И стукнул о мостовую прикладом «германки», заменявшей ему костыль.

— Помогите мне дойти до повозки, сажайте барышню, и отправляемся!

Коля недоумённо нахмурился — что это за дела такие, чтобы ради них срывать командира единственного на баррикаде артиллериста в самый разгар боя? — но расспрашивать не решился. Он послушно подставил плечо и с помощью Николь (девушка притихла и больше не пыталась возмущаться) поволок Кривошеина в конец улицы. Туда, к разношёрстным экипажам, конфискованным для нужд обороны и именовавшимся теперь «санитарным обозом», тянулся с баррикады тонкий ручеёк раненых. Кое-как втиснув своих спутников в переполненный фиакр, когда-то нарядный, а теперь исцарапанный и обшарпанный, Коля не вытерпел:

— Алексей Дементьич, только один вопрос…

— Вот что, дружище, раз уж мы с вами из одной альма матер, к тому же и в бою вместе побывали — давай-ка на «ты»! А то как-то не по-русски…

Возчик на высоких козлах щёлкнул кнутом, и фиакр затарахтел по мостовой. Прапорщик трусил рядом, держась за дверцу. Ранец он забросил под ноги Николь, кобура хлопала на бегу по бедру, и её приходилось придерживать рукой.

— Вот вы… ты сказал, что Паске председатель комитета внешних сношений? Но это, считай, министерская должность — почему он тогда управляет маршьёром? Мало ему важных политических дел?

— Какая теперь политика! — Всё руководство Коммуны на баррикадах, с оружием в руках! А Паске к тому же… — Кривошеин понизил голос, — … Паске ходит у профессора в доверенных помощниках. И раз уж говорит «срочно», стало быть, надо торопиться…

Коле до смерти хотелось узнать, о каком профессоре идёт речь? Но вместо этого он спросил:

— А Паске как зовут-то, если полностью? Нельзя же обращаться к важному лицу по-простецки…

— Паске — славный малый, не обидится! — ухмыльнулся Кривошеин. — Как-нибудь расскажу, какие мы с ним провороты закатывали…

— Всё равно, неловко — Коля упрямо мотнул головой. — Ты скажи, если не секрет, конечно…

— Какой тут секрет? Паскаль Груссе. Ему двадцать шесть, публицист и… эй, осторожнее, так и шею свернуть недолго!

Услыхав имя, Коля споткнулся и едва не проехался носом по мостовой. Приятель Кривошеина, пилот боевого шагохода оказался соавтором Жюля Верна — тем самым Андрэ Лори, подарившим мэтру сюжет «500 миллионов бегумы»! А ещё — автором записок, из-за которых он, прапорщик Николай Ильинский, угодил в эту фантастическую передрягу!

ГЛАВА VIII

Из конца в конец рю де Бельвиль была запружена людьми, лошадьми, экипажами, все двигались в одном направлении — к фабричному зданию. Если бы не шагоход — их «санитарный обоз» безнадёжно застрял бы в этом потоке. А так, повозки с ранеными без помех проследовали за громыхающим гигантом до ворот, мимо людей, испуганно жмущихся к стенам и храпящих, рвущихся из упряжи лошадей.

Двор фабрики походил на военный бивак: дымились костры, на узлах и свёрнутых шинелях сидели окровавленные мужчины, старики, женщины с детьми. Вдоль стены стояли пушки, и среди них картечница системы Монтиньи с толстым латунным кожухом, скрывавшим связку из трёх дюжин ружейных стволов. По углам двора громоздились штабеля разнообразных грузов. К ним то и дело подбегали люди и, подхватив ящик или тюк, устремлялись к настежь распахнутым дверям, ведущим внутрь.

Распоряжались во всём этом хаосе люди с красными повязками на рукавах. Стоило коляскам вкатиться на двор, один из них подбежал и принялся командовать. Появились носилки, раненых, одного за другим, сгрузили и унесли в здание.

Из-за обитых железом створок доносились мерное пыхтение и стук, словно там работал большой механизм. Время от времени раздавался треск, словно от мощного электрического разряда, и тогда дверной проём озарялся лиловыми сполохами. Коля хотел приоткрыть дверь и заглянуть внутрь, но Кривошеин этого не позволил — ухватил излишне любопытного юнца за портупею и потащил за собой, в глубину двора. Там, над утыканной битыми бутылками кирпичной оградой остывал, исходя струйками смрадного пара, маршьёр.

Оба пилота уже были здесь. Шарло-жестянщик, вооружившись большим разводным ключом, ковырялся в коленном суставе шагохода, Груссе же беседовал с господином, внешность которого резко выделялась на фоне заполнившей фабричный двор толпы. Энергичный, подтянутый, несмотря на почтенный, лет около пятидесяти, возраст. Ясные глаза прячутся за очками в стальной оправе, костистое узкое лицо украшено острой бородкой. В густой каштановой шевелюре ни следа седины — признак живости характера и склонности к оптимизму. Одет незнакомец в длинный, до колен, сюртук, брюки в мелкую полоску, шейный платок поверх ворота сорочки. Завершал гардероб шёлковый цилиндр, с краями, загнутыми верх на американский манер.

— А вот и они! — обрадовался Груссе. — Я же обещал доставить его в целости и сохранности — вот, прошу!

— Насчёт целости я бы не рискнул утверждать, — привычно отшутился Кривошеин — Нет-нет, ничего страшного, придавило слегка ногу лафетом. А вот что у вас стряслось? Паске ничего толком не объяснил, и я признаться, встревожился…

Похоже это и был тот самый загадочный профессор, к которому торопился Кривошеин.

— Стряслось, дорогой Алексис, ещё как стряслось — в голосе «профессора» слышались тревожные нотки. — Арно, наш лучший механик, тяжело ранен.

— Арно? Ранен? — удивился «студент» — Зачем он в бой-то полез, на подвиги потянуло?

— Да какие, к дьяволу, подвиги? — махнул рукой Шарло-жестянщик. — У второго маршьёра забарахлил нагнетательный насос, а малыш Тьерри, сами знаете, гайку закрутить не способен. Ну, Арно насос наладил и сел на место стрелка, заявив, если чёртова железка снова забарахлит, он что-нибудь придумает прямо на месте. Я не хотел его отпускать, но пришлось — с Фобур дю Темпль срочно затребовали помощь.

— Да, медлить было никак нельзя. — подтвердил Груссе. — Ещё немного, и драгуны из бригады Сисси прорвали бы наши заслоны. Арно и Тьерри подоспели в самый последний момент. Они отогнали драгун, но и сами нарвались на засаду. Версальцы спрятали в переулке две пушки и, как только маршьёр появился из-за угла — расстреляли в упор. Тьерри погиб сразу, но Арно не захотел оставлять его версальцам — вытащил тело и ползком, на себе, оттащил к перекрёстку. Потом вернулся, чтобы взорвать подбитый маршьёр, но, пока возился с запалом, получил две пули — в спину и бедро.

Кривошеин сокрушенно покачал головой.

— Жаль Тьерри, славный был малый… А как Арно, выживет?

— Врач говорит, потерял много крови, но надежда есть.

— Надежда — это, конечно, хорошо… — Шарло-жестянщик закончил возиться с коленным шарниром и теперь ожесточённо оттирал ладони промасленной тряпкой. — Я рад, что у старины Арно есть шанс выкарабкаться, но мы-то остались без механика!

— Верно, заменить его некем. — согласился профессор. — На вас, Алексис, и надеемся. Вы ведь, если я не ошибаюсь, инженер-механик?

— Одно слово, что инженер… — невесело усмехнулся руками Кривошеин. — Скорее уж, студент-недоучка. Но, конечно, сделаю, что смогу.

— Вот и отлично, друг мой! Уверен, вы справитесь. Мсье Груссе, проводите Алексиса, а я пока позабочусь о его друзьях.

И повернулся к Коле:

— Позвольте представиться, молодые люди: профессор Франсуа Саразен к вашим услугам!

* * *

Дождь барабанил по дырявому навесу. Ледяные струйки стекали на спину и плечи, сукно кителя и щегольские диагоналевые галифе насквозь пропитались дождевой водой. Но шевелиться было никак нельзя: девушка пригрелась под мышкой и спала беззвучно и чутко, как котенок.

Когда сумасшедшее напряжение, владевшее им последние часы, слегка отпустило, Коля понял, что выжат, как лимон. Этому поспособствовала обильная порция мясного рагу — Николь принесла его от дымящихся в глубине двора котлов в жестяном солдатском котелке, и они за каких-то пять минут вычистили его до блеска, орудуя одной ложкой на двоих. В сумке нашлась склянка с бренди — после пары глотков ароматного, чрезвычайно крепкого напитка, прапорщик осознал, что не сможет больше сделать и шагу. Они устроились на каких-то ящиках, Коля накинул на спутницу сюртук, дождался, пока она заснет, и принялся приводить в порядок мысли.

Для начала, Кривошеин. Доброжелателен, охотно рассказывает о себе, познакомил с Груссе и Саразеном. Уверяет, что студент — но ведёт себя как офицер и подозрительно хорошо осведомлён в здешних делах. Можно ли ему верить? Вопрос…

Далее — Груссе. Соавтор Жюля Верна, видный деятель Коммуны, доверенное лицо профессора… и картинка с «паровым дровосеком», послужившим прообразом маршьёра, найдена именно в его записках! Хотя, кому же знать о шагоходах, как не тому, кто ими управляет? Но почему об этих машинах ни словом не упоминается ни в одной из книг о Парижской Коммуне, да и где-либо ещё? Огромные, футуристического вида агрегаты никак не могли остаться незамеченными…

А ведь и механическое яйцо нашли в том же сундуке, что и записки Груссе. Выходит, француз имеет прямое отношение к его перемещению в прошлое? Но, скажите на милость, зачем ему это понадобилось?

И напоследок — Саразен. Если верить Лори-Груссе, именно он послужил прообразом героя романа, так же, как созданный им Город Мечты — реальный, не книжный! — стал прообразом выдуманного писателем города Франсевиля. Но зачем Саразен встал на защиту Парижской коммуны? И о каком механизме беспокоился профессор? Не о маршьёре же — с его ремонтом справится и Шарло-жестянщик…

А о чём? Неужели в здании фабрики спрятана машина времени?

Загадки, сплошные загадки…

Коля понял, что запутался окончательно. Оставалось одно: принять всё, как свершившийся факт, а объяснение отложить до лучших времен. А пока, приходится сидеть, ежась под дождевыми струями, баюкать задремавшую Николь, слушать далёкую канонаду и гадать: что-то будет дальше?

В здании что-то происходило. Прекратился поток людей, ещё недавно вливавшийся в распахнутые ворота. На смену ритмичному уханью, пришли другие звуки: лязг, удары по железу, визг пилы, вгрызающейся в металл, будто там ремонтировали крупный механизм. Какой? Кривошеин знает, но расскажет ли? А если и расскажет — стоит ли верить его словам? Снова тот же вопрос…

Он не заметил, как провалился в сон — чёрное, глухое забытье, лишённое сновидений, но оттого не менее тревожное. Он пришёл в себя от того, что кто-то тряс его за плечо. Николь уже проснулась и сидела рядом, сжавшись под набрякшим влагой сюртуком.

— Прости, дружище, едва вырвался. Устал неимоверно, а дел ещё — конь не валялся…

Кривошеин сильно осунулся, и будто стал ниже ростом. Вместо винтовки он опирался на самодельный костыль, но это не очень-то помогало — на ногах он держался с трудом. На предплечье левой руки появилась крага из толстой кожи, скреплённая заклёпками и ременными застёжками. Диковинный аксессуар усеивала россыпь гнутых латунных трубок, окантованных металлом отверстий и разномастных циферблатов в медных и стальных оправах.

С широкого кожаного пояса свисали футляры и подсумки, гаечными ключами и вовсе уж непонятными инструментами. На лбу — кожаный обруч с медным кронштейном, на котором крепилась сложная система линз и маленьких круглых зеркал. Пальцы перепачканы густой смазкой, жирные чёрные пятна на рубашке….

— Как видишь, пребываю в трудах. — усмехнулся Кривошеин, перехватив его взгляд. — Ничего, к утру, надеюсь, управимся…

Коля хотел спросить, с чем он собрался управляться, но вместо этого зашёлся в кашле. Николь протянула склянку с коньяком. Он глотнул — живительное тепло побежало по жилам, горячим комом упало в желудок, пробуждая измученный организм к жизни.

— Вот и хорошо, вот и правильно! — одобрительно кивнул «студент». — Дайте-ка и мне, а то, того гляди, свалюсь с ног. Я, собственно, что пришёл: вы бы устроились где-нибудь под крышей, не мокнуть же тут всю ночь? В окрестных домах посмотрите — туда многие ушли, ждут, когда апертьёр снова запустят…

— Какой ещё «апертьёр»? — Прапорщик с трудом стряхнул оцепенение. — Взял манеру говорить загадками… Объясни, наконец, что происходит?

— Ты, брат, не кипятись. — Кривошеин примирительно положил руку ему на плечо. — Сейчас совершенно нет времени. Найдите место для отдыха, отоспитесь, а утром, часикам к шести — он бросил взгляд на циферблат часов, встроенных в крагу, — подходите сюда. Утро вечера мудренее, даю слово, сам всё сам увидишь и поймешь!

Что оставалось Коле? Он затянул ремни портупеи, поправил кобуру, и, подхватив сонную Николь, побрёл прочь с фабричного двора. Как хотите, а завтра, когда они снова окажутся здесь, он не позволит Кривошеину отделаться невнятными намёками — вытрясет всю подноготную!

Дождливая тьма погромыхивала пушечными залпами, единственный фонарь едва освещал слепые фасады домов. Над крышами тонко провыла граната, и лопнула, на мгновение осветив улицу оранжевым сполохом. Люди вокруг заголосили, забегали, заплакали дети. Колю вместе со всеми охватила тревога: что это — случайный перелёт, или начало бомбардировки квартала Бельвиль? Утро, конечно, мудренее вечера, но ведь до утра надо ещё дожить…

ГЛАВА IX

Новых взрывов не последовало — видимо, канонир-версалец взял неверный прицел. Совет Кривошеина запоздал. Три дома, в которых они попытались найти пристанище на ночь, оказались набиты битком, и тогда третьей попытки найти свободный уголок, Коля решил постучаться в здание с заброшенной бакалейной лавкой — той, на месте которой через сорок лет будет букинистическая торговля. Народу там, конечно, полно, но вдруг чердак ещё не успели занять? Помнится, букинист говорил, что лестница наверх хитро запрятана…

На этот раз фортуна им благоволила. Преодолев вялое сопротивление — «Побойтесь бога, мсье, люди и так друг на друге спят!» — он отобрал у добровольного привратника масляную лампу и стал одну за другой обшаривать комнаты. Искомое обнаружилось в кладовке, занятой семейной парой с четырьмя детьми и двумя козами. Запор сопротивлялся недолго, после чего они с Николь, подперев на всякий случай дверь изнутри, поднялись по скрипучим ступеням на чердак.

Чего там только не было! Старая, поломанная мебель, треснувшие зеркала, рваные абажуры, стоптанные башмаки и уйма старой одежды — изношенные сюртуки, рединготы и женские платья на проволочных плечиках. Николь затеплила огарок свечи — их с полдюжины нашлось на низкой потолочной балке. Помещение сразу приобрело уютный, обжитой вид, на стенах заплясали, запахло нагретым стеариновым воском.

Коля, оставив спутницу устраивать подобие лежанки из всякой рухляди, принялся обшаривать углы чердака. Где-то здесь должен быть сундук, в котором через сорок лет найдут записки и «механическое яйцо». Он толком не знал, зачем ищет его, но почему то знал, что найти надо обязательно…

Судя по толстому слою пыли, никто не поднимался на чердак уже несколько лет. Под ногами хрустели высохшие трупики то ли жучков, то ли тараканов. Он поискал глазами их живых собратьев, но те не появлялись — может, выжидали, когда погаснет свет?

Сундук стоял в дальнем углу, почти скрытый под стопками старых, пожелтевших книг и журналов. Недолго думая, Коля обрушил их на пол — грохот, оглушительный женский визг, он чихает, отплевывается от клубов душной пыли и бормочет: «ничего страшного дорогая, никто не услышит», чувствуя себя полнейшим идиотом.

Проржавевший замок недолго сопротивлялся сапёрному тесаку. В сундуке, как он и ожидал, оказались одни книги, и среди них альбом с планами парижских бульваров, разбитых по проекту барона Османа — тот, который приобретёт через сорок лет рижский издатель. Бумаг Груссе не было, но он на это и не рассчитывал: даже если они уже написаны, вряд автор успел здесь побывать…

Он положил альбом на крышку, извлёк из ранца «механическое яйцо» поставил его рядом. На миг показалось, что окружающее — чердак, пыльный хлам, сундук с книгами — разбилась на тысячи кусочков реальности и те кружат вокруг него в чёрной пустоте, никак не желая складываться воедино. Он помотал головой, отгоняя наваждение — так, и правда, недолго тронуться умом и пополнить ряды пациентов парижских бедламов, которые, если верить Кривошеину, бегают по всему городу…

Он осторожно нажал на «механическое яйцо». Всё повторилось в точности: мягкий звон, «скорлупа» раскрывается, подобно бутону или раковине, а затем — феерия бликов и радужных искр, отражённых хрустальными призмами и зеркальными плоскостями. Неожиданно его пронзила мысль: вот сейчас грянет электрический разряд, и чёрное ничто снова затянет его, чтобы выбросить по ту сторону провала во времени, в 1911-м от Рождества Христова году…

— Какая прелесть, Николя! Вы расскажете мне, что это за чудо?

Николь подошла бесшумно. Босая, с мокрыми волосами, в длинной, до пола, сорочке она, случайно или намеренно, встала между ним и неровными огоньками свечей. Открывшееся зрелище было… умопомрачительно. Юноша смешался, изо всех сил пытался отвести глаза от соблазнительных контуров, просвечивающих сквозь ветхую ткань.

Девушка сделала вид, будто ничего не заметила:

— Надо просушить одежду. Там и для вас нашлось кое-что. Пойдёмте, переоденетесь, пока не закоченели!

«Кое-что» оказалось старым домашним халатом из простеганного атласа. Коля, страдая от неловкости, отвернулся, стащил сапоги, расстегнул портупею, снял мундир (тот так пропитался водой, что его можно выжимать), затем сорочку — и замер в нерешительности.

Теплая ладонь легла ему на плечо.

— Николя̀, чего вы ждёте? Немедленно снимайте, пока не простудились до смерти!

Он повернулся к ней спиной, натянул халат, с трудом попадая в рукава, (прежний хозяин был, по меньшей мере, вдвое упитаннее его), — стащил мокрые, противно липнущие к коже кальсоны. Торопливо запахнул полы, обернулся, и…

Она закинула руки ему на шею и гибким движением опустилась на колени, потянув за собой. Теперь они были вплотную друг к другу. Запах её волос пьянил, сводил с ума. Ладони сами, без его участия, легли на спину, скользнули ниже. Николь легко отстранилась, дунула на свечу и прижалась к нему — сквозь стёганый халат можно было ощутить восхитительные выпуклости. Его окатило горячей волной, ветхая материя затрещала, расползаясь под нетерпеливыми ладонями. Миг — и всё вокруг поглотила душная, жаркая тьма. Не стало ни шагоходов, ни пушечной пальбы, ни тайн времени, ни Парижа — только её обжигающе-нежные губы, и его руки, нетерпеливые, неумелые, и дождь, выстукивающий по черепице свой бесконечный ритм.

* * *

Читатель, вероятно, понял, что опыт нашего героя по части интимного общения с противоположным полом, был невелик. А потому, произошедшее ночью, стало для него потрясением. Коля так и не сомкнул глаз, а когда страсти несколько поутихли, и его неожиданная подруга заснула — долго лежал на спине, смотрел на медленно сереющее небо в квадрате слухового окна и снова и снова переживал недавние восторги.

Разбирайся он в женских уловках чуть лучше, то, несомненно, обратил бы внимание на два обстоятельства. Во-первых, Николь это любовное приключение оказалось не в новинку. Во-вторых, именно она, при помощи нехитрых приёмов из древнего, как мир, женского арсенала, сделала так, чтобы между ними произошло… то, что произошло. А потому, нечаянный любовник ни сном, ни духом не заподозрил, кто играет в этом дуэте первую скрипку, а кто послушно следует мелодии. А напротив, пребывал в уверенности, что воспользовался наивностью доверившейся ему девушки, и гадал, как поступить, дабы не потерять право называться честным человеком. Чего, собственно, та и добивалась.

Впрочем, не будем слишком строго судить Колину пассию. Женщины в сложной жизненной ситуации всегда тянутся к мужчинам, способным их защитить, а именно это свойство прапорщик Ильинский вполне проявил. И мог обеспечить девушке то, о чём мечтали все в квартале рю де Бельвиль — спасение от резни, которой только и мог закончиться семьдесят второй, последний день Коммуны.

К воротам они подошли к шести утра — по Колиным безотказным «воздухоплавательским» часам. Ливень прекратился, из низких туч накрапывал дождик. Пушки по-прежнему грохотали по всем предместьям, причём звуки канонады приблизились, снаряды то и дело рвались в соседних кварталах. Пока он и его спутница добирались до назначенного места, на них со всех сторон сыпались обрывки слухов, по большей части, панических. Говорили, что солдаты не щадят никого, расстреливая без жалости не только раненых, но и захваченных при них врачей. Что всякого, кто имел глупость поверить обещанию сохранить жизнь и сдавался, на месте приканчивали штыками. Что тысячи мужчин, женщин, детей и стариков гнали босиком в Версаль, убивая отставших, что в Ситė Версенėс только что расстреляли заложников, содержавшихся в тюрьме Ла Рокėт, и среди них — парижского архиепископа Дюбуа…

От фабричных ворот через двор, к дверям, ведущим в здание, змеилась очередь. Женщины с детьми, вооружённые блузники в саже и пороховой копоти, солдаты, перемотанные окровавленными бинтами. Один едва передвигает ноги, держась за плечо товарища, другой опирается, как давеча Кривошеин, на винтовку, третий на ходу баюкает пораненную штыком руку. А этого уложили вместе с носилками на двухколёсную тележку, на каких развозят товар булочники и молочники, и накрыли офицерской шинелью. Бедняга хрипит простреленной грудью, на губах вздуваются кровавые пузыри — нет, не жилец…

В толпе то тут, то там мелькали санитарные двуколки, доверху гружёные армейские повозки, зарядные ящики, даже пушки. Их перекатывали на руках, лошадей выпрягали и вели в поводу. Очередь двигалась неровными рывками: после того, как очередная группа скрывалась в недрах фабрики, оттуда раздавался звук, наподобие паровозного свистка, распахнутые настежь створки освещались изнутри фиолетовыми сполохами, сопровождаемые треском, как при высоковольтном разряде. Потом сияние гасло, распорядители с повязками на рукавах, отделяли новую группу, и всё повторялось.

Кривошеин уже ждал. Выглядел он бодрее, чем вчера, хотя по-прежнему опирался на костыль. Распорядитель, повинуясь его жесту, пропустил их вместе с дюжиной коммунистов в мундирах национальных гвардейцев, волокущих картечницу Монтиньѝ. Следом ещё четверо вели в поводу распряжённых лошадей с закутанными в попоны головами. Коля и его спутники прижались к дверному косяку, чтобы не угодить под копыта, и, когда артиллеристы проследовали в здание, вошли вслед за ними.

Большой зал заполняли машины. У дальней стены пыхтел паровик, вращающий мощную динамо. Медные провода на фарфоровых изоляторах шли от неё к высокой, под самый потолок, мачте посреди зала. На её верхушке блестела катушка в виде бублика, навитая из медной проволоки. Рядом с мачтой располагался механизм, назначение которого Коля определить не смог. На нём тоже имелась катушка, и ещё две блестели на двух железных шестах, к которым, повинуясь флажку распорядителя, катили свою картечницу артиллеристы.

— Закройте глаза, — посоветовал Кривошеин. — Апертура даёт яркую вспышку, можно повредить зрение.

Распорядитель вскинул флажок — на глаза у него были надвинуты очки-консервы с зачернёнными стёклами. Солдаты торопливо закрывали лица, кто полой сюртука, кто кепи, а кто и просто рукавом. Динамо пронзительно взвыло, и зал, словно жужжание тысяч потревоженных пчел, наполнило электрическое гудение. По виткам катушек зазмеились молнии. Оглушительно треснуло, и между шестами-воротами ослепительно полыхнуло — так, что в глазах, несмотря на крепко сжатые веки, ещё долго плавали цветные круги.

Прапорщик досчитал до десяти и открыл глаза. Его взору предстало поразительное зрелище: между шестами повисла бледно-лиловая пленка, сотканная из света. По ней, словно от камня, брошенного в пруд, разбегались концентрические сияющие волны.

Распорядитель отдал команду, и солдаты налегли на лафет картечницы. Ствол прикоснулся к пленке и стал тонуть — так весло погружается весло в озёрную гладь, и его продолжение по ту сторону границы воздуха и воды подёргивается рябью и тает, становясь недоступным взгляду. Вот в таинственной глубине канул ствол, колёса, хобот лафета, один за другим исчезали люди. Коноводы повели лошадей. Головы их по-прежнему были закутаны — видимо, для того, чтобы животные не испугались призрачного омута.

Николь вцепилась в рукав спутника и, казалось, не дышала. Коля с трудом перевел дыхание. Сердце бешено колотилось, в глазах плясали разноцветные сполохи — последствия недавней вспышки. Вот последний артиллерист исчез в вертикальном омуте. Миг — и в центре вспыхнула ослепительная точка, превратилась в сквозное отверстие, оконтуренное тончайшей нитью света. Так пламя свечи прожигает насквозь листок бумаги насквозь и пожирает от центра к краям, оставляя невесомые хлопья пепла. А здесь не осталось и того — исчезло, погасло без следа, как не осталось ничего от картечницы, людей и лошадей, канувших в лиловое нечто.

Он поискал глазами Кривошеина — тот, сдвинув очки на шею, вытирал пот с лица большим клетчатым платком. Происходящее явно было ему не в новинку, на лице ни тени удивления, только усталость.

— Это… кхм… как ты сказал… Апар… апер…?

— А-пер-тур-а. Её создаёт вон та машина. Потому она и называется «апертьёр». Да ты подойди, глянь…

Коля с опаской приблизился к загадочному механизму. Вблизи он напоминал сильно увеличенное подобие начинки «механического яйца» — и снова Коля не смог различить что-нибудь, кроме стремительно вращающихся шестерней, бесконечной череды зеркальных поверхностей, проволочек и рычажков, переплетающихся в глубине, за хрустальными гранями.

— Названия какие-то заковыристые: «апертьёр», «апертура»… это по латыни? Кажется, что-то из оптики?

Кривошеин пожал плечами.

— С гимназии не перевариваю латинскую грамматику. Что до названий, то их только профессор использует, да, пожалуй, я. Остальные говорят по-простому: «fossé».

— «Fossé»? — Коля потрогал носком башмака толстый кабель, проложенный от «апертьёра» к динамо. — По-русски это будет «разрыв»? И что же тут разрывается?

— Если «по-простому», как выразился ваш друг — раздался за спиной знакомый голос, — то здесь разрывается ткань мироздания.

ГЛАВА X

Облик Саразена сильно переменился. Куда делся вчерашний щеголь? Цилиндр и элегантный сюртук исчезли, сорочка испятнана машинным маслом и сажей, рукава закатаны до локтей.

— Ткань… э-э-э… мироздания? Боюсь, я не совсем…

— Скоро всё поймёте, юноша. А пока — прошу немного подождать.

Профессор склонился к циферблатам на панели апертьёра.

— Придётся погасить апертуру. Катушки перегреваются, а это опасно.

Кривошеин извлёк из-под щитка пучок проводов с медными наконечниками-штырьками и по одному стал втыкать их в отверстия на своей краге — в точности телефонная барышня у панели коммутатора.

Шкалы на краге засветилась. Апертьёр издал прерывистый звонок, какофония вспышек и механического движения в его недрах стала затухать. В зале сразу стало темнее. Распорядители засуетились, выставляя на улицу беженцев.

Саразен извлёк из жилетного кармашка часы.

Коля радостно встрепенулся — наконец-то!

— Между прочим, вы правы. — сказал Саразен, когда Кривошеин ухромал в глубину зала-цеха. — Слово «апертура» латинского происхождения, и означает «дыра» или «устье». А в терминах оптики — действующее отверстие оптического прибора. Вы ведь изучали физику?

Прапорщик кивнул.

— Тогда мне будет гораздо проще. Как вы, разумеется, знаете, любой предмет обладает четырьмя измерениями. Три из них — длина, ширина, высота, четвёртое — продолжительность существования. Ограниченность человеческого разума до сих пор заставляла нас противопоставлять пространственные измерения временнóму, лишь потому, что наше сознание от начала и до конца жизни движется в одном его направлении.

— Это… — неуверенно отозвался Коля, — представляется мне вполне очевидным.

Откуда-то ему было знакомо сказанное профессором. Но откуда?

— Великолепно! — обрадовался Саразен. — С недавних пор выдающиеся умы нашего столетия стали задаваться вопросом: неужели четырьмя измерениями всё и ограничивается? Не может ли существовать и пятое, находящееся под углом к предыдущим четырём, как пространственные измерения, длина, ширина и высота находятся под прямыми углами одно к другому? Кое-кто из учёных даже пытался создать геометрию Пятого измерения — например, в этом направлении работал ваш соотечественник, математик Лобачевский. К сожалению, он не опубликовал полностью свои труды…

Коля механически кивал, словно китайский болванчик. Где он встречал эти объяснения? Уж точно не в учебнике физики.

— Вы, разумеется, знакомы с геометрией, и знаете, что на поверхности, обладающей двумя измерениями, можно сделать чертёж трёхмерного тела. А если оперировать категорией Четвёртого измерения, то можно при помощи трёхмерных моделей можно представить предмет в пяти измерениях. Улавливаете?

— Кажется, да, — неуверенно пробормотал прапорщик, уже потерявший нить рассуждений.

— В результате своих исследований я создал апертьёр, — устройство, позволяющее перемещаться не только в трёх привычных измерениях…

Колю вдруг осенило: Саразен почти слово в слово повторял разъяснения изобретателя из романа Герберта Уэллса. Когда-то они с приятелем-гимназистом заучивали эту книгу наизусть, надеясь отыскать в ней что-то, позволяющее подступиться к тайне путешествий во Времени.

Но… как? Неужели и здесь повторилась история Лори-Груссе? Впрочем, у него ещё будет время в этом разобраться. А пока…

— Профессор, — заговорил он, чувствуя, как в желудке возникает ледяной ком, — вы хотите сказать, через вашу… хм… через ваш «разрыв» можно попасть в прошлое? Или даже в будущее?

Саразен покачал головой.

— Увы, мой юный друг, перемещение во времени противоречило бы такому фундаментальному понятию, как причинность. Представьте: некий путешественник отправился в прошлое и убил там кого-то из своих родителей. И тогда он сам, когда придёт срок, не появится на свет, а значит, не отправится в прошлое и не совершит рокового убийства! Или, например, наш путешественник встретит в прошлом самого себя, и тогда получится, что один и тот же физический объект, а человеческое тело, безусловно, относится к таковым, существует в удвоенном числе, а это противоречит закону сохранения материи!

Коля вовремя подавил ухмылку. Не объяснять же, что он сам — живое доказательство возможности перемещений во времени?

— Я пытался усовершенствовать апертьёр так, чтобы он позволял перемещаться и во времени. Последний эксперимент состоялся только вчера, но, увы, он закончился провалом.

«А вот и нет! Профессор добился успеха — правда, сам он об этом не подозревает…»

— Таким образом, — с воодушевлением продолжал Саразен, — хоть я и потерпел неудачу, зато сумел освоить использование пятого измерения. Если вернуться к трёхмерным аналогиям, то наше мироздание — листок бумаги в толстой пачке. Моё открытие позволяет преодолеть зазор между листками и проникнуть на соседний листок-мироздание. Или, если прибегнуть к аналогии из области электричества: соседствующие мироздания подобны медным пластинкам в конденсаторе академика Эпинуса[18], а апертура — пробой слюдяной прокладки. Такая аналогия даже более точна, поскольку для создания апертуры требуется электрический разряд большой мощности.

Таким образом, перед нами открывалась возможность не просто переместиться в другое мироздание, но и путешествовать в обоих направлениях — туда и обратно. Представьте охвативший нас восторг, когда после первой же попытки перед нами открылся целый мир — дикий, первозданный, полный неведомых чудес! Условия там вполне подходят для существования людей, а потому мы решили основать там колонию. Мы — это я сам и те несколько сотен человек, которые доверились мне и решили поддержать мой проект. Со временем нас становится больше: кто-то жаждет познания, кто-то видит в Городе Солнца шанс на воплощение своей мечты. Но большинство ищет спасения от несправедливости, угнетения, от произвола власть предержащих — как те бедняги, которых мы на ваших глазах переправили на ту сторону!

— А ваш апар… апертьёр точно открывает проход в другой мир? — неуверенно спросил Коля. — На Земле полно мест, куда не ступала нога человека! Быть может, он отправил вас в какой-нибудь уголок Амазонии или Новой Гвинеи?

— Сперва мы так и подумали, особенно, когда увидели тамошнюю растительность. Но первая же ночь всё расставила на свои места.

— Это уж будь благонадёжен! — раздался за спиной голос Кривошеина. — Ты бы видел ночное небо Солейвиля! Ничего общего с нашим, что в южном, что в северном полушарии…

Коля обернулся. Он услышал, как подошли «студент» и Груссе — гул механизмов заглушал шаги, да и внимание его целиком захватил рассказ профессора.

— Как вы сказали — «Солейвиль»? Это название планеты?

— Города, дружище, города! Профессор назвал его в честь утопии Кампанеллы, «города Солнца»!

— «Семь обширных поясов, или кругов, называющихся по семи планетам, окружают город, — нараспев процитировал Груссе. — Они символизируют разумное общественное устройство с изучением законов природы, воплощением которых является движение небесных светил. Аркады и галереи для прогулок, а также внешние стены укреплений и зданий украшены великолепной живописью, всё венчается храмом, воздвигнутым на вершине холма. На алтаре храма помещены глобусы, земной и небесный, а купол вмещает изображения всех звёзд вплоть до шестой величины, и с внешней стороны увенчан флюгером…»

— Не подумайте, что мы просто воспроизвели фантазии итальянского великого мечтателя! — торопливо добавил Саразен — В градостроении, мы взяли за основу проекты Клода Леду[19], а у Кампанеллы позаимствовали идею города-государства, в котором упразднены причины неравенства. Однако, собственность остаётся — тут мы несколько отошли от утопии Кампанеллы…

— Кстати, о фантазиях… — припомнил Коля. — Шагоходы-маршьёры тоже изобретены в Солейвиле?

— Маршьёр — самое значительное, после апертьёра, конечно, наше достижение. — ответил Груссе. — Как мы и рассчитывали, общественная мысль, не скованная угнетением и взаимной ненавистью, способна породить невиданный рост науки!

При этих словах Кривошеин слегка поморщился — Груссе, и верно, слегка перестарался с пафосом. Его манера живо напомнила Коле выступления эсдеков на студенческих противоправительственных сходках.

Саразен положил ладонь на боковую панель апертьёра и покачал головой.

— Охлаждение идёт медленнее, чем я рассчитывал. Пожалуй, ещё есть полчаса, и я смогу удовлетворить ваше… — он кивнул Коле, — любопытство. Мне сказали, что вы учились на инженера-механика?

Тот в ответ слегка поклонился.

— Видите ли, маршьёр, хоть и оснащён паровиком, но на самом деле это не чисто механический а, если можно так выразиться, «полуживой» агрегат — сочетание машины и живой плоти созданий, обитающих в лесах близ Солейвиля. Это хищные и чрезвычайно опасные твари, каждая особь которых состоит из двух разных существ. Первая — крупное членистоногое, имеющее в отличие от земных собратьев, только четыре конечности. Мы называем его «тетракрабом». Тетракрабы покрыты прочными хитиновыми оболочками, но почти лишены мышц. Все, что они могут делать сами — слабо подёргиваться и ползать со скоростью улитки. Зато эти создания обладают сильно развитыми органами чувств и пищеварительной системой.

Тетракраб вылупляется из личинки и остаётся беспомощным, пока не вырастет до размеров полноценной особи. Тогда сородичи переносят на его панцырь икринку второго существа, нечто вроде полипа-паразита, обладающего гипертрофированными мышечными отростками, но не имеющее скелета, системы пищеварения и органов чувств, которые избытке имеются у тетракраба. Укоренившись в панцыре нового владельца, полип начинает расти, и заполняет полости в хитине. И когда процесс завершается, на свет появляется новое существо, сильное, быстрое, ловкое. Его мышечные отростки полипа усиливают шевеления хитиновых конечностей тетракраба. Кроме того, полип проращивает через панцырь «хозяина» нечто вроде трубочек-катетеров, соединяясь с его пищеварительной системой.

И эти свойства, — продолжил лекцию Саразен, — мы используем для создания маршьёров. Личинку размещают так, чтобы мышечные отростки, вырастая, заполняли цилиндры привода конечностей (вы, вероятно, приняли их за гидравлические устройства) и снабжают их питанием в виде особой смеси. Вы, вероятно, обратили внимание на характерное амбрэ?

— Да уж… — прапорщик поморщился, вспомнив вонь, исходящую от шагающих механизмов.

— Это запах питательной смеси. А когда полип вырастает, он воздействует на движение механических ног, как его сородичи — на конечности тетракраба. А человек-пилот через систему рычагов и ремней управляет движениями конечностей маршьёра.

— Весьма остроумно… — пробормотал Коля. — Но зачем тогда паровик? Для привода «ног» он не нужен …

Он далеко не всё понял по части биологии, но по части механики был в своей стихии — её в Техническом училище преподавали на совесть.

— А без него, брат, никуда. — усмехнулся Кривошеин. — Во-первых, паровая машина приводит в движение гидравлические и цепные приводы вспомогательных механизмов, вроде клешни и «Гатлинга». Но главное — пар создаёт напор в трубках, питающих полип. Псевдомышцы, получая питательную жидкость в смеси с горячим паром, действуют гораздо эффективнее. А если наэлектризовать их разрядами от динамо — отдача мощности вырастет многократно!

— Хотел бы я увидеть, как создают такие машины… — прошептал Коля. Мысль о «Городе Солнца», построенного под чужими звёздами, и наполненного достижениями науки и техники, завораживала. — Профессор, вы позволите мне последовать за вами?

Саразен, Груссе и Кривошеин неуверенно переглянулись.

— Видишь ли, дружище… — Кривошеин старался не встречаться с ним взглядом. — Мы, конечно, можем взять тебя в Солейвиль, если будешь настаивать. Но не стану скрывать: у профессора на твой счёт иные планы.

Саразен тем временем снова проверил показания приборов.

— Придётся ждать ещё не меньше часа. Катушки остывают слишком медленно — неудивительно, в цехе жара, словно в Сахаре!

Лицо его было усеяно мелкими капельками пота. Коля и сам промок насквозь — до сих пор он, увлеченный поразительными откровениями Саразена, не обращал на это внимания.

— Да, совсем дышать нечем. — поддержал профессора Груссе. — Пойдёмте в фабричную контору, там хоть окошко можно открыть. Да и разговоры наши не для посторонних ушей…

— Хорошо, но сперва надо кое-что сделать.

Саразен провернул запорный штурвал. Крышка со звоном отошла, под ней обнаружилась панель из непрозрачного стекла. По её краю шли латунные рычажки, а в центре зияло углубление диметром около полутора дюймов, выложенное изнутри концентрическими медными кольцами. Коля пригляделся: возле рычажков в стекле были выгравированы чётные по порядку алфавита греческие литеры: «бета», «дельта», «дзета», «тета» и дальше, до «омеги».

Саразен извлёк из кармана «механическое яйцо», точную копию того, которое лежало в Колином ранце.

— Это устройство я создавал для изучения Времени. — пояснил профессор, — Но эксперимент провалился, и теперь оно служит для регулировки главного элемента апертьёра, так называемых «хрустальных стержней». Всего стержней девять, их взаимное расположение определяет, куда будет вести апертура. Кстати, из-за перегрева стержни могли сместиться, надо подправить настройку…

Профессор принялся нажимать рычажки и шпеньки. Молодой человек, шевеля губами, повторял вслед за движениями его пальцев:

— «Лямбда»… «эпсилон»… «фи»… «эта»… «ро»… «омикрон»…

— Код настроек код состоит их шести символов. При нажатии на рычажок, один из стержней смещается по отношению к другим строго определённым образом. В греческом алфавите двадцать четыре буквы, так что угадать случайно, или подобрать, перебирая комбинации, будет весьма затруднительно!

Закончив вводить код, Саразен надавил на верхушку «яйца». Оно послушно раскрылось, последовала пляска бликов и зеркальных плоскостей. В недрах апертьёра что-то взвизгнуло, и «яйцо» погасло, сложив створки-лепестки.

— Ну вот, настройка завершена. Теперь, всякий, кто войдёт в апертуру, попадёт прямиком в Солейвиль.

Коля кивнул, повторяя про себя последовательность греческих литер. Зачем? Он и сам этого не знал.

— Что ж, пойдёмте, у нас не так много времени!

Профессор забрал «механическое яйцо», закрутил крышку, и жестом пригласил прапорщика следовать за ним.

ГЛАВА XI

Фабричная контора оказалась небольшим помещением, заставленным вдоль стен шкафами для чертежей. Груссе распахнул окошко и холодный, сырой воздух хлынул внутрь, принося сладостное облегчение.

В одном из шкафов отыскалось всё необходимое: бульотка[20], обжаренные кофейные зерна, вазочка с сахаром и ручная мельница. Николь принесла воды и, выпросив у Кривошеина спички, разожгла спиртовку. Она была готова взяться за что угодно, лишь бы подальше от стрельбы, лязгающих механизмов и, самого страшного — лилового сияющего омута, в котором без следа пропадают люди, лошади и даже пушки…

Пока девушка возилась с приготовлением кофе, Коля обратил внимание на стопку бумаг на краю конторки. И вздрогнул, испытав ощущение, к которому вполне подошло бы модное словечко «дежа вю». На самом верху стопки лежала знакомая картинка с «железным дровосеком» — та самая, увиденная однажды в журнале «Механический мир».

Едва сдерживая лихорадочное нетерпение, Коля взял картинку и отложил её в сторону. Следующий лист… — ну конечно, знакомый почерк Лорэ-Груссе! Записки с рю де Бельвиль, так взбудоражившие рижского редактора — и даже пятна от мясного соуса, похожие на отпечатки пальцев, на месте…

— Мсье, я заберу эти бумаги, если вы не против. И вот, держите!

Голос Груссе вернул его к реальности. Француз приветливо улыбнулся и протянул кружку, до краев полную чёрной, как смола, ароматной жидкости, а сам ловко сгрёб стопку листов и засунул за отворот кожаной пилотской куртки.

— Осторожно, мсье, горячо!

Коля чертыхнулся и едва не уронил кружку — её содержимое, в самом деле, мало отличалось от кипятка. Груссе собрал листки и присоединил к ним рисунок с «железным дровосеком».

— Напечатано перед войной, для наших «рекрутов»— чтобы они знали, что их ждёт. Я тогда разыскивал по всей Франции талантливых, образованных молодых людей и уговаривал перебираться в Солейвиль. Кстати, одним из них был Алексис — помнится, я отправил его к профессору в ноябре прошлого года…

Коля едва удержался от изумлённого возгласа. Выходит, Кривошеин бывал в Солейвиле? А как же разговоры об учёбе в Париже? Похоже, он не зря сомневался — стоит ли доверять новому знакомому…

За стол уселись вчетвером: он, Кривошеин, Груссе, а во главе стола — Саразен, словно патриарх семьи трансваальских буров, восседающий за трапезой со взрослыми сыновьями. Такие картинки лет десять назад часто мелькали на страницах «Нивы». То есть, ещё только будут мелькать…

Николь, как и подобает благовоспитанной девице, держалась в сторонке. Она благоразумно не встревала в разговор мужчин, и, кажется, хотела одного: чтобы её не прогнали, не разлучили с тем, в ком она видела опору и надежду на спасение.

Первым заговорил Груссе:

— Вы, мсье, вероятно, гадаете, с чего мы так откровенны с вами, с незнакомым, в сущности, человеком?

Коля пожал плечами — вопрос явно был риторическим.

— Возможно, это опрометчиво, но у нас, в сущности, нет другого выхода. Нам необходима ваша помощь!

Кривошеин глотнул кофе, обжёгся, и зашипел сквозь зубы. Профессор покосился на него неодобрительно, как на провинившегося школяра.

— Как вы уже поняли, мы намерены переправить уцелевших коммунистов, а так же их близких в Солейвиль. Эти несчастные претерпели множество лишений, потеряли имущество, и жаждут попасть в землю обетованную. Но на этом их испытания, увы, не заканчиваются: обитателям Солейвиля угрожает опасность, и исходит она от моего бывшего единомышленника! Его имя Эйбрахам Тэйлор, он американец, родом из Виргинии. Во время гражданской войны воевал на стороне южан — командовал блиндированным поездом, вооружённым осадными мортирами, отличился, заслужил чин майора. Я познакомился с ним пять лет назад, когда, после поражения южан, Тэйлор бежал в Европу — на родине его ждали суд и петля. Увы, я поверил ему на слово!

— Поверили — в чем? — спросил прапорщик. Эти люди скажут, наконец, какой помощи они от него ждут?

— Тэйлор уверял, что его преследуют за политику. — глухо произнёс Груссе. — Но когда я, по просьбе профессора, навел справки, выяснилось, что его обвиняли в жестокой расправе с неграми, воевавшими на стороне аболиционистов! На совести негодяя не менее полутора сотен чернокожих пленников.

Кривошеин дохлебал кофе и поставил чашку на стол.

— Так-то, брат. Тэйлор сбежал из Солейвиля, прихватив с собой чертежи апертьёра. И ладно бы, только их! Это, брат, такая сволочь…

— Помните, я говорил о «хрустальных стержнях»? — снова заговорил Саразен. — Их изготавливают из особой субстанции — мы называем её «слёзы асуров», в своё время вы узнаете, почему. Так вот, Тэйлор похитил весь запас «слёз», все, что у нас оставалось!

— Простите, мсье, но нельзя ли с самого начала и по порядку? — не выдержал Коля. — А то, негры, стержни, слёзы какие-то, ворюга-американец с мортирами… Признаться, я уже запутался!

С минуту за столом царила тишина. Потом Кривошеин запрокинул голову и расхохотался. Ему вторил Груссе и, к удивлению Коли, Саразен.

— Прости, дружище… — «студент» справился с приступом смеха, и вытирал глаза извлеченным из рукава платком. — Мы тут совсем одурели от бессонницы, ну её к чертям! Профессор, давайте, правда, с начала и, покорнейше вас прошу, покороче!

Саразену потребовалось не более пяти минут — пока он говорил, Коля украдкой поглядывал на часы. Когда профессор умолк, прапорщик выдержал паузу и заговорил, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало недоверия:

— Итак, проблема заключается в том, что, уничтожив апертьёр, вы потеряете связь с Землёй?

— Именно. — согласился профессор. — Не оставлять же его версальцам! Но и забрать с собой тоже нельзя: как только он отключится, апертура погаснет, и мы…

— Ясно-ясно. — Коля выставил ладони перед собой. — Но я хотел бы уточнить: для перемещения требуются два апертьёра, по одному на каждую сторону?

Саразен поглядел на собеседника с интересом.

— А вы сообразительны, юноша… нет, достаточно одного — когда он работает, на другой стороне тоже возникает такая же мембрана-апертура.

— Точно. — добавил Груссе. — Сколько раз видел, как она загоралась в цеху, когда профессор включал свою машинку в Солейвиле. Надо только договориться о порядке прохода, чтобы не зайти в неё одновременно, с разных сторон.

— Тэйлор не ограничился кражей «слёз асуров». — продолжал Саразен. — Серьёзная утрата, конечно, но её мы как-нибудь пережили бы. Но негодяй уничтожил апертьёр!

И не просто уничтожил! — добавил Кривошеин. — Он разрушил «хрустальные стержни». Мы-то считали, что это невозможно, но Тэйлор постарался на славу: вскрыл кожух апертьёра, обложил стержни динамитными шашками и…

— Когда Солейвиль неделю подряд не выходил на связь, я забеспокоился, — подхватил Груссе, — и запустил апертьёр сам, несмотря на категорический запрет профессора.

— Да, если бы не ваше самовольство, мы не смогли бы прийти на помощь парижанам. Но теперь — сами понимаете, что нас ждёт.

Коля издал язвительный смешок.

— Ещё бы не понять! Вы уйдете к себе, потом — бах! — вся ваша машинерия превращается в лом, версальцы остаются с носом, вы застреваете в своём Солейвиле и отбиваетесь от головорезов Тэйлора. И тут появляюсь я — в роли спасителя! Всё так, профессор, или я что-то упустил?

На Саразена было жалко смотреть — он сгорбился, осунулся, разом постарев лет на десять.

— Ты, брат, того… полегче! — укоризненно покачал головой Кривошеин. — Всё верно, кто ж спорит, но зачем вот так, наотмашь? Человек и без того места себе не находит…

— А я, значит, нахожу? — огрызнулся прапорщик. — Думал — увижу новый мир, поохочусь на тетракрабов, свадьбу, глядишь, сыграю… А тут, здрасьте-приехали: ступай туда, не знаю куда, найди то, не знаю что, и смастери из его палочку-выручалочку. Причём на сугубо российский манер: при помощи топора, оглобли и такой-то матери. И что, по-вашему, я вприсядку должен пуститься на радостях?

Узнав, что его не собираются брать его в Солейвиль, Коля разозлился. И было с чего: Саразен предлагал ему вернуться в Россию и, ни много ни мало, снарядить экспедицию на поиски таинственных «слёз асуров». А раздобыв их, немедленно приступить к изготовлению нового апертьёра! Груссе тоже дал совет: он припомнил, прочитанную недавно статью о русском учёном, который сочинил трактат о соединении спирта с водой и, заодно, придумал способ соотносить химические элементы по атомному весу и свойствам. И порекомендовал обратиться к автору за помощью: может, этот универсальный гений поможет их русскому другу?

«И эти люди ещё дают советы! Ладно, из Парижа он как-нибудь выберется, а дальше-то что? В России его никто не ждёт, помощи ждать неоткуда. Но Саразену это не объяснить: он и без того на грани срыва, лицо налилось кровью, того гляди, удар хватит…»

Против ожидания, профессор быстро взял себя в руки.

— Мне понятна ваша ирония, мсье. Но и вы поймите: нам совершенно некому довериться! Враги со всех сторон, любой из парижан может оказаться предателем, в том числе те, кого мы числим в союзниках! Я, конечно далёк от того, чтобы подозревать всех и каждого, но — гражданская война, смута, ни от чего нельзя зарекаться…

Груссе кивнул в знак согласия.

— Верно! А русским мы верим, что бы не твердил там безумец Домбровский[21]. Ваша страна воевала с этим ничтожеством, Наполеоном Третьим, а значит мы в некотором роде союзники. Вот и Алексис за вас ручается…

— К тому же, — добавил Саразен, — для поисков «слёз асуров» и постройки апертьёра понадобится много денег. Вы бы знали, чего мне стоил первый образец…

— Как, ещё и деньги нужны? — опешил прапорщик. — Я, по-вашему, кто, Ротшильд? Да у меня вошь в кармане да блоха на аркане!

Он нисколько не лукавил — отец-заводчик с его капиталами остался в далёком 1911-м году.

— Ты, вот что… — Кривошеин понизил голос. — ты не думай, я бы и сам с радостью, только куда мне теперь, с клюшкой?

И с отвращением ткнул пальцем в костыль.

— Двух шагов ступить не успею, схватят и поставят к стенке! К тому же, случись что с апертьёром и прочей техникой, профессор в одиночку не справится. А о деньгах не думай, деньги не твоя забота. Ты, главное, до России доберись! Я дам адреса серьёзных людей — выслушают, помогут…

— На вас вся надежда, мсье! — поддакнул Груссе. — Из города вы выберетесь без труда — маршьёр на ходу, на нём мы легко пробьемся через заслоны!

— Всё бы тебе гусарствовать, Паске… — поморщился Кривошеин. — Арно с Тьерри тоже говорили: «легко…», да «без труда…» — и где они теперь?

Несколько минут назад умер весельчак Арно, лучший механик Солейвиля — скончался от потери крови в результате тяжёлых ранений.

Саразен щёлкнул крышкой часов.

— Всё, молодые люди, время вышло. Так вы нам поможете?

Прапорщик поискал глазами Николь — она сидела в углу, ни жива, не мертва. Всё слышала и теперь с ужасом ждёт…

— О девчонке не беспокойся! — прошептал на ухо Кривошеин. — Слово чести: позабочусь, чтобы она дождалась тебя в целости и сохранности!

«Надо решаться! — стучало в висках. — Да, он рассчитывал, что Саразен вернёт его назад, в 1911-й год — но тот, оказывается, не может этого сделать. А ещё Николь смотрит с отчаянной надеждой: „не бросит, защитит, спасет…“».

— Пора прекращать этот декаданс! — Кривошеин с трудом встал, опираясь на спинку стула. — Мы тут поговорим, а вы ступайте, запускайте апертьёр. Того гляди, версальцы подтянут пушки на прямую наводку и раскатают нас к бениной маме! И не волнуйтесь вы, профессор, всё сделаем, как надо! Русские мы, в конце концов, или, прости Господи, турки?

Конторская дверь затворилась, отсекая фабричные шумы — гул голосов, стук паровика и жужжание динамо-машины. В углу тихо позвякивало — Николь готовила очередную порцию кофе.

— Ну что, Коля, решился, или тебя ещё поуговаривать?

Коля впервые с момента их знакомства мог рассмотреть его лицо. В уголках рта залегли тревожные складки, веки набрякли усталостью, глаза — глубоко запавшие, умные пронзительные.

Какой он студент, в смятении подумал Коля, ему же не меньше тридцати пяти! Вечный студент, бурш? Что ж, встречаются и такие, но новый знакомый не похож на идейного бездельника…

— Предупреждаю: будешь кормить байками о Ремесленной школе — разговора не получится.

— И что тогда? — поинтересовался Кривошеин. — Нет, правда, что ты намерен делать? Откажешься и драпанёшь в Солейвиль?

Это словечко, «драпанёшь», неприятно резануло Колин слух. Будто он уже дал обещание, и теперь искал повод, чтобы уклониться.

— Ну, в конце концов, это твое дело. — смилостивился собеседник. — Только учти, насчёт Технического училища всё чистая правда. Я действительно проучился там целый год. Правда, сперва закончил Владимирское артиллерийское училище в Киеве.

— Значит, ты… вы — офицер? Вышли в отставку?

— Брось выкать, вздор. Да, я штабс-капитан, но в отставке, а на действительной службе, состою при русском посольстве. Вернее, состоял, пока не пришлось заняться деликатными вопросами.

— Так вы… ты — шпион? Вошёл в доверие к Саразену, чтобы выведать его секреты?

— Не шпион, а военный агент, разведчик! — наставительно изрек Кривошеин. — Разведка, если хочешь знать — природный рефлекс любопытства, только на уровне государства. Лиши человека способности к любопытству свойства — что с ним будет? Заляжет на печь, и будет зарастать мхом, пока соседи по его амбарам шарят. Так и с государством: если хочешь жить спокойно и в достатке — надо знать, что творится за соседским забором!

— Но всё равно — шпионить? Как-то это… недостойно, что ли?

— А что достойно? — собеседник явно обозлился. — Получать по роже, как во время Крымской войны? Сейчас мощь державы зависит от развития техники, и в этом Саразен обскакал не только нас, но и англичан с пруссаками! Я такого насмотрелся в Солейвиле…

Коля понимал, что «студент» прав. Но он-то что будет делать, оказавшись в России? Ни знакомых, ни родни, ни крыши над головой… Не заявишься же, в самом деле, к деду с бабкой, в село Белоомут, Зарайского уезда Ново-Рязанской губернии. То-то будет встреча: «здравствуйте дорогие сродственники, я ваш природный внук из грядущего!»

Кривошеин меж тем продолжал:

— Ещё до войны до нас доходили слухи о том, что с профессором Саразеном связана какая-то тайна. И когда Груссе предложил мне присоединиться к ним, я не колебался. Я ведь и подумать не мог о путешествии в другой мир — полагал, что Саразен устроил свой Город Солнца на каком-нибудь необитаемом острове… Потом война с пруссаками, осада, посольство выехало из Парижа — и когда я вернулся, то не застал никого из коллег.

— Ну а я-то вам зачем? Обратиться больше не к кому? В Париже сейчас кого угодно можно найти, хоть русского, хоть шведа, хоть итальянца. Выбирай, не хочу!

— Так я им и позволил выбирать! — возмутился Кривошеин. — Плохо же ты обо мне думаешь! Чтобы русский офицер, доверил важное дело какому-нибудь итальяшке, или, не дай Бог, полячишке?

Он выложил на стол документы, среди которых был и российский дипломатический паспорт, пачку ассигнаций и тяжело звякнувший кошелёк. И напоследок — плоский свёрток, перетянутый бечёвкой.

— Здесь все, что я разузнал о Саразене и его изобретениях. Паспорт и прочие бумаги на моё имя, так что придётся тебе побыть пока Кривошеиным Алексеем Дементьевичем. Роста мы почти одного, приметы указанные в паспорте, подойдут обоим. Когда выберешься из Парижа — сразу в Брест, там сядешь на пароход, идущий в Данию или Швецию. В паспорте листок с петербургскими адресами — зайдешь по любому из них, расскажешь все, как есть. И смотри, береги бумаги, им цены нет!

Коля взвесил на ладони кошель с золотом.

— Вижу, ты всё решил за меня?

— А то, как же! — осклабился Кривошеин. — Ну, ничего, надеюсь, ещё свидимся — тогда и посидим, как заведено между русскими людьми, за полуштофом! Знаешь, какие в Солейвиле копченые мокрицы? Под хлебное вино пальчики оближешь, куда там лобстерам…

ГЛАВА XII

— Ну вот, а вы беспокоились! — Кривошеин выпрямился и отряхнул ладони. — Теперь пусть ищут, то-то, будет фейерверк!

Коля с опаской покосился на апертьёр. Два пуда динамита, и ещё по столько же заложено под паровик и динамо! Ясно, почему в будущем фабрику не восстановили: взрывы камня на камне от неё не оставят!

— Какую ещё каверзу вы подстроили версальцам, друг мой? — осведомился Саразен.

— Да какие там каверзы, профессор! — плотоядно осклабился Кривошеин. — Я человек мирный, если меня, конечно, не злить. Там всего-то простенький кислотный запал, вроде тех, какими балуются бомбисты-народовольцы: стеклянная трубочка, кое-какие реактивы, немного сахара. Если сдвинуть ящик, кислота прольется и бац! — вы уже на небесах! Ну, или в ещё где, это уж кому как повезёт.

— Лучше бы они ничего тут не трогали. — пробурчал Груссе. — Мне ещё возвращаться — не знаю, успею ли. Вы часовой механизм установили на три часа?

Саразен посмотрел на часы.

— Должны успеть. Постарайтесь не вступать лишний раз в бой, высадите нашего друга за позициями версальцев, и сразу назад!

Пилот скептически покачал головой.

— Легко сказать — сразу! Без стрелка, улицы забиты войсками…

Но профессор уже не слушал.

— Николя, сейчас отправляем последнюю партию, потом мы с Алексѝсом. Что делать, помните?

— Да, конечно. Открутить запорное колесо, вложить «яйцо-ключ», так, чтобы литеры совпали, надавить. Дождаться, пока погаснет свечение, забрать, закрутить крышку, «яйцо-ключ» отдать мсье Груссе. Всё.

— Именно так! — Саразен наставительно поднял палец. — Нам не надо, чтобы в ваше отсутствие кто-нибудь смог даже случайно запустить апертьёр. А так — настройки будут сбиты, и Груссе, когда вернётся, сможет ввести их заново. Только ничего не перепутайте, богом вас заклинаю!

Коля постарался изобразить живейший интерес. Эту инструкцию он уже зазубрил наизусть, но профессор раз за разом заставлял её повторять.

— И ещё — вот, возьмите! — Саразен подал ему туго набитый саквояж. — Здесь чертежи, описания, технические инструкции. В отдельном конверте — подробные указания по организации поисков «слёз асуров». Да, и когда будете включать апертьёр, не забудьте ввести настроечный код Солейвиля! Я вам запишу…

И зашарил по карманам в поисках блокнота.

— Ат-ставить! — гаркнул Кривошеин. — Простите, профессор, невольно вырвалось… А писать ничего не надо — мало ли в чьи руки попадёт эта бумажка?

Он подмигнул Коле.

— Придётся тебе, друг ситный, запомнить. Смотри, не напутай, а то зашвырнет невесть куда!

— Да-да, разумеется, вы правы. — Саразен глянул на прапорщика поверх очков. — Я назову, а вы повторяйте за мной: «лямбда», «эпсилон», «фи»…

— …«эта», «ро», «омикрон»! Помню, профессор, всё помню!

Створки ворот заскрипели. В цех вошли десятка полтора вооружённых коммунистов-блузников с «Шасспо». Лица черны от усталости и пороховой копоти, один опирается на винтовку, другой — на плечо соседа, третьего волокут на окровавленной шинели, он мычит и мотает головой. Распорядитель, юноша с неизменным флажком и карабином под мышкой, вытянулся перед профессором:

— Это последние, мсье Саразен. Остались только постовые у ворот!

Его слова заглушил близкий разрыв. С потолка посыпалось битое стекло.

— Недолёт, яти их в душу! — по-русски заорал Кривошеин. — Профессор, заводите шарманку, пока нас тут не накрыли! Стой, а ты куда!?

Николь кинулась на шею возлюбленному, прижалась всем телом. Сквозь слёзы она неразборчиво бормотала: «Не пойду… пускай… вместе…»

— Да что ж ты будешь делать! — взвыл в отчаянии Кривошеин. — Беда с бабами! Нельзя, милая, никак нельзя — куда тебе, без бумаг, без ничего? Да и в маршьёре троим слишком тесно…

Коля, шепча что-то утешительное, по одному отлеплял от шеи тонкие пальчики. Николь сразу обмякла и повисла на нем, сотрясаясь от рыданий. Кривошеин сделал знак, один из блузников подхватил девушку на руки. Миг — и они исчезли в сияющем ореоле.

Над крышей провыл снаряд. Кривошеин перекрестился и стал считать, шевеля губами. На этот раз грохнуло с другой стороны, на задах фабрики.

— В вилку берут, гады. Сейчас подправят прицел, следующая очередь — наша. Паске, ты там как, жив?

В дверном проёме возникла фигура Груссе в пилотском шлеме. Из-за его спины выскочили постовые — они бежали, закинув винтовки за спины и, по-солдатски подоткнув полы шинелей. Добежав до апертуры, они по одному ныряли в лиловую пленку.

— Профессор, сколько можно копаться? — закричал Груссе. — Версальцы уже в конце улицы, вот-вот будут здесь! Я выведу маршьёр из ворот, пугану слегка… Николя, как все уйдут, забирайте «ключ», и бегом, бегом!

Грохнуло так, что Коля едва не полетел с ног. Граната угодила в угол здания, проделав в стене пролом. Цех заволокло пылью, сквозь сплошную завесу посверкивали разряды на бубликах индукционных катушек.

— Дождались вместо обоза навоза! — Кривошеин зажал под мышкой костыль, сцапал Саразена за шиворот, и легко, как тряпичную куклу, зашвырнул в световой омут. Выругался — резкое движение потревожило покалеченную ступню — и обернулся. Прапорщик не видел его лица, только угольно-чёрный силуэт, позади которого вратами, распахнутыми в преисподнюю, яростно пылала апертура.

— Ну что, брат, пора? Сказал же один мудрый азиат: «дорога в тысячу ли начинается с одного шага». Вот и нам самое время — en avant marche![22] Да не кисни ты, живы будем — не помрём!

И, прощально взмахнув рукой, шагнул в провал Пятого Измерения.

* * *

Груссе торопливо затягивал ремни. На лодыжках, под коленями, бедренные, широкий поясной ремень — всё!

— Ну что, готовы? Тогда держитесь!

Шагоход качнулся. Мостовая ушла вниз — машина распрямила коленные суставы и вытянулась в полный рост, так, что Коля смог бы теперь из прорезей в бронезаслонках заглянуть в окна третьих этажей. За спиной стучал паровик, из труб валила жирная нефтяная копоть.

Под днищем залязгало, заскрежетало, и маршьёр пришёл в движение. Груссе, притороченный к рычагам, перебирал ногами, поворачивался в пояснице — его движения передавались механизму. Вот он поднял правую руку, притянутую ремнями к суставчатому рычагу. Раздался треск, полетели обломки — гигант взмахом клешни снёс гребень кирпичной ограды. Прапорщик торопливо сдвинул на глаза очки-консервы. Шлем с очками вручил ему Груссе вместе с плоской деревянной коробочкой с ремнями, пучком проводов и изогнутым латунным раструбом. Носить её полагалось как дамскую муфту, на груди.

— Рычаги наведения перед вами, — проорал пилот, — Педаль спуска — под правой ногой. Прицел перископический — видите трубу с кожаной манжетой? Патронные короба слева, в ящике, рядом служебный лючок. Как закончится очередной короб, откроете его, высунетесь наружу и вставите в приёмный желоб новый короб. Если стволы заклинит — используйте рукоять ручного привода, как у обычной картечницы.

— Ясно! — прапорщик старался перекричать скрежет и лязг. — Сейчас, только спущусь…

— Нет, оставайтесь пока наверху. Подключитесь к кондуиту, там есть проводок со штырьком — и командуйте, куда идти. А то у меня обзор прескверный, ещё врежемся куда-нибудь! Только не забывайте нажимать рычажок, и говорите прямо в трубку!

Услыхав слово «кондуит», Коля удивлённо поднял брови — при чём тут ненавистная с детства книга, куда заносили записи о проштрафившихся учениках? И только потом сообразил, что французское слово «conduit» можно перевести как «труба», «канал», а иногда и как «посредник». Видимо, так называется внутренняя телефонная линия «маршьёра».

Прапорщик воткнул медный шпенёк в гнездо — в наушниках зашипело, голос пилота стал громче.

— Слышите меня, Николя? Хорошо? Тогда — поехали!

Груссе перебрал ногами, маршьёр, повторяя его движения, сделал шаг, потом другой — и мерно двинулся, раскачиваясь вверх-вниз. Засвистел пар, едко завоняло кислятиной — открылся клапан питательной смеси. Шагоход неудержимо пер вперёд, снося дощатые заборы, хлипкие решетки, навесы, сараи. Не желая вступать в перестрелку с версальцами, заполонившими соседние переулки с рю де Бельвиль переулки, Груссе вел машину через задние дворы. Колю мотало в проёме люка. Он до боли в пальцах вцепился в поручни, едва успевая командовать: «Направо! Налево! Осторожно, дерево!» Раздался треск, по коже пробежала волна булавочных уколов — Груссе подал электрический разряд в «мускульные цилиндры». Маршьёр резко прянул вперёд, выворотил чахлое дерево, с разгона снёс угол дома, прорвался сквозь облако пыли и оказался на бульваре.

Грянул винтовочный залп. Пуля царапнула Коле щёку, и он, сбивая костяшки пальцев, полез вниз. Плюхнулся на место стрелка, поймал рычаги наводки, и уткнулся в наглазники. В зеркалах — пустая перспектива бульвара с ободранными осколками каштанами. Ни души — только мертвая лошадь валяется посередине мостовой, нелепо задрав копыта к низкому, серенькому небу.

Пули звонко щёлкали по броне — невидимые версальцы бегло обстреливали маршьёр из своих «Шасспо». Он зашарил в поисках рычажка, включающего «кондуит» (тьфу, даже выговорить противно!), но Груссе и сам понял, что надо делать. Заскрипел поясной шарнир, панорама сдвинулась и поплыла влево. В зеркалах возник полуразваленный парапет со вспухающими над ним ватными облачками винтовочных выстрелов.

«Вот вы где! Ну, сейчас попляшете…»

Перекрестье легло на мишень. Коля толкнул педаль — из-за брони раздался дробный перестук ожившего «Гатлинга». Струя свинца хлестнула по парапету, выбивая фонтанчики кирпичной крошки. Он шевельнул рычагом, перекрестье сместилось, и в рамке прицела возник размахивающий саблей офицер. Очередь прочертила по шинельному сукну цепочку дыр и швырнула лицом на мостовую. Стрельба сразу прекратилась. За оградой замелькали синие куртки и ярко-алые шаровары — версальцы разбегались, прижимаясь к стенам домов, и крысами ныряли в подворотни.

Дальнейшее слилось для него в сплошной калейдоскоп тряски, дребезга, визга рикошетов, и стрельбы, стрельбы, стрельбы. Он палил, вжимая в пол спусковую педаль, ломал ногти, загоняя патронный короб на место и снова давил, давил, давил на спуск. Груссе вел маршьёр, обходя большие улицы, и прапорщику то и дело приходилось высовываться из верхнего люка — искать выход из очередного тупика в развалинах домов и закупоренных баррикадами переулках. Порой машина переходила на бег, тяжко ухая ступнями по мостовой, оставляя за собой уродливые ямы и вывороченную брусчатку.

Один раз пилот не смог удержать маршьёр, и тот с лязгом повалился на левый бок, в щепки раздавив брошенный фиакр. Коля, как назло, не успел пристегнуться, и его крепко приложило о броню. Груссе, опираясь на руку-клешню, поднял шагоход на ноги, но не успел сделать и сотни шагов, как на перекрёстке выскочил прямо на изготовленную к бою полевую батарею.

Прапорщик поймал в прицел расчёт крайней пушки и надавил педаль. «Гатлинг» молчал, только скрежетнула приводная цепь в тщетных попытках провернуть стволы.

Ещё раз. Ещё!

Опомнившиеся от испуга артиллеристы облепили лафет и уже разворачивают пушку…

«Почему медлит Груссе? Бросить маршьёр вперёд, раздавить, растоптать…»

Он распахнул люк и высунулся наружу. По броне взвизгнули рикошеты — орудийная прислуга палила из карабинов.

«Где приводная ручка? Мать вашу, да где же? Проклятие, погнута! Конечно, шагоход грохнулся на левый бок, как раз на многострадальную „кофемолку“…»

Чёрный кружок орудийного жерла уставился на него в упор. Коля заворожено следил, как наводчик, присев, подкручивает винт вертикальной наводки.

Рубка качнулась вперёд. Из-за «плеча» маршьёра со скрипом выдвинулась трубка с решетчатой насадкой — на его кончике светился острый огонек газовой горелки. Наводчик-версалец отскочил от орудия, вскинул руку. Прапорщик зажмурился, ожидая страшного удара.

Труба с гулом извергла струю пылающей нефти, ударившую прямо в орудие. Огненные брызги окатили солдат, превратив их в вопящие, катающиеся по земле комки пламени. Маршьёр довернул торс и двумя жгучими плевками превратил всю батарею в огненный ад. Ещё одна струя горящей жидкости расплескалась о фасад дома с вывеской галантерейной лавки. Коля нырнул в люк, и в этот момент прогрохотал взрыв — огонь добрался до зарядных ящиков.

Взрывная волна едва не повалила шагоход — машина опасно закачалась, сделала шаг назад, но каким-то чудом устояла. Прапорщик ткнулся лицом в наглазники — впереди сплошная стена огня. В наушниках тишина, ни треска, ни шороха.

«…Груссе убит? Провод разорван? Проклятие, да просто шпенёк выскочил из гнезда…»

На ощупь он отыскал кончик провода и воткнул его на место.

— …дожидаешься, разрази тебя гром? Командуй, куда двигаться, пока мы тут не поджарились!

Он надвинул на глаза очки и осторожно выглянул наружу. Вокруг победно ревело пламя — взрыв разбросал подожжённые пороховые картузы и дома по сторонам перекрёстка, вспыхнули, как солома. Прапорщик прикрыл руками лицо от неистового жара, и тут стена соседнего дома треснула сверху донизу и, взметнув тучу искр, обрушилась на мостовую, открывая путь к спасению.

ГЛАВА XIII

Маршьёр торчал посреди двора. Именно торчал — опалённый, закопченный, нелепо накренившийся на правую сторону, подогнув под себя опору, согнутую в коленом шарнире. Левая опора, вывернутая под неестественным углом, уходила в большой пролом в земле — его края щетинились изломанной кирпичной кладкой.

— Все, отбегались, — Груссе выбрался из нижнего люка рубки и пнул покалеченную опору башмаком. — Не шевелится, хоть ты тресни! То ли сустав намертво заклинило, то ли порван мускульный жгут. Такое повреждение нам не исправить.

Коля подошёл поближе и наклонился. С краёв провала в темноту осыпались шуршащие песчаные струйки. Снизу на него пахнуло застоявшейся сыростью и винным духом — таким густым, что его, казалось, можно зачерпнуть кружкой. Опора шагохода, пробив кирпичный свод, раздавила хранящиеся там винные бочки, и теперь из-под трёхпалой железной ступни растекалась ароматная тёмно-красная лужа.

После спасения из огненной ловушки стало легче. Прапорщик ухитрился даже на ходу исправить «Гатлинг» — отогнул подвернувшейся под руку железякой рычаг, провернул стволы и дал пробную, патронов на пять, очередь. Но стрелять больше не пришлось — боевые части версальцев втянулись в город, а патрули и жиденькие заслоны на окраинах при виде маршьёра разбегались, как тараканы.

И вот — такое невезение! Кто бы мог предположить, что на заднем дворе захудалого трактира таится такая ловушка? Раньше здесь был монастырь, но время не пощадило древние строения — на их месте поставили двухэтажный дом с навесами, коновязью и каретным сараем, а в обширных подвалах устроили винный погреб.

Когда грунт стал проседать, Груссе подал шагоход назад — и опоздал на какую-то долю секунды. «Маршьёр» несколько мгновений балансировал на левой опоре, но сила тяготения взяло верх над усилиями пилота, и машина со страшным грохотом повалилась набок. Зажатая в проломе опора нелепо вывернулась, и все усилия освободить её пропали втуне. Теперь стальной гигант громоздился посреди двора, словно допотопный мастодонт, попавший в западню, выкопанную шайкой охотников-троглодитов.

Самих «троглодитов» видно не было — видимо, ударились в бега, как только сообразили, что за дичь угодила в ловушку. Если и нашёлся храбрец, решившийся остаться, то он предпочел не попадаться гостям на глаза.

— Отъездились… — повторил Груссе. — Пожалуй, мсье Николя, нам с вами пора прощаться. Жаль, конечно, нашего Букефала, но не оставлять же его пруссакам!

Под сиденьем стрелка нашлось полтора десятка жёлтых картонных цилиндров и моток огнепроводного шнура. Коля невольно поежился, когда осознал что всё это время он сидел на динамите. Вдвоём они рассовали шашки по внутренностям рубки, прикрутили к суставам, котлу, баку с нефтью, подсунули под цилиндры паровика. Груссе расплющил кувалдой предохранительный клапан и нагнал давление так, что стрелка манометра далеко уползла за красную черту.

Пока пилот заканчивал приготовления к взрыву, прапорщик произвел ревизию своего имущества. Кобура с «люгером», шинель в скатке, саквояж, туго набитый ранец… кажется, ничего не забыл?

— Вы что, собираетесь всё это взять с собой? — Груссе ткнул пальцем в ранец с шинелью — Не сомневаюсь, сил у вас хватит, но поймите правильно, мсье: с таким багажом вас даже до комендатуры не доведут!

Коля растерянно переводил взгляд с ранца на саквояж и обратно.

— Что же делать? Ну, ладно, без шинели обойдусь, не зима… а как же со всем остальным? Вон тут сколько…

Груссе ободряюще похлопал напарника по плечу.

— Не переживайте, мсье, старина Паске не оставит друга в беде! Вот, сберегите пока, а я что-нибудь подыщу!

И протянул напарнику патронташ-бандольер с наплечным ремнем и деревянной кобурой, формой и размерами напоминающей маузеровскую. Кроме кобуры на ремне висел длинный футляр вроде тех, в которых носят подзорные трубы.

— Вы посмотрите, если есть охота. Там, сбоку, задвижка…

Хотя пистолет и проигрывал продукции «Маузерверке» по качеству исполнения, в нём угадывалась брутальная мощь: длинный, гранёный ствол, изогнутая рукоять, снабженная железной скобой и массивная затворная коробка с вырезом сверху.

— Для заряжания. — пояснил Груссе — Отогните скобу вперёд, сработает механизм, выбрасывающий гильзы.

Коля лязгнул рычагом, из паза вылетел патрон. Скрученная из медной фольги гильза, капсюль в донце — ничего общего с архаичными бумажными патронами игольчатых винтовок.

— Переделано в Солейвиле из винтовки Мартини-Генри! — горделиво поведал француз. — Профессор приобретал для своего города всё самое лучше и, когда речь зашла о стрелковом оружии, выбрал новейшую модель центрального боя. Эта винтовка во всем превосходит и германские «Дрейзе» и наши, французские «Шасспо». Англичане всего год, как приняли её на вооружение.

Прапорщик поднял тяжёлый пистолет и прицелился в стоящую возле ограды яблоню.

— Но ведь точность боя наверняка хуже, чем у винтовки. Зачем было портить хорошую вещь?

— Жителям Солейвиля приходится часто работать вне города, где полно опасных животных. Револьверы против них бесполезны, а таскать громоздкую винтовку не всегда удобно — вот и вооружаются такими коротышами. Что до точности — смотрите!

Пилот отцепил кобуру от портупеи и прищёлкнул к рукояти. Извлёк из футляра латунную трубку и присоединил к выступу на ствольной коробке.

— Вот, прошу: пистолет-карабин с телескопом! Лёгок, удобен в переноске, бой отменный, с одного выстрела валит тетракраба!

Коля вскинул пистолет-карабин к плечу. В линзе пересеченной крест-накрест тонкими нитями, ствол дерева казался втрое толще, чем на самом деле.

— Увеличение трёхкратное. Даже посредственный стрелок легко попадёт со ста шагов в мишень, размером с голову лошади.

В который уже раз за эти сутки, он испытал дежа вю: Груссе расхваливал оружие так же, как парижский продавец из 1911-го расхваливал «Маузер».

— Вы пока изучайте, а я пока пошарю вот здесь. — Пилот кивнул на здание трактира. — надеюсь, там найдётся заплечная корзина для фруктов или хотя бы мешок!

Он был прав. Минут через пять из трактира раздался радостный возглас и на пороге возник Груссе с парой больших кожаных сумок.

— Вот, нашёл! Седѐльные сумки — можно нести, перекинув ремень через плечо. Перекладывайте в них свой скарб, и пошли — что-то мы тут засиделись, не было бы беды…

Сумки оказались вместительным: в одну Коля засунул саквояж, а в другую, выждав момент, когда пилот смотрел в другую сторону, спрятал «механическое яйцо». За ним последовало всё остальное: узелок с провиантом (спасибо Николь, позаботилась), пачки патронов и, напоследок, пакет с записками Кривошеина. На них у него были отдельные планы.

Груссе осмотрел багаж, и остался доволен.

— Ну вот, теперь вас хотя бы не расстреляют сразу, а выслушают. На солдата или блузника вы не похожи, спросят почему пешком — скажете, лошадь сломала ногу. У вас есть какие-нибудь документы?

Коля показал русский дипломатический паспорт.

— Отлично, с такими бумагами вам ничего не грозит — особенно если попадётесь пруссакам. У вашего царя добрые отношения с кайзером, так что, пожалуй, ещё и помогут. Только всё равно придётся объяснить, как вы тут оказались.

— Назовусь репортером русской газеты. Полезут проверять багаж — покажу дневник Кривошеина, на человека, не знающего русского языка — сойдёт. Но вы-то как думаете выбираться? С вами, если что, и вовсе не станут церемониться, поставят к стенке, и вся недолга!

— Как-нибудь, — беспечно отмахнулся пилот. — Я вырос в парижских предместьях, знаю каждый переулок. Одна беда — время идёт, могу не успеть до взрыва. Сколько там осталось?

— Час и ещё сорок три минуты. — отозвался Коля, бросив взгляд на часы. — И вот ещё что: вплотную к фабричной ограде стоит дом с бакалейной лавкой. Там, в чулане потайная лестница на чердак, если что, можно укрыться и пересидеть.

Он не сам не понял, что подтолкнуло его заговорить о тайнике. В последнее время случилось множество необъяснимых совпадений — вот и пусть будет ещё одно…

Груссе, сидя на корточках возле маршьёра, чиркал спичками — те, одна за другой, ломались и гасли, распространяя едкую серную вонь. Наконец, искрящийся огонек побежал по огнепроводному шнуру к распахнутому люку. Пилот кинулся прочь, Коля подхватил багаж и поспешил за ним. Перебросил сумки через низкую изгородь и перевалился сам, ломая колючие кусты.

— Прячьтесь, мсье! Пруссаки!

Во двор с улицы въезжали шестеро всадников в синих мундирах и касках-пикельхаубах с прусскими орлами и остриями на макушке. У каждого в правой руке кавалерийский карабин, стволом вверх, приклад уперт в бедро. Откормленные, лоснящиеся кони ганноверской породы фыркают, мотают головами. У каждого под хвостом парусиновый мешок для сбора конских яблок — прусский ordnung действует и на оккупированных территориях.

— Драгуны! — прошипел Груссе. — Двадцать второй полк, квартируют в трёх милях отсюда, в Обервилье. Принесла же их нелёгкая! Не дай Бог, заметят тлеющий фитиль…

Он накаркал. Унтер-офицер, здоровенный, с пышными усами, что-то гортанно каркнул, указывая на коленный сустав шагохода, откуда поднимался лёгкий дымок. Пистолет-карабин в руках пилота плюнул огнём, и драгуна отбросило шага на два назад — тяжёлая винтовочная пуля ударила его в грудь. Остальные бросились врассыпную: трое нырнули за маршьёр, ещё двое плюхнулись на землю, и ответили нестройным залпом.

На головы им посыпались срезанные пулями ветки. Коля вытянул из кобуры «люгер» и завозился, пристегивая кобуру. Груссе, опустив оружие, считал шепотом — «девять, восемь, семь…» — лицо его приобрело сосредоточенно-хищное выражение.

На счёт «три» ударил взрыв, торс шагохода вспух снежно-белым облаком — заряд динамита разворотил котел. По ушам резанули вопли мучительной боли, в клубах и пара мелькнуло распяленное, словно лягушка на столе препаратора, тело. Ударная волна слизнула хлипкие дворовые постройки, брызги горящей нефти из разорванного бака окатили стены. Уцелевшие драгуны кинулись, пригибаясь, к воротам. Первый рухнул, не пробежав и пяти шагов с пулей Груссе между лопаток, второй добежал до лошадей, но не успел даже вставить ногу в стремя: прапорщик поймал его спину в прорезь прицела и, задержав дыхание, надавил на спуск. Германское изделие не подвело: драгун повалился лицом вниз, как подкошенный, и больше не шевелился.

Он приподнялся и оглядел двор. Живых пруссаков не осталось. Маршьёр чадно горел посреди двора, нефтяной дым смешивался с дымом, валящим из окон. С улицы неслись панические вопли — местные жители, наконец, осознали степень угрозы.

— Надо убираться отсюда! — Груссе встал в полный рост, не отпуская приклада от плеча. — Через четверть часа здесь будет половина прусской армии!

— Может, возьмём? — Коля показал на драгунских лошадей. — Вы ездите верхом?

— Да вы спятили, мсье! Если вас схватят на драгунской лошади, с воинской амуницией — пристрелят, и имени не спросят! Вот отойдете на пару миль — нанимайте лошадь в какой-нибудь деревне и скачите, куда душа пожелает! А сейчас, ноги в руки, и бегом, через сад, пока нас не заметили! Сельские обыватели подлецы, трусы, мигом донесут…

* * *

Он перешёл на шаг, только когда закололо в боку, а воздух сделался редким — сколько ни хватай его судорожно разинутым ртом, лёгкие всё равно разрываются от нехватки кислорода. Вдали из-за рощицы жиденьких платанов поднимались клубы дыма — похоже, таверна разгорелась всерьёз.

С Груссе они расстались за садовой оградой. Коля не питал иллюзий по поводу его дальнейшей судьбы: пилоту не суждено попасть в Солейвиль. Возможно, он не успеет вернуться к сроку и застанет на месте здания груду дымящихся развалин. А может, не сумеет пробраться на фабрику в обход патрулей, и будет, скрежеща зубами от бессилия, наблюдать, как взрыв разносит апертьёр на куски. Зато наверняка знал: Груссе попадёт на тот чердак. А ещё его ранят, недаром на бумагах были пятна крови…

Груссе откроет сундук и оставит в нём пачку бумаг и «ключ-яйцо» — скрепя сердце, утешая себя, что это ненадолго, не пройдет и недели, как он вернётся…

Но судьба распорядится иначе. Его схватят, отдадут под суд, потом каторга, побег, годы скитаний. А «механическое яйцо» так и будет лежать в сундуке, чтобы через сорок лет некий букинист позволит русскому офицеру, заглянувшему в его магазинчик взять загадочный предмет в руки.

Что ж, невесело усмехнулся Коля, хоть одно хорошо: он, несмотря ни на что, выполнил обещание, данное редактору «Механического мира»: тайна записок Груссе раскрыта, можно браться за статью. А что, увлекательное выйдет чтение — жаль, только напечатать его негде, первый номер журнала выйдет из типографии самое раннее, лет через тридцать пять. Так что с журналистикой придётся пока обождать.

Зато головоломка сложилась окончательно: можно не сомневаться что Саразен, производя опыты со временем, сам того не желая, извлёк из будущего «механическое яйцо», а вместе с ним и того, кто держал его в руках. А раз так — чем чёрт не шутит, пока бог спит — может, и получится вернуться в свой благополучный 1911-й год?

Но сперва надо добраться до России и сделать то, о чём просили солейвильские беглецы. Не беда, «путь в тысячу ли начинается с первого шага» — так, кажется, утверждал восточный мудрец? Или, если вспомнить нелюбимую Кривошеиным латынь: «Viam supervadet vadens»[23].

Бог его знает, сколько верст, миль или километров в этом самом ли, но первый шаг он уже сделал. Остались сущие пустяки: не забыть по дороге заклинание, заученное вслед за Саразеном.

Так он и шагал, переступая через торчащие из земли древесные корни, поправлял сползающие с плеча ремни сумок и повторял, словно граммофон, иголка которого застряла на одной дорожке:

«Лямбда»… «эпсилон»… «фи»… «эта»… «ро»… «омикрон»…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Тропа йети

ГЛАВА I

— Покорнейше прошу подождать здесь, сахиб. Господин сейчас будет.

Провожатый имел облик, обычный для слуги-индуса: просторные белые шаровары, рубаха, поверх неё бурая шерстяная накидка без рукавов. Наряд дополнял своеобразной формы чёрный тюрбан — такие носят все мужчины народности, именуемой «сикхи».

Гость огляделся. Судя по коллекции холодного оружия на стене, хозяин дома тоже сикх: мечи «кханда», топоры-«табары», метательные кольца «чакра», кинжалы, маленькие, украшенные чеканкой стальные щиты — традиционный арсенал этого воинственного народа.

Слуга пододвинул стул (изделие английских мебельщиков) и замер у двери, сложив руки на груди. Его глаза, чёрные, выпуклые, блестящие, словно греческие маслины, не отрывались от визитёра.

Обстановка кабинета являла собой смесь европейского стиля и изделий местных ремесленников. Полки книжного шкафа в викторианском стиле заполняли тома Британской Энциклопедии. Напротив шкафа, на каминной полке, выстроились бронзовые и нефритовые статуэтки, изображающие индийских божков. Гостя это озадачило: общеизвестно, что сикхи единобожцы и не одобряют идолопоклонства.

— Не стоит удивляться, друг мой, на нашей земле есть место любым богам!

Вошедший в кабинет мужчина был одет по-европейски, если не принимать в расчёт сикхского тюрбана-дастара, массивных, индийской работы, запонок и галстучной булавки, украшенных крупными, кроваво-красными самоцветами. Можно не сомневаться — под полой модного сюртука скрывается кинжал-кипран, с которым истинный сикх не расстаётся ни на минуту.

Хозяин дома — а это, несомненно, был он — хлопнул в ладоши. Второй слуга, точная копия первого, поставил на низкий, инкрустированный перламутром, столик поднос с двумя крошечными чашками из тончайшего, как бумага, японского фарфора, и изящной бульоткой. Встроенная в неё спиртовка горела веселым голубым огоньком, из носика поднималась струйка пахучего пара.

Гость удивлённо поднял бровь: он явно не ожидал встретить в самом сердце княжества Кашмир, изысканной европейской сервировки.

— В это время дня я пью кофе. — объяснил хозяин дома. — Но если вы предпочитаете чай…

Визитёр чуть качнул головой в знак отрицания и потянулся к прибору. За спиной у него возник слуга, и принялся разливать по чашкам ароматный напиток.

— Я завёл в доме континентальные порядки. Если хочешь поспевать за прогрессом, надо следовать ему во всём, даже в устройстве быта.

По-английски он говорил безупречно.

— Итак, вы просили о встрече. — в голосе не было вопроса, лишь утверждение. — Я внимательно слушаю.

— Как вы знаете из письма, я прибыл по поручению законного наследника бегумы Гокооль. Вот копии документов, оформленных лондонской адвокатской фирмой «Бѝллоус, Грин, Шарп и К°».

Сикх пристально посмотрел на гостя.

— Вы не похожи на англичанина. К тому же, ваша манера говорить…

Действительно, визитёра можно было принять, скорее, за представителя латинской расы: нос с горбинкой, чёрные вьющиеся волосы, смуглая кожа. Мягкость речи и манера произносить гласные выдавали в нём выходца из Прованса.

— Вы правы, я сын Франции, хотя и жил в Северной Америке. Отсюда и акцент.

— Француз — и представитель лондонского адвокатского дома?

— Я не являюсь их служащим. Более того, человек, от чьего имени я к вам обратился, не вполне доверяет подданным королевы Виктории. Разумеется, я говорю о её британских подданных.

Владелец кабинета чуть заметно качнул головой — на Востоке умеют читать ударения и интонации.

— Дело, ради которого я прибыл, вынуждает меня задать вопрос: в какой степени родства вы состоите с покойной бегумой Гокооль, и что вам известно о происхождении её состояния?

Сикх отпил кофе и поставил чашку на поднос. К бумагам он не прикоснулся.

— На такой вопрос в двух словах не ответишь. Вы не против небольшого экскурса в историю?

Гость изобразил глубочайший интерес.

— Мой дед, раджа княжества Джамму, Кишор Сингх, умер в 1822-м году, оставив двух сыновей и дочь. Старший сын стал его наследником и впоследствии принял активное участие в покорении Кашмира. Младшим сыном был мой отец, Нирвѐр Сингх. К моменту смерти отца он был в прескверных отношениях с братом, а потому, решил не искушать судьбу: бежал и поступил на службу к махарадже Пенджаба, прославленному Раджиту Сингху, создателю государства сикхов. Кстати, я получил имя в честь этого великого человека…

— Дочь же, моя тётушка, — продолжил сикх, сделав ещё глоток кофе — перебралась в Бенгалию и там вышла замуж за тамошнего вельможу, прервав связи с семьей. Дядя, видите ли, обладал редким даром портить отношения с родственниками… Когда махараджа Пенджаба умер, отец стал советником его наследника, Далипа Сингха и погиб при Равалпѝнди, сражаясь с войсками Ост-Индской компании. Отца объявили преступником — он, якобы, расстреливал военнопленных британцев, — и под этим предлогом наложили арест на имущество нашей семьи. Меня, четырнадцатилетнего подростка, взял под покровительство махараджа Кашмира и отправил в Англию, подальше от недоброжелателей. Там я провел семь лет, а когда арест отцовского наследства был опротестован, вернулся и занял положение, подобающее мне по рождению.

Он повел рукой вокруг себя, приглашая гостя оценить обстановку.

— К тому времени тётка отошла в мир иной, прожив довольно бурную жизнь. Вскоре после свадьбы она овдовела, но потом снова вышла замуж — наши обычаи такое дозволяют. И эта непутевая тётушка… — сикх усмехнулся, — известна вам, как бегума Гокооль. Что до её состояния, то тут я мало чем могу быть полезен. Около трети его составляет имущество первого супруга, бенгальского раджи. Остальное — кашмирские владения, отошедшие ей после смерти дяди. Отношений с тёткой я не поддерживал, довольствуясь слухами и сплетнями — а их, при её образе жизни, было немало, уж можете мне поверить! Болтали, например, что второй её муж был то ли капралом, то ли музыкантом, а это, согласитесь, не та родня, которой принять хвастать…

Визитёр кивнул.

— Пожалуй, я могу кое-что добавить к вашему рассказу. Этот господин действительно служил во французской армии тамбурмажо̀ром, в чине унтер-офицера тридцать шестого артиллерийского полка. Выйдя в отставку, он поступил в На́нте на торговое судно. Прибыв в Калькутту, он отправился вглубь страны и завербовался офицером-инструктором в личную армию бенгальского раджи. Видимо, он оказался человеком чрезвычайно ловким и неплохо знал военное дело: быстро продвинулся по службе и встал во главе войск раджи. А после его смерти сочетался браком с вдовой. Соображения политики вынудили генерал-губернатора Бенгалии ходатайствовать о предоставлении новому супругу бегумы, перешедшему к тому времени в британское подданство, титула баронета. Владения её, таким образом, были обращены в майорат.

В сорок втором году новоиспечённый баронет отошёл в мир иной, ненадолго пережив жену и не оставив ни завещания, ни потомства. По постановлению Королевского суда в Агре, движимое и недвижимое имущество было продано, драгоценности обращены в деньги, а капитал помещён в Английский банк. К шестьдесят пятому году этот капитал вместе с набежавшими процентами достиг двадцати трёх миллионов фунтов стерлингов. В пересчёте на франки это составляет около пятисот сорока миллионов. Джентльмен, от чьего имени я обращаюсь к вам — внучатый племянник второго супруга бегумы. И, поскольку других наследников не объявилось, он, согласно британским законам, унаследовал всё состояние.

— Двадцать три миллиона фунтов… — произнёс сикх после недолгой паузы. — Это получается около миллиона годового дохода. Но что могло понадобиться наследнику от меня? Я ведь не претендовал на долю имущества тётки, хотя, возможно, имел некоторое право…

— Уверен, вы догадываетесь, о чём пойдёт речь. Ларец бегумы.

На этот раз пауза затянулась.

— Древний ларец из неизвестного серебристого металла, который никто не сумел открыть. — глухо проговорил владелец кабинета. — Наша семья хранила его, как реликвию, почти пять веков. Отец был уверен, что ларец достался его брату от их отца, как того требовала освященная веками традиция, но когда дядя умер, ларца у него не нашли.

— Есть основания полагать: обвинения, возведенные на вашего отца, связаны с этой реликвией. Кое-кто, видимо, считал, что ею завладел ваш отец, и жаждал её заполучить. Но не повезло: ваша тётушка увезла ларец в Бенгалию задолго до его гибели.

— Вот, значит, как… — негромко произнёс сикх. — Но ведь можно было завладеть ларцом после смерти бегумы. Её имущество пошло с молотка, так что труда бы это не составило!

— Видимо, за ларцом охотился один из чиновников Ост-Индской компании, причём делал это в порядке частной инициативы. Но он, скорее всего, умер вскоре после гибели вашего отца, поэтому история и не получила продолжения. Ларец, согласно воле бегумы Гокооль, не продали с торгов, а поместили в банковское хранилище. Впоследствии он вместе со всем состоянием достался моему другу.

— Неужели он рискнул… — в глазах сикха плеснулся суеверный страх.

Гость встал. Лицо его приобрело торжественное выражение. Он сложил руки на груди и нараспев произнёс длинную фразу на неизвестном языке. Сикх тоже встал и склонился перед гостем в глубоком поклоне.

— По преданию, любой представитель нашего рода должен помогать тому, кто дерзнёт проникнуть в тайну ларца. Владетельные князья Джамму оберегали его на протяжении веков, и они всего лишь последние в длинной череде хранителей, начавшейся за сотни жизней до того, как принц Шакьяму̀ни вышел из колеса чередования жизни и смерти. Можете быть уверены, сахиб: вы и ваш друг получите любую помощь, которую я в состоянии предложить!

— В середине мая в Бомбей прибудет судно, зафрахтованное через германский Ллойд. Груз, находящийся на его борту, следует переправить в место, указанное в этих бумагах.

На стол лёг роскошный кожаный бювар.

— Здесь конасамент[24], а так же сведения о пункте назначения и сроках. Способ доставки на ваше усмотрение, единственное, но непременное условие: всё должно быть проделано в тайне. При ваших возможностях это не составит труда.

Владелец кабинета открыл бювар и пробежал глазами несколько строк. Брови его поползли вверх.

— Признаться, вы сумели меня удивить! Я не берусь даже предположить, какое отношение подобные вещи могут иметь к реликвии!

— Вам и не надо предполагать. — сухо ответил гость. — Насколько я понимаю, обязательства, принятые некогда вашей семьей, подразумевают беспрекословное повиновение?

Сикх пристально посмотрел на собеседника, вынул из бювара документ, поднёс его сначала к губам, потом ко лбу.

— Услышано и обещано! — произнёс он, и эти слова прозвучали ритуальной формулой. — Не позже чем к середине июля груз будет в Лехе, или я недостоин называться Раджитом Сингхом!

ГЛАВА II

Если индийский вельможа и принял гостя за выходца из французской Луизианы, проданной Томасу Джефферсону в 1803-м году Наполеоном, то он ошибался. Юбер Бондиль появился на свет в провинции Квебек, в Канадской Конфедерации, и мог с полным правом считаться подданным королевы Виктории. Что до манеры речи, то её он унаследовал от матери, уроженки Авиньона.

На наречии обитателей юга Франции «Бондиль» означает «бочонок» или «коротышка-толстячок». Но эта фамилия совершено не подходила к внешности её обладателя. Роста Юбер Бондиль был среднего, сложение имел худощавое, был смугл и черноволос — обычное дело для жителей юга Европы. Но он-то вдали от оливковых рощ Прованса и отрогов Приморских Альп: первые шестнадцать лет жизни прошли к северу от Великих Озёр, а в начале шестидесятых годов юноша перебрался в Североамериканские Штаты. Не обделённый талантами и трудолюбием, он устроился достаточно быстро, став помощником профессора Тадеуша Лоу — химика, изобретателя и воздухоплавателя.

Юбер проработал у Лоу недолго — началась война Севера и Юга, и профессор Лоу предложил аболиционистам свои услуги и получил назначение на должность главного аэронавта Армии Союза. Молодой канадец вслед за патроном отбыл к театру военных действий, а когда годом позже тот рассорился с армейским начальством и вышел в отставку (злые языки шептались, что профессор запросил слишком много) — остался в армии и продолжил его дело.

После победы аболиционистов[25] Юбер Бондиль уехал в Европу, намереваясь закончить там образование, и некоторое время изучал химию в Гёттингене. Но в Саксонии он надолго не задержался: признанным центром аэронавтики считалась Франция, там он и оказался в середине 1868-го года.

Поработав некоторое время с патриархом управляемой аэростатики Анри Жиффаром, Юбер уже собирался поступать в Политехническую школу, когда грянула война с Пруссией. Деятельная натура канадца не позволила ему остаться в стороне: в осаждённом пруссаками Париже двадцатишестилетний Бондиль свел знакомство с двумя весьма интересными людьми.

Первый — знаменитый инженер и кораблестроитель Станислас Дюпюи де Лом. Создатель первого броненосца представил правительству проект дирижабля, с помощью которого предполагалось установить сообщение между столицей и провинциями. Проект был одобрен, на его реализацию выделили сорок тысяч франков. Юбер Бондиль, отлично знакомый с работами Жиффара, принял в этом проекте самое непосредственное участие, и даже предложил новый способ крепления гондолы — диагональным способом, с помощью сетки, прикреплённой к оболочке.

К сожалению, Дюпюи де Лом отказался, от паровой машины системы Жиффара, отдав предпочтение мускульной тяге. Девятиметровый воздушный винт, приводившийся во вращение усилиями восьми человек, едва разгонял аппарат до пяти узлов — маловато, чтобы бороться с противными ветрами или уходить от кавалеристов, преследующих воздушный корабль по земле.

С другим, носившим имя Паскаль Груссе, Юбер Бондиль познакомился незадолго после начала осады Парижа. Публицист и яростный бунтарь, он быстро завладел симпатиями канадца и сделал ему предложение, которое делал многим талантливым и свободомыслящим людям. Читатель, конечно, догадался о чём речь: Груссе пригласил своего нового друга в Город Солнца, основанный профессором Саразеном в другом, неведомом мире. От Груссе Юбер узнал и об изобретении профессора, таинственном апертьёре, машине, открывающей проход сквозь Пятое Измерение.

Что мог ответить на это молодой, честолюбивый инженер, жаждущий применить свои знания и способности на пользу людям? Разумеется, он согласился.

Но позвольте, спросит читатель, почему вместо Солейвиля, города, раскинувшегося в невообразимой дали, под чужими звёздами, Юбер Бондиль оказался в Сринагаре, в резиденцию индийского вельможи, оказавшегося к тому же, потомком хранителей некоей древней тайны? Ответ — в разговоре, который состоялся в марте 1871-го года за столиком одного парижского заведения…

* * *

— Что за фантазия, Паскуале — назначать встречу в варьете? Нечем дышать, да и поговорить невозможно — музыка, гомон, голова идёт кругом…

Атмосфера в заведении на углу рю де Тевриз[26] и верно, была далека от безмятежности. Слоями плавал табачный дым, оркестр надрывался, перекрывая крики гуляк и взрывы аплодисментов. Варьете открылось около года назад, и даже осадное положение не помешало его популярности. Разве что, нехватка продовольствия сказалась на меню.

— Это как посмотреть… — усмехнулся Груссе. — По мне, так шум гарантирует уединение вернее, чем любая листва — даже за соседним столиком ничего услышат!

— Тут за своим бы расслышать… — проворчал Бондиль. — Так что у тебя за серьёзная тема?

— Серьёзней некуда, дружище. Я откладывал этот разговор, но дальше тянуть нельзя. На днях премьер-министр Тьер приказал захватить пушки национальной гвардии на Монмартре. В ответ национальные гвардейцы расстреляли генерала Леко́нта, отдавшего приказ открыть огонь по толпе, а заодно и генерала Клеман-Тома, виновного лишь в том, что оказался поблизости!

— Тоже мне, новость! Части по всему городу переходят на сторону федератов[27], а Тьер, как говорят, собирается перевести правительство в Версаль.

— Так и есть. — кивнул Груссе. — Скоро из Парижа даже птичка не выпорхнет. И хочешь — не хочешь, а надо тебе сегодня же выбираться из города. Документы я подготовил: сядешь в Марселе на пароход, и домой, в Америку!

— Это ещё зачем? Саразен, вроде, собирался строить дирижабль в Париже. Здесь есть обученные люди, пропитанная гуттаперчей бумажная ткань для газовых мешков, и даже специально оборудованный цех. Если профессор, конечно, не передумает насчёт экспедиции…

Юбер знал, о чём говорил: он с первого дня осады работал инженером на фабрике, где изготавливали оболочки воздушных шаров — с их помощью осажденный город поддерживал сношения с остальной Францией.

— Не передумает, не надейся. Но с началом блокады затея теряет смысл, а в Америке ты сможешь довести дело до конца. Конечно, понадобятся солидные средства: для этого на твое имя в Английском банке и в Лионском Кредите открыты счета. А когда всё будет готово, аэростат и прочее оборудование морем отправятся в Индию.

Юбер задумался.

— Профессор хочет с помощью дирижабля попасть в какой-то монастырь, высоко в горах Тибета — там-де хранится редкий и ценный материал, необходимый для его научных занятий. Но неужели до него нельзя добраться каким-нибудь не столь дорогостоящим и рискованным способом?

— Нельзя. Этот монастырь — нечто вроде банковского сейфа для религиозных святынь. И неважно, каким богам посвящена та или иная реликвия — монахи примут на хранение хоть кусок креста Господня, хоть тотемный столб краснокожих дикарей с Великих Озёр. Единственное условие: владельцы, точнее, их наследники или преемники, могут требовать возвращения реликвии не раньше, чем через сто лет.

— Зато анонимность вклада гарантирована. — ухмыльнулся канадец. — Но это не объясняет, почему туда так трудно добраться.

— В монастырь можно попасть по единственной тропе над пропастью. Пройти по ней удаётся одному из сотни — тропу стерегут загадочные существа, способные, как уверяют, читать в людских сердце. Если посетитель направляется в монастырь с недобрыми намерениями, они попросту сбрасывают его со скалы. Другой дороги не существует — как нет и другого способа уйти из монастыря с полученной реликвией. А сделать это необходимо: в распоряжении профессора было всего несколько десятков фунтов «слёз асуров» из ларца бегумы, и большую их часть он истратил, когда изготавливал апертьёры. То, что осталось, похитил негодяй Тэйлор.

— А заодно, разрушил солейвильскую установку.

— Да, и теперь нам приходится обходиться парижской. И если с ней что-нибудь случится — Солейвиль будет отрезан от Земли. «Слёзы асуров», хранящиеся в монастыре, нужны Саразену, чтобы построить новый апертьёр!

— Значит, кто-то из предков бегумы положил часть своей доли на депозит? — усмехнулся Бондиль. — Весьма предусмотрительно…

— Зря смеешься! — покачал головой Груссе. — «Слёзы асуров» хранятся в монастыре с момента его основания, задолго до того, как Авраам пришёл в Египет. Быть может, он и основан для их сбережения!

— Так с чего же вы решили, будто монахи их вам просто так отдадут?

— Не просто так! У Саразена есть нечто, способное убедить монахов, что он, или его посланник, имеет право забрать реликвию из монастыря. Но сначала надо туда попасть…

— …и для этого вам понадобился я.

— Вернее сказать — сконструированный и построенный тобой управляемый аэростат, способный противостоять ветрам высокогорья. Но его предстоит ещё доставить на Тибет, вместе с установкой для наполнения оболочки лёгким газом и прочими необходимыми материалами.

Юбер с сомнением покачал головой.

— Строить аэростаты я умею — но чтобы организовать такое сложное предприятие? Вам лучше поискать кого-нибудь другого.

— Не скромничай, дружище! — Груссе похлопал канадца по плечу. — Забыл, как хвастался, что командовал передвижным воздухоплавательным парком северян? К тому же, ты будешь не один: у покойной бегумы остался то ли брат, то ли племянник, он важная шишка в тех краях. Саразен рассчитывает на его помощь. Подробностей я не знаю, всё в этом пакете.

И продемонстрировал собеседнику толстый конверт из плотной коричневой бумаги.

— Твое британское подданство будет очень кстати — с ним можно путешествовать по Индии, не возбуждая подозрений колониальных властей. Ведь у вас с ними одна королева, не так ли?

— Провались ты вместе с королевой… — недовольно буркнул Бондиль. — Ладно, Паскуале, давай сюда пакет, посмотрим, что там за подробности…

ГЛАВА III

«…паровоз, в топках которого пылал английский уголь, извергал облака дыма на лежавшие по обеим сторонам дороги плантации кофе, хлопка, мускатного ореха, гвоздичного дерева, красного перца. Струи пара спиралью обвевались вокруг пальм, между которыми вырисовывались живописные бунгало, „виари“ — заброшенные монастыри — и чудесные храмы, искусно украшенные прихотливым орнаментом, характерным для индийской архитектуры. Дальше до самого горизонта раскинулись громадные пространства джунглей, где водилось множество змей и тигров, пугавшихся грохота поезда, и, наконец, виднелись леса, вырубленные по обеим сторонам железной дороги; там ещё водились слоны, которые задумчивым взором провожали бешено мчавшийся состав…»

Юбер захлопнул книгу и потянулся, разминая затёкшие мышцы. Лонгшез, в котором он устроился со всеми удобствами, не шёл ни в какое сравнение со скамьей в вагоне, пусть даже и первого класса, в каких только и пристало путешествовать европейцу. Но поезда не было и в помине — лонгшез стоял на палубе парохода «Герцогиня Кентская», в тени полосатого навеса, защищавшего пассажиров и от палящих лучей индийского солнца. Джунгли, правда, имелись — только они не тянулись по сторонам от железнодорожной насыпи, а спускались к коричневой от глиняной взвеси воде Ганга, по которой шлепали плицы гребных колёс парохода.

Эту занятную книжицу Юбер приобрёл в Калькутте. Только что вышедший в Париже роман, повествующий об авантюрном путешествии некоего британского лорда, скрасил долгие часы ничегонеделания на пароходе, куда перегрузили прибывшие из Америки ящики. Первоначально их хотели забрать в Бомбее и отправить по Великой индийской железной дороге — благо, та достроена и путешественникам больше не грозят мытарства, выпавшие на долю Филеаса Фогга и Паспарту. Но Раджит Сингх убедил Юбера изменить планы. Капитан зафрахтованного судна получил указание следовать вместо Бомбея в Калькутту; оттуда груз на пароходе «Первой Индийской компании» отправился вверх по Гангу, миновал священный город Бенарес и Аллахабад, стоящий у слияния Ганга с другой большой рекой, Джумна. Пароходное сообщение имелось только до города Канпура в княжестве Утар-Прадеш. Там ящики предстояло перегрузить на вместительные лодки «дунгах», каждая из которых приводилась в движение несколькими парами гребцов. Такие лодки распространены в верхнем течении Ганга и служат для перевозки грузов и даже скота.

На дунгахах, где на веслах, а где на буксире у сонных длиннорогих буйволов, предстояло пройти на северо-запад, в самое сердце княжества Уттаракханд, мимо городка Девпраяг, где сливаются реки Бхагирати и Алкнанда, образуя Большой Ганг, и дальше, до речных порогов. Дальнейший путь они проделают посуху, сначала на телегах-арбах с высоченными дощатыми колёсами; позже, в предгорьях, грузы придётся везти вьюками. Раджит Сингх предусмотрительно позаботился об охране, фураже и продовольствии. Местный лумбадар (староста селения, занимающийся наймом туземных слуг), прислал погонщиков, носильщиков-кули, проводника-переводчика баба и гонцов, называемых здесь «шупрасси».

Пришлось также принять меры чтобы предприятие не вызвало подозрений у колониальных властей. Для этого Раджит Сингх дважды посещал резиденцию вице-короля Индии в Шимле — там, в должности секретаря при сэре Томасе Бэринге, занимавшем сей высокий пост, состоял его однокашник по Тринити-колледжу. Кроме того, сикхский вельможа навестил своего родственника, махараджу Кашмира. Хотя после восстания сипаев 1857-го года эти территории и находились под британским правлением, затевать там что-то, не заручившись его согласием, было бы весьма опрометчиво. Заодно Раджит Сингх организовал доставку кое-каких грузов, необходимых для планов Юбера Бондиля, и их числе — семь тысяч фунтов кокса, закупленного в Бомбее. Всё это вьючными караванами отправилось в Лех, город, расположившийся в отрогах высочайших на свете гор, на высоте двенадцати тысяч футов над уровнем моря.

* * *

Позади остался нелёгкий путь от речных порогов до маленького селения Балтал, зажатого в узкой долине между скальными кручами. На севере вздымались заснеженные пики Западного хребта Гималаев — отсюда предстояло подниматься в гору до самого перевала Зоджа Ла, единственного прохода в исполинской крепостной стене.

В Балтале караван ждали заранее нанятые яки и вьючные лошади. По узким, опасным тропам, нависающим над бездонными пропастями, не прошла бы ни одна арба, и Юбер лишь изумлялся, слушая рассказы о британских артиллеристах, ухитрявшихся протащить по здешним тропам свои пушки. В Балтале же приобрели большие вьючные корзины, называемые «китлами» и «якданы» — вьюки в виде кожаного сундука на деревянной раме, снабжённого железными ручками и запорами. В здешних местах два якдана считаются обычным грузом для лошади, мула или яка, один — для кули. Удобный обычай, избавляющий от утомительного торга при найме носильщиков и вьючных животных.

Наконец, приготовления были завершены и караван, состоящий из тридцати пяти яков и вдвое большего числа верховых и вьючных лошадей, медленно пополз к перевалу. Юбер, по примеру своих спутников, облачился в тулуп, фетровую шапку с наушниками и валенки с голенищами, обшитыми кожей. Проводник-баба вручил ему очки, вырезанные из маленьких дощечек с мелкой сеткой из конского волоса вместо стёкол. Без таких очков защищающих глаза от белизны вечных снегов, можно пострадать от заболевания глаз, называемого «снежной слепотой».

Перевал сплошь затянуло облаками, и тропу приходилось нашаривать в сплошном «молоке». Но стоило достигнуть седловины, туманная пелена раздвинулась, подобно театральному занавесу, и перед путешественниками предстало величественное зрелище. На юге лежал, как на ладони, зеленый Кашмир; с севера на него взирало суровое, пустынное плато. Здесь Западный хребет Гималаев, прогибающийся седловиной перевала Зоджа Ла, отделяет Индию от нагорий Тибета, рассекая Кашмир на две части, не схожие одна с другой ни климатом, ни рельефом, ни нравами и обычаями населяющих их людей. К югу от хребта обитают потомки ариев, исповедующие брахманизм и ислам, а к северу лежит страна монголов-ламаистов. И хотя Ладхак находится под властью махараджи Кашмира, его связи с Тибетом куда сильнее, чем с индийской частью княжества.

Всеми этими сведениями Юбера любезно снабжал Раджит Сингх. Обычно они ехали бок о бок, и сикх рассказывал своему спутнику об этой удивительной стране где, по его словам, побывало до сих пор всего несколько десятков европейцев.

Обжигающе-холодный ветер, дующий с вершин, вмиг превратил влагу, пропитавшую одежды и шерсть животных в хрустящую ледяную корку. Юбер, хоть и сам страдал от стужи, невольно улыбался, видя, как дыхание Гималаев разукрасило караван. Лошади смешно болтали смёрзшимися в неопрятные ледышки хвостами, но особенно нелепы были яки: они шагали, широко раздвинув ноги, и тащили под брюхом бахрому сосулек, достающих до самой земли. И хотя им ещё предстоял изнурительный и местами опасный спуск с перевала, люди и животные оживились, задвигались быстрее. Лошади вытягивали шеи, мотали головами и ржали, яки издавали глухое мычание и ускоряли неторопливый шаг, предвкушая близкий отдых и кормёжку.

* * *

— Признаться, я вас не понимаю, почтенный Раджит Сингх. Устраивать механическую мельницу с приводом от паровой машины в нашей глуши?

Майор Энтони Донахью полностью соответствовал книжному образу офицера колониальных войск. Высокий, худощавый, с тонкими, в стрелку, усиками на лошадином лице. Не хватало, разве что, стека и пробкового шлема, аксессуара, совершенно бессмысленного в тибетском высокогорье.

— Позвольте с вами не согласиться, сэр Энтони. Основные блюда местной кухни — каша и лепёшки из ячменной муки. Ячмень-«грим», полудикий местный сорт привозят в Ладхак в основном, с юга, из селения Кхалси — там снимают по два урожая в год, против одного в высокогорном Лехе. Зерно мелят на ручных мельницах, в результате чего получается нечистая мука грубого помола. Не сомневаюсь, что механическая мукомольня будет загружена работой!

Резидент скептически покачал головой.

— Тибетцы чрезвычайно привержены своим обычаям. Они, видите ли, полагают, что ручные мельницы для ячменя сродни традиционно почитаемым молитвенным мельницам «мани-чхос-кхор», или «барабанам Мани» — и легко не откажутся от их использования. Боюсь, ничего, кроме убытков, ваша затея не принесёт!

Сикх развел руками, признавая поражение.

— Решительно, от вас ничего не скроешь, сэр Энтони! Ну, хорошо, буду откровенен: мукомольное производство — не более чем ширма. На самом деле я намерен устроить в Лехе фабрику по переработке редкого вида животного сырья.

— Вот как? — Англичанин нахмурился. — При всём уважении к вам, почтенный Раджит Сингх, я не могу приветствовать, когда вводят в заблуждение британскую администрацию…

— Насколько мне известно, управление делами Ладхака — прерогатива махаражди. — тонко улыбнулся сикх. — И я, как положено, поставил его в известность о своих планах. К тому же, никакого обмана на самом деле нет, ведь мукомольня тоже будет действовать. Что до побочного производства — я не хотел раньше времени предавать свои планы огласке. Вы же знаете, как быстро расходятся идеи, способные приносить прибыль!

— Прибыль? — насторожился резидент — А в чем, собственно, она состоит?

— Я и в мыслях не имел скрывать что-то от вас! Видите ли, один мой давний знакомый — он химик, работает в Оксфорде, — выделил из желез некоего вида слизня чрезвычайно устойчивый краситель изумительного изумрудного цвета. Дело это крайне выгодное — сырье, слизней, легко добыть в Китайском Туркестане в любых количествах. Можно даже наладить их выращивание, подобно тому, как выращивают личинки шелкопряда. Но если поставить фабрику там, то местные чиновники непременно наложат на неё свои загребущие руки, а нет, так рецепт красителя очень быстро утечёт на сторону. Тогда как здесь, в горной глуши, секрет можно сохранять сколь угодно долго. Сырье же, этих самых слизней, доставлять караванами в высушенном виде. Я даже инженера выписал, чтобы организовать производство на английский манер. Вот, позвольте представить — мистер Бондиль. Он из Канады, настоящий знаток своего дела!

Юбер слегка поклонился, избегая, впрочем, проявлений подобострастия. Об этом специально предупредил Раджит Сингх: «В наших краях, мой друг, — внушал он, — образованный европеец, инженер, чувствует себя не менее важной персоной, нежели герцог Мальборо в Палате Лордов.»

— Да, это убедительно. — согласился англичанин. — Что ж, достопочтенный Раджит Сингх, желаю вам успеха. Любые начинания, способствующие обогащению здешних мест, приветствуются британскими властями.

Из раскрытого окна донёсся далёкий пушечный выстрел, медные дребезжащие удары в тибетские колокола и гул толпы. Резидент недоумённо нахмурился и дважды хлопнул в ладоши. На пороге возник индус в мундире капрала колониальных войск. За его спиной Юбер увидел одного из шупрасси — тот пританцовывал на месте от нетерпения и подавал какие-то знаки.

— В чём дело, капрал? — брюзгливо спросил англичанин. — Что там за шум?

— К северным воротам подходит караван, сахиб! — браво отрапортовал индус. — Люди говорят — торговцы из Хота́на.

Шупрасси наконец протиснулся мимо капрала, рысцой подбежал к Раджиту Сингху, склонился к его уху и затараторил. Канадец, разумеется, не понял ни слова. И, судя по недовольным взглядам, которыми обменялись резидент и капрал, они тоже остались в неведении.

Впрочем, Раджит Сингх развеял их недоумение.

— Мой слуга сообщил о прибытии купцов из Китайского Туркестана с пробной партией «сырья» для моей фабрики. Если не пустить его в дело его как можно скорее, оно может пропасть, и я понесу крупные убытки.

— Что ж… — сэру Энтони явно хотелось задать сикху ещё вопросы, но он сдержался, памятуя о принятых на Востоке правилах вежливости. — Раз так, не смею вас задерживать. И надеюсь в скором времени присутствовать на открытии вашего предприятия!

— Что такое вы ему наговорили? — спросил Юбер, когда они отошли от дома резидента на половину квартала. — Слизни какие-то, краситель… неужели вы надеетесь, что он вам поверил?

— А куда он денется? — ухмыльнулся собеседник. Усмешка вышла несколько… злорадной. — Нет, он, конечно, попробует навести справки, но, поскольку, никаких слизней, дающих изумрудный краситель, в природе не существует, то и выяснить он ничего не сможет. К тому же, вы знаете, какое действие оказывает на британцев упоминание о прогрессе и научных открытиях. А уж если речь заходит о получении прибыли — уверяю вас, сэр Энтони, уже прикидывает, что будет выгоднее: убедить принять его в компаньоны, или вытянуть из меня «рецепт» и самому организовать производство? Англичане есть англичане: храбрые воины, хитроумные политики, но прежде всего — торгаши!

Похоже, понял Юбер, сикх до сих пор не может забыть его маленького лукавства насчёт британского подданства…

— Но в любом случае, — продолжал Раджит Сингх, — времени терять не стоит. Как только сэр Энтони поймет, какие «торговцы» явились в Лех, его хватит удар. А когда он придёт в себя — немедленно отправит гонца в Сринагар, а то и к самому вице-королю. Шутка сказать: русская военная экспедиция в сердце британских владений!

ГЛАВА IV

Лех, древняя столица княжества Ладхак, примостился у края долины, поднимающейся ввысь, к заснеженным пикам Гималаев. В центре города высится скала, на её плоской вершине — дворец, выстроенный в традиционном тибетском стиле. Владыка княжества здесь не живёт, да и бывает нечасто. Большую часть времени дворец служит обиталищем гарнизона из двух дюжин солдат махараджи при десяти старых бронзовых пушках.

Сам город походил на лабиринт из узких, петляющих улочек с аккуратными домами из серого кирпича. На каждой крыше торчат высокие жерди, увешанные белыми тряпицами и чёрными хвостами яков. Рядом с шестами сидят в молчании, словно погружённые в глубокие раздумья, мужчины, в теплых кафтанах и суконных шапках с длинными наушниками. Заметив чужаков, они неторопливо поднимаются на ноги, издают крик «джуле!», затем наклоняются вперёд, поднимают большой палец правой руки и вываливают язык. Юбера этот жест возмутил до глубины души. Он не знал — то ли хвататься за револьвер, то ли выкрикнуть невежам что-нибудь пообиднее, но, к счастью, переводчик-баба вовремя разъяснил: не оскорбление это вовсе, а принятый здесь знак приветствия.

Когда-то через Лех пролегал Великий Шёлковый путь, но город и сейчас далёк от упадка: в иные дни сюда прибывает по дюжине караванов. Традиционно в Лехе сходятся четыре караванных пути: первый — из Сринагара через перевал Зоджи Ла. Второй, самый прямой — из Пенджаба через перевал Рохтанг Ла. Третий ведёт в сторону Большого Тибета и Лхасы, четвёртый же разделяется на две тропы: одна на перевал Каракорум, другая — к Балтиту. Прибывающие оттуда караваны, входят в город через северные ворота, к которым и направились Раджит Сингх и Юбер. Гонец-шупрасси бежал впереди и гортанными криками разгонял толпу. Когда они подошли, наконец, к воротам, караван уже наполовину втянулся в город. Юбер во все глаза рассматривал всадников на невысоких, косматых монгольских лошадках.

— Теперь я понимаю, почему их назвали военными. Хоть караванщики и нацепили стеганые халаты и войлочные шапки, за слуг и погонщиков их примет, разве что, полный профан. Вон, как держатся в седле — сразу видны умелые кавалеристы, даром, что физиономии у многих самые, что ни на есть азиатские! И вооружены до зубов, не чета здешним воякам: у каждого отличный карабин, револьвер и сабля!

— Это казаки. — отозвался сикх. — Некоторые из них набраны из азиатских подданных царя и стерегут восточные границы Российской Империи. Казаки считаются иррегулярами, но в искусстве верховой езды и владении саблей — они называют своё оружие «шашка» — им нет равных. Мне случилось стать свидетелем того, как два десятка казаков вырубили банду в полсотни туркменских разбойников, не потеряв ни одного своего!

Канадца так и подмывало спросить, откуда Раджит Сикх столько знает о казаках, и особенно — как он оказался по ту сторону границы? Но — благоразумно удержался: за месяц, провёденный в Индии, Юбер успел усвоить, что молчание на самом деле золото, а вот излишнее любопытство редко кому идёт на пользу.

Раджит Сингх подозвал шупрасси и что-то сказал ему вполголоса. Гонец мотнул головой в знак того, что всё понял и со всех ног пустился за караваном.

— Я велел передать сирдару[28], что сегодня вечером вы его будете ждать. А пока, сахиб, пойдёмте к себе, надо отправить наш караван к монастырю. Этим займусь я, а вы задержитесь в Лехе, переговорите со своими друзьями. Я оставлю с вами доверенного человека и трёх вооружённых слуг — они сикхи, как и я, и абсолютно надёжны. Не надо, чтобы сэр Энтони видел меня рядом с русскими.

— Но как они вообще смогли добраться сюда? Я-то думал, Кашмир и русские владения в Туркестане разделяют непроходимые хребты Гималаев. Но теперь вижу, что ошибался, да и сэр Энтони, похоже, не слишком-то удивлён их появлением.

— На севере есть несколько перевалов через Гиндукуш, ведущие на Памир и в Китайский Туркестан, и это, конечно, беспокоит британцев. Они давно противостоят русским в Средней Азии и на Памире, и более всего опасаются их проникновения в Индию. Здесь немало тех, кто возьмётся за оружие, стоит кому-то бросить англичанам вызов!

— Но тогда резидент тем более вмешается! — встревожился Юбер. — Вряд ли он будет спокойно наблюдать за нашими затеями.

— Руки коротки! У сэра Энтони не более дюжины стрелков-сипаев под началом капрала. Гарнизона дворца не в счёт, их начальник шагу не сделает без распоряжения махараджи Кашмира. А пока генерал-губернатор в Сринагаре получит доклад резидента, пока поймет в чём дело, пока пришлёт подкрепление — пройдет месяц, а то и все полтора. За это время вы, надеюсь, завершите свои дела.

* * *

Слуга-сикх отворил дверь, пропуская гостя. Вошедший в комнату человек был одет на тибетский манер: толстый плащ из грубого сукна, на ногах валенки с голенищами, обшитыми кожей. Низко надвинутая фетровая шапка, отороченная мехом, частично скрывала лицо. За поясом — нож «кукри» в деревянных, выложенных серебром ножнах, традиционное оружие непальского племени гуркхов, лезвие которого имеет форму «крыло сокола» с заточкой по вогнутой стороне. В общем, визитёр походил на обычного обитателя гималайских нагорий.

Но стоило ему снять головной убор, как впечатление пропало. Гость был совершенно лишён черт, отличающих местных жителей. Ни выступающих скул, ни узких, как щёлочки, глаз — лицо, открытое, с серыми глазами, лучащимися доброжелательностью, густые русые волосы. Пистолетная кобура и подсумки для патронов на поясе дополняли образ европейца-путешественника.

Гость заговорил первым:

— Как видите, пришлось привыкать к туземному платью. Соображения скрытности, да и удобно — одежда тибетских горцев отлично приспособлена к здешнему климату.

— Вы, вероятно, Николя… Ильинский? — Юбер с трудом припомнил заковыристую русскую фамилию.

— Так и есть, мсье Бондиль! Мы ведь знакомы, правда, заочно — по переписке насчёт вашего проекта.

— О, да мсье! должен сказать, ваши советы насчёт устройства дирижабля оказались крайне ценными! Как вы смогли такое придумать? Вы будто собственными глазами видели готовый агрегат! Ваша конструкция паровой машины восхитительна, мы добились удельной мощности вдвое выше существующих образцов. А ременная трансмиссия, передающая вращение на пропеллер? Да и сам пропеллер — я ошибаюсь, или вы, разрабатывая его, прибегли к математическим расчётам? Это поистине воплощённое совершенство!

Канадец в приливе эмоций возвел очи горе и сложил ладони, будто собрался возносить молитву.

— А устройство реверса? Некоторые технические решения иначе как революционными не назовёшь! Вы просто гений, мсье, или я не Юбер Бондиль!

Гость вовремя подавил усмешку. Не мог же он признаться канадцу, что «гениальные технические решения», которыми тот восторгается — плоды без малого сорока лет технического прогресса, разделяющего 1873-й и 1911-й годы. Хотя, по-своему он прав: построенный с учётом этих «советов» управляемый аэростат куда совершеннее всех известных конструкций и наверняка, произведёт революцию в воздухоплавании. Если, конечно, они вернутся из авантюрного путешествия…

— Но, что же мы стоим? — засуетился Юбер. — Вы, верно, устали и проголодались — устраивайтесь, а я пока велю подать обед.

— Увы, мсье, обед придётся отложить до ужина. Караван ждёт на площади. Я распорядился не рассёдлываться, только распустить подпруги и напоить лошадей. Если мы поторопимся, то сможем до вечера сделать миль десять.

— Верно, мсье! — спохватился канадец. — Вот и уважаемый Раджит Сингх торопился с отправкой… Его человек — Юбер указал на замершего у дверей сикха, — передал, что караван будет идти до вечера, а там разобьют лагерь и вышлют навстречу верхового.

— Отлично, значит, можно не думать о месте для ночлега. Если не случится чего-нибудь непредвиденного, дня за два доберёмся до места и сразу начнем собирать ваше оборудование. Что до местной кухни — надеюсь, мне ещё выпадет случай оценить её достоинства!

— Да какие там достоинства, мсье! — махнул рукой канадец. — Вы бы знали, какую гадость они едят! Болтушка из дрянной ячменной муки «ца́мпа», сдобренная маслом яка, зеленым чаем и бурдой, которую здесь отчего-то называют пивом. Хорошо, у нас свой провиант, а то пришлось бы голодать!

— Вот и ладно, мсье! — гость натянул свою шапку и снова сделался похожим на тибетца. — Я скомандую отправляться, а вы присоединитесь к нам за городскими воротами. Ваш друг-индус поступил весьма осмотрительно: в городе никуда не спрячешься от соглядатаев, а в полевом лагере им не так-то просто будет добраться до вашего груза.

И вышел, притворив за собой дверь.

ГЛАВА V

Юбер откинул полог. Уже стемнело. На парусиновых, подсвеченных изнутри стенах палатки плясали тени — слуги готовили для сахиба ложе из якданов. Лагерь жил своей жизнью: погонщики устраивали на ночь яков и лошадей, слуги натягивали на шестах пёстрые шатры из бумажной ткани, расхаживали, презрительно поглядывая по сторонам, вооружённые до зубов телохранители-сикхи. Издали за суетой лениво наблюдали постовые — в русском лагере давно закончили обустраиваться, и теперь между юртами дымились костры. Казаки варили кашу и запекали на углях купленных в Лехе баранов.

— Решили сделать вечерний моцион, мсье?

Юбер вздрогнул — русский инженер подошёл почти бесшумно.

— Ну вас к чёрту, мсье Ильинский, так и заикой сделаться недолго! Кто знает, какие твари водятся в здешних горах — послушали бы вы, небылицы, которые рассказывал наш проводник! Тут вам и белые львы, и метох-кангми — на местном наречии «ужасный снежный человек», — и какие-то йети…

— Вообще-то, «йети» и означает «снежный человек». Ещё его называют то ли «ми-го», то ли «ми-те», «зверь, который ходит как люди». Любопытно, однако, что вы об этом заговорили. Наш урядник только что поведал престранные вещи. Да вот, послушайте…

Русский обернулся и помахал рукой. На зов из темноты прибежал детина в косматой папахе, с длинным кинжалом за поясом, заросший до самых глаз густой проволочной бородой. Роста он был такого, что Юбер, никогда не жаловавшийся на низкий рост, едва доставал ему до плеча. Казак принялся что-то говорить, время от времени осеняя себя крестом и тыча рукой в темноту, где шумела на камнях речка.

— Сегодня, после заката он изловил возле лагеря местного жителя. — перевел русский. — Тот был до смерти перепуган, дрожал, заикался и лопотал о каких-то злых людях.

— Ваши сosaques понимают по-тибетски? — удивился Юбер.

— Разве что, пару слов — мы ведь долго путешествуем в здешних краях, кое-что вызубрили. Ташлыков — это фамилия урядника, — решил сходить и проверить, что за «злые люди» шастают возле лагеря? Никого не нашёл, а вот следы обнаружил, причём весьма странные.

Казак снова заговорил, помогая себе жестами. Это смотрелось так забавно, что Юбер едва не расхохотался, но, к счастью, сдержал эмоции. Не стоит потешаться над русским великаном. Такой пострашнее любого йети — вон, какие кулачищи…

— Я, собственно, зачем пришёл? — продолжал русский инженер. — Не желаете осмотреть эти таинственные следы? Ташлыкову я велел взять двух казаков с винтовками. Только захватим фонари и пойдём, помолясь!

— Я, конечно, готов… — неуверенно ответил Юбер. — Но, может, лучше позвать Раджита Сингха? Он знаток здешних мест и будет вам полезнее.

— Так-то оно так, но я бы предпочёл повременить. Восточные люди себе на уме, угадать, что им придёт в голову, я не берусь — особенно, когда дело касается легенд и мифов. Нет уж, давайте сперва сам проверим, а там уж решим.

* * *

— Кем бы ни был этот йети, или как его там называют, на человека он не похож. Даже на снежного. Разве что, на снежную курицу…

В мокрой глине отпечатались крупные, футов полутора в поперечнике, следы, напоминающие отпечатки птичьих лап.

Юбер пригляделся.

— Скорее уж, на геккона. Знаете, такая ящерка — их тут ещё называют «токи». Они бегают по стенами и потолку и ловят насекомых, за что индийцы весьма их почитают. Вот: четыре пальца, причём четвёртый не противостоит трём другим, как у птиц. И на концах пальцев утолщения, в точности как у токи.

Русский опустился на колени, извлёк из ножен кукри маленький ножичек и стал ковырять им глину.

— Свежие. — сообщил русский, поколдовав с полминуты. — Оставлены не больше двух часов назад: вот, смотрите, даже подвять не успело!

На его ладони лежал надломленная веточка какого-то кустарника. Листья смяты, перепачканы глиной, однако и они и надлом выглядели совсем свежими.

Русский выпрямился, отряхнул ладони.

— Ну что, мсье Юбер, что ваш проводник скажет о снежных людях, оставляющих такие следы?

— О людях? — в растерянности повторил Юбер. — Позвольте, но ведь это не человеческий след…

— Верно, но тип, которого изловил Ташлыков, твердит, как заведённый: йети да йети, и трясётся от ужаса! Дело в том, что по местным поверьям, всякий, кто увидит это существо, непременно должен вскорости умереть.

— Значит, он действительно видел йети, раз так перепугался?

— А я о чём вам твержу битых четверть часа? Какая-то тварь с четырёхпалыми ступнями и ростом в восемь футов, если судить по размерам отпечатков, прошла тут примерно два часа назад. И эта тварь была не одна!

Он отобрал у казака фонарь и пошёл вдоль глинистой отмели вдоль самой воды.

— Вот… вот… а вот ещё! А здесь — уже след человеческой ноги, причём обута она в европейский башмак, а не в местные чуни! А дальше — следы яков. Что вы на это скажете?

— Караван?

— В самую точку! И некоторые из четырёхпалых, кем бы они ни были, несли тяжёлый груз.

Юбер наклонился и принялся изучать отпечатки четырёхпалых ступней. Некоторые были заметно глубже остальных.

— Убедились? И, кстати, ясно, почему нет следов конских копыт. Лошадь, даже монгольской степной породы, существо пугливое. Увидит или хоть почует рядом таких тварей, взбесится от страха. А яки — животные флегматичные, они и не такое способны вытерпеть.

Канадец зябко повел плечами. Темнота за пределами круга света от фонаря, казалась наполненной зловещей угрозой. Он опустил руку к поясу, нащупал рукоять револьвера.

Русский заметил его жест и одобрительно кивнул.

— Пожалуй, мсье Юбер, нам лучше вернуться в лагерь. Судя по размерам этих милых созданий, одной пулей свалить их будет затруднительно, так что прикажу-ка я удвоить караулы. А вы навестите Раджита Сикха и посоветуйте ему сделать то же самое. Сошлитесь на нас — мол, русские заметили возле лагеря каких-то подозрительных субъектов и пребывают в опасении…

— По-прежнему, не хотите рассказывать о наших находках?

— Теперь ещё меньше, чем раньше! Ваш спутник — человек с европейскими взглядами, но к остальным-то это не относится! Если о нашей находке узнают слуги и погонщики — их и под страхом смерти не заставишь идти дальше! Нет уж, лучше помалкивать…

— А как же тибетец, который видел таинственный караван? Не убивать же его, чтобы не проболтался? Можно, конечно, его связать, так ведь крик поднимет…

Русский задумался.

— Велю Ташлыкову дать ему пару стаканов водки. Жаль, кончено, переводить добрый продукт, а что делать? А ежели откажется пить, пусть хоть силой в глотку вливает! Только он не откажется — перепуган до смерти, ему сейчас хоть керосина подсунь, всё выхлебает. Здешний народишко на выпивку слаб, после такого угощения свалится, как колода. Поутру казачки его отведут подальше от лагеря, дадут пару медяков, да и проводят под зад коленом, чтобы не вздумал вернуться…

И зашагал в сторону лагеря. Юбер с казаками заторопились вслед, но Николай, сделав десяток шагов, остановился и присел на корточки.

Юбер, вытянув шею, заглянул через плечо. В маленькой ямке в свете фонаря поблёскивала лужица маслянистой жидкости. Николай достал нож, обмакнул кончик в лужицу, поднёс к носу — и скривился от отвращения.

— Что там, мсье Ильинскѝй? — шепотом спросил Юбер. Он не знал, почему понизил голос — может, из-за тревоги, мелькнувшей в глазах русского?

— Вздор, не обращайте внимания! — русский старательно вытер нож о траву. — Почудилось кое-что знакомое… Да нет, откуда ей тут взяться?

* * *

— Ну, не сочти, Господь, за пьянство, сочти за лекарство! — Николай, перекрестился, выдохнул и одним глотком опорожнил стопку.

Юбер вслед за ним проглотил свою порцию, закашлялся, и потянулся к миске, до краев полной кусков жареной баранины. Миску принёс казак, вместе со стопкой лепёшек-чапати и жизнерадостно булькающей жестяной манеркой.

Столового прибора, хотя бы и походного, каким канадец привык пользоваться, обедая в шатре у Раджита Сингха, здесь не было. Русский протянул ему знакомый ножик-коротыш, но Юбер, запомнивший, как русский ковырялся им сначала в глине, а потом в подозрительной жиже, отдёрнул руку.

Собеседник, уловив заминку, иронически хмыкнул.

— Извините, мсье, более ничего больше предложить не могу. А вы по-киргизски, руками: отрываете кусок лепёшки, вытираете им жир с пальцем — и в рот. Да вы не стесняйтесь, попробуйте: удобно, вкусно, и никаких салфеток не надо!

Юбер неуверенно последовал полученным инструкциям. Получилось недурно.

— Вот и чудненько! — восхитился собеседник. — А теперь, пока пуля не пролетела…

И снова потянулся к манерке.

— Погодите, мсье Николя! — Юбер понял, что если так пойдёт и дальше, скоро оба они и двух слов связать не смогут. — Скажите сперва, что вы думаете о четырёхпалых тварях?

Русский отобрал у канадца стопку и плеснул в неё прозрачной жидкости.

— Скажу, разумеется, только сперва — вот! У нас говорят: «Поздно выпитая вторая — напрасно выпитая первая!»

Юбер послушно выпил и пошарил в миске, в поисках куска пожирнее. Собеседник отправил содержимое своей стопки в рот, помолчал, прислушиваясь к ощущениям.

— Хорошо пошла, чертовка! Что до вашего вопроса… кроме чертежей Саразена и инструкций насчёт «слёз асуров», я увез из Парижа кое-какие бумаги. Их автор — он, кстати, тоже русский — довольно подробно описал тамошнюю жизнь. Вы же знаете о Тэйлоре и его ссоре с Саразеном?

Юбер попытался ответить, но получилось лишь невнятное мычание — рот был занят мясом.

— После бегства из Солейвиля этот субъект отыскал сказочно богатое месторождение алмазов и принялся вместе со своими сторонниками его разрабатывать, в надежде разбогатеть, сбывая драгоценные камни на Земле. Но вкалывать в шахтах никто из них не хотел, и Тэйлор прибег к испытанному средству — чернокожим невольникам.

Юбер поперхнулся и закашлялся. Русский дотянулся и хлопнул его по спине — канадец едва не ткнулся физиономией в миску с бараниной.

— Спасибо, мсье… Значит, невольники? Но откуда он их брал? Торговля рабами давно объявлена вне закона!

— А чёрт его знает! У нас, в России говорят: свинья грязь найдёт. Я слышал, этого проходимца в Америке хотели вздёрнуть за расправы с неграми. Видимо, связался со старыми приятелями, такими же негодяями, как он сам, и наладил доставку живого товара. Хотя бы из той же Америки. Десяток-другой похищенных чернокожих — кому до них есть дело?

Юбер одним махом опрокинул очередную порцию обжигающего напитка.

— Невольничьи суда, старая добрая торговля чёрным деревом! За такое раньше вешали на реях!

— Вот именно! Рабов Тэйлору наверняка не хватало, вот и пришлось, волей-неволей, обратиться к местным ресурсам. Один из его сторонников, учёный и вивисектор, приспособил для тяжёлых работ каких-то местных животных. И не просто приспособил, а хирургически изменил, чтобы они справлялись с работой под землёй даже лучше негров! Вот я и подумал: может, их следы мы нашли у реки?

Канадец от волнения не заметил, как одну за другой осушил ещё две стопки.

— Я понял, мсье! Четырёхпалые и есть те самые изменённые твари! И они сопровождают посланцев Тэйлора, которые явились для того, чтобы похитить «слёзы асуров», так?

— Так! Но как они доберутся до монастыря? Вряд ли у Тэйлора тоже есть дирижабль…

Канадец задумался. Его собеседник, воспользовавшись возникшей паузой, наполнил стопки по новой.

— Но, если эти твари работают в шахте, то, может, они и по скалам умеют лазать? Вы же видели — пальцы как у гекконов!

Русский посмотрел на собутыльника и вдруг с размаху ударил кулаком по столу. Миска подпрыгнула на целый дюйм, обрызгав обоих жиром и мясным соком.

— Ах ты ж, твою парижскую богоматерь! Пока мы будем возиться с дирижаблем, они заберутся на скалу и уведут «слёзы» у нас из-под носа?

— Я только предположил… — поспешил успокоить собутыльника Юбер. — Может, Тэйлор просто решил сэкономить на кули? С такими носильщиками можно вовсе обойтись без охраны — любые бандиты разбегутся!

— А ты, брат, здоров, водку кушать! — уважительно сказал русский, видя, как Юбер по очередному разу наполняет стопки. — Я-то думал, вы, французы, больше по виноградным винам…

За час они вдвоём уговорили полную манерку и взялись за вторую.

— Я два года воевал за Эйба Линкольна! — гордо ответил Юбер. — Ну, может, «воевал» это громко сказано, я состоял при разведочных аэростатах — но пить меня научили! Правда, мы хлестали дрянное кукурузное виски из Кентукки и дешёвый кубинский ром. Но крепостью они не уступят вашей… vodka, да?

— Белое столовое хлебное вино нумер семь! — русский назидательно поднял ножик с наколотым на него куском мяса. — Альфа и омега российского бытия. Приготовляется строго научным методом химика Менделеева!

Юбер поперхнулся бараниной.

— Это жуткое пойло производят в химических ретортах?

— Не в ретортах а в… как их… чёрт знает, в чём её производят, лучше у своего приятеля Груссе спрашивай!

— Ты, выходит, знаком с Паскуале?

— Ещё как знаком! Только мы называли его Паске. Я как-нибудь, расскажу, как мы с ним версальцев, как тараканов давили!

Юбер на миг представил, как его старый приятель давит тараканов. Мерзкие твари предстали в его воображении одетыми в синие солдатские куртки и красные кепи, и почему-то с четырьмя пальцами на босых ногах. Они противно хрустели под башмаками Груссе и брызгали во все стороны маслянистой жижей. Канадец судорожно сглотнул, избавляясь от тошнотного кома в горле.

— Да, старина Паскуале… знаешь, Николя, я прочел в газете: его и ещё три тысячи коммунистов сослали на каторгу, в Новую Каледонию. Препаршивое, скажу я тебе, местечко: тропические лихорадки, людоеды, надсмотрщики с бичами — совсем как плётки у твоих сosaques! Люди там мрут, как мухи и, боюсь, Паскуале живым оттуда не выберется…

— Ещё поглядим… — загадочно ответил русский. — А пока — давай-ка выпьем за то, чтобы Паске не загнулся там раньше времени!

— Раньше какого времени? — уточнил Юбер, разливая очередную порцию. Это оказалось непросто — руки дрожали.

— Какого надо, такого и раньше! Ты лучше напомни, о чём мы давеча говорили?

Юбер честно попытался выполнить просьбу.

— Ты, кажется, сказал, что наш друг Паскуале — химик, и умеет делать vodka russe? А я-то думал, он газетчик…

— Да нет же, вот ведь бестолковый лягушатник! Я говорил: Паске знает профессора Менделеева, который написал трактат о водке. Как ее, родимую, отжигать, очищать, и сколько в ней должно быть спирту, чтоб получался правильный полугар[29], а не китайское какое-нибудь дерьмо… Как оно там зовётся — шао-цзю? Мало того, что вонючее и градуса недостаёт, так ещё и пьют его подогретым. А закусывают, не поверишь, засахаренной саранчой!

Юбер представил себе вкус, и к горлу снова подступила дурнота.

— Николя, ещё слово о саранче или тараканах, и меня вырвет прямо на стол. А ты тогда обидишься и прикажешь своим сosaques отхлестать меня плётками!

— Не бойся, не обижусь! Если хочешь знать, в Китайском Туркестане, ежели один китаец на стол наблюёт, то другой китаец, который хозяин, в ладоши хлопает от радости — доволен, вишь, что накормил гостя до отвала!

Озадаченный Юбер замолк и попытался поскрести пятерней затылок. Попытка провалилась, поскольку он совершенно забыл о куске баранины, который держал в пальцах.

— Но ты же не китаец… — неуверенно сказал он, присматриваясь к собеседнику. — И я, кажется, тоже…

— Да бог с ними, с китайцами! — Русский инженер снова грохнул кулаком по столу. — Скажи лучше, морда твоя нерусская, ты меня уважаешь?

ГЛАВА VI

Если бы Юбер Бондиль встречал своего нынешнего товарища по застолью во время его недолгого пребывания в Париже — то, несомненно, удивился бы произошедшим с ним переменам. Куда делся девятнадцатилетний юноша с ясным взором и девичьими щеками? Рядом с канадцем покачивался в седле косматой монгольской лошадки мужчина, никак не моложе двадцати пяти лет. Впрочем, бородка и усы прибавляли ему возраста, как и густой загар, приобретённый в пустынях Китайского Туркестана и на горных плато Гималаев. Кожа вокруг глаз, там, где её прикрывают тибетские очки-дощечки, оставалась светлой, остальное потемнело от неистовых солнечных лучей, отражённых снегами высокогорий.

Изменилось не только лицо — вчерашний студент раздался в плечах, заматерел, научился пить водку и не краснеть от крепкого словца и соленой шутки. Ладони покрылись мозолями от постоянного знакомства с ременным поводом, веслом, топором и заступом, непременными спутниками путешественников в диких краях. В манерах появились твёрдость, решительность которых так недоставало когда-то прапорщику Ильинскому. Оно и неудивительно: хотя Николай (сейчас никому бы и в голову не пришло назвать его Колей) и не был начальником экспедиции — эта обязанность была возложена на офицера Корпуса Военных топографов штабс-капитана Мерзликина — но необходимость командовать приданными экспедиции казаками волей-неволей заставила его обрести уверенность в себе. Казаки, половина из которых была выходцами из тунгусских и бурятских селений, быстро убедились, что новое начальство не строит из себя белоручку, не чурается тяжёлой работы и к тому же, отменно разбирается в механизмах и оружии. И когда экспедиция прибыла в город Кульджа, занятый после недавнего восстания дунган и уйгуров отрядом генерала Колпаковского, Николаю пришлось взять на себя найм носильщиков-кули и погонщиков — занятие, мало совместимое с прекраснодушием и иллюзиями о торжестве гуманизма.

Экспедиции, посланной на поиски «слёз асуров» (Кривошеин не обманул: известие, доставленное Николаем в Петербург, привело в действие серьёзные силы, организовавшие это непростое и дорогостоящее предприятие), предстоял долгий путь через Кашгар в Хотан к перевалам Каракорума. В Кульдже они приобрели необходимое снаряжение — юрты, казаны, вьюки, упряжь, а так же местных лошадей, отлично приспособленных к путешествиям по горной и пустынной местности.

Опасная, полная тяжких трудов экспедиционная жизнь избавила Николая от остатков романтической дури, не затронув, впрочем, тех струн души, которые отвечают за воображение. Ему, воспитанному на книгах о бесстрашных русских путешественниках по Тибету и Памиру, странно было сознавать, что сейчас он оказался на шаг впереди этих отважных землепроходцев. Ведь экспедиция Пржевальского только пробивалась на Тибет через пески Гоби, а до путешествий Брони́слава Громбчевского по Кашгару, Памиру, и северо-востоку Тибета оставалось, по меньшей мере, двенадцать лет. «Экспедиции Мерзликина» предстояло войти в учебники географии — недаром штабс-капитан аккуратнейшее вел глазомерную съемку, составлял кроки и выполнял прочую работу, положенную военному топографу.

Читателя, вероятно, удивит, почему Николаю и его спутникам пришлось добираться до цели таким замысловатым маршрутом? Виной всему — Большая Игра, которую вели за господство в Южной и Центральной Азии две великие империи. В пустынях Китайского Туркестана, отрогах Памира и Гиндукуша пролегла не отмеченная полосатыми столбами, граница. Противоборствующие стороны время от времени устраивали вылазки на сопредельную территорию, ревниво следили за действиями соперника и охотно чинили друг другу каверзы. Но полностью перекрыть границу в краях, где от одного жилья до другого приходится добираться неделями, было невозможно.

С русской стороны задачи разведки взяло на себя Императорское Русское Географическое общество — мало кто испытывал иллюзии по поводу того, на чей кошт снаряжали экспедиции географы в мундирах. Англичане в ответ создали при Управлении Великой Тригонометрической съемки Индии школу, готовящую из туземных жителей разведчиков-пандитов. Его выпускники проникали под видом буддистских паломников в русские владения, пользуясь разработанными специально для них инструментами и методами сбора сведений. Пройденное расстояние измеряли шагами и отсчитывали на чётках — одна бусинка на сто шагов. В «барабанах Мани» вместо свитков с молитвами скрывались рулоны дневниковых записей и компасы, а термометры для измерения температуры кипения воды (так определяли высоту над уровнем моря) хранились в выдолбленных монашеских посохах. Ртуть для установки искусственного горизонта при снятии показаний секстанапандиты прятали в раковинах каури[30], и при работе наливали её в молитвенный шар паломника. Секстаны, буссоли и другие инструменты таились в ящиках с двойным дном.

Маршрут, которым добирался на Тибет Юбер Бондиль (через всю страну, с юга на север) был для русских закрыт: не успели бы они сойти на пристань в Кальткутте, Бомбее или Карачи, как сразу попали бы под плотный надзор. И уж конечно, колониальная британская администрация не дала бы им разрешения посетить внутренние районы Индии.

Можно было ещё пройти через Афганистан, перевалами Саланг и Спингар, Хайберским проходом, и далее, по отрогам Гиндукуша в Кашмир. Этот маршрут намного короче восточного, через Китайский Туркестан, если бы не одно «но»: афганцы, известные своей воинственностью, постоянно конфликтовали с англичанами, и о безопасном проходе не приходилось и мечтать. К тому же британцы не без оснований подозревали северного соседа в том, что он снабжает племена пушту оружием и деньгами и, как могли, сопротивлялись попыткам русских вторгнуться в зону их влияния.

Но теперь изнурительная дорога позади, остались сущие пустяки: подняться на отвесную каменную стену высотой в две тысячи футов, и уговорить неуступчивых стражей поделиться охраняемым добром. С первым проблем возникнуть не должно: недаром во вьюках ехал разобранный на части дирижабль. Второе тоже не должно вызывать затруднений — если верить профессору Саразену, монахи сами отдадут требуемое. И всё же, Николай места себе не находил. Неужели всё дело в загадочных трёхпалых следах на берегу горной речки?

* * *

Монастырь Лаханг-Лхунбо приткнулся к отвесной скале на высоте около шестисот метров. Белые, с бурыми черепичными крышами, постройки, прибежище трёх дюжин монахов, никогда не покидавших монастыря, гнездились на естественной террасе. Чуть выше, в скальной стене зияла огромная, полсотни шагов в поперечнике, дыра — грот Лхунбо, в котором и помещался знаменитый на всю Азию «реликварий».

Про пещеру болтали разное. Обитатели деревушки у подножия скалы, уверяли, что она тянется на много дней пути вглубь каменной тверди. Что разветвленные ходы соединяют гигантские залы, часть из которых тонут в вековечном мраке, в других тьму разгоняют огоньки тысяч лампад, а стены и потолки третьих вообще светятся сами по себе. Что сама пещера — жилище могучих змей-нагов, союзников вождя асуров Вемачитрѝна в его войне с царём богов Индрой…

Из-за чего началась война, Юбер так и не понял. Пытаясь вникнуть в нюансы древней, как этот мир, мифологии, он всякий раз запутывался в непроизносимых названиях древних народов, крепостей, именах богов и неизменно терял нить повествования. Но главное уяснил: монастырь Лаханг-Лхунбо (в крайне вольном переводе с тибетского «духовное хранилище всего на свете») построен в допотопные, в буквальном смысле, времена. И главные его сокровища сданы на хранение не одну тысячу лет назад.

Единственная дорога, по которой можно попасть в монастырь, представляет собой цепочку узких каменных полок, соединённых дощатыми, не более полуметра шириной, карнизами, уложенными на вбитые в скалу деревянные колышки. Тропа поднимается на стену зигзагами; там, где она меняет направление, располагаются дощатые платформы, опирающиеся на неширокие уступы. Эти платформы нависают одна над другой, и на каждой укреплён деревянный ворот с тысячефутовым канатом из полосок кожи яков. На конце каната висит большая корзина, способная вместить тысячи полторы фунтов ячменя или иных грузов.

С помощью этого примитивного лифта обитатели монастыря получают снизу провиант и прочие припасы. Поднимать или опускать людей строго запрещено: любой, будь то стремящийся в монахи неофит или паломник, жаждущий лицезреть священные реликвии, должен преодолеть смертельно опасную тропу, а потом вернуться по ней назад. Нередко, добравшись до заветной цели, некоторыене решались на обратный путь и оставались в Лаханг-Лхунбо навсегда.

Но обычно паломники даже не пытались подняться до самого монастыря, ограничиваясь посещением часовни на одной из платформ. Служат в часовнях монахи. Служба это пожизненная — раз ступив платформу, «смотритель» может покинуть её только после смерти. Обитатели Лаханг-Лхунбо, полагают, что все, что может случиться с человеком на «тропе йети» есть испытание благочестия и твёрдости веры, а потому, не ремонтируют дощатые карнизы до тех пор, пока те не обрушивались от ветхости — нередко, вместе с тем, кто имел несчастье там оказаться. Каменные карнизы со временем тоже выкрашиваются от действия ветра и воды. Монахи относятся к этому с философским спокойствием и заменяют камень колышками и досками — до очередного обвала.

Согласно местной легенде, монахам помогают йети. Ужасные полулюди-полузвери стерегут тропу, не позволяя человеку с дурными помыслами добраться до хранилища. Обитают эти создания в пещере, в самых тёмных и холодных гротах, как судачили в деревне, беспрекословно подчиняются монахам, выполняя для них тяжёлые работы. А один из деревенских жителей, когда путешественники принялись расспрашивать его с помощью переводчика-баба, клялся, что собственными глазами видел, как один из йети средь бела дня карабкался по скале к платформе подъёмника.

Несмотря на смертельный риск, поток желающих прогуляться по «тропе йети» не иссякает уже много веков. Об этом красноречиво свидетельствует кладбище под утёсом, где нашли последний приют переломанные о камни кости неудачников. Плоть их доставалась грифам-падальщикам, свившим гнёзда в окрестных скалах, а двуногие родичи стервятников обшаривали узелки погибших. Такой подход здесь это никого не коробит — считается само собой разумеющимся, что из естественного завершения жизни одних другие извлекают средства для поддержания своего существования.

Паломники служили для обитателей деревушки главным источником дохода, и появление сразу двух больших караванов стало для них настоящим праздником. Но торжествовали они недолго: пришельцы развернули неподалёку от селения странные, исходящие угольной копотью и паром механизмы, расстелили огромное полотнище, которое — о, ужас! — начало раздуваться, превращаясь в гигантское, обмотанное верёвками, веретено. А когда оно оторвалось от земли и закачалось на привязи, жители деревни бежали прочь, проклиная страшных пришельцев, несомненно, посланных демонами. Они догадывались, — да и кто бы на их месте не догадался? — что чужаки вознамерились добраться на своём летучем веретене до реликвий Лаханг-Лхунбо, и на бегу возносили молитвы за монахов, над которыми, похоже, нависла нешуточная угроза.

ГЛАВА VII

— Пожалуй, нелегко будет убедить сэра Энтони в том, что всё это предназначено для получения красителя из сушёных слизней. — задумчиво произнёс Раджит Сингх.

— Полагаете, британский резидент может сюда заявиться? — встревожился Юбер. — Если деревенские добегут до Леха и раззвонят на базаре о том, что здесь творится…

Сикх покачал головой.

— Тропу стерегут мои люди, так что до Леха они не доберутся — разве что, обходными тропами, а это не один день пути. К тому же, резидент — человек, безусловно, разумный. Он имел возможность оценить наши силы и понимает кто, случись стычка, возьмёт верх…

Николай, заложив руки за спину, рассматривал колышущееся в десятке футов над грунтом веретено — несущий баллон воздушного корабля. Рядом попыхивали паром и угольным дымом трубы передвижного газодобывательного завода. Пульсировали под напором газа гуттаперчевые шланги, оболочка аэростата медленно набухала в сетке, прикреплённой к решетчатой конструкции из бамбука. Два техника-американца, прибывшие в Индию вместе с грузом оборудования, возились с паровой машиной, установленной на площадке. При каждом резком движении площадка раскачивалась — хоть оболочка ещё не была наполнена лёгким газом под завязку, подъемной силы уже хватало, чтобы оторвать гондолу от земли. Казаки цеплялись за края и повисали на них, гася качку. Обе группы, и механики и казаки, обменивались затейливой бранью, каждая на своём языке.

Края неглубокой лощины, где помещалась «стартовая площадка», давали какую-никакую защиту от ветра, стекающего с ледника в северо-восточном конце долины. Без неё хрупкий даже на вид дирижабль превратился бы в игрушку стихии.

— Меня удивляет, Юбер, почему вы отказались от водорода. Помнится, в письмах вы рассуждали, что возле горных склонов сильны воздушные течения — а значит, размеры несущего баллона будут иметь решающее значение. Кубический метр водорода способен поднять килограмм с четвертью полезной нагрузки, тогда как светильный газ — от четырёхсот до шестисот граммов. А ведь это прямо сказывается на объёме, парусности и, как следствие, управляемости аэростата!

— Если заполнять баллон водородом, понадобится не менее шести тонн концентрированной серной кислоты и пяти — железных стружек. И это не считая громоздкого оборудования для получения газа, охлаждения и очистки от вредных примесей вроде мышьяковистого водорода. Это четыре большие, два метра в диаметре и два с половиной в высоту, железные бочки, выложенные изнутри свинцом, и их пришлось бы доставлять по частям и собирать на месте! Кроме того, нужно не меньше полусотни сорокавёдерных железных бочек, чаны, лужёные соединительные трубы и много ещё чего… Да и сам процесс получения водорода довольно сложен — я намучился с ним во время Гражданской войны, пока мы не перешли на светильный газ[31]. За каждым аэростатом следовал обоз из тридцати шести пароконных повозок, не меньше пятнадцати метрических тонн разнообразных грузов!

Раджит Сингх поддал носком башмака кусок кокса.

— Вес немалый. А так пришлось иметь дело с вдвое меньшим весом, считая уголь и сам аэростат. К тому же, наш груз не так чувствителен к толчкам и сотрясениям. Я и думать боюсь, чем обернулась бы перевозка во вьюках бутылей с купоросным маслом[32]!

— Мсье Юбер, а почему вы выбрали не светильный газ, а водяной? — поинтересовался Николай. — Конечно, разница в подъемной силе не так уж и велика…

— Эту методику использовал мой учитель, Тадеуш Лоу. Позже я усовершенствовал сконструированный им газодобывательный завод, сделав его значительно легче и меньше размерами. Работает он так: водяной пар пропускается в перегонном кубе над раскаленным добела коксом, в результате образуется смесь оксида углерода с водородом, которую и называют «водяным газом». Он легче светильного газа — один кубический метр поднимает до восьмисот граммов полезной нагрузки.

— К тому же, с коксом меньше возни. — добавил Раджит Сингх. — Его доставили по воде в Сринагар, после чего осталось заплатить местным караванщикам за переброску груза небольшими партиями в Лех. Так что сейчас у нас его вдвое больше, чем необходимо.

Николай посмотрел на чёрные кучи возле перегонных кубов.

— Как говорят в России, запас карман не тянет. К тому же, надеюсь, мсье Юбер, нам понадобится только один, в крайнем случае, два вылета.

— Хорошо бы обойтись одним. Только придётся сначала дождаться безветренной погоды, ведь нам предстоит причаливать к не такому уж широкому, всего в сотню шагов шириной, уступу и не врезаться при этом в скалу — наземной команды, способной принять швартовые концы, там не будет. Конечно, аша паровая машина гораздо мощнее той, что стояла на дирижабле Жиффара, двадцать лошадиных сил против трёх — но всё же, я предпочёл бы не испытывать судьбу.

— На этот счёт можете не беспокоиться. С нами отправится Курбатов, один из наших казачков. Он чрезвычайно ловок и силен — я не раз наблюдал во время нашего путешествия, как он лазает по скалам. Будьте спокойны: зависнем над краем уступа, спустим Курбатова и бросим ему причальный конец.

Ну, разве что… — с сомнением покачал головой канадец. — А всё же, риск чрезвычайный. Хороший порыв ветра — и нас бросит на скалу, оболочка может не выдержать такое столкновение! Про фермы с воздушными винтами я не говорю, они разрушатся в первую очередь.

— Тогда поселимся в монастыре, как те, кто не решился на спуск! Да не волнуйтесь вы так, мсье Юбер! Нам бы только наверх добраться, а вернуться можно и с неработающей машиной. Подождем, когда аэростат отнесёт от скалы, стравим газ и потихоньку спустимся!

— Пожалуй, я могу вас обнадёжить, господа… — вступил в разговор Раджит Сингх. — Если судить по некоторым приметам — впереди два-три тихих и солнечных дня, и вы сможете спокойно предпринять первую попытку. Но потом погода испортится, и тогда я не дам за сохранность вашего летучего веретена и одной-единственной раковины каури.

— В таком случае, медлить нельзя! Пойдемте, господа, надо выспаться, завтра всем нам предстоит нелёгкий день.

Перед юртой Николай задержался.

— Кстати, мсье Юбер, совсем вылетело из головы … Сегодня, сразу после полудня прибегает ко мне казак — вы его знаете, Ташлыков, урядник, — и докладывает: на монастырском утёсе заметили какой-то блеск, будто кто-то балуется с зеркалом. А может и не балуется, а сигналы подаёт…

— Может, это солнце отражалось от линз оптического прибора? Я не раз наблюдал такую картину: в солнечную погоду бинокль или подзорная труба наблюдателя давали яркие взблёски. Наши артиллеристы засекали по ним неприятельских разведчиков, засевших в кронах деревьев. Вот и прицельный телескоп на винтовке Шарпса — ими южане вооружали отборных стрелков — бликует так, что будь здоров!

— Где бинокли с телескопами, а где буддистский монастырь? — непонятно возразил русский. — Кто мог подавать оттуда сигналы и, главное — кому они предназначались?

— Может, жителям деревни? — неуверенно предположил канадец. — Они выполняют мелкие поручения монахов — скажем, привезти что-нибудь из Леха. Что, если так им передают заказы?

— Видел я, как они их передают! Спускают в корзине, а то и просто сбрасывают вниз, в кожаном футляре. Зеркала используют, чтобы подать сигнал кому-то, находящемуся на значительном удалении, а деревня-то прямо под монастырём! Нет, мсье Бондиль, тут что-то явно нечисто…

* * *

Юбер высунул голову из-за парусинового ограждения и сразу спрятался. На высоте в четыре с половиной тысячи метров ветер, будто ножом, прорезал шарф, укутывающий лицо до самых глаз. Он в который уже раз, порадовался, что Николай настоял, чтобы площадку со всех сторон затянули парусиновыми обвесами — такими укрывают от брызг и ветра мостик на малых миноносках. А ведь Юбер горячо протестовал против такого решения, доказывая, что обвесы увеличат парусность корабля, и без того огромную!

Всякий раз, когда возникал подобный спор, русский неизменно оказывался прав, и это изрядно озадачивало Юбера. Он-то полагал, что Россия, как азиатская держава, безнадёжно отстала в деле освоения воздушного океана — а тут на тебе! Николай, одну за другой выдаёт нелепые с точки зрения любого признанного авторитета аэронавтики, идеи — и неизменно попадает в яблочко! Канадец помнил ожесточённые дискуссии, разгоревшиеся в одном из обществ воздухоплавателей Северной Америки по поводу того, где должен находиться пропеллер — на носу, или на корме[33]? Но что ответили бы почтенные мэтры на предложение поставить сразу два пропеллера, и не на оконечностях, а по бортам?

Но русский предложил именно такой вариант — и, чёрт подери, оказался прав! Вместо того, чтобы неторопливо выписывать широченные дуги, подобно аппаратам Жиффара, Дюпюи де Лома и немца Генлейна, корабль теперь мог развернуться «на пятачке», словно пароход, гребные колёса которого вращаются в разные стороны! В горах, где придётся бороться с изменчивыми воздушными потоками и маневрировать в опасной близости от скал, такая возможность может оказаться спасительной…

Николай настоял и на другом нововведении: по его требованию, дирижабль получил баллонеты, позволяющие сохранять форму корпуса путем нагнетания воздуха в воздушные мешки, скрытые под оболочкой. И снова оказался прав. Первые же опыты показали: корпус, колышущийся под порывами ветра, словно медуза, делает управление крайне затруднительным. К тому же, баллонеты играют ту же роль, что и плавательный пузырь у рыб: накачивая или стравливая из них воздух, можно заставить аэростат перемещаться по вертикали, не играя балластом. На случай экстренного спуска в верхней части оболочки имелся клапан для стравливания газа.

Вместо площадки-гондолы, подвешенной на тросах, дирижабль получил длинную ферму, собранную из бамбуковых реек. Русский называл её «киль» и уверял, что такая система повысит жёсткость всей конструкции. В центре «киля» устроили небольшую площадку, на которой помещались паровая машина, запас топлива, а так же штурвал, соединённый тросами с рулем направления. По обоим бортам, на решетчатых балках вращались трёхметровые пропеллеры — ремни трансмиссий вели к ним от паровика, словно от приводного вала под потолком фабричного цеха к станкам.

Старт первому в истории воздухоплавания, высокогорному полёту, был дан в пять часов тридцать минут утра. Раджит Сингх клялся, что часам к восьми, когда солнце поднимется над перевалом, ветер усилится и сделает их, и без того непростую, задачу ещё сложнее. Перед взлётом Юбер запустил маленький шёлковый шар с водяным газом, привязав к нему яркую ленту, чтобы оценить направление и силу воздушных потоков.

По сигналу Мерзликина казаки разом отпустили канаты, и дирижабль величаво поплыл вверх. С земли неслись восторженные вопли — караванщики, успевшие привыкнуть к виду летучего гиганта, приветствовали воздухоплавателей.

Воздушные струи подхватили дирижабль и понесли по ущелью со скоростью тридцати футов в секунду — обычный ход плывущего по морю кита. Пламя успокоительно гудело в топке, размеренно стучал паровик, стрелка манометра дрожала возле жёлтой черты. Аппарат неспешно набирал высоту, дрейфуя по ветру. Расстояние до скалы Лаханг-Лхунбо быстро увеличивалось, но Юбера это не беспокоило — накануне они во всех деталях обсудили маневр выхода на цель, и теперь оставалось в точности следовать плану.

* * *

Николай привычно поискал взглядом шкалы указателей и выругался. Ничего — ни барометра, по показаниям которого можно судить о высоте, ни, тем более, измерителя скорости с трубкой Вентури, вроде того, что стоял на «Кречете».

Впрочем, он вполне мог оценить основные параметры и на глаз: скорость около пяти узлов, высота три тысячи футов — не считая высоты самого ущелья над уровнем моря, а это ещё двенадцать тысяч футов. Недостаток кислорода ощущался здесь довольно сильно, и Николай мельком пожалел канадца. Бедняга не разгибается, шуруя в топке железным прутом, заменяющим кочергу.

Он покосился влево — его «Мартини-Генри» висела, прихваченная ремнями к леерным стойкам. Подбирая снаряжение для экспедиции он настоял на закупке новейших британских винтовок — бой у «англичанок» был куда лучше, чем у русских винтовок системы Крнка.

Кроме карабинов, каждого из членов экспедиции имелся револьвер «тульский Смит-Вессон» калибром четыре и две десятых линии, модель, недавно поступившая в армию. У самого Николая висела на боку кобура с неизменным «люгером».

Курбатов, малорослый, сутулый казак, скорчился у носового обвеса в обнимку со своим карабином. Когда дирижабль подойдет к террасе Лаханг-Лхунбо, Курбатов снимет неуклюжий тулуп и полезет по решетчатой ферме к носовой оконечности. Сбросит уложенный аккуратной бухтой гайдроп[34] и прыгнет вслед за ним на крышу одного из монастырских домиков. А самому Николаю надо в этот момент с ювелирной точностью отработать клапаном стравливания, иначе дирижабль, избавившись от части нагрузки, быстро пойдёт вверх. И тогда придётся делать новый заход, а значит — сбрасывать балласт, жечь уголь, подкачивать воздух в баллонеты, и, главное — терять драгоценное время.

До скалы было уже около трёх верст. Пора было делать разворот и выводить корабль на центр долины, там, где воздушные потоки заметно слабее. А дальше — снова разворот на шестнадцать румбов и подход к террасе со снижением, по ветру — работая реверсом так, чтобы держать скорость не больше полутора узлов.

Николай быстро закрутил штурвальное колесо. Замелькали, разбрасывая солнечные зайчики латунные спицы, заскрипели, побежали в блоках штуртросы, перепончатый руль направления, похожий на хвост огромной рыбины, качнулся, и заострённый нос аэростата неторопливо покатился в сторону. Воздушный корабль меня курс.

* * *

За следующие три четверти часа Николай до нитки вымок от пота — несмотря на лютый холод, царивший на высоте. И припомнил все, сколько знал, ругательства на русском и французском языках. Первая попытка причалить к монастырской террасе едва не закончилась катастрофой: сильный порыв ветра швырнул их на скалу — и, не перебрось Юбер в последний момент рычаг реверса, они непременно разодрали бы газовые мешки об острые каменные выступы. Во второй раз воздухоплаватели учли такую возможность: поставили пропеллеры на холостой ход и подплыли к террасе, увлекаемые лишь воздушным потоком. Но, видимо, тибетские демоны воздуха, бдительно оберегали Лаханг-Лхунбо: новый порыв ветра бросил корабль вниз, на крыши монастырских построек — так, что Николай едва успел дёрнуть тросик сброса балласта. Дирижабль сразу пошёл вверх, окатив монахов, высыпавших на крыши, водой. И экипаж со злорадством наблюдал, как фигурки в шафранно-бордовых одеяниях кинулись врассыпную, спасаясь от ледяного душа.

Разворачивая дирижабль на третий заход, Николай решил, что этой попыткой они ограничатся. Угля хватает, но во время маневров пришлось сбросить почти весь водяной балласт и стравить изрядное количество газа. Если и на этот раз ничего не выйдет, придётся садиться и запускать газодобывательный завод, чтобы возместить убыль. И, не дай Бог, погода испортится, тогда придётся разбирать аппарат…

Николай унял нервную дрожь и повторил про себя последовательность действий: обороты на ноль, поравняться с краем террасы, чуть стравить газ, потом, работая реверсами, поставить корабль под углом в сорок пять градусов к курсу — и молиться, чтобы воздушные демоны Гималаев не сыграли с ними очередную шутку.

Он сделал своим спутникам знак «приготовиться». Курбатов матерно выругался и полез по решётчатой ферме киля в сторону носа. На ледяном ветру, лишённый даже той жалкой защиты, которую давали брезентовые обвесы, казак промёрз насквозь, и пока воздушный корабль маневрировал, заходя на цель — грелся, обняв пышущий жаром кожух парового котла.

До крыш, усеянных фигурками в монашеских балахонах, осталось пятьсот футов… четыреста пятьдесят… четыреста. Серая стена с чёрным провалом посредине наплывает на дирижабль, ещё футов двести, и можно дёргать за трос клапана стравливания.

— Смотрите, вашбродь, чёй-та там? — Курбатов, уже изготовившийся к прыжку, тыкал пальцем куда-то вниз.

— Где, леший тебя раздери? — заорал Николай. До намеченной точки осталось футов сто пятьдесят.

— Да вон же, аккурат под монастырем! Какие-то кикиморы по скале ползут!

Николай, не отпуская штурвала, перегнулся через ограждение. В сотне футов ниже края террасы, по стене карабкались человекообразные фигуры с карикатурно-длинными конечностями. Вот одна замерла, из горба на спине вырвались струи пара, и неведомое создание ринулось вверх с удвоенной скоростью.

— Оба на реверс! — срывая голос, завопил Николай. — Курбатов, хватай винтовку, бей их в хвост и в гриву!

ГЛАВА VIII

Юбер дёрнул оба рычага, переключая пропеллеры на обратное вращение. Дирижабль на миг завис на месте и медленно пополз назад. Захлопали выстрелы — казак вскинул «Мартини-Генри» к плечу и выстрелил, рванул зарядную скобу, гильза вспыхнув на солнце медной искоркой улетела за борт. Русский каркнул: «Стоп машина!» и канадец снова навалился на рычаги трансмиссии.

Стена уплывала вниз, но он успел разглядеть фигурки, карабкающихся по отвесной скале. Пять или шесть, похожие то ли на исхудавших древесных лягушек, то ли на бесхвостых гекконов с неестественно длинными конечностями. По стене они лезли так, будто самой природой были предназначены для этого способа передвижения: не выискивали выступы и трещины, а пришлепывали к скале ладони, словно те были усеяны присосками, как у гекконов-токи. Только вот ящерицы не таскают на спинах поблёскивающие медью ранцы, из которых то и дело вырываются белые струйки пара и сочится дымок….

И ещё — была в них какая-то режущая глаз неправильность, но канадец, как ни старался, никак не мог уловить её в стремительном мельтешении паучьих конечностей…

Скала возле неведомых тварей то и дело брызгала фонтанчиками каменного крошева — казак никак не мог приспособиться к тряске и промахивался. Юбер потянулся к карабину, но рык «Малый вперёд!», сопровождаемый бранью на двух языках, вернул его к трансмиссии. Лязгнул металл, засвистели в шкивах кожаные ремни, и серая стена медленно поплыла в сторону.

— Ага, есть! — радостно заорал русский! — Попал! Молодчина, Курбатов!

Подстреленное существо висело, раскачиваясь, на одной руке, другой шарило по плечу. Из пробитого «гроба» со свистом ударил пар. Человек-геккон, наконец, справился с застёжкой, ранец слетел со спины, закачался на одной лямке, и струя перегретого пара обдала его с ног до головы! Тварь конвульсивно изогнулась, издала вой, полный мучительной боли и полетела вниз, оставляя белый тающий в воздухе след.

— Курбатов, бей по ранцам! — заорал русский. — Там у них слабое место!

Но поздно — люди-гекконы уже, перемахивали через карниз и кидались на обитателей Лаханг-Лхунбо. Одна тварь схватила монаха за плечи своими длинными, как у шимпанзе, руками, раскрутила и, словно мешок, зашвырнула в пропасть. Другие крушили шафранно-жёлтые фигурки короткими палицами, и канадец видел, как разлетаются кровавыми ошмётками бритые головы. К месту смертельной схватки торопились другие монахи, в их руках блестела сталь.

— Изготовится к прыжку! — проорал русский.

Корабль миновал кромку террасы и плыл метрах в двадцати над крышами, прямо на уступ, нависающий над чёрным зевом пещеры-реликвария. Юбер сжался, ожидая удара, но тут русский каркнул «оба на реверс!», и потянул за тросик клапана стравливания. Юбер дёрнул рычаги, трансмиссия захрустела, правый ремень соскочил со шкивов и замолотил по стенке гондолы. Корабль повело в сторону. Бурые черепичные крыши стремительно приближались, и канадец, схватив карабин и тубус с магазинами, вскарабкался на ферму киля. В последний момент он пожалел, что не сбросил, по примеру товарищей, неуклюжий тулуп.

Киль с оглушительным треском врезался в край крыши, Юбер отпустил тросы и полетел вниз. Упал удачно, на бок — тулуп смягчил падение. Он кубарем покатился по рассыпающейся черепице, и едва не свалился на мостовую, удержавшись на самом краю. Аппарат, разом избавившись от семи сотен фунтов груза, прянул вверх. Над головой Юбера пронесся край гондолы — чуть ниже, и ему размозжило бы череп. Уцелевший пропеллер бешено вращался, разворачивая искалеченный корабль. Из гондолы, пожирая парусиновый обвес, выплеснулись языки пламени — от удара развалилась топка, и раскаленные добела угли воспламенили парусину и сухое дерево.

Юбер замер, осознав, что сейчас произойдет. Воздух вокруг корабля задрожал, огненная струйка побежала по боку баллона. Языки пламени множились, плясали в потоках вытекающего наружу газа. Дирижабль нырнул вниз, охваченная пламенем ферма-киль ударилась о крышу дома. Оболочка лопнула по всей длине, выбросив к небу гигантский огненный гриб, и горящее полотнище накрыло остолбеневших от ужаса монахов и их ужасных противников.

Боковым зрением Юбер уловил на крыше соседнего дома движение. Это оказался русский — он стоял на одном колене и целился из винтовки в конец переулка, где в дыму и тучах искр метались неясные силуэты.

Канадец потянул из-за спины «Спенсер». Карабин сопровождал его во время службы в Пото̀макской армии. Точный бой, быстрая перезарядка, надёжность, которой позавидовала бы легендарная «Браун Бесс» — недаром «Спенсеры» так ценились у северян.

Он откинул крышку восьмигранного кожаного пенала, вынул трубчатый магазин с семью патронами, вогнал его в гнездо на затыльнике приклада. Пальцы привычно зацепили скобу перезарядки, клац-клац, патрон в стволе! Теперь оттянуть курок — и оружие готово к бою…

Цель не заставила себя ждать. Из дымного облака выскочили и кинулись по переулку трое монахов — на одном горела одежда, и он на бегу пытался сбить ладонями пламя. А вслед за ними из-за углового дома показалась огромная фигура.

Только теперь Юбер понял, что люди-гекконы раза в полтора выше самого рослого человека — с мостика аэростата трудно было оценить их рост. И заодно, стало ясно, что за неправильность резанула тогда глаз.

У твари не было головы! Вместо неё между непропорционально широкими плечами выпячивался приплюснутый бугор, покрытый чем-то вроде роговой чешуи, а посредине кошмарным барельефом проступало лицо с приплюснутым носом и белками, ярко выделяющимися на эбеново-чёрном фоне, лицо африканского негра!

Человек-геккон в два прыжка догнал монаха в горящей хламиде, сбил его с ног, и тут русский на соседней крыше выстрелил. Пуля угодила человеку-геккону туда, где у обычного человека находится диафрагма, но ни отверстия, ни брызг крови Юбер не заметил. Тварь качнулась назад, но устояла. Канадец вскинул карабин и выстрелил пять раз подряд: никакого результата, пули «Спенсера» не причиняли кошмарному существу вреда! Попадания его только разозлили — тварь взревела и повернулась к стрелку всем телом, словно кабан, чьи шейные позвонки от природы срослись между собой, лишив шею подвижности.

Русский бросил «Мартини-Генри» и выхватил из кобуры пистолет. Юбер едва успел удивиться — зачем, ведь даже винтовочные пули не способны пробить роговую броню? — и тут русский выстрелил. Тварь взвыла, и качнулась назад. Из отверстия в чешуе, прикрывающей плечо, толчком выплеснулась — нет, не кровь, а зеленая маслянистая жидкость вперемешку со струйками смрадного пара. Тварь согнулась, так что, стал виден заплечный ранец, утыканный коленчатыми медными трубами. Юбер поймал в прицел чёрную физиономию — уж её-то пуля возьмёт непременно! Спуск вхолостую щёлкнул, магазин пуст!

Казак возник на крыше, как чёртик из табакерки — в зубах он сжимал длинный нож. Замер, дождался, когда тварь поравняется с ним, и прыгнул с карниза ей на плечи. Ноги сомкнулись вокруг бугра, заменяющего гадине голову и, прежде чем та успела вскинуть руки, взмахнул рукой.

* * *

…в руке Курбатова сверкнула сталь, и лезвие пластунского ножа вошло между вывороченными, красными губами. Раздался пронзительный вой, переходящий в тошнотворное бульканье. Тварь повалилась на спину, едва не придавив «седока», но тот в последний момент спрыгнул и покатился, уклоняясь от рук, судорожно молотящих по мостовой. Тело монстра сотрясали конвульсии, изо рта, откуда торчала рукоять ножа, фонтаном била красная человеческая, кровь — стекала на грудь и смешивалась с зелёной жижей, сочащейся из простреленного плеча. И запах: знакомая вонь питательной смеси, исходящая от шагохода-маршьёра. Показалось? Жидкость, которую он обнаружил возле реки, пахла так же. А ещё — струйки пара из ранца на спине человека-геккона…

Курбатов вскочил на ноги, выдернул из-за пояса «Смит-Вессон» и, осторожно приблизился к бьющейся в агонии твари. Выждал момент, нырнул под взмах четырёхпалой руки, вспрыгнул на грудь, сунул ствол прямо в лицо и выстрелил. Человек-геккон изогнулся, словно в эпилептическом припадке, раз, другой — и замер. Курбатов сплюнул, ухватился за рукоять ножа и с видимым усилием вырвал его изо рта — тварь в предсмертной судороге стиснула сталь зубами.

Николай огляделся. Переулок был пуст, лишь в дальнем конце мелькали шафрановые одеяния монахов. Юбер стоял возле поверженной твари и пытался ножом вскрыть медную крышку ранца. Пальцами другой руки он зажимал нос — вонь здесь была невыносимой. Николай крикнул — «За мной!» — и побежал, на ходу втискивая патрон в казённик винтовки. Курбатов вытер нож о штанину и кинулся вслед. За ним последовал и Юбер.

На второй труп они наткнулись сразу за углом. Человек-геккон лежал на спине, весь обугленный и закопченный. В роговой чешуе на груди застряло лезвие китайской алебарды «гуань дао» с обломанным древком. Владелец оружия был тут же, и в таком же неприглядном виде — похоже, обоих в разгар схватки накрыло горящим полотнищем дирижабля. Вокруг валялось ещё с полдюжины трупов в монашеских хламидах, переломанные, смятые — будто куклы из папье-маше, которые кто-то неистово топтал каблуками. На мостовой догорали обрывки оболочки. Соседние дома уже пылали, и Николай, закрыв рукавом лицо, перешагнул через мертвого монстра, прорвался через завесу дыма и искр — и оказался на площадке, у края обрыва.

Здесь творилось сущее столпотворение. Толпа монахов, ощетинившаяся копьями, алебардами и кривыми мечами, наседала на человека-геккона, отмахивавшегося длинным шестом. Приглядевшись, Николай узнал в орудии обломок несущей фермы дирижабля.

За спиной твари, возле нависающего над краем обрыва подъемника, возился человек в монашеском одеянии, и чудище не подпускало к нему монахов, упрямо лезущих под удары импровизированного шеста. Неизвестный не обращал на разгоревшуюся в двух шагах от него схватку никакого внимания. Он прицепил к балке подъёмника толстый жгут и стал прикреплять к своему поясу ведущие от жгута верёвки.

Николай замер. Что-то это ему напоминало — что-то решительно здесь неуместное…

Странный монах закончил возиться со жгутом и наклонился к подъемнику. В руках у него мелькнул язычок пламени.

«Ну конечно! Опыты по спасению наблюдателя с подбитого аэростата, которые проводились в Гатчинском воздухоплавательном парке! А жгут, свисающий с подъёмника — это же…»

— Стреляй в монаха, Курбатов! — заорал Николай. — У него, гада, парашют, стреляй, покуда не ушёл!

Но было уже поздно. Монах подхватил с земли большой и явно очень тяжёлый ящик и без разбега прыгнул в пропасть. Жгут с хлопком развернулся в большой купол, под которым на канатах повис давешний «монах». Порыв ветра подхватил его и понёс прочь от скалы. Курбатов повел стволом, выцеливая болтающуюся, словно марионетка на ниточках, фигурку. Грохнул выстрел, казак передёрнул затворную скобу, вложил патрон и снова вжал приклад в плечо. Николай, спохватившись, поднял свою «Мартини-Генри». Выстрелы гремели один за другим, но парашют уже заслонил беглеца. Казак, выругавшись, опустил винтовку.

— Сбёг, паскудина!

Рукопашная схватка продолжалась. Человек-геккон отмахиваясь от напирающих монахов, прижался спиной к подъемнику. Брошенное из толпы метательное кольцо-чакра ударило в лицо, и тварь взвыла, выронив шест. Толпа, издалв ликующий вопль, качнулась вперёд. Множество острий уперлись в грудь отвратительного создания, пришпилив его к треноге во̀рота — и в этот самый момент Николай заметил за спиной монстра прозрачную струйку дыма.

— Ложись! — закричал он и бросился на землю, сбив заодно и Юбера. Грохнуло, скала под ногами заходила ходуном. Казалось, терраса сейчас обрушится в пропасть, увлекая из за собой. Над головами пронеслось, вращаясь, словно пропеллер, расщеплённая деревянная балка. На месте подъемника вспухло пыльное облако, от него во все стороны разбегались окровавленные люди.

Николай свесился с края обрыва и посмотрел вниз. Смотрел долго, потом встал и принялся отряхивать колени. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Bordeldemerde![35] — Юбер, скрючился, держась на правый бок. — Крепко вы меня приложили, мсье, как бы ребра не переломали…

— Ерунда, — отмахнулся Николай. — зато голова цела. Но, боюсь, это ненадолго: мы лишились последнего безопасного пути вниз. Обломки треклятого подъемника снесли «лифтовые» платформы — одну за другой, как костяшки домино! Теперь, хочешь — не хочешь, а придётся карабкаться по чёртовой тропе… как её там?

— «Тропа йети» — отозвался канадец. Он расстегнул тулуп и осторожно ощупывал ребра, время от времени шипя от боли. — Я как знал, что эти снежные люди и прочие четырёхпалые до добра не доведут! Нет, мсье Николя, Гималаи — не место для цивилизованного человека. То ли дело, Скалистые горы, где всех опасностей — камнепады, лавины, да может ещё, индейцы из племени черноногих. Благодать, да и только!

ГЛАВА IX

Утёс озарился вспышкой, над краем скалы вспухло огненное облако — и почти сразу растаяло, оставив лишь лёгкие дымки.

— Во как! — выдохнул урядник, заворожено наблюдавший за этим зрелищем. — Выходит, вашбродие, наши сгорели?

— Похоже, так и есть, Ташлыков. — отозвался начальник экспедиции. — Газ-то в аэростате горючий — помнишь, как господа воздухоплаватели запрещали вам дымить носогрейками возле газодобывательного завода? Сам теперь видишь, почему! А вы, храпоидолы, небось их, промеж себя матами крыли…

— Да уж, был грех… — урядник размашисто, двумя перстами перекрестился. Он и трое его земляков придерживались старого обряда — благо, начальство в лице Мерзликина предпочитало этого не замечать.

— До скончания дней за них молиться буду и дитям накажу. Не приведи Господь, такую смерть принять — чисто в геенне огненной! Ну, спаси Христос души новопредставленных…

— Жаль Курбатова. — добавил другой казак, со скуластым бурятским лицом и редкой, как у коренных обитателей Сибири, бородёнкой. — Отчаянный был, только шибко дурной. Где ж оно видано, штоб наш брат казак, да по небу лётал, аки нетопырь?

— Вот и видать, Батожбаев, дурень ты и службы не разумеешь! — огрызнулся урядник. — Казак — он на то и казак, штоб идти, куды велено! А уж на небо или наоборот — так то начальству виднее, а наше дело сполнять!

— А ну, помолчите! — прикрикнул на спорщиков начальник экспедиции. — Ташлыков, у тебя слух, как у рыси — показалось мне, или там, наверху, стрельба?

Урядник приложил к уху ладонь:

— Как есть, палят, вашбродие! Один… нет, два винтаря!

— Да, теперь и я слышу! — поддакнул Батожбаев. — Видать, к краю обрыва подошли. Это, вашбродь, «Герки», у их выстрел звонкой!

«Герками» казаки прозвали винтовки «Мартини-Генри».

— Вот и славно! — обрадовался штабс-капитан. — Значит, наши — у кого ещё в здешней глуши могут быть новейшие английские винтовки!? Рано ты, Ташлыков, отпевать их вздумал!

— Ну, дай-то Бог! — урядник снова обмахнулся двумя перстами. — Внял, значить, Господь, молитвам…

— Чёй-та, вашбродие? — Батожбаев ткнул пальцем вверх. — Во-он там, аккурат где площадка?

Мерзликин извлёк из футляра подзорную трубу, раздвинул, поднёс к глазам, и присвистнул от удивления.

— Что за… ох, яти твою в душу!

От края площадки плыл, снижаясь, белый купол. Под ним на невидимых с такого расстояния ниточках болталась человеческая фигурка. Казаки, разинув рты, пялились на невиданное явление.

Снова захлопали винтовки.

— Вашбродь, опять наши! — заорал, опомнившись, урядник. — В три ствола палят по зонту летучему!

Над карнизом поднимались еле различимые на расстоянии дымки выстрелов.

— Трое, говоришь? Значит, все целы… — Мерзликин перекрестился — в отличие от урядника, троеперстно. — Ты, Ташлыков, бери казаков, у кого кони посёдланы — скачите, смотрите, куда отнесёт, постарайтесь перехватить! А я с остальными за вами. Чует моё сердце, внизу его ждут. Батожбаев, ноги в руки и в лагерь к индусам. Объясни, что тут творится, и передай: начальник, мол, просит всю охрану поднимать в ружьё, а пяток конных к нам, ловить этого прыгуна! Да, и бабу-переводчика с собой возьми, иначе ведь не поймут, только зря ноги собьешь… Ну, что встали, анцыбалы? Бегом, бегом — и, не дай бог, упустим!

* * *

Погоня не затянулась. Штабс-капитан оказался прав: беглеца поджидал отряд из трёх дюжин всадников. Казаки заметили их издали, перевалив через гребень невысокой гряды — противник превосходил их по численности, самое малое, впятеро.

Оставив лошадей под скалой, казаки заняли позиции за грудами камней, усеивавшими гребень. Расчёт Ташлыкова был на то, чтобы внезапным огнём заставить неприятеля отойти и спешиться для атаки. Урядник был уверен, что неизвестные всадники не станут рисковать переломать ноги коням на каменной осыпи. Обходного манёвра он не опасался — справа и слева высились утёсы, по которым не прошёл бы и горный козёл. К тому же, требовалось лишь попридержать неприятеля до прибытия основных сил во главе штабс-капитаном — а уж там, бандитам нипочём не устоять в стычке с равным по численности воинским отрядом.

Так оно и получилось. Казаки подпустили неприятеля на полторы сотни шагов и встретили беглым огнём. Трое бандитов полетели с сёдел, заржали раненые лошади, конная масса остановилась, качнулась назад, и потекла обратно, в лощину.

Урядник скомандовал прекратить стрельбу — следовало беречь патроны. Он извлёк из ножен кинжал-каму, пристроил так, чтобы был под рукой, и принялся заряжать «Смит-Вессон». Остальные казаки последовали его примеру — дело шло к рукопашной.

Но, то ли бандиты замешкались, то ли не хотелось им карабкаться под пулями по крутой осыпи, а только они провозились не меньше получаса, прежде чем пошли в атаку. И не успели подняться до середины склона, как за спиной раздался пронзительный свист и слитный винтовочный залп — казачья лава, в которой мелькали тюрбаны сикхов, отрезала бандитам путь к отступлению!

На этом бой закончился, началась резня. Пограничным войнам вообще не свойственен излишний гуманизм — пощады здесь никто не ждал и давать не собирался. Особенно отличились телохранители Раджита Сингха: они ставили пленников на колени и одним движением перехватывали горло острыми, как бритва, кипранами. Мерзликин вытащил револьвер, стремясь остановить кровавую расправу, но Раджит Сингх его остановил: «Не стоит сахиб — если бы победили они, с нас бы кожу с живых содрали! К тому же, что прикажете делать с пленниками? У нас недостаточно людей для конвоя, да и конвоировать их некуда…»

Мерзликин не внял его доводам: уцелевших разбойников согнали в кучу, повязали их же кушаками, и усадили на землю под присмотром полудюжины казаков с винтовками. Сикхи голодными волками бродили вокруг, мрачно разглядывая упущенные жертвы — под их взглядами несчастные ёжились, прятали глаза и жались друг к другу.

* * *

Никто не понял, откуда появился беглец. Возможно, он прятался среди мёртвых тел, или скрылся в суматохе за камнем, или подстреленной лошадью. И, когда мнимый монах возник перед Раджитом Сингхом, в его руке холодно сверкала раджпутская кханда — длинный палаш с эфесом в виде корзины и клинком, расширяющимся к кончику.

Сикх отреагировал незамедлительно — его сабля свистнула, вылетая из ножен. Оружие относилось к распространенному в Индии типу «тальвар», и напоминало польские карабеллы, отличаясь от них навершием в виде металлического диска.

Жаль, жаль, Юбер не мог видеть сейчас своего недавнего попутчика! Куда подевался лощёный выпускник Тринити-колледжа, встречавший его в англезированном кабинете родового имения? В полном соответствии с канонами искусства «гатка», издревле практикуемого воинами его народа, сикх подпрыгивал, высоко вскидывая колени, одновременно выписывая тальваром замысловатые дуги и восьмерки — плёл смертоносное кружево из всполохов синей стали, издревле ценящейся на Востоке намного дороже золота.

Его противник наоборот, застыл как изваяние на одной ноге, высоко подняв другую, согнутую в колене. Он походил сейчас на танцующего журавля: руки — крылья расправлены, левая ладонь смотрит на противника, в правой, отведённой назад, сверкает сталь. Обычный человек не простоял бы в такой противоестественной позе и минуты, но только не странный монах — он не шелохнулся, пока сикх плясал перед ним свой боевой танец. Искушённый взгляд заметил бы в движениях Раджита Сингха некоторую растерянность — стойка противника, называемая китайскими мастерами «танцующий журавль», не имела ничего общего с воинскими традициями Индии.

Если свидетели поединка ожидали, что противники, примутся осыпать друг друга градом ударов, демонстрируя замысловатые приёмы защиты, уклонения и атаки по всем правилам восточных воинских искусств, то их ждало разочарование. Некоторое время сикх кружил вокруг недвижного «монаха»: тот, казалось, не замечал его, погрузившись в подобие транса.

Один из казаков потянул из-за спины винтовку, но стоявший рядом сикх-телохранитель схватил его за руку и что-то грозно прошипел. Забайкалец пожал плечами — «не желаете, мол, не надо, я хотел как лучше…»

Наконец, сикх с гортанным воплем прыгнул вперёд — но «монах» словно того и ждал. Неуловимым движением, как текучая ртуть, он скользнул в сторону и наотмашь рубанул перед собой. Острие кахнды распороло предплечье сикха, тот вскрикнул и выронил саблю. Следующий удар рассек кожаные ремни амуниции и пробороздил на груди глубокую черту, сразу набухшую кровью. Раджит Сингх попятился, споткнулся и упал на спину. «Монах» издал победный клич и занёс клинок для смертельного удара.

— А ну, погодь, нехристь!

«Монах» обернулся — и увидал Ташлыкова. Урядник сидел на лошади, в непринуждённой позе, перекинув ногу через седло, и с неподдельным интересом наблюдал за поединком восточных воинов. Встретившись взглядом с «монахом», он злорадно осклабился, спрыгнул с лошади, сделал два шага навстречу. Шашка и кинжал-кама оставались в ножнах.

«Монах» взмахнул мечом и двинулся к уряднику, высоко вскидывая ноги и пританцовывая по журавлиному.

Ташлыков раздосадовано крякнул и сплюнул под ноги.

— И неймётся тебе, басурману! Ну, стало быть, не обессудь, сам напросился!

«Смит-Вессон» хлопнул, выбросив облачко дыма. «Монах» на мгновение замер и медленно повалился навзничь. Из отверстия над переносицей толчком выплеснулась чёрная кровь.

Когда стемнело и свободные от караулов казаки разлеглись после ужина на кошмах у костра и закурили трубки, урядник Ташлыков, на правах самого старшего и бывалого, произвёл детальный разбор поединка:

— Энтот сикха-то, хоть и нехристь, а саблюкой играть мастак! И скокчет, быдто зверь абезьян: и так, и эдак, да с проворотом, да с подвывертом! А уж как коленками дрыгает и глаза пучит — залюбуешься, куды-ы там китаёзам! Те, известно дело, мастера ногами-руками да железяками острыми махать и выть не по-людски…

Только, вот что я вам скажу, соколики: дурень он, сикх энтот, как есть дурень, хоть и превзошёл, говорят, науки в самой Англии! Когда на кону буйна головушка, не время лихостью своей фасонить, воевать надоть! Леворверт — он супротив всяко-разных прыжков, хошь с шашкой, хошь с ножиком, хошь с гольными пятками, завсегда брать будет. А потому, накрепко запомните, жеребцы стоялые: как попадётся эдакой любитель посигать да повыть — стрели его, поганца, и вся недолга! Иисусом Христом, Спасителем нашим клянусь: ежели кто вздумает на шашках али ножиках с энтими скокальщиками тягаться — самолично отстебаю нагайкой, и не посмотрю, что земляки! Потому как планида моя такая: должон я вас, дурни стоеросовые, живыми домой возвернуть, к мамкам, жёнкам и малым детушкам…

ГЛАВА X

Воздухоплавателей приняли в небольшом зале, скромностью отделки мало напоминающем индуистские храмы с их перламутром, позолотой и фигурками богов. Из украшений здесь имелись лишь молитвенные барабаны, рядком закреплённые вдоль стен. Под барабанами каменными изваяниями застыли монахи.

Настоятель занимал почётное место на низком помосте. Рядом с ним в полупоклоне замер переводчик в неизменной шафранно-бордовой хламиде. Воздухоплаватели уже знали, что это одеяние, единственное платье монаха любого ранга, называется «уттара санга».

После обмена любезностями и приличествующих случаю выражений сочувствия (настоятель выразил сожаление по поводу гибели воздушного корабля, гости в ответ, погоревали об убитых людьми-гекконами обитателях Лаханг-Лхунбо), посетителям предложили объяснить, зачем они явились в монастырь. Вопрос был задан в самых деликатных выражениях, с расшаркиваниями и заверениями, что в здесь рады даже таким гостям.

Николай достал из-за пазухи портмоне и извлёк из него осьмушку тёмно-коричневого пергамента. «Депозитная квитанция» имела вид необычайно древней — Юберу показалось, что она вот-вот раскрошится у русского в пальцах. Но обошлось: переводчик принял документ и с почтительным поклоном подал настоятелю.

Тот осмотрел «квитанцию», не прикасаясь к ней, и произнёс несколько слов. По рядам монахов пронёсся шорох, и Юбер понял, что сейчас произойдет нечто из ряда вон выходящее. До сих пор монахи сидели, не шевелясь, и ни тени эмоций не угадывалось в щелочках глаз, обращенных в буддистскую Вечность.

И не ошибся. Переводчик, почтительно поклонившись, сообщил, что затребованная ими реликвия никак не может быть выдана. И причина тому самая уважительная — ее, реликвию, похитил человек, который спрыгнул со скалы на глазах у почтенных гостей. Его святость сожалеет, что они понапрасну подвергли себя испытаниям и желает так же успешно преодолеть обратный путь — потому как в монастыре им делать более нечего. Конечно, гости могут отдохнуть в отведённом для них помещении, подкрепиться кашей и лепёшками из ячменной муки — но завтра чтобы духу их здесь не было!

Все это было обращено в столь безупречно-вежливую форму и произнесено с такой невозмутимостью, что канадцу захотелось достать «Смит-Вессон» и пристрелить переводчика, настоятеля, а заодно и половину монахов. А потом застрелился самому, поскольку грандиозные усилия, предпринятые для поисков «слёз асуров» очевидно, пошли волу под хвост. Или, с учётом того, где они находятся — яку. Неизвестный злоумышленник увел ларец у них из-под носа, и теперь остаётся только удалиться «en être pour ses»[36] — «пообедав без соли», как говорят русские. Если, конечно, они сумеют добраться донизу, не свернув при этом шеи.

* * *

Обитатели Лаханг-Лхунбо не пожелали возиться с трупами чудовищных пришельцев. Останки людей-гекконов хотели просто сбросить со скалы — пускай падальщики и жители деревни разбираются с тем, что уцелеет после падения с высоты в две тысячи футов. Николай с трудом уговорил позволить изучить тела бестий. Настоятель, подумав, ответил согласием, и видно было, что делает он это крайне неохотно.

Осмотр дал поразительные результаты, несмотря на то, что ни один из троих не обладал навыками учёного-натуралиста или врача. Впрочем, как выразился Юбер в свойственной ему североамериканской манере: «этим ребятам механик с разводным ключом требуется чаще, чем доктор с клистиром и пилюлями».

Спорить с этим было трудно, поскольку у каждой из тварей на спине имелся массивный ранец, склёпанный из листовой меди и покрытый поверх неё слоями войлока и кожи. Ранец содержал миниатюрную нефтяную топку, котел и систему цилиндров, из которых под давлением нагнеталась по коленчатым медным трубкам смесь пара и смрадной зеленой жижи, хранящейся в отдельном бачке. Трубки через штуцера были вживлены в уродливые наросты, покрывающие, словно панцырь, спину, грудь, конечности, даже шеи и головы людей-гекконов, из-за чего те не могли вращать головами — эту особенность Юбер заметил во время перестрелки в монастыре. Сами наросты (русский назвал их «полипами») были, словно коростой, покрыты роговой чешуёй, которую пробивала не всякая пуля.

Николай, рассматривая эти подробности, мрачнел с каждой секундой. Подковырнув одну из чешуин лезвием кукри, он обнаружил под ней жгуты мышечной ткани и заявил, что «полипы» служат своего рода «внешней мускулатурой», многократно усиливающей конечности твари. А вонючая жижа из ранца, заменяет питательные вещества, пропадающие в живые ткани с током крови. Юбер удивился: неужели русский определил всё это после поверхностного осмотра? В ответ тот промолчал и ещё больше помрачнел.

Покончив с «полипами», исследователи взялись за скрытые под слоем мускулов и чешуи человеческие тела. Здесь их ожидали новые сюрпризы: все три особи, подвергнутые препарированию, оказались неграми. Операция совершенно их искалечила: кожа, когда-то эбеново-чёрная, посерела, поблёкла, покрылась нездоровой сыпью, под ней совершенно не прощупывались мышцы. Будь несчастные живы, они не смогли бы самостоятельно передвигаться хотя бы и ползком.

Николай предположил, это стало следствием того, что собственные мышцы негров атрофировались, не получая достаточно питания и нагрузок — то и другое доставалось внешнему «мышечному панцырю». И снова Юберу показалось: русский не высказывает умозаключение, а сообщает нечто, уже ему известное. Но промолчал: стоит ли утруждать себя вопросами, если в ответ получишь угрюмое молчание?

Было и другое, столь же пугающее изменение: ниже локтей и колен, человеческие конечности переходили непропорционально длинные в лапы, по форме более подходящие ящерице-токи. Плоть в местах соединения плоти бугрилась шрамами, будто над ней потрудился изувер-вивисектор, собиравший своих кошмарных монстров, словно головоломки, из фрагментов человеческих тел и гигантских рептилий. Уродливые конечности, покрытые зеленоватой неровной кожей, заканчивались четырьмя растопыренными веером пальцами, снабженными присосками. Присоски, действующие наподобие мышечных сфинктеров, могли бы прилипнуть к любой поверхности — отсюда и неимоверная ловкость, позволяющая людям-гекконам взбираться на отвесные скалы.

За неимением инструментов, которыми пользуются настоящие прозекторы, Николаю пришлось пустить в дело свой кукри — кривой нож непальских горцев, отточенный до бритвенной остроты. Юбер наблюдал за процессом вскрытия, едва справляясь с тошнотой. Курбатов же орудовал своим пластунским ножом уверенно, без малейшей брезгливости — «дело привычное, вашбродь, свиней да баранов сколь раз колол, да туши разделывал!»

Лучше бы он промолчал! В живом галльском воображении возникла до ужаса натуралистическая картина: cosaque sanguinaire[37] выкраивает из трупа человека-геккона кровоточащие ломти мяса, насаживает их на длинный нож и поджаривает на огне. А потом, не снимая с ножа, жадно отрывает зубами куски обугленной плоти и запивает водкой. Впрочем, нет, поправил себя Юбер, это все остальные запивают пищу вином — русские наоборот, закусывают крепкий алкоголь…

От таких неаппетитных, мыслей он облился холодным потом, к горлу подкатил ком, во рту возник отвратительный кислый привкус.

Николай заметил, что с канадцем творится неладное, и успокоительно похлопал того по плечу.

— Да, брат, такая вот пакость! Меня тоже едва не вывернуло, когда увидел трубки, вросшие в тело! Хорошо, с утра маковой росины во рту не было, брюхо пустое, а то бы непременно опозорился. А этому, бритоголовому — хоть бы хны!

Действительно, монах-переводчик рассматривал выпотрошенного монстра, сохраняя полнейшую невозмутимость, не забывая при этом следить за каждым движением гостей и ловить их каждое слово. Но тут его ждало разочарование: воздухоплаватели переговаривались не на английском языке, который монах понимал довольно сносно, а по-французски. Курбатов же ограничивался отрывочными русскими фразами, по большей части, нецензурного свойства.

За этим неаппетитным занятием Юбер не заметил, как наступил вечер. Пора было заканчивать — работать при свете масляных плошек было невозможно. Русский отошёл от груды растерзанной плоти, в которую превратился человек-геккон, и принялся оттирать от крови свой кукри.

— Помните, мсье Бондиль, мы говорили о существах, которых Тэйлор использовал для горных работ? Я так понимаю, это они и есть, только не животные, а негры, и вдобавок, жестоко искалеченные!

Канадец скривился от отвращения.

— Вот, значит, как он использует невольников! Вместо того, чтобы гноить в шахтах, создаёт из них людей-гекконов!

— Знай несчастные что их ждёт — уверен, они предпочли бы смерть. Стать частью живой машины, лишиться не только свободы, но облика, данного от рождения! Меня мутит при мысли о том, что можно сделать что-то подобное с человеческим существом.

Юбер испытующе посмотрел на собеседника.

— Признайтесь, мсье Николя, вы что-то знали заранее, или хотя бы подозревали?

— Я знал ровно же, сколько и вы — просто сложил два и два. Вы ведь слышали о маршьёрах?

— О шагающих механизмах? Да, Паске показывал рисунки, дагерротипы и даже чертежи. Правда, самому видеть не пришлось — я покинул Париж до того, как Саразен пришёл на помощь Коммуне.

Русский закончил чистить нож и убрал его в ножны.

— Ну а мне приходилось не просто видеть маршьёры, но и сражаться на них. Так вот, вонючая гадость в ранцах людей-гекконов — та же питательная жидкость, что используется в шагоходах. Я заподозрил это ещё на берегу, когда рассматривал следы. Но тогда я подумал о маршьёрах, только иной конструкции — скажем, со ступнями, покрытыми гуттаперчей, или обтянутыми кожей. Но чтобы такое… Не могу представить, как Тэйлору удалось такое: насколько мне известно все попытки медиков совместить человеческие ткани с животными неизменно терпели фиаско. Но результат того стоит: — люди-гекконы намного крепче и сильнее обычных невольников и к тому же, их верность хозяину гарантирована.

— Что верно, то верно, мсье. Пока Тэйлор снабжает своих монстров питательной смесью, он может не опасаться ни бунта, ни побега. Без постоянной подпитки «мускулы-полипы» погибнут, и несчастные будут заперты в темнице из гниющей плоти! К тому же, «паровые ранцы» нуждаются в заправке топливом, смазке, ремонте, а для этого нужны квалифицированные техники!

— Да, вряд ли Тэйлор стал бы обучать рабов. К чему выпускать из рук то, что накрепко привязывает их к хозяину?

— Вы уже закончили? Если да, то я прикажу служителям убрать следы ваших… изысканий.

Монах-переводчик указал на то, что осталось от трупа.

Николай кивнул.

— Да, разумеется. Я бы ещё попросил спустить вниз ранец и образцы тканей, и хорошо бы сначала их заспиртовать. Мы сами не можем провести полноценное исследование, а вот учёным в Императорской Академии наук такая задача по плечу. Разумеется, за ваши труды будет щедро заплачено.

Монах покачал головой.

— Увы, это невозможно. Подъемники разрушены, для их восстановления потребуется много времени. На себе же вы такой груз не унесёте — если, конечно, хотите добраться до подножия скалы живыми.

Юбер, вспомнив о том, что ждёт их завтра, насупился.

— Что ж, не буду вам докучать. — Монах поклонился — низко, но без тени подобострастия. — Вас проводят в помещение, отведённое для отдыха. Выходить лучше с рассветом — надо преодолеть верхний участок тропы до того, как солнце поднимется над перевалом. Иначе ветер с верховий ущелья попросту сдует вас с карниза.

ГЛАВА XI

— Ничего, вашбродь, переберёмся. Слава богу, монаси верёвки дали, не пожадничали. А могли бы и не дать — выбирайтесь мол, рабы божии, как знаете, а сверзитесь, стало быть, такова ваша планида!

Без необыкновенной ловкости Курбатова кто-нибудь из них давно уже сорвался бы с тропы. Казак порхал по карнизам, как акробат по трапециям, успевая то бросить верёвку, то подстраховать в особенно опасном месте, то схватить в последний момент за руку, или за шиворот.

— Не… — лениво отозвался Николай. — Никуда бы эти святоши не делись. Виноватыми себя чувствуют: как же, такая реликвия, и не уберегли! Скандал ужасный, позор, урон репутации! Да они на руках нас спускать должны, если по справедливости…

Он расположился на отдых с комфортом, будто сидел не на узкой дощечке над пропастью, а кресле, в респектабельном клубе. Повозился, устраиваясь поудобнее, извлёк из-за пазухи кисет и стал раскуривать трубку-носогрейку.

— Вернее уж головой в пропасть. — лениво отозвался Юбер. — Нет свидетелей — нет и скандала!

— Будь на их месте ваши банкиры — непременно так и поступили бы! А здесь — нет, здесь так не принято…

Раздался шорох, сверху посыпались мелкие камешки. Юбер поднял голову и замер: и из-за выступа, метрах в трёх выше карниза, высунулась пугающая харя. Отдаленно она напоминала человеческое лицо: маленькие, глубоко запавшие глаза под тяжёлыми надбровными дугами, сплюснутый, будто у обезьяны нос, и длинная, до глаз, седая шерсть.

По спине пробежали струйки ледяного пота. Он вслепую зашарил, нащупывая винтовку.

— Уберите ружья! И не надо бояться йети, они не опасны тем, кто не угрожает Лаханг-Лхунбо и его обитателям!

Юбер узнал голос. Секундой позже показался и его обладатель, монах-переводчик. Поверх привычной утта́ра са́нга и юбки-антараваса́ка, он накинул бордовую накидку санга́ти, которую монахи обычно носят, свёрнутой, перекинув через плечо — уступка ледяному ветру, свирепствующему над бездной. Под мышкой монах сжимал тяжёлый даже на вид посох из чёрного дерева, лишённый каких-либо украшений.

— Не бойтесь йети! — повторил он. — Для вас они не представляют опасности.

Юбер вдруг осознал, что монах говорит с ним на французском языке, не слишком правильном, но понятном. Он обернулся к Николаю — тот лишь улыбнулся и развел руками. Ушлый монах провел их, как детей, и поделом: здесь привыкли к высокомерию пришельцев из Европы, и научились с поистине восточным коварством обыгрывать недалёких, самоуверенных чужаков…

На лице переводчика, обычно каменно-невозмутимом, мелькнула усмешка.

— Меня прислали с предложением: если вы согласитесь помочь найти тех, кто напал на обитель, йети помогут вам спуститься.

От неожиданности Юбер поперхнулся и закашлялся, так что на глазах выступили слёзы. Русский похлопал его по спине, уселся поудобнее и обратился к незваному гостю:

— Как я понял, вы хотите вернуть похищенные «слёзы асуров»?

— Вы неправильно поняли. Реликвия покинула обитель, как и было предначертано. Возможно, когда-нибудь она вернётся — откуда нам знать?

— То есть вам нужен не сам ларец, а похититель? Скормите его вашим домашним зверушкам?

Монах поглядел на канадца снисходительно, словно на ребёнка, сморозившего глупость.

— Отныне над реликвией и её новым владельцем властна лишь судьба. Наше дело — стоять в стороне и ждать.

— Нам говорили, йети могут по вашему приказу сбросить вора с тропы. Или нас обманули?

Монах покачал бритой головой.

— Нет, не обманули. Йети действительно стерегут тропу, но в наших приказах они не нуждаются. И, кстати, йети не едят мяса — обходятся кореньями и зернами ячменя.

— В сердцах они тоже не могут видеть? — Юбер подпустил в голос толику ехидства и тут же пожалел: что бы там ни говорили, а йети не очень-то похожи на вегетарианцев.

— Сердца человеков, — ответил монах после недолгой паузы, — открыты высшим силам, а йети, как, впрочем, и мы всего лишь их послушные орудия. И если человек не сумел достигнуть конца тропы — значит так предрешено, и ещё неизвестно, пошло это во вред его карме или наоборот, помогло её очистить. Что до клыков, когтей, то они способны напугать лишь тех, кто не понимает, что истинная опасность — вовсе не та, которая угрожает бренному телу.

Повисло тяжкое молчание. Монах словно превратился в статую Будды. Николай демонстративно поглядывал на часы, Юбер кипятился, проклиная в душе невозмутимость собеседника и своё неумение держать язык за зубами. Курбатов привалился к скале, ствол его винтовки смотрел на ближайшего йети.

— Я повторю. — заговорил монах. — Мне поручено отправиться с вами на поиски тех, кто организовал нападение. Цель — не возвращение «слёз асуров». Реликвия покинула священный грот, и обитель более не несёт за неё ответственность.

— Значит, хотите отомстить? — деловито поинтересовался русский. Он как бы невзначай извлёк из кобуры небольшой воронёный пистолет, повертел в руках и с лязгом оттянул коленчатую рамку на казённике.

— Мудрец сказал: «перед тем, как мстить, выкопай две могилы», мы же не будем копать ни одной. Наша задача — найти тех, кто пошёл против вращения колёса жизни и смерти, сотворив то, что они сотворили.

— Вы о людях-гекконах? — уточнил Юбер. — Хотите покарать их создателей?

— Да, о них. Только кары, как вы её понимаете, не будет. Они уже наказали себя, хоть пока этого и не осознают.

Русский выжидающее молчал, рука с пистолетом лежала на коленях. Палец не на спуске, прикинул Юбер, но это доля секунды. Интересно, в кого он выстрелит сначала — в монаха или в мохнатую тварь?

— Есть ещё одно условие. Мы хотим увидеть, куда ведёт дорога, которая открывается при помощи «слёз асуров». Об этом не узнает никто за пределами обители, но мы — монах нарочно сделал ударение — мы должны знать.

Николай встретился глазами с Юбером. Тот едва заметно пожал плечами.

«Банкуйте, мистер — так, кажется, говорили в армии Потомака? Хорошие были времена, простые и незатейливые: всего-навсего, Гражданская война, и никаких вам хитроумных монахов-буддистов, „слёз асуров“ и тварей с приращёнными лапами. И, главное — совершенно никаких йети!»

— Что ж… — русский передвинул на колени кобуру и стал засовывать в неё пистолет. — Будем считать, договорились. Но у меня встречное условие — вы подробно, без утайки, рассказываете, как злоумышленник смог похитить «слёзы асуров». Иначе нам придётся спускаться без вашей помощи — но и вы будете разыскивать создателей этих тварей самостоятельно. И я не уверен, что у вас будет так уж много шансов на успех!

* * *

Нижняя платформа пострадала не так сильно. Часовню, правда, снесло рушащимися сверху обломками, погиб монах-смотритель. А вот от помоста остался изрядный кусок, на котором с удобствами могли разместиться с десяток человек. Русский с Юбером устроились на самом краю, за обломками подъемника.

Йети держались подальше от путешественников, на другом конце платформы. Впрочем, путешественники уже начали привыкать к «снежным людям», тем более, что их помощь оказалась совсем не лишней. Последние триста футов перед площадкой дались особенно тяжко: поднялся ветер и, хотя нижнюю часть тропы прикрывал от ярости стихии утёс, они с трудом удерживались на узком карнизе. О том, что творилось выше, не хотелось даже думать. Монах оказался прав: задержись они с выходом на час-другой, их попросту сдуло бы в пропасть.

Но теперь мытарства остались позади. На площадке ветер почти не ощущался — можно отдохнуть, перекусить лепёшками-чапати, захваченными из монастыря, а заодно, не спеша, обстоятельно побеседовать с новым попутчиком.

То, что поведал воздухоплавателям монах, мягко говоря, не отличалось правдоподобием. Можно с уверенностью утверждать: расскажи кто-нибудь такую байку в парижском кабачке — её объявили бы забавной беспардонным враньём. Но увы, Европа осталась далеко, а вокруг творятся вещи и поудивительнее — такие, что любой редактор журнала, печатающего романы с продолжением о приключениях, разбойниках и роковых кладах, удавился бы от зависти. Или нет — немедленно предложил бы рассказчику гонорар за четыре полосы в каждый номер, и половина авансом, господа!

Итак, два месяца назад в монастырь заявился визитёр. Неизвестно, как он оказался на утёсе — никто не видел, чтобы это человек поднимался по «тропе йети». Надо ли говорить, что ничего, хотя бы отдаленно напоминающего аэростат или иное средство перемещения по воздуху, вроде мифической птицы гаруды, при нём не было?

На вопрос русского — почему незнакомца не заставили рассказать, как он сумел подняться в монастырь? — последовало ледяное молчание. Похоже, монах не понял вопроса: они поступили так, как требовала традиция, точно так же приняли бы любых гостей, и неважно, свались те с неба, вознеслись на утёс на облаке или вышли из скалы. В Лаханг-Лхунбо никого не интересовало, как люди попадали туда — главное, зачем они пришли.

Итак, чужак постучался в двери и заявил, что намерен стать послушником. С ним не спорили: у каждого свой путь, и уж если человек сумел добраться до обители, значит такова судьба. А дело монахов — подчиниться и принять гостя, безропотно и смиренно.

Новичку выдали монастырское облачение, провели через положенные ритуалы. Некоторое время он старательно исполнял обязанности послушника: трудился по хозяйству, проводил предписанное количество часов в медитации, и вместе с другими послушниками внимал наставлениям старших монахов. И, как и другие, вскоре был допущен в святая святых Лаханг-Лхунбо — в «священный грот», пещеру.

Обычным паломникам туда хода не было, если кто-то хотел поклониться одной из святынь, её выносили из пещеры и помещали в особый зал, где жаждущие вкусить благодати могли предаваться этому без помех и под строгим надзором. На послушников запрет не распространялся: зачем скрывать что-то от тех, кто гарантированно проведёт в монастыре остаток жизни?

Но у новичка, как выяснилось, были иные намерения. В один далеко не прекрасный день он перебил монахов, стерегущих реликварий, взорвал динамитом решетку из загадочного «небесного металла» и похитил ларец со «слезами асуров». И, прежде чем уцелевшие стражи успели поднять тревогу, негодяй доволок добычу до края пропасти, откуда уже лезли люди-гекконы.

Что произошло дальше, путешественники видели своими глазами. Многое подтверждало рассказ монаха: и четырёхпалые следы и трупы людей-гекконов и даже сведения, полученные от Саразена. И всё равно: канадец не мог отделаться от ощущения, что они участвуют в каком-то запутанном спектакле — и далеко не на первых ролях…

* * *

— А чтобы убедить вас, что я говорю правду — вот!

Монах извлёк из складках сангати маленький свёрток.

И снова, как в далёком мае 1871-го года, Николай испытал чувство дежа вю. Когда-то он чуть ли не наизусть цитировал многие романы Жюля Верна, и сейчас нужные строки сами собой всплыли в памяти:

«В обеих руках его сверкнули кастеты американского образца, которые одновременно служат и револьверами: достаточно сжать пальцы, чтобы привести в действие эти крошечные карманные митральезы.»[38]

В своё время тринадцатилетний Коля Ильинский до хрипоты спорил с приятелем, таким же, как он, поклонником приключенческих романов, что за оружие пустил в ход Робур на заседании Уэлдонского учёного общества. Приятель настаивал на «Апаше» — хитроумном изделии льежских мастеров, сочетающем в себе кастет, револьвер и кинжал. Николка же ссылался на каталог оружейного магазина, на развороте которого красовалось изобретение американца Джеймса Рида, жилетный револьвер-пепербокс «Мой друг». Тогда дискуссия закончилась разбитым носом и расцарапанной щекой, но к единому мнению прийти так и не удалось. И вот сюрприз: именно этот револьвер извлёк из свёртка монах-переводчик!

— Ну что, убедились? Подумайте, откуда в наших краях может взяться такое оружие?

Николай повертел револьвер в руках. На раме, там, где обычно помещается клеймо изготовителя и серийный номер, видны следы напильника. А вот на барабане надпись есть — но сделанная по-тибетски, значками, составленными из точек и закорючек, что резко контрастирует с незамысловатым растительным орнаментом на рамке.

После него оружием завладел Юбер. Канадец покопался в карманах и достал горсть револьверных патронов. Вывинтил ось барабана (его каморы, как и у всякого пепербокса, играли роль стволов), извлёк его и один за другим втиснул туда патроны.

— Ремингтоновские, кольцевого воспламенения, тридцать восьмой калибр. Вряд ли у нашего друга есть подходящие…

Николай вопросительно посмотрел на монаха. Тот кивнул, и довольный Юбер засунул револьвер в карман. Физиономия его при этом буквально лучилась довольством.

— Только один вопрос мсье: как злодей сумел пронести оружие в монастырь? У вас что, не обыскивают новоприбывших?

Монах опустил голову, и Николай увидел, как на тёмной коже лица, выдубленного гималайскими ветрами, проступает румянец стыда.

Вряд ли стоило винить монахов за это упущение: даже в просвещенной Европе далеко не всякий опознал бы в «Моём друге» опасное оружие — чего уж говорить о горном монастыре, изолированном от всего мира! К тому же, хитрый чужак выгравировал на барабане мантру «Ом мани падме хум» — те самые точки и закорючки, отчего в глазах обитателей Лаханг-Лхунбо револьвер превратился в молитвенный барабан Мани, предмет, к которому в тибетском монастыре относятся с повышенным пиететом.

Кроме «молитвенного барабана» новому послушнику оставили его посох — тяжёлый, толщиной в запястье взрослого мужчины, искусно вырезанный из красного дерева. Знали бы гостеприимные хозяева, чем обернется их покладистость!

Теперь злоумышленнику оставалось только выжидать. Свой арсенал он держал при себе: револьвер прицепил на верёвочку и повесил на шею и время от времени крутил барабан, делая вид на шнуре, что возносит молитвы; динамитные шашки, огнепроводный шнур и оловянный пенал со спичками хранились в выдолбленном изнутри посохе.

Николай вспомнил рассказ Раджита Сингха о пандитах-разведчиках, прятавших в посохах инструменты шпионского ремесла, и осведомился — не было ли у злодея каких-нибудь других необычных предметов? И угадал: монах вспомнил о круглом зеркальце на затейливой подставке. В солнечные дни чужак всегда выбирал минут ближе к полудню, устраивался на краю обрыва и предавался медитации. Зеркальце он ставил перед собой и, входя в молитвенный транс, слегка покачивал его кончиками пальцев. Ему не мешали — в Лаханг-Лхунбо привыкли почитать ритуалы любых религий.

Услыхав о зеркальце и полуденных молитвах, Николай невесело усмехнулся. Наконец-то кусочки головоломки встали на свои места: и выбор времени, и согласованность действий злоумышленников, и солнечные вспышки, замеченные на скале, и даже парашют — налётчики неплохо подготовились к тому, чтобы спасти ценного агента. Прояснилась и загадка появления чужака: люди-гекконы отлично умеют перемещаться на своих присосках по отвесной скале, что им стоит втащить наверх человека?

Что и говорить: злодейский замысел был составлен остроумно, элегантно и с блеском воплощён в жизнь: ларец похищен, исполнитель бежал, и догнать его не представляется возможным. Что до людей-гекконов — наверняка они с самого начала были записаны в разряд потерь. К тому же внизу вполне могло оказаться ещё несколько таких же тварей…

* * *

— Как хотите, мсье, а я ему не верю. Может, никто ларец не похищал, а монахи просто решили его утаить?

Они говорили вполголоса — до переводчика, устроившегося на отдых возле йети, было шагов десять. Монах вынул из-за пазухи кулёк с какими-то корешками и по одному скармливал их своим подопечным.

— Нет, мсье Бондиль, не стал бы он лгать. Твердокаменный народ — хоть режь их, а от своего не отступятся! Для них соврать — означает испортить карму, а хуже этого ничего не придумаешь.

Юбер хмыкнул, не скрывая скепсиса.

— Жизнь заставит — соврут, как миленькие! Подпустить к самой ценной реликвии чужака, который в монастыре без году неделя, да и явился неизвестно откуда? Как хотите, а что-то тут нечисто…

Юбера можно было понять — досада по случаю конфуза с французским была ещё свежа. Вот и сейчас он с подозрением косился на непрошеного попутчика. И пусть разговор идёт по-немецки — кто знает, сколько ещё языков у того в запасе?

А потому, бдительность, и ещё раз бдительность! Заранее проинструктированный Курбатов разлегся на помосте, раскурил костяную трубочку с изогнутым чубуком, и дребезжащим голосом затянул песню. Юбер с трудом разобрал нечто вроде «ohisya, ty oyisya, tu n'as pas peur de moi»[39] — он, конечно, не выучился понимать по-русски, но эту песню казаки распевали каждый вечер. Николай по его просьбе перевел пару куплетов, но канадец так и не понял, что означает «ohisya, ty oyisya».

Русский с сомнением покачал головой.

— А вот я монаху верю. В ваших словах есть резон, но сами подумайте — что ещё могло понадобиться в монастыре посланникам Тэйлора? А это они, тут сомнений быть не может! Да и короб у «прыгуна» явно весил немало. Не булыжниками же он его наполнил?

Юбер скептически хмыкнул.

— Ладно, допустим, вы правы и монах не соврал. Но зачем вы согласились взять его с собой? Спустились бы и без их помощи, а попробовали бы помешать — в три ствола мы бы их быстро успокоили!

— Ну, во-первых, далеко не факт. Зверюги здоровенные, не меньше медведя, а его не всякой пулей свалишь. А во-вторых — на кой им вообще соваться под пули? Заберутся повыше, спустят нам на головы десяток камешков — и все, поминай, как звали! Но главное даже не это. Не помню, кто сказал: «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе». В точности наш с вами случай!

— Думаете, монах задумал что-то недоброе?

— А пёс его знает, что он там задумал! Но сдаётся мне, в покое он нас не оставит, а прогоним — увяжется следом, тишком да тайком. Вы не знаете восточных людей — в коварстве и упорстве им нет равных. Пусть уж будет на глазах, так спокойнее.

Канадец пожал плечами, но спорить не стал. У этих русских своеобразное представление о спокойствии…

— Есть ещё одно соображение. Насколько я понял, Саразен узнал о свойствах «слёз асуров» из надписей на стенках ларца бегумы. А вдруг и на этом ларце написано что-то важное? А мы с вами не сильны в санскрите… в отличие от нашего нового друга.

— Но с чего вы взяли, что он захочет нам помогать?

— Пока — ни с чего. А вот когда мы его раздобудем… тогда будет уже совсем другое дело.

— Так вы ещё надеетесь вернуть ларец? — изумился Юбер. — Я-то думал, всё потеряно и остаётся только возвращаться…

— Ну уж нет! Первоначальный план Саразена пошёл псу под хвост — без «слёз асуров» апертьёр не построить, а мы он рассчитывал именно на такой вариант! Значит, есть два пути: признать своё поражение и возвращаться по домам. Или…

Доски заскрипели. Юбер поднял голову — монах приблизился на несколько шагов и замер в ожидании. За спиной у него — Курбатов, ладонь на рукояти ножа. Только мигни, и…

— Вы уже отдохнули? — Голос тибетца шелестел, будто сухой песок сыплющийся на каменный пол. — Ветер утих, и если поторопимся — будем внизу до темноты.

Николай встал, потянулся, с хрустом расправляя плечи.

— И то верно, что-то мы засиделись. Курбатов, ты как, готов? Туши свою носогрейку, пора! И, кстати, уважаемый… — он повернулся к монаху — как вас величать? Раз уж вы намерены и в дальнейшем составить нам компанию, так может, пора представиться?

Монах сложил руки и поклонился — жест вышел почти официальным.

— При посвящении мне дали имя «Цэрэн» — в переводе на ваш язык означает «живущий очень долго».

Юбер с усмешкой похлопал собеседника по плечу.

— Надеюсь, это имя вам подходит. Дорога предстоит неблизкая, всякое может случиться…

— Будет так, как записано в «Книге мёртвых». — кротко ответил Цэрэн. — Что бы мы не делали, предначертанного не переменить.

Фамильярного жеста канадца он словно не заметил.

— И вот ещё что. Я привык доверять тем, кто находится рядом — а как, скажите на милость, доверять человеку, о котором почти ничего не знаешь? Придётся вам быть пооткровеннее, а то ведь мы можем и передумать…

ГЛАВА XII

— …ну и выследили в ущелье. Беглеца снесло туда на этом, как его..?

— Парашюте. — подсказал Юбер. Они закончили спуск час назад и сразу попали в объятия Мерзликина. И теперь выпытывали из начальника экспедиции подробности недавней стычки.

— Да, верно. Ну вот, как только он опустился на землю — вся орава тут как тут! Ташлыков, не будь дурак, не полез на них вшестером, а занял позицию в полуверсте оттуда, на крутом склоне. И когда шайка двинулась к выходу из ущелья — встретил огнём. Бандиты растерялись: они явно не ожидали, что кто-то рискнёт напасть на такой большой отряд. Отошли, прикинули расклад, спешились, и полезли наверх. А тут и мы подоспели.

— Потери большие? — осведомился Николай.

— Обошлось, слава Богу. Трое поцарапанных и двух лошадей подстрелили, пришлось добить. Да вот, ещё господина Сингха чуток…

Сикх, услыхав своё имя, кивнул. Он уже оправился от полученных ранений — царапина на груди оказалась неглубокой, но руку приходилось держать на перевязи.

— Шишей этих, почитай, десятка четыре было. — вставил урядник. — И ещё с полдюжины прятались в скалах — те сумели уйти. И ещё… — казак замялся. — помните, вашбродие, вы следы энти, четырёхпалые, на бережку рассматривали? Там ещё были абнакавенные, людские следы, чуней и башмаков. Вот и здесь был в точности такой же башмак!

Николай вспомнил отпечаток подошвы по соседству со следами людей-гекконов.

— Это, наверное, и был тот, с парашютом. Жаль, упустили, он много чего мог порассказать.

— Нет, Николай Андреич. — покачал головой Мерзликин. — Прыгуна мы не упустили, его застрелил Ташлыков. Да вы расспросите вашего индийского друга, он как раз осматривал тело — добавил штабс-капитан по-английски.

Раджит Сингх щёлкнул пальцами и телохранитель протянул ему небольшой свёрток. В нём оказалось небольшое круглое зеркало, закреплённое на латунной подставке с угломерной шкалой.

— Переносной гелиограф, такими пользуются разведчики и артиллерийские наблюдатели. Как видите, приспособлен для того, чтобы прятать в складках одежды. Пандитов учат пользоваться ими в школе при Управлении Великой Тригонометрической съемки Индии.

Николай посмотрел на сикха с удивлением.

— При чём тут пандиты? Гелиограф принадлежит человеку, устроившему резню в монастыре. Цэрэн, монах, который пришёл с нами, видел, как он им пользовался.

— Мне известно одно, сагиб: этот предмет был у того, кто спрыгнул со скалы Лаханг-Лхунбо. Он, вне всяких сомнений, пандит, но, судя по облику, выходец не с Тибета, а с юга Кашмира. Вот, смотрите, что ещё у него нашли!

На крошечном квадратике пергамента выстроились буквы латинского алфавита. Возле каждой — комбинация из точек, разделённых интервалами.

— Род телеграфной азбуки. Каждая буква передаётся сочетанием световых вспышек. Например, «Эй»…

— Да, спасибо, я знаком с азбукой Морзе. — перебил сикха Николай. — Но ваш пандит, из Кашмира он, или ещё откуда, здесь ни при чём. В монастыре действовал человек с белой кожей, европеец! Видимо, он бежал, бросив ненужный уже гелиограф, а тот, кого вы нашли, его и одобрал!

— Таблицу с шифром он тоже подобрал? — осведомился молчавший до сих пор Юбер. — И вообще, с чего вы взяли, что злодей непременно белый?

— Но как же… — опешил Николай. — Вот и Цэрэн сказал…

— Он говорил только, что тот тип прибыл издалека. А кто он, индус или европеец — об том речи не было. И вообще, может, хватит гадать на кофейной гуще? Расспросим нашего «долгожителя» — он-то злодея точно рассмотрел, пока тот жил в монастыре…

* * *

— Надо же свалять такого дурака! И ведь не в первый раз — с французским языком вон как опростоволосились!

Николай, как заведённый ходил из стороны в сторону, то и дело, спотыкаясь о лежащее посреди юрты казачье седло. Предметы помельче — винтовки, седельные сумки, пустую манерку и прочее экспедиционное барахло, — Юбер предусмотрительно свалил у стенки и накрыл кошмой.

— Да не казните вы себя так, мсье! Не вы один ошиблись. Злоумышленник связан с Тэйлором, имел при себе револьвер новой модели, умеет обращаться с гелиографом — конечно, мы решили, что это европеец.

— А он оказался пандитом! Но тогда выходит полнейшая ерундистика: британский шпион индийского происхождения — и помогает посланцу Тэйлора. Вот скажите — с чего?

Раджит Сингх поправил сползшую повязку и поморщился — рана давала о себе знать. Он сидел на якдане рядом с Мерзликиным и рассеянно вертел в руках давешний гелиограф.

— Уверен, пандит действовал с ведома сэра Энтони. Вспомните, сахиб — вы предположили, что некий чиновник Ост-Индской Компании, пытался завладеть тем ларцом, который хранился в нашей семье.

— Было такое. — не стал спорить Юбер — Правда, предположил не я, а Саразен.

— Вы тогда сказали, что этот чиновник то ли умер, то ли потерял к ларцу интерес. Но теперь-то ясно, что это заблуждение!

Николай остановился перед сикхом.

— Полагаете, Тэйлор узнал о ларце от него?

— …или от того, кому он о нём рассказал! И сделал это ни кто иной, как сэр Энтони — его дядя занимал высокий пост в Ост-Индской Компании, а значит, мог передать свой секрет племяннику.

— Значит, посланец Тэйлора разыскал сэра Энтони и предложил ему сделку. А, судя по тому, что вы, почтенный Раджит Сингх, рассказывали о британском резиденте, этот джентльмен не отличается чрезмерной щепетильностью…

Сикх недобро усмехнулся.

— Скажите уж прямо: хитёр, жаден и неразборчив в средствах. Да, сэр Энтони мог действовать заодно с вашим злоумышленником. И пандит, похитивший из монастыря «слёзы асуров» — наверняка его человек.

— Пандит передал похищенное посланцу Тэйлора. После чего, принял бой и погиб, прикрывая его бегство. Откуда такая самоотверженность?

— Пандиты верно служат своим британским хозяевам и без колебаний рискуют ради них жизнью.

— И всё же… — Николай нашёл в углу потник, набросил его на седло и уселся сверху. — И всё же, прямых подтверждений у нас нет.

Раджит Сикх покачал головой.

— Вчера из Леха прибыл мой человек и принёс интересное сообщение. Оказывается, у сэра Энтони почти две недели гостил какой-то европеец, но за пару дней до прибытия в Лех нашего каравана, он исчез. А недавно из долины Хунзы пришли гуртовщики. Продали овец, потолкались на базаре, а потом тоже куда-то пропали. И вот какое совпадение: это случилось в тот же день, когда скрылся загадочный гость сэра Энтони! Мой слуга расспросил о «гуртовщиках» на базаре. Говорят, с виду — сущие головорезы, и теперь все ждут, когда начнётся разбой на караванных тропах.

— Кстати, о разбойниках! — штабс-капитан жестом подозвал урядника, дожидавшегося у входа в юрту. — Ташлыков, сходи-ка за трофеями — помнишь, я велел отложить?

— Слушш, вашбродие! — бодро откликнулся казак. — Припрятал, как было велено, мигом доставлю!

— А в чём дело? — заинтересовался Николай.

— Потерпите, голубчик, сами всё увидите. Но, думается мне, это весьма любопытно, особенно в рассуждении того, что поведал нам господин Сингх…

Трофеи оказались парой ружей. Урядник приволок их в юрту и с грохотом вывалил на якдан, заменяющий стол.

— Прошу! — Мерзликин протянул Николаю ружьё с прихотливо изогнутым прикладом и необычайно длинным стволом. — Кремнёвый карамультук то ли индийской, то ли персидской работы.

— Афганский джезайл. — уверенно заявил Раджит Сингх. — Видите орнамент на ложе? Такой узор используют кабульские мастера. Замок британский, от «Смуглой Бесс»[40], ствол из Лахора. Тамошние оружейники покрывают ружейные стволы медью и гравируют по ней строки из Корана.

Николай осмотрел «трофей». Где бы ни был изготовлен карамультук-джезайл, с тех пор прошло немало времени. Медное покрытие истёрлось, и арабская вязь еле-еле можно было разобрать. Не в лучшем состоянии оказалась и ложа: большинство серебряных гвоздиков и кусочков перламутра, составлявших инкрустацию, отсутствовало, дерево потрескалось и засалилось до черноты.

Зато вторая винтовка выглядела так, будто она только вчера покинула арсенал. Николай поискал на замке клеймо: корона и латинские буквы R.S.A.F. Royal Small Arms Factory, «Королевская фабрика стрелкового оружия». Никаких люфтов, спуск чёткий, нарезы, как новенькие. Если оружием и пользовались, то недолго.

— «Энфилд», модель 1853-го года. Та самая, из-за которой восстали сипаи.

Этот мятеж, самый кровопролитный в истории Британской Индии случился из-за патронов к дульнозарядным винтовкам. Бумагу для патронов пропитывали от сырости свиным или говяжьим жиром, из-за чего солдаты туземных частей наотрез отказывались выполнять команду «скуси патрон» — у мусульман свинья считалась существом нечистым, индуисты же, почитавшие корову священным животным, не могли употреблять в пищу говяжий жир…

— А вот и нет, голубчик! — штабс-капитан взял винтовку и щёлкнул ударником. — То есть вы правы, когда-то это была винтовка «Энфилд», но потом её переделали по системе американца Джейкоба Снайдера. Вот, изволите видеть: в казённой части откидной затвор под патрон центрального боя. В Британии «Снайдер-Энфилды» заменили на винтовки «Мартини-Генри», а вот в индийских колониальных частях их ещё много.

— Ну так и что с того? — озадаченно нахмурился Николай. — Мало ли, где разбойники могли раздобыть армейскую винтовку? И при чём тут сообщение из Леха?

— А при том, что «Снайдер-Энфилды» были у половины бандитов, и все новенькие, чуть ли не в фабричной смазке! А значит — что?

Сикх быстро заговорил по-английски, указывая пальцем то на винтовку, то на гелиограф.

— Вот и господин Сингх со мной согласен. Такое оружие разбойники могли получить только от англичан — те известные любители подпортить жизнь соседям. У резидента в Лехе наверняка имеется некоторый запас — он через контрабандистов снабжает приграничные племена для набегов на Китайский Туркестан. А нашим татям «Снайдеры» доставил пандит, в уплату за помощь. И, судя по состоянию винтовок — совсем недавно!

Раджит Сингх покрутил «Снайдер-Энфилд» в руках, оттянул ударник, пощёлкал крышкой затвора.

— Эти разбойники — хунзы или нагары из Канджу́та. — продолжал Мерзликин. — Они держат в страхе горные племена от Афганистана до Яркенда. Их гнездо — город Балтит в долине Хунза. Тамошний народ промышляет контрабандой и водит караваны через перевалы Гиндукуша и Каракорума в обход британских постов. Не брезгуют и разбойными набегами — немало купцов сгинет безвестно, если бандиты получат современные винтовки!

Николай покачал головой.

— Откуда у вас уверенность, что сэр Энтони действует на свой страх и риск. А вдруг всё это операция англичан?

Раджит Сингх, наигравшись с затвором, отложил оружие.

— Если позволите, я объясню, сахиб. В отряде одни разбойники, не считая, конечно, таинственного европейца и пандита. Но если бы резидент действовал с ведома начальства, он послал бы заодно и сипаев! А это отлично обученные солдаты, с ними вашим казакам пришлось бы повозиться!

Похоже, понял Юбер, сикха крепко задела лёгкость, с которой казаки одержали победу. Памирские разбойники доставили немало хлопот и англичанам и войскам махараджи Кашмира. А тут, какие-то чужаки походя истребляют крупную, отлично вооружённую банду!

Николай встал.

— Почтенный Раджит Сингх прав. Мне не терпится вернуться в Лех, вытряхнуть сэра Энтони из резиденции и расспросить с пристрастием: где его сообщники и куда они должны доставить ларец? Может, ещё не поздно их перехватить?

Мерзликин одобрительно кивнул.

— Вот это дело, Николай Андреич! А вздумает упираться — казачки пропишут ему горячих по филейным частям. Всё выложит, как миленький!

Николай поймал недоумённый взгляд Раджита Сингха и повторил сказанное по-английски. Сикх чуть за голову не схватился.

— Да вы обезумели! Здесь, конечно, не Сринагар, но похищать чиновника британской администрации… К тому же, всё равно ничего не выйдет: гарнизон крепости состоит из солдат махараджи, и до сих пор они не вмешивались в наши дела. Но если вы учините что-то подобное, им придётся нарушить нейтралитет, и тогда берегитесь!

— Сколько там солдат — двадцать, тридцать? — с деланным безразличием осведомился Мерзликин. — В шестьдесят четвертом, в Туркестане, мы, ежели у противника не было десятикратного превосходства, такие стычки и за бой-то не считали — проводили по бумагам как учения на марше. А тут три десятка, вздор! Да пластуны их ночью в ножи возьмут, и ни одна собака не забрешет.

Николай больше не мог сдерживаться — он прислонился к стене юрты и залился гомерическим хохотом.

— Но в крепости пушки! — взвыл не на шутку перепуганный Раджит Сингх. — А если к гарнизону присоединится городская стража? Вы хоть представляете, какая будет резня?

Теперь хохотали все: и Николай, и штабс-капитан и урядник, и даже Юбер, сообразивший, наконец, что русские морочат сикху голову.

Мерзликин достал из рукава платок и принялся вытирать глаза.

— Простите нашу шутку, господин Сингх! Неужели вы, и правда, подумали, что мы хотим развязать здесь войну?

— А что, идея хороша… — кровожадно ухмыльнулся Николай. — Держу пари, Ташлыков справится. Он на Кавказе и не такие штуки проделывал.

Сикх недоумённо переводил взгляд с одного собеседника, на другого, медленно наливаясь кровью.

Юбер понял, что пора вмешаться.

— Умоляю, почтенный Раджит Сингх, не надо сердиться на наших русских друзей! Право же, никто не хотел вас обидеть: все устали, издёргались, вот и снимают напряжение, как умеют…

Николай крякнул и потащил из нагрудного кармана плоскую оловянную фляжку.

— Напряжение следует снимать по-другому. Ташлыков, голубчик, тащи-ка сюда манерку — у меня в палатке есть початая. Ещё бараний бок тащи, и лепёшки, пока казачки всё подчистую не подъели! А вы, уважаемый, глотните пока. Надеюсь, вера не запрещает?

Сказано было по-русски, но сикх понял. Он взял фляжку, сделал большой глоток и к удивлению Юбера, даже не закашлялся.

— Наша святая книга «Гуру Грантх Сахиб» не одобряет поедания мяса и употребления дурманящих напитков. Но строгого запрета нет, и к тому же, — сикх строго посмотрел на урядника, — надеюсь, ваши доблестные воины лишили животное жизни, не позволив ему испытать мучений?

Николай едва не поперхнулся, справляясь с новым приступом смеха, и перевёл вопрос. Услыхав, чего от него хотят, урядник в изумлении вытаращил на начальство глаза — не шутят ли?

— Да ты отвечай, Ташлыков! — подбодрил казака Мезенцев. — Их сиятельство желают знать, как вы, армеуты, барана кололи?

— Зачем колоть-то, вашбродие, нешто он боров? Смахнули голову шашкой, и вся недолга! Курбатов, вишь, побился об заклад на рупь, что с одного удара снесёт — и выиграл, анафема!

На бородатой физиономии казака было написано искреннее недоумение: с чего это вдруг штабс-капитан удумал титуловать нехристя на княжеский манер?

Штабс-капитан махнул рукой.

— Ладно, ступай, Ташлыков и, в самом деле, вели принести водки и закусить чего-нибудь. И поставь у юрты караульных, чтобы не шастали, кому не надо. Смех смехом, а нам ещё многое надо обсудить, и хорошо бы без лишних ушей…

ГЛАВА XIII

На внутреннем рейде было тесно. Нет — очень тесно. Клочки неба запутались в переплетении мачт и снастей, вместо воды — сплошь доски палуб и борта, смолёные, облупившиеся, свежевыкрашенные. Между ними в невообразимой толчее, какой позавидовал бы любой восточный базар, снуют десятки, сотни лодок, лодочек, лодчонок. Моряки возвращаются на свои суда, горланят, предлагая свой товар торговцы, чьи скорлупки, кажется, вот-вот пойдут на дно под грузом экзотических фруктов, рулонов ярких тканей и чеканной медной посуды. Угольные баржи, неторопливо ползут вслед за деловитыми колёсными буксирами.

И корабли — каких тут только нет! Арабские посудины, словно вышедшие из сказок «Тысячи и одной ночи», соседствуют с океанскими пароходами британских судоходных компаний и неказистыми шхунами ловцов жемчуга. Землечерпалка-грязнуха приткнулась к пирсу рядом с нарядным пакетботом германского Ллойда. И, словно призовой жеребец среди неказистых крестьянских лошадок и мулов — чайный клипер, завернувший сюда по пути в Китай, поправить потрёпанный экваториальными штормами такелаж.

У брекватера чадит трубами казематный броненосец — Британия по-прежнему правит морями! — и на его фоне теряется силуэт французского колониального крейсера с несуразно длинным тараном и мачтами, наклонёнными к корме. А дальше, до самого горизонта жидкая ртуть, едва подёрнутая рябью. Штиль, и лишь мазки белой гуаши на голубом намекают на скорую перемену погоды.

— Будет шторм! — уверенно заявил Юбер. — Видите, перистые облака? Верная примета, пары часов не пройдёт, как погода испортится!

Николай скептически покачал головой.

— Вряд ли. Пассажирский помощник уверяет, что в это время года сильные шторма — редкость. Ну а если и подует немного — не страшно. «Город Любек» — отличное, крепкое судно и справится с любой непогодой. Надеюсь, вы не страдаете морской болезнью, за борт травить не будете?

— Мсье, вы говорите с воздухоплавателем! — возмутился канадец. — Морская качка — сущая ерунда в сравнении с тем, что творят с аэростатом воздушные потоки! Ещё посмотрим, кто будет… как это…?

— «Травить». Напомню, я тоже имею некоторое отношение к аэронавтике.

— Я не вас имел в виду. — смутился Юбер. — Конечно, вы… я не хотел вас задеть, поверьте!

Николай снисходительно похлопал его по плечу.

— Ладно уж, какие обиды между старыми вояками! Главное — мы покидаем владения её величества королевы Виктории. А то, я признаться, каждую минуту ожидал ареста, да и наш сикхский друг что-то слишком нервно стал озираться по сторонам…

Он перегнулся через леера и сплюнул за борт, едва не угодив на чалму торговца овощами, приткнувшего свою скорлупку к трапу. Тот ничего не заметил, поскольку самозабвенно торговался с буфетчиком.

— Да, Раджит Сингх… — вздохнул Юбер. — Бесценный оказался человек, без него мы и шагу бы не ступили! Весь план Саразена держался на том, что сикх будет следовать семейной клятве. Только подумать — семейные клятвы, таинственные реликвии в монастыре, который охраняют чудовища, а другие чудовища пытаются ограбить… Знаете, мне порой кажется, что я попал в приключенческий роман, вроде тех, какими потчует читателей мсье Жюль Верн!

Русский невесело усмехнулся.

— Вам это только кажется? Да вы счастливчик, мсье Юбер! Я уже третий год живу в таком романе. Сейчас мы с вами дочитываем очередную главу и вот-вот возьмёмся за следующую. И бог весть, что там будет в финале…

— Ничего, обойдётся! — легкомысленно отмахнулся Юбер. — С тех пор, как мы расстались с вашими русскими друзьями, дела идут относительно спокойно. Во всяком случае, нас никто не тревожил, если, конечно, не считать москитов и прочих кровососов.

— Да, погоня, если она и была, то пошла по следам экспедиции. Коли догонят — пусть винят себя, казаки шутить не станут.

— Кстати, о Раджите Сингхе: я заметил, что напоследок он подолгу беседовал с вашим капитаном… Мерзликѝн, да? Вам не кажется, мсье, что сикх решил поиграть в большую политику?

Николай пристально посмотрел на собеседника.

— А хоть бы и так? У него длинный счёт к британцам — и за убитого отца и за унижение своих соплеменников, которых те превратили в наёмников и заставляют воевать с такими же как они, угнетёнными и обездоленными. Немудрено, что Раджит Сингх, как истинный патриот, рад любым союзникам, лишь бы тем было что делить с англичанами.

— Значит, мсье Мерзликин и его казаки ещё вернутся в Лех?

— Он, или кто-нибудь другой, в Лех, или на север Афганистана — какая разница? Большая Игра продолжается, а что до господина Сингха — думаю, он ещё удивит англичан. И тогда…

Его слова заглушил длинный гудок. Низкий вибрирующий звук прокатился по воде, отразился от бортов, задребезжал стёклами с домах припортовых кварталов. Торговцы в лодчонках, облепивших «город Любек» засуетились, а дамы, стоящие на корме, принялись энергично махать платочками провожающим на пирсе.

— Первый гудок. — сказал Николай. — Ну что, мсье, отправляемся?

Юбер не ответил. Не то, чтобы русский отказывался делиться своими планами — нет, он обстоятельно изложил спутнику маршрут предстоящего путешествия: из порта Карачи на Цейлон, а оттуда на остров Ява, в Батавию[41], где их уже ждёт русское военное судно.

А дальше начиналась сплошная неизвестность. Ясно, что им предстоит искать похитителей «слёз асуров» — но почему поиски надо начинать на Яве? Спрашивать бесполезно: спутник ограничивается туманными намёками и неизменным «в своё время всё узнаете, мсье…»

— Вашбродь, половый спрашивал: вечерять будете в зале, али как?

За время путешествия через Индию Курбатов выучился сносно болтать по-английски и Николай со спокойным сердцем спихнул на него общение с пароходной прислугой.

— Половые, голубчик, в трактире. А на пароходе — как называется? Вспоминай, я же объяснял!

Казак поскрёб пятернёй затылок.

— Сту… кажись, стурат!

— Стюард, Курбатов, стюард. И не «зал» здесь, а «табльдот», тоже запомни. И вели подать ужин на двоих в мою в каюту, а то нам с мсье Бондилем надо кое-что обсудить.

На щербатой физиономии расплылась улыбка.

— Так точно вашбродь, тотчас передам — не в этот… таблёт, а в каюту!

— Табльдот, а не таблёт! Ладно, ступай мы следом.

Когда Николай попросил Мерзликина отпустить Курбатова, он вовсе не имел в виду делать из него денщика. Но казак сам предложил взять на себя это бремя: «небось, у вас, вашбродие, дел хватает, кроме как бегать по хозяйству. А я ничего, привычный, справлюсь». И справился, став денщиком и вестовым при обоих путешественниках. Правда, Юбер долго не решался отдавать ему распоряжения, но потом привык и уже не вздрагивал, видя в руке казака столовый нож.

— Интересно, как там мсье Цэрэн? — как бы невзначай спросил канадец. — С тех пор, как мы поднялись на борт, я его ни разу не видел.

— А что ему сделается? Сидит, надо полагать, в каюте, медитирует.

Юбер много раз пытался втянуть монаха в разговор, но натыкался на стену — вежливый поклон, чуть заметная улыбка и набившее оскомину «все будет так, как предначертано». Что до Николая, то он давно смирился с тем, что их попутчик склонен к откровенности не более бронзовой статуэтки сидящего Будды. Канадец, однако, не сдавался, рассчитывая на дорожные впечатления, которые, как известно, сближают путешествующих в одной компании.

В остальном монах-переводчик оказался на редкость удобным попутчиком. За всё время путешествия никто не слышал от него ни единой жалобы или просьбы. Питался он зёрнами ячменя, которые вёз с собой от самого Ладхака — молол в маленькой медной ступке и ел, смешав с водой и маслом. От другой пищи отказывался, делая порой исключение для сырых овощей и зелени.

В время двухнедельного плавания по Инду от города Мултан до морского порта Карачи Цэрэн делил каюту с Курбатовым. Николай как-то расспросил казака о его соседе и тот ответил, что монах почти всё время просидел, скрестив ноги, на койке, крутил молитвенный барабан да время от времени что-то бубнил себе под нос. Раз в сутки, на закате, он выходил на палубу и стоял, повернувшись лицом к заходящему за горизонт солнечному диску. А когда гас последний луч — склонялся в глубоком поклоне, нараспев произносил фразу на непонятном языке и шёл обратно в каюту.

На «Городе Любеке» казаку и монаху снова предстояло занять одну каюту, и Николай не сомневался: Цэрэн будет выполнять свой закатный ритуал даже посреди океана.

Заревел гудок — уже второй. Матросы из палубной команды засуетились возле сходней. Буфетчик втащил наверх огромную корзину, доверху гружёную стручками жгучего перца, бангалорскими баклажанами «чайот» и пучками шпината. Торговец упёрся веслом в борт, оттолкнул свою лодчонку от трапа, и трое дюжих молодцов в матросских шапках с помпонами принялись с уханьем выбирать швартовый канат.

— Пойдёмте, мсье Юбер. В пароходной конторе сказали, что «Город Любек» славится своей кухней, не стоит ждать, пока наш ужин остынет.

Юбер всем видом изобразил крайнее возмущение.

— Славится? Это прусское корыто? Не верю, мсье, разве что, шеф у них француз! Воистину, гаже немецкой кухни — только британская, а если они ещё и взяли индийскую манеру горстями сыпать в любое блюдо пряности… честное слово, меня скоро будет тошнить от запаха перца и муската!

У трапа, ведущего в салон первого класса, Николай остановился и щёлкнул пальцами.

— Помните, у нас как-то был разговор о нашем общем друге Груссе?

Юбер вздохнул.

— Как же! Бедняга, жив ли он сейчас? Говорят, из Новой Каледонии возвращается только один каторжник из трёх, да и тот оставляет здоровье в этой гнусной дыре…

— Не торопитесь хоронить старину Паске, мсье Бондиль! Пока не могу рассказать вам всего, но поверьте: нас в самом скором времени ожидает сюрприз!

Юбер в изумлении посмотрел на приятеля — в глазах у того плясали весёлые чёртики.

— Простите, но что вы…

Он не успел договорить — раздался третий, самый долгий гудок. Настил мостика под ногами Юбера дрогнул. В огромных, выше палубы, кожухах, провернулись и зашлёпали по воде гребные колёса. Красавец-пароход, с позолоченными готическими буквами «Stadt Lübeck» на корме, издал три коротких гудка, распугивая портовую мелюзгу, и неторопливо двинулся к выходу из гавани.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Остров страданий

ГЛАВА I

Беглец с омерзением содрогнулся — на щеках с каждым движением лопались липкие пузырьки. Вокруг полно жаб, облюбовавших этот уголок болота для своих брачных игрищ — кажется, что они собрались сюда со всего острова. А то и с соседних, преодолев каким-то образом проливы… Остаётся, надувая щёки, дуть на проклятую тварь, в тщетных попытках прогнать её в воду. Лицо вровень с водяной травой, ноги нашаривают опору среди склизких подводных коряг — того гляди, споткнёшься и с головой ухнешь в вонючую болотную жижу…

Очередная тварь разразилась пронзительной трелью прямо в ухо. Голоса здешних жаб куда громче, чем во Франции, и порой они не дают засыпать обитателям хижин на краю болота. Одно хорошо: за трескучими руладами не слышен плеск воды, тем более, что сторожа не слишком-то бдительны — насосались с вечера дрянного рома, который гонят здесь, на островах из сахарного тростника.

Как так получается: тростник тот же, что на Кубе и Ямайке, а выходит из него такая пакость! Эту культуру завезли сюда из вест-индских владений Франции по распоряжению Бонапарта. Жаль, император не распорядился заодно истребить и жаб в здешних болотах, или вовсе осушить эти рассадники малярии и жёлтой лихорадки, сгубивших за первый же год ссылки не менее трёх десятков коммунистов! Впрочем, будь климат здоровее, сюда бы не ссылали государственных преступников…

Вот и приходится выволакивать ноги из илистых ям, собирая волосами тину с поверхности воды и ощущать, как на щеках лопаются пузырьки-икринки. Жабы повсюду — расселись парочками на каждом из широких, плоских листьях некюфар, ковром покрывающих болото, и распевают во всё горло, заглушая нервные вскрики и шипение Рошфора.

С трудом выбравшись из подводной ямы, беглец неожиданно увяз в массе сцепившихся клейких жаб, собравшихся метать икру — густое, липкое тесто, в котором что-то двигалось, сдвигалось и раздвигалось. Рошфор, с мрачным удовлетворением, подумал он, наверняка не удержался бы от панического вопля. Теперь выдохнуть, взять себя в руки, разорвать руками клубок слипшихся тварей — и вперёд. Только бы Рошфор не заорал, когда склизкая кожа земноводного мазнёт по губам. А кричать нельзя: узкая полоска суши, естественная дамба, прорезающая болото, нечто всего в десятке шагов, а на ней хижина караулки. Там уже третий день пьянствует скотина Барбеллес, их личный Цербер на страже здешнего ада…

И отклониться от полоски суши невозможно. Шаг в сторону — и под ногами разверзнутся ямы, полные вязкого ила. Захлебнуться в солоноватой слизи, глотая вместо воздуха в последнем, безнадёжном усилии глотке, жабью икру пополам с ряской? Бр-р-р… лучше уж пуля в голову!

Скрипнула дверь караулки и в прямоугольнике жёлтого тускловатого света возникла кособокая тень. Барбеллес поднял лампу в попытке осветить поверхность болота. До беглецов донеслась вонь горелого китового жира — скаредный надсмотрщик покупал его у китобоев по дешёвке вместо очищенного масла, и в результате направление на горящую лампу можно определить даже с зажмуренными глазами.

Позади раздалось сдавленное шипение и всплеск — Рошфор не выдержал испытания нервов и отшатнулся, взбудоражив гладь воды. Фигура с фонарём замерла. Рядом, перекрыв дверной проём, возник ещё один силуэт.

— Это не жаба поет. — раздался хриплый голос. — Будто кто-то ненароком схватился за горячую головню, обжёгся и швырнул её в воду!

— Какая ещё головня? — возразил другой голос, надтреснутый и дребезжащий. — В такой темноте любой уголёк был бы виден с другого конца болота. Жаба там прыгает, вот тебе и послышалось!

— Они до утра будут сидеть на листьях, как приклеенные, и орать! — возразил Цербер. — Сейчас их хоть руками бери, даже вырываться не будут!

— Раз померещилось — надо, стало быть, пойти и поглядеть! — согласился второй. Но в воду не полез, продолжил вглядываться в темноту. Бесполезно — посреди кустов, пучков чёрной травы и кучек жаб даже филин не смог бы различить человеческие головы в тёмных шерстяных шапках, какие носили ссыльные.

— Чёрт его знает… — пробасил надсмотрщик — Видишь, что-то блеснуло?

— Эти мизерабли нас увидят, у дьявола Барбеллеса кошачьи глаза! — прошипел Рошфор.

Он прижимался к его спине спутника так, что усы щекотали ухо. О страхе перед жабами Рошфор, похоже, забыл.

— Заткнись! — прошипел беглец. — Ничего он не видит!

Он понял, что привлекло внимание надсмотрщика. Жестянка! Плоская коробочка от мятных таблеток, в которую перед побегом они запечатали два десятка спичек и старательно замазали стыки жиром. Не желая подвергать испытанию надёжность упаковки, он нитками закрепил её на макушке своей шапочки — и вот лунный блик на светлой жести грозил их выдать. О звуке, который привлек его внимание, Барбеллес уже забыл, а вот металлический в болоте — это уже повод заинтересоваться…

— Дьявол меня раздери, — выругался надсмотрщик, — я точно что-то там вижу! Вот что: неси-ка карабин, пошлём на разведку пулю. Что бы там ни было, до него не больше полусотни шагов…

Рошфор издал невнятный звук — нечто среднее между сипением и бульканьем.

— Надо нырнуть, Паске! Я как-то видел, как он на спор потушил пулей свечу со ста шагов — срезал фитиль, а воск даже не задел!

К счастью, шаги помощника надзирателя заглушили его слова. В руках Барбеллеса блеснул ствол.

— Только не шевелись, ради бо… — и тут надзиратель выстрелил. Беглеца будто ударили палкой по макушке, и он с головой ушёл под воду. Мгновение отделяло их от катастрофы. Инстинкт подстреленной дичи требовал вынырнуть, оглашая окрестности воплем животного ужаса. Невероятным усилием мужчина взял себя в руки, досчитал до двадцати пяти — лёгкие, лишённые воздуха жгло огнём — и медленно высунулся из воды. Глаза залепила ряска и жабья икра, и он видел лишь размытые силуэты надсмотрщиков, тускло-жёлтую лампу в поднятой руке и блик на стволе. Несколько бесконечных минут они не шевелились. Потом раздалось «клик-клак», и он понял, что это звук зарядной скобы «Винчестера». Барбеллес гордился своим карабином — он выиграл его в карты у шкипера австралийской копровой шхуны, а раньше, как и прочие охранники, обходился старенькой «Шасспо». Чёрт бы побрал того австралийца…

— Ну, вот, только патрон зря сжёг! — проворчал стрелок. — Дурню же ясно, что блестел мокрый лист, а ты поднял панику!

— А я что? — принялся оправдываться обладатель дребезжащего голоса. — Я ж и говорил: «откуда взяться головне посреди болота?»

— Какая ещё головня, болван? Совсем глаза залил, небось, всю бутылку выхлебал, пока я тут несу караул?

Напарник Барбеллеса громко икнул, но спорить не стал — похоже, его сразила убойность аргумента.

— То-то же! — поставил точку в дискуссии старший надсмотрщик. — Ладно, пошли. Завтра сплаваю на лодке, гляну, что там такое. Но смотри, если не оставил мне хотя бы три глотка — сам побежишь за новой бутылкой, и не посмотрю, что темно! И дьявол меня раздери, если я позволю тебе таскать с собой казённую лампу!

Дверь снова скрипнула, и тусклый прямоугольник исчез, светились лишь щели по краям. Беглец выдохнул и принялся ощупывать макушку. Пусто.

— Это жестянка со спичками! Выходит, мизерабли не они, а я сам… Ладно, нет худа без добра — теперь у нас есть верные полчаса, пока Барбеллес будет инспектировать остатки рома…

Полчаса спустя беглецы, заляпанные с ног до головы илом, тиной и жабьей икрой добрались до сухой земли и вступили под густые своды мангифер.

* * *

Наверняка читатель уже догадался, о ком идёт речь. Паскаль Груссе, парижский журналист, отчаянный защитник Коммуны, сторонник профессора Саразена и водитель боевого шагохода-маршьёра. Но как наш старый знакомец Паске оказался так далеко от belle France — на краю света, в гнилом болоте, в незавидной роли беглеца?

Николай Ильинский был прав — да и как он мог ошибиться, зная будущее на сорок лет вперёд? Паскаль Груссе, подобно многим коммунистам, был схвачен версальцами. Ему повезло: вместо роковой стены кладбища Пер-Лашез его ждала тюремная камера и суд, скорый и неправый. Приговор — пожизненная каторга. Рабочие паровозных мастерских выходили навстречу составу и махали картузами вагонам с зарешёченными окнами — «Vive la Commune!», грузчики в Бресте приветствовали вереницу людей в цепях, поднимавшихся на борт фрегата «Вирджини»…

Это была изощрённая месть напуганных победителей — сделать переезд на другой конец света как можно мучительнее и продолжительнее. Потому и выбрали для перевозки осуждённых не пароход, а старую парусную лоханку, где люди страдали бы от тесноты, сырости, отсутствия свежего воздуха. Анри Рошфор, старый приятель Груссе, его секундант по знаменитой дуэли с принцем Пьером Наполеоном Бонапартом и товарищ по каторге, так описывал их мытарства:

«Наше размещение на борту поистине являет собой шедевр тюремной выдумки. Думается, этот опыт остался со времен работорговли. С каждой стороны закрытой палубы расположено по два ряда металлических клеток. Им суждено стать нашим домом на столько месяцев! Кормят нас как в последние дни осады Парижа — по 250 г. хлеба, 100 г. консервов и 50 г. сыра. Между клетками стоят резервуары, окрещенные нами „бурдюками“. На каждом по шесть краников, напоминающих детские рожки, из которых мы сосем воду, к вящему удовольствию команды. Посему мы пьем в основном ночью, тем более что несносная жара тропиков не позволяет уснуть. Я люблю морские путешествия: со стороны наша „Виржини“ выглядит, наверное, белым парусником, скитальцем Эдгара По. Но на самом деле, судно в плачевном состоянии, водоотливные помпы работают, не переставая, и капитан Лонэ порой выпускает нашего брата, каторжника — сменить матросов, измученных Сизифовым трудом. И всё равно, стоит задуть крепкому ветру, как нас охватывает ужас: места в шлюпках хватит только для команды, а мы, сто восемьдесят семь ссыльнокаторжных, обречены пойти на дно в своих железных рабских клетках!»

Но всё когда-нибудь заканчивается. «Виржини», наконец, прибыла в гавань Нумеа, главный порт французской Новой Каледонии — клочок суши в шестистах милях от Австралии с 1814-го года отданный под каторгу. Нездоровый климат (изрядную часть острова покрывают болота), неустроенный быт, тоска по родине и стычки с дикарями должен был довершить дело, начатое расстрельными командами версальцев. Тропическая лихорадка, убийственный климат, полчища москитов в первые же месяцы свели в могилу десятки коммунистов — не считая тех, кто умер в пути, не выдержав длительного заключения в тесноте и смраде корабельного трюма.

Незачем описывать первый год заточения. Каторга — она и есть каторга, что в Тулоне, что в Сибири, что в Новой Каледонии. Тяжёлая работа, суровые порядки, плеть по любому поводу — вот что ожидало осужденных. Четвёртый разряд, самые опасные, к которым отнесли и политических преступников: каторга на скалистом, безводном и безлюдном острове, без всякой надежды на бегство, Тулон на коралловом рифе в открытом море. Чтобы перейти в третий разряд, требовалось некоторое время демонстрировать примерное поведение и усердие в работе. Третий разряд — каторга на обитаемом острове, где условия мягче и здоровее, а люди находятся в среде себе подобных. Второй образуется из ссыльных, которым дозволено работать свободно, хотя и под надзором. И, наконец, первый разряд — считай, те же колонисты. Впрочем, ни один из ссыльных коммунистов так его и не удостоился…

Первые три месяца были невыносимы. Те, кто выбирал наказание для повстанцев, желал не просто страданий тела — нет, палачи стремились повлиять на разум свободолюбивых людей, погрузив его в атмосферу смрада и порока. С политическими узниками обращались как с уголовниками, обременяли той же тяжёлой работой, били теми же палками и хлыстами. Коммунисты были окружены особой ненавистью тюремщиков, которые с удовольствием натравливали на них уголовных. Не меньше страданий доставляли тоска и воспоминания об утерянном доме. Сильная натура Груссе наверняка сломалась бы под такой тяжестью, не найди он поддержки в Рошфоре. Неунывающий весельчак и язвительный, остроумный спорщик поддерживал в товарище волю к жизни, вышучивая их тяжёлое положение и смягчая яд воспоминаний.

— Видишь ли, дружище, — любил повторять он, — печали хорошо предаваться счастливым, это их развлекает. А нам не с руки тосковать о своём бедственном положении, и без того дел по горло!

Другим утешением стала работа, а вернее, осознание того, что усердный труд позволит обрести хотя бы малую толику свободы. Примерное поведение, усердие, находчивость в затруднительных случаях были отмечены администрацией, и концу первого года ссыльных номера «377» и «378» перевели во второй разряд. Они получили участок для обработки недалеко от Порт-де-Франс, и были помещены под наблюдение надзирателя Барбеллеса.

Но и здесь, в относительно мягких условиях, выдерживали не все. Парижане, непривычные к тропическому климату, часто болели. Двое покончили с собой — не выдержал рассудок. Умер от тоски по семье другой товарищ Груссе, Жак Берду́р. Всякий раз, завидев парусник, он бежал к причалу, надеясь получить письмо. Но писем не было, они прибыли уже после его смерти, целая пачка разом — по небрежности их направили в другое место.

И всё же здесь они пользовались куда большей свободой. Каторжное начальство не давало себе труда обеспечивать каторжников продовольствием и крышей над головой — для этого им разрешалось заниматься огородничеством, ловить рыбу с берега и батрачить у окрестных фермеров. Надзор, впрочем, никто не снимал: всякий ссыльный обязан был носить с собой специальную книжечку, «livret du relegué», появляться было дозволено лишь в строго определённых местах. К каждой группе ссыльных приставили надсмотрщика с помощником, за малейшую провинность секли воловьими жилами.

Одной из привилегий, обретённых со «вторым разрядом», стала возможность получать деньги из дома и приобретать товары в местной кантине и у торговцев из Нумеа. У Рошфора оставались во Франции состоятельные родственники, и жизнь двоих друзей стала несколько терпимее.

Они даже составили небольшую библиотечку. Луиза Мишель, анархистка и феминистка, передала Груссе свою страсть к романам Жюля Верна, и тот, лишь выдавался случай, заказывал торговцам новые книги знаменитого беллетриста. И вот, однажды, распечатав пакет с очередным томиком, он обнаружил среди страниц написанную по-английски записку. В ней «джентльмену, именующему себя Жан-Франсуа Паскаль Груссе», предлагалось ночью указанного числа, в пик отлива, находиться на берегу, в пяти милях от своей хижины. Там будет ждать судно, на котором он сможет навсегда покинуть Новую Каледонию.

Других подробностей в записке не было. В постскриптуме неизвестный автор выражал надежду, что «мистер Груссе достаточно хорошо умеет плавать, поскольку подойти близко к берегу судно не сможет из-за риска быть обнаруженным.»

Получив записку, друзья преисполнились энтузиазма. Они и сами готовили побег — разработали план, сделали кое-какие запасы, и даже стали подумывать о подборе третьего компаньона. Но теперь приходилось импровизировать: до назначенного дня оставалось меньше недели, и самым трудным было добраться до указанного в записке места. Пройти вдоль берега было невозможно, там их наверняка заметили бы и подвергли наказанию — ссыльным второго разряда запрещалось находиться вне места размещения с наступлением темноты. Оставался единственный вариант — как стемнеет, пересечь половину острова и выйти к указанному месту со стороны суши.

Но кто он, этот неведомый доброжелатель? Груссе терялся в догадках. Большинство его друзей погибли в дни Коммуны, либо сами находились в тюрьме или ссылке.

Чтобы получить ответ на этот вопрос, надо было пересечь болото, не попавшись на глаза скотине Барбеллесу, пробраться через густые заросли мангифер, а напоследок, преодолеть полмили вплавь — и хорошо, если море будет спокойным.

Сущие пустяки, было бы о чём говорить…

ГЛАВА II

Из записок Николая Ильинского.

«За свои двадцать три года я не раз пытался вести дневник. Сначала в реальном училище — тогда, помнится, меня хватило недели на полторы. Следующая попытка была предпринята в студенческие годы, и попытка, надо сказать, небезуспешная: три месяца кряду я аккуратно записывал всё происходящее в клеёнчатую тетрадку. Надо ли говорить, что большая часть записей имела характер сугубо политический и отличалась неумеренной пафосностью?

Второй по счёту дневник пришлось предать огню — после той роковой маёвки (без которой, если вдуматься, не было бы и нынешних моих приключений) я всерьёз ожидал ареста, обыска — и поспешил избавиться от улик.

Третью тетрадь я начал на пароходе, идущем из Бреста в Копенгаген. После парижских приключений мне захотелось привести в порядок мысли, а лучшего средства, чем дневник, для этого не придумано. Занятие это я продолжил на борту датского пакетбота „Кёнингин Маргерете“, доставившего меня в Санкт-Петербург. Но и этот документ, постигла участь его предшественника: как только судно миновало траверз Толбухина маяка, я сжёг его в рукомойнике каюты, после чего долго объяснялся с прибежавшим на запах дыма пароходным служителем. Но не оставить же в сохранности записи, изобличающие меня, как пришельца из грядущего!

Четвёртую попытку я предпринял полугодом позже. Меня не хватило и на неделю — надзирали за мной не в четыре, а во все четырнадцать глаз, и ни о какой приватности речи быть не могло. А что это за дневник, которому нельзя доверить заветные мысли?

И вот — пятая тетрадь. Условия для литературных упражнений идеальные: комфортабельное судно, погода замечательная, ветер ровный, качка почти не ощущается ни в каюте, ни наверху. Пассажиры, хотя и томятся от скуки, но понимают: лучше так, чем приключения, которые эффектно смотрятся только на страницах морских романов. А мне скучать некогда — свободное время я целиком отдаю дневнику, и уж здесь-то он не попадёт на глаза посторонним. Кроме меня, на судне один-единственный русский, да и тот Курбатов. Нет, казак, разумеется, обучен грамоте, но заподозрить его в том, что он втихаря роется в моих бумагах — это уже готовая паранойя.

Смею надеяться, пятой тетради суждена долгая жизнь. Благо, удобства морского путешествия предоставляют для этого условия. Боюсь, правда, что записки получатся отрывочными, но это не беда: как говорил не самый худший английский поэт: „Тщеславие, без сомнения, принесло гораздо больше пользы цивилизации, чем скромность“[42]. Буду рассматривать дневник как наброски будущих мемуаров…

…помню, как встретил меня Петербург. Сказать, что город стал неузнаваем, было бы преувеличением — но всё же, он очень сильно изменился. Не хватало знакомых с детства зданий, да что там — целых кварталов, застроенных по преимуществу, части, доходными домами. Троицкий мост — наплавной, плашкоутный, вместо знакомого мне чугунного, пятипролётного. Но самое сильное потрясение я испытал, когда на набережной Екатерининского канала увидел выезд Государя в сопровождении казаков-конвойцев. Публика вокруг выкрикивала приветствия, в воздух летели шапки, а я стоял и тупо пялился на то место, где память дорисовывала пряничную громаду Спаса-на-Крови. И провожал взглядом изящное ландо, следующее тем же маршрутом, которым оно поедет в роковой день первого марта, через каких-нибудь десять лет[43]…

…в неприметном особняке, располагавшемся по данному Кривошеиным адресу, меня приняли с распростёртыми объятиями. Вскоре я катил через весь город в закрытом экипаже в сопровождении флотского офицера. Все мои вопросы — куда? Зачем? — разбивались о его вежливо-непроницаемую улыбку.

Экипаж остановился на плацу, со всех сторон окружённом казённого вида зданиями. Меня поселили во флигеле, из окон которого открывался вид на облезлый кирпичный брандмауэр. В промежутке между ним и стеной флигеля расхаживал матрос с винтовкой. Не буду пересказывать бесконечные расспросы — к иным вполне подошло бы слово „допрос“. К ним я подготовился заранее: ещё на пароходе сочинил легенду, согласно которой отец мой родился в Ново-Архангельске, за двадцать лет до продажи Аляски Североамериканским Штатам, потом перебрался в британские колонии, где я и появился на свет. Вряд ли мои визави сумеют навести справки в таком медвежьем углу, как Русская Америка…

…как я попал в Европу? Собирался завершить образование — университетам Северной Америки, знаете ли, далеко до Сорбонны и Гейдельберга. Да, собирался и в Россию, а как же! В Париже хотел задержаться, но не повезло, угодил в самый разгар смуты. Да, с Кривошеиным познакомился там — и согласился выполнить его просьбу. Документы? Из Франции выбирался по его бумагам, хотя был и свой паспорт — британский колониальный. Нет, не сохранил, пришлось сжечь из соображений безопасности.

Что? Записки Саразена? Видел ли я шагающие машины и апертьёр? Ещё бы, собственными глазами! Кстати, „механическое яйцо“ — ключ к нему… только ради Бога, осторожнее, механизм крайне деликатный! Да, если раздобыть необходимые материалы, апертьёр можно изготовить. Откуда знаю? От Саразена, разумеется, да и Александр Дементьевич подтвердил… нет, в чертежах не разбирался, для меня слишком сложно. Да, разумеется, я в вашем распоряжении и горю желанием быть полезным России!

…к моему удивлению, этот бред приняли за чистую монету. Беседовавший со мной капитан смотрел так, будто просвечивал икс-лучами, но сделали вид, что верит каждому моему слову. А что ему, если подумать, оставалось?

Я так и не выяснил, что за ведомство взяло меня под своё крыло. Кривошеин, как офицер военной разведки, проходил по линии Генерального штаба. Изучением чертежей и „механического яйца“ занимались флотские инженеры, а экспедицию готовило Военно-топографическое депо — именно оно занимается исследованиями Памира и Туркестана под прикрытием Императорского Географического обществ. Так что выбор версий богатый.

Удивляла быстрота и лёгкость, с которыми решались все вопросы — от выделения средств на экспедицию, до выдачи из цейхгаузов петербургского гарнизона бумаги и грифельных карандашей. Мой приятель по Императорскому Техническому училищу любил повторять: на Руси всё любое начинание стоит на трёх китах: „авось“, „небось“ и „накося выкуси“. А тут — ни задержек, ни проволочек, любой чиновник или интендант, к которому мы обращались, из башмаков выпрыгивал в желании услужить!

По всему выходило, что „дело профессора Саразена“ имеет поддержку на самых верхах. Возможно, некое тайное, но могущественное общество, состоящее из высокопоставленных чиновников и военных, вроде пресловутой „Священной дружины“? Впрочем, её создадут только в начале восьмидесятых годов исключительно для борьбы с террористами-народовольцами, и вопросов науки никаким боком касаться не будет…»

* * *

Николай постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь каюты. Юбер сидел под распахнутым иллюминатором; на столе, застеленном газетой, аккуратно были разложены пружинки, винтики, штифты и прочие детальки «Моего друга». Кроме них тут лежали: жестяная маслёнка, две отвёртки, маленькая и побольше, мелкий напильник на деревянной ручке и несколько тряпиц. Владелец каюты неодобрительно покосился на незваного гостя, выбрал чистую тряпицу и принялся оттирать пальцы от ружейной смазки.

— Давно хотел спросить, мсье Ильинский, зачем вы вообще стучитесь? Насколько я помню, вы ни разу не дождались приглашения войти.

Похоже, канадец с утра пребывал в скверном настроении, вызванном приступами морской болезни.

— Дурная привычка, дружище. Надо бы от неё избавиться, но вежливость требует дать хоть пару секунд, чтобы вы могли убрать следы ваших мучений. Не надоело ещё? Ясно ведь, что ничего не получится…

Заявление был провокационным. Юбер был неравнодушен к стреляющему железу, и когда при попытке опробовать приобретение выяснилось, что у карманного револьверчика сломалось шептало, заявил, что сам его починит. Для этого он свёл знакомство с помощником судового механика, раздобыл подходящий кусок металла и даже добился допуска в слесарную мастерскую. Сейчас пришло время финальной сборки.

— Признайте, мсье, вы завидуете! — огрызнулся уязвлённый канадец. — С тех пор, как Сэмюэль Кольт получил патент на свой «Патерсон», в Старом Свете не создали ни одного достойного упоминания образца короткоствольного оружия!

Николаю остро захотелось принести из каюты «люгер» и продемонстрировать его собеседнику. Но делать этого не стоило — канадец, знаток оружия и недурной инженер, сразу понял бы, что перед ним образчик иной, более развитой промышленной культуры. Не укрылись бы от его внимания незнакомые патроны и цифры «1910», выбитые на затворной раме.

Юбер, ловко орудуя ружейной отвёрткой, собрал спусковой механизм, вставил на место барабан и ввинтил ось.

— Прошу, мсье скептик! Можно хоть сейчас опробовать!

Николай взял револьвер. Овальная латунная рамка со сквозным отверстием, заменявшая рукоять, удобно легла в ладонь. Щелчок, барабан провернулся, оружие готово к выстрелу! Он убрал палец со спуска — «Мой друг», подобно многим карманным моделям «велодогов» и «пепербоксов», не имел защитной скобы.

— Если зажать барабан в кулаке, — пояснил Юбер, — можно использовать его как кастет. Цэрэн говорил, что нападавший, когда закончились патроны, добивал стражей пещеры рукоятью.

Николай провернул револьвер на пальце и сжал в ладони барабан. Довольно увесисто, и угол скобы-рукояти выступает из кулака. Таким можно и череп проломить…

— А откуда патроны? У вас ведь, кажется, «Смит-Вессон» сорок первого калибра?

— Так и есть, мсье Николя! Но я ещё со времен Гражданской войны привык носить карманный пистолет — в Америке такие называют «оружием последнего шанса». Убойная штука, если стрелять в упор, старина Эйб может подтвердить…

«Старину Эйба», как Юбер назвал президента САСШ Авраама Линкольна, застрелили из карманного коротыша — капсюльного дульнозарядного пистолетика системы «Деринджер-Филадельфия».

Канадец закатал рукав блузы и продемонстрировал собеседнику широкий кожаный браслет. Под ремешок браслета был засунут маленький пистолетик.

— То-то я гадал, откуда у вас пристрастие к широким рукавам! Это что, «Дабл Деринжер»?

Николай имел в виду двуствольный карманный пистолет, излюбленное оружие американских барменов, карточных игроков и девиц лёгкого поведения.

— Не угадали, мсье! Это «Ремингтон Райдер». Ствол один, зато в трубке под стволом пять патронов. И система похитрее — вот, смотрите…

В прорези казённика торчали не один, с два курка разного размера.

— Большой — взвод. Оттягиваем назад, взводя при этом ударник, механизм выбрасывает из патронника гильзу…

На ладонь упал короткий патрон, копия тех, которые француз вставлял в барабан «Моего друга».

— …одновременно новый патрон подаётся на линию ствола. Теперь вперёд, до щелчка — патрон в патроннике, можно стрелять!

— Занятная система… — пробормотал Николай. — Кажется, похожая в смит-вессоновском «Вулканике»?

— Верно, только тот здоровенный, а «Райдер» лишь самую малость крупнее «Дерринжера»! Если хотите — берите его себе, вместе с браслетом. Мне он теперь ни к чему, буду носить «Моего друга». Очень мне понравился подарочек Цэрэна. Кстати, он всё ещё кормит вас всякими мифическими страшилками?

Николай кивнул, закатал левый рукав, нацепил браслет на запястье и принялся затягивать ремешки.

— Напрасно вы столь пренебрежительно отзываетесь о мифах. Многие основаны на том, что происходило на самом деле. Думаю, «слёзы асуров» — материал, из которого эта древняя раса изготовила устройство, с помощью которого и спаслась от гнева победителей…

— … а Саразен сумел это устройство воспроизвести. Значит, «асуры» бежали в тот мир, где он основал Солейвиль. А вы не задумывались — вдруг они обитают там до сих пор?

Николай попробовал быстро извлечь пистолетик из рукава, но «Райдер» за что-то зацепился. Ничего, немного практики, и он научится, времени на борту парохода предостаточно. Юбер прав: полезная штучка, стоит держать её при себе…

— Что ж, в ваших словах есть смысл. Да и Цэрэн напросился с нами неспроста. Сдаётся мне, монахи Лаханг-Лхунбо не зря столько веков оберегали ларец. Они-то понимали, что «слёзы асуров» лучше не выпускать в наш мир.

ГЛАВА III

— Я вам это припомню, негодяи! — шкипер сплюнул жёлтой табачной слюной. — Не будь я Питер Баустейл, если не сдам вас в ближайшем порту полиции. Ине сомневайтесь, за бунт вас ждёт виселица, и тебя, Каммингс, и тебя, дэкки Бэнди[44] — он мотнул головой в сторону рыжеволосого ирландца по имени Парди Эванс, — вздёрнут первыми! «Высоко и коротко», как заведено в старой доброй Англии!

— Слыхали, парни? — Каммингс ткнул стволом револьвера под челюсть пленнику. — Мало того, что решил присвоить нашу законную долю, так он ещё и окропить нас утренней росой! А ты, небось, рад, Парди-бой? — добавил он с мерзкой ухмылкой, обернувшись к подельнику. — Избавишься от своего законного одеяла — то-то, походит она в пеньковых вдовицах!

— Каков мерзавец! — шепнул Рошфор товарищу. — И, похоже, знаком с нравами британских исправительных заведений…

Арго французских каторжников мало напоминает английских тюремный жаргон, однако Груссе всё понял. «Утренней росой» за Проливом называли виселицу, жену именовали «законным одеялом», а «пеньковыми» — вдов преступников, повешенных по приговору суда. Боцман, бежавший с каторги на Андаманских островах, хорошо владел воровским языком. Но и кроме него в команде «Клеменции», двухмачтовой угольной шхуны, хватало тех, кому пришлось близко познакомиться с правосудием.

— Не очень-то кипятись, кептен! — Парди крепче притиснул шкипера к фальшборту. — Ещё неизвестно, кому придётся хуже! За организацию побега лягушатники тебя мигом упекут за компанию с нашими пассажирами!

Рошфор и Груссе переглянулись. Их пока не трогали — мятежники были заняты разбирательством со шкипером. Его обвиняли в утайке денег, полученных за побег французов — сотня полновесных фунтов и ещё столько же, когда дело выгорит.

Известно, что любой секрет рано или поздно выплывает на свет божий. В пабе, во время стоянке в Сиднее Каммингс, боцман «Клеменции» заметил, что шкипер увлечённо беседует в укромном уголке с каким-то типом. Каммингс пересел поближе и навострил уши. А вернувшись на «Клеменцию» — пересказал всё слово в слово приятелям, дезертиру Королевского флота ирландцу Парди и поджарому, темнокожему малайцу по имени Шари́ф.

Заговорщики допустили одну оплошность — не догадались заглянуть за парусиновую занавеску, отгораживавшую угол кубрика, выделенный беглецам. В результате Груссе с Рошфором слышали всё, до последнего слова, благо, беседа велась на «пиджин», смеси английского, голландского и испанского языков с вкраплениями китайских слов. На этом языке разговаривают во всех портах от Сингапура до Веллингтона.

Первым побуждением было всё рассказать шкиперу. В его каюте хранились два спенсеровских карабина, а сам Баустейл таскал на поясе здоровенный флотский «кольт», так что смутьянов было чем вразумить. Но, поразмыслив, друзья решили выждать — и теперь пожинали плоды своей нерешительности.

Каммингс звериным чутьём преступника, почуял неладное и тянуть не стал. По его сигналу здоровяк ирландец прижал Баустейла к фальшборту, выхватил у него из-за пояса револьвер и швырнул оружие вожаку. Шариф, поигрывая кривым ножом, встал перед кучкой матросов. Никто из них не рискнул прийти на помощь шкиперу, лишь китобой из Нантакета, проплававший вместе со Баустейлом десяток лет, дёрнулся, было, вперёд — и замер, наткнувшись на хищный взгляд малайца. Второй, судовой плотник, вечно сонный норвежец, которого все звали «Уве Тяни-канат», моргал белёсыми скандинавскими ресницами, силясь понять, что происходит. Он пребывал в том блаженном состоянии, из-за которого и получил своё прозвище[45]. Третий, щуплый парнишка, носивший унизительную кличку «Джерк»[46], мелко дрожал и прятался за спины товарищей.

Помимо шкипера, в команде «Клеменции», числилось семь человек. Кок, наполовину канак, наполовину китаец, откликавшийся на странное имя Були-Ван, наблюдал за происходящим из двери камбуза. Восьмым был англичанин по прозвищу «Джентри» — он заработал прозвище за то, что при всяком удобном случае хвастался благородным происхождением своей семьи. Врал он или нет, неизвестно, но голубая кровь не помешала ему вступить на кривую дорожку. Впрочем, среди пассажиров каторжных судов её Величества встречались персоны и познатнее…

По сигналу Каммингса, Джентри спустился в каюту Баустейла, взломал оружейный сундук и завладел «Спенсером». А тем временем, события на палубе развивались стремительно. Стоило боцману отвлечься на препирательства со шкипером, китобой подхватил с палубы окованную железом вымбовку и могучим ударом сбил Каммингса с ног. «Кольт» отлетел в сторону. Джентри вскинул «Спенсер», ударник вхолостую щёлкнул, осечка! В трёх шагах от него Парди боролся с нантакетцем. Оба мёртвой хваткой вцепились в вымбовку и выворачивали её друг у друга из рук. Тяни-канат всё ещё силился продраться сквозь алкогольный дурман, а насмерть перепуганный Джерк рыбкой нырнул за бухту якорного каната.

Баустейл кинулся к Джентри, но на его пути возник малаец. Он взмахнул ножом, и кончик клинка пробороздил щёку и скулу шкипера. Тот взвыл, на доски хлынула кровь. Джентри залязгал зарядной скобой, но патрон, как назло, перекосило — и тут в игру вступили французы.

Груссе тигром прыгнул на Джентри и навалился сверху. Англичанин, не ожидавший, что ему на голову ни с того, ни с сего свалится двести с лишком фунтов французского каторжанина, не устоял на ногах, и оба с грохотом покатились по трапу. Малаец повернулся на шум — и оказался лицом к лицу с Рошфором. На губах его играла недобрая усмешка, в руке блестело лезвие ножа.

Малаец в ответ осклабился, показав мелкие жёлтые зубы. Нож он держал обратным хватом, режущей, вогнутой кромкой к противнику и как бы перетекал с ноги на ногу, совершая круговые пассы руками. Кромка лезвия разбрасывала солнечные зайчики по палубе, такелажу и людям, замершим в предвкушении яростной схватки. Китобой и ирландец Парди словно превратились в соляные столбы, не отпуская вымбовки. Кок-китаец высунулся из своей каморки, а Джерк опасливо выглядывал из-за бухты каната. И только из-под палубы неслись ругательства и звуки ударов — Груссе и Джентри, не подозревая о разворачивающейся наверху драме, продолжали мутузить друг друга.

Рошфор стоял в классической стойке махо: правая рука с ножом на уровне пояса, с левой, выставленной вперёд, свисает, подобно мулете тореадора, матросская куртка. Знаток несомненно, угадал бы в противниках мастеров двух разных школ ножевого боя — восточной, родившейся под пальмами Моллукских и Зондских островов и западной, отточенной поколениями сорвиголов Испании и Пиренейского полуострова.

Напрасно зрители ждали захватывающего зрелища с градом ударов, уклонениями и звоном стали. Бойцы замерли — каждый на свой манер оценивал противника и выжидал момента, чтобы нанести один-единственный смертельный удар. Первым не выдержал малаец. Он издал пронзительный визг и прыгнул на противника, обозначая широкий мах на уровне лица. Но вместо того, чтобы ударить по глазам он, приземлившись, низко припал к палубе и резанул Рошфора чуть выше правого колена. Француз, опытный фехтовальщик, отдёрнул ногу, но опоздал на долю секунды — стальной коготь вспорол парусину и оставил на бедре кровавую борозду.

Шариф и не думал останавливаться. Опираясь на невооружённую руку, он сделал кувырок и снова ринулся в бой, целя противнику в горло. Рошфор предугадал его выпад и махнул навстречу курткой. Случилось то, что не раз бывало в бесчисленных поединках, где сходились итальянские, испанские и мексиканские мастера боя на ножах: клинок распорол сукно, царапнул предплечье, но рука с ножом на мгновение запуталась в складках ткани. Этого хватило: Рошфор молниеносно захлестнул курткой запястье и рванул на себя.

Щуплый малаец был фунтов на тридцать легче и на голову ниже своего противника. Не удержавшись на ногах, он полетел на француза — и напоролся на острую сталь!

Клинок складного, грубой работы, матросского ножа с хрустом вошёл меж рёбер. Шариф конвульсивно изогнулся, обмяк и повалился на палубу. Рошфор обвёл взглядом закаменевших зрителей, склонился к убитому и не торопясь вытер нож о его рубаху. Если бы он отрезал в качестве трофея ухо поверженного врага, никто и не подумал бы удивляться — потомок французских графов, популярный парижский репортёр и деятель Коммуны был сейчас похож на головореза из трущоб Акапулько, Гвадалахары или Неаполя.

— А ну замри, лягушатник, а то проделаю тебе третий глаз посреди лба!

В суматохе они позабыли о Каммингсе. Он тем временем пришёл в себя, нашарил в шпигате «кольт» и решил внести в происходящее некоторую живость. Ни завладевший вымбовкой китобой (Парди, увидав поражение малайца, выпустил орудие из рук), ни Рошфор, не имели ни единого шанса — боцман подстрелил бы любого, кто посмел бы сделать хоть один шаг.

Из люка высунулся Груссе с отобранным у Джентри карабином. Но не успел вскинуть оружие к плечу, как Каммингс трижды, навскидку, выпалил — на американский манер, взводя курок ребром левой ладони. Две пули прошли мимо, третья расщепила приклад «Спенсера». Груссе, не ожидавший такого приёма, не устоял на ногах и с грохотом покатился вниз. Рошфор дёрнулся, было, к боцману, но тот уже навёл на него дымящийся ствол.

— Только попробуй, и я не дам за твою шкуру и тапенса![47] Бросай свой ржавый шэнк и не заставляй меня понапрасну разливать кларет![48]

Рошфор переглянулся с китобоем. Тот пожал плечами и разжал ладони. Тяжёлая вымбовка стукнулась о доски палубы, мгновением позже к ней присоединился нож француза. Осмелевший Парди приблизился к шкиперу — тот стоял, зажимая ладонью распоротое лицо, — и ухватил его за локоть. Баустейл сделал попытку стряхнуть руку, но ирландец держал крепко.

— Ну-ну, шкип, не балуй! — ухмыльнулся Каммингс. Почувствовав себя хозяином положения, боцман немного расслабился. — Мы же не звери. Бери ялик и проваливай! На острове полно канакских деревень, да и торговцы шастают вдоль берега — не пропадёте! А о пассажирах мы позаботимся. Да, лягушатник, крикни своему приятелю, чтобы вылезал, и пусть сперва карабин выбросит на палубу. А то ведь я больше не промахнусь…

Шхуна дрейфовала недалеко от берега. Шкипер вытянул шею, рассматривая песчаный пляж с кучками кокосовых пальм и мангифер — и тут до людей, стоящих на палубе «Клеменции» докатился глухой пушечный выстрел.

Баустейл зашарил взглядом по горизонту — и расхохотался, радостно, с облегчением, будто не держал его на мушке отпетый злодей.

— Вам крышка — тебе, Каммингс, и твоим прихлебателям! Думаешь, кто это подаёт сигнал? Да те самые джентльмены, которые заплатили за побег французов! Посмотрим, как ты запоёшь, когда они узнают, что ты хотел сдать их друзей властям!

Рошфор приложил ладонь козырьком к глазам. Из-за мыска, в миле от «Клеменции» показалось большое трёхмачтовое судно, с чёрным, изящно выгнутым корпусом, острым «клиперским» носом и короткой трубой, из которой валил дым. На кормовом флагштоке развевалось белое полотнище с косым голубым крестом.

— Русские… — с тоской произнёс ирландец Парди. — Как хотите, парни, а я с ними шутить не буду и вам не советую. Небось, не забыл, кто выбил мне в тулонском кабаке три зуба, чтоб его Дэви Джоунз[49] уволок в пучину! Русский и выбил, или я не глотал пять лет кряду синюю книгу[50]…

Боцман затравленно огляделся по сторонам.

— Коли так, шкип, то мне терять нечего! Положу и вас и лягушатника — хоть не обидно будет плясать с пеньковой подружкой! Ты не обмочился от страху, Парди? — крикнул он ирландцу. — Завтра день стирки, парень, смотри, не осрамись напоследок, звякни, как мужчина[51]!

Баустейл ощерился — из-под прижатой к щеке ладони обильно сочилась кровь.

— Ладно, Каммингс, чтоб в аду у твоего вертела черти не ленились! Я сегодня добрый и позволю вам, паршивым мятежникам, спасти свой бекон[52]! Берите шлюпку и валите на берег, да поживее — а не то, клянусь подагрой её Величества, я, как окажусь на русском корвете, сразу выложу, что вы за птицы! Глядишь, русские не пожалеют на вас ядро-другое!

Каммингс безумными глазами посмотрел сначала на шкипера, потом на корабль, быстро приближающийся к «Клеменции». Глаза его сделались безумными, он грязно выругался, швырнул «кольт» под ноги Баустейлу и кинулся на корму, к канату, на котором тащился за шхуной четырёхвёсельный ялик. Парди последовал за ним, вслед за ирландцем похромал выбравшийся из люка Джентри. Остальные члены команды провожали мятежников хмурыми взглядами.

— Чего застыл, словно Лотова жена? — вызверился шкипер на безответного Джерка. — Волоки из моей каюты бутылку рома и самую тонкую парусную иглу. Раз уж я паруса могу зашивать, то прореху на собственной роже как-нибудь заштопаю!

— А ты, Тяни-канат, как проснёшься, ступай, пошарь в трюме, найди булыжник или железяку негодную. Шариф, конечно, молился не Христу, а Магомету, но всё же, грех оставлять его болтаться в волнах на радость чайкам. Но пусть меня самого повесят, если я изведу на саван для этой падали даже мешок из-под копры!

* * *

Нож валялся на палубе возле грот-мачты. Никто из матросов «Клеменции» на него не польстился — пробегая мимо, они, как бы случайно, делали крюк, огибая опасный предмет. Уже отчалила шлюпка с бунтовщиками, провожаемая улюлюканьем и непристойными советами, уже плеснула вода, принимая труп малайца с привязанным к ногам чугунным ядром из балласта — а нож так и оставался там, куда он упал, когда пальцы владельца, выпустили его, скрючившись в предсмертной судороге.

Сам нож походил на коготь большой кошки, тигра леопарда. А ещё — на стальную шпору, из тех, что цепляют на ноги птицам любители петушиных боёв. Груссе наклонился, подобрал его (случившийся неподалёку Джерк покосился на француза с суеверным ужасом), и взвесил на ладони. Оружие, что и говорить, необычное — сильно изогнутый клинок, заточенный по внутренней, вогнутой кромке, коготь, предназначенный цеплять и вспарывать. Коготь и есть! На конце рукоятки из неведомой породы дерева — большое кольцо. Шариф продевал в него указательный палец и держал нож лезвием вниз, обратив режущую кромку к противнику. Легко представить, как стальной коготь рассекает на взмахе руки живую плоть.

— Этот нож называется «ках-рам-бит», господин. На малайском — «коготь тигра».

Груссе обернулся — рядом с ним стоял китаец Були-Ван.

— Ках-рам-бит придумали воины королевства Сунданези. Сотни лет назад там зародилось боевое искусство «пенчак-силат» — в нём, в числе прочего, используют и такие ножи. В прежние времена лезвие ках-рам-бита смазывали смертельными ядами, добытых из змей, скорпионов и жаб, которые водятся на островах в изобилии.

Груссе припомнил ямы, наполненные лягушачьей икрой и сцепившимися в объятиях земноводными, и его передёрнуло от отвращения.

«Так они, к тому же, ядовитые? Хорошо, что Анрио не знал…»

— Не волнуйтесь — китаец заметил его невольное движение. — Сейчас яды применяют редко, хотя малайцы по-прежнему носят ках-рам-биты. К тому же, такие яды действуют, как правило, очень быстро. Если бы Шариф отравил нож, наш капитан уже предстал бы перед своим богом.

Подошёл Рошфор — он успел перевязать свои раны и теперь хромал на правую ногу. Груссе протянул ему трофей. Рошфор, подражая Шарифу, продел палец в кольцо ках-рам-бита, сделал несколько махов, после чего вернул нож приятелю.

— Оставь себе. Вещица забавная, но не по мне. В Батавии, раздобуду себе наваху — похоже, в этих краях лучше держать нож под рукой. Надеюсь, твои друзья нас туда подбросят?

Груссе посмотрел на корвет, замерший в трёх кабельтовых от «Клеменции». На его палубе суетились матросы, спуская на воду шлюпку.

— С чего ты взял, что это мои друзья? Правда, в Париже у меня было двое знакомых из России, но один сейчас слишком далеко и не может иметь к этому отношения. А вот второй… да, если это он — дело приобретает неожиданный оборот!

ГЛАВА IV

Клеёнчатая тетрадь лежала на столе — крошечном столе офицерской каюты, под иллюминатором с латунной крышкой и отполированными бесчисленными прикосновениями барашками задраек. Николай порылся в ящике стола, достал перо и проверил, крепко ли сидит в гнезде чернильница-непроливашка. Просто не хотелось заляпать кляксами выстраданный в муках текст.

Интересно, был ли хоть один гимназист, не зачитывавшийся в своё время рассказами о Миклухо-Маклае? И мог ли Коля Ильинский мечтать, что окажется когда-нибудь на палубе «Витязя»? Ведь старый корвет лет давно исключён из списков флота и разобран на дрова. И вот он сидит в каюте, которую занимал знаменитый этнограф, прежде чем сойти на берег в заливе Астролябии. Чудеса, да и только!

Когда выяснилось, что экспедиции нужен военный корабль, способный к тому же совершать длительные океанские переходы организаторы обратились «под шпиц» — в Адмиралтейство. Подходящие суда имелись: корветы и клиперы, построенные для того, чтобы в случае войны с Британией угрожать морской торговле. Выбор пал на «Витязь». Он вышел из Кронштадта больше года назад, пересек Атлантику, прошёл Магеллановым проливом, навестил остров Пасхи, посетил Новую Гвинею, оставив там Миклухо-Маклая, и на текущий момент находился на пути в Батавию. Опыта плавания в Южных морях хватало и у команды и у командира, капитана второго ранга Назимова.

«Витязь», винтовой корвет «семнадцатипушечного» ранга водоизмещением в 2125 тонн, был заложен в 1861-м году на Бьернеборгской верфи в Финляндии и спущен на воду в 1864-м. Корвет приводила в движение паровая машина в 1618 индикаторных сил, изготовленная на заводе Коккериль в Бельгии. На ходовых испытаниях корвет показал двенадцать узлов — неплохой по тем временам результат. В отчётах по Морскому ведомству отмечалось, что «Витязь» «…обладает прекрасными морскими и парусными качествами, обнаруженными при продолжительной службе в дальних плаваниях». Дальность плавания под парами при скорости хода в десять узлов составляла 2300 морских миль, и была ограничена только запасом угля и содержимым провиантских кладовых. В 1870-м году, перед отправкой в первое кругосветное плавание, «Витязь» прошёл перевооружение, получив пять нарезных шестидюймовок, четыре девятифунтовых орудия образца 1867-го года и три лёгких скорострельных пушки.

В Батавию полетела телеграмма. Через неделю на рейде заплескался Андреевский флаг на флагштоке «Витязя», направлявшегося к берегам Аравийского полуострова и далее домой, на Балтику. Командир корвета нанёс визит русскому консулу, и тот вручил ему полученную из Адмиралтейства депешу. Этой ней капитану второго ранга Назимову предписывалось задержаться в Батавии для текущего ремонта, причём производить его следовало не спеша, дабы иметь предлог оставаться в порту до прибытия на борт неких лиц. После чего — неукоснительно выполнять любые указания упомянутых лиц касательно маршрута судна, а так же оказывать им всяческое содействие, используя все имеющиеся в его распоряжении силы и средства.

Депеша озадачила командира «Витязя», но не так, чтобы чрезмерно: за годы службы случалось и не такое. Назимов постарался в полной мере использовать передышку: затеял переборку котлов и ремонт механизмов, изрядно разболтавшихся за годы, проведённые в походе. Заодно — пополнил запасы, от угля, провианта и местного рома из сахарного тростника до канатов, парусины и всяких необходимых мелочей, вроде сапожной ваксы и писчей бумаги. Консул, которому из Санкт-Петербурга было предписано предписание не ограничивать командира «Витязя» в расходах, так что счета шипчендлеров[53] и судоремонтных мастерских оплачивались без проволочек. И когда «Город Любек» встал на рейд и «упомянутые лица» поднялись на борт, корвет был едва ли не в лучшем состоянии, нежели в Кронштадте, перед выходом в кругосветку.

Николай встал и потянулся, разминая мышцы. Барометр с утра падал; душное предгрозовое марево повисло над бухтой, и дышать в каюте, несмотря на распахнутый настежь иллюминатор, было нечем. Вот-вот погода начнёт портится, по кораблю скомандуют «задраить иллюминаторы, световые и прочие люки», и тогда тесная каюта превратится в душегубку.

Мимо прошлёпал колёсами голландский пароход. Разведённая волна качнула корвет, тетрадь поползла к краю столешницы, и Николай едва успел её подхватить. Браться за перо не хотелось, но и откладывать не стоило — слишком многое предстояло перенести на бумагу, и слишком мало осталось на это времени.

* * *

Из записок Николая Ильинского.

«Пришло время нам покинуть „Город Любек“. Плаванье продолжалось достаточно долго, чтобы мы успели восстановить силы после тибетских приключений. Точно в срок, указанный в расписании автор этих строк и „сопровождающие его лица“ сошли на берег в Батавии, столице Голландской Ост-Индии.

Из телеграфной депеши, предусмотрительно разосланной консулом во все филиалы германского Ллойда (Батавия соединена подводным кабелем с Сингапуром, а через него со всем миром) я ещё в Карачи узнал, что военное судно, выделенное для экспедиции, уже пришло в Батавию. И, покидая владения британской короны, я хорошо представлял, что нас ждёт — разумеется, с поправкой на „неизбежные на море случайности“.

Помимо основного плана, согласно которому нам предстояло добыть пресловутые „слёзы асуров“ в Лаханг-Лхунбо, имелся и запасной вариант, не предусмотренный профессором Саразеном. Разрабатывая его, мы задались вопросом — где ещё можно раздобыть „хрустальную субстанцию“?

С монастырём всё было ясно: предстояло готовить экспедицию на Тибет, помогая по мере необходимости Юберу, который строил в Америке дирижабль. В это же время, но уже в России, группа доверенных механиков и часовых мастеров взялась за изготовление апертьёра. Точнее — механической оболочки, в которую следовало ещё поместить „хрустальные стержни“. Но что, если не получится раздобыть материал для их изготовления, пресловутые „слёзы асуров“?

А ничего. „Снимать штаны и бегать“, как образно выражался Рудик Шмуклерович, сын московского аптекаря и мой однокашник по реальному училищу. Поскольку в Индии мы потерпели неудачу, дальнейшие поиски приобретали перспективы весьма туманные — оставалось попытаться перехватить похитителей ларца и отобрать у них неправедно нажитое.

Но, как говорят французы, „вулюар сет пувуар“, „хотеть — значит, мочь“. В записках Кривошеина, которыми он снабдил меня перед тем, как исчезнуть в апертуре, упоминается база, через которую альтер эго Саразена, южанин Тэйлор сносился с Землёй. Более того, приводились её точные координаты.

Три градуса северной широты и сто один западной долготы. Я никак не мог вспомнить, где встречал это название — а в том, что оно мне знакомо, сомнений не было[54]. В итоге, махнул рукой: мало ли я поглотил приключенческих, географических и иных прочих книг о путешествиях в Южных морях, и в любой из них мог быть упомянут остров Ноубл.

Этот крошечный клочок суши, отмеченный не на всякой географической карте, был явочным порядком присвоен неким американцем на основании закона, принятого Конгрессом САСШ. Согласно ему, любой житель Северной Америки мог завладеть островами с залежами гуано, не имеющими населения и законных владельцев. На остров, правда, пытались претендовать перуанские власти, но успеха не имели — упомянутый закон наделял американское правительство правом использовать военную силу для защиты интересов своих граждан на гуановых островах. А республика Перу, едва-едва выбравшаяся из затяжной войны и успевшая поссорится с соседней Чили, менее всего нуждалась в таком конфликте.

Новый владелец острова оказался человеком разумным. За отказ от претензий он выплатил правительству республики Перу кругленькую сумму, после чего остров Ноубл совершенно выпал их поля зрения.

А посмотреть там было на что! Если Саразен устроил свою „базу“ на территории парижской фабрики, то Тэйлор — надо ли говорить, что этим американцем оказался именно он? — предпочёл необитаемый остров в Тихом океане. Несколько мелодраматично, но в то же время и разумно: остров удалён от судоходных путей, и даже китобои, неутомимые пахари морей, не навещают его по причине отсутствия населения. Вместе с тем — хороший климат и близость к североамериканскому континенту. И даже гуано, отравляющего воздух зловонной пылью, там всего ничего — две покрытые пятнами наслоений высохшего птичьего помёта скалы на северной оконечности острова, едва-едва оправдывающие применение вышеупомянутого закона.

Похитители ларца наверняка отправятся прямиком на остров Ноубл — им ведь надо переправить добычу Тэйлору! Там их и можно перехватить. Но даже не в этом дело: апертьёр, один из двух, имеющихся у Тэйлора — вот наша цель! Высадить десант, захватить установку, вывезти в Россию — и установить на контакт с Солейвилем!

А там — может статься, и получится повторить эксперимент Саразена со временем. „Пуркуа па?“ — как говорят французы. Сведения, содержащиеся в записках профессора, это позволяют. Хотя, затея рискованная — вместо того, чтобы вернуться в 1911-й год, можно запросто оказаться лет за пятьсот до рождества Христова. Или же, как герой Уэллса, в невообразимо далёком будущем умирающей Земли. К тому же, придётся признаться в своём иновремённом происхождении, и ещё неизвестно, как отреагируют на это мои петербургские опекуны…

Так что это решение лучше отложить до лучших времен. Чем именно — лучших? Спросите чего попроще…»

* * *

— Удивляюсь, Николя, как ты решился на такую авантюру?

Они сидели в кают-компании «Витязя». После удивлений, объятий, похлопываний по плечам, в которых, кроме Николая, живое участие принял и Юбер, настало время для беседы в спокойной обстановке. Рошфора, которому сделалось дурно (сказалась потеря крови) увели к судовому врачу, и трое приятелей устроились в кают-компании. Там их не беспокоили — только буфетчик позвякивал в углу тарелками, косясь на гостей с умеренным любопытством.

— Неужели только из-за симпатии к моей персоне? — продолжал допытываться Груссе. — Извини, но что-то не верится. Признайся, в саквояже Саразена была записочка: «Не бедняге Груссе сгинуть, вытащите, пока его дикари не сожрали!»

— Ерунду говоришь, Паске! Сам подумай: откуда профессор мог знать заранее, что ты угодишь в лапы к версальцам? Ты ведь должен был последовать за ним в Солейвиль, помнишь?

— Да, и если бы не чёртов погреб, я бы точно успел…

Груссе сидел на канапе в распахнутом на груди парусиновом кителе и белых офицерских брюках. Старое тряпьё, всё в пятнах засохшей жабьей слизи и угольной пыли с «Клеменции», отправилось в топку.

— Не хватило каких-то пяти минут! Я уже был на рю де Бельвиль, когда фабрика взорвалась: дым, пыль, обломки кирпича сыплются с неба, стёкла на три квартала вокруг повылетали. Потом облава, версальцы хватали всех подряд. Пойманных без разговоров ставили к стенке и — «взвод, пли!» Если бы не тот чердак, я бы с вами сейчас не разговаривал…

Николай почувствовал укол любопытства: расскажет ли француз, что он оставил на чердаке? Груссе будто угадал его мысли:

— Помнишь, штуковину, что оставил нам Саразен — ну ту, яйцо с шестерёнками? Я предполагал, что меня могут схватить и спрятал её на чердаке, в сундуке с книгами. Заодно, положил туда свои записки. Я их, правда, немного замарал — царапнуло пулей руку, когда убегал от патрулей…

«Вот вам и бифштекс с кровью! — Николай вспомнил давнюю беседу в рижском издательстве. — Жаль, редактор „Механического мира“ не узнает — порадовался бы…

…впрочем, почему не узнает? Может, и получится заставить эту чёртову машинку сработать в обратную сторону…»

— …думаю, «яйцо» и сейчас там — продолжал Груссе. — Чердак выглядел заброшенным, вряд ли туда часто наведываются. Но, конечно, нынешние хозяева могли наложить лапу…

«Ну да, конечно — только не сейчас, а лет, эдак, через тридцать семь….»

— Не наложили, не переживай. Наш человек год назад ездил по делам в Париж — он и забрал «яйцо» с чердака. Я, когда прочёл в газетах, что тебя приговорили к каторге, вспомнил о чердаке и подумал, что ты мог оставить там что-нибудь важное. И не ошибся, как видишь!

Тут он покривил душой — «механическое яйцо» до сих пор лежало там, где Груссе его оставил. Николай не раз думал о том, чтобы рассказать о тайнике своим петербургским кураторам — тем не составило бы труда организовать изъятие. Но удержался — слишком многое пришлось бы тогда объяснять. Не то, чтобы он не желал делиться своими знаниями о будущем — он хотел довести до конца дело, порученное Саразеном. А заодно — last but not least[55] — увидеть некую очаровательную особу, которая отправилась вместе с профессором…

— А всё же, признайтесь, Николя, почему вы пошли на освобождение Паскуале? — поинтересовался Юбер.

Николай не посвящал канадца во все свои замыслы, и тот не упускал случая вытянуть из него дополнительные подробности.

— Если скажу, что по доброте душевной — не поверите?

— Не поверю. Насколько я успел изучить русских, вы — довольно-таки прагматичный народ, хотя и не чужды некоторому идеализму.

— И правильно сделаете. Тут прямой расчёт: он, хоть и ненадолго, но успел побывать в Солейвиле, а ведь именно туда мы собираемся отправиться. А ну как напутаем с настройками и промахнёмся на сотню-другую вёрст? Тут Паске и пригодится — он те места повидал, знает…

— Да что я там видел? — махнул рукой Груссе. — Город да ближайшие окрестности!

— А если серьёзно, — продолжал Николай, — я с самого начала решил вытащить тебя с каторги. У нас ведь нет других источников сведений о Солейвиле, кроме записок Саразена — а они, в основном, посвящены изготовлению апертьёра. Так что ты нам ещё понадобишься.

О дневниках Кривошеина он решил пока не упоминать.

— Ну, разве что… — буркнул Груссе. Ему не хотелось расставаться с мыслью, что Николаем двигала только симпатия к его особе. — Но всё же, как вы это устроили? План побега, записка, угольная шхуна…

— Проще простого, дружище, проще простого! Новую Каледонию посещает немало торговцев, из которых каждый второй ведёт дела с каторжниками. Да что я объясняю, сам же у них книги заказывал… Нашему посланцу оставалось только найти тех, кто знает каторжника по имени Паскаль Груссе и договориться о некоей деликатной и хорошо оплачиваемой услуге.

— Liberté au citoyen Grusse![56] — с усмешкой произнёс канадец. Груссе поморщился.

— Тебе бы такую «liberté» — посмотрел бы, как ты запел! Ваши «освободители» нам чуть кишки не выпустили!

— Так обошлось же! Порез у твоего приятеля неглубокий, если не будет нагноения, через неделю он и думать о нём забудет. Кстати, куда он потом, с нами?

— Нет, Анрио попросил высадить его в Батавии. Если бы не рана, он вообще остался бы на «Клеменции» — после мятежа Баустейл пылинки с него готов сдувать.

Николай кивнул.

— Что ж, вольному воля. Этот Рошфор — малый решительный, а деньгами, чтобы вернуться в Европу мы его снабдим. Эрго — бибамус[57].

И разлил по серебряным с чернью стопкам коньяк.

Через приоткрытую дверь кают-компании до собеседников донеслись пронзительные трели — «все наверх, паруса ставить!». Застучали по тиковым доскам палубы босые пятки, раздались ухающие ритмичные возгласы — «Взя-я-ли! Ещё взя-я-ли!». «Витязь» надевал свой белоснежный щегольской наряд чтобы отправиться туда, где на трёх градусах северной широты и сто одном градусе западной долготы, затерялся в океане остров Ноубл.

ГЛАВА V

«…асуры, превращенные в последствие в злых Духов и низших Богов, вечно находящихся в состоянии войны с Великими Божествами — есть Боги Тайной Мудрости. В древнейших частях Риг-Веды они есть Существа Духовные и Божественные, ибо термин Асура употреблялся для обозначения Высочайшего Духа и был тождественен великому Ахура зороастриан. Было время, когда сами Боги Индра, Агни и Варуна принадлежали к Асурам. „Асу“ означает дыхание, и своим дыханием Праджапати создаёт Асуров…»[58]

Журнал Николай позаимствовал у артиллерийского офицера «Витязя», большого, как выяснилось, поклонника эзотерических учений. Издание выходило в Риге (опять Рига!) и целиком было посвящено вопросам мистики и оккультизма. В своё время в нём публиковалась корреспонденция Елены Блаватской, дамы нерядовой и пользующейся авторитетом в определённых кругах. В прошлом она много путешествовала по разным экзотическим странам вроде Египта, Мексики и Индии, семь лет изучала буддизм и основы брахманических культов. А вернувшись в Россию, стала устраивать в Санкт-Петербурге спиритические сеансы, приохотив к ним столичное общество. Но вскоре это ей наскучило, и новоявленная спиритуалистка отправилась в новое путешествие. Мадам Блаватскую с непреодолимой силой тянуло на Тибет.

«Незачем ехать в Тибет или в Индию, дабы обнаружить знание и силу, что таятся в каждой человеческой душе, но приобретение высшего знания и силы требует не только многих лет напряжённейшего изучения под руководством более высокого разума, вместе с решимостью, которую не может поколебать никакая опасность, но и стольких же лет относительного уединения, в общении лишь с учениками, преследующими ту же цель, и в таком месте, где сама природа, как и неофит, сохраняет совершенный и ненарушаемый покой, если не молчание! Где воздух, на сотни миль вокруг, не отравлен миазмами, где атмосфера и человеческий магнетизм совершенно чисты и — где никогда не проливают кровь животных.»[59]

Николай усмехнулся, припомнив кашу-тюрю и лепёшки из грубой ячменной муки, масла яков и кислого пива, которыми их потчевали в Лаханг-Лхунбо. За всё время, проведённое в тех краях, он ни разу не видел, чтобы местные жители употребляли в пищу мясо. Что, впрочем, не мешало казакам ежевечернее жарить на углях баранину.

«…Асуры, завоевавшие свою умственную независимость, сражаются с Сурами, лишенными этого и которые потому представлены, как проводящие свои жизни в исполнении бесполезных обрядов и поклонений, основанных на слепой вере — намёк, который ныне обходится молчанием ортодоксальными браминами — и, благодаря этому, первые становятся А-Сурами. Первые и Разумом-рождённые Сыны Божества отказываются создавать потомство и за то прокляты Брамой, и осуждены родиться людьми. Они низвергаются на Землю, которая позднее превращается в Адские Области. Очевидно, Асуры были низведены в Пространстве и во Времени до степени противодействующих Сил или Демонов приверженцами ритуалов, из за их возмущения против лицемерия, притворного культа и против формы, привязанной к мертвой букве…»[60]

Пассажи Блаватской нагоняли на Николая непреодолимую дремоту. Он довольно быстро осознал, что искать достоверные сведения о «слезах асуров» в подобных источниках бессмысленно. С тем же успехом можно перечитывать Ветхий Завет в поисках инструкций по изготовлению иерихонской трубы.

Оставался Цэрэн. Монах, когда его удавалось разговорить, рассказывал о тысячелетней битве, в которой противники сокрушали друг неким чудовищным оружием, причём верх чаще брали оппоненты асуров. Побеждённые сдаваться не собирались — они не зря числились старшими братьями богов, были могучи и мудры, ведали тайны волшебства-майя, могли принимать различные образы и даже становиться невидимыми. Цэрэн говорил об укреплённых городах, которые асуры возвели в подземном царстве — и, терпя поражения, отступали туда, чтобы, набравшись сил, нанести ответный удар.

В конце концов, асуры, прельстившись проповедями некоего лжеучителя, отреклись от священных Вед и ритуалов, требовавших, в числе прочего, кровавых жертвоприношений. Отринув мирские блага они, обнаженные, с бритыми головами, удалились в свои города-убежища, уступив конкурентам-богам власть над тремя мирами.

Если верить мифам, последним в изгнание удалился самый могущественный асур по имени Унашас. Покидая мир, за который пришлось так долго сражаться, оно пролил слёзы, предусмотрительно собрав их в особый ларец. Слёзы Унашаса соединили два мира, и его ученики, сохранившие ларец, не сомневались: однажды из хрустальной массы, в которую они превратились, будет изготовлен ключ, способный отрыть дверь, через которую ушли асуры. Что, похоже, и сумел сделать Саразен, доказав тем самым, что древние легенды способны порой поведать чистую правду.

Оставался вопрос, который не давал Николаю покоя. В легенде о слезах Унашаса говорится только об одном ларце — но на самом-то деле их оказалось два! Первый — реликвия, которая несколько тысячелетий хранилась в Лаханг Лхунбо под строжайшим присмотром; второй — ларец из наследства кашмирской бегумы. И он-то уж наверняка подлинный, ведь именно из его содержимого были изготовлены «хрустальные стержни» апертьёров…

Значит тот, что похищен из монастыря — искусная копия? Но тогда искать его не имеет смысла — содержимое подделки никак не может обладать чудесными свойствами оригинала! Николай поделился своими опасениями с Цэрэном, но монах был непреклонен: ларец из Лаханг-Лхунбо самый что ни на есть подлинный. На чём основана такая уверенность, он объяснять отказался, а потому Николай по-прежнему пребывал в сомнениях.

Имелись, правда, признаки, позволяющие безошибочно опознать настоящий ларец — разумеется, когда он будет найден. Дело в том, что таинственный Унашас оставил указания по использованию «слёз асуров» — в виде текстов, схем и чертежей на стенках ларца. И нанесены они такими мелкими значками и расположены настолько плотно, что человеческий глаз не может их различить. Саразен изучавший ларец под мощным микроскопом, уверял: известными способами обработки металлов такого не сделать. Для этой работы слишком грубы и инструменты лесковского Левши и резцы лучших амстердамских ювелиров. Дайте Дюреру или Гюставу Доре кувалду и зубило из паровозной мастерской и посмотрите, что выйдет из их мастерских.

А ещё — серебристый металл, из которого изготовлен сам ларец. Он не ржавел, не поддавался кислоте, его не брали свёрла из закалённой стали. И даже алмаз, самый твёрдый из известных науке материалов, не оставлял на его поверхности и крохотной царапины.

Путаница с ларцами-двойниками подозрительно напомнила Николаю удвоение «механического яйца», случившееся из-за его перемещения во времени. А что, если загадочные асуры вовсе бежали не в другой мир, а в далёкое прошлое или ещё более далёкое будущее нашей планеты? И Солейвиль на самом деле находится на Земле, а тетракрабы и «мускульные полипы» — современники мастодонтов? Хотя, Кривошеин как-то упоминал о чужом звёздном небе…

Что ж, можно подвести итог. Загадочная хрустальная субстанция, материал ларца, выполненные неизвестным способом письмена — всё это суть плоды науки древней расы асуров, ровесников атлантов и обитателей Лемурии, расы, овладевшей Пятым измерением. Потерпев поражение в войне с могущественным врагом, асуры прибегли к этому знанию, чтобы укрыться в другом мире — или, быть может, в другом времени. Уходя, они оставили ключ, надеясь, что их наследники однажды отопрут запечатанные двери.

Но Солейвиль существует не первый год, и за всё это время его жителям ни попадались следы расы беглецов! Но и это, если подумать, ничего не доказывает: они могли построить свои города-убежища на другом континенте, могли укрыться в подземельях… Могли, в конце концов, исчезнуть — народы, как и люди, стареют и умирают. После бегства асуров прошли несчётные века и, может статься, от бывших владык «трёх миров» остались черепки, бронзовые пряжки и кости в древних гробницах…

Николай оторвался от журнала и посмотрел в иллюминатор. На правой раковине корвета, кабельтовых в десяти, волна валяла с борта на борт колониальную канонерку. Этому небольшому кораблику с высоченными кожухами гребных колёс, в которые яростно били океанские валы, приходилось куда тяжелее, нежели «Витязю» с его превосходной остойчивостью.

Размахи качки стали больше, и вот уже боцмана на шкафуте высвистывают на щегольских серебряных дудках (рубль с пятью алтынами, высший шик, понятный только истинному марсофлоту) привычно-тревожное «Все наверх, рифы брать!». Разбежались по реям марсовые, повисли над пенной бездной, и принялись сноровисто подбирать и увязывать риф-сезнями громадные полотнища парусов.

Николай не страдал морской болезнью, но стоило встать из-за стола, как пол — вообще-то палуба, на кораблях всё называется на особый, морской манер — ушёл из-под ног. Стул отлетел в угол каюты, за ним последовал серебряный подстаканник с силуэтом корвета в серебряном чеканном венке. Журнал упал со стола, раскрывшись на развороте с портретом мадам Блаватской. Высокий, мужской лоб, расчёсанные на пробор жидкие волосы, глаза, выпученные, как при Базедовой болезни — непривлекательное, одутловатое лицо охотнорядской купчихи…

Новая волна ударила в борт, и корпус корвета загудел, как огромный шаманский бубен. Неприветливо, неласково встречает их Тихий Океан…

ГЛАВА VI

Что ощущает мышь, оказавшаяся в мяче для английской игры «футбол»? Теперь Николай точно это знал. Циклопические, выше пятиэтажного дома, валы ударяют в корвет, словно башмаки футболистов в кожаное узилище несчастного грызуна. Все, что не привинчено, не прикручено, не принайтовлено накрепко, норовит сорваться с места. И ладно, если это книга или лёгкий камышовый стул — а ну, как что-нибудь поувесистее? Пустая бутылка из-под хереса, фаянсовая супница тоже могут натворить бед. Как-то раз тяжеленная столешница, гордость кают-компании «Витязя» (по судовой легенде на неё пошли дубовые доски от шведского фрегата, затонувшего на Балтике ещё в Северную войну) с такой силой въехала углом в живот артиллерийскому офицеру, что корабельный врач обнаружил у бедняги перелом рёбер и заподозрил разрыв селезёнки.

Помните эпизод из романа Виктора Гюго «Девяносто третий год»? Канонир плохо закрепил пушку и она, сорвавшись в шторм со стопоров, стала кататься по батарейной палубе, сокрушая всё на своём пути. Виновник происшествия, рискуя жизнью, укротил взбесившегося чугунного монстра, за что сначала получил крест Святого Людовика, а потом был приговорён к расстрелу — за ротозейство, едва не приведшее к катастрофе. Ну, так он ещё легко отделался! Даже записной толстовец, увидав, какие разрушения способен произвести плохо закреплённый буфет, без колебаний потребует для растяпы четвертования…

К концу третьих суток, когда всё, что могло сорваться с места, уже сорвалось и было прикручено заново, пассажирами корвета овладело безразличие. Поначалу сердце замирало всякий раз, когда корвет переваливался через гребень волны, на миг зависал, выставив из воды бешено крутящийся винт. Потом он скатывается к подножию и с такой силой врезается в следующую волну, что, казалось, вот-вот рассыплется на куски. Но этого не происходит, и тогда становится скучно. На смену скуке приходит досада, а та малое время спустя сменяется озлоблением и наконец, превращается в уныние.

Отчаявшись избавиться от этого чувства, Николай выбрался на палубу — и словно угодил в преисподнюю. В одном из кругов Дантова ада грешников истязают в кромешной тьме свирепые ветра. Великий итальянец наверняка ни разу не бывал на корабле во время настоящего урагана. — иначе он знал бы, что такие «адские муки» можно испытать и при жизни. Ветер непрерывно меняет направление — «переходит с румба на румб» — волны бьют по кораблю с пушечным грохотом, рёв ветра столь оглушающий, что в двух шагах не слышно боцманского рыка. А это о многом говорит знающему человеку…

Корвет потерял фок в первый же день шторма. Несмотря на взятые три рифа, огромное полотнище лопнуло с хлопком, на миг заглушившим рёв урагана. К пяти склянкам (по «сухопутному» счёту времени три-тридцать пополудни) вырвало и трисель. Их заменили, но это мало помогло — размахи качки разболтали ванты. Поползли бензеля, и громадная колонна грот-мачты опасно зашаталась, грозя рухнуть, разворотив при падении палубу. В помощь ослабевшим вантам заложили сей-тали, кое-как закрепив мачту, но «Витязь» лишился всех штормовых парусов и пришлось расходовать драгоценный уголь, чтобы не лишиться способности управляться. Становилось дурно при мысли о том, что внизу, в кочегарках, кому-то приходится швырять в топки уголь и шуровать ломами в их раскалённых зевах. Вот уж где преисподняя…

Как будто индикаторные силы, заключённые в паровой машине, способны противостоять неукротимой свирепости тайфуна! Превосходный винтовой клипер «Опричник», построенный на архангельских верфях, и три года проплававший в дальневосточных водах, пропал где-то здесь: вышел из Батавии, взял курс на Зондский пролив — и сгинул бесследно!

«25 декабря. Широта 22°8′ южная, долгота 68°23′, ветер ост-норд-ост 10–11 баллов, море очень бурное, видимость скверная.» — записал в судовом журнале шкипер голландского торгового барка «Зван». — «Полагаю центр урагана от судна к весту. Хочу заранее привестись к ветру и лежать правым галсом, чтобы ураган прошел западнее. В полдень замечено судно, идущее в фордевинд курсом вест-тень-зюйд…»

Люди с голландского барка были последними, кто видел «Опричник». О погиб в ночь с 25 на 26 декабря 1861 года, попав в центр урагана. По одной из версий во время поворота сместился груз, и корабль сделал оверкиль, после чего был разбит волнами. По другой — клипер погиб из-за пьянства командира, отдававшего нелепые приказы.

Ураган терзал «Витязь» несколько дней — или несколько недель? Николай давно потерял счёт времени, а когда отваживался выбраться на палубу — на четвереньках, хватаясь за что попало — видел лишь необъятную массу воды, находящуюся в непрерывном, хаотическом движении. Не было сил даже спросить, сколько миль сделано за день. Матросы и офицеры исхудали, почернели от бессонницы, шатались на ходу, словно с похмелья — и откуда у них брались силы поддерживать корвет в исправном состоянии?

И вдруг, словно по мановению, всё закончилось: горизонт расчистился, великанские валы сменились едва заметной рябью, а солнце нещадно палило, высушивая насквозь пропитанные водой снасти, парусину и одежду. Облегчение на лице командира сменилось озабоченностью: во время шторма поломало грот-стеньгу, идти придётся под парами, а запасы угля и так истощены неделей борьбы с тайфуном. В атмосфере — ни шевеления, лишь горизонт время от времени затягивает зловещего вида тучами. Тогда звучит команда «все наверх» и начинается подготовка к перемене погоды — но барометр упрямо продолжал подниматься, тучи разрешались лёгким дождём и истаивали без следа. Оставалось подойти к вахтенному офицеру и поинтересоваться: «Что, сколько хода»?

В ответ: «пять узлов, велено экономить уголь». — «На румбе?» — «Нет, согнало на вест»….

И всё продолжалось по-прежнему: штиль, жара, скучища. На картушке компаса норд-вест-тень-норд, курс к берегам Японии.

С полубака донеслось ритмичное уханье, перемежаемое специфически-боцманскими речевыми оборотами — начальство распорядилось перетянуть стоячий такелаж. Старший артиллерист руководит учениями: голые по пояс канониры суетятся у орудий, масляно клацают затворами, банят стволы и наваливаются на гандшпуги, ворочая лафеты на поворотных дугах.

Николай страдал от безделья — заняться было совершенно нечем. Юбер с Груссе никак не придут в себя после урагана, лишь вяло реагируют на попытки заговорить. Цэрэн погрузился в созерцательный транс, журналы с письмами мадам Блаватской прочитаны от корки до корки. Выручал дневник: больше недели писать не было возможности — поди, попробуй, когда тетрадь и чернильница лягушками скачут по каюте в погоне за стулом! — и теперь он спешил наверстать упущенное.

* * *

Из записок Николая Ильинского.

«Первым делом мы со слугой отправились в магазин братьев Брукс, где и приобрели всё необходимое для экспедиции…»

Знали бы мои будущие читатели, сколько раз мне хотелось начать очередную запись фразой из дневника Стэнли. И продолжить её длиннейшим, страницы на три, описанием приобретений с непременным указанием цен.

Но это так и осталось мечтой. В Санкт-Петербурге отсутствует филиал знаменитой торговой фирмы, и уж тем более, нет его на борту «Витязя». В тот раз походную одежду, упряжь, утварь и ещё много всякой всячины предоставило военное ведомство Российской Империи. Сейчас оно тоже не оставляет нас своей заботой — в лице командира корвета, позволившего запустить руки в оружейки, баталёрки и каптёрки корвета. И хоть ассортимент тут победнее, нежели в изысканном магазине, неповторимая атмосфера судна, совершающего кругосветное плавание, вполне возмещает этот недостаток.

Переход через океан дорого обошёлся «Витязю». Это ведь только на карте путь от берегов Явы до побережья Перу кажется прямым — шуруй себе вдоль экватора и горя не знай! На деле же парусное судно (а корвет большую часть времени шёл под парусами) вынуждено следовать господствующим ветрам. То есть — подняться с течением Куросио к северу, миновать берега Японии, чтобы, достигнув сороковых широт, повернуть к весту. Далее, вместе с Большим Северным течением и пассатной петлёй пересечь океан и вдоль берегов североамериканского континента спускаться до экватора и далее, к третьей параллели, на которой лежит остров Ноубл.

Тихий океан вполне подтвердил свою дурную репутацию. Не успели мы миновать Манилу, как угодили в область зарождающегося тропического шторма. Северо-западный тихоокеанский бассейн, занимает обширную территорию к северу от экватора и к западу от 180-го меридиана, включая Южно-Китайское море. Это самая большая на планете кухня погоды, в которой ежегодно формируется не менее двух дюжин тропических циклонов, имеющих силу шторма или даже тайфуна. Эти необычайно свирепые ураганы ударяют по Китаю, Японии, Малайе. Случается, они достают до островов Океании. Одно из таких погодных чудовищ и застигло нас на траверзе острова Формоза[61].

Изрядно потрёпанный разгулом стихий «Витязь» кое-как доковылял до Нагасаки. Этот порт, один из крупнейших в северной части Тихого океана, служит пристанищем китобоям и коммерческим парусникам. Русские клипера и винтовые корветы здесь частые гости — пополняют припасы, берут уголь, а нередко и зимуют, предпочитая мягкий японский климат перспективе вмёрзнуть в лёд гавани Золотой Рог.

В Нагасаки «Витязь» задержался — меняли грот-стеньгу. Тут же мы оставили Анри Рошфора. Он собирался сойти на берег ещё в Батавии, но рана, нанесённая «тигриным когтем» всё же загноилась. В итоге, после всех задержек корвет пересек океан и миновал экватор на три недели позже намеченного срока. Уголь и провиант подходят к концу, котлы засолились, машина едва выдаёт десять узлов хода, а старший механик ежедневно вручает командиру длинный список неисправностей. Так что, хочешь — не хочешь, а придётся Назимову высадить нас на острове Ноубл, а самому спешить в один из перуанских портов. Визит этот займёт не меньше месяца с учётом времени на ремонт — достаточно, чтобы обыскать остров вдоль и поперёк, ведь Тэйлор мог установить апертьёр в какой-нибудь хитро запрятанной пещере…

С нами на острове останутся два десятка матросов под командованием мичмана Москвина. Назимов уверяет, что, несмотря на юный возраст, мичман отлично справится со своими обязанностями. «Два года как из Корпуса, переведён к нам во Владивостоке, с „Князя Пожарского“, взамен выбывшего по болезни вахтенного офицера. Толковый малый, ей-Богу, не пожалеете, Николай Андреич!» Мне бы его уверенность…

После долгих препирательств (пришлось даже вспомнить о депеше, предписывавшей командиру «Витязя» выполнять любые мои капризы) Назимов согласился добавить ещё десятерых матросов, артиллерийского кондуктора и четырёхдюймовую пушку системы Мариевского. Таких на «Витязе» четыре, причём к двум имеются колёсные лафеты для использования в качестве десантных орудий. Конную тягу, разумеется, взять неоткуда, так что перемещать сорокапудовое орудие предстоит на своём горбу. Но тут уж грех жаловаться — четырёхдюймовка, способная стрелять гранатами, шрапнелью и картечами, может стать неубиенным козырем в любой стычке.

Моряки вооружились шестилинейными винтовками Альби́ни-Баранова и револьверами системы «Галан». Груссе тоже обзавёлся «барановкой»; мы же предпочли оружие, сопровождавшее нас в тибетской экспедиции — карабин Спенсера у канадца и «Мартини-Генри» у нас с Курбатовым. Кроме того, я не расставался с верным «люгером», а мои спутники щеголяли «Смит-Вессонами» калибра 4,2 линии, недавно принятыми на вооружение в русской армии. Офицеры «Витязя» косились на них с завистью — на флоте терпеть не могли сложные и неудобные в обращении казённые «Галаны».

Четвёртый член нашей маленькой экспедиции, монах Цэрэн от огнестрельного оружия отказался, заявив, что обитателям Лаханг-Лхунбо запрещено проливать кровь. Это он пусть кому-нибудь другому рассказывает — я-то не забыл, как обитатели монастыря пластали «людей-гекконов» своими мечами и алебардами. Впрочем, уговаривать его я не собираюсь: хозяин — барин, хочет — живёт, хочет — удавится…

Погода стоит отменная — Тихий океан в кои-то веки оправдывает название, опрометчиво данное ему Магелланом. Штиль, невесомая рябь на ртутном зеркале отражает бездонную небесную синь. «Витязь» идёт на экономических семи узлах. Угля осталось в обрез, и если штиль продлится ещё несколько дней — придётся жечь в топках доски палубного настила. Обсервация, произведенная в полдень, дала следующие координаты: долгота — 97 градусов 17 минут к востоку от парижского меридиана, широта — 1 градус 03 минуты к югу от экватора. До острова Ноубл рукой подать: сто сорок морских миль, меньше двух суток пути.

…кстати, Стэнли, с упоминания о котором я начал эту запись, уже отыскал Ливингстона и изрёк своё знаменитое «Dr. Livingstone, I presume?»[62] В данный момент он в качестве корреспондента сопровождает английские войска, оперирующие на Золотом берегу против племён ашантиев. Интересная у человека жизнь…

ГЛАВА VII

В линзах четырёхкратного апризматического бинокля фигурки на берегу различались вполне отчётливо. Не лица, разумеется — хотя и с такого расстояния Николай осно опознал негров. Или, быть может, полинезийцев.

— Любое дело может считаться хорошо соображённым, если у вас имеется внятный план хотя бы на первую треть. — негромко заметил Груссе. Он опустил бинокль и рассматривал берег, приложив ладонь козырьком к глазам. — А у нас — извольте полюбоваться, сразу всё наперекосяк. Что это там за комитет по торжественной встрече?

— Наполеон говорил по-другому: «Редкий план кампании в состоянии выдержать первое же столкновение с реальностью». — отозвался Николай. — Можете радоваться: ваш кумир хоть в этом оказался прав. То-то Павлу Николаевичу досада — он-то мысленно уже взял курс на Кальяо и ждёт — не дождётся, когда можно будет запустить руки в кладовые тамошних шипчандлеров.

Француз недовольно поморщился. Он считал себя бонапартистом, но не любил, когда ему об этом напоминали — сказывались годы, проведённые среди сторонников Парижской Коммуны. Николай об этом знал, но не мог отказать себе в удовольствии подколоть приятеля. Изнемогая от скуки на борту «Витязя», они взяли манеру упражняться в пикировке. Получалось не очень: сказывались нехватка слушателей, способных оценить их пассажи по достоинству — офицеры «Витязя», как и большинство флотских, отдавали предпочтение английскому языку перед французским. Цэрэн и Курбатов в счёт, разумеется, не шли.

— Да бросьте, ради кого менять планы? Ради горстки дикарей с палками? Захватить каких ни то безделушек, блюдец фаянсовых из буфета, горсть медных пуговиц — они на руках вас будут носить! А то выставить ендову хлебного вина, и дело в шляпе, знай, складывай их в рядок под пальмами, чтоб проспались да под ногами не путались…

— Как вам не совестно, Николя? — возмутился Юбер — Спаивать дикарей — любимое занятие американцев и британцев, а вы ведь их, кажется, недолюбливаете?

О том, что он сам выходец из провинции Квебек, а, следовательно, в некотором смысле и американец, и британец, он предпочитал не вспоминать.

Груссе снова уткнулся глазами в медные трубки бинокля.

— Какие ещё палки? Это ружья, или я сам папуас! Да и чернокожие там не все. Тот, в центре — точно европеец. Одежда, светлая кожа… а что это он делает?

Человек, на которого указывал Груссе, действительно был одет в европейское платье, выделяющее его из толпы, чернокожих, щеголявших в немыслимом тряпье. Он жестами разогнал окружающих, взял в обе руки по широкому пальмовому листу и принялся энергично размахивать.

— Вишь, каналья! — воскликнул Кривошеин. — Это же флажковая азбука! Господин лейтенант, а нельзя ли…

Вахтенный офицер и сам уже сообразил. Он жестом подозвал сигнальщика с унтер-офицерскими нашивками на рукаве, и тот принялся рапортовать:

— Так что, вашбродь, с берега пишут: «Здесь русский офицер. Нуждаемся в помощи. При высадке на берег в лес не заходите! Здесь…»

И замолк, запнувшись на полуслове. Это удивило Николая — опытный сигнальный кондуктор, выслуживающий третий срок, должен прочесть сообщение на раз-два-три.

— Что там, Зауглов? — поторопил лейтенант. — Не тяни, али ослеп?

— Никак нет, вашбродь, ясно вижу… — на этот раз голос кондуктора звучал неуверенно. — Так что, пишут: «Здесь водятся чудовища!»

— Что-о? Да ты, никак, пьян, прохвост? Чего несёшь?

На шканцах повисло молчание. Николай уставился на сигнальщика в изумлении — меньше всего он ожидал услышать фразу из тех, какими в старину снабжали белые пятна на географических картах.

— Никак невозможно, вашбродь! — с обидой в голосе отозвался кондуктор. — Нешто мы без понятия? Да вы не сумлевайтесь, всё в точности. Репетит: «Здесь водятся чудовища!» А флажкам он, вашбродь, не шибко обучен, машет, аки поп кропилом!

— В чём дело, мсье Николя?

Разговор шёл по-русски, и Груссе с канадцем, забеспокоившись, потребовали перевода.

Николай в двух словах объяснил. Юбер немедленно схватился за бинокль и зашарил взглядом по зарослям, скрывающим кромку песчаных дюн, будто надеялся разглядеть там обещанных монстров.

— Ну что, мсье? — в голосе Груссе звучало ехидство. — Всё ещё рассчитываете обойтись бусами и зеркальцами?

— Я, кажется, о бусах ни слова не сказал. — буркнул Николай. — Да и откуда им взяться на военном-то корабле? Пойдёмте лучше к командиру. Не время зубоскалить, надо что-то решать…

* * *

— Да, брат, вы вовремя! Мы уже всякую надежду потеряли. Вот последний патрон выстрелим, последний сухарь дожуём — тут-то нам и карачун…

Кривошеин встретил их возле уреза воды. Он обнимал Николая, хлопал по плечам и спине, отстранялся и рассматривал, будто не веря, что это тот самый юноша, с которым они познакомились больше двух лет назад, на баррикаде возле бульвара Бельвиль. Николай и сам с трудом узнал старого приятеля — загорелая кожа и рыжеватая, неровно подстриженная борода изменили лицо почти до неузнаваемости. Вместо потрёпанного пальто, парижского студента Кривошеин облачился в мешковатую куртку из парусины и рабочие штаны, все в пятнах то чего-то густого и маслянистого. От пятен тянуло гнилостным запашком, живо напомнившим Николаю памятную вонь «питательной смеси».

Кривошеин заметил его брезгливую гримасу и развёл руками:

— А что делать? С ног до головы в этой дряни. Сутками не вылезаю из рубки, а как вылезу — сразу за починку!

— Из рубки? — опешил Николай. — Так у вас есть шагоход?

— Два. Вообще-то их тут полдюжины, но рабочих только два — остальные стоят полуразобранные. Я хотел как-нибудь приспособить их «Гатлинги», но оставил эту затею: патронов мало, да и помощничков моих не стоит допускать к технике. Они же отродясь ничего сложнее мотыги в руках не держали, французский ключ — и тот доверить боязно, потеряют или сопрут. Знал бы ты, как я намучался, пока учил их заряжать винтовки! Хорошо, если один из трёх усвоил…

Чернокожие подчинённые Кривошеина держались в стороне, с любопытством наблюдая за матросами, которые с уханьем и матерками выгружали на берег разобранное на части орудие.

— Ну, чего встали столбами, бездельники? — прикрикнул он. — Живей, помогайте, нашим друзьям!

К удивлению Николая, негры поняли команду отданную по-русски. Они побросали ружья на песок — Кривошеин скривился при виде такой безалаберности — и с азартом, будто только того и дожидались, кинулись ворочать многопудовый лафет, оглашая берег воплями на смеси английского, испанского и бог знает ещё каких языков.

Николая распирало от желания расспросить: откуда на острове Ноубл разобранные боевые шагоходы. А заодно, зачем понадобилось обучать негров обращению с винтовками и французским ключом?

— Апертьёр здесь, надо полагать, тоже есть? Мы ведь из-за него сюда и явились…

— Да уж понял, не дурак! Я как узнал о вашей гималайской неудаче, сразу подумал, что вы рано или поздно объявитесь здесь. И, как видишь, не ошибся.

Это был сюрприз. Николай вытаращился на приятеля, позабыв об одолевавшем его любопытстве.

— Узнал? Но… откуда?

— Вот чудак-человек! Как же мне было не узнать, ежели доктор готовил тибетскую экспедицию с расчётом на то, чтобы опередить вас? Я все его бумаги проштудировал — те, которые мы захватили. Там, брат, столько интересного…

— Постой, я не понимаю… У доктора? Какой ещё доктор?

— Так ты что, совсем ничего не знаешь? Ну да, в моих записках о докторе Моро не было, я о нём тогда ещё не знал…

— Моро? Доктор Моро? Так это его остров?

— В некотором роде, да, его. Он работает на Тэйлора, но тот, как мне говорили, ни разу здесь не появлялся. Сам Моро англичанин, известный некогда врач и вивисектор, изгнанный из научной среды за жестокие опыты с животными. Уж не знаю, где Тэйлор его подобрал, а только теперь Моро его первый помощник. Знал бы ты, что за тварей он тут сотворил! Я, когда увидел — две ночи потом кошмары снились.

— Так вот, о каких чудовищах ты сигналил … — пробормотал Николай. — Мы их видели на Тибете — мерзкие создания и живучие.

— Видел он… — усмехнулся Кривошеин. — Ничего ты ещё не видел! Те, которых Моро посылал в Индию — «спайдеры», по-аглицки это пауки. Они не самые опасные, хотя ловкие до чёртиков. А вот тролли — это, брат, настоящий ужас. Такая тварь маршьёр может опрокинуть!

— Мсье Николя, вот и мы!

От песчаной отмели, к которой пристал вельбот, торопились Груссе с Юбером. За их спинами трепетала на ветру шафранная хламида Цэрена.

— Да ты, я вижу, всех собрал? — обрадовался Кривошеин. — Привет, Паске, старина! И вас, мсье Юбер, рад видеть! В Париже мы толком не успели познакомиться…

— Ничего, наверстаете! Ты объяснишь, наконец…

— Стоп-стоп-стоп, торопыга! Объясню, разумеется, только сперва найдём подходящее место. У меня к тебе тоже тьма вопросов — к примеру, почему ты так долго не объявлялся? Николь твоя уже на сторону засматривается… шучу-шучу!

Увидав, как гневно вскинулся Николай, Кривошеин в притворном испуге выставил перед собой ладони.

— Да не горячись ты так, никуда она не смотрит, наоборот, все глаза по тебе выплакала. И давай, поживее, вон, мичманец сюда гребёт. Распорядись, раз уж ты за старшего!

Подошедший морской офицер — совсем молодой человек, едва ли восемнадцати лет от роду — небрежно козырнул руководителю экспедиции.

— Господин Ильинский, груз весь на берегу. Вон туда перетащили, в тенёк…

И указал на десяток чахлых пальм, возвышавшейся над заросшим кустарником гребнем дюны.

— Вот что, господин мичман! — Кривошеин заговорил по-деловому, словно опять распоряжался на парижской баррикаде. — Давайте-ка, собирайте орудие и готовьте поклажу к переноске. Здесь недалеко, версты две с половиной. Ни лошадей, ни телег, придётся пердячим паром.

Мичман недовольно покосился на начальника экспедиции — с какой стати этот насквозь подозрительный штатский раздаёт приказы, да ещё в таком тоне? Николай едва заметно пожал плечами, Кривошеин же, как ни в чем не бывало, продолжил:

— …тут, видите ли, небезопасно, так что вы уж скомандуйте матросикам, чтобы патрон держали в стволе. И надо бы выделить несколько человек в охранение, а то мои бойцы — сами видите…

Моряк, не дослушав до конца, демонстративно отвернулся и принялся рассматривать «бойцов». Негры, обнаружив внимание к себе, стали сбиваться в кучку. Кривошеин озадаченно крякнул — юнец даже спиной сумел продемонстрировать высокомерие.

Удовлетворив любопытство, мичман повернулся к дерзкому незнакомцу.

— Вот что, сударь — простите, не знаю, как к вам обращаться…

— С вашего позволения, юноша, штабс-капитан Кривошеин к вашим услугам!

Голос его сочился ядом. Мичман залился румянцем — оказывается, сомнительный субъект имеет чин на два класса выше его собственного.

— Гхм… Я, собственно, хотел…

— Кстати, как к вам обращаться, мичман? А то Николай Андреич забыл нас представить.

— Сере… мичман Сергей Москвин, господин капитан!

Николай едва сдержал улыбку — в кают-компании Москвина называли не иначе, как Серёжей или Сергунькой. А за глаза даже и «Стригунком» — уж очень он походил порой на бестолкового, весёлого годовалого жеребчика. И лишь командир корвета проливал на истерзанное юношеское самолюбие бальзам, обращаясь к нему «Сергей Павлович» или «господин мичман». Даже начальником десантной партии назначил, желая дать возможность обрести уверенность в себе.

— Вот что, Серёжа, давайте-ка без чинов. — на этот раз голос Кривошеина звучал приветливо. — Зовите меня «Алексей Дементьич», в рассуждении вашего возраста будет в самый раз. Вам сколько годков, семнадцать, восемнадцать?

— Двадцать, госпо… простите, Алексей Дементьич! — отозвался совершенно побагровевший мичман. — Два года, как выпустился из Морского Корпуса!

— И сразу на дальний Восток? Повезло, повезло… так что вы хотели?

— Я… прошу прощения, господа. Я отослал рапорт на «Витязь», они встанут на якорь в виду берега и будут нас ждать. Сигнал — три выстрела в воздух, вышлют шлюпку.

Николай посмотрел на корвет — он был ясно виден в жарком штилевом мареве. Паруса, подобранные к реям, свисают фестонами, на штагах длинные белые гирлянды — суббота, матросы развесили исподнее для просушки после большой стирки.

— И вот ещё что…

Мичман показал на негров, покорно ожидающих решения белых начальников.

— Вы, Алексей Дементьич, если можно, впрягите своих папуасов в пушку, и пусть снарядные ящики разбирают. И в охранение отберите молодцов понадёжнее, а то ведь я ведь насчёт чудовищ не шутил…

ГЛАВА VIII

— Как-то здесь не так… — пожаловался Николай. — Вроде, и помню, а за что не возьмусь — всё не на месте!

В эбонитовых наушниках зашелестел смешок.

— Ещё бы ты узнавал, Николя! Это же не солейвильский маршьёр. Те предназначены для корчевания леса и прочих тяжёлых работ, их только перед вылазкой в Париж наскоро вооружили и заблиндировали котельным железом. А Тэйлор изначально конструировал свои шагоходы для войны. Помнишь, как ты с перезарядкой «Гатлинга» мучился?

— Забудешь такое! Все пальцы в кровь посбивал…

Чтобы перезарядить картечницу, приходилось по пояс высовываться из люка рубки и заколачивать патронный короб, похожий на рубчатую шляпную картонку, в приёмник, подставляясь при этом под пули.

— Ну вот, а здесь цельный бункер на триста пятьдесят патронов! Закончатся — можно пополнить изнутри, ручка перезарядки тоже в рубке.

— Толково… — пробормотал Николай. В спешке он не успел разглядеть шагоход и теперь ясно видел различия в устройстве. Смотровые щели гораздо шире и расположены удобнее, чем на том, старом маршьёре. Появился перископ с круговым обзором, и теперь, чтобы осмотреться, незачем выбираться на крышу рубки, как делал он на улицах Парижа.

— Значит, Тэйлор готовится к войне? Ты, вроде, писал в своих дневниках, что у него нет таких машин?

— Тогда их и не было. Это первая партия боевых шагоходов, для Диксиленда — так Тэйлор назвал свой город.

— А как он … — начал Николай и едва не прикусил язык — машина ожила и дёрнулась вперёд.

— Прости, если потрясёт. — раздалось в наушниках. — Как пилот, я Паске в подмётки не гожусь, но что делать, коли он такая верста коломенская? А тут всё под меня подогнано…

Груссе, увидав шагоход, захотел немедленно сесть за рычаги — и, каково было его возмущение, когда Кривошеин отказался уступить кресло пилота. «Менять регулировки управления — объяснил он, старательно пряча глаза — дело хлопотное. Вот прибудем на место, и займусь, а пока можешь прокатиться за стрелка, не негра же мне сажать в рубку…»

Прозвучало это неубедительно. Последовало шумное объяснение, в результате которого Кривошеин намекнул старому приятелю: здесь, на острове может встретиться очень опасный противник, и он ему пока не по зубам.

В итоге Груссе не на шутку обиделся и теперь с независимым видом вышагивал с «барановкой» на плече рядом с Курбатовым, Юбером и Цэрэном.

Под полом рубки залязгали шарниры. Тошнотворно, перекрывая шипение пара, забулькала в трубках питательная смесь. Николай торопливо затянул привязные ремни и вцепился в подлокотники. Шагоход распрямил «ноги» и пошёл, приседая на каждом шаге, по широкой тропе, прорезающей сельву. Широченные листья и ветви пальм и хлопковых деревьев хлестали с обеих сторон по броне, в смотровые щели брызгал сок раздавленных плодов и порскала крылатая и многоногая мерзость.

В стёклах перископа мелькала шеренга чернокожих носильщиков, навьюченных мешками и снарядными ящиками. Вслед за ними ещё дюжина негров катили пушку. Матросы с «Витязя» шли по обе стороны маленького каравана — Николай отметил, что смотрят они не по сторонам, в заросли, как полагается боевому охранению, а не отводят глаз от шагающего впереди железного гиганта.

Мелькнула начальственная мысль — надо открыть люк и крикнуть мичману, чтобы тот призвал подчинённых к порядку. Николай начал расстёгивать привязные ремни, когда в смотровой щели мелькнул, обрушиваясь на тропу, ствол гигантской сейбы. Крона дерева накрыла шагоход, сучья, густо усеянные шипами, ударили по рубке с такой силой, что машина качнулась и едва не опрокинулась. Кривошеин, изрыгая несусветную брань, орудовал рычагами, с трудом удерживая машину в вертикальном положении. Сквозь лязг прорвалась частая ружейная трескотня, по броне звонко защёлкало, будто из сельвы по ним били не меньше десятка невидимых стрелков. Николай зашарил над головой в поисках рукояти, закрывающей бронезаслонку — и застыл, окаменев от ужаса. Навстречу шагоходу пёрло, ломая, словно спички, стволы пальм, чудовище.

Отдалённо оно напоминало африканскую гориллу, но безволосую и невероятных размеров. Торс и конечности сплошь в гротескно-огромных мышечных буграх, обросших, словно коростой, роговой чешуёй. Кроме чешуи, грудь и плечи твари защищало подобие средневековых доспехов — ржавых, чрезвычайно грубой работы. Голову прикрывал щиток с прорезями, похожий на забрало рыцарского шлема. Впрочем, головы, как таковой, у твари не было — между плечами угадывался покатый мышечный бугор, скрывающий человеческое лицо.

Выбравшись на тропу, тролль (а это, несомненно, был он) припал к земле, опершись на кулаки, отчего стал ещё больше похож на огромную обезьяну. На спине его громоздилось, удерживаемое широченными ремнями, подобие паланкина, какие в Индии ставят на спины слонов. Но этот был склёпан из железа, а вместо охотников со штуцерами, в нём стояла револьверная пушка «Гатлинг» в точности такая, как на шагоходе. Собранные в барабан стволы провернулись, и по броне шагохода забарабанили пули. Рубка загудела, как шаманский бубен, одна из пуль залетела в смотровую щель, обожгла щеку и, срикошетив от брони, застряла в спинке кресла.

Боль вывела Николая из оцепенения. Секундное дело — поймать ладонями рычаги наводки и уткнуться в гуттаперчевые наглазники. Теперь он ясно видел плюющиеся огнём стволы и стрелка — он злобно скалясь, давит на спуск, другой рукой вращая приводную рукоять.

Николай толкнул педаль спуска. «Гатлинг» разразился длинной очередью — в прицел было видно, как пули высекают искры из доспехов монстра. Он подправил прицел, и вторая очередь хлестнула по паланкину. Пули попали стрелку в голову, и та разлетелась кровавыми брызгами, как перезрелый арбуз под ударом палки.

На тролля это не произвело особого впечатления. Вскинувшись на дыбы, он взревел и одним прыжком преодолел дистанцию до шагохода. За ним из простреленного парового ранца волочился хвост жирного чёрного дыма.

Николай встретил тварь в воздухе. Удары тяжёлых пуль не свалили тролля, а только сбили атакующий порыв — чудовище не допрыгнуло всего на десяток футов. Сжав до боли в пальцах рукоять, он дал новую очередь. Бесполезно: пули лишь высекли снопы искр из кирасы. Тролль, выбросив вперёд необыкновенно длинную руку, ухватил за стволы «Гатлинга» вырвал его из креплений, размахнулся и обрушил сверху на рубку. Николая мотнуло в привязных ремнях — казалось, шагоход вот-вот повалится наземь, и кошмарное создание растопчет его, вобьёт железные потроха машины и изуродованные трупы людей в грунт.

То ли палица из картечницы получилась неважная, то ли удар пришёлся вскользь — но шагоход устоял, хотя и качнулся назад. Тролль снова встал на дыбы — при этом из «паланкина» вылетело тело «седока» — и, перехватив «Гатлинг» обеими руками занёс его для нового удара. Но Кривошеин не стал дожидаться: выдав матерную тираду, он бросил машину вперёд и столкнулся с чудовищем грудь в грудь. Тролль в последний момент исхитрился-таки нанести удар, но броня выдержала, хотя и глубоко прогнулась. Шагоход будто не заметил плюхи — торс резко крутанулся, левая конечность, вооружённая четырёхфутовым, изогнутым, как ятаган, стальным когтём, ударила тролля в грудь. Коготь распорол роговую чешую, вскрыл, как консервную банку, мышечный панцырь и глубоко погрузился в «головогрудь». Брызнула кровь вперемешку с фонтанчиками питательной жидкости, и монстр, жалобно взвыв, повалился на спину, увлекая за собой своего убийцу.

* * *

— Вот, брат, такие твари меня и захватили. Не сами, конечно — тролли пленных не берут, они для этого слишком тупые…

Они сидели на стволе поваленной пальмы. Вокруг негры и матросы — собирали разбросанные ящики, длинными жердями пытались убрать с дороги ствол сейбы. Шагоход остывал рядом. Кривошеин, изрядно намучившись, поднял покалеченную машину — коленный шарнир правой опоры получил повреждение, и оставалось молиться, чтобы как-нибудь добраться до места назначения, базы в глубине острова.

Груссе, осмотрев поверженного тролля, притих, трезво оценив свои шансы на победу над таким противником. Юбер обошёл вокруг туши, с отвращением сплюнул и присел рядом с Николаем и Кривошеиным. За время путешествия он немного выучил русский язык.

— Я после Парижа ногу полгода почти лечил — что-то там раздробилось в ступне, пришлось ходить с палкой. Мне и предложили выучиться водить маршьёр. Я поначалу отказывался, опасался, что не смогу, но это оказалось не так уж трудно. Тут главное — сохранять равновесие, а для этого надо научиться чувствовать маршьёр как продолжение собственного тела. Ты бы знал, сколько раз я падал вместе с машиной, пока не приспособился…

Кривошеин даже причмокнул — видно было, что воспоминания доставляют ему удовольствие.

— Так вот. Расчищали мы площадки под строительство в джунглях, верстах в пятнадцати от Солейвиля — геологи нашли там что-то ценное, и на городском Совете решено было заложить там шахтёрский посёлок. Поставили временный лагерь, разметили делянки, принялись корчевать лес. А на следующий день на нас напали люди Тэйлора. И ладно бы, только люди — с ними были три тролля, а ведь мы в Солейвиле понятия о них не имели! Ну, наши перепугались, оружие побросали, один я успел забраться в маршьёр, благо, он стоял с прогретым котлом. Картечницы у меня, ясное дело, не было, зачем она на лесорубной машине? Отбивался дисковой пилой и клешнёй-погрузчиком. И неплохо отбивался — одного пилой чуть на надвое развалил, но оставшиеся два повалили маршьёр и принялись топтать. Меня чуть в лепёшку не раздавили — хорошо, погонщик заметил, что я жив, унял чёртову тварь. Из рубки меня выковыряли, доставили к Тэйлору. Тот, как узнал, что я военный инженер, да ещё и русский — стал уговаривать перейти к нему на службу. Ну, я и послал его по известному адресу. Тэйлор разозлился, стал грозить: повесит, мол, или в шахтах сгноит — у них, возле Диксиленда алмазный прииск… Я — ни в какую, тогда он меня, и правда, под землю законопатил: поработаешь, мол одумаешься! Очень ему почему-то хотелось русского к себе заполучить…

Кривошеин достал из кармана кисет и стал набивать костяную носогрейку.

— Шахты эти — место гиблое: обвалы, улитки-кровососы, стеклянные аспиды, гадостные создания, вроде тонюсеньких полупрозрачных змеек. Они проникают в отверстия тела и откладывают там личинки, которые затем пожирают человека изнутри. Газы, опять же ядовитые в пластах, вода гнилая, а кормят так, чтоб только-только с голоду не подохнуть. Работают там негры-невольники, которых Тэйлору доставляли его дружки через остров Ноубл — так в первый же месяц из дюжины пятеро загибаются! Вот Тэйлор, чтобы добро зазря не переводить, и велел делать из нечастных «кротов». Это твари такие вроде троллей, но раза в два поменьше, и без погонщиков, а вместо пальцев — когти здоровенные, как у землеройки. Их, как и троллей, создаёт Моро в своей лаборатории, из невольников.

— А ещё — людей-гекконов. — добавил Николай. — Мы так ваших «спайдеров» прозвали.

— Да, и их тоже. Так вот, когда Тэйлору надоело ждать, он велел отправить меня вместе с неграми, на переделку. Ну, я теряться не стал: подговорил негров, из числа тех, кого отобрали в подопытные кролики, и устроил бунт!

— Как у Пушкина, бессмысленный и беспощадный?

— Точно! «Бессмысленный» — потому что долго держаться мы не могли, из оружия были только топоры, кирки да полдюжины «Винчестеров». Но мы и не собирались держаться: захватили апертьёр и сбежали из Диксиленда сюда. Апертьёр и прочую технику взорвали к свиньям — потому, значит, и «беспощадный». А чего щадить-то? Я самолично поджёг шнур, прежде чем лезть в пакость эту лиловую. Охрана не ожидала нападения, их одолели легко, а потом…

Николай ошарашено уставился на собеседника.

— Погоди, так вы взорвали апертьёр? А тот, что был на острове — он-то хоть цел?

— А куда он денется? Только я его вырубил, как только мы оказались на земле — не хватало ещё, чтобы тэйлоровы молодчики явились сюда за нами следом! Нам и с Моро и его охранниками забот хватало. Они засели на южном побережье острова и досаждают нам вылазками. Хорошо хоть захватили этого красавца, а то уж и не знаю, как отбивались бы…

Николай посмотрел на покалеченный шагоход. Тот стоял, слегка покосившись на покалеченную опору; с правой стороны рубки, там, где раньше был закреплён «Гатлинг», свисали железные лохмотья.

— Слушай, я вот чего не понимаю: зачем вы вообще здесь остались? Что мешало уйти в Солейвиль? Апертьёр-то у вас теперь есть…

Кривошеин возмущенно крякнул.

— Как у тебя просто: «в Солейвиль!» А настройки где взять? Тыкаться наугад — благодарю покорно, есть более простые способы покончить с собой!

Как хотелось сказать, что яйцо-ключ со всеми необходимыми настройками лежит у него сумке! А заодно — припомнить и настроечный код: «Лямбда», «эпсилон», «фи», «эта», «ро», «омикрон». Николай повторял его, как «Отче наш», всю дорогу из Парижа в Санкт-Петербург, так и не решившись доверить бумаге.

— …и потом, если уходить отсюда — апертьёр придётся взрывать, не оставлять же такой подарочек скотине Моро! И тогда ни одного не останется — ни на Земле, ни в Солейвиле, вообще нигде. А значит, те, кто останется на той стороне, лишатся надежды на возвращение!

— И люди Саразена останутся наедине с Тэйлором и его троллями. — кивнул Николай. — То-то он порадовался бы…

— Вот именно! Потом я обнаружил здесь, на базе записи об экспедиции, отправленной на Тибет, прикинул сроки — и выяснил, что они вот-вот вернутся. И тогда можно будет отбить «слёзы асуров»!

— А как же мы? — возмутился Юбер. — Мсье не верилль, что ми… как это по рюсский… добывайт, да?

— Ну почему не верил? — пожал плечами Кривошеин. Верил, надеялся даже. Но вам пришлось бы возвращаться в Россию, строить новый апертьёр — а это ещё год-полтора, не меньше. А тэйлоровым молодчикам хватит месяца, чтобы добраться до острова Ноубл. Я и рассудил: если они через два месяца не объявятся, значит, вы их там, на Тибете, перебили и завладели ларцом. А уж если объявятся…

— Но… пардон муа, мсье, они нон объявиллься?

Инженер глянул на него с недоумением.

— Почему же? Ах да, я ведь не успел вам рассказать… объявились они, как миленькие, объявились! От пленных мы узнали, что пять дней назад к острову подошла шхуна с посланцами Тэйлора. Мы уже подумывали, как бы её захватить, чтобы сбежать с этого проклятого острова, а тут и вы подоспели. Не сомневайтесь: здесь «слёзы асуров», здесь!

Николай подскочил, как ужаленный:

— Что же мы тут, так вас разэдак, рассиживаемся? — негодующе завопил он. — Не успел он, ятить твою в душу… Где там, японский городовой, Стригу… мичман Москвин через семь гробов его…? Пущай расшевелит своих архаровцев — заснули они там, вперехлёст их к нехорошей маме? Дерево с дороги — и то убрать не могут! Устроили, понимаешь, пикник… Не прохлаждаться надо, а кумекать, как отбивать этот клятый ларец!

ГЛАВА IX

Из записок Николая Ильинского

«…итак, доктор Моро. Не знаю, пересказал ли кто-нибудь реальные события Герберту Уэллсу, подобно тому, как Лори-Груссе поделился сюжетом с Жюлем Верном — или мэтр британской фантастики наткнулся на газетную заметку, покончившую с карьерой Моро в библиотеке? Не удивлюсь, если злодей держит вырезку с этой статьёй в кабинете, на почётном месте — натурам жестоким и одарённым нередко свойственно извращённое тщеславие.

Так что же произошло? Собственно, начало в точности повторяет сюжет книги: некий журналист под видом лаборанта проник в лабораторию доктора Моро, о которой давно ходили нехорошие слухи, имея намерение провести расследование. Удача ему благоволит — удалось собрать материалы для сенсационного разоблачения, когда в дело вмешивается Его Величество Случай. Из лаборатории сбежала собака с ободранной шкурой, вся искалеченная; возмущённые обыватели обратились в полицию, а изображения несчастного создания появились в разделе происшествий местной газеты, причём в тот самый день, когда в свет вышла статья-расследование!

Это был далеко не первый случай, когда английское общество протестовало против чересчур жестоких методов учёных-исследователей. К тому же, у Моро с его несносным характером нашлось немало врагов, и они не преминули воспользоваться удобным случаем, чтобы покончить с оппонентом. Моро лишился лаборатории, почётного членства в Королевском медицинском обществе и принужден был покинуть Англию.

Где и как он познакомился с вербовщиками Тэйлора — неизвестно. Моро присоединился к обитателям Диксиленда уже после того, как пути южанина и Саразена разошлись. Тэйлор по достоинству оценил таланты своего нового сподвижника и предоставил ему возможность для научной работы. И не прогадал: Моро, увлёкшийся изучением „мускульных полипов“, вскоре предложил новый, и весьма оригинальный способ их применения.

Идея превратить негров-невольников в покорные, во всём зависящие от владельца живые машины пришлась Тэйлору по душе. На постройку лаборатории и закупки в Англии и Германии новейшего научного оборудования он выделил огромные средства. Моро со своей стороны, поставил условие: лаборатория разместится не в Диксиленде, а на Земле, на острове Ноубл. Тэйлор не возражал — ему всё равно приходилось держать на острове солидную охрану и техников для обслуживания установки-апертьёра.

Итак, лаборатория заработала. Моро провёл множество экспериментов по сживлению живых тканей под действием гальванизма, химических растворов, и иных факторов. Наилучшие результаты дало использование препарата, выделенного из желёз „мускульного полипа“ — используя его, Моро создал три вида монстров: троллей, „кротов“ для работы в алмазных шахтах, и людей-гекконов, выведенных специально для экспедиции на Тибет.

Пока Тэйлор бесперебойно снабжал Моро невольниками, всё шло, как по маслу. Но вскоре случаи похищения бывших рабов привлекли внимание, были расследованы, и за людьми Тэйлора началась охота. Одну из его шхун арестовали, и лишь случайно властям не стали известны координаты острова. Это стало для Тэйлора грозным предупреждением, и он всерьёз занялся безопасностью острова. Предполагалось, что незваных гостей встретят боевые шагоходы и тролли. А для защиты морских подступов нужно было сторожевое судно — и не какой-нибудь вооружённый пароход, а что-нибудь посерьёзнее.

Известно, что Британия охотно строит военные суда всем, кто готов за них платить. Даже Россия, отношения с которой портятся год от года, размещает на британских верфях заказы для своего военного флота. А вот к частным лицам, тем более, имеющим подмоченную репутацию, судостроители не столь лояльны. Тэйлор не смог бы заказать в Англии даже паршивую канонерку, не имей он к тому времени налаженных связей в правительстве республики Перу.

Даже российское мздоимство, давно ставшее притчей во языцех, меркнет перед алчностью чиновников любой страны к югу от Рио-Гранде. В результате махинаций Тэйлора в Британии для перуанского военного флота был заказан новейший броненосец береговой обороны. Заказ закономерно вызвал серьёзное беспокойство у южного соседа, Чили, отношения с которым портились с день ото дня.

Чилийские стратеги тревожились напрасно. Сданный заказчику точно в срок, новенький корабль отправился к месту приписки, имея на борту перегонную команду, набранную в доках Ливерпуля из всякого сброда. Но до Лимы он не дошёл — посреди Атлантики состоялась встреча с барком, с которого броненосец принял новую команду целиком из ветеранов флота Конфедерации. С этого момента судно получило название „Албемарл“ — в честь броненосного тарана южан, отличившегося в сражении в устье Роанока.

Исчезновение перуанского броненосца, разумеется, не осталось незамеченным. Солидные издания писали о допущенных при проектировании ошибках, о ненадёжности капитана и повальном пьянстве наёмной команды. Бульварные листки взахлёб обсуждали версии захвата судна чилийскими секретными агентами, взрыва, устроенного с помощью динамитной бомбы, заложенной в угольные ямы, и даже гибели броненосца в результате встречи с морским чудовищем. Но версии остались версиями — броненосец так и не объявился, бесследно растворившись в океанских просторах. В Лиме объявили трёхдневный траур по сгинувшей гордости перуанского военного флота, а банковские счета нескольких высокопоставленных чиновников и флотских офицеров пополнились солидными суммами в полновесных английских фунтах.

Остаётся благодарить Бога за то, что „Албемарл“ ещё не добрался до острова Ноубл — окажись броненосец здесь, наши планы пошли бы псу под хвост. „Витязь“ — отличный корабль с храбрым и умелым экипажем, но в бою с таким противником у них нет ни единого шанса.

Но вернёмся к доктору Моро. Нехватка „человеческого материала“ вынудила его отправить на остров Ноубл партию чернокожих рабов из алмазных копей Диксиленда. А вместе с ними — русского пленника, угодившего на подземную каторгу исключительно по собственной несговорчивости. Но кто же мог предположить, что упрямец сумеет подбить негров на полновесный мятеж? Ведь их ценили именно за тупую покорность — те же американские индейцы, обращённые в рабство, бунтовали, отказывались работать, предпочитая быть забитыми до смерти.

Но даже кролик, если загнать его в угол, может броситься на преследователя — так и безропотные негры, узнав, что участь их ждёт, решились на восстание. Во главе с Кривошеиным бунтовщики захватили апертьёр и бежали на Землю. А оказавшись на „другой стороне“, — перебили охрану и, не имея возможность покинуть остров, засели в оборону.

Моро устроил свою лабораторию вдали от основной базы, на южной оконечности острова, в системе скальных гротов, превращённых в каземат. Охраняют её боевые тролли и тэйлоровские наёмники — серьёзная сила, располагая которой он рассчитывал без особого труда покончить с бунтовщиками. К тому же он очень вовремя получил подкрепление в виде команды шхуны, доставившей на остров „Слёзы асуров“. Но не тут-то было: на базе, кроме ящиков с запчастями и полуразобранных шагоходов, нашлись боеготовые машины, и этот подарок судьбы помог мятежникам отбить одну за другой две ожесточённые атаки.

И не просто отбить, а нанести неприятелю чувствительный урон: во время одного из штурмов Кривошеину удалось уничтожить тролля. Второго он прикончил на моих глазах, на лесной тропе. Оставались ещё три или четыре боевых монстра — и если мы хотим вернуть „ларец асуров“ с ними придётся как-нибудь разобраться…»

* * *

В замкнутом помещении шагоход казался куда больше своих реальных размеров — верхушка рубки упиралась в потолок, а ноги-опоры перегораживали половину помещения.

— Берьегись, мсье Николя!

Из шарниров вырвались струйки пара, пронзительное шипение заглушило деловитый шум цеха. Николай попятился от бронированного монстра — кто знает, что ещё выкинет Юбер, не вполне ещё освоивший новую для себя технику?

Шипение превратилось в тонкий свист и смолкло. Юбер махнул матросам, и те засуетились возле правой опоры, присоединяя трубы, по которым подавалась питательной жидкость.

— Оу, мсье Николя! — канадец заметил Николая, стоящего возле машины в обществе Кривошеина. — Всьё есть пошшти готофф! Я продувилль… так есть верно на рюсский?

— «Продувал». — поправил Кривошеин. — Сколько надо времени, чтобы закончить и со второй опорой?

— Не говорилль так бистро, мсье, я есть плёхо понимайт. И этот чьёртофф амбрэ — так не можно работайт!

Марлевая повязка на лице канадца не скрывала гримасы отвращения.

Предметом его недовольства был не запах прокисшего мясного бульона и застоявшейся помойки — непременный спутник механизмов, снабжённых «мускульными полипами». Из угла цеха, где стояли два недействующих шагохода, тянуло приторно-тошнотворным смрадом разлагающейся плоти. Незадолго до появления бунтовщиков рабов техники угнездили на стальном каркасе машин личинки, из которых должны были вырасти псевдомускулы. Но после их бегства мятежа следить за процессом выращивания стало некому, лишённые питания полипы погибли — и теперь их останки отравляли атмосферу цеха трупными миазмами.

Кривошеин развёл руками.

— А что я-то могу сделать? У самого от вони глаза слезятся!

— Глаза — это от скипидара. — сообщил Николай. Чтобы хоть как-то дышать в отравленной атмосфере цеха, он приказал использовать марлевыми повязки с паклей, пропитанной скипидаром.

— Пакость он, ваш скипидар! — буркнул Курбатов, возившийся рядом с цепной талью. — И пакля пакость, в носу от её мусорно и чихотно!

Николай поморщился — казак всё чаще позволял себе спорить, демонстрируя, что он с начальством накоротке. Впрочем, сейчас-то он прав…

— Юбер верно говорит, так дальше работать нельзя. Давно надо было избавиться от этой гнили!

— Я пытался заставить негров убрать мертвечину. — стал оправдываться Кривошеин. — Ну не желают они приближаться к шагоходам, хоть ты тресни!

— Вы, друг мой, неправильно взялись за дело. — коварно улыбнулся Николай. — А ну, иди сюда, голубчик…

Курбатов отпустил таль и с опаской приблизился к начальнику. Приторный тон не обещал забывшему о субординации казаку ничего хорошего.

— Возьми-ка, любезный, кондуктора, двух матросиков да дюжину негров, и заставь их выскрести те гробы повапленные[63] дочиста!

Казак опешил:

— Так смердит, вашбродь, спасу нет! А тут ещё скипидар…

— Ничего, потерпите. Как закончите — сожгите падаль на заднем дворе. И смотри, пожар тут не устрой!

Курбатов понял, что отвертеться не получится. Он тяжко вздохнул и направился к матросам, прикидывая на ходу как бы половчее спихнуть на них самую неприятную часть работы. И не схлопотать, ненароком, по роже — кондуктор с «Витязя», медведеподобный дядя, вполне мог и не подчиниться новоявленному, да ещё и сухопутному начальству…

Юбер кивнул и скрылся в люке. Он вместе с машинистами с «Витязя» готовил к бою обе исправные машины, благо пилотов теперь хватало — Груссе, осмотрев шагоход, объявил, что после нескольких часов тренировки справится с незнакомой техникой, что бы там не говорил cher ami[64] Алексис.

Николай огляделся. В цеху царила американская промышленная целесообразность: участки для сборки шагоходов оснащены передвижными стапелями и прикреплёнными к потолку цепными подъемниками-талями. Отдельно, за перегородкой — оцинкованные, со стеклянными крышками, ванны, где раньше хранились личинки «мускульных полипов». Рядом баки с питательной жижей и паровой насос, соединённый с коленчатыми медными трубами, по которым смесь подавалась к растущим «полипам». Под потолком раздаётся негромкий гул: в жестяной трубе воздуходувки вращаются лопасти вентилятора, вытягивающие из цеха угольную гарь и смрад. Увы, он не мог справиться с вонью разлагающихся «полипов» не справлялась даже такая техника.

Николай пересчитал ящики, которыми был забит складской участок — детали паровиков, шарниры, насосы, броневые листы. Здесь в разобранном виде хранилось не меньше трёх десятков боевых машин — серьёзная сила, если, конечно, привести их в рабочее состояние…

Матрос, занявший место Курбатова налёг на таль. Забренчала цепь, массивная чушка «Гатлинга» медленно поползла вверх. Второй матрос, стоявший на рубке шагохода, замахал руками, указывая, куда опустить груз.

Николай изучил надписи на ящике из-под картечницы. «Waffen und Munitionsfabriken», готический шрифт… любопытно!

— Сделалль… как это сказайт… боши, герман! — пояснил Юбер. Он вылез из шагохода и стоял рядом, вытирая руки промасленной тряпкой. — Америкен лайсенс — «Пратт энд Уиттни», Ист-Харфорд, стейт Коннектикут.

— Странно… пробормотал Николай. — А я-то думал, тут всё британское — и паровики и броневые листы и вооружение.

— Американская система, друг мой, американская! — подошедший Кривошеин похлопал приятеля по плечу. — У англичан собственная гордость — чтобы они, да покупали лицензии на новейшие системы оружия у вчерашней колонии? «Гатлинги» выпускают только в САСШ, да ещё в Германии, по лицензии. А вообще-то ты прав: мистер Тэйлор предпочитает иметь дело с британскими поставщиками.

Николай пнул носком сапога пустой ящик от «Гатлинга».

— Подозреваю, что дело тут не только в его предпочтениях. Тэйлор сражался на стороне южан, почти все его люди — ветераны, служившие под началом генералов Борегара и Джексона «Каменная Стена». Чёрт возьми, он и город свой назвал «Диксиленд»! Вот я и думаю — а не замыслил ли Тэйлор реванш? Денег у него несчитано — их приносят алмазы, которые он продаёт через крупную амстердамскую фирму. Вполне мог сговориться с британцами, Лондон обожает подковёрные игры… Взять хоть историю с броненосцем для Перу — что-то мне не верится, что судостроители не знали, для кого он на самом деле предназначался…

Кривошеин усмехнулся.

— Англичанка гадит? Как же, слыхали…

— И правильно слыхали! Если Тэйлор в обмен на поддержку согласится поставлять Англии боевые шагоходы — представляете, чем это может обернуться и для САСШ и России? Пара сотен таких машин сделают непобедимой любую армию. И вот что ещё: у маршьёра, на котором мы выбирались из Парижа, было приспособление, мечущее жидкий огонь. А здесь почему нет ничего подобного?

— Как же, помню…. — закивал Кривошеин. — Удачная была конструкция: нефть с какими-то примесями подавалась из бака под давлением пара в особый штуцер и выбрасывалась наружу в виде огненной струи ярдов на пятьдесят — страшное оружие в ближнем бою и очень пригодилось бы против троллей. Но на шагоходах Тэйлора вместо огнемёта стоит довольно странная штуковина: стеклянный бак с цинковыми и графитовыми пластинами, провода и непонятное устройство из стекла, проволочных катушек и медных стержней.

Николай в раздумье потеребил подбородок.

— Фарфор, графит, катушки… Наводит на мысль о гальванических устройствах. Возможно, какое-то новое оружие, наподобие «лучей смерти»?

Кривошеин озадаченно посмотрел на собеседника.

_ Лучи смерти? Никогда не слышал… Но насчёт оружия ты, пожалуй, прав: ничем иным это быть просто не может. Вот что: пока Груссе заканчивает ремонт, не прояснить ли нам эту загадку? Один из наших пленных техник, всё руки не доходили его допросить…

— И вы молчали? — возмутился Николай. — Руки у них не дошли! Что ж такое творится, господа хорошие? Второй раз уже: сначала о «слезах асуров» не удосужились вспомнить, а теперь вот это! А вдруг вашему пленнику известно что-нибудь о лаборатории? А ну, тащите его сюда, и поживее!

ГЛАВА X

— …у Тадеуша Лоу я проработал недолго. Старый польский сквалыга был жаден сверх всякой меры, а я ему не мальчишка, чтобы вкалывать за гроши! Очень скоро мы поругались, я получил расчёт, хотел податься домой, но передумал — нас, на Юге тогда были не рады тем, кто воевал на другой стороне. Тогда я перебрался в Неваду, хотел попытать счастья на приисках. Но не повезло — погорел на акциях серебряных рудников — в Карсон-Сити ими торговали вразнос, как горячими пирожками — и без гроша в кармане отправился в Калифорнию. Там-то я и встретил тех проходимцев…

Когда двое дюжих негров приволокли пленного техника, Юбер с криком «Майки, дружище!» кинулся к нему обниматься — и замер, в недоумении увидев связанные руки. Из дальнейших объяснений выяснилось, что это — ирландец Майкл О'Фланниган, старый приятель Юбера, бывший паровозный механик из Кентукки. Они вместе служили в воздухоплавательном парке северян под началом Тадеуша Лоу. И когда тот покинул военную службу, О'Фланниган последовал за патроном, но по природной живости характера на месте не усидел — пустился на поиски приключений. И в результате оказался на борту шхуны, идущей к острову Ноубл.

— …я надеялся устроиться на обогатительную фабрику — в Неваде и Калифорнии они плодились, как грибы после дождя. Платят хорошо, уважение, и руки погреть можно, если не зевать… Вакансия подвернулась быстро — двое парней закупали паровые насосы для рудника «Гулд и Карри», и им нужен был толковый механик. Ну, мы договорились, подписали контракт и пошли в салун, спрыснуть сделку. А наутро я проснулся на том чёртовом корыте! Ну, мне объяснили, что если буду вести себя тихо — получу, всё, что оговорено в контракте и даже сверх того. А вздумаю качать права — сильно пожалею.

— Вас, значит, зашанхаили? — оживился Москвин. Беседа шла по-английски, который мичман, как и любой морской офицер, отлично понимал. — Мы год назад в Рио подобрали матросика со «Светланы». Когда фрегат стоял в Макао, он, осёл, напился в портовом кабаке до свинячьих чертей в компании молодцов с американского китобойца, и в результате два года провёл в кабале. Так бы и сгинул на чужбине, если бы его судно не оказалось однажды в одном порту с нашим «Витязем». А уж как он слезами умывался, когда на палубу ступил…

Похоже, юноше ещё не приелась ещё романтика дальних странствий и Южных морей. Петербуржский знакомец Николая, гардемарин из Морского корпуса, нередко цитировал непристойный стишок об излишне восторженном взгляде на профессию моряка. Помнится, там было что-то про бумажки из-под конфет…

— Да, сэр, зашанхаили, как последнего остолопа! — недовольно буркнул О'Фланниган. Офицерский мундир собеседника внушал ему уважение. — А что я мог? Шхуна полна чокнутых дикси[65], и мне оставалось только молиться, чтобы они не прознали, что я служил под знамёнами старины Ю-Эс[66].Тогда меня живо вздёрнули бы на рее, или того хуже: забили бы в колодки и в трюм, к неграм. Их там сидело не меньше сотни и, слава Богу, я не знал, какая участь им уготована, иначе сам бы удавился. Или за борт выкинулся бы. Вы не поверите, господа, что делают с несчастными черномазыми на этом поганом острове!

— Поверим. — сказал Николай. — Очень даже поверим. Но вы уж простите, мистер, воспоминания придётся отложить. А сейчас — не расскажете, для чего служит вот это?

И показал на стеклянный бак, снятый с шагохода.

— Это, сэр, лайтнинг-пушка, новое изобретение доктора Моро. А бак — он для особых слизней, которые вырабатывают животный гальванизм. Стреляет эта штука молниями, способными, как говорят, с полусотни ярдов поджарить человека, как баранью отбивную. Я сам, правда, не видел, но другие…

— Гальванические слизни? — перебил механика Кривошеин. — Так это же, наверное, громобои! Знаю, как же!

Николай в недоумении обернулся к товарищу.

— Что ещё за «громобои»?

— Это такая пакостная дрянь, которая обитает в джунглях вокруг Солейвиля. Французы называют их «туннѐрами», по-нашему «громобои». Они похожи на слизняков — здоровенных, размером с ладонь. Живут роями, как мураши или пчёлы, и к тому же, плотоядные. Туннѐры, то есть громобои расползаются по окрестностям гнезда и закапываются в землю. И, стоит забрести на их территорию какому-нибудь зверю — начинают жалить его со всех сторон гальваническими разрядами. Жертва мечется, пытается спастись, но лишь попадает под новые разряды! А когда она погибает — громобои сползаются и пожирают останки, одни кости белые остаются, как на муравейнике! Они и тетракраба насмерть зажалить могут, и человека. Я знаю о двух случаях: одного сумели вытащить и откачать, а другой так и помер.

Николая передёрнуло — он живо представил, каково приходится несчастным, принимающим такую страшную смерть.

— Похоже, у вас там что ни живое создание — то какая-нибудь пакость: тетракрабы, слизняки эти гальванические, стеклянные аспиды… И занесла Саразена нелёгкая в такое гиблое место!

— Нет, брат, тут ты не прав. На Земле тоже хватает опасных тварей — в джунглях или, скажем, в тайге. Просто развитие жизни пошло там иным путём, и в результате появились совсем других существа. Нам они незнакомы, а потому кажутся пугающими и отвратительными. Но на самом деле, это такие же плоды дарвиновой эволюции, как львы или крокодилы.

— Ну, может и так. Сейчас нам вот о чём надо думать. — Николай кивнул на детали лайтнинг-пушки. — Значит, Моро использует слизняков в своём оружии?

— Да, он научился как-то выкачивать из них электричество. Такая штука опасна даже для маршьёра: достаточно мощный разряд поджарит мускулы-полипы, а не поджарит — так вызовет непроизвольные сокращения, и машина не сможет двигаться. Помните гимназические опыты с гальванизацией лягушачьих лапок? Тут будет нечто подобное, только в масштабах побольше. Экипажу тоже не поздоровится, а уж незащищенного человека такая рукотворная молния и вовсе обратит в горстку пепла!

Николай щёлкнул ногтем по стеклянному баку.

— Знать бы, какие ещё сюрпризы он нам приготовил? Тролли, люди-гекконы, электрические пушки… Господь наделил этого человека пытливым умом и настоящим талантом, а он растрачивает свой бесценный дар на всякие мерзости!

* * *

Из записок Николая Ильинского.

Несмотря на сумасшедший цейтнот, я сумел найти немного времени и на дневник. Если мы потерпим неудачу, это запись может стать последней, а значит, стоит донести до потомков всю глубину нашего замысла…

Шучу, разумеется. Нам сейчас только и осталось, что шутить, поскольку мы — канадец Юбер Бондиль, монах Цэрэн, казак Курбатов и ваш покорный слуга — собираемся сунуть голову в пасть льва. А как ещё назвать дерзкое, на гране авантюры, вторжение в подземную крепость Моро?

Иного выхода у нас нет. Орудия «Витязя» — серьёзная сила, но что могут сделать их снаряды каземату, укрытому в толще скалы? Тем более, что разрушать его нельзя, поскольку где-то там спрятан ларец со «слезами асуров». Значит — придётся лезть туда тишком да ползком, уповая единственно на благосклонность продажной девки Фортуны…

Мичман Москвин тоже просился с нами, но судьба к нему жестока: юноше предстоит возглавить десантную партию с приданными для усиления боевыми шагоходами. Негров-повстанцев решено использовать только в качестве носильщиков. Я подумывал отобрать у них винтовки, но Кривошеин отсоветовал: после своего чудесного освобождения бедняги держатся за оружие, как утопающий за спасательный круг.

А всё же, сердце у меня не на месте: боюсь, ничего, кроме бестолковщины от таких союзников ждать не приходится. Ну да ладно, дотянут до позиции пушку, и на том спасибо. А патроны я им выдавать запретил, чтобы друг друга ненароком не постреляли.

Это, впрочем, не относится к чернокожему здоровяку, пятому члену нашего ударного отряда. Он-то оружием владеет превосходно: успел повоевать за северян, участвовал в стычках с индейцами. Его нам рекомендовал Кривошеин: «Возьми его, с собой, Андреич. Ящики таскать он откажется, считает ниже своего достоинства. А вам сгодится: силён, как Геркулес и стрелок тоже неплохой. „Геркулесом“ я его и называю, памятуя о „Пятнадцатилетнем капитане“.»

Цэрэн из всего оружия взял посох из железного дерева — тот самый, с которым с которым он не расстаётся от самого Ладхака. Я спорить не стал: желает лезть в подземелье с одним дрекольем — пусть лезет. А сложит он там свою бритую башку, или уцелеет — это уж как Будда распорядится. Хотя, как по мне, хороший револьвер лишним не бывает.

Я назвал пятерых участников вылазки? Есть ещё один, без которого она, скорее всего, не состоялась бы. О'Фланниган, приятель Юбера, клянётся, что знает способ проникнуть в подземелья Моро незаметно. Надеюсь, не врёт, ведь прямой штурм каземата будет стоить нам слишком большой крови…

Впрочем, я ему верю. У ирландца, вроде бы, есть личный мотив ненавидеть Моро. За месяц до нашего появления на острове Ноубл, из Диксиленда доставили новую партию «человеческого материала». И кроме негров-невольников в ней было несколько солейвильцев, пленных, взятых во время одной из вылазок. И в их числе — женщина, лет двадцати пяти, француженка, как и большинство обитателей Солейвиля.

По заведённому порядку, очередную партию «сырья» две недели выдерживали в карантине — Моро опасался, что несчастные могут занести в лабораторию какую-нибудь заразу, — и лишь потом отправляли на «переработку». Во время этой отсидки О'Фланниган и познакомился с Мари — так звали пленницу. Её муж был в числе защитников Парижской Коммуны, погиб на баррикаде, и бедняжка бежала в Солейвиль в последний день боёв. Я даже мог с ней встретиться — тогда, на фабричном дворе…

Не знаю, как ирландец сблизился с француженкой. Возможно, несчастная разглядела в нём человека, втайне ненавидящего её мучителей? Или шанс на спасение? О'Фланниган хотел её спасти, даже сумел украсть шлюпку, на которой можно было бы покинуть остров. И не успел: за день до намеченного побега всех пленников отправили в лабораторию. О том, что ждало там Мари, он боялся даже думать.

Но я отвлёкся. Мы планируем нанести сразу несколько ударов. Отряд под командованием мичмана Москвина займёт позицию на опушке леса и атакует при поддержке шагоходов и орудия. А там и «Витязь» скажет своё веское слово — его пушки поддержат высадку десанта со шлюпок для захвата пристани и лодок. Одновременно с другой стороны в посёлок войдёт отряд Москвина.

Вряд ли защитники сумеют выстоять, и даже тролли им не помогут — с артиллерией не поспоришь. Но это лишь отчасти облегчит нашу задачу — если, конечно, Моро отвлечёт охрану каземата для отражения атаки. И неизвестно, какие смертоносные сюрпризы приготовлены внутри для незваных гостей…

Осталась сущая малость: дописать эти строки, запечатать дневник в пакет и отправить вместе с прочими бумагами Назимову с просьбой вскрыть в случае моей гибели. Если наша безумная затея выгорит — я получу бумаги назад в целости и сохранности.

Ну, вот, кажется, и всё. Гичка с «Витязя» ждёт на берегу, шагоходы скрежещут сочленениями, мичман Москвин весь в мыле, раздаёт приказы. Матросики с шутками и прибаутками понукают негров, разбирающих снарядные ящики. Курбатов мается у двери, баюкая свою «Мартини-Генри», Цэрэн, как всегда, невозмутим — присел в тенёчке и медитирует, будто не лезть ему в полное опасностей подземелье.

Засвистали боцманские дудки — моряки и здесь, на острове, не намерены отказываться от привычных порядков. Шагоходы один за другим двинулись к выходу со двора, негры по команде кондуктора, налегли на лафет.

Пора и нам. Я никогда не отличался религиозностью, несмотря на старания родителей. Но сейчас, когда предстоит столкнуться с чем-то по-настоящему дьявольским, в голову приходит одно:

«Господь да поможет правому!»

ГЛАВА XI

Курбатов, крякнул, поддел ломом плоский замшелый камень и отвалил его в сторону. Под камнем оказалась заржавленная решётка. О'Фланниган наклонился и подёргал толстые, в палец, прутья.

— Это здесь. Только лаз узкий, не всякий протиснется…

И покосился на Геркулеса, шириной плеч не уступавшего шифорньеру. Негр в ответ улыбнулся во все тридцать два зуба.

— Это единственная шахта, или есть другие? — спросил Николай.

— Эта — самая большая. Она ведёт в центральный зал лаборатории.

Колодец вентиляционного тоннеля выходил на вершину скалы, недрах которой прятался каземат-лабораторию. Скала, чудовищная глыба чёрного базальта, возвышалась над морем футов на пятьсот, и с её верхотуры открывался великолепный вид на бухту, прикрытую длинным узким мысом, на океанскую даль за брекватером и замерший посреди бухты «Витязь» — чёрный силуэт с белыми мачтами лазурном покрывале.

Николай навёл бинокль на дальнюю кромку леса. Где-то там, под кронами пальм и вековых сейб прячутся матросы мичмана Москвина и шагоходы. Дальше, в густом кустарнике замаскирована четырёхдюймовка, её выстрел будет сигналом к началу общего штурма. Но им надо начинать раньше — прямо сейчас…

Раздался пронзительный скрежет — Курбатов поддел решётку ломом и приподнял. Николай ждал, что из темноты пахнёт затхлой, ледяной сыростью. Но ошибся: оттуда тянуло теплым воздухом с запахом угольной гари и машинного масла. К этому букету примешивался ещё один запах, хорошо знакомый — осточертевшая вонь питательной смеси.

Подошёл Юбер. С плеча у него свисал моток тонкого сизалевого каната.

— Ну что, мсье Николя, будем тянуть жребий, или есть добровольцы? Если никто не желает первым — я готов.

— Ещё чего! — буркнул ирландец. — Я и полезу. Там дальше решётки, вы с ними не справитесь, а я — в два счёта, сам же их и ставил. Здесь не очень глубоко: вертикальный ствол футов пятнадцать, потом наклон, можно ползти на четвереньках. Только берегите колени, стены как наждак…

По вентиляционной шахте пришлось ползти на ощупь. О'Фланниган предостерегал не зря: стены щетинились острыми каменными выступами, безжалостно раздирающими сукно и человеческую кожу. Хуже всех пришлось здоровяку-Геркулесу, который с трудом протискивался в тоннель, раздирая рубаху и в кровь рассаживая спину и плечи. И темнота, хоть глаз выколи, лишь тяжёлое дыхание ползущего впереди казака, и проклятия Юбера, то и дело тыкающегося физиономией в ботинки Николая.

О'Фланниган был прав: ствол главного вентиляционного канала в нескольких местах был перекрыт прочными железными решётками. Сейчас ирландец, судя по доносившемуся до Николая побрякиванию и скрипу, возился с очередным препятствием.

— Слышь, вашбродь, верёвка нужна!

Николай вжался спиной в стену, кое-как извернулся, отцепил от пояса моток каната и пропихнул вперёд. Ожидание затянулось — минуты текли вязко, как жидкая смола, а они всё не двигались.

Возня впереди стала громче, потом её заглушил протяжный скрип.

— Курбатов, что он там делает?

— А пёс его знает, вашбродь! Велел держать верёвку. Кажись, колодец вниз пошёл…

— Оhh shit..!

Ноги казака дёрнулись, к английским проклятиям добавилась матерная брань. До слуха Николая донёсся глухой удар, как от падения тяжёлого тела.

— Что там у него, Курбатов?

— Мабуть, сорвался! Ничо, там не глыбоко, не убьётся…

Тоннель впереди осветился, но свет исходил не от лампы О'Фланнигана, а снизу, будто из ведущего вниз отверстия. Курбатов снова закопошился, в физиономию Николаю ткнулся кончик каната.

— Вашбродь, он зовёт. Просуньте верёвку задним — пущай держат крепко, штоб мне ненароком не сверзиться. Как спущусь — подёргаю, тогда уж и вы…

Центральный зал каземата оказался просторным, футов ста в поперечнике, залом со сферическим потолком и гладкими, будто оплавленными стенами. Миллионы лет назад в массе кипящей лавы образовался огромный пузырь раскалённого газа, а когда огненная каша остыла и затвердела — в базальте возникла эта полость.

О'Фланниган без труда вскрыл запор и начал спускаться по канату, но не удержался — сорвался, грохнулся на каменный пол и расшиб ногу. За ним последовали остальные. Цэрэну, шедшему последним, пришлось прыгать — решётка, раскуроченная ирландцем, висела на одной петле, привязать канат было некуда.

Николай, спустившись с потолка, принялся оглядываться по сторонам. Стальные балки, соединённые мощными заклёпками, поддерживали свод, сходясь в центре, подобно спицам гигантского зонтика. С балок свисали стеклянные шары размером с небольшой арбуз, а в промежутках, на высоте в три человеческих роста зияли квадратные вентиляционные отдушины — через одну из них отряд сюда и проник.

Зал-лабораторию загромождали незнакомые машины и приборы — при слабом свете ручного фонаря удалось определить назначение лишь некоторых. По периметру зала стояли вертикально баки из зелёного, мутного до непрозрачности стекла. Те, что поменьше, едва достигали семи футов в высоту, другие превосходили их размерами чуть ли не втрое. Баки походили то ли на стоячие камни древних менгиров, то ли на содержимое египетских гробниц — Николай решил называть их «саркофагами».

Внутри «саркофагов» что-то ритмично пульсировало и медленно колебалось. По полу змеились гуттаперчевые и металлические шланги, ведущие к занимавшему всю середину зала сооружению из стеклянных колб, медных цилиндров и труб, украшенных гроздьями манометров и штурвалами запорных вентилей. От сооружения по залу распространялась осточертевшая вонь питательной смеси — такая густая, что её, казалось, можно резать ножом. Николай положил ладонь на бок ближайшего бака: металл был тёплым, почти горячим, и дрожал, будто в глубине бился тяжкий механический пульс.

По стенам заметались отсветы, заколыхались тени. Его спутники зажгли фонари и разбрелись по залу. Они заглядывали за шкафы с оборудованием, выдвигали ящики лабораторных столов, приникали к стеклу «саркофагов», силясь различить что-нибудь в зеленоватой мути. Впрочем, любопытство не заставило забыть об опасности — оружие все держали наготове, и только Цэрэн расхаживал со своим посохом, будто не находился в самом сердце владений злодея Моро.

Надо было торопиться. Но как выбираться из зала, было решительно непонятно: ни двери, ни раздвижной решётки, ни люка в полу, решительно ничего! О'Фланниган разводил руками — выход должен быть, но где он? Николай уже подумывал о том, чтобы скомандовать возвращаться тем же путём, когда за дело взялся Юбер.

Изучив стеклянную, с медными уголками, панель, усеянную лампочками и разнообразными электрическими приспособлениями, канадец передвинул ползунок на катушке из медной проволоки и, чуть помедлив, дёрнул рубильник. Раздался треск, посыпались искры, под потолком вспыхнули ослепительно-белым светом стеклянные шары. Одновременно загорелись вмонтированные в «саркофаги» тусклые лампы, подсвечивая их содержимое.

Даже Николай, хорошо знакомый с электрическими светильниками, не удержался от удивлённого возгласа — что уж говорить о его спутниках? Свече накаливания профессора Яблочкова появится только через два года, да и может ли её тускло светящаяся нить сравниться с этим ослепительным сиянием?

Понадобилось не меньше минуты, чтобы глаза привыкли к освещению. Тьма уползла в узкие закоулки между шкафами с приборами и «саркофагами», стали различимы значки и надписи на приборах и дверцах шкафчиков. Но разбирать их было некому — все взгляды были прикованы к «саркофагам».

После вскрытия человека-геккона в Лаханг-Лхунбо Николай полагал, что теперь-то уж ему нипочём любое, самое неаппетитное зрелище. Но, увидев то, что скрывалось за толстым стеклом, он с трудом сдержал рвотный позыв.

Его спутники оказались не такими стойкими. Юбера вывернуло на пол, ирландец успел зажать ладонью рот и нырнул за ближайший шкаф, и оттуда тотчас донеслись самые недвусмысленные звуки.

Курбатов, заглянув в «саркофаг», сплюнул и выдал похабную тираду, в деталях описывающую грязные привычки матушки Моро. Геркулес с удивлением взирал на своих белых спутников — негр явно не понимал, чем вызвано столь странное поведение. Что до Цэрэна, то монах взирал на содержимое баков с интересом натуралиста, изучающего препарированную лягушку.

В жидкости плавали… нет, назвать это людьми не поворачивался язык. Чудовищные бугры мышц, лишённые кожи, утыканные проводами и трубкам, на лицах — маски с рубчатыми шлангами. Из клапанов сочатся цепочки пузырьков — узники «саркофагов» живут, дышат…

— Значит, вот как он выращивает своих монстров… — Юбер сумел наконец, справиться с собой и осторожно, мелкими шажками, приблизился к «саркофагу». — Mon Dieu, это же сущая преисподняя! Посмотрите, мсье Николя — с несчастных сняли кожу, чтобы эта дрянь могла прирасти к телу!

Видимо, некоторые из жертв бесчеловечных экспериментов Моро находились в своей прозрачной тюрьме недолго — на лишённой кожных покровов плоти только-только начали разрастаться узловатые жгуты «мускульных полипов». К ним тянулись вживлённые прямо в мясо пульсирующие трубки — другими концами они были присоединены к медным штуцерам в стенках «саркофагов». Трубки пульсировали — видимо, по ним поступала к растущим псевдомускулам питательная смесь.

Юбер уже листал лабораторный журнал.

— Здесь написано, что им заменили сердца на бычьи — чтобы дополнительные мышцы могли в будущем получать достаточное количество крови. Но как Моро сумел срастить ткани животных с человеческими? До сих пор такое никому не удавалось…

— Это всё вонючая жижа. — влез в разговор О'Фланниган. Ирландец уже выбрался из-за приборного шкафа и яростно вытирал губы рукавом. От него на несколько шагов несло блевотиной.

— Парни говорили: с ней доктор может хоть жабе куриную голову приживить. А ещё она при ранах здорово помогает. Я как-то распорол ногу до кости — так приложил компресс, за два дня всё зажило и даже не загноилось!

Теперь Николай понял, почему «саркофаги» имеют разные размеры. В тех, что поменьше, высотой в полтора человеческих роста, росли «кроты», будущие шахтёры Диксиленда. Те, что побольше, содержали живые заготовки людей-гекконов, а в огромных, упирающихся в свод зала, баках вызревали боевые тролли.

— Сюда, мсье! — в голосе Юбера звучал неприкрытый страх. — это же… да вот, сами смотрите!

В мутной жидкости висело, оплетённое трубками-катетерами женское тело. Несчастную поместили в «саркофаг» недавно — мышечные волокна не успели покрыть оголённую плоть, да и сердце, бившееся во вскрытой, подобно ужасному цветку, грудной клетке, было человеческим.

И — глаза! Они взирали на людей из «саркофага», и ни толстое стекло, ни мутная жижа не мешали почувствовать наполнявшие их обречённость и жуткую, нечеловеческую боль.

— Мари! Черти б меня забрали, это же Мари!

Ирландец кинулся к «саркофагу», вцепился в кремальеру — запор не поддавался. Тогда он попытался опрокинуть бак в надежде, что при падении стекло разобьётся, но тот даже не шелохнулся. В отчаянии ирландец замолотил по стеклу кулаками, и женщина отозвалась — конвульсивно дёрнулась и подалась навстречу. Её пальцы, некогда тонкие, музыкальные, а теперь изуродованные полипом, потянулись к маске, силясь сорвать её с лица. А может, это только показалось из-за колебания жидкости в «саркофаге»?

— Её уже не спасти, Майки. — Юбер положил ладонь ирландцу на плечо. — Даже если ты вытащишь Мари оттуда, как снять с неё эту пакость? По сути, она уже мертва…

— Не верю! — взвыл О'Фланниган. — Ты в глаза ей посмотри — она же в сознании, всё понимает и чувствует!

— Тем хуже, дружище. Если ты прав, то… что она может чувствовать, кроме страха, отчаяния и боли?

— Она мучается! — в отчаянии заорал ирландец. — Я не допущу, чтобы она страдала в этой адской купели!

О'Фланниган рванул из-за пояса «кольт». Грохнуло — раз, другой — и в стекле возникли аккуратные круглые дырочки. Пули пробили грудь Мари, она дёрнулась, забилась, и неподвижно повисла в баке. Жидкость вокруг раны медленно окрашивалось багровой мутью. На несколько мгновений в лаборатории повисла тишина, раздался треск, стекло покрылось сеткой трещин и лопнуло, рассыпавшись на тысячи осколков. Водопадом хлынула смрадная жидкость, обмякшее тело, ставшее похожим на выпотрошенную, ощипанную курицу, повисло на краю бака. О'Фланниган закусил губу, приставил ствол к голове того, что было его подругой, и нажал на спуск.

Выстрел, подобно вспышке детонатора, вызвал взрыв ярости. Юбер, вопя что-то неразборчивое, стрелял из «Смит-Вессона» по ближайшему баку; Курбатов, выпалив из «Мартини-Генри», колотил по простреленному стеклу прикладом, пока оно не лопнуло, окатив казака с ног до головы содержимым бака. Геркулес бесновался, швыряя в баки всё, попадалось под руку: стулья, ящики, приборы. Николай метался между спутниками, пытаясь остановить это безумие, оскальзывался в залившей пол жидкости, спотыкался о мягкие, словно вылепленные из теста, тела, вывалившиеся из разбитых «саркофагов».

Звуки — стрельбу, треск, гневные вопли — перекрыл скрежет и пронзительное шипение сжатого воздуха. Целая секция стены между двумя балками дрогнула и поползла вбок, и в высоченном, в три человеческих роста, проёме возникла огромная уродливая фигура.

ГЛАВА XII

Тролль обвёл взглядом зал — для этого ему пришлось поворачиваться всем телом, на манер кабана с его сросшимися шейными позвонками — и шагнул вперёд.

Рука Николая нырнула к кобуре. Рукоять, шедевр оружейного искусства, сама легла в ладонь. Выстрел — раз, другой, ещё и ещё… Бесполезно — тварь даже не покачнулась.

Истраченные патроны он не считал — в любом случае, перезарядиться не успеть. Троллю нужно секунда-полторы, чтобы добраться до людей, и тогда…

Сбоку, сзади гремели выстрелы, но роговая чешуя и толстенные плиты мускулов держали пули не хуже носорожьей шкуры. Чудовищное создание утробно взревело, раскинуло лапищи с кривыми, жуткого вида, когтями, и ринулось вперёд.

Николая спас другой тролль — точнее, недорощенная туша монстра, вывалившаяся из расколотого «саркофага». Атакующая тварь не сумела с ходу преодолеть гору осклизлой плоти, и притормозила. Этого мгновения хватило, чтобы справиться с приступом паники и поймать в прорезь прицела человеческое лицо, едва видное в складках мышечных складках.

«Люгер» трижды дёрнулся в руке. Николай предусмотрительно снарядил магазины патронами с пулями «дум-дум» — эффект от их попадания с дистанции в несколько футов был ужасающим. Во все стороны полетели кровавые брызги, на месте чернокожей физиономии расцвела кровавая роза. Тролль замер, будто его ударили в грудь паровым молотом, взвизгнул, жалобно, как собачонка, которой наступили на хвост, и медленно завалился на спину.

* * *

— Ну, вашбродь, ну молодца, эдакую страхолюдину укокошили! Ежели бы не вы — передавил бы он нас, как курей, как Бог свят, передавил бы!

Николай, обессиленный, сидел на опрокинутом шкафу, прихлёбывая из фляжки, предусмотрительно поданной Курбатовым. Ноги его не держали.

— Выходит, мы с тобой сравняли счёт. Помнишь того, в монастыре?

— А то как же! — расплылся в ухмылке казак. — Его, лярву, тоже пули не брали. Ну да ножик — он вернее будет…

Подошли Юбер с О'Фланниганом. Ирландец выглядел совершенно подавленным. Он вытащил из-за пояса револьвер и принялся заряжать, но даже эта нехитрая операция никак ему не давалась. Тусклые жёлтые цилиндрики падали на пол, он подбирал их, пытался втиснуть в каморы барабана и снова ронял и подбирал, старательно избегая смотреть туда, где в луже питательной смеси лежало, прикрытое какой-то тряпкой, изуродованное тело Мари. Юбер сделал попытку отобрать у приятеля револьвер, чтобы зарядить самому, но тот лишь злобно выругался и оттолкнул его руку.

Николай нахмурился: если так пойдёт и дальше, то на успехе их вылазки можно ставить крест. О'Фланниган в таком состоянии не боец, Юбер тоже вот-вот раскиснет. Геркулес — и тот пригорюнился, затравленно озирается по сторонам. Один Курбатов бодр, весел и готов, как предписано воинским уставом, нести службу.

Кстати, а где Цэрэн? Николай завертел головой — и обнаружил монаха в проходе, из которого появился тролль. Цэрэн стоял неподвижно, и его спина под шафрановой уттара санга, казалось, излучала спокойствие и уверенность.

«Хоть за него можно не волноваться…»

— Майкл, где, вы говорите, может быть сам Моро?

— А? — О'Фланниган оставил револьвер в покое. — Покои Моро и его личная лаборатория ниже. Лестница дальше, по этому коридору.

Николай вернул казаку фляжку и встал.

— Ну ладно, отдохнули, и будет. Кстати, господа, вы заметили, что этот тролль куда меньше, того, что был на тропе?

Он небрежно пнул носком сапога поверженного монстра и покосился на ирландца.

— Повезло, что нет картечницы — «Гатлинг» бы нас в салат покрошил…

На спине чудовища действительно не было паланкина, но Николая волновало не это — требовалось срочно отвлечь ирландца от горьких мыслей, и неважно, под каким предлогом.

К его радости, тот ответил.

— Эти, которые помельче — для защиты каземата. А когти у них, как у рабочих «кротов» — чтобы разгребать завалы, когда вход в каземат будет взорван.

— Да его кто ж может его взорвать? — опешил Николай. Такого заявления он не ожидал.

— Сам Моро, кто же ещё! В свод главного тоннеля заложены три сотни фунтов динамита — завал будет такой, что его и за месяц не пробить. Тогда-то полутролли и пригодятся.

— Что же вы раньше молчали?

— А если бы сказал — вы что, не полезли бы сюда?

— Пошли бы, конечно, но…

— То-то, что «но». К тому же я точно ничего не знал — мало ли что люди спьяну болтают? А как увидел этого, с когтями, сразу понял: всё правда! Нет у нас с вами другого пути, мистер. Вам ларец нужен, а мне — рассчитаться за Мари. А сейчас пора уходить, пока новые твари не набежали!

— Пожалуй, вы правы. Юбер, вы с Герку… с нашим чернокожим другом останетесь здесь. Будете прикрывать тылы, а заодно, прикиньте, как добраться до вентиляционной отдушины в потолке — вдруг придётся отступать тем же путём?

— Эй, мсье Николя! — встревожился канадец. — Вы что, бросаете нас, на съедение? Нет, воля ваша, а я отказываюсь!

— А-атставить пререкания, солдат! — рявкнул Николай, подражая фельдфебелю гатчинской воздухоплавательной роты, некогда без устали гонявшему вольноопределяющегося Ильинского по плацу. — Испа-алнять, коли велено, а то в рыло!

Юбер в изумлении уставился на собеседника — и расхохотался, сообразив, что тот шутит. На свой, сугубо русский манер.

— Вообще-то в армии Потомака он числился сержантом. — заметил О'Фланниган. — Его даже к офицерскому чину представляли, да только он не дождался, вышел в отставку. А мог бы сейчас в майорах ходить!

— Вот и замечательно! — Николай покровительственно хлопнул Юбера по плечу. — Произвожу вас в унтер-офицеры! Принимайте фортецию под своё начало, задача: держать оборону до нашего возвращения, и путь сюда хоть чёрт с рогами заявится!

— Вы, мсье, не слишком-то командуйте! — отсмеявшись, ответил канадец. — Тоже мне, генерал Грант! А мы, и правда, залезем-ка обратно в вентиляцию. Если неприятель сюда заявится — нас сразу не разглядят, а сами будут видны сверху, как на ладони. Стреляй, не хочу!

* * *

Коридор, изгибаясь, тянулся вглубь. В стылой, подвальной тишине шаги звуки шагов разносились далеко, гулко отражаясь от стен. Отсветы редких электрических шаров играли на укреплённых под потолком вентиляционных коробах и трубах, отражаясь в оплавленном базальте.

— Как полагаете, мсье, почему здесь никого нет? Я думал, придётся пробиваться с боем…

Юбер был прав — после нападения полутролля им не попадалось даже следов живых существ. И, как ни вслушивался Николай, ни единый звук не выдавал чьего-то присутствия.

— Надо полагать, вся охрана у главного входа, на случай прорыва.

— А техники, лаборанты? Прислуга, в конце концов? Кто-то же должен был мыть здесь полы, вытирать пыль, наконец? Видите, как чисто в коридорах?

— Видимо, Моро мобилизовал всех до единого. — отозвался Ббер. — Майки говорил — каземате хранятся запасы оружия, целый арсенал. Винтовки, револьверы, даже «Гатлинг» на колёсном лафете!

О'Фланниган кивнул, подтверждая сказанное.

— Что ж, нам это только на руку. Хорошо бы застать Моро врасплох: если его апартаменты расположены ниже зала-лаборатории, есть шанс, что пальбы он не услышал.

— Согласен, мсье. Иначе он бросил бы на нас все силы. Ну, Майки, где твоя лестница? Мы уже не меньше четверти мили прошагали, не меньше — а ничего пока не видать…

Лестница нашлась за ближайшим поворотом. Спустившись по ней, отряд оказался в небольшом зале, из которого вели в противоположные стороны два прохода. Из правого, перекрытого прочной решёткой, ощутимо тянуло теплым воздухом, пахнущим горячим железом, машинным маслом и угольной гарью.

— Машинные залы. — пояснил ирландец. — Паровики, динамо и компрессоры — часть механизмов приводится в действие сжатым воздухом. Даже пневматическая почта есть.

Николай кивнул, вспомнив медные трубы под потолком.

— Здесь собраны все достижения современной науки и техники! — с энтузиазмом воскликнул Юбер. — Гальванические светильники, машины на сжатом воздухе, а приборов сколько, любой университет позавидует!

— Чему же удивляться? — невесело усмехнулся Николай. — Тэйлор, насколько мне известно, скупал патенты по всей Европе. Впрочем, и сам он немало выдумал, прямо тебе профессор Шульце из «Пятисот милли…»

И едва успел прикусить язык. Не стоило лишний подкидывать спутникам пищу для размышлений. А то ведь одна оговорка, другая, третья — глядишь, кто-то и задумается…

За проходом открылся недлинный коридор, упиравшийся в стальную дверь, лишённую ручек и замочных скважин. Сбоку в стене имелась панель с запорным колесом и четырьмя прорезями-шкалами, снабжёнными рычажками и делениями. Возле делений стояли цифры — ноль, единица, двойка, и так далее, до девятки.

О'Фланниган попытался провернуть колесо, но оно даже не дрогнуло.

— Этого я и боялся. Запорный механизм с секретным шифром. И что теперь делать? Здесь же миллион комбинаций!

— Гораздо меньше, сагиб, всего десять тысяч. Это просто: надо перемножить число «десять» на себя четыре раза.

Ирландец в изумлении уставились на Цэрэна.

— А тебе-то откуда знать, бритоголовый?

— Сагиб полагает, что таблицу умножения придумали в Европе? Тогда я вас разочарую: десятичная система счёта была известна в великих городах Ракхига́рхи и Хара́ппа около пяти тысяч лет назад.

Юбер потрепал приятеля по плечу.

— Лучше не спорь, Майки. Индусы изобрели математику, когда наши с тобой предки бегали с дубинами и жили в пещерах. К тому же, наш тибетский спутник прав: четыре по десять — это ровным счётом десять тысяч комбинаций, не больше и не меньше.

Ирландец, раздосадованный тем, что его уличили с невежестве, упрямо мотнул головой.

— Десять тысяч, миллион — какая разница? Пока перепробуем, пройдёт месяц, а то и больше. Может, получится снять щиток и добраться до запорного вентиля…

Монах, не слушая его, извлёк из складок хламиды странный предмет — два отшлифованных в виде двояковыпуклых линз прозрачных камня, синий и ярко-красный. Бронзовые оправы «линз» соединялись подвижными стержнями и винтами.

Это же микроскоп, догадался Николай. Но что он собирается разглядывать?

Цэрэн будто прочёл его мысли:

— Возле делений, соответствующих нужным положениям рычажков, металл поцарапан несколько сильнее. Глаз этого не различит, а вот с помощью камней небесного мастера Твишара[67] всё будет видно.

Видимо, камни-линзы обладали какими-то особыми свойствами: крошечные, почти невидимые царапинки на гладком металле стали ясно различимы, словно детали фотографии, подретушированные китайской тушью.

Неведомый «небесный мастер» знал своё дело: Цэрэн определил нужную комбинацию с первой попытки. На этот раз колесо провернулось легко, раздалось пронзительное шипение и дверь — броневая плита, сделавшая бы честь банковскому хранилищу или орудийной башне броненосца — поползла в стену.

— Я же говорил! — обрадовался ирландец. — Открыв вентиль, мы подали давление воздуха в цилиндры, толкающие ригели замка.

За плитой оказался ещё один коридор. Светящихся шаров здесь уже не было и Николай, подняв перед собой фонарь, первым двинулся вперёд.

Через сотню футов ход закончился возле низкой железной арки. За ней фонарь высветил кусок каменного пола, а дальше тонуло во мраке обширное помещение. Оттуда доносился сильный запах — но не сгоревшего угля, и не кислая вонь питательной смеси, но грозовой свежести. Николай невольно вздрогнул — так пахло возле работающего апертьёра.

Он стиснул рукоять «люгера» и шагнул под арку. Следом скользнул Курбатов с «Мартини-Генри» наперевес. Тьма отступила на несколько шагов, стал виден низкий потолок и ряд стеклянных шкафов вдоль противоположной стены.

— Добро пожаловать, джентльмены! Приветствую вас в моей скромной обители!

Высокий, худощавый человек, одетый в белый халат, стоял шагах в десяти, возле панели, усеянной переключателями и циферблатами. В правой руке он держал короткую медную трубку, направив её на незваных гостей. От трубки к большому стеклянному сосуду, стоящему рядом на лабораторном столе, тянулся толстый провод. В полутьме сосуд чуть светился пульсирующим голубоватым светом.

Левой рукой незнакомец дотянулся свободной рукой до панели. Щелчок, под потолком ярко вспыхнули электрические шары. Гости непроизвольно зажмурились — и вздрогнули от громкого лязга за спиной. Стальная плита, упавшая, подобно ножу гильотины, из прорези в арке, преградила вход в коридор, отрезав их от товарищей.

— Ах ты ж, паскудина..!

Курбатов, щурясь от яркого света, вскинул к плечу винтовку. Но выстрелить не успел — сухо, рассыпчато треснуло, поперёк комнаты ширкнули ветвящиеся молнии и ударили в казака. Он окутался сетью змеящихся разрядов, конвульсивно изогнулся и с хрипом повалился на спину.

Николая выстрел едва зацепил, но и этого хватило с лихвой. Мышцы свело жестокой судорогой, он покатился по полу, словно в эпилептическом припадке. Фонарь с «люгером» полетели в разные стороны, и последним, что он услышал, проваливаясь в беспамятство, был негромкий, рассыпчатый смешок.

* * *

— Ну что, очнулись?

«…как же больно! Мышцы ломит, по всему телу — миллионы крошечных игл. Похоже, крепко приложило электричеством… …электричеством? Ах да, трубка, стреляющая молниями…»

— Притворяться бессмысленно: я врач и вижу, что вы уже пришли в сознание.

«…и как же мучительно просто разлепить глаза! Низкий потолок, медные трубы, жгуты проводов в гуттаперчевой изоляции. Проклятие, тело как чужое…»

— А вот вставать не рекомендую, я держу вас на прицеле!

«…если нельзя вставать — хоть повернутся на голос…»

— Можете говорить? Тогда первый вопрос: что Российской империи надо на моём острове?

«…высокий, худощавый, седой как лунь, лет шестидесяти — шестидесяти пяти. Рот прямой, тонкие губы, острый подбородок. На глазах — плотно прилегающие очки с затемнёнными стёклами…»

— Советую отвечать, иначе придётся причинить вам боль.

— Агх… не при… кх… вык разс… х-хх… разгов… арр… ивать с незнакх… кхом…

«…улыбнулся? Если считать улыбкой чуть дёрнувшиеся вверх уголки губ…»

— Да, вы правы, я забыл о вежливости. Аластер Моро, доктор медицины к вашим услугам.

«…иголки в языке и губах никуда не делись, но слова уже выговариваются…»

— Вы бы весьма… кх… услужили мне, если засу… кх-х… нете эту электри…хх… лектрисскую хрень себе в афе… кхх… дрон…

«…аж затрясся! Крепко его проняло…»

— Русский! Варварская орда, нация пьяниц и разбойников! Вечно вы всё оскверняете, крадёте, рушите! Вот и сюда добрались, чтобы похитить мои творения?

«…да он же псих! Жаль, глаз не видно под затемнёнными стёклами. Но губы искажены злобой, в уголке рта блестит в свете электрических шаров ниточка слюны…»

— Или вас прислал Тэйлор? Я давно понял, что он завидует мощи моего разума! Признавайтесь, это его затея?

«…точно, буйнопомешанный! Но Тэйлора ненавидит и, надо полагать, не без взаимности. Ну и нравы в здешнем гадючнике…»

— По… агх… позвольте хотя бы сес-сть…

— Ладно, садитесь. Только без глупостей, стреляю без предупреждения!

«…а ведь может: трубка в руках ходит ходуном, того гляди случайно надавит на спуск…»

— Если хотите — привалитесь спиной к ножке стола, так будет проще беседовать.

«…как же не хочется извиваться перед ним на полу, словно раздавленный червяк! А что делать, если каждое движение порождает волну судорог?.. …перевалиться на левый бок, подтянуть ноги к груди… а что это впилось в предплечье?»

— Судороги ещё ощущаются? Ничего, это нормально после электрического удара. Потерпите немного, скоро пройдёт.

«…осёл! Длинноухий глупый осёл! „Ремингтон Райдер“ под ремешком браслета — подарок Юбера, оружие последнего шанса. Сам же упражнялся в быстром выхватывании…»

— Итак, я жду ответа. И вот вам совет: не испытываете моего терпения, если не хотите… впрочем, неважно. Отвечайте!

«…а поди, выхвати, когда пальцы, как чужие! Встать на четвереньки, неуклюже, с третьей попытки — пусть позлорадствует, упырь. Ладонь в рукав, рукоять, рычажок взвода, оттянуть… стоп, нельзя, услышит щелчок! Откашляться..?»

— Кх… кхе — кхе… Если не сек… кхе… если не секрет — что у вас за оружие?

— О, вы уже способны проявлять любопытство? Похвально, похвально… Это лайтнинг-ружьё, уменьшенный вариант лайтнинг-пушек, стоящих на шагающих машинах — думаю, вы успели с ними познакомиться. При максимальной мощности оно способно…

Для своих лет у Моро оказалась отличная реакция. Николая спасло лишь то, что, выдёргивая «Райдер» из рукава, он не удержал равновесие и повалился на бок. Лиловый жгут прошёл в дюйме над головой, снова пахнуло грозовой свежестью, волосы встали дыбом, кожу закололи миллионы иголочек. Моро, оскалившись, направил своё оружие Николаю в лицо и…

Даже в спокойной обстановке попасть из коротышки-«Райдера» в цель с десяти шагов — это надо суметь. Пуля тридцать восьмого калибра, предназначенная злодею, ушла на полфута левее и угодила в бак, соединённый с лайтнинг-ружьём. Брызнули осколки стекла, свечение угасло, на каменный пол хлынула жидкость вперемешку с какими-то плотными сгустками.

«…электрические слизни? Как их называл Кривошеин — громобои?»

Моро с исказившимся от страха лицом отпрянул — но поскользнулся в луже и, не удержавшись на ногах, рухнул прямо на слизней. Из двух или трёх с треском вылетели голубые искры, и это стало сигналом для остальных. Маленькие злые молнии вонзались в несчастного, он вопил, катался по полу, давя слизней, а те в ответ стегали его электрическими разрядами.

Отчаянным усилием Моро поднялся на ноги. Отвратительные твари облепили лицо, присосались к рукам и продолжали жалить жертву. Пошатываясь, он сделал несколько шагов и рухнул спиной на стоящую у стены приборную панель. Тело Моро скрутили конвульсии, изо рта хлынула пена, глаза вылезли из орбит, скрюченные пальцы скребли по панели, цепляя рычажки и переключатели. Николай сделал попытку встать, кинуться на помощь, но не смог — тело отказалось подчиняться.

Что-то громко треснуло, из-под панели, на которой бился в предсмертной агонии Моро, посыпались искры. Пол под Николаем дрогнул, мгновение спустя до его слуха докатился тяжёлый грохот. Удар повторился, ещё и ещё. Стены заходили ходуном, уставленные приборами полки срывались с креплений и с дребезгом валились на пол, стеклянные шары под потолком лопались один за другим. А грохот нарастал, будто в толще скалы ворочалось, стремясь вырваться на свободу, подземное чудовище. С оглушительным треском лопнул, рассыпав оранжевые искры, последний шар, и лабораторию затопил мрак.

ГЛАВА XIII

Николай со стоном привалился к стене. Любое движение отзывалось в истерзанных судорогами мышцах нестерпимой болью. Голова кружилась, в глазах плавали красные и чёрные круги, и приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы не свалиться с табурета.

— Мсье Юбер, гляньте, как там Курбатов? Очнулся?

Канадец развёл руками.

— Ваш Планше пока ещё в беспамятстве. Но, вроде, дышит и сердце бьётся. Цэрэн клянётся, что скоро придёт в себя.

Курбатову досталось основательно: пучок молний, задевший Николая лишь вскользь, пришёлся ему в грудь. Сейчас казак возлежал на сооружённом из лабораторного стола топчане и время от времени негромко хрипел. Возле него хлопотал Цэрэн, недурно разбиравшийся в медицине — разумеется, в своей, тибетской.

Третьему участнику стычки повезло значительно меньше. Тело доктора Моро почти скрылось под слоем облепивших его электрических слизней. Кроме бака, разбитого пулей «Райдера», в лаборатории оказалось ещё несколько таких же ёмкостей, и ни одна не пережила подземных толчков. Их отвратительная начинка рассыпалась по полу, и теперь по лаборатории приходилось ходить с опаской, чтобы не наступить на одну из электрических гадин.

— Как полагаете, мсье, что нас тряхануло? Я чуть не обмочился со страху, когда затрещал потолок, и камни посыпались. Выскочили из зала — и к вам!

Канадец с Геркулесом присоединились к соратникам спустя несколько минут после обвала. Совместными усилиями им удалось приподнять на пару футов «нож гильотины» и по одному протиснуться в лабораторию.

Николай взглянул на потолок. По каменному своду разбегались трещины, где-то в недрах скалы то и дело раздавался протяжный скрип.

— Похоже, наш ирландский друг не ошибся. Каземат был заминирован, и Моро, упав на панель, случайно замкнул цепь электрического запала. А может, всему виной слизни-громобои — их разряды могли вызвать импульс в цепи.

— А вы не допускаете, что он мог нарочно устроить взрыв?

Николай вспомнил руки Моро, беспорядочно шарящие по панели.

— Вряд ли. Хотя Моро был бы рад похоронить нас вместе с собой и с плодами своих трудов. Для него нестерпима была мысль о том, что кто-то присвоит его славу.

— Какая там слава… — уныло отозвался канадец. — Выбраться бы наружу, и на том спасибо…

— Об этом потом будем думать потом. Сейчас главное — ларец. Надо стены простучать, что ли…

— А то мы не простукивали! — возмутился Юбер. — По третьему разу уже пошли.

Николай огляделся. Темноту в лаборатории разгоняли ручные фонари. Геркулес и О'Фланниган шарили по углам, стучали прикладами винтовок по стенам, заглядывали за шкафы, подсвечивая себе ручными керосиновыми фонарями. Ирландец с натугой отодвинул от стены железный стеллаж и завозился в узкой щели — до слуха Николая донеслись приглушённые ирландские проклятия. Спустя пару минут О'Фланниган вылез из-за стеллажа и сокрушённо развёл руками.

— Продолжайте искать! Наверняка ларец где-то тут. И осторожнее, ради бога — здесь всё готово обвалиться от громкого чиха…

Тайник нашёл Цэрэн, за приборным щитком, вмонтированным в стену. В узкой нише, вырубленной в базальте, стопками лежали лабораторные журналы, пачки фотографий, папки с документами и чертежами. Юбер, наскоро пролистав взятую наугад папку, заявил, что перед ними — архив исследований Моро. Тут же нашлись два мешка из просмолённой парусины с плотно затягивающимися горловинами. Но не было главного — ларца со «слезами асуров». Николай трижды обшарил все уголки зала, схлопотав попутно несколько электрических укусов от слизней, но всё тщетно. Ларца нигде не было.

Приходилось признавать поражение и искать выход — тот самый потайной лаз, о котором упоминал О'Фланниган. Оставаться дальше в полуразрушенном каземате было рискованно, и не только из-за угрозы новых обрушений. Вентиляционные каналы, ведущие в машинный зал, закупорило обвалами, топки котлов, не получающие воздуха, гасли одна за другой. Но тлеющий в них уголь продолжал выделять угарный газ, двуокись углерода и бог знает ещё какую пакость. Пройдёт всего несколько часов, и воздух в каземате станет непригодным для дыхания.

Архив Моро решено было взять с собой. Бумаги этого талантливого, хотя и безнравственного учёного, наверняка содержали массу ценных научных сведений. А может, просто не хотелось возвращаться, несолоно хлебавши?

По коридорам шли цепочкой, прислушиваясь к доносящимся со всех сторон трескам и скрипам. На всякий случай, Николай велел разрядить оружие — любой выстрел мог вызвать новые обрушения.

О'Фланниган снова напросился идти первым. Следом за ним Геркулес волок повисшего на его плече Курбатова. Казак пришёл в себя, но у него едва хватало сил перебирать ногами и невнятно, вполголоса материться. За ними Николай и Юбер несли мешками с бумагами, а замыкал маленький караван Цэрэн.

Минуты текли, вязкие, как смола. Воздух становился всё тяжелее, приходилось прилагать усилия, чтобы сделать очередной вдох. Язычки пламени в фонарях уже потускнели, указывая на недостаток кислорода. Голова разламывалась, сердце колотилось, как сумасшедшее, в ушах в ушах ни на секунду не умолкал раздражающий, комариный звон.

Они обшаривали коридор за коридором, комнату за комнатой — и всё впустую. Не раз дорогу преграждали свежие завалы или намертво заклиненные стальные двери и решётки, с которыми не мог справиться даже поднаторевший в ремесле взломщика ирландец.

Больше всего Николай боялся, что спасительный выход скрывается за одним из таких препятствий. И упрямо заставлял спутников искать обходные пути, раз за разом убеждаясь: и этот коридор никуда не ведёт. Тогда они возвращались к развилке, чтобы начать поиски снова. При этом порядок движения менялся: ирландец становился замыкающим, а впереди шёл Цэрэн. Монах не зажигал свой фонарь, постукивая на ходу посохом по камню, словно слепой, нащупывающий дорогу своей тросточкой.

Эти повторяющиеся попытки, от которых на человека накатывало свинцовое ощущение бессмысленности усилий, и привели к тому, что они забыли об осторожности. И возле развилки, к которой отряд вернулся, обшарив очередной, двадцатый или тридцатый по счёту тупик, их ждала засада.

События развивались слишком стремительно для мозга, угнетённого безнадёжностью, свинцовой усталостью и недостатком кислорода. Секунду назад — тусклые огоньки коптилок, шорох камешков, сыплющихся из растрескавшегося потолка, да звуки шагов — и внезапно электрический луч в глаза, лязг передёргиваемых затворов и грозный окрик: «Стой! Бросай оружие!»

В узком коридоре, где с трудом могли разминуться двое, любая пуля гарантированно нашла бы цель. Юбер, увидав направленные в лицо стволы, закричал: «Не стреляйте!» и уронил свой «спенсер». Николай различавший из-за его спины только тёмные силуэты с винтовками наперевес, отшвырнул мешок и заскрёб ногтями по крышке кобуры, понимая, что не успевает…

Не растерялся только Цэрэн. Монах рыбкой нырнул вперёд, перекатился через голову и оказался среди охранников. Раздался шелестящий свист, блеснул металл, и темноту прорезали резанули крики, полные животного ужаса и боли. Потом раздался тошнотворный звук — утробное бульканье, пополам со свистящим хрипом воздуха, вырывающегося из лёгких — потом что-то мягко обрушилось на каменный пол, и наступила тишина. Лишь Николай вхолостую клацал затвором разряженного «люгера».

Юбер шагнул вперед и поднял фонарь повыше, освещая место схватки. Цэрэн стоял над грудой страшно искромсанных тел, и тёмные капли падали и с кончика узкого прямого меча, который он сжимал в правой руке. Лежащий у его ног человек ещё шевелился — ноги мелко подёргивались, сведённые предсмертной судорогой пальцы скребли по камню, кровь из перехваченного от уха до уха горла тонкими струйками фонтанировала, пятная двуцветную хламиду убийцы. На шафрановой ткани монашеского одеяния пятна казались чёрными, на бордовой же не были заметны вовсе…

Цэрэн нагнулся, вытер клинок об одежду убитого и подобрал отброшенный в пылу схватки посох. Николай сразу вспомнил Раджита Сингха рассказы об индийских пандитах, прятавших в монашеских посохах шпионские принадлежности. А посланец Лаханг-Лхунбо держал в своём посохе меч — но не счёл нужным сообщить об этом своим спутникам. Что ж, нельзя не признать — он воспользовался своим секретным оружием на редкость вовремя…

Курбатов осмотрел трупы и сплюнул:

— Добре сработал сатана бритоголовый! И клинок остёр, чисто бритва! А всё ж, шашкой оно ловчее бы вышло…

Несмотря на толику снисходительности в голосе, фраза прозвучала вполне уважительно. Похоже, казак признал в тибетском монахе собрата по живорезному ремеслу.

— Посмотрите, что тут есть!

На каменном полу стояли носилки с чем-то громоздким, прикрытым парусиновым чехлом. Рядом с ним стояли двое мужчин, один в замасленной робе техника, другой — в белом лабораторном халате.

Юбер сдёрнул чехол. Перед ними на носилках стоял большой серебристый ларец замысловатой ступенчатой формы, напоминающей китайские храмы. Николай во время своего азиатского путешествия повидал немало восточных шкатулок — обычно их стенки подобных покрывали рельефные изображения богов, людей и животных, орнаменты из древних религиозных символов. Этот же ларец вовсе не имел украшений, если, конечно, не считать за них желобки, разделяющие поверхность стенок на ровные квадраты. Они, в отличие от других частей ларца, не сверкали полированным серебром, но были шершавыми, словно изъеденными кислотой.

Сердце Николая ёкнуло, пропустило удар.

— Я правильно понимаю, что мы пришли сюда за этим?

— Вы всё правильно понимаете, Юбер. Это он. Ларец со «слезами асуров».

Цэрэн молитвенно сложил ладони, поклонился и нараспев произнёс фразу на незнакомом языке. Николай, худо-бедно научившийся различать языки Индии и Тибета, ни разу не слышал ничего подобного.

Юбер дёрнулся, будто его кольнули шилом пониже спины.

— Чтоб меня черти взяли, мсье! Откуда вы…

— Это тайная мантра почитания, сагиб. Монахи, ухаживающие за реликвией, должны были произносить её всякий раз, когда открывали хранилище. Мантра никогда не была записана ни на одном из когда-либо существовавших языков. Её тысячи лет подряд заучивали наизусть все обитатели Лаханг-Лхунбо.

Канадец ухмыльнулся.

— Выходит, Саразен нарушил ваши заповеди, мсье Цэрэн? Я зазубривал эту тарабарщину по бумажке, которую он мне передал, как пароль для Раджита Сингха. Кстати, я как-то поинтересовался — оказывается, он тоже не знает, что она означает — пароль передавался в его семье из поколения в поколение, но смысл его давно утерян.

Николай внезапно поймал себя на мысли, что ему не хочется прикасаться к реликвии. Наоборот, тянуло поскорее закрыть её чехлом, спрятать с глаз долой…

Он помотал головой, отгоняя наваждение.

— Неплохо бы выяснить, подлинный ли ларец? Мсье Цэрэн, вы ведь знаете, как его открыть?

Канадец, похоже, не испытывал ничего подобного.

— Не знаю. — отозвался монах. — Ларец Унашаса при мне не открывали. Этот ритуал проводится раз в сто лет, и при моей жизни такого не случалось. Но я, разумеется, изучил записи, оставленные предшественниками, и знаю, как надо обращаться с ларцом и его содержимым.

Юбер недоверчиво хмыкнул.

— Всего раз в сто лет? Неужели не тянуло заглянуть как-нибудь во внеурочное время, просто из любопытства?

— Любопытство есть признак мяту́щегося разума, сагиб. Это первое, от чего следует отказаться тому, кто хочет встать на путь просветления.

Николай покачал головой.

— В записках Саразена есть подробная инструкция. Но сейчас не время, да и не место — процесс это непростой и требует хорошего освещения. Вот выберемся наружу, и тогда, в спокойной обстановке… Что до подлинности ларца: поправьте меня, если я не прав, Цэрэн — внешне он не отличается от того, что хранился в Лаханг-Лхунбо?

— Так и есть, сагиб. Впрочем, есть способ проверить…

Он вытащил из-под своей хламиды давешнее оптическое устройство.

Николай едва удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу.

— А я-то гадал, зачем вы притащили сюда эту штуку! Собирались с её помощью установить подлинность реликвии?

Вместо ответа монах направил «микроскоп» на стенку ларца. Юбер, вытянув шею, словно любопытный школяр, наблюдал за его манипуляциями.

— Мсье Цэрэн, вы позволите… одним глазком?

Монах слегка протянул канадцу прибор. Юбер повозился, то сдвигая, то раздвигая линзы, пока не издал восхищённый возглас.

— Глазам не верю, мсье Николя! Квадраты — на самом деле колонки невероятно мелкого текста. Буквы знакомые, где-то я их уже видел…

— Это санскрит. — ответил Николай. — Все ясно, Юбер. Текст — указания по использованию содержимого ларца, «слёз асуров», в точности, как писал Саразен. Глаз не может различить отдельные значки, а потому они кажутся нам просто шершавой поверхностью.

Канадец истово закивал.

— Но какова оптическая сила! Несомненно, монахи изготовили увеличительные стекла из отполированных самоцветов — ведь линзы изобретены на Востоке и стали известны в Европе благодаря трудам арабского учёного Абу Али ибн Хайсема. Но до этой штуки далеко и лучшей цейссовской оптике — можете поверить, я неплохо в этом разбираюсь. Быть может, дело в особых свойствах камней?

Видно было, что Юбер оседлал любимого конька и не собирается останавливаться. Николай решительно отобрал у него «камни небесного мастера» и вернул владельцу.

— Всё, с остальным будем разбираться потом. А сейчас давайте-ка выясним, как эти вот господа собирались выбираться из каземата?

И указал стволом «люгера» на носильщиков, испуганно жмущихся к стене тоннеля.

ГЛАВА XIV

Николай хромал вдоль улицы, опираясь на палку. Её он подобрал возле пристани, в развалинах дома, в который угодила шестидюймовая бомба с «Витязя». Колено немилосердно болело — последствия удара о скалу, когда в кромешной тьме подземного потока его оторвало от троса и поволокло, швыряя на острые выступы скал. Он обмирал от ужаса всякий раз, когда привешенный за спиной аппарат Галибе́ра задевал за стену и ждал, что вот-вот раздастся стеклянный хруст, клёкот вырывающихся пузырей сжатого воздуха, и тогда конец…

Финал вылазки вполне подошёл бы для лихо закрученного приключенческого романа. Осознав, что враг уже в крепости, Моро приказал двум доверенным помощникам позаботиться о «слезах асуров». Сам он собирался присоединиться к ним позже — и присоединился бы, не случись роковой встречи в лаборатории.

Помощники в точности исполнили распоряжение: взяли охрану, извлекли из потайного хранилища ларец и направились к пещере, в которой начинался «запасной ход». Но вызванные взрывом обвалы перекрыли часть коридоров, «спасатели» стали искать обходные пути, напоролись прямиком на чужаков. Спасая свои жизни — кому охота погибать ради заведомого злодея, к тому же, мёртвого? — они выложили всё, что было им известно. В том числе, и сведения «запасном выходе».

Не обошлось и без коллизий. О'Фланниган, опознавший в пленниках доверенных лаборантов Моро, схватился за «кольт», полагая их виновными в страшной участи своей возлюбленной. И не успей Юбер ударить по руке с револьвером, все они — и пленники и «диверсанты», — скорее всего, сгинули бы в каменном мешке.

После недолгих поисков отряд оказался в небольшом зале, перекрытом кованой решёткой. За ней во мраке гудел водяной поток. Моро подошёл к делу основательно. В шкафчиках, вдоль стен зала, нашлась дюжина аппаратов Галибера — обычно они применяются пожарными и шахтёрами, работающими в угольных копях. Толстостенный стеклянный резервуар, похожий на сифоны, в которых продают сельтерскую и гуттаперчевая трубка с роговым наконечником — взяв его в зубы и зажав нос специальными деревянными щипчиками, можно находиться в непригодной для дыхания атмосфере около четверти часа, пока не иссякнет запас воздуха в «сифоне».

Перспектива нырнуть со стеклянной банкой на спине в подземную реку заставила бы вздрогнуть любого храбреца. Но иного выхода не было: нацепив дыхательные аппараты, они по одному погрузились в чёрную, как нефть, воду.

Двигаться по тоннелю оказалось несложно: достаточно отдаться на волю течения, и заскользишь вперёд, держась за протянутый вдоль тоннеля трос. Но на половине пути проход расширялся, и здесь течение взвихривалось водоворотами. Тогда-то и случилось происшествие, стоившее жизни одному из пленников и едва не погубившее ещё двоих.

Неизвестно, как сумел этот несчастный упустить из рук спасительный трос. Силой течения его швырнуло на двигавшегося впереди Николая — так, что тот тоже сорвался и закувыркался в потоке. Каким-то чудом Курбатов ухватил его за пояс и сумел удержать, цепляясь второй рукой за канат. Казак тоже рисковал — разожми он пальцы, и оба они канули бы в водовороте.

Возможно, думал Николай, лаборант действительно помогал Моро в его бесчеловечных опытах. Но даже в этом случае, он не заслужил такой страшной участи: захлебнуться в чернильном мраке, не увидев перед смертью хотя бы крошечного лучика света.

Подводный тоннель выводил в низкий, сообщающийся с морем грот. Здесь, возле дощатого пирса была привязана лодчонка, в которую они кое-как и втиснулись. Но на этом их испытания не закончились — вёсел было только два, и как ни старались Геркулес с Курбатовым, отливное течение неумолимо уносило лодку в море. Спасибо командиру «Витязя», который предусмотрительно выслал паровой катер патрулировать берег — отлив вполне мог унести утлую скорлупку в море…

Навстречу им протопала колонна — десятка три человек в серых мундирах. Оборванные, грязные, каждый второй замотан окровавленными тряпками. Лица невесёлые, с потухшими глазами. Пленных сопровождали вооружённые винтовками матросы. Эти, наоборот, широко улыбались, сыпали прибаутками и делились с подконвойными табаком и сухарями.

— Раненые и гражданские уже на «Витязе», пленных охранников отправляют последними. — объяснил Кривошеин. Он сопровождал Николая и Юбера в экскурсии по захваченному посёлку.

— Убитых много? — осведомился канадец.

— Хватает. Многих побило при бомбардировке, да и потом, во время штурма немало крови пролилось. Очень лютовали негры: врывались в дома и резали всех, кто попадался под руку. Винить их за этот трудно, особенно, если вспомнить, какую участь им приготовили. А больше всего погибло в каземате: только взрывом поубивало да перекалечило человек тридцать, а сколько внутри подавило — бог весть…

Физиономия у Юбера вытянулась.

— Там, наверное, до сих пор остаются живые… — испуганно прошептал он. — Вряд ли кто-нибудь из охранников или рабочих знал о подводном тоннеле. А хоть бы и знали — дыхательных аппаратов всё равно нет…

Перед тем, как идти в тоннель, Николай, опасаясь погони, побросал в воду оставшиеся дыхательные аппараты. И сейчас те, кому не повезло сразу, без мучений, быть раздавленными каменными глыбами, задыхаются в кромешной тьме, шарят по стенам в поисках трещин, из которых сочится воздух, слизывают капли влаги, надеясь отсрочить неизбежное, и прислушиваются, не донесётся ли сквозь завалы спасительный стук. И он своими руками, лишил кого-то из этих людей шанса на спасение, хотя бы и призрачного!

— Да не казните вы себя, мсье Николя… — канадец словно угадал его мысли. — Всё равно на всех аппаратов не хватило бы. Сколько их там оставалось — пять, восемь? Да и не найдут они тот грот, раньше задохнуться…

— И в мыслях не было ничего подобного. — соврал Николай. — У нас-то большие потери?

— Не то чтобы очень. — отозвался Кривошеин. — Убитых семь человек — шестеро негров и матрос. И ещё дюжины полторы раненых. Мичманцу тоже не повезло — словил пулю в предплечье, но на корвет возвращаться отказался, командует! А уж как горд собой, хоть святых выноси!

— Мальчик вкусил сладости первой победы. — заметил Юбер. — мальчик стал мужчиной.

— А что с троллями? — вспомнил Николай. — Они-то в бою участвовали?

— Да можно сказать, не успели. Когда начался обстрел, защитники посёлка сделали вылазку, стремясь захватить орудие. Троллей, конечно, пустили вперёд, всех трёх, и они попали прямёхонько под залп «Витязя». В одного угодила шестидюймовая бомба, только клочки и остались. Двух других посекло осколками так, что они взбесились от боли и кинулись в отступ, давя свою пехоту. Я потом гонялся за ними на шагоходе по всему посёлку, еле добил. Да вот, сам взгляни…

На перекрёстке негры под командой матроса заваливали хворостом и обломками досок огромную тушу, сочащуюся кровью и вонючей питательной смесью.

— Паскуале-то сумел поучаствовать в охоте? — с ехидцей спросил канадец. — А то он так горевал, что вам, мсье Алексис, досталась вся слава…

— Не повезло. Подвела ваша галльская горячность: он, как увидел, что тролли прут на позицию, сразу по рычагам, и вперед — «Сharge!»[68], так, кажется, у вас?.. Уж я орал-орал, чтобы его остановить, но разве под бронёй услышишь? Ну и доигрался, попал вместе с троллями под обстрел. Снаряд взорвался шагах в пяти, взрывной волной шагоход швырнуло на землю. Осколки изрешетили топливный бак, горящая нефть стала заливать рубку, а Паске висит головой вниз и орёт благим матом! Слава богу, дотянулся до ножа и перерезал привязные ремни — у него уже куртка на спине горела, когда он вывалился из люка. Видели бы вы, мсье Юбер, эту сцену: рожа в крови, спина дымится, в руке — страхолюдный клинок вроде тигриного когтя. И орёт во весь голос какую-то похабщину!

— Похабщину — это у Паске не заржавеет. А нож — подарок его товарища по каторге, Рошфора, мы его оставили в Нагасаки, помните? У ножа ещё диковинное название, кажется «ках-рам-бит»… Вот, значит, и пригодился!

— Может, и ках-рам-бит. — не стал спорить Кривошеин. — Что до Паске, то он сейчас валяется спиной вверх и, на чём свет стоит, костерит Цэрэна. Тот, видите ли, вскрыл ему волдыри этим самым ножом и налепил на пострадавшие места компресс из каких-то местных травок, которые сам же и набрал на опушке. Поистине, наш бритоголовый друг — кладезь разнообразных талантов!

— Господин Ильинский! С «Витязя» запрашивают указания, что отвечать?

От домика, где обосновался штаб «оккупационной армии», к ним бежал Москвин. Одной рукой он придерживал палаш, другая висела на платке, накинутом на шею. За мичманом торопился унтер-сигнальщик с флажками под мышкой.

— И то верно. — спохватился Николай. Он бросил взгляд на квадратный циферблат воздухоплавательских «Картье». Их точная механика верой и правдой служила ему все эти годы, пережив и азиатские странствия, и лютую стужу горных плато Тибета и даже купание в подземном тоннеле. — Что-то мы загулялись, господа, а время-то не ждёт!

* * *

— Кстати, мсье Юбер, а где О'Фланниган? Что-то я давно его не видел…

Канадец ответил не сразу — отвернулся и принялся перебирать бумаги в замызганной картонной папке.

— На «Витязе», где ж ему быть? Наверное, отправился с первой партией, со своими знакомыми техниками.

Николаю вдруг показалось, что его собеседник старательно отводит глаза.

— Ладно, в конце концов, это не наша забота. Давайте-ка вернёмся к нашим баранам. Что вы там говорили, Алексей?

Кривошеин отобрал у Юбера папку.

— Здесь список узлов и деталей шагоходов, хранящихся на складе. Мы собирались переправить их в Солейвиль, но я хотел бы погрузить некоторое количество на «Витязь», для отправки в Россию.

— Зачем вам этот железный хлам, Алексис? — удивился Груссе. — От него никакого проку без псевдомускулов, а их на Земле не достать.

— Сейчас не достать. Мы же собираемся установить контакт с Солейвилем, а значит, можно будет получать всё, что нужно, из оттуда. И тогда Россия сможет производить эти машины и для армии и для иных нужд. И вот что ещё: архив я велел отправить на «Витязь». Саразену сейчас будет не до них, а мы в спокойной обстановке разберёмся, что к чему. Тем более, помощники имеются — тот лаборант из каземата. Он тоже на «Витязе»…

Николаю и самому хотелось покопаться в записях Моро, а ещё лучше — изучить их вместе с Саразеном. Но, пожалуй, Кривошеин прав, в России он будет сохраннее. Будет лучше, хотя бы, в плане безопасности. А он сможет присоединиться к исследователям после возвращения.

— Не возражаю. Мичман, сколько времени потребуется на погрузку?

— Если выделите шагоход — до вечера управимся. Скажу Зауглову, пусть сообщат на «Витязь» чтобы готовы были принимать.

На заднем дворе сборочного цеха нашлась грузовая платформа на трёх парах железных колёс. На ней доставляли тяжёлые грузы, причём в качестве тягловой силы использовали троллей, а порой и шагоходы.

— Ладно, с этим разобрались. Теперь главное: Алексей, что с установкой?

— Теперь, когда у нас есть «яйцо-ключ», особых проблем быть не должно. Паровик и динамо в порядке, мы их дважды запускали, на пробу. Апертьёр, правда, не включали — только прогрели и произвели настройку.

— Отлично. — Николай кивнул. — Тогда, действуем, как договорились. Открываем апертуру, и если всё будет в порядке — начинаем перетаскивать грузы.

— А если апертура откроется не в Солейвиль, а куда-нибудь в его окрестности? Полной уверенности в настройках у меня нет, делал наспех…

— Тогда отправим на ту сторону Паске на его шагоходе, и пусть отправляется на разведку. Найдёт Солейвиль — отлично, просим Саразена подправить настройки, чтобы перебрасывать грузы прямо в город. Если нет — устроим временную перевалочную базу и всё равно переправляем ящики. Пусть сами думают, как их потом кантовать. В конце концов, наше дело — доставить ларец со «слезами асуров», а остальное так, довесок. Ну что, замечания есть?

— Только одно. Паске с мсье Юбером отправляются на ту сторону, ну и ты, Николаша, с ними. Помнится, ты хотел посмотреть на Солейвиль? Вот и посмотришь, а заодно обнимешь свою Николь, заждалась ведь девка… А я останусь — отправлю вас, выключу апертьёр, разберу и прослежу, чтобы его аккуратно, ничего не попортив, перенесли на корвет. Потом взорву к чертям всё остальное — и тоже на «Витязь».

— Как останешься? — опешил Николай. — Но ты же…

— А вот так. Неизвестно, когда Саразен построит новый апертьёр и построит ли вообще. А вдруг со «слезами асуров» что-то окажется не так? Мне приходилось чинить апертьёр, конструкция в общих чертах знакома — соберу и налажу в лучшем виде! А если ещё и оставишь мне «ключ-яйцо» — обещаю, самое большее, через полгода мы установим с вами связь, так что надолго прощаться не придётся. Вам-то оно больше не понадобится?

— Да хоть бы и понадобилось — у Саразена наверняка есть ещё. Но я не про то: ты уверен, что хочешь остаться?

— Конечно, уверен. Я почти пять лет не был дома, хоть родителей навещу… К тому же, я, если не забыл, на службе, и должен отчитаться о работе.

Москвин горестно вздохнул — ему, успевшему наслушаться о чудесах неведомого мира, отчаянно хотелось присоединиться к экспедиции.

— Ну, раз уверен, значит, и говорить не о чем. Теперь насчёт вас, мичман. Я собираюсь попросить Николая Андреевича откомандировать вас в моё распоряжение. А то нас всего пятеро, считая Цэрэна. Кто будет, нести караульную службу, на нашими чернокожими союзничками присматривать, в конце концов? Тем паче, что Алексей Дементьевич с нами не идёт…

И с удовольствием увидел, как вспыхнули радостью глаза юноши.

— Да вы не переживайте, мичман! — быстро добавил Кривошеин, словно опасаясь, что юноша передумает. — Полгода пролетят быстро, тем более, что скучать вам не придётся. Вернётесь прямиком в Санкт-Петербург, ещё и крест получите! Да, нам бы матросов — охотников дюжины полторы и парочку унтеров понадёжнее. Надеюсь, господин капитан второго ранга не пожадничает?

Николай постучал костяшками пальцев по столу.

— Что ж, господа, подведём итог. Алексей, на вас окончательная настройка апертьёра. Юбер, помогите ему, а как закончите — займитесь грузами для «Витязя». И учтите, времени в обрез — чем быстрее мы отправимся на ту сторону, тем лучше!

И вновь ему показалось, что канадец отвёл глаза. Что это с ним такое, может, никак не может прийти в себя после подземных приключений? После такого у кого хочешь нервы сдадут… Да нет, вроде был весел, даже шутил…

— Кстати, о ларце! — припомнил Груссе. — Не кажется ли вам, мсье Николя, что самое время его открыть? Хоть увидим, ради чего всё затевалось…

Николай обвёл взглядом спутников. Мичман молчал, лишь в глазах горело неуёмное любопытство. Юбер пожал плечами и отвернулся, демонстрируя полное безразличие. Кривошеин, подумав, кивнул:

— А что? Голосую «за». Давайте заглянем, раз уж так любопытно.

Николай открыл дверь в соседнюю комнату.

— Курбатов, Цэрэн! Волоките, голубчики, наше сокровище!

Казак неотлучно находился при их добыче в качестве караульного. Ларец он поставил посреди комнаты на столе, а сам устроился в углу, так, чтобы видеть и ларец, и окна и дверь. Перед ним на табурете лежала заряженная «Мартини-Генри» и обнажённый кинжал, а сам Курбатов не выпускал из рук револьвер.

Цэрэн вызвался составить казаку компанию. Николай не возражал — в конце концов, они уже имели случай убедиться, что посланец Лаханг-Лхунбо не только заслуживает доверия, но и способен оказать сопротивление любому противнику. Курбатов, мало кого признающий равным себе в воинском мастерстве, косился на монаха с нескрываемым пиететом — он хорошо помнил учинённую резню, учинённую в каземате…

* * *

Открыть ларец оказалось нелегко. Лишь с третьей попытки Николай сумел в правильной последовательности нажать на выступы и элементы геометрического узора, указанные в инструкции Саразена. Крышка откинулась с тихим звоном, и глазам собравшихся предстало нечто вроде глубокой кюветы из полированного до зеркального блеска серебра. «Кювета» содержала несколько галлонов прозрачного вещества — настолько прозрачного, что Николай не сразу понял, что там вообще что-то есть.

Груссе замысловато выругался.

— Похоже, мсье Николя, нас кто-то опередил. Какговорят англичане, «Is the glass half empty or half full»[69]. Я, конечно, оптимист, но, увы, мы и так и так в дураках!

Поверхность «хрустальной» субстанции угадывалась по бликам падающего света — казалось, невидимая плоскость висит в воздухе, разделяя объём ларца на две равные половины.

Он потянулся рукой к призрачной поверхности «слёз асуров» — и вскрикнул от боли, получив по кисти кончиком посоха.

— Вы спятили, Цэрэн! Так ведь и руку можно сломать!

Николай решительно отодвинул француза, готового кинуться на монаха с кулаками.

— Во-первых, Паске, не советую драться с Цэрэном — исход схватки может вас сильно удивить. А во-вторых, вам бы не буянить, а поблагодарить его — прикосновение к «слезам асуров» вызывает немедленную смерть. Так что, помедли наш друг хотя бы секунду, вас бы ничто не спасло!

Церэн склонился над ларцом. В его руке блеснула серебром маленькая ложечка, вроде тех, какими повара отмеривают пряности. Монах осторожно зачерпнул прозрачную субстанцию — от неё к поверхности протянулась, истончаясь, хрустальная, играющая световыми бликами, нить. Она истончилась, сделалась невидимой — и лопнула с хрустальным звоном. Цэрэн поднёс ложечку к глазам, некоторое время всматривался в содержимое и вернул пробу в ларец.

— Прикасаться к «слезам асуров» можно только одним из пяти священных металлов. Это серебро, золото, чёрная бронза, секрет выплавки которой ныне утрачен, а раньше им владели лишь мастера страны Чола[70]. Четвертый священный металл — это небесное железо колонны великого царя Чандрагу́пты. Пятому же нет названия ни на одном из земных языков, а лишь на языке асуров, на котором не говорит ни один из тех, кто ещё не покинул колесо чередования жизни и смерти. Кстати, фраза, которую вы, сагиб — монах кивнул Юберу, — назвали уважаемому Раджиту Сингху в качестве пароля, была именно на этом языке.

Груссе, недовольно бурча, потирал ушибленную кисть. Кривошеин склонился к ларцу, внимательно изучая его прозрачное содержимое.

— Выходит, те, кто ополовинили ларец, не только знали и как его открыть, но и как обращаться с этой пакостью?

— Выходит, так. — согласился Николай. — Скорее всего, сведения получены от Тэйлора — он-то знал, чем чревато прикосновение к «слезам асуров».

Входная дверь с треском распахнулась и на пороге возник сигнальщик с «Витязя».

— Тебе чего, Зауглов? — недовольно спросил мичман. — Отчего, братец, в дверь не стучишь, не для тебя, что ль, навешена?

— Виноват, вашбродь! — проорал сигнальщик так, что все, кто был в комнате невольно поморщились. Голос, натренированный рапортами на сквозном ветру мостика, здесь, в замкнутом помещении не на шутку травмировал барабанные перепонки. — Так что с «Витязя» пишут — с норда к острову подходит военный корабль, не наш, не русский. Флага пока не видать, далёко. Пишут — их высокоблагородие господин капитан второго ранга велел расклепать якорную цепь и идти навстречу!

ГЛАВА XV

— «Албемарл»! — Николай едва сдержал ругательство. — Всё-таки заявился! Надо же, как не вовремя…

Длинный, хищный силуэт дрожал в линзах апризматического бинокля. Низкий, едва видимый над волнами борт, кургузые мачты, увенчанные массивными бочонками боевых марсов, две трубы, из которых клубами валит угольная копоть — английские тройного расширения машины стараются вовсю. Что не удалось разглядеть, дорисовало воображение, недаром Николай так долго листал схемы и чертежи, найденные на базе.

— Зауглов, пиши на корвет: «Имеем основание думать, что обнаруженное судно — броненосный таран британской постройки. Два орудия десять дюймов, ход двенадцать узлов». И скорее, голубчик, а то ведь на «Витязе» не представляют, с чем имеют дело!

Сигнальщик выжидающе глядел на мичмана. На его физиономии было написано неодобрение: с чего это сухопутный хлыщ раскомандовался? Москвин кивнул, и Зауглов послушно замахал флажками.

Место, выбранное для наблюдения за морской баталией, было знакомо — суток не прошло, как они разыскивали здесь вентиляционный лаз каземата. Отсюда, с самой верхушки утёса корабли были видны, как на ладони.

«Витязь» удалился от места якорной стоянки и теперь описывал широкую дугу, прижимаясь к мысу, защищающему бухту от ветров с зюйд-оста. «Албемарл» шёл прежним курсом, вклиниваясь между корветом и берегом со скалой-казематом. Даже с такого расстояния был виден огромный бурун на носу — Николай знал, что под горой вспененной воды скрывается главное оружие, тридцатифутовый кованый таран из лучшей английской стали. Вот из орудий главного калибра на носу и корме вырвались облачка снежно-белого дыма, несколькими секундами позже до наблюдательного пункта долетел низкий рёв залпа. В двух кабельтовых по курсу «Витязя» встали столбы воды.

— Кучно легло… — с досадой прошептал мичман. — Артиллеристы у них недурные, разброс четверть кабельтова, не больше.

— Тэйлор заказал в Германии новейшие казнозарядные нарезные орудия. — отрывисто произнёс Николай. — А это — лучшие пушки в мире. Как полагаете, мичман, долго «Витязь» против них продержится?

— Вряд ли, господин Ильинский… — покачал головой юноша. — На корвете шестидюймовки Обуховского завода, против крупповских десяти дюймов — ерундистика-с. Вся надежда на увёртливость, что не дадут пристреляться.

Николай снова поднял бинокль. «Витязь» заложил правый коордонат, и второй залп «Албемарла» лёг с большим недолётом.

— А уйти смогут? Меня заверяли, что клипер — отличный ходок, неужто не обгонит этого носорога?

— Кабы машины были исправны — ушли бы. «Витязь» в лучшие времена выдавал парадные двенадцать узлов, но сейчас котлы засолены, трубки текут, в угольных ямах пыль да мелкое крошево. Хорошо, ветер с зюйда, паруса добавят узел-другой. Только какие паруса при боевом маневрировании?

«Витязь» описал крутую циркуляцию, и очередной залп лёг перелётами. Но при этом манёвре корвет неосторожно приблизился к неприятелю. Борт броненосного тарана окутался дымом, до слуха людей на утёсе, донесся рокот нового залпа — заметно слабее предыдущего.

— Пять дюймов. — прокомментировал Москвин. — У них в бортовых казематах по три таких орудия. «Витязю» хватит за глаза — брони нет, борта деревом обшиты. Одно-два попадания и корвет потеряет ход, тогда всё, гроб! Подойдут, ударят тараном…

Русские артиллеристы отвечали на огонь, но без видимого успеха — постоянное маневрирование не давало взять нужный прицел, снаряды орудий падали в воду слишком далеко от неприятеля.

Затрещали деревья, скала под ногами задрожала в такт тяжёлым шагам. Николай обернулся — сквозь заросли по тропе ломился шагоход. Броневая заслонка откинута, в люке маячит физиономия Груссе, густо перемазанная нефтяной копотью.

— Мсье Николя, наконец-то я вас нашёл! — проорал француз. — Алексис просил вас поторопиться — всё готово, пора!

Николай убрал бинокль в футляр.

— Мичман, велите передать «Желаем удачи», и пошли. Время не ждёт.

Зауглов, не дожидаясь распоряжения, замахал флажками. Мичман не отрывал взгляда от глади бухты, где в облаках порохового дыма кружили в смертельном танце боевые корабли.

— Вашбродь, обратно пишут: «Уходите по способности. Задержим, сколько сможем.»

— Ура! — заорал вдруг сигнальщик. — Попали, вашбродь! Трубу напрочь сбили, черти!

И действительно, на месте второй трубы «Албемарла» торчал кургузый обрубок. Чёрная пелена накрыла корму, слепя наводчиков, удушая угольным чадом прислугу кормовых плутонгов.

— Ай, молодцы! — Казалось, Москвин в приливе восторга готов запрыгать, словно гимназист. — Теперь у них ход упадёт узла на два-три!

Новый пушечный раскат прилетел с моря, и мичман болезненно вскрикнул, словно в него попала пуля. И без бинокля Николай разглядел, как грот-мачта «Витязя» переламывается на уровне марсовой площадки, клонится, раскачивается из стороны в сторону и валится за борт. Ещё один пятидюймовый снаряд разорвался на шканцах, выбросив клуб дыма, подсвеченного изнутри языками пламени. Москвин замер, не в силах отвести взгляд от разыгрывающейся трагедии.

Николай тронул юношу за плечо.

— Вы слышали, что передал Павел Николаевич? Они жертвуют собой, чтобы выиграть для нас время — так не будем его терять! Давайте-ка, берите себя в руки и полезайте вместе с Заугловым на крышу рубки. И держитесь покрепче: насколько я знаю старину Паске, поедем с ветерком, как вас бы ветками оттуда не скинуло!

* * *

Всё было так же, как два с половиной года назад, в Париже: остро пахло грозовой свежестью и угольной гарью, потрескивали электроразрядами кольца-катушки. Шагоход качнулся вперёд, низко присев на опорах и шагнул в апертуру. Сначала в сияющем омуте канула клешня и стволы картечницы, потом — лобовой лист рубки. Ещё шаг, и агрегат исчез, оставив после себя идеально круглое отверстие, тлеющее по краям призрачным огнём. Оно стянулось в световую точку, и апертура снова засияла ровным лиловым светом. Ничто. Тончайшая плёнка между реальностями, занавес, скрывающий Пятое Измерение.

— Ну вот, дело сделано. — удовлетворённо произнёс Кривошеин. — Теперь, как бы ни обернулось на той стороне, Груссе до Солейвиля доберётся и ларец Саразену отдаст. Ну а дальше — как получится…

В глубине ангара, возле паровой машины возился Юбер с двумя голыми по пояс неграми: лязгала дверка топки, пронзительно шипел пар в расплющенном кувалдой предохранительном клапане котла — перед взрывом давление подняли до предела. Суетились матросы, рассовывая динамитные патроны. Артиллерист, кондуктор, распоряжавшийся подрывниками, козырнул и бодрой рысцой побежал к подчинённым. В руке он нёс моток огнепроводного шнура, нарезанного ровными кусками.

— Отмеривали ровно на три минуты. — пояснил Кривошеин. — Сам резал, тютелька в тютельку. Динамита там пуда полтора, разнесём всё в мелкие дребезги!

— Это уже второй апертьёр, который ты взрываешь? — осведомился Николай. — Смотри, войдёт в привычку…

— Третий. Первый — парижский, второй — тот, что мы захватили в Диксиленде во время мятежа. Так что да, дело знакомое…

— Жаль всё же, что нельзя забрать его с собой. — вздохнул Николай. — Чёртов «Албемарл» — и надо же было ему явиться именно сейчас! Так хорошо было задумано: Саразен строит новый апертьёр в Солейвиле а мы собираем и налаживаем этот в Петербурге. И на тебе — приходится своими руками всё рушить!

Подошёл Москвин. Рука его по-прежнему висела на перевязи, лицо было бледным, всё в мелких капельках пота, лишь скулы горели нездоровым румянцем. Николай посмотрел на него с тревогой.

— Неважно выглядите, друг мой! Как рука, сильно беспокоит?

Мичман в ответ скривился.

— Ваш монах сказал, что началось воспаление от попавших в рану клочков сукна. Он её почистил, но всё равно болит и дёргает невыносимо…

— Ничего, вам бы только до Солейвиля добраться — Кривошеин хотел похлопать юношу по плечу, но отдёрнул ладонь, побоявшись растревожить рану. — У Саразена есть чудодейственная мазь из какой-то местной плесени — вылечивает, говорят, даже антонов огонь[71]. Приведут в порядок вашу руку, не переживайте!

При словах «антонов огонь» Москвин непроизвольно дёрнулся, но сразу взял себя в руки.

— Я, собственно, что хотел сказать, господа… Вернулась команда, отряжённая для наблюдения за морем. Докладывают — «Албемарл» бросил якорь на траверзе посёлка. Наблюдатели укрылись на опушке леса и видели, как с броненосца начали спускать шлюпки.

— Да, спасибо, мичман. Что ж, господа, пора и нам. — Николай указал на плёнку апертуры. — «Витязевцы» и так выиграли для нас почти четыре часа. Если бы не они, мы бы нипочём не успели переправить всё, что хотели, на ту сторону. А так — оставляем Тэйлору голые стены.

Это с какой стати — «оставляем»? — возмутился Кривошеин. — Здания все заминированы, камня на камне не останется! Я прикидывал, как бы устроить взрыв, когда они сюда сунутся — как тогда, в Париже. Жаль, времени нет, а то хороший урок был бы мерзавцам!

— А заодно, расплатились бы за «Витязь»! — поддержал его мичман. — Хотя им и так досталось — «Албемарл», сильно избит снарядами, нет одной трубы, корма вся разворочена. Наши дорого продали свои жизни!

— Рано вы их хороните, мичман! В конце концов, ваши наблюдатели не видели, как «Витязь» потонул?

— Нет, господин Ильинский, но…

— Никаких «но»! — для пущей убедительности Николай рубанул воздух ребром ладони. — Вы говорили, «Албемарл» потерял ход из-за сбитой трубы, так?

— Так, но «Витязю» сбили мачту, и…

— Никаких «но», я сказал! Мало ли, что неизвестно? Пока не выясним наверняка, что «Витязь» потоплен, они для нас живы, и никак иначе! А вы, юноша, чем панихиду разводить, отправляйтесь-ка на ту сторону. Здесь вам делать нечего. Курбатов, помоги господину офицеру! Цэрэн уже там — скажите, пусть сделает примочку из питательной смеси для шагохода. Помнится, О'Фланниган рассказывал, что ему помогло…..

Казак, опасливо косясь на апертуру, подставил Москвину плечо. Мелко перекрестился, выругался шёпотом и, поддерживая мичмана, шагнул в лиловый омут. Треск разрядов, растекающееся по плёнке кольцо огня — всё!

Следом по двое, по трое исчезали в апертуре матросы-подрывники. Последним, поминая Николая-угодника и крестясь на бегу, нырнул в Пятое Измерение артиллерийский кондуктор. Юбер, отправивший вслед за ним негров-кочегаров, подошёл к Николаю и Кривошеину, извлёк из кармана платок, поплевал на него и принялся оттирать лицо от угольной копоти.

— Николаша, золотое яичко не забыл? — Кривошеин ткнул пальцем в настроечную панель апертьёра. — А то когда ещё курочка-Ряба снесёт новое…

— Не забыл, не волнуйся — не дурнее иных-прочих. Как ввели настройки, велел Юберу извлечь его из апертьёра и припрятать в шагоходе, вместе с ларцом. Так оно вернее будет.

— Тогда всё. Не будем искушать судьбу, господа — не дай бог, эти, с «Албемарла», окажутся шустрее, чем мы рассчитываем. Алексей Дементьич, поджигайте шнур и ходу!

Кривошеин извлёк из кармана коробок спичек. Резко запахло серой, раздался треск и по шнуру, рассыпая искорки, побежал весёлый огонёк.

— Ну, я пошёл. И примите совет: ныряйте, как в холодную воду, лучше всего, с разбегу. Видели, как матросики делали? Я-то сам в этих тонкостях не силён, но Саразен говорил: если прикоснулся к апертуре, то назад дороги нет, только вперёд, иначе разорвёт в клочки…

Он прощально махнул друзьям рукой и скрылся в лиловой плёнке. Николай обернулся к Юберу.

— Теперь вы!

— Погодите, мсье Николя… — канадец суетливо озирался по сторонам. — Куда же я его дел?..

— Что, чёрт побери, дел? — Николай не отрывал глаз от весело искрящего шнура.

— Мой «Гарднер», что же ещё! И подсумок с патронными трубками… Сунул куда-то, чтобы не мешал шуровать в топке — и вот, забыл… А, вон они!

Николай взглянул туда, куда показывал канадец. Карабин и восьмигранный кожаный пенал с трубчатыми магазинами висели на одном из вентилей, в изобилии усеивавших паропроводы.

— Так хватайте и за мной, скорее! — Николай, не скрывая нервозности, посмотрел на часы. Секундная стрелка заканчивала второй круг. — Ещё минута, и всё тут разлетится к чертям собачьим!

Канадец, оскальзываясь на цементном полу, кинулся к паровику. Николай повернулся к апертуре. Он впервые видел её так близко. Лиловая плёнка сухо потрескивала разрядами, по ней словно от камня, брошенного в воду, разбегались кольца световых волн.

Николай протянул руку. Кисть погрузилась в световой омут, словно в воду за бортом лодки. Он видел контур руки за призрачной плоскостью, пока тот не пошёл контурами, истаял, исчез. Николая пронзила неожиданная мысль: он здесь, на острове Ноубл, на Земле, а его рука — неизвестно где, возможно, за миллионы и миллионы вёрст, под чужими звёздами…

Если бы не предупреждение Кривошеина, он не удержался бы и отдёрнул руку. А теперь… сколько секунд он уже стоит вот так, с кистью, погружённой в лиловый омут? А часы тикают, отмеряя время до взрыва, бежит весёлая искорка по огнепроводному шнуру… А на той стороне из плёнки, наверное, торчит его рука. То-то Кривошеину смех… А как отсмеётся — выдернет его за руку из апертуры, как нашкодившего котёнка из сапога.

Николай чуть не застонал от унижения, представив себе эту картину. Помотал головой, отгоняя видение, набрал полную грудь воздуха, крепко, как только смог, зажмурился и шагнул в неизвестность.

* * *

Если бы Николай увидел, что сделал Юбер Бондиль, оставшись в одиночестве, то изрядно бы удивился. Канадец проводил начальника экспедиции взглядом, пока тот не растаял в пелене апертуры, извлёк из кармана складной нож и перерезал огнепроводный шнур. Пинком отшвырнул подальше от заминированной установки, тлеющий обрезок, дождался, пока тот догорит до конца и старательно затоптал искры. После чего — дёрнул вниз рубильники на распределительном щите. Разряды на катушках погасли, апертура стянулась в ослепительную точку, повисела на несколько мгновений между мачтами «ворот» и пропала с электрическим треском, от которого у Юбера зашевелились волосы на голове и по коже пробежали невидимые мураши.

В дверном проёме, скупо пропускающем в ангар дневной свет, возникла фигура с карабином на плече. Пришелец держал оружие небрежно, за ствол, явно не ожидая подвоха.

Юбер приветственно помахал рукой.

— Ты вовремя, Майки! У нас работы непочатый край — надо вынуть начинку из этой рухляди, а потом рассовать динамит так, чтобы после взрыва никто не догадался, что в ней уже успели покопаться.

О'Фланниган обошёл апертьёр. Хрустальные, золотые и зеркальные поверхности, чьё движение наполняло устройство жизнью, замерли в неподвижности. Казалось, из машины вынули её механическую душу.

— Думаешь, справимся? — в голосе ирландца звучало сомнение. — Вон сколько всего тут наворочено — тут нужен часовщик, а я всего лишь паровозных механик…

Теперь, когда сияние в недрах апертьёра погасло, он превратился в бессмысленное с виду нагромождение зубчатых колёс, маховиков и стержней, соединённых наугад, без кого-либо внятного плана.

— Раз механик — справишься. Хватай там, в углу, кувалду, и не бойся что-нибудь разбить или погнуть, «хрустальные стержни» можно расколоть разве что, динамитом. Недаром русский инженер запихнул туда дюжину шашек — чтобы уж наверняка…

Через четверть часа апертьёр, удивительное творение инженерной мысли, превратился в беспорядочную груду искорёженных деталей. Но даже в таком виде он сохранил тень былой красоты — так раздавленный сапогом бутон розы хранит в себе отпечаток того мгновения, когда она была сорвана со стебля во всём великолепии, сияющая капельками росы на лепестках.

Ирландец, впрочем, о таких материях не задумывался. Хрустя подошвами по раскатившимся шестерёнкам, он рассовывал по внутренностям апертьёра динамит.

— Ну вот, готово, дружище! Теперь только запалить шнур — и в сельву. Пересидим денёк-другой, а потом выйдем к посёлку. И тогда, как договорились: Я механик, ты — и мой помощник. Когда явились русские, мы сбежали и потому не угодили, как остальные, в плен.

— А поверят? — недоверчиво спросил Юбер. Ирландец уже не в первый раз излагал свой план, но сомнения не оставляли канадца, уж очень авантюрной выглядела затея. — Не так уж много народу на острове, всех знают в лицо…

— Скажем, что ты здесь недавно. Служил машинистом на пакетботе, а сюда попал после того, как ваше судно затонуло во время шторма. Да ты не бойся — те, кто на «Албемарле» покинули Ноубл не меньше полугода назад, а здешние — либо перебиты, либо в плену, на русском корвете. Сам же видел, как их гнали на пристань!

— Видел. — согласился канадец. — И даже сказал, что ты с ними — а то наверняка стали бы искать. Но что, если кто-нибудь сбежал и появится в самый неподходящий момент?

— Никто не мог сбежать, дурья ты башка! Нападение было внезапным, с разных сторон. Кого не перебили во время штурма — тех перерезали негры, разве что кто-нибудь успел укрыться в каземате. Но те, сам понимаешь, уже ничего не скажут. Ну а если я всё же ошибаюсь — нам с тобой рядышком болтаться, на одном суку. Дикси не пощадят ни лазутчика, ни перебежчика.

— Утешил, называется… — буркнул Юбер. Перспектива попасть на виселицу вместе с приятелем его не ободрила. — Кстати, хотел спросить: зачем ты ввязался в эту историю? Не желал отправляться в плен — попросился бы в Солейвиль. После того, как ты нам помог с казематом, взяли бы без разговоров. Только не надо уверять, что это из-за той парижской красотки! Хватит уже твоих ирландских баек…

Это ты зря. — обиделся О'Фланниган. — Я, правда, успел привязаться к Мари. Но она мертва, а негодяй Моро, который её погубил, жарится в аду на сковородках. Кому теперь мстить?

— А Тэйлор? Это же он отправил её сюда, чтобы превратить в монстра вместе с другими солейвильскими пленниками.

— Вот пусть солейвильцы с ним и рассчитаются! Месть, конечно, дело святое, но чтобы отправляться ради неё в какую-то чёртову дыру, которая даже не на Земле — нет, таких глупостей вы от меня не дождётесь!

— Ну хорошо, за Мари ты мстить не собираешься. — не стал спорить с Юбер. — Но мне-то зачем взялся помогать?

— Затем, что пожалел! Тебя раскусят быстрее, чем ты успеешь крикнуть «Вперёд, на Ричмонд!»[72] и повесят сушиться на солнышке, как Джона Брауна. Негоже оставлять ближнего на верную смерть, вот я, как добрый христианин, и решил позаботиться о твоей шкуре. А если серьёзно — на острове у меня осталось одно незаконченное дельце. Довольно выгодное, кстати, если поможешь, не останешься в накладе.

Физиономия Юбера расплылась в улыбке.

— Вот теперь я слышу моего доброго приятеля Майка О'Фланнигана, а не романтического олуха, которого в голове сплошь идеалы! Выкладывай, что затеял, чёртов мошенник!

— Ты помнишь, как мы выстукивали стены в лаборатории Моро?

На этот раз в голосе ирландца не было ни тени шутовства.

— Когда искали ларец? Ещё бы не помнить — стукну и прислушиваюсь, не скрипнет ли над головой? Такие глыбы висели на волоске — не приведи бог ещё раз там оказаться…

— А придётся. — ухмыльнулся ирландец. — Если, конечно, хочешь убраться отсюда не с пустыми карманами. Я ведь не только в центральном зале монтировал вентиляцию, мы и в лаборатории Моро работали. И однажды я сумел подглядеть, как Моро открывал в стене тайник и клал туда… как думаешь, что?

— Деньги?

— Лучше, дружище, много лучше! И пока вы искали свой сундук, я этот тайник нашёл!

— И промолчал? — возмущению Юбера не было границ. — А если бы там оказались «слёзы асуров»? Ты хоть понимаешь, сколько ради них…

— Не могли они там оказаться! — отмахнулся О'Фланниган. — Русский велел искать здоровенный ларец, а в тайник поместились бы, разве что, три-четыре коробки с сигарами. Только Моро прятал в нём не сигары, а алмазы, добытые в шахтах Диксиленда. Думаю, он по приказу Тэйлора переправлял их в Европу, для огранки и продажи. Я и подумал: а что, если очередная партия ещё в тайнике?

— Так вот, почему, ты хотел пристрелить того беднягу?

Юбер говорил о лаборанте, которого он не дал застрелить, выбив кольт из руки ирландца.

— А ты как думал? Нет, насчёт Мари я тоже был здорово зол, но ведь прохвост мог рассказать русским, где Моро держит свои цацки! А им камушки ни к чему, их царь и без того богатый. Русским ларец подавай! Вот пусть каждый и получит своё — это будет только справедливо.

— Ты спятил. — убеждённо сказал Юбер. — Даже если лаборатория ещё не завалена, как ты попадёшь в каземат? Вентиляционный лаз перекрыт обвалом, через подводный тоннель не пройти без дыхательных приборов…

— Что-нибудь придумаем! Главное, мы точно знаем, где искать. Лучше вот что скажи: ты-то почему остался? Со мной всё понятно, я хочу срубить куш. А тебя куда понесла нелёгкая?

Юбер ответил не сразу.

— Можешь смеяться, Майки, но я и есть тот самый олух-идеалист. Николя Ильинский, который у русских за главного, думает, что Тэйлор собирается устроить в Штатах, вторую Гражданскую войну. Только на этот раз — с троллями, боевыми шагоходами и лайтнинг-ружьями. Я решил ему помешать. Не в одиночку, разумеется — пока Ник со своими друзьями будут воевать с Тэйлором на той стороне, я спутаю ему карты на Земле. У негодяя целая сеть: осведомители, вербовщики, финансовые и торговые агенты. Если я сумею — с твоей помощью, разумеется, — войти к ним в доверие, это откроет массу любопытных возможностей. Но, как бы дело не обернулось, я не позволю этому кровавому мерзавцу устроить новую бойню в нашей стране!

О'Фланниган поскрёб пятернёй затылок, старательно отводя глаза. Пламенная речь Юбера его смутила.

— Теперь ясно, зачем тебе это … — он ткнул пальцем в развороченный апертьёр. — Хочешь построить такую же машинку? Помнится, техники, которые её обслуживали, болтали о настройках, без которых нельзя соединиться с той стороной. Откуда ты их возьмёшь? Тот русский как-то упоминал о штуковине, вроде механического яйца. Вроде, с его помощью тоже можно настроить?…

— Ты об этом? — улыбнулся Юбер и поставил перед ирландцем открытый саквояж. В нём, на сложенной в несколько раз фланели поблёскивало бронзой и хрусталём «яйцо-ключ».

— Позаимствовал, когда помогал настраивать апертьёр. Я и код запомнил: «Лямбда», «эпсилон», «фи», «эта», «ро», «омикрон». Ник повторял его, как старина Цэрэн повторяет свои мантры — только что не раскачивался из стороны в сторону. У меня и подробное описание этой шарманки имеется, позаимствовал в архиве Моро. Вот увидишь, стоит только выбраться с этого проклятого острова, и самое позднее, через год у меня будет действующая установка! А уж там…

И осёкся на середине фразы, услышав пушечный выстрел. О'Фланниган встрепенулся, на его физиономии обозначилось встревоженное выражение.

— Похоже, с броненосца высадили десант. Ставлю серебряный доллар против двухцентовика — часа не пройдёт, как они будут здесь. Давай спички, организуем парням с «Албемарла» встречу с огоньком. И вот ещё что: если не передумаешь устроить Тэйлору парочку-другую пакостей, то, клянусь Завещанным Колоколом — я пожертвую на такое богоугодное дело три самых крупных алмаза из коллекции негодяя Моро!

В поисках «Руритании»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Свинцовые книги

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Над саванной догорал закат. Багрово-алая полоса, отсекала небо от тонущей во мраке земли, и чем выше, тем гуще она наливалась золотом и охрой. На этом фоне редко темнели перья облаков, окаймленные по краям золотистым, подсвеченным закатными лучами, кружевом. Выше они расплывались, тускнели и незаметно истаивали, сливаясь с лиловеющей пустотой. Противоположная сторона небосклона уже тонула во тьме — с востока, со стороны Индийского океана подступала ночь.

С земли это выглядит куда скромнее, подумал Леньяр. И посочувствовал тем, кто замкнут в кругу видимого горизонта радиусом в жалкие четыре мили. Ну, может, в два-три раза больше, если подняться на колокольню собора или мачту большого чайного клипера. И все равно — не сравнить с тем простором, что открывается из гондолы аэростата, плывущего на высоте семи тысяч футов. Разве что с вершины Маттерхорна или Юнгфрау можно видеть что-то подобное.

Клоду Леньяру случалось в молодости, когда он еще учился в Политехнической школе, подниматься на альпийские вершины и от души наслаждаться захватывающими видами. Но это тоже было не то — горизонт, то тут, то там разрывался заснеженными пиками. А здесь — воистину круг Мироздания, и даже горный хребет, чей контур едва угадывался на северо-западе, не нарушает его непрерывность…

— Курс, Пьер?

— Сто семьдесят, мой капитан! — отозвался штурман. — Боковой ветер семь узлов, с норд-тень-оста, высота шесть тысяч футов.

— Всплывем до семи пятисот. Рули глубины на подъем!

— Есть рули на подъем! — гаркнул рулевой-вертикальщик, и послушно завертел деревянный, с латунными накладками, штурвал. Снаружи, в сгущающейся темноте колыхнулись огромные, словно у левиафана, плавники, и корабль лениво, как обожравшийся криля полосатик, полез вверх.

Штурман — это был Пьер Леньяр, родной брат капитана воздушного судна, — поднял голову от прокладочного столика;

— Прошли контрольную точку. Ориентир — излучина реки.

— Отлично. Кребс, что в машинном?

— Пар в котле на марке. Пока идем на одной машине, но в любой момент можно запустить и вторую. Опорный подшипник греется, правда не сильно. Но все равно, лучше его не перегружать.

— И не будем. Но ты, все же, попробуй сделать что-нибудь — если ветер усилится, придется давать полную тягу.

* * *

Панорама, открывающаяся из гондолы аэростата, с высоты в семь тысяч футов, была Леньяру не в новинку. Вступив в 187…-м году в инженерный корпус, он быстро стал ярым приверженцем воздухоплавания, основал Центральный военный воздухоплавательный парк в Шале-Мёдон, где плотно занялся работами по изучению обтекаемости аэростатов и даже разработал теорию их устойчивости в полете. Построенный на основании этих исследований дирижабль имел более пятидесяти метров в длину и приводился в движение электрическим двигателем, работающим от гальванических батарей Фора.

Воздушный корабль, носящий имя «La France», поднялся в воздух год спустя. Но военное министерство отказало изобретателю в средствах на совершенствование его детища, и проект дирижабля-гиганта так и остался на бумаге. Подавленный намечающимся крахом дела всей его жизни, Клод Леньяр, по примеру отца управляемой аэростатики, Жиффара, уже подумывал о самоубийстве, как вдруг все волшебным образом переменилось.

Спасение пришло в виде богатого вельможи из маленькой центрально-европейской страны, пожелавшего сохранить свое имя в тайне. Он поставил непременное условие: построенный по проекту Леньяра воздушный корабль должен будет совершить многодневный перелет, и не где-нибудь, а над африканским континентом, в чьих небесах до сих пор появлялись, разве что воздухоплаватели из произведений известного парижского литератора Жюля Верна! О целях невиданного перелета меценат не распространялся — Леньяр понял лишь, что он планирует разыскать заброшенный то ли город, то ли гробницу невесть каких древних времен. Это изрядно отдавало газетными романами-фельетонами, до которых так охоча французская, да и любая другая публика — и, тем не менее, инженер не колебался ни секунды. Финансирование было обещано неограниченное, да и успех подобного перелета сам по себе, обещал посрамить скептиков и убедительно продемонстрировать миру его Клода Леньяра, правоту.

«Руритания» (так, по требованию анонимного покровителя был назван воздушный корабль) хоть и не дотягивала размерами до шестисотметрового гиганта, спроектированного незадолго до смерти Анри Жиффаром, но все же далеко превосходила любой из построенных к тому моменту управляемых аэростатов. Этому аппарату предстояло переправить вглубь Африки экспедицию из восьми человек, после чего, вернуться на восточное побережье, и совершить еще несколько рейсов, доставляя в лагерь экспедиции людей и грузы.

* * *

Альпийское королевство Руритания, откуда по всеобщему мнению происходил неведомый жертвователь, несмотря на очевидную свою древность, не входило в числе европейских держав — из-за скромных размеров, немногочисленного населения, а так же почти полного отсутствия машинных мануфактур. Природными богатствами страна тоже была обделена, за исключением, пожалуй, серебряных рудников и минеральных источников, не уступающих, как писали газеты, целебным водам Карлсбада, Баден-Бадена и Виши. Но, самое главное: Руритания прихотями истории была начисто лишена выхода к морю! Колониальная эпоха, давным-давно наступившая для всей остальной Европы, присутствовала здесь лишь в виде лавок экзотических и заморских товаров.

Положение это — нетерпимое, конечно, потому как что же за европейская страна без собственных колоний? — начало меняться лишь после брака покойного ныне короля Рудольфа IV, отца нынешнего руританского монарха, с принцессой Шарлоттой-Ангеликой-Евфемией фон Габсбург-Прессбург, племянницей австро-венгерского императора Франца-Иосифа. В приданое Шарлотты входил остров Цėтина близ побережья Далмации. Населенный хорватами, боснийцами и греками, он стал новой провинцией Руританского королевства. Вместе с Цетиной корона приобрела маленький, но отлично устроенный порт, и перед Руританией впервые замаячила надежда обзавестись флотом и морской торговлей.

Надо признать: король сумел увлечь своих подданных мечтой о заморских владениях. Это относилось ко всем: от аристократов, заводящих на острове Цетина особняки и яхты, до гимназистов, зачитывающихся приключенческими романами о покорителях Африки или Южных морей. А потому, мало кто сомневался, что некий вельможа решил поднять престиж своей родной страны, вложив огромные средства в передовой воздухоплавательный проект. Пусть Руритания пока не может претендовать на роль морской державы — флот дело дорогое и хлопотное! — зато она войдет в число стран-пионеров большого воздухоплавания! И суда, демонстрирующие флаг Руритании по всем уголкам планеты, будут не морскими, а воздушными.

Итак, было официально объявлено, что «Руритания» совершит сверхдальний перелет над Восточной Африкой с целью установления мирового рекорда в области воздухоплавательной техники. Газеты всей Европы запестрели прогнозами, по большей части, зловещими: репортеры соревновались в рассуждениях об уязвимости воздушных кораблей перед непогодой, об опасностях полета над дикими краями и наперебой предрекали катастрофу воздушного корабля и трагическую гибель смельчаков-воздухоплавателей. Леньяра осаждали с просьбами дать интервью — хоть небольшое, хоть пару десятков слов! Ходили даже слухи, что сам мсье Жюль Верн, прославленный автор «Таинственного острова» искал с ним встречи. Но тщетно: изобретатель неизменно уклонялся от любопытствующих, отдавая все свое время строительству летучего гиганта. Эллинг в Шале-Мёдон день и ночь стерегли мрачные типы балканской наружности — смуглые, усатые, в шароварах, пестрых жилетках и греческих фесках, с ног до головы увешанные кинжалами и револьверами. Редакции ежедневных листков судили баснословные деньги любому, кто проникнет в эллинг с фотокамерой или хотя бы прольет свет на имя неведомого «заказчика».

Работы тем временем продолжались невиданными темпами. Полугода не прошло, как «Руритания» покинула стапель. Совершив несколько пробных полетов, дирижабль отправился в Марсель, где его и разобрали на части для отправки грузовым пароходом к начальной точке беспримерного перелета.

* * *

— Жермен, как там третий газовый мешок?

— В норме, мой капитан!

Двадцатилетний такелажмейстер вытянулся по стойке «смирно» и попытался щелкнуть каблуками. Не вышло: тяжелые, мехом наружу, «аэростатические» сапоги плохо приспособлены для строевых экзерциций.

— … а вот второй, похоже, травит все сильнее. Я забирался, смотрел: весь дряблый, на глаз — не меньше четверти газа потеряно!

— Ничего, Жермен. — Леньяр ободряюще улыбнулся юноше. — Со вторым у нас вечно неурядицы. Помните, на подлете к Марселю он вообще почти весь газ растерял, и висел, будто вымя у худой коровенки?

Мальчишка горд тем, что попал в элиту воздухоплавателей, каковой, несомненно, является экипаж «Руритании». Перелет через Африку — это не унылая болтанка в корзине привязного аэростата где-нибудь над Тонкином, для корректировки огонь французской колониальной артиллерии по китайцам и головорезам-аннамитам!

Леньяр покосился на юнца. Похоже, воображает себя одним из героев книги «Пять недель на воздушном шаре» — те тоже начали путешествие в Занзибаре и полетели в направлении озера Виктория. Что ж, «Руритании» предстоит это повторить, только не на страницах романа-фельетона, а в самой что ни на есть действительности…

* * *

На сборку и подготовку воздушного корабля (для этого в Обоке возвели даже временный эллинг) ушло не меньше месяца. Загадочный благодетель время от времени присылал письма, но сам так и не появился. Впрочем, он должен был присоединиться к экспедиции в Дар-Эс-Саламе, после первого, самого длительного перелета.

Сам Леньяр до сих пор ни разу с ним не встречался, и не знал, кто скрывается за псевдонимом «Граф N» — инженер имел дело с действующей от его имени солидной адвокатской конторой. Предоставленного этой конторой официального поручительства оказалось достаточно, чтобы преодолеть любые препоны.

Куда важнее оказался иной вклад «загадочного покровителя» в строительство воздушного корабля. Вместе с банковскими чеками он переслал Леньяру, через ту же адвокатскую контору, разумеется, толстую пачку технических документов. Изучив их, Леньяр поначалу впал в ступор: из бумаг — чертежей, записок и разъяснений, — следовало, что некий изобретатель, работающий в Санкт-Петербурге, занимается тем же самым, что и он. Да нет, что там — во многом он пошел куда дальше французского инженера!

Неведомый меценат выразил надежду, что Леньяр сможет использовать находки своего коллеги. Тот так и сделал: немедленно принялся вносить изменения в проект, несмотря на то, что «Руритания» уже находилась на стапеле.

Дорого бы Леньяр заплатил за возможность познакомиться — даже не с «благодетелем», а с тем неведомым, но талантливым изобретателем, которого он мог, хотя бы и наедине с собой, называть соавтором «Руритании». Что ж, возможно, скоро он получит этот шанс. Рабочие под руководством механика Кребса натянули последнюю растяжку, перекидали в бункера горючие коксовые брикеты, доставленные в Обок рейсом пакетбота Северогерманского Ллойда. Ветер установился благоприятный: с севера, десятиузловой, как раз то, что нужно. Следовало отправиться в путь как можно скорее — пусть ветер помогает паровой машине, экономя топливо.

Пока шла погрузка, Леньяр устроил экскурсию по дирижаблю для офицеров гарнизона. Те, рассыпая трескучие галльские скороговорки, осмотрели ходовую и жилую гондолы, опасливо прошлись по ажурному мостику, подвешенному под громадным веретеном, задрав головы, полюбовались на емкости с легким газом и опавшие мешки баллонетов в паутине тросов и распорок. Инженер понимал их энтузиазм: «Руритания» стала первым воздушным судном, побывавшим не только в этой забытой богом дыре, но и вообще в Африке.

Кроме французов, «Руританию» осматривали корреспонденты европейских газет, прибывшие ради этого в Обок. Леньяру запомнился один — то ли швед, то ли голландец, по имени Сондерс. В сопровождении второго механика, Симона Рюффо, репортер бесстрашно карабкался по ферменным конструкциям и даже рискнул совершить головокружительную прогулку по «хребтине» дирижабля.

И вот в бункер забросили последний горючий брикет. Засвистала боцманская дудка; на земле солдаты по команде капрала разом отпустили швартовые концы. «Руритания», свистнув струйками пара, величественно всплыла над гарнизонными бараками, развернулась над кварталами глинобитных домишек, прошла над теснящимися у пирсов лодками, лодчонками шхунами, над стерегущим рейд французским колониальным крейсером. Рюффо на кормовом мостике крутанул ручку митральезы, «Гочкис» трижды хлопнул, салютуя флагу Третьей Республики, и воздушный корабль растаял в жарком мареве над заливом Таджура.

II

Карл Дрейзер выбрался из тесной жилой гондолы и пошел в сторону кормы. По пути ему то и дело приходилось хвататься за растяжки и леера, огораживающие узкий, двоим не разойтись, решетчатый мостик. Над головой, словно брюхо гигантского кита, нависал корпус воздушного корабля — стянутая тросами оболочка из пропитанной гуттаперчей парусины.

Конструкция «Руритании» считалась полужесткой, но, по мнению Дрейзера никакой жесткостью, хотя бы и с приставкой «полу…» здесь и не пахло. При сильных порывах ветра, по выгнутому боку дирижабля прокатывались волны; колебания передавались на мостик через паутину тросов-растяжек, и легкое сооружение раскачивалось и изгибалось, вселяя страх в пассажиров. Дрейзер, единственный из всех, получал удовольствие от прогулок по мостику. Остальные не желали лишний раз покидать гондолу, изнемогая в борьбе с приступами морской — или вернее сказать, «воздушной»? — болезни.

Молодой ученый знал, что сколько-нибудь заметная деформация корпуса чревата потерей скорости и, что куда неприятнее, управления воздушным кораблем. Сохранять форму позволяло избыточное давление в отсеках; чтобы поддерживать его, имеются особые газовые мешки, называемые «баллонетами». Они, в отличие от емкостей с водородом, создающих подъемную силу, наполнены воздухом — его нагнетают в «брюхо» дирижабля специальные насосы. Как вот сейчас, судя по легкому свисту…

Дрейзер положил руку на воздуховод. Слух его не обманул — дрожание парусиновой, на проволочном каркасе трубы, показывало, что поток воздуха устремляется в баллонеты. Но ладонь не ощущает нагрева, а значит, наращивать подъемную силу не нужно, и в емкости подают холодный воздух.

Во время экскурсии, которую Пьер, брат капитана и главного строителя «Руритании», Клода Леньяра, устроил в Обоке, Дрейзеру объяснили, что эта система подогрева баллонетов уникальна. «Дело в том, — рассказывал воздухоплаватель, — что газовые отсеки неизбежно, пусть и достаточно медленно, теряют водород. Это порождает сразу две сложности: во-первых, корпус деформируется, а, во-вторых, падает создаваемая объемом летучего газа подъемная сила. И если с первым еще можно бороться, то с потерей газа до недавних пор ничего сделать было нельзя…» Изобретение Клода Леньяра, воплощенное в конструкции «Руритании» казалось простым и гениальным: француз предложил нагнетать в баллонеты воздух, предварительно пропущенный через змеевики, подогреваемые раскаленными газами из топки. Получался тот же эффект, что и в шарах братьев Монгольфье: баллонеты, помимо основной своей задачи, создают дополнительную «плавучесть». К тому же, это позволяет менять высоту, не тратя балласт и не прибегая к горизонтальным рулям, бесполезным, когда воздушный корабль дрейфует по ветру. Подавая в баллонеты то горячий, то холодный воздух, капитан может заставить «Руританию» всплывать, идти вниз, или зависать на одной высоте.

Разумеется, операции с горячим воздухом требуют расхода топлива — горючих брикетов из прессованной угольной крошки, солидный запас которых «Руритания» приняла на борт в Обоке. Изначально ее паровая машина должна была работать на керосине, а то и вообще уступить место на борту газовому двигателю. Но Леньяр рассудил иначе: в глубине Африки керосина не найти, а вот дров наоборот, в достатке: даже в травяном море саванны то там, то здесь попадаются небольшие рощицы. По его расчетам, «Руритания» могла находиться в воздухе больше двух недель, не нуждаясь в подпитке легким газом. Конечно, к концу этого срока способность нести полезный груз упадет почти втрое, но воздушный корабль будет держаться в воздухе и следовать назначенным курсом — а ведь это, в конце концов, главное?

Мостик заканчивался круглой площадкой, посреди которой возвышалась приземистая тумба с митральезой системы «Гочкис». Симон Рюффо, второй механик и по совместительству, канонир, как-то заметил: «Мы стреляем сверху вниз, потому и тумбы у нас низкие».

До слуха ученого донесся скрежет. Он заглянул за укутанную парусиной митральезу и увидел сидящего на корточках человека — тот возился с рым-болтом, за который крепились тросы, удерживающие мостик. Спина незнакомца не позволяла разглядеть все в подробностях, было видно лишь, как двигается вперед-назад правый локоть.

Незнакомец вряд ли мог слышать шаги Дрейзера, но дрожь мостика он почувствовал — и, вздрогнув всей спиной, обернулся. Ученый сразу узнал того, о ком только что вспоминал.

Симон Рюффо. Невысокий, скрюченный, он комично напоминал обезьянку. Особенно это относилось к лицу с глубоко запавшими глазницами, низким, скошенным лбом и приплюснутым, свернутым набок носом. Леньяр как-то рассказывал, что «Малыш Рюффо» (это было прозвище механика) увлекается британским боксом по правилам маркиза Куинсбери, и это сильно отразилось на его, и без того неказистой физиономии.

— Вот, прах его раздери, разболталось… — заговорил помощник механика, упреждая вопрос Дрейзера. — Слышали, небось, скрип? Надо доложить шкиперу, да только что от этого проку? В воздухе-то растяжки не подтянешь!

Он выпрямился и принялся отряхивать колени; при этом из рукава что то вывалилось лязгнуло о решетчатый настил. Дрейзер пригляделся — напильник, из числа тех, какими работают по самым твердым металлам. Он потянулся к инструменту, но Рюффо оказался проворнее: он довольно грубо оттолкнул руку ученого и попытался сам схватить напильник, но зацепился ногой о растяжку. Неловко взмахнул руками, пытаясь устоять на ногах, но при этом задел напильник башмаком. Инструмент заскользил по настилу и улетел за борт. Малыш Рюффо длинно и нецензурно выругался.

— Простите, — пробормотал Дрейзер, не особенно понимая, за что извиняется, — я хотел… я не хотел! Еще раз, извините!

Рюффо злобно сверкнул глазами, прошипел новое ругательство и сплюнул за борт. Дрейзер знал, что механики привязаны к инструментам, как солдат привязывается к сабле — но чтобы так переживать из-за какой-то железяки?

Малыш Рюффо уже отошел от вспышки раздражения.

— Так-то мсье… — заговорил он, почесав левую щеку, отчего еще больше сделался похожим на обезьянку. — Здесь только зевни — и прощай, до земли лететь девять тысяч футов! Так что держитесь покрепче, мало ли что…

При этом он ухмыльнулся, глядя археологу прямо в глаза. Угрозы в этих словах, вроде бы, не угадывалось, но Дрейзер, тем не менее, почувствовал себя неуютно. И на всякий случай, покрепче ухватился за леер.

Рюффо продолжал ухмыляться во всю физиономию, откровенно наслаждаясь растерянностью собеседника. Пауза затягивалась, и это совсем не нравилось Дрейзеру. Почему — он и сам сказать не мог. Археолог в смятении огляделся вокруг и задал помощнику механика первый попавшийся вопрос:

— Герр Рюффо, что это висит по бокам от мостика?

Не то чтобы Дрейзера интересовало устройство «Руритании» — просто продолговатые, туго скрученные тюки показались хорошим поводом, чтобы прервать паузу.

— Это аварийные баллоны, мсье Дрейзер. В них, как и в баллонеты, можно закачивать горячий воздух, на тот случай, если мы потеряем слишком много газа — обшивка, например, лопнет. Видите, вон те штуки?

И указал на трубы, ведущие к каждому из тюков.

— Если что-нибудь стрясется — например, порвутся основные газовые мешки, — такелажмейстер или вот я, отдадим вот эти стяжки, — механик ткнул пальцем в крепления тросов, удерживающих тюки, — и запустим нагнетающие насосы. Баллоны наполнятся и повисают по обе стороны от корпуса, на манер поплавков. Только воздух в них будет горячий, а значит, подъемная сила корабля сразу увеличится!

— Разве они могут порваться? — удивился Дрейзер. Точнее, сделал вид, что удивился — раз уж ввязался в беседу, приходилось ее поддерживать. К тому же, ему хотелось отвлечься от происшествия с напильником.

— А то как же! — снова ухмыльнулся Малыш Рюффо. — Для урагана аэростат, даже такой, как наш — просто игрушка. Его обшивка сшита из трех слоев парусины, пропитанной гуттаперчей, а под ней — сами газовые мешки, склеенные из материала, называемого «бодрюш». Это, чтоб вы знали, пленка из коровьих кишок; считается, что она не пропускает газ. Так-то оно так, а только прочности в ней никакой — стоит лопнуть обшивке, и емкости вмиг расползутся.

— Значит, сильный ветер может нас погубить?

На этот раз Дрейзер встревожился по-настоящему.

— Ну, не всякий, конечно. Но, ежели, задует всерьез, то придется солоно. Это все из-за размеров — парусность-то у «Руритании» о-го-го!

— Но, как же так? — продолжал допытываться археолог. — Значит, случись сильный ветер, нам останется только пропадать?

— Ну, зачем сразу пропадать? — пожал плечами механик. — Капитан постарается удержать корабль носом к ветру, чтобы ослабить напор. А на крайний случай, если обшивка все-таки не выдержит, есть вот эти аварийные баллоны. Они, конечно, долго не продержатся, потому как склеены из того же бодрюша, но помогут подольше продержаться в воздухе. К тому же, — тут Рюффо ухмыльнулся, — падать будем не так быстро. Чтобы, значит, о землю не расшибиться, хе-хе…

Слушая объяснения механика, Дрейзер подумал, что встревожился он, пожалуй, напрасно. Ничего зловещего в малыше Рюффо не было; просто язвительный тип, всегда готовый постращать новичка воздухоплавательными байками. Что же до обезьяньей внешности — не всем же быть записными красавцами?

Солнце почти зашло. На западе истаивала полоска заката, но остальной мир уже тонул в ночи. На противоположной стороне небосклона высыпали звезды — крупные, яркие, не чета тем, что можно видеть в Европе. Хотя, мостик — не лучшее место для наблюдений за звездным небом, почти все закрывает махина воздушного корабля.

Внизу мерно стучала машина, лопасти двух огромных пропеллеров трудолюбиво перемалывали воздух. Потоки от них раскачивали мостик так сильно, что ученый ни на миг не разжимал пальцы, вцепившиеся в леер.

За кормой мелькнула и тут же погасла в чернильной тьме россыпь оранжевых точек. Малыш Рюффо тоже заметил летучие огоньки.

_ А вот это опаснее любого урагана. Знаете, что у нас в газовых емкостях?

— Конечно, знаю. Легкий газ, водород. Им наполняют все аэростаты, за исключением шаров-монгольфьеров — те используют не газ, а горячий воздух.

— Верно. А знаете, что бывает, когда на баллон с водородом попадает огонь? К вашему сведению, он горит не хуже светильного газа и, стоит искре прожечь оболочку — ф-ф-фух!

И растопырил пальцы, картинно выпучив глаза.

— Но ведь без огня не обойтись, — резонно возразил Дрейзер. — Никто еще не придумал достаточно мощного двигателя, не использующего сгорание. И неважно, что там горит — керосин, спирт, светильный газ или угольные брикеты! Я слышал, что на других дирижаблях мсье Леньяра стояли гальванические моторы, но ведь и они тоже дают искры, не так ли?

— Что верно, то верно. — подтвердил Рюффо. — Искрят, проклятущие, что твой фейерверк! Да, мсье Дрейзер, если хотите лететь, а не болтаться на привязи, как воздушный шар на сельской ярмарке, без огня вам не обойтись. Потому, кстати, дымовые трубы нашей машины и выведены на самую корму, позади пропеллеров. Вообще-то в трубах стоят особые гасители, но, ежели они не справятся — искры попадают в поток воздуха от пропеллеров и там либо гаснут, либо их отбрасывает назад. Да вот, сами смотрите…

Длинная горизонтальная труба, проходящая под мостиком, от машинного отделения до кормовой орудийной площадки, снова выплюнула веер искр. Крошечные огоньки заплясали в воздушном потоке и погасли. Лишь один иди два унесло за корму, и там они сгинули в непроницаемой черноте абиссинской ночи.

— Что-то сильно искрит… — недовольно пробурчал Малыш Рюффо. — наведаюсь-ка в кочегарку, посмотрю — кто это так рьяно шурует в топке?

Дрейзер посторонился, пропуская механика, и вслед за ним зашагал по раскачивающемуся мостику, к трапу в машинное отделение. Он никак не мог отделаться от мысли, что Рюффо вовсе не спотыкался о растяжку, а нарочно спихнул напильник за борт. Вот только — зачем?

III

Шторм разразился ночью. Яростные порывы ветра трепали «Руританию». Тесная пассажирская гондола, то и дело озаряемая снаружи лиловыми сполохами, превратилась во внутренности мяча, археологи — в мышей, которых чья-то злая воля заперла внутри и отдала на забаву безумным футболистам. Не было видно ни зги; попытка зажечь калильную лампу едва не закончилась пожаром, после того, как хрупкое приспособление вырвалось из рук и вдребезги разбилось об стену.

Дрейзер выдержал полчаса болтанки, после чего на четвереньках, цепляясь за растяжки, выполз наружу. Узкое решетчатое сооружение ходило волнами, изгибалось, скручивалось, угольную черноту африканской ночи то и дело распарывал пушечный грохот. Да нет, какое там: и тысяча пушек не смогла бы потягаться с этим чудовищным ревом — сухим, раскатистым, переходящим в низкие обертоны, от которых мучительно вибрировал металл мостика.

Небо расколола ветвистая молния, осветив все вокруг мертвенно-фиолетовым светом, и Дрейзер с ужасом увидел, как нос воздушного корабля, леерные стойки, стальные тросы растяжек — все окуталось бледным электрическим пламенем. Он обмер, ожидая взрыва многих тысяч кубических футов водорода, но громовой раскат уже укатился вдаль, а вслед за ним погасли и огни Святого Эльма.

Кое-как приспособившись к размахам качки, Дрейзер пополз по направлению к пилотской гондоле, как вдруг раздался громкий звук, подобный хлопку бича — не выдержала одна из растяжек мостика. Лопнувший трос со свистом рассек воздух и хлестнул Дрейзера по спине. Ученый заорал от жгучей боли, рухнул на колени, чувствуя, как, что-то горячее стекает между лопаток. Но на вопль откликнулись лишь панические крики из пассажирской гондолы.

Дрейзера сильно толкнули — так, что он кубарем покатился по настилу. Кое-как поднявшись на ноги, ученый увидел Малыша Рюффо — тот стоял, вцепившись одной рукой в леер, а другой наотмашь рубил топориком по стяжке, удерживающей свернутый аварийный баллон. Взмах, взблеск стали, еще, еще — внезапно что-то громко треснуло, тюк раскрылся, ткань развернулась и оглушительно захлопала на ветру. Малыш Рюффо что-то неслышно заорал, размахивая рукой, полотнище, в которое не успели еще накачать воздух, с оглушительным треском лопнуло и клочьями улетело прочь. Механик выругался, крикнул что-то в сторону пилотской гондолы. Оттуда ответили — неразличимо, в завывании ветра, но Рюффо, как ни странно, понял. Он бросился к противоположному борту и принялся с той же яростью рубить стяжки другого тюка. Раздалось пронзительное шипение: в магистраль второго баллона подали воздух, чтобы он, освободившись от пут, сразу же наполнился и не был изорван в клочья порывами ветра.

Воздушный корабль неторопливо поворачивался, подставляя шторму левый борт. Дрейзер сразу вспомнил рассказ малыша Рюффо о том, что в случае урагана следует поворачиваться к ветру носом или кормой. «Что они делают? Сейчас хрупкий корпус разорвет на части!» Порывы ветра накренили дирижабль; теперь он дрейфовал бортом вперед, содрогаясь под ударами шквала. Пропеллеры впустую перемалывали воздух, не в силах противостоять напору стихии.

За спиной Дрейзера раздался новый хлопок, гулкий, низкий. Ученый обернулся — и сразу понял замысел капитана. Леньяр нарочно старается прикрыть бортом воздушного корабля надувающийся аварийный баллон! Это сработало: огромный, просвечивающий во вспышках молний пузырь рос, от оболочки, окутанной тонкой сеткой, исходил жар. Археолог обернулся к Рюффо, чтобы крикнуть ему что-нибудь одобрительное — и замер в недоумении.

Помощник механика продолжал размахивать топориком — теперь он рубил тросы, крепящие баллон к мостику. Не выдержал один, затем другой, третий… огромный пузырь заплясал на уцелевшем конце, как надувной шарик на веревочке в руках ребенка. Малыш Рюффо еще раз взмахнул топором, прыгнул и по-обезьяньи вцепился в свисающую сеть.

Дрейзер, не осознавая, что он делает, последовал за ним. На какое-то жуткое мгновение показалось, что он промахнулся и сейчас сорвется в черную бездну. Но нет — пальцы вцепились в сетку, ступни нашарили опору, и археолог судорожно прижался лицом к горячему бодрюшу. Краем глаза он видел, как Малыш Рюффо рассек последний трос, связывающий их с «Руританией», и освободившийся пузырь сразу отлетел прочь от дирижабля. Малыш Рюффо закричал, указывая на воздушный корабль, и этот самый момент в гондоле машинного отделения блеснула яркая вспышка. Полетели обломки, на месте гондолы вспухли ватно-белые клуб, и сквозь вой ветра Дрейзер услышал вопли людей, заживо варившихся в струях перегретого пара из развороченного котла.

Крики боли заглушила россыпь громких щелчков. Пар уже отнесло в сторону, и Дрейзер с ужасом наблюдал, как одна за другой лопаются растяжки, поддерживающие мостик. Вот хрупкая конструкция закручивается винтом и переламывается; вот дождем посыпались угольные брикеты из бункеров; вот отделившаяся часть конструкции, отягощенная орудийной площадкой, пассажирской гондолой, начинает раскачиваться, подобно уродливому маятнику. Стенка жилой гондолы лопается и оттуда, одна за другой вылетают и исчезают в бездне распяленные, словно лягушка на столе препаратора, пассажиры.

Избавившись от изрядной части груза, «Руритания» сразу пошла вверх. Дрейзер проводил его взглядом, отчаянно желая, чтобы те, кто остался в штурманской гондоле, спаслись. Но тщетно; в лиловых отсветах молний он успел увидеть, как лопается по всей длине обшивка, как штормовой ветер в клочья рвет газовые мешки; как складывается пополам обмякший корпус воздушного корабля. Творение инженера Клода Леньяра, за какие-то секунды превратившееся в спутанный клубок тряпок, тросов и металлических труб, рухнуло вниз, оставив в штормовом небе свое жалкое подобие — пузырь, наполненный горячим воздухом и две цепляющиеся за него скрюченные фигурки.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

В большом мраморном камине тлели угли. Их оранжевые свет вырывал из сумрака лица трех человек, сидящих в глубоких креслах возле каминной решетки. Остальное пространство залы тонуло во мраке: резные дубовые панели стен, увешанные елизаветинскими доспехами, веерами шпаг и палашей, конторки, стулья, высоченные книжные шкафы — все эти непременные атрибуты британской клубной библиотеки. Однако же, многие детали выпадали из классического стиля: масонский «глаз в треугольнике», розенкрейцерские геральдические цветы, и египетские картуши вперемешку с зодиакальными знаками. Книги на полках в основном, относились к категории оккультных — впрочем, какими же еще им быть, если библиотека располагалась в штаб-квартире Лондонского «Колледжа Каббалы»?

— Итак, мистер Уэскотт, вы, наконец, решились объявить о создании общества. Как оно будет называться?

Умирающее пламя чуть подсвечивало сюртук, каштановые, слегка тронутые сединой волосы и черную полумаску. Мужчина баюкал на коленях трость черного дерева с серебряным набалдашником в виде головы мифического морского зверя.

— «Золотая Заря». — негромко отозвался другой. — «Герметическое братство Золотой Зари?»

— Скорее, Орден. «Орден Золотой Зари». Это укажет на преемственность…

— Орден значит… — человек в маске чуть улыбнулся. — Не можете простить мадам Блаватской увлечение буддизмом?

— Именно! — неожиданно страстно отозвался третий. — Не можем смириться с тем, что эта русская предпочла индийские ребусы возвышенной традиции герметизма! Нам нечему учиться у темнокожих варваров — хотя признаю, порой их свитки представляют известный интерес…

— Oh, East is East, and West is West, and never the twain shall meet… — задумчиво произнёс человек в маске.

Второй, Уэскотт, ответил недоуменным взглядом.

— Не знал, профессор, что вы балуетесь стихосложением!

Тот сделал неопределённый жест.

— Что вы! Поверьте, у меня можно найти угодно таланты, кроме поэтического. Это так, случайно…

— А что, весьма образно: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда…»[73]

— С вашего позволения, оставим изящную словесность. — поморщился третий. — Мы собрались для того, чтобы…

— Да-да, верно, мистер Лидделл, — отозвался профессор. — Мы хотели обсудить новости из Египта. Надеюсь, вы простите мне интерес к вашему обществу.

— Ордену! Ордену, а не обществу! Но пока мы предпочитаем не столь громкое название: «Второй Храм Германубиса».

— «Второй»? — в голосе гостя мелькнула ирония. — А что, есть и первый?

— Первый храм — это духовный символ, который суть квинтэссенция… — начал герметист, но Уэскотт поспешно его прервал:

— Мой коллега крайне пунктуален в вопросах ритуалов. Право, Сэмюэль, не стоит утомлять нашего гостя излишними подробностями.

— Они вовсе не излишние!.. — возмутился тот, но Уэскотт его не слушал.

— Итак, мы собирались здесь, чтобы обсудить новости из Египта. Примерно год назад в Александрии объявился русский ученый-историк, Вильгельм… э-э-э… Рукавишникофф.

— Беда с русскими фамилиями, язык можно сломать. — проворчал профессор. — Прошу прощения, Уэскотт, продолжайте…

Тот сделал вид, что не заметил бесцеремонности гостя.

— Опуская подробности: есть основания полагать, что Рукавишникофф разыскал в собрании редкостей египетского хедива манускрипт необычайной ценности. Речь не о коллекционной стоимости, хотя и она достаточно велика. Ценность представляет то, что в нем записано, и мы полагаем, что это указание на запрятанное где-то сокровище мудрости древней расы, которая и оставила его для нас, ее естественных наследников!

В библиотеке повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием угольков в камине.

— Я полагал, Уильям, что мы говорим о серьезных вещах. — негромко произнес джентльмен в маске. — А роковые тайны древних рукописей — это, знаете ли, для фельетонов[74] из бульварных листков…

Уэскотт, похоже, ждал чего-то подобного.

— Не судите опрометчиво, профессор. В изысканиях мистеру Рукавишникоффу помогал хранитель собрания хедива, немецкий археолог по фамилии Эберхардт — а этот джентльмен известен своим скепсисом по отношению ко всему, что связано с оккультизмом. И вот, поработав какое-то время с русским историком, он обратился к своим берлинским коллегам за консультацией по некоторым аспектам эзотерических знаний, причем Эберхардта интересовало как раз то, о чем он раньше и слышать не хотел! А Рукавишникофф тем временем…

— Это неспроста, говорю же вам! — перебил Лидделл. — Вспомните о том, сколь популярен во Втором Рейхе древнегерманский оккультизм — а заодно, и о связи этого учения с тайными культами египетских жрецов!

На губах профессора, не скрытых маской, мелькнула снисходительная усмешка.

Уэскотт укоризненно покосился на коллегу, но тот провалился в кресло и смотрел, не мигая, на угли.

— С вашего позволения, Сэмюэль, я продолжу. Рукавишникофф отправляется в Париж, в библиотеку Сорбонны, и там изучает фундаментальные труды по герметизму — и это при том, что раньше он не имел к этой благородной науке ровно никакого отношения! После чего, возвращается в Александрию и месяц спустя снова едет в Европу, на этот раз в Берлин. Там его принимают ведущие немецкие египтологи и оккультисты, и всем им он предъявляет рекомендательные письма Эберхардта. Не буду утомлять вас излишними деталями, но несомненно одно: Рукавишникофф и Эберхардт нашли в александрийском хранилище нечто невероятно ценное для нашего Братства — как, впрочем, и для всех, взыскующих запретных, тайных знаний!

Джентльмен в маске помолчал, поигрывая тростью.

— Если я правильно вас, немец-хранитель сообщил о находках в Берлин?

— Пока неясно. — снова встрял Лидделл. — Но за последние два месяца Эберхард отослал в Берлин не меньше семи писем, тогда как за предыдущий год лет таковых было от силы, три!

— Тогда не понимаю, чем вызвано ваше беспокойство. Попробуйте разузнать о находке Эберхардта через ваших германских коллег. Мне всегда казалось, что при всех разногласиях, европейские оккультисты, масоны и прочие розенкрейцеры всегда умели договариваться между собой…

Услышав пренебрежительное «прочие» Уэскотт дёрнулся, будто его кольнули шилом, но тут же взял себя в руки. Ответ прозвучал вполне любезно:

— Вряд ли Эберхардт и русский допустят кого-то к своему сокровищу. Видите ли, изыскания Рукавишникоффа носят… скажем так, не вполне академический характер. По-видимому, он действует в интересах некоей высокопоставленной особы. Если помните, я вам писал…

— Да, было что-то такое. — человек в маске кивнул. — Какой-то вельможа — то ли серб, то ли руританец?

— Граф Ни…

Уэскотт замолк на полуслове — профессор вскинул голову и поднес палец к губам.

— Прошу вас, Уильям, без имен!

— Даже здесь?

— Особенно здесь. У лондонских стен есть уши.

Герметист пожал плечами.

— Как вам будет угодно. Итак, граф… ну, скажем, «N»?

— Не много ли чести? — буркнул из своего кресла Лидделл. — «N» — монограмма великого Бонапарта!

Профессор поворошил угли в камине короткой кочергой. Языки пламени вырвали из полумрака часть сводчатого потолка и висящий над камином средневековый щит-павезу с неразборчивым готическим девизом.

— Ходили слухи, — осторожно продолжил Уэскотт, — что «N» близко знаком с наследником германского кайзера…

— …и, подобно и кронпринцу Вильгельму, помешан на археологии. — желчно ввернул Лидделл. — Он, видите ли, мечтает отыскать следы Третьей расы, следы подлинных обитателей Лемурии! Жалкий дилетант!

Уэскотт опять недовольно покосился на Лидделла. Тот перехватил взгляд и замолк, скорчив недовольную мину.

— Мы знаем наверняка, что изыскания Рукавишникоффа оплачивает именно «N». В прошлом году они встретились…

Герметист картинно умолк, ожидая вопроса. Но человек в маске терпеливо ждал, постукивая большим пальцем по подлокотнику.

— Гхм… да, встретились. Беседа состоялась в курительной комнате берлинского Altes Museum[75]. Через подкупленного служителя мы узнали, что рассказ Рукавишникоффа взволновал «N» чрезвычайно. О чем шла речь — мы не знаем, но нет сомнений, что он решил как можно скорее добраться до того, о чем сказано в манускрипте. Для этого он и задумал отправиться в самое сердце Черной Африки!

— Это вас встревожило, Уильям? — осведомился гость.

— Разумеется! С нашими германскими коллегами мы бы, как вы изволили заметить, договорились. Но этот выскочка, к тому же, связанный с Россией — кто знает, чего от него ждать? А вдруг он, подобно Шлиману, жаждет славы и опубликует результаты изысканий?

— Это было бы катастрофой… — прошептал Лидделл. — Древние знания ни в коем случае не должны стать достоянием черни!

— Совершенно с вами согласен, Сэмюэль. — кивнул Уэскотт. — «N», несмотря на высокое происхождение, ведет себя, как типичный нувориш. К тому же, он славянин, как и этот проныра Рукавишникофф!

При слове «славянин» Лидделл брезгливо скривился.

— Вернувшись из Берлина, — продолжал Уэскотт, — «N» дал поручение своим адвокатам связаться с воздухоплавателем Шарлем Леньяром. Переговоры завершились успехом, и теперь «N» спешно готовит экспедицию, не считаясь с затратами. И есть все основания думать, что своего он добьется.

Джентльмен в маске ответил не сразу. Несколько минут он молча глядел в камин; растревоженное пламя уже опало, и библиотека опять тонула в полумраке.

— А вы уверены, что «N» заинтересовался именно манускриптом? Речь могла идти об иных, более… хм… осязаемых ценностях.

Лидделл высокомерно вздернул голову и посмотрел на гостя с вызовом.

— Никакие, как вы выразились, «осязаемые ценности» не могут, хотя бы в малейшей степени, сравниться с тем кладезем тайных знаний, ключом к которым служат эти древние скрижали!

Уэскотт поморщился — похоже, и его покоробили напыщенные речи собеседника. И, тем не менее, ответ прозвучал вполне любезно:

— Разумеется, мы ни в чем не можем быть уверены! Однако, некоторые обмолвки Рукавишникоффа позволяют прийти к выводу, что они с Эберхардтом нашли нечто поразительное. Правда, считается, что экспонаты собрания хедива давно описаны и каталогизированы, но, похоже, старая лиса Эберхардт приберег кое-что и в задних комнатах.

Профессор пожал плечами.

— И это «что-то» настолько ценное, что «N» готов ради этого ухлопать уйму денег на аэростат Леньяра… Кстати, почему он выбрал столь экзотический способ передвижения? По-моему, Африке пока еще не перевелись чернокожие носильщики и бичи из кожи гиппопотама.

— Видимо, опасается, что за экспедицией могут проследить. Перелет же делает это невозможным.

— Что ж, весьма разумная предосторожность — особенно если вспомнить, что кое-кто и правда, проявляет к его затее интерес. Не так ли, джентльмены?

Герметист скривился — ирония профессора не пришлась ему по вкусу.

— Рукавишникофф сейчас работает в библиотеке Берлинского музея. Из перехваченных телеграмм — они, видите ли, обмениваются срочными сообщениями по телеграфу, используя несложный код, — мы знаем, что «N» ждет его в своей островной резиденции. Оттуда они отплывут на яхте, чтобы присоединиться к воздушной экспедиции. Яхта принадлежит некоей эксцентричной особе, бельгийской подданной…

— Пассии вашего «N»? — сухо спросил гость. — Вы упоминали в своем письме, что он не слишком счастлив в браке.

Уэскотт сделал неопределенный жест.

— Выясните. Это может оказаться важным.

Герметист кивнул. Лидделл недовольно поморщился — ему явно не нравилась бесцеремонность гостя.

— Далее. Военный транспорт «Корсика», перевозящий разобранный аэростат, миновал Суэц и направляется к французскому порту Обок. На борту, кроме рабочих и техников Воздухоплавательного парка, экипаж воздушного корабля и ученые-археологи, всего четырнадцать человек те, кто отправятся в воздушное путешествие.

— И это все, что вы сумели разузнать? — после недолгой паузы осведомился профессор.

— Да, все! — этот раз Уэскотт уже не пытался скрывать раздражение. — И поверьте, нам стоило немалых трудов и, главное, затрат, раздобыть эти хотя бы сведения. Вы бы знали, Джеймс, чего это нам стоило…

— Повторяю, без имен, Уильям! — голос гостя зазвучал резче. — Не забывайте, здесь я для вас «профессор». Что до затрат — вы тратите деньги Её Величества! И кое-кто уже интересуется, на что идут такие суммы.

— Я могу отчитаться в каждом пенни… — вспыхнул герметист, но человек в маске небрежно отмахнулся:

— Об этом мы еще поговорим. Теперь об экспедиции нашего «N». Скажите, Уильям, нет ли у вас на примете достаточно ловкого человека, хорошо знающего Африку? И хорошо бы это был не англичанин.

Уэскотт оживился:

— Не поверите, но именно такой человек у меня есть. Авантюрист, игрок и совершенно беспринципный тип! Легко сходится с людьми, имеет массу знакомств среди темных личностей самого скверного пошиба. Выходец из Капской колонии, так что в африканских делах ориентируется вполне уверенно. Что еще? Отличный стрелок — впрочем, как и все обитатели Капштадта. Некоторое время жил в Североамериканских Штатах, затем перебрался в Европу. В Англии его никто не знает.

— Отлично, это то, что нам нужно. Видите ли, Уильям, ведомство, которое я представляю, заинтересовано в том, чтобы экспедиция, затеянная «N», не увенчалась успехом. Лучше всего, чтобы она просто сгинула. В средствах можете не стесняться, ни в плане затрат, ни в плане… хм… иных мер.

Герметисты переглянулись, и это не укрылось от взора гостя.

— И учтите, — в его голосе снова звякнул металл. — я должен знать все как об изысканиях «N», так и о его воздушном корабле. И не вздумайте затевать двойную игру!

Герметисты поспешно замотали головами.

— Вот и отлично. Действуйте, джентльмены, а я, со своей стороны, обещаю вам полное содействие…

II

На первом этаже Божидар не задержался. Миновал распахнутые двери печатного зала, где хлопали крыльями плоскопечатные машины, визжали валики литографских ротаторов, и сновали туда-сюда перемазанные бархатной данцигской краской, наборщики. Взлетел на второй этаж, привычно споткнувшись о слишком высокую первую ступеньку — ее проклинали все сотрудники редакции, особенно курьеры, ежедневно доставлявшие корзины с обедами и пухлые пачки корреспонденции. Миновал машинописное бюро, наполнявшее холл патронным треском, на бегу скосив взгляд — на месте ли его новая пассия, ремингтонистка Румяна? И почтительно остановился перед столом секретаря в приемной главного редактора.

Лощеный секретарь отворил высокие, под самый потолок, двери и в приемную ворвался треск «ремингтона» и бас главного редактора:

— «…министр внутренних дел в интересах службы освобождает от должности Варненского областного лекаря Бориса Окса, управляющего Варненским Оспенным институтом…» Успеваете, Милица?

Барышня за буквопечатной машинкой, достучала строку и с усилием, наклонившись вперед, нажала ножную педаль. Массивное сооружение дрогнуло, каретка с визгом скользнула влево, и кабинет снова наполнил патронный треск. Божидар откашлялся, привлекая к себе внимание.

— А, это ты Божко? Чем порадуешь? Есть что-нибудь по ежегодному посольскому приему в Вене?

Божидар украдкой огляделся. Кроме главного редактора и ремингтонистки, в кабинете находился еще один господин. Лет тридцати пяти, невысокий, с острой бородкой и усами, на манер бывшего французского императора Наполеона III-го.

— На этот раз нет. — почтительно отозвался Божидар. На мгновение ему захотелось назло главреду, поддержать взятый собеседником фамильярный тон — «Божко» его называли лишь близкие друзья, к которым тот не относился — но репортер сдержался. Можно сколько угодно не любить «Държавен вестник»; в интеллигентских кругах болгарской столицы, к которым причислял и себя, это даже считалось хорошим тоном, но за строчки здесь платят очень хорошо: официальное издание, кроме правительственных указов, публикует материалы из жизни европейской аристократии, на чем как раз и специализировался Василов. Не то, чтобы он был вхож светские круги: просто связи, заведенные во время учебы сначала в Гейдельберге, а потом и в Сорбонне, позволяли быть в курсе новостей. К тому же, Божидар прилично владел пятью европейскими языками, и рассыльный ежедневно доставлял ему с софийского почтамта толстую пачку газет со всего Старого Света.

— На этот раз — наши, балканские дела. — повторил репортер, — До вас уже дошли новости о графе Николе?

К удивлению Божидара, первым отозвался не главный редактор, а его гость.

— Граф Никола Румели, барон Виттельсбах? Дальний родственник королевы Руритании, троюродный дядя князя Александра Карагеоргиевича, чье место на престоле занимает сейчас Милош Обренович?

Манера говорить выдавала в визитере жителя Северной Европы. Не из Германии, и уж точно, не швед — скорее всего, бельгиец, выходец из Нормандии или королевства Нидерланды. Что-то неуловимо-знакомое было в его акценте, но что именно — Божидар уловить не мог, хотя и неплохо разбирался в акцентах представителей самых разных уголков Европы. Поляк? Пожалуй, все-таки голландец. Интересно, что за дело ему до графа Румели? Особенно в свете последних новостей…

— Милан. — поправил гостя главред. — Старик Милош скончался четверть с лишним века назад, нынешний сербский король его внучатый племянник.

Божидар снова кивнул, хотя никто не требовал от него подтверждения; хозяин кабинета сам справлялся, и неплохо, с ролью лектора.

— Граф Никола Румели родом из Филиппопольского саджака турецкой провинции Восточная Румелия, населенной, по большей части, христианами. После подписания Сан-Стефанского мира эта провинция получила широкую автономию в составе Османской империи; ее генерал-губернатором при покровительстве русского канцлера Горчакова и австро-венгерского кабинета, стал Александр Богориди или Алеко-паша — православный христианин, выходец из огречившегося знатного болгарского рода Богоровых.

Граф, сам крупнейший румелийский землевладелец, состоит в родстве по материнской линии с династией Карагеоргиевичей и слывет ярым ненавистником нынешнего сербского венценосца. Графский же титул он приобрел в результате брака с первой своей супругой, дочерью болгарского вельможи, отличившегося в недавней войне с турками — вместе с немаленьким земельным владением близ Тырнова. Кроме обширных поместий в Румелии и Болгарии, графу с давних пор принадлежал клочок земли на острове Цетина. Этот крошечный каменистый пятачок, с трудом вмещавший несколько полуразвалившихся каменных построек, не представлял почти никакой ценности — за исключением того, что давал владельцу законное право на дворянское достоинство. Остров числился коронным владением императора Австро-Венгерской Империи Франца-Иосифа, пока тот не включил Цетину в состав приданого принцессы Шарлотты при ее браке с королем Руритании. Местное дворянство сохранило все свои титулы и привилегии в составе руританской короны — а значит, граф Никола стал не только болгарским графом и румелийским аристократом, но еще и руританским дворянином!

В этом качестве он женился вторым браком на вдовой баронессе Виттельсбах, урожденной приобретя, в дополнение к графскому титулу, право именоваться бароном Виттельсбахом. Злые языки твердили, что это несомненный брак по расчету: младшая ветвь Виттельсбахов, хоть и состоит в родстве с правящей династией, но изрядно обеднела, и граф Румели (несметно богатый, что общеизвестно) не упустил шанса породниться с королевским домом Руритании. Правда, сам он лишь изредка наведывается в поместье супруги под Стрельзау, а вот на Цетине обосновался крепко: возвел обширную резиденцию, для чего прикупил земли, вчетверо увеличив свои островные владения. Частенько бывает он и в своем болгарском имении. В Сербию-то ему путь заказан…

— Вы упомянули, что граф Румели очень богат? — перебил редактора визитер. — А каков источник этого богатства?

— Пиратские набеги времен войны за освобождение Греции от османского господства. — ухмыльнулся газетчик. — Но не только они. На Архипелаге бытует легенда, что отец графа нашел на одном из островков пещеру, набитую сокровищами.

— Прямо Монте-Кристо! — усмехнулся гость. — Уверен, это досужие выдумки.

Божидара осенило. Ну конечно! С таким акцентом говорил один его знакомый, приехавший в Германию из британской Южной Африки. Тогда ясно, почему репортер поначалу принял его за голландца — Капская колония была основана выходцами из этой европейской страны, и лишь в 1814-м году по решению Венского конгресса отошла «в вечное пользование» Великобритании. Тамошние жители и сейчас говорят на искаженном голландском, который они называют «африкаанс».

Главред, тем временем, продолжал увлеченно токовать — словно глухарь в дремучем лесу, где-нибудь в Баварии:

— Факты — упрямая вещь, как писал один из ваших соотечественников, мистер Сандерс. Старый Граф Никола, чье имущество когда-то составляла единственная смена платья и старая шхуна, на которой он и свершал свои подвиги, сказочно разбогател. Но военная добыча здесь ни при чем. В Архипелаге тогда попросту не было таких денег. Примерно тогда на европейском антикварном рынке появилось некоторое количество подлинных предметов, относящихся к периоду древнего Египта, и поговаривают, что эти редкости — из пещеры, найденной старым графом. Кстати, нынешний граф Румели всерьез увлекается археологией. Ходили слухи, что подлинная причина тому — некая тайна, связанная с найденными его отцом сокровищами.

Когда хозяин кабинета замолк, израсходовав запас воздуха в легких, и взгляд гостя переместился на Божидара.

— Прошу прощения, господин Ковачев, может, дадим слово вашему сотруднику? Он, кажется, хотел что-то сказать насчет барона Виттельсбаха… простите, графа Румели?

По-болгарски он говорил отлично, но теперь-то Божидар не сомневался: гость прибыл из британских владений на юге африканского континента! Любопытно, что понадобилось подданному королевы Виктории в кабинете редактора софийского правительственного листка?

— И верно, мистер Сондерс! — спохватился главред. — Что-то я увлекся. Что там у вас, Божко?

— Утром сообщили, граф Никола пропал из своей резиденции на острове Цетина. — с готовностью отбарабанил репортер. — Подробностей нет, известно лишь, что поиски продолжаются. Думают, что он отправился на морскую прогулку в рыбацкой лодке и утонул. Остров небольшой, укрыться там негде. Или спрятать труп, если речь идет об убийстве.

Божидар с удовольствием наблюдал, как меняется лицо собеседника: недоверие, потом изумление, сквозь которое проступила гримаса крайнего раздражения.

— И вы молчали? — взвыл главред и кинулся из кабинета. По дороге он чуть не опрокинул столик ремингтонистки: девушка вскрикнула, бумажные листы веером разлетелись по паркету. Из приемной раздались голоса — Ковачев отчитывал секретаря за нерасторопность, одновременно диктуя распоряжение: очистить подвал первой полосы для экстренной новости. К последнему Божидар прислушивался особенно внимательно — материалы, размещенные там, оплачивались по двойной таксе.

— Простите, друг мой… нас, кажется, не представили? Джейкоб Сондерс, в Болгарском княжестве я проездом.

«…проездом? Интересно, куда и откуда?»

— Божидар Василов, очеркист. Сотрудничаю со многими софийскими и заграничными изданиями, например с «Руританише Тагесшпигель». Вот моя карточка…

Сондерс кончиками пальцев принял картонный прямоугольник и поднял на репортера взгляд. Глаза его, оказавшиеся обсидианово-черными, опасно сверкнули, но голос, будто в противовес этому блеску, сделался мягко-вкрадчивым:

— Мистер Василов, а не могли бы мы побеседовать приватно? Меня крайне занимает все, что связано с графом Румели и… вы упомянули, что у него нет детей?

«Я ни слова об этом не сказал!» — чуть не выкрикнул репортер, но вместо этого затараторил:

— Граф Никола женат вторым браком. Нынешняя супруга-руританка не осчастливила его наследником, а вот от первого брака остался сын. Ему, если я не ошибаюсь, скоро стукнет четырнадцать. Он и станет новым графом Румели. Руританский же титул и поместье под Стрельзау перейдут в случае смерти графа к кому-то из родственников его нынешней супруги. Сам мальчик вырос в Руритании, он и на языке своей балканской родни говорит с руританским акцентом. Кажется, графа это изрядно огорчало…

«Что происходит? Зачем я все это говорю?» — спохватился Божидар, но слова лились из его рта словно сами собой:

— Два года назад граф отослал сына в Россию, учиться на морского офицера — Руритания, знаете ли, собирается строить военный флот, и молодой человек сможет сделать в нем блестящую карьеру. Прошлым летом он со своим русским приятелем приезжал на каникулы к отцу и провел два месяца на Цетине.

— Любопытно. — отозвался Сондерс. — Значит, у графа есть сын, который учится в России? Крайне любопытно… мистер Василов, не откажите в любезности: меня интересует все, связанное с пропавшим графом и его отпрыском. И в особенности — увлечение графа Румели разного рода древностями. Вы же все понимаете, не так ли?

Божидар торопливо закивал, хотя совершенно ничего не понял.

— Если вы сочтете возможным сообщать мне любые сведения по этому поводу, пусть даже это будут сплетни или слухи — поверьте, я не останусь в долгу.

И добавил, но уже не вкрадчивым, а сухим, отрывистым голосом:

— В какой валюте вы предпочитаете получать оплату за свои труды — в болгарских левах, французских франках, османских золотых лирах? Или, может быть, в британских гинеях?

III

Сондерс ждал репортера в греческой кафάне, по соседству с заброшенной мечетью Буюк-Джами. Мальчуган в черной феске и пестром жилете поверх холщовой рубахи, принес две фаянсовые кружки с кофе и блюдо с мелкой выпечкой — стрелки часов едва коснулись двенадцати, и до обеда было еще далеко. Это была их третья встреча после знакомства в редакции; на первых двух Божидар пересказывал «нанимателю» разнообразные слухи, сплетни, ходившие по столице Болгарского княжества, а заодно, и собственные соображения касательно исчезновения графа Николы.

Сегодняшняя добыча оказалась куда более весомой. Она могла, как прикидывал репортер, принести что-то посущественнее шести беловатых бумажек по пять английских фунтов каждая — так гость оценил его усердие в прошлый раз. Впрочем, Божидар не жаловался: это втрое превосходило самые щедрые гонорары, какие он когда-либо получал.

— Настоящий кофе умеют приготовлять только на Балканах. — Сондерс приподнял кружку за ручку и слегка покачал. Ароматная жидкость оставляла на фаянсе черные следы, будто кружка была наполнена дегтем. — Турки кладут слишком много специй и напрочь убивают аромат. Что до «турецких кофеен» в Париже и других европейских столицах — ф-фу!

Божидар с готовностью хихикнул.

— Значит ваш знакомый утверждает, что наш руританский друг имеет отношение к африканскому перелету Шарля Леньяра?

— Точно так, мистер Сондерс! — зачастил репортер. — Мой приятель из их военного министерства утверждает, что руританский атташе посещал Шале-Мёдон, когда там велись работы над «Руританией», и узнал одного из охранников эллинга. Этот атташе два года назад удостоился приглашения в резиденцию графа на Цетине, и будто бы, видел там того самого типа. Ему изрядно за пятьдесят, но крепок, как кизиловый корень. Родом из Албании, настоящий арнаут: говорят, отец графа спас его, и с тех пор он предан роду Румели, как собака. Даже в православие перешел, а это для албанца и вовсе неслыханное дело! Сам-то граф православный, что делало его в руританском высшем обществе своего рода белой вороной.

— А не мог этот господин обознаться? — осведомился Сондерс.

— Исключено! Видите ли, Безим — не просто слуга графа, он начальник его доверенных телохранителей, и граф поручает ему самые деликатные дела. Тот же, кого заметили в Париже, распоряжался охраной ангара так, будто был там старшим. Человек, узнавший Безима — так зовут графского арнаута, — уверяет, что они чрезвычайно напомнили ему тех, кто сторожил резиденцию графа на Цетине.

— Ну хорошо, предположим, что граф и есть таинственный меценат, поддержавший проект Леньяра. Но зачем ему, в таком случае, Африка?

— Это как раз и есть самое интересное! — усмехнулся Божидар. — Представьте, здешняя публика уверена, что граф Румели основал в дебрях Черного континента колонию сербских патриотов, противников Милана Обреновича, и готовится к перевороту. А дирижабль нужен, чтобы в назначенный день высадить десант на крышу королевской резиденции в Белграде! По другой версии воздушный корабль понадобился графу, чтобы добраться до заброшенного города в самом сердце Африки. Там, якобы, хранятся какие-то немыслимые сокровища, ключ к которым граф и нашел в своей легендарной пещере.

Уголок рта Сондерса дернулся, обозначая усмешку.

— Значит, база сербских революционеров или затерянный город, полный драгоценностей? Очень уж напоминает беллетристику, не находите?

— Мои парижские коллеги тоже так считают, — согласно кивнул Божидар, — но посмотрите вот на это…

И зашуршал газетными листами.

— Вот: вчерашняя «Аугсбургер альгемайне цайтунг» поместила телеграмму своего корреспондента из Дар-эс-Салама…

— Германская Танзания? — поднял бровь южноафриканец. — Конечная точка маршрута «Руритании»? Продолжайте, мистер Божидар…

— Их корреспондент уверяет, что среди персонала временного воздухоплавательного парка, оборудованного для встречи экспедиции Леньяра, нарастает паника. Воздушный корабль уже запоздал на две недели против назначенного срока. Позавчера один из служителей в частной беседе проговорился, что надежды нет, и «Руритания», несомненно, потерпела катастрофу.

— Весьма печально, — сухо заметил Сондерс. — Но вы же не собирались удивить меня новостями, почерпнутыми из аусбургского листка? Не сомневаюсь, что эта заметка появится в вечерней «Таймс», да еще и комментариями какого-нибудь известного воздухоплавателя.

— Разумеется, нет, мистер Сондерс! — замотал головой Божидар. — Тут дело в другом: в Софии уже поговаривают, что «Руритания» на самом деле никуда не пропадала. Как и сам граф Никола. Он, якобы, тайно покинул свой остров, обставив бегство под несчастный случай, и теперь направляется в Африку. А «Руритания», которая ни в какую Танзанию на самом деле, лететь и не собиралась, ждет его в назначенном тайном месте. Оттуда граф Румели и подготовленные им боевики отправится прямиком на Балканы, для того, чтобы совершить покушение на Милана Обреновича!

— Как романтично. — сухо произнес гость. Он поставил на пеструю скатерть кружку с остывшим кофе и развернул услужливо поданную болгарином газету. — И, разумеется, не имеет никакого отношения к действительности.

Сердце Божидара провалилось куда-то в желудок. «Прощай, солидный куш. Дал бы хоть двадцать фунтов, скаред африканский…»

— Впрочем, я доволен вами. — смилостивился собеседник. — Вы прекрасно справились с задачей, друг мой. Не согласитесь ли исполнить еще одну просьбу? Она, правда, связана с некоторыми хлопотами и неудобствами, но и оплата превзойдет самые смелые ваши ожидания. Вы ведь владеете русским языком?

Божидар торопливо кивнул.

— Вот и отлично. Нужно, чтобы вы как можно скорее отправились в Санкт-Петербург. Там вы найдете вот этого господина и представитесь моим посланцем. Имя, адрес — все на обороте.

И протянул болгарину фотографическую карточку.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

В один из последних мартовских дней 188…-го года от Рождества Христова, в четверг, поздно вечером в умывальной комнате Морского Корпуса, — той, что на втором этаже, рядом с ротными комнатами — состоялось тайное собрание пятой роты. Присутствовали не все — в умывальню явилось, дай Бог, половина, остальные, как и положено по распорядку, сладко спали. Стрелки часов переползли за полночь, а так что собравшимся, застань их здесь один из офицеров-воспитателей, грозили дисциплинарные взыскания. Впрочем, дело это было обычное: младшие воспитанники Корпуса частенько устраивали в умывальнях такие вот «совещания». Воспитанники же старших рот, именовавшиеся не кадетами, а гардемаринами, проводили ночные собрания в фехтовальном зале; там же изредка случались и дуэли на учебных эспадронах со снятыми пуантаре и заканчивались, как правило, ссадинами и кровоточащими рубцами — выяснять отношения на кулачках у гардемаринов не принято.

Нравы в Корпусе были не грубые: например, «цука», коим славится Николаевское кавалерийское училище, здесь и в помине не было. Случались, конечно, и драки один на один, и общие побоища, когда роты идут одна на другую. Встречались среди кадет и злополучные персоны, сами напрашивавшиеся на неприятности со стороны сверстников. Порой подобные приставания переходили в травлю и даже избиения, но случаи такие были крайне редки, к тому же, объектами нападок становились личности малосимпатичные и, как правило, испорченные.

Младшие роты славились духом товарищества, особенно если дело касалось разного рода проделок и шкод. Это проявлялось в ротных «бенефисах» — своего рода бунтов воспитанников, объектами которых становились наименее уважаемые офицеры, преподаватели и иные служители Корпуса. Формы эти «бенефисы» приобретали подчас весьма затейливые и, хоть и строго карались начальством, вовсе искоренить их не удавалось. Неповиновение могло заключаться, например, в хоровом мычании на уроке нелюбимого педагога; во всеобщем стуке ножами и вилками в столовой зале, и — самый героический и опасный проступок! — в бомбардировании корпусного эконома кашей. Роли при этом распределялись заранее: одни изготавливают и снаряжают «бомбы» из раскатанного чёрного хлебного мякиша, с жидкой кашей в роли пороховой начинки. На роль метальщиков избирались самые искусные «стрелки», которые тренировались заранее — «бунт» готовится исподволь, за несколько дней.

Отказ от участия в «бенефисе» и нежелание разделить с ротой неизбежное наказание почитаются за худший из грехов. Страшнее его разве что доносительство — но оно столь немыслимо, что, порой, на памяти целых поколений воспитанников такого не случалось ни разу.

Сегодняшнее ночное собрание пятой роты как раз и призвано было разобрать случай нарушения духа товарищества. Неслыханное дело: двое кадетов отказались участвовать в «бенефисе»! Проказа намечена давно; мишенью избран искренне нелюбимый всей ротой офицер-воспитатель, носивший прозвище «Вошь». Кличка прилепилась к нему, во-первых, из-за чрезвычайно малого роста, а во-вторых — из-за привычки в моменты затруднений почёсывать правой рукой в редкой бородёнке. Нрав у офицера-воспитателя был прескверный; заменив переведённого недавно на корабельную службу прежнего наставника, он сумел всего за два месяца снискать полнейшее неуважение подопечных. «Бенефис» должен был стать последнем предупреждении, после которого обыкновенно следовала открытая война, неизменно кончавшаяся увольнением несчастного из Корпуса или переводом на другую должность: как воспитатель, он отныне не будет принят ни в одной из рот.

Но отступники — Никола Румели, отпрыск аристократа из кукольного альпийского государства Руритания, и его закадычный приятель Ваня Смолянинов, — усомнились, что столь жестокая выходка вполне оправдана. Это вызвало у остальных кадетов такое недоумение, что те воздержались от немедленной расправы. Немалую роль сыграла и известная всему Корпусу репутация «отступников»: Никола увлекался французской ножной борьбой «сават» и по вечерам, с разрешения офицера-надзирателя, упражнялся в гимнастическом зале на пару со Смоляниновым.

Предложение было повторено вечером того же дня в спальной комнате — и привело к короткой, но энергичной потасовке, из которой бунтари вышли победителями. «Беседу» с провинившимися проводил ротный заводила, Павлуша Дурново, сынок московского генерал-губернатора, заслуженно носивший титул «чугунного», то есть воспитанника, хваставшего искусством озлоблять начальников и бесчувственностью к наказаниям. Осознав, что Румели и Смолянинов откровенно высмеивают его доводы, кадет Дурново перешёл к рукоприкладству. Реакция последовала мгновенно — Никола, уклонившись от размашистого, со всего плеча, удара, схватил обидчика за грудки и двинул лбом в переносицу. После чего, не отпуская отвороты фланельки, повалился спиной на пол, уперев ступню правой ноги в живот неприятеля. Павлуша перелетел через противника, кулём грохнулся на пол и взвыл от боли — победитель уже сидел на нём верхом, заломив несчастного руку к затылку.

Кадеты опомнились, и кинулись на помощь, но Иван, подсечкой сбив первого с ног, швырнул в лицо второму подушку. Тот инстинктивно, обеими руками поймал её — и полетел кубарем, сбитый ударом ноги в живот.

На этом потасовка и закончилась. Следующий день начался для бунтарей в угрюмом молчании; хотя не было никаких предварительных договоренностей, кадеты сторонились их, ожидая развития событий.

И они не заставили себя ждать. На второй урок (это была география, предмет традиционно почитаемый в Морском Корпусе) явился дежурный офицер и увел Николу — как было объявлено, к начальнику Корпуса.

На завтраке кадет Румели тоже отсутствовал. Мало того, дежурный офицер забрал прямо из-за стола и Ваню Смолянинова. А перед началом третьего урока, кадет Доливо-Добровольский, посланный в библиотеку за плакатами к уроку естественной истории, натолкнулся в коридоре на необычную процессию: впереди шествовал дежурный офицер, за ним Никола с Ваней, а следом — двое визитеров. Первый, то ли университетский преподаватель, то ли присяжный поверенный, каковых в столице было пруд пруди. А вот второй, был куда более примечателен: седоусый великан в балканское платье — узорчатые, с загнутыми носками туфли, штаны, богатством шитья напоминающие гусарские чакчиры, жилетка мехом наружу, голова и шея закутаны шелковым платком. С, алого, как и рубаха, кушака свисали золоченые кисти, вперемешку с позолоченными же коробочками, вроде гусарских лядунок, за кушаком два кривых, зловещего вида клинка в потертых ножнах. Проходя мимо Доливо-Добровольского гигант зыркнул на него черными, темнее балканской ночи, глазами, и у кадета, ранее вообще-то не замеченного в малодушии, сердце провалилось куда-то в район желудка. И там забилось так отчаянно, что юноша принужден был опереться о стену, чтобы только устоять на ногах.

В воздухе отчётливо запахло тайной. Ни о какой расправе речи больше не шла — во всяком случае, до полного разъяснения. Заодно отложили и «бенефис», назначенный на сегодняшний обед. Остаток дня рота провела в тягостном недоумении, а после отбоя самые непоседливые снова собрались в умывальной комнате.

Страсти улеглись только к двум часам пополуночи. Спорили до хрипоты; отказ от участия в «бенефисе» решено было на всякий случай предать забвению, тем более, что и мероприятие-то не состоялось. В трусости руританца со Смоляниновым обвинить было невозможно, очень уж решительный отпор они оказали — вон, Дурново до сих пор хлюпает распухшим носом. Справиться с бунтарями можно только скопом, а пятая рота понимала, как будет выглядеть такая расправа.

А потому, их было решено пока не трогать. Ущерб, нанесённый Павлуше Дурново, было сочтён не задевающим его достоинства, ибо драка была честной. А что одна из сторон прибегла не вполне джентльменские приёмам — ну так они же и были в меньшинстве…

А вот о странных визитерах решено узнать поподробнее, и подойти к этому с основательностью людей образованных, каковыми на полном основании считали себя кадеты. Морской Корпус — это вам не павлоны и не Николаевское кавалерийское с его муштрой, лошадьми и «цуком». На прямой вопрос руританец со Смоляниновым, скорее всего, не ответят, а потому, предстояло ненавязчиво, в разговорах, выяснить, кто к ним приходил и зачем?

Кое-кто из кадетов (в их числе и Дурново) заявили, что жандармские методы сыска противоречат традициям Корпуса и духу товарищества. Заявление вызвало новую дискуссию, стоившую роте ещё одного часа без сна. В итоге, было постановлено: поскольку собранные сведения никто не станет оглашать и вообще как-то использовать, то и ущерба чести в этом нет. С тем и разошлись, но не один кадет ещё долго ворочался в койках, гадая о странном происшествии.

Фельдфебель пятой роты Воленька Игнациус усмехнулся и отправился к себе. Гардемарины, носившие фельдфебельские нашивки, помещались отдельно от остальных и имели право выходить из спален во всякое время — если этого требовал надзор за буйными младшими воспитанниками. Так что гардемарин Игнациус знал, конечно, и о ночном «совещании» в умывальной комнате, и об утренней стычке в спальне, и о вопросах, мучивших его подопечных. Но встревать не собирался, ограничившись наблюдением; кадетам предстояло во всем разобраться самим. Воленьку тоже терзало любопытство, но он знал, что рано или поздно все прояснится. Такое уж это место, Морской Корпус — всё на виду, ничего не укроешь.

II

Вильгельм Евграфович Рукавишников никак не ожидал встретиться с Безимом в Берлине. Обычно он сносился с графом Николой по почте; конфиденциальные депеши доставлялись через адвокатскую контору, и лишь самые важные передавал доверенный курьер. Но чтобы в этой роли выступил начальник графских телохранителей, личность, способная внушить страх любому головорезу? Среди приближенных графа Николы ходили об арнауте зловещие слухи: шептались, что Безим за какую-то провинность был приговорен к мучительной смерти на заостренном, смазанном бараньим салом, колу, а граф будто бы его спас, изрубив кривым арабским клинком полторы дюжины палачей и конвоиров. Рассказывали еще, что Безим вызволил из турецкого плена графиню Цветанку, когда та еще не была супругой графа Румели и матерью его первенца, а всего лишь младшей, любимой дочерью знаменитого болгарского разбойника, грозы османских чиновников и албанских беев.

Рукавишников, один из немногих, знал подлинную историю Безима — ее поведал ему сам граф Никола. «Я доверяю ему, как себе, — сказал граф, — и если однажды вместо обычного посланца к вам явится Безим, знайте: настал самый главный день, и в ваших руках моя последняя надежда».

И вот это день пришел.

* * *

Надламывая винного цвета сургуч с гербовым оттиском, Вильгельм Евграфович мечтал, чтобы графу просто понадобилось передать ему какие-нибудь сведения, — скажем, из Александрии, от Эберхардта, — слишком важные, чтобы доверять их даже самому надежному курьеру. Но по тому, каким торжественно-скорбным сделалось лицо арнаута, Рукавишников понял — все не так. И выслушал подробный рассказ о том, как обнаружилось исчезновение графа, и как ближние слуги тешились надеждами, что их господин отказался от принятого после смерти жены обета безбрачия и утешается где-нибудь с дочерью местного рыбака. И о том, как неделю кряду Безим и его люди обыскивали Цетину — от крепостных бастионов до диких скал на восточном побережье острова. И о том, что у старика Андрониди, местного рыбака, исчезла шаланда со всеми снастями — мачтой, парусом, веслами, анкерком с греческой водкой ýзо и прочим необходимым в морском деле имуществом. И, конечно, о том, как по истечении двадцати дней — такой срок граф указал как раз на такой вот случай, — Безим вошел в его кабинет и открыл только ему известный тайник…

Не прошло и двух часов, как они уже ехали на вокзал Лертер Банхоф, откуда в семь пополудни по Гринвичу отбывал «шнелльцуг» — экспресс «Берлин-Варшава».

* * *

Прибыв в Санкт-Петербурге Безим с Рукавишниковым вышли на перрон Варшавского вокзала. У входа в дебаркадер их встречал поджарый, похожий на охотничью собаку породы пойнтер, господин в шинели Министерства внутренних дел; он представился надворным советником Эвертом, и по некоторым, понятным лишь жителю российской столицы мелочам, Рукавишников угадал во встречающем сотрудника Особого корпуса жандармов. Господин оказался нелюбопытен и неразговорчив: видимо, он заранее получил инструкции, а потому сообщил, что начальник Морского Корпуса (тут господин посмотрел на часы, украшавшие квадратную башенку над готическим окном) примет их через два часа. Предложение отобедать в привокзальном ресторане он отверг, сославшись на неотложные дела, и раскланялся, оставив квадратик бежевого картона.

Занятно, подумал Рукавишников, а ведь барон (титул вместе с фамилией и адресом значился на визитке) не поинтересовался, знают ли гости столицу и смогут ли самостоятельно добраться до места? Видимо, он уже в курсе, что один из визитеров — коренной петербуржец…

До места они добирались на лодчонке, нанятой на Обводном канале. Проще и быстрее было бы доехать на извозчике — по Измайловскому проспекту, до Сенатской, через Николаевский мост и прямиком на Васильевский остров. Но Рукавишникову, который уже три года не был дома, вдруг до боли захотелось посмотреть на город с воды. Тем более, что и торопиться было особо некуда: впереди целых два часа, они даже успеют перекусить в каком-нибудь приличном заведении.

Здание Морского Корпуса выходило на набережную, между одиннадцатой и двенадцатой линиями Васильевского острова. Рукавишникову приходилось уже здесь бывать: два года назад, в день, когда он по поручению графа Николы, привез его двенадцатилетнего наследника в Императорский Морской Корпус.

* * *

Их ждали. Из обширной прихожей дежурный, безупречно вежливый лощеный лейтенант, провел гостей в огромное лишённое колонн помещение — знаменитый «столовый зал». Высоченные окна, зеркально начищенный паркет; массивные бронзовые люстры с бесчисленными хрустальными висюльками. Над парадным входом — галерея, стены украшены гербами и барельефами военных трофеев. У дальней стены стояла огромная, размером с многовёсельную шлюпку, модель двухмачтового корабля. Провожатый, чуть замедлив шаг, объяснил, что модель брига «Наварин» стоит здесь отнюдь не для украшения: рангоут и такелаж в мельчайших деталях соответствуют настоящему паруснику, и на модели проводят занятия по морской практике. А в торжественные дни даже поднимают паруса и флаги расцвечивания.

Столовый зал остался позади. Гости миновали очередной коридор, поднялись по узкой лестнице и оказались перед высоченными, под самый потолок, дверьми кабинета начальника Морского Корпуса.

Контр-адмирал Арсеньев принял Вильгельма Евграфовича радушно. Им случалось встречаться на заседании Русского Географического Общества, когда, в свой последний визит в Санкт-Петербург, три года назад Рукавишников делал доклад о новейших исследованиях в Палестине. Контр-адмирал, состоявший в Русском Палестинском Обществе, чрезвычайно заинтересовался этим выступлением и засыпал гостя множеством вопросов.

Арсентьев был предупрежден о визите, и Рукавишников нисколько не сомневался, что и здесь постарался барон Эверт. После обмена любезностями, Арсеньев предложил гостю кресло — монументальное, обтянутое черной кожей на бронзовых фигурных гвоздиках сооружение — и отослал адъютанта за кадетом Румели. И деликатно вышел из кабинета, когда Рукавишников протянул мальчику толстый, облепленный гербовыми сургучными печатями, пакет.

III

— Побудьте здесь, пока не закончится третий урок, и уж тогда ступайте к роте. — сказал Воленька. — Сколько там осталось-то, четверть часа, не больше…

И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Находиться днем в ротных комнатах не полагалось — разве что, забрать что-нибудь с разрешения ротного фельдфебеля, или зайти ненадолго, после завтрака, перед строевыми учениями. Большую часть дня комнаты пустовали, и лишь после обеда наполнялись веселым шумом. Ваня Смолянинов сидел на стуле, болтал от нечего делать ногой и вспоминал, как отсюда, их этой самой ротной комнаты началась когда-то их кадетская жизнь…

* * *

Иван, как и Никола, оказались в Корпусе позже остальных первогодков — те уже успели к их прибытию примерить форменки и немного освоиться. Но так уж получилось: из Севастополя Ваня с матушкой отбыли заблаговременно: решено было добираться до Санкт-Петербурга через Москву, чтобы посетить заодно и старую столицу, где мальчик до сих пор ни разу не бывал. Но уже в Курске, куда они заглянули по дороге, чтобы навестить дядюшку, отставного ротмистра Нижегородского кирасирского полка, коротавшего век в поместье, их нагнала телеграмма: «Александръ Ивановичъ боленъ зпт при смерти зпт черезъ два дня отпоемъ зпт возвращайтесь.» Разумеется, они тотчас кинулись назад!

К счастью, кризис к их приезду благополучно миновал (отец ухитрился подхватить инфлюэнцу), но время было упущено, и к приемным испытаниям Иван уже не поспевал. Мальчик, было, приуныл — он, сын и внук морских офицеров, бредил Морским Корпусом, не мысля для себя иной карьеры! Выручил начальник отца, и в новый вояж мальчик отправился, имея в кармане письмо к контр-адмиралу Арсеньеву от его однокашника, командующего броненосной дивизии Черноморского флота.

На испытаниях, устроенных персонально для них двоих, Николка и познакомился со своим будущим товарищем, молодым графом Николой Румели, приехавшим учиться в Корпус с далеких Балкан, решил за нового знакомого заковыристый пример по арифметике, а тот помог с вопросом по естественной истории. С того дня началась дружба наследника балканского вельможи и сына старшего офицера черноморского броненосца «Новгород».

С тех пор прошло уже три года, а будто бы ничего не изменилось! Тогда из ротной комнаты Иван с Николой отправились в спальни. Рота, как и сейчас, была на занятиях, и провожатый (это был не Воленька Игнациус, а другой, выпустившийся в прошлом году гардемарин) принялся знакомить их с местными порядки.

— Новых воспитанников в Корпусе делят по ранжиру — рассказывал фельдфебель второго специального класса, назначенный для присмотра за младшими кадетами. — Ставят по росту, а потом распределяют по номерам шкафчиков, коек, конторок и прочего. Но вы, господа, приняты позже остальных, так что извольте получить то, что есть и не канючить.

И указал на два свободных шкафчика.

— Этот — кадета Толстых: недавно помер в больничке от тифа, бедняга! Второй кадета Анненского, тот сломал ногу и, говорят, на всю жизнь хромым останется.

Ваня от неожиданности поперхнулся.

— От тифа? И часто у вас так?

— Да почитай, что каждый год. Чаще болеют вновь поступившие. — гардемарин одарил новичков люциферовской ухмылкой. — Отчего случаются эпидемии, начальство доискаться не может, но, что ни год — одного-двух отпевают. Говорят: всё из-за того, что у нас свой водопровод, а воду берут по трубам из Невы. Сейчас-то ничего, а вот весной, когда тает снег — тут-то и приходит главная зараза! Так что сырую воду пить строго запрещено, коли захочется пить — повсюду стоят баки с кипячёной.

Гардемарин прошёл вдоль ряда узких, похожих на пеналы, шкафов.

— Здесь положено держать только казённые вещи. Штатское не позволено — три раза в неделю буду проверять, да и дежурный по роте нет-нет, да и заглянет… Койки ваши рядом, когда освободились, их вместе поставили, да уж теперь передвигать не станем. Форму получили?

Мальчики кивнули: Ваня опасливо, а Никола — делано-независимо.

— Ладно, переодевайтесь. Полчаса вам на сборы — смотрите, зайду, проверю.

И направился по коридору неспешной, нарочитой походкой вразвалку. Отдал честь попавшемуся навстречу офицеру — чуточку небрежно, будто рисуясь.

Новичкам еще узнать предстояло, что этот обычай Морского Корпуса постоянно приводил к придиркам на улицах, когда армейские, а в особенности, гвардейские офицеры останавливали морских кадетов, выговаривая им за «ненадлежащую» выправку. Но все впустую: те считали для себя унизительным отчётливое отдание чести и хождение во фронте, «как в пехтуре». Считалось, что в их альма-матер ничто не должно напоминать о безупречной подтянутости армейских училищ.

— Погляди-ка, Никол! — Иван разглядывал листок в рамке, висящий слева от двери спальни. Точно такие листки они заметили и в других помещениях.

Пробудка 6 ч. 30 м. утра.

Утренняя гимнастика 7 ч. 15 м. — 7 ч. 30 м.

Утренній чай 7.15 — 7.45.

Первый урокъ 8.00 — 9.25.

Второй урокъ 9.30–11.00.

Завтракъ и свободное время 11.00–11.30.

Строевыя ученія 11.30 — 1.00

Третій урокъ 1.00 — 2.30.

Свободное время 2.30 — 3.30.

Обѣдъ 3.30 — 4.00.

Свободное время 4.00 — 7.00.

Приготовленіе уроковъ 7.00 — 9.00.

Вечерній чай 9.00 — 9.15.

Желающія ложиться спать 9.15.

Всѣмъ ложиться спать 11.00.

— Всего три урока? — обрадовался руританец. — Славно, не ожидал!

Он говорил по-русски превосходно, без акцента.

— Рано не радуйся. — буркнул Иван. — Они тут сдвоенные, по сорок пять минут. Считай, шесть уроков каждый день!

— Вот как? — юный граф заметно приуныл. — Но всё равно, свободного времени много — вон, раз, два, три…

— Кадет Румели! Кадет Смолянинов!

— Я, господин лейтенант! — Никола вытянулся во фрунт, Иван, чуть замешкавшись, последовал его примеру.

— Вижу, обмундирование уже получили?

Мальчики кивнули.

— Тогда — марш за мной. Представим вас роте!

Мальчики радостно переглянулись. На лицах обоих было написано — вот она, новая жизнь, начинается!

* * *

Сколько же всего было с тех пор: два года в Корпусе, друзья, первая в жизни военная форма, поездка вместе с другом на Архипелаг, к его отцу, графу Николе, который часами способен был рассказывать удивительнейшие истории. О затерянных в джунглях древних городах, о тайнах давно забытых племен, которые скрываются в подземельях ступенчатых, укутанных лианами, пирамид, о чернокожих воинах с многолезвийными ножами и острыми как бритва ассагаями.

Кстати, о графе…

— Так что, Никол, решил? Пойдем?

Тот неуверенно пожал плечами.

— А что нам остается? Вон, и контр-адмирал посоветовал…

Никола снова достал письмо графа. Повертел в руках без всяких сургучных печатей и пробежал глазами последние строки:

«…и непременно покажи это господину Арсеньеву. Он мой старый друг и может дать хороший совет. Доверяй во всем Рукавишникову и Безиму — оба они верны нашему дому и будут помогать во всем. Запомни, сын — моя ноша теперь на тебе, и лишь от тебя зависит, пропадет ли все, что я сделал за последние десять лет понапрасну, или же принесет успех — пусть мне и не суждено будет этого увидеть.»

* * *

Изучив письмо, и бегло просмотрев приложенные к нему документы — в конверте из плотной темно-коричневой бумаги, оказавшемся внутри пакета — контр-адмирал поднял глаза.

— Поправьте, если я ошибаюсь, кадет Румели. Вы ведь дружны с Иваном Смоляниновым?

Никола судорожно сглотнул и закивал.

— Ваня сопровождал молодого графа прошлым летом, на каникулах. — вставил Вильгельм Евграфович. — И встречался с его отцом.

— Так точно, вашсокопревосходитство! — наконец выдавил из себя Никола. — Я представил Ивана батюшке, и тот остался доволен знакомством.

— Вот и хорошо. Тогда вот вам мой совет: поделитесь со своим другом этими новостями. И заодно, попросите представить вас его дядюшке. Кажется, он теперь в Петербурге…

— Вы говорите о профессоре Смолянинове, ваше высокопревосходительство? — почтительно осведомился Рукавишников.

— Точно так-с, о нем самом. Насколько я осведомлен, господин Смолянинов только-только вернулся из Хивы. И, если кто-то сможет помочь вам разобраться с этим вот пердимоноклем, — контр-адмирал кивнул на разложенные по столу бумаги, — то это он. Леонид Иванович известный непоседа и обожает всяческие древности!

* * *

К адмиральскому совету решено было прислушаться — тем более, что и Рукавишников, успевший навести кое-какие справки, всячески на этом настаивал. На следующий день выпала суббота, и кадетов, не имевших за прошедшую неделю взысканий, отпустили «с ночёвкой к родне».

Иван, за два года учебы не часто оставался на ночь у дяди. Тот отнюдь не страдал недостатком гостеприимства и всегда был рад видеть и племянника и его друзей. Но дядя нечасто бывал в столице, и хотя, отправляясь в очередной вояж, он всегда оставлял распоряжение прислуге насчет племянника, Ваня не злоупотреблял открывающимися возможностями.

Но сейчас дядя был дома, а потому, получив «отпуск» у дежурного офицера, кадеты поспешили на угол Литейного и Пантелеймоновской. Там, в большой квартире на 3-м этаже доходного дома князя Мурузи проживал, в промежутках между экспедициями проживал профессор геологии, действительный член Императорского Географического Общества Леонид Иванович Смолянинов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

В глади канала почти ничего не отражалось — лишь кое-где, там, где деревья растут поближе к парапету набережной, нежно-зелёная майская листва Никольского сквера, окружавшего церковь Николы Морского, отсвечивала в темно-бурой воде. Позади остались прямоугольные железные арки с цепями, караулящие вход на Египетский мост. Справа и слева от арок привстали на передних лапах темно-красные египетские сфинксы в шестиугольными фонарями на головах. По обеим сторонам от них волновалась Фонтанка; мелькали барки, лодчонки, баржи, кое-где дымили финские пароходики и паровые катера — навигация началась в середине апреля.

Навстречу то и дело грохотали подводы. Бородатые ломовики перекрикивались с людом, толпящимся у распахнутых воротин лабазов. На углу — рыбные лотки, корюшка со снетками; усатый городовой ощупывает масленым, похотливым взором фигуристых кухарок, приценивающихся к товару.

Утро субботы. Леонид Иванович встретил своих кадетов на углу Литейного, и оттуда все трое пешком отправились к Балтийскому вокзалу. Никола с Ваней шли, красуясь своей формой: тёмно-синие фланельки поверх голландок, кадетские нашивки и бескозырки. Вот уже и Ново-Петергофский проспект; в конце его здание Николаевского кавалерийского училища. Попадающиеся навстречу кадеты-кавалеристы неодобрительно косились на «самотопов», но цепляться не собирались — те были не одни, да и правила хорошего тона не одобряли конфликтов при свете дня. А уж света вокруг хватало: утреннее небо было по-весеннему бездонно и солнечные зайчики играли на меди фонарей пролёток, скакали по бледным листочкам, только-только проклюнувшимся на ветвях лип Никольского сквера.

Ново-Петергофский проспект закончился. За Обводным каналом уже виднелся Балтийский вокзал, откуда пыхтящие паровички таскали составы из открытых дачных платформ до Красного села. Туда-то и направлялась троица — прогуляться под весенним солнышком и спокойно, не торопясь, обсудить все, что свалилось на них за последние дни.

* * *

Летом Красное Село превращалось в грандиозный Военный лагерь, армейскую столицу Российской Империи. С первых чисел мая, сюда перебирались полки столичного гарнизона, и лагерь оживал. Но сейчас главная суета была впереди: квартирьеры только-только начинали разбивать ряды солдатских палаток и подновлять деревянные домики, выкрашенные в полковые цвета, где летом размещались офицеры с семьями. Петербургские же обыватели потянулись сюда с первыми теплыми деньками; в самых известных местах — Лабораторной роще, обнесенной рвом, и знаменитом Царском валике — вовсю звенели голоса, то тут, то там, были видны устроившиеся на яркой майской траве компании, семейства, парочки с портпледами и корзинками.

Троица устроилась под могучим кленом, только-только одевшимся нежно-зеленой листвой. У разносчика купили квасу, связку бубликов и несколько яблок прошлогоднего урожая, сморщенных, как старушечье лицо, и очень сладких. За три медных алтына разбитнóй парень приволок охапку рогож, которые и постелили на землю, устраиваясь для пикника.

— Значит, граф затеял перелет «Руритании» для того, чтобы скрыть готовящуюся экспедицию?

Никола кивнул.

— Верно, Леонид Иваныч. Я уже давно знал что отец собирает сведения о скрытом в дебрях Африки древнем городе, но только не представлял, что он так далеко в этом продвинулся. Оказывается, прошлой зимой господин Рукавишников обнаружил в Александрии нечто такое, что заставило отца действовать быстрее. Он пишет, что ощущал постороннее внимание к своим изысканиям, и даже упомянул некий оккультный орден. Вроде бы, эмиссар этого ордена даже разыскал его в Берлине, явился и стал задавать подозрительные вопросы. Отцу это очень не понравилось!

Леонид Иванович поскреб подбородок и, опомнясь, отдернул руку. Это была давняя, усвоенная еще в Туркестане и безусловно, дурная манера: лезть в затруднительные моменты ногтями в бороду. Тогда он месяцами не брался за бритву, предпочитая следовать примеру сопровождавших экспедицию казаков — и вот сейчас пальцы непривычно ощутили гладкую, без следов щетины, кожу.

— Но ведь точно ничего не известно: даже как называется этот орден, в письме не сказано, только туманные намеки на то, что след ведет на Британские острова…

— Да, отец как-то упомянул, что масонские ложи Шотландии и Англии проявляли интерес к его изысканиям. И даже предлагали выкупить находки, только он отказался. Говорил, что не желает иметь с этими господами никаких дел.

— Масоны, значит… — Смолянинов с трудом удержался от привычного жеста — даже пальцы стиснул в кулак, чтобы не поддаться соблазну. — В России их запретили, помнится, еще при Александре Благословенном. Да и нынешний государь не питает к «вольным каменщикам» симпатий. А вот в Европе масонские ложи процветают, причем многие, тот же французский «Великий Восток» спят и видят, как бы восстановить былое влияние в России.

— А я слышал, что и в Петербурге есть тайные ложи! — встрял Иван. — Даже журнал особый выпускают, и обмениваются там зашифрованными посланиями!

— Как же, как же… — хмыкнул дядя. — «Ребус», загадочные картинки, вопросы спиритизма, медиумы, «психизм». Издаётся в Санкт-Петербурге неким Прибытковым, Виктором Ивановичем. Кстати, сей господин окончил Морской Корпус, поступил во флот, но карьеры почему-то не сделал, подался в журналисты. Увлёкся, как видите, оккультными науками: активно интересуется спиритуализмом, даже проводит домашние сеансы, гвоздём которых выступает его супруга. А недавно устраивал в столице лекции английского медиума, Уэскотта. Есть у меня приятель, барон Эверт — так он состоит в корпусе жандармов и по роду занятий весьма интересуется господином Прибытковым.

Услышав слово «жандармы», мальчики неуверенно переглянулись. Леонид Иванович, перехватив этот обмен взглядами, улыбнулся уголком рта.

— Но довольно о масонах. Возможно, это господа и проявляли интерес к изысканиям графа, но вряд ли они отправятся за ним в Африку. А именно это вы и собираетесь сделать, верно?

— Верно! Да! — хором ответили кадеты.

— Но учите, дело это дело крайне непростое, да и денег потребует немало.

— Отец оставил мне достаточно средств! — вскинул голову Никола. — Даже особый счет открыл в банке «Лионский кредит», и указал, что делать в первую очередь!

В бумагах графа в самом деле, содержались указания — и, в их числе, рекомендация: немедленно связаться с немецким археологом Эберхардтом.

Леонид Иванович покачал головой.

— Надо ли понимать это так, господа кадеты, что вы готовы пуститься по стопам Монтигомо Ястребиного Когтя, вождя непобедимых? Надеюсь, на Гостиный двор за порохом еще не бегали? А то не комильфо получается: будущие морские офицеры — и подражают гимназистам, шпакам, пусть и столь талантливо описанным…

Иван с упреком взглянул на дядю. Прием был нечестный: ведь это Леонид Иванович вручил племяннику номер «Петербургской газеты» со сценкой некоего А. Чехонте. Рассказ читали всей ротой, после отбоя, при свече, которую кадет Дурново по случаю позаимствовал в корпусной церкви.

— А почему бы, в самом деле, не поехать в Александрию? — рассудительно ответил Никола. — Слава богу, мы не одни: Безим отправится с нами, да и господин Рукавишников, надеюсь, тоже!

— Верно! — с живостью подхватил Иван. — Вильгельм Евграфыч познакомит нас с этим… как его..?

— Эберхардтом. — подсказал дядя.

— Вот-вот, с ним! Узнаем, куда собирался батюшка Никола, а потом…

— А потом — что? — поинтересовался Леонид Иванович. — У графа хоть «Руритания» была. А вы на чем туда доберетесь?

Иван с Николой потупились. Дорогу до Александрии оба в общих чертах представляли — поездом до Одессы, далее пароходом через Босфор, Мраморное Море, Дарданеллы и Адриатику, в Египет. Но дальше в их планах зияла пропасть.

Смолянинов взял свежайший, обсыпанный маком бублик и разломал его на части. Двумя оделил собеседников, а третьим закусил, шумно отхлебнув кваса.

— Холоднющий! — довольно прокомментировал он, обтирая платком белые пенные «усы». — Да вы пейте, пейте, пока не степлился!

Мальчики по очереди приложились к эмалевому, в цветочках, кувшину, приятно холодившему ладони. Квас, и верно, оказался ледяным, с грушевым привкусом.

— Что до Египта, — продолжил меж тем Леонид Иванович, разламывая новый бублик, — вот какое у меня предложение. Организацию экспедиции я беру на себя. Хорошо, конечно, что граф оставил вам и деньги и указания, только ведь этого мало. Можете мне поверить, я ведь готовил и снаряжал две экспедиции в Восточный Туркестан. Крайне хлопотное занятие, доложу я вам…

— Но отец-то все устроил, и экспедицию, и перелет! — вскинулся Никола. — Я — его наследник и тоже справлюсь!

— Граф — весьма влиятельная персона — покачал головой дядя. — Он способен провернуть и не такое предприятие. Вам же, юноша, еще учиться и учиться. Вот скажите, многих ли из европейских знакомых вашего батюшки вы знаете лично?

Юный руританец задумался, потом неуверенно пожал плечами.

— Вот видите! Господин Рукавишников, конечно, сделает для вас все, что в его силах. Но все равно, своими силами не обойтись: для подготовки такой экспедиции нужно поддержка державы! Ну, это мы потом обсудим, а сейчас я вас кое с кем познакомлю…

II

Вернувшись в Петербург, мальчики расстались. Никола поехал в гостиницу «Знаменская», возле Николаевского вокзала, где остановились Рукавишников с Безимом; Иван заночевал у дяди. Они допоздна проговорили в гостиной, а с утра отправились на Невский, чтобы продолжить беседу за завтраком. Сейчас они сидели за зеркальными стеклами кофейни, прихлебывали ароматный напиток из крошечных, китайского фарфора чашечек и хрустели меренгами. Столик выбрали у окна, выходящего на тротуар, и кадет с удовольствием ловил завистливые взгляды сверстников в гимназических фуражках — распоряжением попечителя столичных казенных гимназий, им запрещалось посещение подобных заведений.

— Не ожидал от вас такого! — в голосе Ивана явственно слышен был упрек. — Обещали пикник в Красном Селе: подышим, мол, свежим воздухом после столичной копоти, на травке посидим — и на тебе! Признайтесь, барон заранее знал о нас?

Дядя улыбнулся. Улыбка его выглядела виноватой, и лишь в глазах мелькали чертики.

— Никому не скажешь? — заговорщицким тоном произнес он.

— Ей богу! — пылко заверил мальчик. — Может, только Николу, ладно?

— Вот ему-то как раз больше всех нельзя. Мы, конечно, доверяем твоему другу, но он может счесть, что все это подстроено — и наделает глупостей.

Иван вспомнил, как закаменело лицо товарища, когда дядя представил подошедшего к ним господина. Барон Эверт явился на встречу в партикулярном платье — парусиновая пара, легкомысленная тросточка и новомодная Deerstalker hat[76] в мелкую шотландскую клетку, довершавшая облик столичного щеголя на загородной прогулке. И только глаза — острые, все замечающие — выдавали владельца лазоревого мундира.

Среди кадетов, как и вообще среди флотских офицеров, не принято хвастаться подобными знакомствами, так что Иван чуть помедлил, прежде чем ответить на рукопожатие Эверта. Что касается Николы — юный граф с детства знал о гонениях, обрушенных королем Миланом Обреновичем на его родню, Карагеоргиевичей — а ведь сотрудников сербской тайной полиции тоже называют жандармами…

— Я полагаю, — продолжал дядя, будто не заметив сомнений племянника, — граф Никола с самого начала не исключал, что рано или поздно ему придется искать помощи в России. В Санкт-Петербурге у него весьма обширные знакомства, но, в виду сложности и деликатности предстоящего дела, обращаться к кому попало было бы опрометчиво. А потому он связался со мной и попросил посодействовать. Я в свою очередь, свел графа со своим знакомым из Министерства Внутренних дел — а тот уже и призвал на помощь фон Эверта. Так что, конечно, барон все знал заранее.

Иван с подозрением посмотрел на дядю. Нет, вроде бы, не шутит…

— Так отец Николы обратился к вам? Вы, значит, были знакомы?

— Как ты знаешь, граф увлекался древней историей и археологией. Лет пять назад, когда я в очередной раз вернулся из Туркестана, он как раз приезжал в Петербург — и, в числе прочего, посетил заседания Императорского Географического общества. Там мы и познакомились: граф расспрашивал меня об организации экспедиций, вникал во все подробности.

— Так это вы подсказали ему использовать аэростат?

— Что ты, конечно нет. В таком деле рискованно полагаться на новомодные изобретения, которых в последнее время развелось столько, что глаза разбегаются. Вот сломается «газовый мотор» где-нибудь над пустыней, в тысяче верст от ближайшей мастерской — и что тогда делать? Нет уж, лучше по старинке: лошадки, казаки, юрты, вьючные седла. Дольше, зато надежнее.

Иван с сомнением посмотрел на дядю. Ему-то мысль использовать воздушный корабль казалась гениальной и донельзя увлекательной. Чем не воплощенные в жизнь романы мсье Жюля Верна?

— А вот Морское министерство заинтересовалось проектом Леньяра. Ты, наверное, слышал про «аэроскаф», который строит серб Радован Мирович?

Иван кивнул. Он успел побывать в Гатчине, в «Воздухоплавательном парке», и даже присутствовал при демонстрации газового двигателя, спроектированного изобретателем для воздушного корабля.

— Леньяр в своем проекте использовал некоторые из разработок Мировича. Граф Никола был знаком с сербским изобретателем и, приняв решение о строительстве дирижабля, пожелал соединить в нем лучшее из двух проектов, русского и французского. В благодарность граф обещал передать сербу чертежи Леньяра, и самое главное — подробный отчет о том, как поведет себя воздушный корабль во время перелета. Но «Руритания» сгинула, и Мирович остался у разбитого корыта: граф ведь так и не не успел выполнить свое обещание! Но есть еще наше Адмиралтейство; оно видишь ли, вбухало уйму средств в проект серба, и теперь, кровь из носу, надо как-то оправдать затраты. А потому, принято решение отправить экспедицию — узнать, что случилось с дирижаблем, заполучить кого-нибудь из экипажа, лучше всего, самого Леньяра, или, хотя бы, его записи и чертежи — вполне ведь может статься, что они были на борту «Руритании»!

— Значит, вот что вы собираетесь искать… — насупился Иван. — Аэростат… а как же письмо графа?

— Морское Министерство не собирается афишировать свое участие в этом предприятии. Недавно из Африки вернулся путешественник Петр Петрович Клеймель[77], привез карты, дневники, детальное описание мест, где ему довелось побывать. Так что официально мы отправимся для проверки его сведений. Увы, здоровье Петра Петровича подорвано, так что возглавить экспедицию предложено твоему дядюшке.

С этими словами он слегка поклонился племяннику. Тот поджал губы.

— Но нас-то с Николой вы хотите оставить Это нечестно! Возьмите нас с собой — вы поищете «Руританию», а мы — то, что собирался искать старый граф!

С тех пор, как барон Эверт заявил, что ребятам придется остаться в Санкт-Петербурге, они не могли думать о чем-то другом. Вот и сейчас: Иван раскраснелся, глаза блестят, кулаки сжаты — уже видит себя идущим по саванне в пробковом тропическом шлеме, на плече — верный штуцер «Holland & Holland». Из-за рощи сикомор слышен львиный рык, мулы беспокойно прядают ушами и дергают поводья, но проводники-масаи улыбаются во все тридцать два зуба и потрясают ассагаями.

— Во-первых, — начал Леонид Иванович, — никто не отменял вашей, друг мой, учебы. Ты ведь не собираешься бросать Морской Корпус?

— Бросать? — мальчик поперхнулся кофе. — Это еще зачем? Я думал, нам дадут отпуск…

— Давай подсчитаем. Сейчас май; отправимся мы, в лучшем случае, через месяц. Сначала, как ты понимаешь, в Александрию: Рукавишников, при всей своей осведомленности, не знал, куда должна была лететь «Руритания», да и в записках графа об этом ни слова. Ясно, что цель где-то за озером Виктория-Ньяза, и единственный человек, у кого мы можем узнать хоть что-то — это Эберхардт. Так что, не позднее, чем в июле мы окажемся в Египте. Там мы проведем недели две; еще столько же кладем на дорогу до Танзании и подготовку к сухопутной части экспедиции. Потом — до озера Виктория и дальше, на запад. Это еще год, в лучшем случае. Итого — четырнадцать месяцев. Контр-адмирал Арсеньев — милейший человек, но я очень сомневаюсь, что он отпустит вас на такой срок!

— Что же тогда делать? — растерялся Иван. — Граф ведь поручил Николу завершить поиски…

— Вы остаетесь в Петербурге, продолжаете учебу. Следующий класс у вас, кажется, гардемаринский?

Иван кивнул. Они не могли дождаться этого заветного часа: гардемаринские нашивки, палаши, положенные к парадной форме… Но главное — морская практика! Если кадеты младших классов на летние каникулы разъезжались по домам, то гардемаринов ждали суда Практического отряда. Как жаль, что до этого счастливого часа еще целый год!

Но дядя с Эвертом, оказывается, подготовили им настоящий подарок:

— Этим летом вас определят на практику вместе с гардемаринами старших рот. Придется обойтись без летнего отдыха — зато после окончания учебного года вы попадете для прохождения практики не на учебные суда, а на военный клипер, который отправится из Кронштадта на Дальний Восток. Он-то и заберет экспедицию в устье реки Конго. Если же мы туда почему-то не попадем, то вернемся в Германскую Танзанию, а клипер тем временем, обогнет мыс Доброй Надежды и подберет нас в Дар-эс-Саламе. Годится?

Ваня повеселел: еще бы это им не годилось! Раньше всех в роте попасть на морскую практику, а через год — настоящее дальнее плаванье! Конечно, странствия по Черной Африке не менее увлекательны, но зато не придется расставаться с Корпусом. Дядя прав, вряд ли им разрешат продолжить учебу после пропущенного года, а то и двух.

— А мы успеем вернуться к сентябрю? Клипер ведь пойдет во Владивосток, а нам-то надо назад, в Петербург!

Дядя улыбнулся.

— Домой вы в любом случае попадете не скоро. Придется учиться в плавании: учебники возьмете с собой, кто-нибудь из офицеров присмотрит, чтобы вы готовили уроки. К тому же, вас, как гардемаринов, включат в расписание вахт: будете нести службу наравне с офицерами. Правда, по возвращении придется сдать предметы за пропущенный год, но вы уже будете готовыми моряками с опытом дальнего плавания — у кого поднимется рука резать вас на экзаменах?

Иван немедленно повеселел. Всего год ожидания — и прощайте, парты, муштра и зубрежка! Вот обзавидуются товарищи по роте!

Но дядя остудил его энтузиазм.

— Только учти, и Николе внуши накрепко: никому ни слова! Ни об экспедиции, ни о письме князя, ни о чем вообще! Помните, что сказал барон Эверт: полная тайна! Иначе не видать вам плавания, как своих ушей!

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

— Не откажите удовлетворить мое любопытство, дражайший Вильгельм Евграфович: как вышло, что вы начали работать для графа Румели? Полученное вами образование предполагает академическую карьеру и преподавание, а тут — помощник и доверенное лицо аристократа-кладоискателя! Согласитесь, это может вызвать некоторое недоумение…

Они сидели в кофейне на углу Невского проспекта, в той же кофейне, где Смолянинов давеча беседовал с Иваном. Леонид Иванович, отослав с утра племянника в Корпус, сначала посетил Адмиралтейство — требовалось уточнить кое-какие моменты, связанные с выделением средств. Следующий визит намечался в штаб-квартиру Отдельного корпуса Жандармов, что на набережной Фонтанки, возле Цепного моста: там он собирался обсудить с бароном Эвертом подбор людей для предстоящего путешествия. Но прежде следовало встретиться с гостем из Берлина — Смолянинов, планировавший экспедицию, как военную кампанию, желал точно знать, с кем предстоит иметь дело.

Рукавишников пожал плечами, снял пенсне и принялся протирать круглые стекла.

— Кхм… видите ли, батенька… А что бы вы сделали на моем месте? Когда я обратился в Императорское Географическое общество с просьбой о выделении казенных сумм на поездку в Египет, со мной даже говорить не стали. Сами, небось, знаете: у этих господ все внимание отдано Туркестану, Памиру и прочим странам, лежащим на путях в Индию и Китай. А Египет им не особенно-то интересен.

Леонид Иванович кивнул. Военные топографы, были, по сути, передовым отрядом Империи в разгорающейся схватке с другой Империей, британской, так что истинные причины интереса Географического общества к среднеазиатским регионам ни для кого не были секретом. А вот на поездку в Александрию, где давно и прочно обосновались англичане, средств, скорее всего, не найдется…

— В Палестинскую комиссию обращаться не пробовали? В Иерусалиме они работают весьма активно, так может, и вам помогли бы?

Рукавишников смешно замахал руками:

— И-и-и, что вы, Бог с вами! Эти меня вообще на порог не пустили. Я ведь, когда отчаялся найти поддержку по академической линии, и решил обратиться прямо к графу Игнатьеву — он, как вы, несомненно, знаете, состоит попечителем Палестинской комиссии. Но граф отказался меня принять — видимо, заранее навел справки. А у меня, признаться, еще со студенческих лет… кхм…

— Нелады с университетским начальством? — усмехнулся Смолянинов. — Знакомо-с …

— Да, знаете ли…. — закивал историк. — Приключилась на первом курсе одна глупейшая история. Я уж как потом жалел, да поздно-с…

— А в чем дело? — полюбопытствовал Смолянинов.

— Полнейшая ерундистика: отказался целовать руку отцу Варсонофию, назначенному читать логику. Не мог, видите ли, стерпеть, что лицу духовному поручено преподавать науку разума! И вот, пожалте бриться: предан университетскому суду, оправдан, однако клеймо осталось на всю жизнь. Я ведь Петербургский Императорский заканчивал, по кафедре античных древностей. Хотел остаться в университете, но куда там: для служащих по казенной части в обязательном порядке требуется подтверждение благонадежности, а мне его, разумеется, никто давать не собирался. Вот и пришлось перебираться в Казанский университет, потом в Белокаменную… В общем, с Палестинской комиссией у меня не сладилось. А в Московском университете дали денег только на поездку в Берлин, поработать над диссертацией в Королевском музее.

— И там вы познакомились с графом Румели. — понимающе кивнул Смолянинов.

— Именно так! Он подошел ко мне, когда я сидел за описаниями кое-каких экспонатов собрания египетского хедива.

— И сразу предложил отправиться в Александрию?

— Нет, что вы! Графа заинтересовала тема моей диссертации, и он хотел обсудить кое-какие аспекты сравнительного анализа античных текстов. Узнав, что я из России, граф обрадовался — он не раз бывал в Петербурге, имеет здесь высокопоставленных знакомых. Познакомились, побеседовали, а после граф пригласил меня в свою резиденцию на острове Цетина. Знаете ли, среди знатоков древнего Египта ходят самые невероятные слухи о каких-то немыслимых древностях, якобы найденных отцом графа на островах Архипелага. Я и раньше мечтал о встрече с графом, чтобы расспросить его этих реликвиях, только никак не мог найти повода. А тут — такое предложение! Разумеется, я согласился…

Лощеный официант (заведения на Невском предпочитали европейский стиль), поставил на столик крошечные чашки с мокко и удалился. Смолянинов рассеянно проводил его взглядом.

— Признаться, мне все же непонятно. Ну, хорошо, пусть граф испытывал симпатию к нашей стране — можно понять, ведь его отец воевал с турками… Но приглашать знатока иероглифической письменности из России при том, что ведущие ученые в этой области живут и работают в Европе? Воля ваша, а мне это представляется несколько… эксцентричным.

— Э-э-э, нет, не скажите! — хмыкнул Рукавишников. — Европейские ученые все на виду. И если кому-нибудь из них поступило такое предложение — об этом тотчас стало бы известно в Англии и в Берлине. Там мощнейшая археологическая школа, в Берлинском королевском музее работает сам Георг Эберс, а большинство современных исследователей египетских папирусов — его ученики или поклонники. Или оппоненты, что в данном случае одно и то же. Другое дело Россия: наши, конечно, в Берлин и пишут, и ездят, но все равно уровень связей не тот. А граф уже тогда подозревал, что его находками заинтересовались на другом берегу Ла-Манша. Англичан он ненавидит ничуть не меньше, чем турок, и не раз отвергал самые заманчивые предложения из Лондона.

— Так вы полагаете, что за исчезновением графа стоят британцы?

Историк поднял на собеседника недоуменный взгляд.

— Вообще-то, вы сами сделали такой вывод. Но, раз уж спросили — да, я в этом уверен. И дело вовсе не в английских египтологах, которые как сороки, тащат в свои музеи все, что им попадется. Граф полагал, что к нему проявили интерес люди совсем иного сорта: британские оккультисты, масоны и всяческие розенкрейцеры. У них серьезные связи и на материке и в самом Египте, так что изыскания графа, конечно, не остались без внимания.

«И этот туда же! — тоскливо подумал Смолянинов. — Масоны! Куда ни плюнь — везде масоны. Сговорились они, что ли?»

Но вместо этого вежливо произнес:

— Масонов хватает и в Петербурге, причем многие занимают не самые последние должности, и открыто поддерживает связь со своими единомышленниками в Англии. Недаром говорят, что в высшем свете и при дворе полным-полно англоманов и англофилов. Но, не думаете же вы, что…

Рукавишников наклонился к Смолянинову через столик, не обращая внимания на то, что шарик на кончике шнурка пенсне булькнул в кофе.

— Вот именно, что думаю! — страстно зашептал он. — Можете не верить, Леонид Иванович, но я спиной, печенками чувствую чей-то взгляд — с той самой минуты, как приехал в Россию! Потешайтесь сколько угодно, но с некоторых пор мне чудятся шпики в каждой подворотне! Я даже пешком стараюсь ходить поменьше, а когда беру извозчика, то постоянно озираюсь. И при любом подозрении прошу кружить по переулкам, чтобы легче было заметить соглядатая.

— Откуда такие навыки? — удивился Смолянинов. — Неужели в Петербургском университете обучают, как надо уклоняться от слежки?

— Так ведь граф Никола предупреждал! Он говорил, что за мной рано или поздно станут следить. Я, как вернулся из Египта, шарахаюсь от каждой тени. А после исчезновения графа даже револьвер приобрел!

И, опасливо оглянувшись по сторонам, вытащил из жилетного кармашка и продемонстрировал Смолянинову «пепербокс» — маленький пистолетик с поворотным блоком стволов и колечком для пальца на месте спускового крючка.

— Новейшая система германского оружейника Крамера! Восемь зарядов, калибр две линии, патентованная собачка-предохранитель. Исключительная надежность и безопасность в обращении!

Смолянинов, прилично разбиравшийся в оружии (сказывался опыт туркестанских экспедиций) осмотрел изящную вещицу. На затыльнике красовалась затейливо гравированная надпись: «В. Рукавишниковъ».

— Вы бы выбросили эту цацку, Вильгельм Евграфыч. Пульками вашей «перечницы» не то, что человека — барбоску не свалишь, только разозлишь. А если вам и в самом деле охота обзавестись хорошим револьвером — купите в ближайшей оружейной лавке «бульдог» системы «Веблей». Дороговато, правда, зато исключительно сильный бой. А лучше обойдитесь без подобных игрушек — оружием, знаете ли, надо уметь пользоваться, а вы, голову дам на отсечение, и стрелять-то не пробовали!

— Но, как же так? — растерялся Рукавишников. — Граф недвусмысленно предупреждал, мне будет грозить серьезная опасность….

— Мы слава Богу, не в Египте и даже не в Берлине. В столице Российской Империи обижать вас злодеям будет затруднительно. А вот о том, как вам исчезнуть, когда придет время, надо, и в самом деле, посоветоваться со знающими людьми…

II

Порыв ветра отнес в сторону шлейф угольной гари, накрывшей перрон. Мелькнул фонарь последнего вагона, дежурный взмахнул жезлом — все!

Ну вот, мы и отправили Вильгельма Евграфыча. — вздохнул Никола. — Через месяц, самое позднее, он будет у Эберхардта.

— Раньше. — уверенно заявил Смолянинов. — Это если обычным путем — в Киев, потом Одесса, а оттуда пароходом до Александрии. А он поехал в Гельсингфорс; там он сядет на паровой катер, любезно предоставленный ведомством барона Эверта, и в море переберется на клипер «Гайдамак». В Лиссабоне сойдет на берег и пакетботом доберется до Александрии. Так мы убиваем двух зайцев: и время в пути сократится чуть ли не вдвое, и следы Рукавишникова надежно затеряются. Маршрут через Одессу самый очевидный; можно так же добраться до Египта через Триест или, скажем, Марсель, для чего сначала придется надо пересечь Европу по железной дороге. Но вряд ли соглядатаям придет в голову, что он прибудет в Александрию со стороны Гибралтара!

— Вот вы, дядя, все твердите о соглядатаях, — заметил Иван. — А где они? Что-то не очень я их тут замечал.

Верно! — добавил Никола. — К тому же, Безим рядом, а уж он-то ничего не упустит!

И кивнул на седоусого арнаута.

Леонид Иванович покосился на телохранителя, потом на приятеля своего племянника.

— Видишь ли, я не подвергаю сомнению бдительность твоего, Никола… мнэ-э-э… спутника. Но ведь граф не зря предупреждал о возможности слежки, верно? Вот и барон Эверт с этим согласен…

— Так есть. — неожиданно отозвался арнаут. Голос у него был низким, рокочущим. — Господин велел Безиму ни на шаг не отходить от его наследника. Безим выполнит волю господина, или умрет!

Ребята ждали, что графский телохранитель отправится в экспедицию, но тот заявил, что останется в Санкт-Петербурге и будет охранять Николу. Пришлось долго втолковывать ему, что это невозможно: в Морской Корпус арнаута не допустят ни в каком виде. Сошлись на том, что Безим поселится на квартире Смолянинова и будет сопровождать Николу во время выходов в город. Это предложил сам хозяин — «хоть не придется опасаться, что квартиру ограбят…»

Барон Эверт такое решение поддержал. И потребовал, чтобы мальчики выходили в город только вдвоем: «Бог знает, кто явится в Петербург по следам Рукавишникова, а только кто-нибудь, да явится, поверьте моему опыту!» Потому жандарм и возражал против поездки ребят в Египет — тогда исчез бы даже призрачный шанс сохранить предприятие в тайне. «Предположим, неведомые враги графа отследили его посланца до Петербурга. — рассуждал Эверт. — Здесь, в столице, они вряд ли рискнут что-то предпринять и ограничатся слежкой. Тут-то мы их, голубчиков, и накроем!»

Роль приманки в расставленной Эвертом ловушке не слишком радовала ребят, и барон с иезуитской хитростью подсластил пилюлю, вручив кадетам по бельгийскому карманному «бульдогу». «Вы, молодые люди, будущие офицеры, умеете обращаться с револьверами, и в город станете выходить только при оружии. Начальника Корпуса я предупрежу; револьверы будете сдавать дежурному офицеру, у него же получать перед увольнением. Охрану к вам цеплять не хочу, хватит и Безима, но давайте условимся вот о чем: обо всех подозрительных происшествиях немедленно сообщайте мне лично!»

Леонида Ивановича не слишком-то убедили заверения барона. Он не сомневался, что Эверт приставит к мальчикам филеров. Что ж, тем лучше, да и Безим будет начеку. А что касается Корпуса, то уж туда-то не проникнуть никакому злоумышленнику! Скоро лето; Ивана с Николой ждет практика на судах Учебного отряда — там они будут в безопасности, а барон тем временем постарается отследить всех, кто проявит к ребятам интерес.

III

По настоянию Сондерса, Божидар отправился в Россию кружным путем: вместо того, чтобы сесть в Варне на пароход до Одессы, он пересек Австро-Венгрию, Германию, из Копенгагена морем добрался до Стогольма и там взял билет на пакетбот, совершающий регулярные рейсы между шведской столицей и Гельсингфорсом. В Великом княжестве Финляндском репортер не задержался; пройдя таможенный досмотр и выправив положенные документы, он занял место в классном вагоне поезда, следующего в Санкт-Петербург.

Русская столица встретила его вокзальным шумом, толчеей, свистками кондукторов. Пробираясь через толпу вслед за носильщиком, взгромоздившим кофр и саквояжи на голову, болгарин споткнулся, с трудом удержался на ногах, да так и замер — только что рот не разинул от удивления: в нескольких шагах он увидел тех, о ком совсем недавно расспрашивал его Сондерс. Божидар Василов обладал профессионально цепкой памятью на лица и ошибиться не мог: по перрону шагал молодой граф Никола в форме морского кадета, в сопровождении еще одного мальчугана в точно таком же мундирчике. А с ним — господин средних лет, в партикулярном платье. За спиной у этой троицы утесом громоздился мрачный Безим, знаменитый арнаут графа Николы, по слухам, преданный своему господину, как цепной пес. Взгляд графского телохранителя на миг встретился с глазами репортера, и тот снова замер, на этот раз от ужаса: а ну как узнает? Год назад Божидар пытался взять интервью у графа, и был изгнан вот этим самым Безимом…

Арнаут посмотрел на репортера и проследовал дальше. Страшный миг миновал; Божидар, спотыкаясь, на ватных ногах, кинулся догонять носильщика. В голове неотступно вертелась мысль: «Нет, таких случайностей не бывает! Может, взять билет до Киева, а там — Одесса, пароход, родная Болгария?» Но нет, как ни пугал его арнаут, в безупречно вежливом голосе Сондерса таилась не менее страшная угроза. Божидар еще не выжил из ума, чтобы пытаться его обмануть.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Из путевых записок Л.И. Смолянинова.

«Вот и взялся я за новую тетрадь путевых записок. Предыдущие аккуратно прошнурованы и сданы, частью в библиотеку Русского географического общества, а в основном, в архив картографического управления при Военном Министерстве — ведь это по их заданию я сколько лет кряду скитался по горам и пустыням Восточного Туркестана.

На этот раз меня ждут не азиатские пески, а волны Чёрного, Мраморного и Средиземного морей. Скоро все мы погрузимся в Одессе на пароход Р.О.П. иТ., совершающий рейсы с паломниками на Святую Землю; экспедиционное имущество отправится в Египет другим маршрутом. Не Бог весть какая уловка, но, надеюсь, она, вкупе с прочими мерами предосторожности, позволит нам дольше оставаться незамеченными.

Барон Эверт убедил начальство, что наш вояж имеет наиважнейшее значение для интересов Российской Империи. К тому же, Морское министерство крайне заинтересовано в поисках воздушного корабля Леньяра, так что экспедиция получила необходимые средства. Выделена даже воинская охрана, хотя, формально поручик Садыков, офицер корпуса военных топографов, послан с целью „уточнить некоторые сведения, доставленные экспедицией П. П. Клеймеля“. Что ж, забота военно-картографического ведомства о трудах Петра Петровича весьма похвальна. Но всё же, рискну усомниться в том, что интересы Генерального Штаба простираются до берегов Конго. Хотя — кто знает? Черная Африка — это, конечно, не Туркестан, где скоро полвека, как длится Большая Игра двух империй. Карты в этой партии сдает география и экономика, а козыри из рукавов подсовывают военные разведки. Тем не менее, интересы что России, что Британии могут проявляться даже и в таких отдаленных уголках, как Танзания и Бельгийское Конго.

При поручике состоит урядник с тремя казаками, причем все они имеют опыт туркестанских экспедиций. Конечно, Хива — это не Экваториальная Африка, но всё же, спутники мои люди бывалые, и я рад им. Что до Александрии — то она, видимо, станет лишь начальным этапом нашего предприятия.

В Одессе к нам присоединился Антип — отставной лейб-улан, сопровождавший меня в Туркестане. По возвращении из экспедиции он отправился, к куме, в Рязань, собираясь завести там шорную торговлю. Руки у Антипа золотые; на привале он обыкновенно усаживался со своим „струментом“ и занимался мелкой починкой — сбруя, ремни, подпруги, даже обувь содержались им в идеальном порядке. Увы, деньги за экспедицию, не пошли ему впрок. В марте я получил слёзное письмо, с просьбой пристроить к какому ни то делу, так что экспедиция пришлось как нельзя более кстати. В ведомстве барона Эверта кандидатура Антипа не вызвала возражений — незачем говорить, что подготовка экспедиции, и в особенности, подбор участников, проистекали под неусыпным наблюдением этого почтенного ведомства. К тому же, Антип отличный повар, конюх и коваль; такой человек будет нелишним.

И вот я кейфую на палубе. Антип таскает кофе и грог из пароходного буфета — чего ещё желать путешественнику? Личное имущество упаковано в кофры и сундуки, в кармане — письмо к российскому консулу. Хлопоты начнутся, когда мы ступим на берег в Египте, а пока можно отдыхать, вволю предаваясь размышлениям.

Вильгельма Евграфовича Рукавишникова мы заранее отослали в Александрию, к археологу Эберхардту. Что же такого важного нашли они в собрании хедива? Рукавишников так и не ответил на вопрос, предпочитая делать туманные намеки. Ясно лишь, что потянув за этот кончик ниточки, граф Румели надеялся распутать клубок некоей загадки. Для нас же важно, что где-то на полпути к этой древней тайне, в дебрях Черного континента, пребывают обломки дирижабля „Руритания“, которые и предстоит для начала разыскать.

К сожалению, круг посвящённых в цели нашего предприятия разросся чрезвычайно. Кроме жандармских чинов и господ из-под шпица к нему прибавились разного рода адъютанты, заместители, письмоводители. И, разумеется, их домашние, друзья, карточные партнёры и родственники — в столице Империи, увы, не принято скрывать интересную новость от ближних знакомых. Эверт полагает, что через месяц, самое большее, сведения просочатся за границу, после чего выбраться за пределы России незамеченными нам вряд ли удастся. Так что помешкай мы ещё хоть две недели, и от экспедиции пришлось бы вовсе отказаться. По той же причине мы до предела сократили ее численность — у маленькой группы больше шансов избежать чужого внимания.

А пока, пароход неторопливо карабкается с волны на волну. Мраморное море встретило нас крутой зыбью, и Антип уже третий раз приходит звать „барина“ в каюту, подальше от стылых мартовских ветров. А я всё стою, держусь в леер и смотрю в туманную мглу…»

II

Из переписки поручика Садыкова

с мещанином города Кунгура

Картольевым Елистратом Бонифатьевичем.

«…И занесло меня, друг мой Картошкин, на край света, в самую Африку! „Хотя, позвольте — скажет ревнитель науки истории, — какой же это край света? Отсюда пошли древние фараонская и еллинская культуры; здесь люди придумали сфинкса и бабу с рысьей головой, пока наши предки в лесах Европы обжигали на кострах рожны, чтобы пороть ими этих самых рысей.

От земли египетской рукой подать до Земли Святой, и хоть пророку Моисею понадобилось сорок лет, чтобы пересечь эту каменистую полосу песков, любой географ сочтет такое соседство близким. А Святая Земля и Град Иерусалимский является, как известно, центром коловращения Вселенной, что бы там не насочиняли Коперники и Галилеи.

Итак, пароход, мерно попыхивая машиной, приближается к средоточию истории, географии и прочего бытия. По левому борту с утра открылись заснеженные вершины Ливана; мотает нас изрядно, и мне остаётся благодарить крепкий желудок — или какой еще орган в человеческом теле отвечает за стойкость к напасти, именуемой морской болезнью? Пройдет совсем немного времени, и наше корыто встанет на рейд Александрии и на сём моё морское бытиё прервётся.

Впрочем, ненадолго: согласно полученному в Санкт-Петербурге предписанию, мне с командою из четырёх казачков-забайкальцев надлежит проследовать через Красное море, Аденским проливом, и далее, в страну, именуемую Занзибарией.

Оную страну мы с тобой не раз искали на глобусе в наши юные годы. Говорят, там водится зверь, именуемый абезьяном, от которого произошли занзибарские негритянцы и прочие африканские чудища. К ним-то и ведет меня приказ высокого начальства из Корпуса военных топографов.

Как подумаю — Господи-святы, куда занесло раба твоего? В самую Африку, к зверю абезьяну и занзибарскому султану! Ну, мне-то грех жаловаться, а вот казачки кручинятся — который день сидят в каюте, пьют горькую да травят за борт. „Травят“ — это, по-нашему, по сухопутному, блюют. А поскольку я уже неделю обживаюсь в водной стихии, то пора осваивать морской язык, в котором всё называется на свой, особый лад.

Остаётся лишь удивляться превратностям судьбы: я собирался отправиться в качестве топографа в четвертую экспедицию господина Пржевальского, но Фортуна вытянула для меня иной жребий. Счастливый он, или нет, пока неясно: вместо Уссурийского края и Центральной Азии твоего гимназического товарища ждут саванны Африки. Нам предстоит пройти маршрутом Петра Петровича Клеймеля, много лет проскитавшегося в этих краях, населённых упомянутым зверем абезьяном. Того абезьяна, как говаривал наш садовник Еропка, немцы выдумали: оттого, наверное, Петр Петрович, сам наполовину немец, обучавшийся наукам в германском Геттингене, и отправился в жаркие края. Задачу себе сей учёный муж поставил весьма замысловатую: исследовать область реки Уэлле и пройти вниз по её течению, дабы окончательно прояснить спорный вопрос: принадлежит Уэлле к системе Конго, или какой иной реки?

Этим он и занимался четыре года кряду, пока не пришла, наконец, пора возвращаться к родным березам. В письме, доставленном аглицким миссионером (я наверное знаю, что сей скромный герой на обратном пути был съеден местными жителями, именующими себя „ньям-ньямы“), Клеймель сообщал, что вернётся в Россию через владения занзибарского султана. Что он и сделал спустя год, и твоему покорному слуге предстоит повторить его путь, составляя попутно топографические карты. Задачка, доложу я тебе, из разряда „пойди туда, не знаю куда“: я с самого начала подозревал, что нужна она лишь для того, чтобы стать прикрытием иной миссии.

А вот какой — о том знает один начальник экспедиции, глубокоуважаемый господин Смолянинов. Я же с забайкальцами, покамест, должен сопровождать его до Александрии.

„Но к чему тут Александрия? — спросишь ты, друг мой Картошкин? — Она-то к сему вояжу имеет весьма далёкое отношение, ибо Бур-Саид[78] находится хоть и недалеко, но всё же, в стороне?“

Что ж, выходит, ты не забыл начатков географии, вдолбленных в наши головы гимназическими наставниками. Начальник экспедиции только и говорит, что о предстоящем визите в Александрию. Область интересов сего учёного мужа — археология; занятие почтенное и требующее познаний, как в географии, так и в топографии. Только вот строгость, которой сопровождалось моё назначение, трудно соотнести со сбором керамических черепков и стеклянных бусин, чем, как известно, занимаются учёные археологи.

Сперва я решил, что придётся переучиваться на гробокопателя, и совсем было собрался обрадовать забайкальцев, но Леонид Иванович, спасибо ему, намекнул: наша миссия будет позаковыристее поисков Трои, и потребует не столько навыков кладоискателя, сколько талантов лазутчика. Так что смотрю я на снежные ливанские горы и гадаю — чем-то ещё обернётся для меня это приключение? А пока — остаюсь по гроб жизни твой верный друг, поручик Корпуса военных топографов Садыков.“

Писано 2 июня, сего, 188… года, на борту парохода „Одесса“, в Твердиземном море».

III

Со спутником ему повезло. Ироничный, склонный более слушать, чем говорить, поручик Садыков не досаждал начальнику расспросами, хотя было ясно, что он имеет об истинной цели экспедиции лишь самое общее представление. Еще в Петербурге Садыков беседовал с бароном Эвертом об особой важности их миссии и необходимости точно выполнять указания начальника. Но, сколь ни изучай бумаги, а одной беседы недостаточно, чтобы составить впечатление о человеке. Морское же путешествие позволяет присмотреться к спутнику, прояснить его подноготную и принять решение: открывать ему подробности предприятия, или оставить в роли слепого исполнителя.

Поручик Смолянинову понравился — кроме талантов собеседника, тот демонстрировал острый ум и к тому же, имел немалый экспедиционный опыт. Садыков не один год провёл в Туркестане, ведя топографическую съёмку для железнодорожного ведомства, а до этого, занимался другим, и весьма опасным делом: выслеживал на границах с Афганистаном лазутчиков-пандитов из британского Королевского Управления Большой тригонометрической съемки Индии. На его счету числилось несколько изловленных разведчиков; отзывы жандармского отделения о нем были самые восторженные, что и сыграло решающую роль при отборе.

Забайкальцы тоже были не лыком шиты: все имеют опыт стычек с контрабандистами и беглыми каторжниками, прекрасно владеют оружием и не раз уже скитались в диких краях. Конечно, забайкальская тайга — это не саванна м не джунгли, но Смолянинов не сомневался, что урядник и его подчинённые и там проявят себя наилучшим образом.

В бумагах экспедиции значилось, что она отправлена картографическим ведомством русского Генерального штаба — так что и поручик и забайкальцы носили пока военную форму. От привычного оружия отказались; по настоянию Смолянинова были закуплены новейшие револьверы фирмы «Кольт» двойного действия и карабины Генри-Винчестера модели 1873-го года с трубчатым магазином на восемь патронов. Сам Леонид Иванович, питавший слабость к дорогому, штучной работы, оружию, приобрел на собственные деньги в Петербурге английскую винтовку системы Мартини-Генри с ореховым ложем и латунным телескопом четырехкратного увеличения.

Казачки поначалу ворчали, но за время плавания вполне освоились с незнакомыми стволами. Смолянинов испросил разрешения капитана, и полуют парохода ежедневно превращался в стрелковый тир: участники экспедиции в охотку палили по чайкам, выброшенным за борт ящикам и бутылкам.

Снаряжение экспедиции, отправленное в Александрию из Санкт-Петербурга на борту военного клипера, всем было знакомо: кошмы, парусиновые военные палатки, керосиновые лампы, котелки, конская упряжь, казачьи и вьючные сёдла. Лошадей предполагалось приобрести на месте, о чём без устали рассуждали забайкальцы и Антип. Бывший лейб-улан нахваливал арабских лошадок, но на вопрос, можно ли раздобыть таких в Занзибаре, и во что встанет такое приобретение, дать ответ затруднялся.

Антип, получивший статус денщика начальника, легко нашёл общий язык с забайкальцами. Те поначалу смотрели на него свысока, но узнав, что это свой брат, кавалерист, уже к вечеру второго дня глушили с ним хлебное вино. Начальство в лице Смолянинова не препятствовало — чем еще заниматься личному составу во время вынужденного безделья? Забайкальцы оказались мужиками серьёзными, бывалыми, безобразия на пароходе не учиняли, ограничив гулянку стенами каюты. Правда, наутро Антип и один из казачков щеголяли свежими синяками на физиономиях — но это уж в порядке вещей.

Для своего «Планше» Смолянинов тоже припас «Кольт» и «Винчестер»; кроме того, отставной улан хвастался кривой персидской саблей, добытой во время недавней балканской кампании. Так что, маленькая экспедиция была вполне оснащена, вооружена и готова к любым перипетиям.

IV

Из путевых записок Л.И. Смолянинова.

«Наконец судно встало на рейд Александрии. Антип носится как ошпаренный; казачки с матерками вытаскивают из трюмов поклажу. Я пока бездельничаю: любуюсь с палубы на дворец хедива, слушаю свистки паровоза, который с упорством муравья, волокущего дохлую гусеницу, тянет за собой состав лёгких вагончиков из Каира в Александрию, да озираю панораму гавани, украшенную сизо-белой глыбой британского баттлшипа.

По правому борту нашего парохода, в полутора сотнях футов стоит яхта. Изящные очертания: высокие, чуть откинутые назад мачты, желтая полоса вдоль чёрного борта, как во времена Нельсона и Роднея.

В Александрии, моя англофобия, остававшаяся до поры в спячке, расцвела пышным цветом. И дело даже не в курящемся угольным дымком броненосце, всем своим видом демонстрирующем, кто в доме хозяин. Мало какой из городов мира столь откровенно заявляет о британском владычестве и о великолепном пренебрежении чужими интересами. Просвещённые мореплаватели всегда готовы посреди шахматной партии, с вежливейшей улыбкой смахнуть с доски фигуры и выложить вместо них толстое портмоне с ассигнациями, либо револьвер системы „Веблей“ — что потребуется по ситуации. Ничего личного, господа, это Империя, а она, как известно, превыше всего! Ибо Британия правит морями, ведь только они — главный источник власти и богатства…

Так вот, о яхте и её хозяевах. Точнее — хозяйке. Пока казачки с Антипом перекидывали багаж в обшарпанную фелуку, я успел понаблюдать за роскошным суденышком. Палуба парохода заметно выше борта яхты, а посему обзор открывался отличный. На корме, под полосатым тентом сидела дама редкой красоты, и, судя по тому, с каким почтением обращались к ней члены команды, ей-то и принадлежала двухмачтовая красавица. О чем шла речь, я не слышал, но красноречивые жесты и торопливые поклоны говорили сами за себя. Я, было, подумал, что такое угодничество не пристало морякам самой морской нации на свете, но потом разглядел бельгийский флаг на корме яхты и успокоился.

Я писал, что дама отличалась удивительной красотой? Даже я, спокойно, в общем-то, относящийся к женским чарам, не остался равнодушным. От женщины, сидящей на корме „Леопольдины“ (это имя носит яхта), веяло такой прелестью и свежестью, что аура эта проникала через стёкла бинокля и разила наповал. Она не англичанка — жительницам туманного Альбиона не свойственны ни смуглая кожа, ни жгуче-брюнетистая причёска, ни порывистость в движениях. Может, француженка, или итальянка? Или дочь Латинской Америки, где смешение испанской, индейской и африканской кровей порождает редкие по красоте образчики женской природы?

Увлёкшись столь занимательным предметом, я не заметил, как подошёл Садыков. И едва успел перевести бинокль на берег — не хватало ещё, чтобы подчинённый, застал меня за разглядыванием смазливой иностранки! Поручик подчёркнуто-официально козырнул и отрапортовал, что вещи погружены, можно съезжать на берег. Казённый стиль видимо, должен был подчеркнуть, что с этого момента он полагает свои полномочия по охране моей драгоценной особы вступившими в силу.

На фелуке, доверху заваленной багажом экспедиции, уже разместились забайкальцы — все, как один, с непроницаемо-серьёзными физиономиями. Урядник, вооружившийся по случаю прибытия в заграничный порт, „Кольтом“ и шашкой, грозно нависал над лодочником. Несчастный египтянин тоскливо озирался и, кажется, не рад был, что подрядился везти таких страшных господ. Одно ухо у него распухло и было заметно больше другого — станичники успели наладить взаимопонимание привычными им методами.

Бросив прощальный взгляд на „Леопольдину“ и её прекрасную владелицу, я спустился в фелуку. Весло на корме заскрипело, между лодкой и бортом возникла полоска грязной воды. Я невольно вздрогнул — покидая пароход, мы расставались с последним клочком русской территории, — и зачем-то потрогал рукоять револьвера, торчащую из кобуры. А это не годится: ежели меня так трясёт с первых минут экспедиции, что-то будет дальше?

Рукавишников встретил нас прямо на пристани. Он давно уже ждал пароход — я сам отсылал телеграмму, извещая о нашем прибытии. Мы обнялись и, оставив забайкальцев разбираться с багажом под присмотром Антипа, отправились в резиденцию русского консула. Тот принял нас весьма любезно и вручил мне телеграмму Эверта с предупреждением: в Александрии экспедицию могут ожидать неприятные сюрпризы. Барон писал намёками — хотя депеша и была зашифрована, но хозяйничали на телеграфе отнюдь не местные жители, а истинные правители Египта, англичане.

Но как, скажите на милость, уберечься от британцев в самом сердце их владений? Консул предусмотрительно снял для экспедиции особняк в „посольском квартале“ Александрии, и на всякий случай, засыпал меня советами по части осмотрительного поведения. В этой заботе угадывалось нежелание вешать себе на шею обузу: официальная депеша обязывала дипломата содействовать гостям, но поссорься они с подданными королевы Виктории — расхлёбывать последствия придется ему, а не чиновникам из Петербурга.

Я с любезной миной заверил его, что буду соблюдать осторожность, и вообще, сверх необходимости в городе мы не задержимся. На том и распрощались; после лёгкого обеда („ланча“, как здесь называют его на английский манер) мы отправились в свою новую резиденцию, где уже вовсю хозяйничал Антип. Матросы, прибывшие в Александрию полгода назад на борту клипера „Крейсер“ и оставленные для охраны консульства, были откомандированы в наше распоряжение. Я хотел было отказаться, но, потом передумал — „крейсерцы“, успевшие освоиться в городе, могли оказаться нам полезны. Один из них, сорокалетний кондуктор с георгиевской медалью на форменке, отправился с запиской для Эберхарта во дворец хедива, а мы с Рукавишниковым уединились, чтобы за чаем (расторопный Антип первым делом извлёк из багажа самовар) обсудить новости — как петербуржские, так и местные, александрийские.»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

— Как вы уже знаете, мы с графом познакомились в Германии. Я тогда работал над диссертацией в библиотеке Берлинского музея, а он специально приехал в Берлин, чтобы найти кого-нибудь, кто взялся бы за перевод неких древних текстов. Мои изыскания касались Розеттского камня, так что мы, можно сказать, нашли друг друга.

— А что именно надо было переводить? — поинтересовался Смолянинов. — Вроде бы, в пресловутом кладе графа Николы были, в основном, драгоценности?

— Большая часть находок относилась к поздним временам — монеты, индийские и персидские украшения. И лишь небольшую часть клада составляли ранне-эллинские и египетские изделия из золота, серебра и драгоценных камней. К сожалению, часть находок была распродана…

— К сожалению? Граф расстался с чем-то, чьей ценности он не знал?

— Вовсе нет! — замахал руками историк. — Предметы, сами по себе были, конечно, крайне ценными, но подобные изделия давно знакомы археологам и не представляют для специалиста особого интереса. Например, в кладе Приама встречались запястья схожие… простите, я, кажется, отвлекся. Знаете, об этом я могу рассуждать часами!

Леонид Иванович сдержал усмешку. В Петербурге они с Рукавишниковым общались сравнительно недолго, и почти все это время было занято восторженными монологами ученого о милых его сердцу древностях.

— О чем же вы тогда сожалеете?

— Дело в том, что такое количество доселе неизвестных но, несомненно, подлинных артефактов не могло не привлечь внимания знатоков. Мир собирателей античных диковин узок, и появление нового игрока немедленно вызывает ажиотаж. В какой-то степени граф на это и рассчитывал, надеясь раскрыть природу главной находки.

— Той самой, о которой вы упорно молчите? Право же, Вильгельм Евграфыч, это нелепо! Ну, хорошо, предположим, раньше это можно было объяснить соображениями секретности, но теперь-то?

— Вот именно — секретность! — замахал руками ученый. — Как я уже сказал, граф слишком многих заинтересовал своими раритетами. И кроме египтологов и историков, на них обратили внимание совсем другие люди.

— Преступники? Графа пытались ограбить?

Рукавишников помотал головой.

— Любому, кто рискнул бы посягнуть на эти сокровища, пришлось бы иметь дело с Безимом и его головорезами. Не скрою, такая попытка имела место. Но судьба злоумышленников оказалась столь ужасной, что желающих повторить попытку не нашлось. Нет, я говорю о людях иного сорта — хотя, допускаю, что они могли воспользоваться услугами обычных взломщиков. Видите ли, находками графа заинтересовались представители оккультного сообщества. К счастью, он надежно спрятал свое главное сокровище, а то бы…

— Вот опять! «Оккультисты», «главное сокровище»… Вы предлагаете нам уподобиться Ланцелоту с Парцифалем, которые искали Грааль, не представляя, что они, собственно, предстоит найти? Простите, но то, что годилось для Артурова Круглого стола или какой-нибудь шотландской ложи вряд ли подойдет для военно-морского ведомства Российской Империи! Мы снарядили экспедицию, доверились вам — а вы упорно продолжаете кормить нас недомолвками! «Главное сокровище», надо же такое придумать…

— Мне казалось, что ваше начальство больше интересуется воздушным кораблем, чем изысканиями графа. — заметил Рукавишников.

— Не морочьте мне голову, дражайший Вильгельм Евграфыч! — не выдержал Смолянинов. — Вы прекрасно знаете, что поиски «Руритании» — это лишь первый этап. И, в любом случае: как прикажете мне беседовать с Эберхардтом, совершенно не понимая, о чем пойдет речь?

Рукавишников выставил перед собой ладони в жесте примирения.

— Я все понимаю, Леонид Иваныч, но и вы войдите в мое положение! Я дал Эберхардту слово чести, что буду молчать о том, что он обнаружил!

— «Он» — в смысле сам Эберхардт? — поднял бровь Смолянинов. — Я полагал, речь о находке графа…

— Да, конечно но… понимаете, граф обнаружил среди прочих сокровищ ларец из странного мутно-зеленого материала, наподобие полупрозрачного стекла. Стенки ларца покрывали знаки, напоминающие египетские иероглифы, а внутри…

Рукавишников извлек из портмоне листок бумаги. Видно было, что бумажку давно носили с собой — на сгибах она успела протереться. Карандашный рисунок, выполненный несколькими уверенными штрихами, изображал предмет, напоминающий шестигранную пирамидку.

— В высоту пирамидка имеет четыре дюйма с четвертью. — предупредил вопрос Рукавишников. — Артефакт сделан из той же стекловидной массы, за исключением основания. Оно… — тут историк замялся. — оно ЧЕРНОЕ.

Последнее было произнесено многозначительно, даже несколько театрально.

— Другой материал, видимо? — отозвался Смолянинов, не желая разочаровывать собеседника. — Агат или, может, вулканическое стекло?

— Ничего похожего! На любом предмете, каким бы черным он ни был, всегда есть какие-то блики, отсветы. А тут — просто бархатная чернота, ровным счетом ничего не отражающая. Совсем ничего, понимаете? Будто весь свет, что попадает на основание, пропадает в нем без следа! Будто никакого основания нет, а вместо него — провал в неизвестность. Сама поверхность на ощупь гладкая и… — Рукавишников помедлил, — …ледяная. Если подержать на ней пальцы несколько секунд, они занемеют от холода. Но, несмотря на это, на ней никогда не появляются ни капельки росы, ни изморось, а ведь мы нарочно проводили опыты в помещении с влажным воздухом! Остальные грани имеют нормальную температуру, легко перенимая тепло человеческой руки. Кстати, и поцарапать пирамидку мы не сумели, хотя испробовали на ней даже алмаз!

— Вот даже как? — Смолянинов привычно поскреб подбородок. — Звучит, и вправду, таинственно…

— Еще бы! — с готовностью закивал собеседник. — По сути, «Ключ», — так мы назвали пирамидку, — и подтолкнул графа Николу пуститься на поиски. Он, видите ли, вбил себе в голову, что артефакт имеет отношение к одному из допотопных царств, чуть ли не к Атлантиде, о которой писали Геродот и Диодóр Сицилийский. И Эберхардт, к которому я порекомендовал обратиться для расшифровки надписей на ларце, укрепил его в этом мнении!

— Так это вы познакомили графа с Эберхардтом? — удивился Смолянинов.

Рукавишников закивал.

— Я тогда только вернулся из Александрии. Видите ли, он, в силу своей должности, имеет доступ к таким… хм… источникам, которые недоступны для других. И когда старик увидел ларец — вы бы видели, что с ним было! Беднягу чуть удар не хватил.

— Какие «источники» вы имеете в виду? Видимо, что-то из собрания, хранителем которого состоит Эберхардт? Но я полагал, что все экспонаты давно изучены и подробно описаны!

Рукавишников умоляюще сложил руки перед собой:

— Ради бога, Леонид Иваныч, не вынуждайте меня нарушать обещание! Поверьте, ничего путного из этого не выйдет: мне и без того нелегко было завоевать доверие Эберхардта, и если он заподозрит, что я не выполнил обещания, то может захлопнуть дверь у нас перед носом. Поймите: он не то что показывать свои подземелья — говорить с вами не стал бы без моего поручительства. А так нам будет открыто все!

— «Все» — это что? — сощурился Смолянинов.

— Имейте терпение! — отрезал историк, для пущей убедительности, сопроводив слова энергичным жестом. — Что, в самом деле, за спешка? Скоро сами все увидите!

II

Из путевых записок Л.И. Смолянинова.

«…Итак, вечером нас ждёт Эберхардт — записку от него принёс посланный унтер-офицер. Глаза у него бегали, и весь он был какой-то запыхавшийся. Я присмотрелся — так и есть: скула слегка припухла, а костяшки на кулаке ободраны. Конечно, эка невидаль — следы свежего мордобоя у моряка, но я, всё же, поинтересовался, в чём дело. Оказалось, возле дворца хедива Кондрат Филимоныч (так звали бравого кондуктора) почуял за собой слежку. Туда-то он добрался без помех, вызвал служителя, дождался немца-архивариуса и, как было велено, передал депешу. Но на обратном пути за ним увязался скрюченный араб в грязной полосатой абе. Кондуктор сперва не обратил на него внимания: публика на улицах Александрии — сплошь арабы, платье которых не знало мыла и стиральной доски с того момента, когда было впервые надето, и половина этих одеяний тоже имеют полосатую расцветку. Подозрительный араб шёл за моряком, не скрываясь, и Кондрат Филимоныч, присмотревшись к соглядатаю, решил дождаться того за углом и начистить ему физиономию. Сказано-сделано: на вопли магометанина сбежалось ещё пяток единоверцев, но численный перевес им не помог: разогнав нехристей подвернувшейся под руку оглоблей от арбы, унтер отправился к особняку экспедиции. Но уже не в одиночку: по пятам за ним следовала целая толпа. Арабы орали что-то на своем наречии, делали угрожающие жесты и швырялись всякой дрянью, не рискуя, впрочем, сокращать дистанцию.

Кондрат Филимоныч голову готов был дать на отсечение, что среди них был тот, первый, соглядатай — он-де узнал негодяя по разорванной абе и битому рылу. Выводы получались неутешительные: едва мы успели ступить на улицы Александрии, как нас уже выследили, и уж точно, не с добрыми намерениями. Но, делать нечего: оставив Антипа стеречь дом, мы втроём — ваш покорный слуга, Рукавишников и бдительный кондуктор — зашагали к дворцу хедива. Садыкову, отправившемуся по делам службы к консулу, мы оставили записку: как только освободиться, брать вооружённых казачков и ожидать возле дворца…»

III

Хранитель собрания хедива оказался сухоньким, жилистым старичком, с острой бородкой, огромными роговыми очками на морщинистом лице, в совершенно неуместном британском офицерском кителе поверх старого фланелевого жилета. Наверное, подумал Смолянинов, в подземелье не слишком тепло, несмотря на то, что наверху царит удушающая жара. Рукавишников церемонно представил гостей друг другу. Увы, Эберхардт не соответствовал торжественности момента: руки у него мелко дрожали, глаза бегали, голос то срывался на визжащие нотки, то переходил в свистящий шёпот. Все это столь явно отдавало театром и мелодрамой, что Смолянинов слегка даже растерялся. Но, тут же напомнил себе, что и подземелье, и дворец наверху и даже таинственные соглядатаи — это все отнюдь не декорация…

Попетляв некоторое время по коридорам, (Смолянинов быстро запутался и теперь с беспокойством прикидывал, как, случись что, выбираться из эдакого лабиринта), немец привёл посетителей к неприметной лестнице, скрытой в нише стены. Ниша была заперта массивной железной решёткой с висячим замком. Эберхардт скрежетнул ключом и шустро, что говорило о богатой практике, заковылял вниз.

Лестница уводила ниже подземного уровня хранилища и заканчивалась в небольшой круглой зале, заваленной всяким хламом — кирками со сломанными ручками, деревянными, окованными бронзой рычагами, вроде корабельных гандшпугов, мотками сгнивших верёвок, досками, рассыпавшимися корзинами, высоченными, в половину человеческого роста кувшинами — все, как один, треснутыми, или вовсе разбитыми. Сплошь предметы старины, если судить по покрывавшему их слою пыли! Дверей или каких-нибудь иных проходов Смолянинов, как ни напрягал зрение, разглядеть не смог.

Эберхардт завозился у стены. Громкий щелчок — и кусок каменной кладки с пронзительным скрипом отъехал в сторону, открывая проход. Они вошли; тоннель тянулся нескончаемо, то с уклоном вниз, то с почти незаметным подъёмом. Тени метались по стенам; каждый из гостей нёс маленькую лампадку, а сам Эберхардт подсвечивал путь большим керосиновой лампой, и в ее ровном свете бледнели жалкие масляные огоньки. Резких поворотов в тоннеле не имелось, как не было и прямых участков — любой участок этого коридора имел небольшой изгиб. Ответвления не попадались вовсе, а бесконечные дуги не позволяли понять, в каком направлении мы следуем. Ясно было, что они давно вышли не только за пределы дворца, но и за границы соседних кварталов, и оставалось лишь гадать, что сейчас над головами.

Коридор закончился круглой залой без дверей. Скрипнул скрытый в стене рычаг, и за отодвинувшимся блоком открылся еще один, на этот раз совсем короткий, тоннель.

Смолянинов понял: они находятся в святая святых старого археолога. В темноту уходили стеллажи, уставленные книгами, свитками, связками папирусов, стопками глиняных табличек, покрытых клинописью. Он не был знатоком древней письменности, но даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: самый «свежий» экземпляр написан и переплетён в кожу задолго до падения Константинополя. Что касается старых экспонатов, то тут фантазия отказывала. В любом случае, не менее трёх тысяч лет: более поздних образцов клинописи, Смолянинов, как ни старался, не мог припомнить. Чем дольше они шли вдоль полок, тем больше крепло подозрение: а не та ли эта библиотека, соперничающая своей таинственностью с собранием Иоанна Грозного, а богатством фондов с любой из известных коллекций древних текстов — та, что считается сгоревшей более тысячи лет назад? Если это она, тогда ясно, почему Эберхардт безвылазно просидел на своей должности столько лет, даже ненадолго не выбираясь в Европу: не мог оторваться от своих сокровищ!

А ведь хедив понятия не имеет, что скрыто под его дворцом… Немец остаётся единственным хранителем — и владельцем, если уж на то пошло! — этого удивительного собрания.

Будто уловив его мысли, немец остановился, и Смолянинов чуть не налетел на него. Учёный смотрел вызывающе, воинственно задрав редкую бородёнку. Только руки по-прежнему дрожали, и страх смешанный с безумием мутной водицей плескался в старческих глазах.

Смолянинов понял, что его безумное предположение угодило в самую точку.

— Но, как же вы осмелились…

Пол под ногами качнулся, вокруг всё плыло; пот заливал лицо, а перед глазами тянулись полки, полки, полки, уставленные бесценными томами. Он слышал себя, будто со стороны, и не осознавал, наяву это с ним происходит, или во сне?

— … как вы решились открыть такую тайну посторонним, герр Эберхардт? Или я…

В безумных глазах мелькнуло торжество. Восторг коллекционера, годами тайно владевшего редкостным полотном и, наконец, решившегося показать его настоящему ценителю.

— Нет, вы не ошиблись! Перед вами Александрийская библиотека, величайшее книжное собрание античного мира! Трижды её объявляли погибшей: сначала общедоступная часть хранилища пострадала при Цезаре, в сорок восьмом году до нашей эры; потом, тремястами годами позже якобы сгорели главные фонды — это когда легионеры Аврелиана зажгли квартал Брухейóн. И наконец, уже в седьмом веке от Рождества Христова: будто бы арабский полководец Амра ибн аль-Аса, взяв штурмом Александрию, послал спросить халифа Омара, что ему делать с огромной библиотекой. Суровый Омар дал ответ: «Если в этих книгах написано то же, что в Коране — они не нужны; если же в них заключается то, чего нет в Коране, то они вредны, — следовательно, их надо сжечь». И толпа поверила, что бесценное собрание погибло в огне — и верит до сих пор!

Голос немца был трескуч и рассыпчат, будто на каменный пол уронили горсть глиняных черепков.

— Что до того, почему я решился открыться вам… Причина одна: это все меркнет по сравнению с тем, что мы обнаружили, благодаря графу Николе и (археолог слегка поклонился Рукавишникову) его посланцу! Счастье, что, мудрецы скрыли бесценные сокровища от черни и, главное, от гностиков, толкователей, оккультистов, которых столько развелось в Европе! Дай волю этим стервятникам — они запустят свои скрюченные, высохшие от алчности, пальцы в бесценные тома — выдрать с мясом, опошлить, подогнать под свои заблуждения, исказить до неузнаваемости!

Старик величаво обвёл рукой вокруг себя:

— Без знаний, хранящихся на этих полках, они не более чем подражатели, собиратели крох, обреченные всю жизнь составлять головоломку, не зная, что большая часть её кусочков попросту отсутствует в коробке. Но если однажды они дорвутся…

Лицо Эберхардта перекосилось; даже руки перестали дрожать, с такой ненавистью он произнёс эти слова.

— Так что, вы, герр Смолянинофф, и вы, герр Рукавишникофф, теперь единственные в мире люди, посвященные в эту тайну. Не считая, разумеется, графа, если он, конечно, до сих пор жив…

И немец выразительно глянул на Рукавишникова. Тот слегка пожал плечами — «а я-то что мог сделать?»

— Эти манускрипты рассказывают о давно ушедшем мире. А то, что открыли мы, может изменить мир нынешний, подарить людям невиданное доселе могущество… — и Эберхардт мелко закашлялся.

Теперь стало ясно, почему историк так старательно молчал о тайне Эберхардта. Узнай о Библиотеке англичане, они срыли бы дворец по кирпичику, наплевав и на хедива и на формальную независимость Египта. Стоимость этого собрания, выраженная в денежном эквиваленте, колоссальна, и ради одного этого можно пренебречь любыми условностями!

— Позвольте заверить вас, герр профессор: мы приложим все усилия, чтобы сохранить тайну.

И, помедлив, добавил:

— А пока, может быть, вернёмся к делам, ради которых мы сюда прибыли? Так что же оказалось в ваших находках?

— Разумеется. — продолжил археолог своим надтреснутым голосом. — Изучив и сопоставив письмена на ларце, мы с герром Рукавишникоффым сумели нащупать ключ к переводу. По сути, повторили работу, что в свое время Шампольон проделал с Розеттским камнем. И вот что удалось выяснить: письмена хранят историю древней расы, возможно — жителей Геродотовой Атлантиды, предков тех, кто строил ступенчатые пирамиды Южной Америки, населял континент Му, Лемýрию или ледяную Гиперборėю. А возможно, эта раса возникла под лучами не нашего Солнца, а иного отдаленного светила …

IV

Из путевых записок Л.И. Смолянинова.

«Да, Эберхардту есть, над чем дрожать! Загадка древней, допотопной (в самом буквальном смысле!) расы, хранительницы великих знаний — ради обладания такой тайной можно пролить реки крови! Хотя, может это и не раса вовсе, а нечто вроде религиозной секты. А то и вовсе группа натурфилософов из таинственной страны Лемурии, в незапамятные времена пустившихся на поиски знаний — и забывших, а может, и намеренно вычеркнувших из памяти то место, откуда начались их странствия.

Конечно, все это не могло быть изложено двумя-тремя десятками значков, нанесенных на стенки шкатулки с Ключом. Но Эберхардт и Рукавишников не были бы самими собой, если бы остановились на них одних.

Но — по порядку.

Итак, Ключ и ларец. Таинственные артефакты, из-за которых граф Румели и пустился в свою африканскую авантюру. Я увидел их собственными глазами: Рукавишников доставил артефакты в Александрию, и с тех самых пор оба ученых корпели над расшифровкой иероглифов. Тут Вильгельм Евграфыч, пожалуй, поправил бы меня: иероглифами (замысловатыми значками, вроде тех, которыми пользовались при письме обитатели Древнего Египта), покрыта лишь одна из стенок ларца. Остальные испещрены незнакомыми символами, дугами, россыпями точек.

Я сказал „незнакомыми“? Вернее было бы — „непонятными“. Эберхардту понадобились считанные минуты, чтобы вспомнить, где он видел образчики подобной письменности, и еще сутки, чтобы отыскать их на бесконечных полках Библиотеки.

Эберхардт называл их „свинцовыми книгами“. И верно: пачки тонких листков мягкого, серого и тяжелого металла, размером от почтовой открытки до визитной карточки, скрепленные бронзовыми кольцами, немало напоминали примитивные книги. Всего их в Библиотеке хранилось около полусотни: в описи значилось, что эти артефакты найдены при рытье канала в окрестностях греческой колонии Навкратис около тысячи семисот лет назад. Обнаруживший их землекоп отдал свою находку местному жрецу-эпистату[79], а тот переправил ее в столицу. С тех пор к „свинцовым книгам“ не прикасалась ничья рука — во всяком случае, на закаменевших восковых печатях, скрепляющих древние реликвии, значился 39-й год правления Птолемея VI Филометора, что соответствовало 149-му году до Рождества Христова.

Разумеется, находка привлекла немца — ведь подобные образчики письменности не встречались даже ему, чего уж говорить о иных знатоках древних языков! Но бездонность Книгохранилища сыграла со „свинцовыми книгами“ злую шутку. Эберхардт, как и полагается старательному исследователю, наметил целую программу их изучения; в нее входил и поиск подобных значков по другим свиткам и табличкам, и сличение с близкими по эпохе образчиками письменности. Но вот беда: руки все никак не доходили, и лежать бы „свинцовым“ книгам мертвым грузом на полках, как пролежали они более двух тысяч лет, если бы острый глаз египтолога не уловил сходство значков на загадочной шкатулке с теми, что были отлиты на свинцовых страницах.

Но это, несомненно, создание человека, таких же, как и мы — жителей Земли, пусть и обитавших на ней многие тысячи лет назад. А вот загадочный Ключ вполне мог оказаться и не творением людских рук. Может статься, он принесен из неведомого далекά, и остался здесь, когда память о них стёрлась отовсюду, кроме упомянутых уже „свинцовых книг“.

Ларец, где хранился ключ — дело другое. Хоть он и изготовлен из того же загадочного стекловидного материала, но мастер, сделавший его, несомненно был знаком с египетскими иероглифами. В этом Эберхардт и Рукавишников единодушны: ларец сделан не более пяти-пяти с половиной тысяч лет назад, когда появились „мджу нетжер“, „божественные слова“ древних обитателей долины Нила…»

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

I

После переводных испытаний младшие кадеты домам. Для Николы с Иваном отдыха не предвиделось: они отправились в Кронштадт вместе со старшими, воспитанниками специальных классов. И пусть в гардемарины оба произведены временно — все равно им полагаются и нашивки, и парадные мундиры и даже узкие, в кожаных ножнах, морские палаши.

Но сейчас вся эта роскошь укупорена в особые «морские» сундучки, и новенький, выкрашенный в зеленое с белым колёсный пароходик «Ижора» бодро попыхивал машиной, увозя ребят к месту службы.

«Ижора» рыскала на курсе — пароход время от времени бросало из стороны в сторону, и сердце у Ивана тревожно замирало. Он не считал себя совсем уж сухопутным человеком: вырос в Севастополе, на Черном море и детство прошло на кораблях, где служил его отец, Александр Иванович Смолянинов. Тем не менее, судорожные метания «Ижоры» беспокоили мальчика, пока матрос, к которому ребята обратились с расспросами, не пояснил, что правая и левая машины вследствие ошибки при постройке, случается, работают вразнобой. Но пусть господа гардемарины не переживают: рулевые давно приноровились вовремя унимать своенравное судно.

Неву прошли; открылась серо-свинцовая даже в летние деньки блёклая гладь Маркизовой лужи. На горизонте уже проступали буханки фортов, тонкий шпиль Андреевского собора и зубчатый контур города. Захотелось есть, и гардемарины извлекли на свет пятикопеечную булку с варёной колбасой.

«Ижора» не отличалась особой ходкостью: пароходик полз удручающе медленно, и мальчики стали тяготиться путешествием. Наконец, «Ижора» обогнула стенки, прошла в Среднюю гавань — прибыли!

Судно прошлёпало колёсами мимо башенных фрегатов «Адмирал Грейг» и «Адмирал Лазарев». Замыкал панцирную шеренгу броненосец «Пётр Великий»: первенец русского океанского броненосного флота, нёс в двух башнях четыре двенадцатидюймовых казнозарядных нарезных орудия и еще недавно считался сильнейшим кораблём в мире. Теперь его мощь, откованная в русской броне, уступала гордым новичкам — но всё равно, смотрелся он грозно и величественно, пробуждая восторг в гардемаринских сердцах.

За броневыми тушами высится лес мачт Практического отряда. Первым в ряду стоит «Аскольд», на котором проходят плавательную практику гардемарины выпускного курса. Дальше — «Варяг», к которому, с борта приткнулась баржа, и с неё на корвет передают тюки и ящики. Поначалу Иван решил, что это портовое судно снабжения, но оказалось, что баржа приписана к «Варягу» на постоянной основе. На ней под командой астронома и главного навигатора Корпуса, хозяина обсерваторской «бочки», капитана 2-го ранга Пилėнко, гардемаринам предстоит проходить астрономический и картографический практикум: учатся пользоваться секстантом, делать промеры глубин, а так же осваивают и вовсе загадочные дисциплины, вроде «мензульной съёмки берега».

На обсервационной лоханке им предстояло провести две недели. Уже на следующий день баржу зацепили на буксир и поволокли к острову Германшėр на рейде Твермúне.

Гардемарины специального курса недоуменно косились на новичков. Недавнее явление странных незнакомцев, вкупе с наделавшем шума отказом от участия в «бенефисе» и так создали им известность — а тут еще и не лезущее ни в какие ворота внеочередное зачисление на корабельную практику!

В этом году, кроме обычных занятий, гардемаринам предстояло пройти практический курс минного дела. Для этого отряду придали три судна: миноноску, пароход «Рассыльный» и канонерскую лодку «Ёрш». Этот небольшой кораблик с виду напоминал то ли баржу, то ли землечерпалку, на которую по недосмотру строителей воткнули пушку калибром в одиннадцать дюймов. Вступивший в строй несколько лет назад, «Ёрш» стал прообразом серии канонерок, только-только заложенных на российских верфях.

К вечеру обсервационную баржу приволокли на буксире к назначенному для стоянки месту. Отдали якоря: два с носа и один, вспомогательный, под названием «верп», с кормы; на баке вывесили расписание, по которому гардемаринам предстоит жить две недели. Самым важным здесь были гребля и хождение под парусами на ялах-шестёрках. Шлюпочной науке уделяли по нескольку часов ежедневно: сразу после подъёма флага гардемаринов, вместо гимнастики, гоняли по «капитанской петле» вокруг баржи и до бакена, обозначавшего границу каменистой отмели — она тянулась с норд-оста, защищая вход в бухту. Обычно утренняя разминка превращалась в гонки, поскольку каждая из шестёрок стремилась первой обогнуть буй и вернуться к барже.

Гардемарины, проходившие практику на корветах, карабкались по вантам, спускали и поднимали брам-стеньги, брам-реи, упражнялись в постановке и уборке парусов. Обсервационная баржа рангоута не имела, и отведенные для таких занятий часы были переданы вязанию узлов и прочим наукам, необходимым в морском деле. Остальное время заняли астрономические и навигационные занятия, кроме того, ежедневно практиковались в промерах глубин и нанесении результатов на карту. А по окончании первой недели практики гардемаринам предстояло покинуть баржу и вплотную заняться минно-гальваническим делом. Для этого их расписали по судам: Воленьке выпало продолжать практику на канлодке, а его подопечные, гардемарины Смолянинов и Румели попали миноноску.

Одиннадцать вечера. Только что на полуюте отбили шесть склянок. Обсервационная баржа содрогается от молодецкого храпа полутора десятков гардемаринов, из кают компании доносятся звуки кабинетного рояля и негромкие голоса — офицеры привычно засиживаются далеко за полночь. На корме бдит вахтенный; ещё светло, на палубе свободно можно читать, хотя край горизонта затягивает лилово-чернильная мгла…

II

Гардемарин Смолянинов злостно нарушал — прятался в шлюпке, вывешенной на шлюпбалках по левому борту, между кургузой, скошенной назад трубой и единственной мачтой. Убежище казалось надёжным — шлюпка висела выше уровня палубы, и даже с крыла мостика заглянуть внутрь неё не представлялось невозможно. Правда, присмотревшись внимательнее, можно было обнаружить, что чехол, затягивающий шлюпку сверху, не натянут, как положено — идеально, без единой морщинки, на радость боцману — а уродливо вмят внутрь. Но вахтенному начальнику мичману Шамову, стоявшему на крыле мостика, сейчас не до мелких упущений в корабельном хозяйстве: заложив руки за спину, он озирает панораму Транзунского рейда, куда канонерка пришла три дня назад — и застряла из-за пустяковой поломки в холодильниках. Командир «Ерша», капитан-лейтенант Кологерас принял решение произвести ремонт своими силами; в результате канлодка уже который день торчит в двух с четвертью кабельтовых от обсервационной баржи, и гардемарины ежеутренне наблюдают на её палубе знакомую суету.

Иван точно знал это расстояние — недаром он который уже день практиковался в определение дистанции с микрометром по методу Люжоля. Им с Николой повезло: с опостылевшей лоханки их перевели на «Ёрш». А вчера на рейд пришли миноноска и транспорт «Рассыльный», переоборудованный в минный транспорт. Пароход тянул на буксире барказ, на котором гардемаринам предстояло упражняться в новом для них минном деле.

Часа в три пополудни принялись за дело: брали засечки по створовым знакам и рыбацким лачугам. А штурман «Ерша», молоденький, похожий на девицу мичман Посьет пересчитывал показания, сверяясь с таблицами.

Описав широкую циркуляцию, миноноска подошла к «Ершу». Судёнышко было забавное: узкое, длинное, похожее на гоночную гребную лодку-восьмёрку. Недавно построенная на Балтийском заводе, она носила гордое имя «Курица» и была вооружена шестовыми минами и двумя метательными аппаратами. Сигарообразные, семи футов в длину, метательные мины походили скорее на артиллерийские снаряды, нежели на самодвижущиеся мины Уайтхеда. Своих двигателей у них не имелось: мину выстреливали зарядом пороха из трубы пусковой установки, после чего снаряд шёл к цели исключительно по инерции. Чтобы ударить им по вражескому кораблю, надо подойти десятка на два саженей. Начинку мины составляли полтора пуда пироксилина.

С утра машинная команда «Ерша» возилась с разборкой холодильников, матерно кроя халтурщиков Балтийского завода и свою нелёгкую долю. С «Рассыльного» на минный барказ перегружали конические мины Герца. Промеров и прочих гидрографических работ на сегодня не предвиделось, так что гардемарины, устроившись, кто где, занялись зубрёжкой — через две недели предстояли экхаменационные испытания по морской практике.

Иван вздохнул и открыл учебник:

«Вооруженiе военныхъ судовъ»

капитанъ 1 ранга К. Посьетъ.

Санкт-Петербургъ,

въ типографiи Морскаго кадетскаго корпуса.

1859 годъ.

«Интересно, а кем приходится автор штурману? Судя по году выпуска — отцом, или, может, дядей? Но, как же зубрить неохота…»

И с тяжким вздохом открыл раздел «Такелажныя работы»:

«… Пробу смоленаго новаго такелажа, при прiемѣ съ заводовъ и отъ поставщиковъ, производить посредствомъ навѣшенной тяжести на нитяхъ 6-и футовой длины и рвать ихъ порознь, дѣлая для каждаго троса не менѣе 10-ти пробъ, и если таковой длины нити, или каболки № 20-го (*) выдержатъ вѣсъ въ сложности на каждую каболку въ тросовой работѣ въ 3 пуда 30 фунтовъ, въ кабельной въ 3 пуда 20 фунтовъ, а в ликъ-тросовой № 37-го въ 2 пуда 30 фунтовъ, то таковые тросы, кабельтовы и ликъ-тросы признавать к употребленiю благонадежными…»

«Свихнуться можно… а что делать?»

III

Место для практических минных постановок выбрали недалеко от берега — там, где мелководье сменяет подходящая глубина. Длинная каменистая коса прикрывала акваторию от волны с залива, иначе мины могло унести в открытое море. Ялы-шестёрки с вымпелами Морского Корпуса с утра нащупывали промерами кромку песчаной мели, за которой дно шло на глубину, и обозначали её красными пробковыми буйками.

Промеры полагалось делать особым шестом, «намёткой» — крашеной футовыми отрезками в бело-красный цвет пятиаршинной сосновой жердью, нижний конец которой снабжён двухдюймовой латунной трубкой для взятия проб грунта. Но гардемарины отлично обходились и без этого нехитрого приспособления. С отмели доносились бодрые юношеские голоса:

— Графочка, мон шер, извольте скидавать портки, сигать в воду и маячить!

Молодой граф Румели, полуголый, в одних бязевых кальсонах, прыгал в воду и «маячил» — измерял глубину собственным телом, подавая результаты промера примерно так:

— Эй, на яле! Здесь по колено!

— Иди правее!

Малое время спустя:

— На яле! Здесь по пол-ляжки!

— Иди еще!

Наконец, раздается желательное:

— Эй, на яле! Здесь по брюхо!

В ответ неслось насмешливое:

— Как вы полагаете, мон шер, брюхо нашего графочки соответствует трёхфутовой отметке?

— Нет — слышалось в ответ. — Мелковат. Пишем: «два фута и три четверти по намётке». А вы, граф, что встали столбом? Извольте шагать дальше!

* * *

— Так твой дядя в Египте сейчас? Древности ищет?

— Так что, Смолянинов? В Египте, или где? Рассказал бы, а то ведь скука…

Иван покосился на говорившего. Справа от мальчика, на песке возлежит гардемарин второго специального класса Воленька Игнациус, отряжённый для фотографической съёмки. Снимал он на громоздкий, заряжаемый стеклянными пластинками фотоаппарат, с которым отлично умел обращаться. В Морском Корпусе Воленька числился фельдфебелем роты, в которой состояли Иван с Николой — так что и здесь, на практике, ему пришлось присматривать за «особыми» кадетами.

Иван перевернулся на живот.

— Дядя сейчас в Александрии, с экспедицией. Археологической. Собираются изучать собрание редкостей египетского хедива.

Это была легенда, сочиненная бароном Эвертом. Многоопытный жандарм счел, что скрыть факт экспедиции, как и интерес к Эберхардту, все равно не получится, так пусть люди думают, что предприятие — затея Московского Императорского Университета, благо в перечне ученых титулов Смолянинова имелось и звание приват-доцента этого почтенного заведения. Правда, по кафедре географии, а не истории.

— А я был в Александрии — вступил в разговор Никола. Одновременно он прыгал на одной ноге, пытаясь снять мокрые кальсоны.

— В Александрии? Всамделишней? — завистливо ахнул Воленька. — А мумии тоже видел? Высушенные, про которые в учебнике?

— Слышал я о них забавную историю. — встрял в разговор один из гардемаринов, сын одесского генерал-губернатора. Он, как и другие, валялся на песке в одних подштанниках и наслаждался жарким июньским деньком.

— Один генерал-адъютант, князь… не помню. В-общем, он побывал в Египте, состоял при российском консульстве военным атташе. И как-то раз поднялся с группой англичан по Нилу, до самого Асуана — и купил там голову настоящей мумии. Ему наплели, что это голова немыслимой красавицы, фараоновой дочери, которая, будто бы, жила три с половиной тысячи лет назад. Генерал поверил и выложил за ссохшуюся гадость триста пятьдесят рублей серебром.

— Так много? — поразился Воленька. — За вяленую голову? Это же…

— А что вы хотели? Все же три с половиной десятка веков, это вам не жук чихнул, — рассудительно заметил генерал-губернаторский отпрыск. — Генерал вернулся в Россию на коммерческом пароходе, и поимел по поводу своего приобретения немалые хлопоты с одесской таможней. Там никак не могли взять в толк, под какую статью тарифа «сию часть мертвого тела» подвести. Дальше — больше: вмешалась одесская полиция, и у генерала потребовали разъяснений, откуда он «мертвую голову» получил и не кроется ли тут убийство? Так бы и терзали, пока из Петербурга не пришёл приказ оставить генерала в покое. Но, пока тянулось это крючкотворство, голову, хранившуюся в таможенной конторе, сожрали крысы!

Мальчишки засмеялись так заливисто, что их окликнули со шлюпки:

— Эй, на берегу! Игнациус, Смолянинов! Хватит ржать конями, полезайте-ка вводу сюда, и извольте поторопиться! А с графочки довольно, пусть отогревается на солнышке. А то, вон как посинел от холода!

Иван тяжко вздохнул, поднялся с песка и принялся закатывать кальсоны.

IV

Житья нет от угольной пыли! Она вездесуща: палубы и надстройки покрыты отвратительной смесью сырости и чёрного налёта; пыль облипает лицо, набивается в волосы, хрустит на зубах, сводит с ума…

Машинная команда «Ерша» закончила перебирать холодильники к вечеру, когда мальчики уже вернулись с берега. Никонов объявил, что назавтра отряд покидает рейд, и капитан-лейтенант Кологерас велел дополнительно принять с «Рассыльного» уголь. И на следующий день, с утра, между судами засновали шлюпки: полуголые матросы, выстроившись в цепочку, подавали мешки, опорожняя их в угольные ямы и коффердамы. Канонерка стремительно теряла нарядный вид; Воленька подозревал, что разгром на палубе продлится, самое меньшее, до вечера. А за погрузкой неизбежно последует приборка: драить палубу, окатывать, пока тиковый настил не приобретет всецело правильный светло-бежевый оттенок, на боцманском сленге почтительно именуемый «белым золотом». А другие тем временем будут до одури надраивать медяшку, чтобы сверкала ослепительно на солнышке, а третьи — чистить, отмывать парусиновые чехлы шлюпок от неопрятного налета угольной пыли… Юноша тоскливо озирался, прикидывая, куда бы спрятаться — иначе боцман и для него отыщет занятие по вкусу. По своему, боцманскому вкусу, разумеется.

Командир «Ерша» не хотел перевозить мины на палубе. Ещё меньше к этому приспособлена «Курица»: конечно, мины не несли пироксилиновых зарядов, замененных по случаю испытаний песком по весу, но размах качки вполне мог сорвать деликатный груз со стопоров. Так что мины было велено сдать обратно на транспорт. Миноноска шустро подбежала к «Рассыльному», отшвартовалась у борта, и грузовая стрела быстро перекидала железные конусы на палубу. На «Ерше» всё ещё возились с холодильниками: канонерка не могла дать ход, и пришлось, проклиная всё на свете, перегружать мины сначала на барказ, а уже с него на пароход.

Как раз этим сейчас и занимались; лейтенант-минер с озабоченным видом ходил вдоль ряда мин на деревянных поддонах. Чтобы передать мину на барказ, нужно зацепить её талью, поднять, аккуратно перенести и поставить на настил.

Барказ, приткнувшийся у левой раковины канонерки, являл собой довольно нелепое сооружение: большая гребная шлюпка и паровой катер, сцепленные бортами на манер катамарана. Поперёк обоих корпусов укреплены брусья — бимсы, скрепляющие всю конструкцию, на них уложен дощатый настил. На корме высится грузовая стрела в форме буквы «Л» с талью и ручной лебёдкой. С этой стрелы и ставят подводные снаряды — она выдерживает мину Герца вместе с чугунным якорем. Из тонкой, закопченной трубы катера вился лёгкий дымок; возле масляно отсвечивающего кожуха машины возились двое полуголых, в саже и жирной смазке, механиков.

Увидав лейтенанта, Воленька приблизился — он всерьез увлёкся минным делом и теперь пользовался случаем, чтобы набраться практического опыта. К тому же, его старший брат, служивший на одном из клиперов Сибирской флотилии, тоже был минёром и Воленька, обожавший брата, собирался идти по его стопам. А для этого следовало попытаться остаться на «Ерше» на всю практику — и знаний необходимых наберешься, и живое, интересное дело — не то что нудное сидение на обсервационной барже!

Дело у механиков меж тем не ладилось. У барказа обнаружились серьезные неполадки с машиной, и он уже добрых полтора часа болтался рядом с канонеркой. Помочь им ничем не могли — инженер-механик «Ерша» уже сутки не вылезал из кочегарки, а командовавший передачей мин лейтенант Шамов, как назло, сильно поранил ладонь. Мины надо было перегружать, уголь — принимать; рабочих рук отчаянно не хватало, но минер не стал пристраивать бездельничающего гардемарина Игнациуса к полезному делу, а принялся рассказывать о своем взрывчатом хозяйстве.

На корме «Ерша», на временном дощатом слипе, остались только три мины, остальные уже были на барказе или на «Рассыльном». Минер провёл пальцем по тросовому плетению стопора, подёргал сосновый брусок-подпорку, и выжидающе глянул на Воленьку. Тот подошёл, проверил узлы, убедился, что мина держится крепко.

— Вот, изволите видеть, гардемарин: в мине системы Герца, как и в системе Нобеля, длину минрепа устанавливают вручную…

Лейтенант говорил тихо, будто не объяснял, а сам отвечал урок. Воленька жадно слушал: конструкции гальваноударных мин в Корпусе пока не изучали: ни принятых на флоте системах Герца и Нобеля, ни более ранней, времён турецкой войны, мины Якоби.

— Прикажете закрыть? — Воленька указал на брезентовый чехол, аккуратно сложенный на палубе.

— Будьте так любезны. А потом — проверьте и зачехлите остальные.

Прошло еще полчаса. Машина на барказе наконец затарахтела, и суденышко неспешно, на пятиузловом ходу, поползло к «Рассыльному». Воленька вслед за Никоновым спустился в кают-компанию «Ерша». Помещение было тесным — едва-едва поместиться офицерам да немногим гостям. За узким, покрытым деревянной решёткой столом, пристроился командир лодки. В кают-компании было тихо, лишь волны негромко плескали в деревянный борт, да доносился с палубы доносился зычный голос мичмана Посьета, командовавшего к приборке.

Капитан-лейтенант Кологерас поздоровался с минёром, кивнул Воленьке и вернулся к бумагам. Он предпочитал работать здесь — благо, на малых кораблях традиции кают-компании были не столь строги. Минёр пододвинул стул и сел, указав Воленьке на место рядом с собой.

— Значит, хотите пойти по минной части, гардемарин? Похвально; дело новое, сделаете быстро карьеру. Скучать не придётся: на миноносках служба самая лихая, за этими корабликами будущее. Кто у вас в Корпусе преподаёт по гальванической части?

— Старший инженер-механик Лессер!

— Знаменитый Лёнчик? Хотя какая разница — всё равно ни гвоздя не знаете, сужу по своим гардемаринским годам. Но не беда, освоите. Главное, не стесняйтесь спрашивать, и я из вас сделаю минёра!

— Есть! — Воленька возликовал в душе. — Разрешите закурить?

— Запомните, юноша — заговорил из своего угла командир. — В кают-компании для этого разрешения не требуется, так что можете курить, сколько пожелаете.

— Держите спички. — минер ободряюще улыбнулся смущенному гардемарину.

— Благодарю, господин капитан второго ранга!

Лейтенант поднял голову к подволоку и густо выпустил дым.

— Опять неверно: Сергей Алексеевич. Традиции кают-компании незыблемы, юноша. Вне службы — без чинов, по имени-отчеству.

— Ясно, госп… Сергей Алексеевич! — радостно отчеканил Воленька.

По трапу простучали башмаки, в дверь влетел встрёпанный гардемарин Смолянинов. Минер удивлённо поднял брови — вид у того был отнюдь не парадный. Раскраснелся, щека поцарапана, голландка — старая, второго срока, надетая специально для грязных работ — вся в угольной пыли.

— Дозвольте обратиться, господин лейтенант?

Командир отложил бумаги.

— В чём дело, гардемарин?

Иван выпалил:

— Господин штурман передаёт, что свободных людей нет, некому мыть шлюпки после угольной погрузки.

— Нехорошо, — согласился Кологерас и поглядел на Воленьку. — О минном деле потом побеседуете, а пока…

Тот обречённо кивнул. Обычно шлюпками занимаются приписанные к ним матросы, но сегодня угольный аврал, да ещё и поломка холодильника, и мины… похоже, не судьба ему отвертеться сегодня от приборки!

— Да и вы, гардемарин, — обратился к Ивану командир. — ступайте, помогите товарищу.

Георгий с Воленькой переглянулись, чётко, по-уставному повернулись через левое плечо и полезли по трапу на палубу. Служба продолжалась.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

I

— И вы всерьез рассчитывали, что я попадусь на байку об экспедиции Московского университета? — возмущенно фыркнул Эберхардт. Теперь они стояли посреди обширного круглого помещения с низкими стенами, до потолка уставленными стеллажами со свитками и манускриптами.

— Молодой человек, я знаком со всеми ведущими египтологами. И ни за что не поверю, что такое предприятие может возглавить никому не известный приват-доцент. В России, конечно, серьезных специалистов по Египту нет, но, если мне память не изменяет, именно в Московском университете преподает один из учеников итальянца Розелинни, друга и сподвижника самого Шампольона! И вы хотите уверить меня, что при выборе руководителя экспедиции его обошли в вашу пользу?

«Чертов старикашка! — выругался про себя Леонид Иванович. — Этого мы не учли. Ну конечно, специалистов по Древнему Египту не так уж и много, они все знакомы лично или состоят в переписке. Наивно было бы рассчитывать обмануть такого мэтра, как Эберхардт…»

— Видите ли, — осторожно начал он. — наши египтологи — сплошь кабинетные ученые, не имеющие опыта полевых работ, не то, что вы, немцы или, скажем, англичане. Потому выбор и пал на меня.

— Ну, конечно! — презрительно скривился немец. — Хивинское ханство — это, разумеется, то же самое, что египетская пустыня! Вы полагаете, мне неизвестно, кто оплачивает русские экспедиции? К тому же, ваши спутники даже не пытаются скрыть, что состоят на военной службе!

Что ж, подумал Смолянинов, в конце концов, сейчас Эберхардт их союзник. Тайна Атлантиды-Лемурии, тайна Ключа и «свинцовых книг» связывает покрепче любой присяги.

— Когда герр Рукавишников сказал, что прибыл из России, я сразу понял, что вслед за ним явятся посланцы вашего военного ведомства. — продолжал старик-археолог. — И, как видите, не ошибся. Но решил сделать вид, что ничего не понимаю — зачем разочаровывать гостя? Уж простите, коллега, — немец слегка поклонился доценту. — но вы совершенно не умеете хранить секреты. Удивляюсь, как герр Смолянинофф решился оставить вас без присмотра?

Леонид Иванович покосился на доцента. Тот виновато развёл руками.

— Я состою в переписке со многими русскими учеными, так что мне не составило труда навести справки о Леониде Смоляниноффе, который, прежде чем попробовать себя на ниве египтологии, возглавлял военно-топографическую экспедицию в Восточный Туркестан.

«Проклятый дед что, умеет читать мысли? — окончательно растерялся Смолянинов. — Да, Вильгельму Евграфовичу остаётся лишь беспомощно улыбаться и виновато пожимать плечами. Хотя, его-то за что винить? Сами виноваты, пустили ягнёнка в волчье логово! Но Эберхардт-то, Эберхардт! Кто бы мог подумать, что за внешностью кабинетного гномика скрывается острый ум разведчика? Кстати, о разведке…»

Нет, положительно, въедливый старикан видел его насквозь! Не успела эта мысль мелькнуть у Леонида Ивановича в мозгу, как немец уже среагировал:

— И, кстати, герр Смолянинофф, если вы полагаете, что ваш покорный слуга оказывает некие… м-м-м… приватные услуги правительству кайзера, то спешу поздравить — вы недалеки от истины. Да, я состою в переписке с одной высокопоставленной особой в прусском Генеральном Штабе. Моего визави крайне интересует все, чем занимаются наши — и ваши, если уж на то пошло! — заклятые друзья-британцы на Ближнем Востоке. Но, могу вас заверить, я ни слова не сообщил моему корреспонденту о наших… хм… обстоятельствах.

— А о библиотеке? — сощурился Леонид Иванович. — О ней-то вы, разумеется, дали знать в Берлин?

Эберхардт ответил оскорблённым взглядом:

— Разумеется, нет, герр Смолянинофф! Это их совершенно не касается! Нашего кайзера и его канцлера[80] занимают лишь броненосцы, железные дороги, концессии и перемещения капиталов. Археология, слава богу, вне сферы их деятельности. Так что, если не возражаете, вернёмся к нашим делам.

Когда вы прибыли в Александрию, я окончательно убедился, что имею дело с русскими военными. И решил, было, что вы заставили герра Рукавишникоффа забыть верность графу Румели и нарушить данное мне обещание, и теперь намерены опередить англичан и завладеть бесценным собранием! В этом случае я мало что мог бы сделать — если тайна Библиотеки вам известна, вы все равно доберетесь до цели, с моей помощью или без оной. Но когда я увидел выражение вашего лица здесь, в хранилище, я понял, что ошибался.

— Вы правы. — подтвердил Леонид Иванович. — Библиотека оказалась для нас сюрпризом. Но если вы нас подозревали, то зачем же…

Археолог недовольно скривился.

— Я был бы признателен, если бы вы не перебивали. Поверьте, мне и так непросто…

Смолянинов сделал примирительный жест — мол, всё, молчу-молчу!

— Я обнаружил вход в Библиотеку, около двадцати лет назад, и сразу же принял меры предосторожности. Помните лестницу, по которой мы спустились на нижний уровень тоннелей?

Смолянинов кивнул.

— Рядом с ней, в неприметной комнатушке, я припрятал пять ящиков со шведским динамитом. Фитили проведены из разных мест: с верхнего уровня, из залы с потайной дверью, и отсюда, из книгохранилища. И если бы мои опасения подтвердились, достаточно было бы опрокинуть лампу, поджечь фитиль и похоронить тайну Библиотеки вместе с теми, кто посмел на нее покуситься!

И показал на неприметный кусок бечевки. Смолянинов пригляделся — бечевка уходила в крошечное отверстие в стене. Профессор прав: одно движение — и горящий керосин зальет фитиль, огонь уйдет в стену раньше, чем огонек успеют погасить. Смолянинов представил тысячетонный груз камня над головой и невольно поежился. Но каков профессор — готов пожертвовать собой, лишь бы тайна Александрийской библиотеки не попала в неподходящие руки!

— К счастью, этого не потребовалось, и теперь я готов продемонстрировать вам то, что удалось обнаружить. Мы с герром Рукавишникоффым перевели перевести около трети «свинцовых книг», но, главное — установили соответствие между указанными в них реками и горами с географическими представлениями, имевшимися в ту пору у египтян! На этих полках — он сделал широкий жест, обводя хранилище, — можно отыскать доселе неизвестные науке труды; из них следует, что обитатели долины Нила знали об африканском континенте никак не меньше нас с вами! Да вот, судите сами…

Эберхардт взял с полки рулон тёмно-коричневого пергамента, намотанный на потрескавшийся от времени деревянный валик.

— Это трактат записан теми же символами, что и «свинцовые книги» и надписи на ларце. Но возраст его скромнее — всего около двух тысяч лет. И обратите внимание: использование пергамента вообще не характерно для Египта. Только когда во втором веке до рождества Христова, цари Египта запретили вывоз папирусов…

— Это все интересно, герр профессор, — мягко перебил немца Смолянинов. — но если можно, ближе к делу. У нас крайне мало времени.

Как ни странно, Эберхардт не стал возмущаться:

— Главное в этом свитке — комментарии, сделанные на греческом. Вы понимаете? На классическом александрийском койне! А это значит, что во времена Птолемеев кто-то видел «свинцовые книги», сумел их перевести и, мало того — оставил комментарии! И вот, опираясь на них, а так же на древнеегипетские описания африканского континента, мы точно установили, где надо искать следы хозяев Ключа!

II

Из путевых записок Л.И. Смолянинова.

«…после того, как Эберхардт и Рукавишников составили словарь Лемурии (так мы называем между собой место обитания этой загадочной расы), дело стронулось с места. Они сумели прочесть и „свинцовые книги“ и надписи на ларце, отыскали свиток с примечаниями на койне, подобрали карты — и предоставили плоды своих трудов графу Николе. А тот начал готовить экспедицию с применением последних достижений воздухоплавательной техники.

„Свинцовые книги“ ясно указывали на Восточное Конго. Если, конечно, ученые правильно определили регион, ведь в те древние времена карт Черного континента не было и в помине. Приходилось ориентироваться по описаниям рек, долин и горных хребтов — и никаких гарантий, что древние письмена прочтены и истолкованы верно!

Но как угадать, что ждет экспедицию в африканских дебрях? Рукавишников полагает, что это остатки последнего поселения лемурийцев на Земле, и надеется отыскать там… сокровища? Библиотеку? Какие-то загадочные устройства? Если он прав, и Ключ, в самом деле, дает доступ к тайникам древней расы, тогда неудивительно, что граф Никола так спешил. Тем более, что неведомые конкуренты дышали ему в затылок.

А значит, путешествие в Конго становится неизбежным. А ведь надо еще найти „Руританию“ — ее обломки покоятся где-то там, на полпути к последнему прибежищу обитателей Лемурии, а потому наш маршрут должен примерно совпадать с маршрутом дирижабля.

„Свинцовые книги“ и свитки ясно указывают на нечто, расположенное в труднодоступном районе, в среднем течении реки Уэлле. Которая, согласно трудам Клеймеля, впадает в реку Убанги и далее, в Конго — как и река Арувими, протекающая южнее и восточнее. И нам предстоит отправляться туда, в чёртову глушь, в междуречье Уэлле и Арувими, к юго-западу от озера Альберт. И единственной путеводной нитью станет для нас схема безымянных рек, составленная по трактатам, написанным в седой древности! А это значит, что карты у нас не будет вовсе: мне ли не знать, как быстро могут меняться русла рек, тем более, в тропическом климате!

Впрочем, не стоит унывать раньше времени. Эберхардт уверен, что поиски надо начинать с легенд и поверий, которые на данный момент в ходу у диких племен. Если следы города, построенного обитателями Лемурии сохранились до наших дней, то местные жители наверняка знают о них. Их примитивный, полный суеверий разум наверняка окутал таинственное место покровом мифов, сказаний, легенд — вот за эту ниточку нам и предстоит потянуть…

Перед отъездом я получил от Клеймеля кое-какие материалы. Увы, он не мог нам помочь — в интересующем нас месте Клеймель не был, хотя и немало слышал о тех краях. Я пожалел, что не успел толком пообщаться с путешественником — его опыт чрезвычайно пригодился бы в экспедиции…

Назад, по тоннелю мы шагали, навьюченные коробками и тубусами со свитками. Главную ношу в виде тщательно упакованных „свинцовых книг“ мы нагрузили на кондуктора — Кондрат Филимоныч возглавлял колонну с плетеным коробом в одной руке и керосиновой лампой в другой. Археолог семенил за ним, а мы с Рукавишниковым замыкали маленькую процессию. Предстояло, добравшись до особняка, упаковать драгоценный груз и сдать его под охрану консулу. Тащить эти сокровища через пол-Африки было бы безумием, но и оставлять в подземельях тоже не стоило: до сих пор тайна хранила Александрийскую библиотеку надёжнее любых запоров, но долго ли это продлится? Пусть уж „свинцовые книги“ поедут в Петербург, на борту русского военного клипера, который ждут в Александрию в конце следующей недели. А Эберхардт испросит отпуск для поездки в Берлин, а уж оттуда отправиться в Россию, где и продолжит работы вместе с Рукавишниковым.

Вариант этот предложил я, и старик-археолог не стал возражать. Он был захвачен открывающимися перспективами, и не представлял, как воплощать их в жизнь в одиночку, без нас. Что ж, оно и к лучшему: специалист он превосходный, а возни со „свинцовыми книгами“ ещё непочатый край. Да и где гарантия, что судьба не подкинет нам ещё что-нибудь новое, по той же части?»

III

«Вот и хорошо, — думал Смолянинов, поднимаясь по тайной лестнице. — Если Рукавишников прав, то нас ждет поразительная сокровищница древних знаний. И эта экспедиция — первый шаг на бесконечном и чертовски увлекательном пути…»

С этими мыслями он вступил в знакомые коридоры «верхнего подземелья». Оставалось выбраться наверх и присоединиться к Садыкову с казачками, которые уже третий час дожидаются на площади.

И за первым же изгибом коридора навстречу, из темноты захлопали револьверы. Все четверо, не сговариваясь, метнулись назад и влево — в низкий, пахнущий сухой пылью отнорок. Смолянинов заскреб ногтями по крышке кобуры. Рядом загрохотало — Кондрат Филимоныч пулю за пулей опорожнил в сторону неведомых супостатов барабан «Галана». Рукавишников изо всех сил пытался слиться со стеной; лицо его побелело, как мел, руки дрожат, на носу выступили крупные капли пота. Кособоко присел, не отлепляясь от известняковой кладки, кургузый пиджачишко задрался, открывая взору широкие парусиновые помочи. В правой руке он судорожно сжимал «пепербокс». Смолянинов выругался — упрямец так и не избавился от бесполезной игрушки!

Из темноты бахнуло, над ухом с визгом пронеслось что-то горячее, плотное, отвратительно-опасное. Рукавишников повалился на колени и вскинул «бундесревольвер». Часто захлопали выстрелы; Смолянинов метнулся к историку — схватить за шиворот, оттащить, пока тот не схлопотал в грудь что-нибудь посерьезнее гомеопатических пилюль из дурацкой «перечницы».

— Куды, вашбродь, подстрелют!

Рука у кондуктора была тяжёлая — чуть рукав не оторвал, оттаскивая начальника прочь с линии огня.

Но где Эберхардт? Короб со свитками, завёрнутый в полосатую арабскую бумазею, — вон он, на полу; Рукавишников зацепил его носком туфли и пытается пододвинуть к себе. Куда старика дели, храпоидолы?!

Последние слова он, выкрикнул вслух, потому что кондуктор ответил — не забывая между отдельными фразами, постреливать за угол. Речь его обильно уснащалась специфическими флотскими выражениями:

— Когда эти …. (бах!) якорь им в…., начали в нас…., (бах! бах!) — так ихнее степенство господин учёный, за каким-то …. (бах!) в энту дыру, из которой мы вылезли и… (бах! бах!) А потом — все, ни… (бах!) не видал! (клац!)

Вместе со словами у бравого кондуктора закончились и патроны. Он завозился, лязгнул сталью, раздвигая мудреный механизм «Галана» и принялся торопливо скармливать каморам барабана жёлтые латунные бочонки. Смолянинов присел на корточки и высунулся из-за угла, нашаривая врага стволом. Над головой снова взвизгнул свинец — стрелок рассчитывал на мишень, стоящую в полный рост. «Кольт» дважды плюнул огнем, и тот, что стоял впереди, повалился, складываясь в пояснице. Смолянинов, не целясь, расстрелял весь барабан и нырнул обратно за угол. Подземное сражение переходило в позиционную фазу.

«Если у тех найдётся динамитная шашка — нам крышка. Обрежут шнур покороче, запалят, швырнут по коридору, и плевать, что осколков не будет: взрывной волной нас переглушит, как карасей в пруду. Надо крикнуть кондуктору, чтобы не подпускал…»

Грохнуло, ухнуло, тряхануло, они полетели с ног. С потолка посыпалась известковая труха и мелкие камешки, из-за угла неслись невнятные вопли. Кондуктор отплёвывался от пыли, матерился, ожесточённо тёр кулаком глаза, водя перед собой «Галаном». Рукавишников, потерявший где-то «перечницу», стоял на коленях, сгребая разбросанные тубусы и коробки. Ухватил сколько смог и, как был, на четвереньках, пополз по коридору прочь.

Смолянинов наконец, пришёл в себя и тоже стал собирать оставшиеся на полу свёртки. Кондуктор, прочистивший зенки, выпустил в клубящуюся муть оставшиеся четыре пули и снова клацнул сталью. Леонид Иванович, не глядя, сунул ему «Кольт» и с криком «прикрывай!» кинулся вслед за улепётывающим на карачках историком. Поклажа норовила вывалиться из рук; сзади доносились стрельба, топот и матерная брань — кондуктор исправно играл роль авангарда. Судя по тому, что ответных выстрелов не было слышно, противник проводит перегруппировку. А может, и вовсе накрыт взрывом?

Рукавишников ждал у лестницы, ведущей наверх, во внутренний дворик. Лицо его напоминало то ли глиняную маску, то ли барельеф из пористого известняка — на потной коже налип слой серовато-жёлтой пыли. Корка трескалась морщинами, отваливаясь в такт судорожным вздохам.

— Эберхардт не врал насчет динамита. — прокашлялся он. — Он мне как-то показывал — там было пудов десять, не меньше.

Смолянинов, не сдержавшись, выругался. Десять пудов динамита! Остаётся удивляться, как устояли стены… Да и наверху, во дворце, надо полагать, немало посуды побило!

— Он, видимо, решил, что англичане как-то узнали про Библиотеку — например, выследили нас. И счел, что ждать больше нельзя. Кроме фитиля, Эберхардт приспособил там кислотный взрыватель, на случай, если кто попробует вытащить динамитные шашки. Наверное, хотел обрезать фитиль покороче, поджечь и дать деру, но рука дрогнула — зацепил собственную ловушку и вот…

«Десять пудов динамита… — билось в голове у Леонида Ивановича. — Нижняя зала наверняка обрушилась, да и лестница, пожалуй, тоже. Порода, в которой пробит тоннель — мягкий грунт, иначе, зачем выкладывать стены камнем? В любом случае, чтобы добраться до Библиотеки, теперь придётся сносить дворец. Да, немец всё точно рассчитал! Управитель дворца наверняка знал, что в хозяйстве профессора имелась взрывчатка, так что взрыв спишут на неосторожность, несчастный случай. И копать не станут — зачем? Главные ценности коллекции наверху, они не пострадали, а тревожить свежую могилу, в которую превратился теперь лабиринт, никто не станет — для мусульман это святотатство. Так что библиотека надёжно скрыта от чужих глаз и, вместе с тем, не погибла — до неё можно добраться, приложив должные усилия. Скажем, взять штурмом Александрию, предварительно утопив стоящий на рейде британский броненосец…»

Эту мысль он додумывал, карабкаясь вверх. К счастью, лестница оказалась пологой, иначе вряд ли удалось осилить ее с рассыпающейся, хотя и не тяжёлой ношей. По внутреннему дворику вспугнутыми курицами носились слуги, и Смолянинов вовремя разглядел среди них тёмные сюртуки — такие были на тех, чьи тела теперь похоронены под многосажённой толщей…

* * *

Мостовая под ногами дрогнула. Садыков озадаченно взглянул на урядника. Тот пожал плечами, почесал в затылке и принялся озираться.

Площадь тонула в темноте. Ночи здесь не чета петербургским: темнота наваливается сразу, накрывая город угольно-чёрным пологом, и лишь лунный свет да россыпи звезд освещают крыши. Но сегодня, как назло, новолуние, тьма, хоть глаз выколи. Александрия — не европейский город; с первыми признаками темноты арабское население тараканами заползает в свои щели, до рассвета, до утреннего призыва муэдзина. И только поблёскивают у ворот наконечники пик дворцовой стражи.

«Вот интересно… — лениво прикинул поручик, — они тут всё время стоят с одними дрючками да сабелюками? У караульных нет даже любимых арабами длинных капсюльных пистолей, которые здесь принято таскать за кушаками. Лишь один может похвастать ружьём то ли персидской, то ли индийской работы, с причудливо выгнутым прикладом, выложенным перламутром так, что из-под него не видно дерева. Ружьё, несомненно, кремнёвое — проходя мимо стража, Садыков рассмотрел это грозное оружие и усомнился: а можно ли из него вообще выстрелить?»

Сейчас карамультук стоял, прислонённый к стене рядом с пиками стражников, а его владелец азартно швыряет костяшки на пристроенную на камнях дощечку.

Гости из России уже давно наблюдали за таким вопиющим нарушением караульного устава. За это время один из стражей лишь раз спохватился, взгромоздил на плечо пику и побрёл вдоль ограды. На чужаков он внимания не обратил — примелькались. Его сослуживцы были заняты: один попытался смухлевать, и теперь двое других, включая владельца ружья, азартно мутузили шулера. Остальные стояли вокруг и давали советы. Происходило всё это как-то вяло, без приличествующего энтузиазма — видимо и пост, и игра, и постоянные склоки успели всем смертельно надоесть. И даже когда землю тряхнуло, да так, что мостовая ощутимо поддала Садыкову в пятки, египтяне не оставили своего занятия. Они как раз прекратили драться и теперь ползали в пыли, собирая раскатившиеся костяшки и монетки. Ружьевладелец, пострадавший сильнее других, сидел в стороне и разматывал кушак, стараясь оценить ущерб, нанесенный его жалкому наряду.

Так что, когда из калитки, шагах в пятидесяти от главных ворот, выскочили Смолянинов, за ним Рукавишников, нагруженный какими-то свёртками, а последним вооружённый двумя револьверами кондуктор, никто из стражей их не заметил. И лишь когда унтер принялся палить по фигурам, возникшим на фоне калитки, часовые всполошились и кинулись расхватывать амуницию. Со стороны преследователей засверкали вспышки ответных выстрелов, к перестрелке присоединились казаки с поручиком. Садыков, выцеливая черные фигуры, краем глаза заметил, что приготовления стражников потерпели фиаско: все пятеро стояли у стены, понуро опустив головы; пики и ружьё валялись в пыли, а перед хедивовыми вояками скалой нависал урядник, выразительно покачивающий «Кольтом».

Стрельба стихла; тёмные незнакомцы, оценив численное преимущество и огневое превосходство противника, куда-то пропали, и теперь не имелось препятствий для организованного отступления. Что и было проделано в полнейшем порядке и без суеты, только урядник напоследок беззлобно, больше для порядку, заехал в ухо владельцу карамультука. Бедняга полетел кубарем в пыль, окончательно приведя своё платье в плачевный вид. Казак поддал сапогом груду пик и потрусил прочь, настороженно оглядываясь — из темноты в спины отступающим могли прилететь новые пули.

* * *

— Скорее, вашбродь, скорее! Щас из ентого осиного гнезда, дворец который, магометане полезут — тут-то нам и амба! А то и хуже того, англичашки набегут! Они хоть и хрестьянскому богу молятся, но хрен редьки не слаще — наивреднейшая на свете нация!

Леонид Иванович остановился, переводя дух. Сумасшедшая гонка по городским кварталам привела беглецов на задворки порта. Один раз где-то позади раздалась стрельба, и оставалось только гадать, кто и в кого стреляет — свои все были налицо. Видимо, злоумышленники выясняли отношения со стражниками, а то и с местными лихими людьми. Странно было только, что в перестрелке участвовали только револьверы — Смолянинов не смог различить гулких выстрелов кремнёвых карамультуков и джезайлов[81], которыми были вооружены хедивовы вояки.

Ни к консулу, ни в посольский особняк они не пошли — как только стало ясно, что шум, поднятый у дворца, пожаром захлёстывает квартал за кварталом, было решено поискать местечко поукромнее. Кондуктор Кондрат Филимоныч прав — англичане, конечно, не преминут обвинить русских в нарушении общественного порядка, а то и в чём похуже. Египетские чиновники ходили у британской администрации на коротком поводке, так что тут можно было ожидать любой пакости, вплоть до обвинения в оскорблении святынь или убийстве. Долго ли взять труп какого-нибудь бродяги и, понаделав в нём дырок подходящего размера, предъявить в доказательство бесчинств русских гостей?

Хорошо хоть удалось отправить в особняк одного из казачков со строгим наказом Антипу: бросив всё, перетаскивать имущество экспедиции к консулу, не к русскому, возле резиденции которого их наверняка поджидают, а к германскому. Отношения между подданными королевы Виктории и кайзера колебались от натянутых до остро неприязненных, так что можно было рассчитывать на содействие. Тем более, что дело касалось только багажа: испытывать судьбу и искать убежища самим не стоит. Английская администрация в этом египетском захолустье не станет церемониться и следовать каждой закорючке дипломатического этикета.

Открытым оставался вопрос: как выбираться из Александрии? Германский пакетбот до Адена отправляется только послезавтра; протянуть сутки с лишним, скрываясь в местных трущобах — нечего и думать. Правда, за это время отходили ещё четыре парохода, и два из них — в Суэц и Аден, но все под «Юнион Джеками». Проще уж самим сдаться британской администрации!

Можно еще сесть на местную посудину: рыбацкую фелюгу или каботажную шхуну с египетской командой. И неважно, куда она направляется, лишь бы вырваться из-под тяжкой лапы британского льва, а там поискать подходящий пароход. Задержка, конечно; но лучше потерять неделю-другую, чем застрять надолго в египетской тюрьме. На консула надежда слабая, вряд ли он сможет их выручить после такого громкого скандала.

Стрелки часов показывали третий час пополуночи; крики и пальба в Старом Городе поутихли, но патрулей на улицах меньше не стало. И не только египетских стражников — появились шотландцы в клетчатых килтах, красных куртках и смешных шапочках-гленгарри на рыжих головах. Вот с этими шутить не стоило: кондуктор отозвался о «юбочниках» с уважением и плохо скрываемой злобой — уж чего-чего, а драк по кабакам с шотландскими стрелками он за свою службу повидал немало.

До утра решили пересидеть в заброшенном пакгаузе — надо было дождаться Антипа и посланного за ним казачка. Но, как выяснилось, отставной лейб-улан так и не успел добраться до консульского особняка.

— Вас, вашсокородие, дамочка спрашивает, которая с «Леопольдины». Это ейная яхта — она возле нашего пароход стояла, помните? Дамочка нас на улице повстречала, когда мы к германскому послу багаж волокли. Мы поначалу хотели её послать куды подале — так она заявила, что ежели мы сейчас её не послушаем, то сдаст нас энтим, в юбках, али хедивским стражникам! Вот и пришлось вести ее сюда, уж не обессудьте, вашсокородь! Степан на пирсе, с барахлишком остался, а я к вам побёг…

Степаном звали забайкальца, посланного в помощь Антипу.

— …чтобы, значить, дамочку сопроводить. Она ж малохольная, а ну, как, и правда стражу покличет?

Дослушав доклад, Леонид Иванович в сердцах сплюнул под ноги. Было с чего впадать в отчаяние: имущество экспедиции, вместо того, чтобы лежать в кладовых консульства, валяется на пирсе, а их самих ищут по всему городу. Поручик сочувственно посмотрел на начальника — и принесла нелёгкая эту бельгийско-подданную!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

I

Из переписки поручика Садыкова c мещанином Картольевым.

«Привет тебе друг Картошкин! С тех пор, как я закончил прошлое письмо, миновало всего несколько дней, но событий в этот краткий промежуток времени уместилось столько, что мне порой мнится, что всё это происходит в дурном сне. Из экспедиции военно-топографического ведомства Российской Империи мы превратились в банду шишей, разбойников, которых ловят по всему Египту с собаками и городовыми. Ну, насчёт собак я, положим, преувеличил, не выведено ещё породы, способной отыскать след дичи на море. Что до остального — чистейшая правда. Из Александрии мы бежали, как пишут в авантюрных романах, „затылками ощущая горячее дыхание погони“. Но, на наше счастье, и здесь нашлась христианская душа, протянувшая нам руку помощи.

Я и по сей день пребываю в недоумении — конечно, неприятности ожидались, но чтобы убивать вот так, в первый же день, безо всякого предупреждения? Хотя, чего ещё ждать, коли уж связался с роковыми тайнами? Прости, дружище, что не посвящаю тебя в подробности, но материи эта чересчур деликатны, чтобы доверять их бумаге. Да я и сам не вполне осведомлён — вокруг начальника экспедиции, господина Смолянинова постоянно возникают такие удивительные обстоятельства, что впору за голову хвататься.

Мы покинули город Птолемеев и Клеопатры на борту яхты „Леопольдина“. Вырвались из капкана, оставив в зубах преследователей клоки шерсти — во время перестрелки был легко ранен один из забайкальцев. К тому же, на вороту у нас виснут александрийские находки: оставить их в консульстве, что германском, что российском, мы не рискнули, вот и приходится тащить с собой неизвестно куда. Сейчас все заколочено в крепкий ящик, возле которого день и ночь дежурит вооружённый часовой — обыкновенно, кто-то из забайкальцев или кондуктор. Ночами на пост заступает подстреленный казак — рука на перевязи не мешает ему управляться с револьвером. А ноющая боль гарантирует, как он сам божится, бессонницу.

Так вот, о яхте. Она принадлежит некоей Берте Шамплотрейн, подданной бельгийской короны, французской гражданке, жительнице Североамериканских Соединённых Штатов и Бог знает ещё каких стран. Сейчас над кормой „Леопольдины“ полощется бельгийский штандарт; признаюсь, у меня душа уходила в пятки, когда яхта проходила мимо высокого борта британского броненосца, и я ждал оклика, гудка, а то и предупредительного выстрела…

Но обошлось: белой тенью скользнула на внешний рейд и растворилась в просторах Твердиземного Моря. Если англичане и догадались, куда мы исчезли, то не приняли мер к розыску: во всяком случае, броненосный корвет „Акилез“, несущий стационерную службу в Бур-Саиде, куда мы вскорости прибыли, не проявил к нам ни малейшего интереса. „Леопольдина“ благополучно миновала Суэцкий канал, и теперь вокруг нас — воды моря Красного, отделяющего, как тебе, надеюсь, известно, африканский континент от Аравийского полуострова, славного Чёрным камнем Каабы, шейхами, и прочими верблюдами. Более никаких достопримечательностей в этом унылом краю нет, разве что, неимоверное количество песка да горячий ветер, который с завидным постоянством дует со стороны Аравийских пустынь, окутывая морской простор желтовато-серым пыльным маревом.

Жара стоит ужасная; май катится к лету, и находиться на палубе вне спасительной тени тента решительно невозможно. Даже морские зефиры не спасают от палящего солнца и духоты: напитанные пылью, они покрывают серым налётом любую подходящую поверхность, скрипят песком на зубах и вообще, заставляют вспомнить о туркестанских солончаковых пустошах, по которым твой покорный слуга немало побродил во времена оны.

Правда, белых проплешин соли и чахлых кустиков саксаула здесь не видно: вместо них по оба борта раскинулась морская гладь. То там, то здесь она испятнана лоскутьями парусов, и даже на Волге, вблизи Нижнего Новгорода, в дни ежегодной ярмарки, я не видел такого количества лодок, лодчонок, фелюк и бог знает ещё каких посудин! Некоторые из них, думается мне, снуют в этих водах со времён Синдбада.

„Леопольдина“ прорезает морское многолюдье подобно великосветской даме, случайно оказавшейся на запруженной нищими паперти. То и дело за яхтой пристраивается лодчонка; с неё кричат, машут руками и тряпками. Мы не останавливаемся — по уверениям капитана, это с одинаковым успехом могут оказаться и торговцы жемчугом, предлагающие свой товар по бросовым ценам, и пираты, которые не переводятся на берегах Красного моря, несмотря на присутствие здесь военных судов великих держав.

Но я снова отвлёкся: пора внести ясность и насчёт яхты, на которой мы совершаем плавание, и насчёт её очаровательной хозяйки. Я, как тебе известно, не склонен, очертя голову, бросаться за всяким симпатичным личиком и газовым шарфом, что мелькнут на горизонте. Дома, в нашем Кунгуре меня ждет невеста, и я, как добропорядочный христианин и человек благовоспитанный, намерен хранить ей верность, в том числе и в помыслах, как учит нас Святое писание. Но и у меня дрогнуло сердце, когда я впервые увидел мадемуазель Берту — как сидит она на корме „Леопольдины“ в плетёном кресле из бирманской лозы „ротанг“, с книгой в руке, прикрываясь от солнца легкомысленной шляпкой с лентами.

Красота этой женщины почти совершенна. К тому же, в отличие от чопорных англичанок, мадемуазель Берта необычайно проста в общении — сказывается, вероятно, временное проживание в САСШ, где публика ни в грош не ставит европейские титулы и прочие генеалогические выкрутасы. Матушка ее родом то ли из Марселя, то ли из Неаполя: итальянская кровь ощущается если не во внешности, то в темпераменте. Отец мадемуазель Берты, бельгийский банкир, не занят хлопотами по бесконечному бракоразводному процессу, с головой погружён в малопонятные биржевые игры. Дочка тем временем, не скучает: она прослушала курс древней истории в Берлинском Университете и теперь путешествует в поисках подходящего предмета исследований. Узнав о нашем интересе к египетским и прочим древностям, девица пришла в восторг и пожелала немедленно присоединиться к экспедиции. Для этого она разыскала нас на задворках Александрийского порта, где — о ужас! — вместо приличных учёных перед ней предстала шайка оборванных, вооружённых револьверами разбойников, поставивших с ног на голову всю Александрию.

К чести мадемуазель Берты надо признать: это нисколько не поколебало её решимости. Наоборот, сообразив, что деться нам некуда, она припёрла начальника экспедиции к стенке, да так, что впору было задуматься о предложении урядника — „тюкнуть вертихвостку по маковке, да и спустить с пристани под сваи“.

Разумеется, я шучу; не заподозришь же ты своего друга, в намерениях причинить хоть малейший вред женщине? Ещё до рассвета имущество экспедиции и все её члены оказались на борту яхты. Мадемуазель Берта пришла в восторг, узнав, что наш путь лежит в Занзибар: её, оказывается, давно привлекают древние христианские святыни Абиссинии, а раз уж по пути туда всё равно придётся пройти Суэцким каналом, так почему заодно не оказать услугу русским археологам, попавшим в непростую ситуацию? К тому же, она недолюбливает англичан, полагая их слишком высокомерными, и рада любой возможности натянуть гордым бриттам нос. Решено: „Леопольдина“ доставит нас в Занзибар, а далее отправится по своим делам, но не стану скрывать — я, чем дальше, тем сильнее проникаюсь уверенностью, что этим наше знакомство не завершится.

Писано 27 июня сего, 188… года на борту

яхты „Леопольдина“ в Красном море.»

II

Из путевых записок Л.И. Смолянинова.

«Итак, путь наш лежит через Красное море, абиссинских берегов, в страну Занзибар. Это — начальный пункт для любой экспедиции в Восточную Африку. Туда нам сейчас и нужно: добытые Рукавишниковым и покойным Эберхардтом сведения указывают на среднее течение реки Уэлле, где несколько лет подряд странствовал Клеймель. Если и есть в Европе знаток тех краёв — то это, несомненно, он, и остаётся только жалеть, что здоровье не позволило Петру Петровичу присоединиться к нашей экспедиции.

А пока, „Леопольдина“ несет нас к цели. Яхточка, что и говорить, хороша. Небольшая паровая машина позволяет ей проходить Суэцким каналом, куда парусникам хода нет иначе, как на буксире. Совершать под парами долгие переходы яхта увы, неспособна: на полных оборотах машины она делает не более шести узлов, да и угля на борту кот наплакал. Так что идём под парусами, благо ветер благоприятствует.

Солнце неистово сияет на выцветшем от жары небосводе, отражаясь в ртутном зеркале моря. Аден остался позади; „Леопольдина“ резво бежит в бакштаг, острый, „клиперский“ форштевень с шуршанием режет воду. Жизнь в кои-то веки прекрасна, тем более, что на корме, под полосатым тентом маячит восхитительная фигурка хозяйки этого парусного чуда.

— Джонни, якорь тебе в… поштó бакланов считаем? На правом крамболе две мачты! Докладάй кептену, вахтенный ты али кάло пёсье?

— Йес, сэр! — и топот босых пяток по палубе.

Это Кондрат Филимоныч. Вот кто поистине счастлив! Унтер-офицер дважды побывал в „русских кругосветках“ — сначала на парусном „Боярине“, а потом и на винтовом „Крейсере“. Оказавшись снова среди своих любимых парусов, канатов и прочих бом-брам-рей, старый морской волк ожил и принялся командовать. Капитан „Леопольдины“, пожилой бельгиец с физиономией усталой лошади, по достоинству оценив таланты Кондрата Филимоныча, временно вписал его в судовую роль*. Экипаж на яхте интернациональный: полтора десятка матросов и плотник, — голландцы, датчане, португалец, сардинец, грек, двое англичан, а теперь вот и русский тоже. Объясняются на невообразимой портовой смеси английского и голландского, но Кондрата Филимоныча понимают с полуслова, хотя тот не знает ни одного языка, кроме родного.

— Ядрить вас в душу, морячки….! Стаксель полощет, а они вытаращились, как мышь на крупу!

И смачный звук оплеухи. Мимо меня кубарем пролетает низкорослый, чернявый левантийский грек — и кидается к одному из канатов, уложенных аккуратными бухтами вдоль борта, под кофель-нагелем, длинной доской, утыканной точёными дубовыми и бакаутовыми стержнями. На них заведены концы, с помощью которых управляются паруса. Левантиец в три рывка разматывает желтый сизалевый стаксель-шкот и принимается его тянуть. Блок скрипит, белоснежное треугольное, сильно вытянутое к верхнему углу полотнище упруго выгибается, принимая ветер.

Бравому кондуктору пришлось отправиться с нами, поскольку в Александрии, после учинённого там безобразия, оставаться ему не было не с руки. Садыков, временно принявший Кондрата Филимоныча под своё начало, хотел сдать его в Адене с рук на руки русскому консулу, но унтер чуть ли не в ногах у меня валялся — и уговорил-таки оставить его при экспедиции! Я отправил консулу требование надлежащим образом оформить прикомандирование унтер-офицера Гвардейского флотского экипажа Кондрата Туркина, сына Филимонова, пятнадцатого года службы, к экспедиции в связи с выбытием из строя по ранению рядового казака Загогулина.

Забайкальцу не повезло: во время перестрелки на площади, возле дворца хедива он словил в мякоть руки револьверную пулю. Рана, хоть и была не опасна, но в жарком климате заживала плохо. Казак мужественно терпел и даже помогал сослуживцам караулить александрийскую добычу. Но рана болела всё сильнее, и было решено отослать пострадавшего в Россию. Вместе с ним поехала в Петербург и александрийская добыча — большая часть „свинцовых книг“ и оригиналы Эберхардтовых свитков. Консул получил строжайшее указание хранить их в своей резиденции и лично — ЛИЧНО! — сдать на русский военный корабль. При документах будет неотлучно находиться и Рукавишников — он, вместе с раненым Загогулиным оставлен в Адене. Вильгельму Евграфовичу надлежит передать материалы Эверту и в ожидании нашего прибытия заниматься их разбором.

Ларец же с Ключом я решил взять с собой — что-то подсказывает мне, что он нам еще понадобится…»

III

Из переписки поручика Садыкова

с мещанином Картольевым

«Здравствуй на много лет вперёд, братец Картошкин! Вот и остались позади море Красное и славный город Аден, где англичан и иностранцев всяких языков, кажется, больше чем местных обитателей, йеменских арабов. Как назло, „Леопольдина“ попала в полосу штилей, и мы вторую неделю болтаемся мы посреди моря-окияна. Солнце печёт все свирепее, судёнышко наше замерло посреди круга ослепительно сверкающей, аки расплавленное серебро или жидкий металл меркурий, воды. Кондуктор Кондрат Филимоныч алчно косится на доски палубного настила и ротанговый шезлонг мадемуазель Берты — угля на борту кот наплакал, а дерево вполне может заменить его в топках парового котла. На недостаток провианта мы пока не жалуемся, да и пресной воды, по счастью, хватает. В избытке и напитки иного рода, так что у нас форменный морской курорт и, если бы не жара и теснота — так и не хуже крымской Ливадии.

По нескольку раз на дню устраиваем морские купания. Делается это так. С борта на длиннющей оглобле, по-морскому именуемой „выстрел“, на воду спускают запасный парус. Наполняясь водой, он образует нечто вроде бассейна, где мы и плещемся в своё удовольствие. Я поначалу думал, что это делается в опасении акул, каковых в Красном море и Индийском окияне великое множество. Но мне объяснили, что предосторожность эта предпринимается, чтобы никто не утонул — оказывается, многие моряки не умеют плавать! Это считается у них дурной приметой: хорошему пловцу не избежать купания при кораблекрушении.

Ежедневных купаний на борту „Леопольдины“ ожидают с нетерпением, и не только ради возможности освежиться. На то под рукой есть парусиновое ведро, да и во всякое время можно окунуться — предупреди вахтенного, да попроси кого-нибудь покараулить у лееров с винтовкой, на предмет акул. Гвоздь и коронный номер наших омовений — мадемуазель Берта.

Ты знаком, конечно, с нелепыми приспособлениями, именуемыми „купальными кабинами“. Ими пользуются представительницы прекрасного пола для водных процедур. Правила приличия требуют, чтобы даму доставляли прямо в воду в тележке-домике, движимой лошадьми: кабинка заезжает по дощатому настилу в воду, где дама, открыв обращённую к морю дверку, погружает своё естество в воду, не опасаясь нескромных взоров. Погонщику остаётся ждать, когда купальщица просигналит флажком, что вернулась в кабинку, и вытаскивать деликатный груз обратно на песок.

Не знаю, в чей скованный цепями хорошего тона мозг пришла подобная идея. Ведь дамские купальные костюмы и так мало чем отличаются от повседневного платья: юбка с зашитыми в полы грузиками, чтобы ткань не всплывала в воде, особая шапочка, блуза с широченными рукавами, и даже парусиновые туфельки. Конечно, юбка заметно короче обыкновенной, сухопутной, но скромность от этого не страдает: костюм дополнен широкими бумажными шароварами, на манер тех, что носят подданные султана.

Удивляешься, зачем я разбираю эти деликатные материи? А затем, что всё это не относится к нашей прелестной хозяйке. Она пошла куда дальше крестьянских девок, которые в простоте своей купаются в одних полотняных рубашках и, выйдя на берег, смущают мужиков своими прелестями, просвечивающими сквозь мокрую ткань. Нет, мадемуазель Берта не опускается до таких пейзанских уловок!

Её купальный костюм произвёл на обитателей яхты эффект разорвавшейся мортирной бомбы. Представь: коротенькие узкие панталончики, не достающие до колен; лишённая рукавов сильно декольтированная блуза, плотно облегающая формы и — о, ужас, разврат! — оставляющая открытым солнцу соблазнительную полосу кожи на животике мадемуазели. И, конечно, никаких шляпок, купальных чулок и прочих излишеств. Впечатление сногсшибательное; добавь к этому и то, что хозяйка „Леопольдины“ появляется из каюты, завёрнутая в длинное татарское полотенце и, перед тем как спуститься в купальню, сбрасывает его и долго озирает горизонт. А уж когда она выходит из вод морских… тут я умолкаю из соображений скромности, но надеюсь, что твоё воображение дорисует опущенные мною подробности.

Засим — путешествие наше продолжается. Поверь, я поведал бы тебе немало поразительных вещей, но, увы, лишён таковой возможности. Материи это секретные, и мало ли кому в руки попадёт моё письмо, прежде чем доберётся до тебя, разлюбезный мой друг Картошкин?

Писано Бог знает, какого числа, сего, 188…-го года,

на борту яхты „Леопольдина“ где-то посреди Индийскаго Окияну,

а может и ещё где…»

IV

Леонид Иванович стоял, облокотившись на фальшборт. «Леопольдина» резво бежала на зюйд, и справа, в туманной дымке вырисовывался низкий контур абиссинского берега. Штилевое стояние закончилось, дул ровный, устойчивый зюйд-ост, и яхта, слегка кренясь в бейдевинде, развила приличный ход.

В Адене они простояли трое суток. Незадолго до отплытия, в порт вошёл пакетбот, доставивший почту, в которой, среди прочего, оказалось пересланное из Александрии письмо от Ивана. Племянник подробно рассказывал о морской практике: что ж, и племянника и дядю судьба забросила в морские просторы, только его плавание скоро подойдет к концу, а Ване предстоит до конца августа бороздить воды Балтики.

Лучшей гаванью на занзибарском побережье считается Момбас — бывшая португальская колония с семнадцатого века входит во владения занзибарского султана. С недавних пор там хозяйничают англичане; телеграфный кабель дотянут до Момбаса ещё не скоро, но вот какое-нибудь шустрое судёнышко вполне могло добежать туда, пока «Леопольдина» ждала ветра в полосе штилей. Так что от захода в Момбасу решено было воздержаться — кто знает, какой приказ получил командир стоящего там британского стационера?

Экспедицию ждал Дар-Эс-Салам. Его начал строить Маджид ибн Саид, предыдущий султан Занзибара — в 1862-м году, на месте жалкой рыбацкой деревушки Мзизима, знаменитой тем, что мимо неё спокон веку пролегала торная морская дорога. Для начала султан заложил дворец для себя — недостроенная коробка до сих пор украшает берег. Одновременно стали возводить и город, названный Дар-эс-Салам что означает на языке фарси, «гавань мира». Но вскоре султан умер, и строительство понемногу было заброшено.

Но уж очень удобным оказалось место, и в 187..-м году англичанин Уильям МакКиннон задумал провести от Дар-эс-Салама до озера Виктория железную дорогу, что сделало бы этот город морскими воротами всей Восточной и Центральной Африки. Но пока это всего лишь скопище лачуг и пакгаузов, сгрудившихся вокруг недостроенного дворца султана Маджида ибн-Саида. Впрочем, даже и в таком виде город успешно справляется с ролью базы, откуда начинают путь все экспедиции в Восточную Африку. Так что в Дар-эс-Саламе путешественникам предстояло расставание с любезной хозяйкой яхты; дальше их путь лежит в неизвестность, через равнины Масаи, плато Серенгети, к берегам залива Спик озера Виктория.

— Мсье Смолянинофф?

Леонид Иванович обернулся. Берта. Подошла неслышно, а он, погружённый в свои мысли, ничего не заметил. Невежливо — хозяйка роскошной яхты, по своему капризу решившая подвезти подозрительных иностранцев «за три моря» может рассчитывать на большее внимание к своей персоне…

— Кхм… простите, мадемуазель, задумался. Мы все так устали от этого штиля…

— Я понимаю. — мягко ответила женщина и облокотилась о фальшборт. — Нет-нет, мсье Смолянинофф, не беспокойтесь. Я с удовольствием разделю с вами уединение, если вы не против.

«Уединение на борту судна, где кроме их двоих, ещё два десятка душ? — в смятении подумал Леонид Иванович. — Хотя, кто их разберёт, этих природных аристократок?»

Порой ему казалось, что Берта создаёт вокруг себя «хрустальный купол тишины», за тонкой плёнкой которого гаснут посторонние звуки из числа издаваемых человеческими существами. Те же, что порождаются природой, или неживой материей — шум волн, крики чаек, хлопанье парусов, скрип тросов бегучего такелажа, — проникают через завесу свободно. И это лишь подчёркивает прелесть уединения с царственно-прекрасной собеседницей, и неважно, что в полудюжине шагов беседует с урядником Садыков, матерно отчитывает провинившегося грека Кондрат Филимоныч, или тянет бесконечные гортанные рулады рулевой-тиролец.

И — запах. Лаванда? Жимолость? На ветру запах должен сразу улетучиваться, но, похоже, хрустальный купол удерживал его, окутывая собеседников облаком легчайшего аромата.

«Кажется, теряю голову, — в замешательстве подумал Смолянинов. — Что за ерунда? Мужику уже к сорока, а тут… нет, сантименты надо решительно гнать прочь!»

Мысль эта оказалась такой неуместной и раздражающей, что он помотал в досаде головой. Берта понимающе улыбнулась.

«Она что, мысли читает? Нет, отставить панику, я просто раскис из-за вынужденного безделья. Вот придём в Занзибар, и там закрутится — надо будет искать лошадей, закупать припасы…»

— Давно хотела спросить, мсье Леонид, — голос женщины был глубоким, низким, проникновенным. — вы ведь собираетесь далее путешествовать по суше? Понимаете, я мечтаю увидеть большие африканские озёра. Но слабой женщине опасно пускаться в странствие без надёжных и, главное, отважных попутчиков!

«Берта превосходно говорит по-русски. А ещё на полудюжине европейских языков и хинди. Хинди… Индия… Интересно, а она танцует индийские танцы? Фу ты чёрт, что за мысли лезут в голову — танцы живота, тантрические оргии в колониальном стиле, стыдобища…»

Леонид Иванович обнаружил, что мямлит в ответ что-то про опасности пути, про малярию, про дикие племена «ньям-ньям», замеченных, как ему точно известно, в людоедстве, а так же о прочих, о невыносимых для утонченной жительницы цивилизованной Европы, условиях африканской экспедиции. В ответ Берта поведала, что во время путешествия по Австралии (господи! Да где она только не побывала?) она пересекла пол-материка в фургоне, сплавлялась на плоту по горным рекам Новой Зеландии и даже провела три месяца на полинезийском острове в обществе аборигенов. При этих словах на лице ее мелькнула мечтательная улыбка, и Леонид Иваныч поперхнулся вопросом. В самом деле, не по своей же воле она… может, кораблекрушение?

— Я отлично стреляю, мсье Смолянинов, — продолжала хозяйка яхты, — а год назад пришла второй на Малом Дерби. Поверьте, я не стану вам обузой!

Смолянинов молчал, беспомощно озираясь по сторонам. Садыков… куда, чёрт возьми, делся поручик? Шляется, не пойми где, когда начальника бессовестно охмуряют! Но нет, хрустальный купол укрывает надёжно….

Помощи не будет, в отчаянии подумал Смолянинов. Сейчас он откашляется, и…

— Кхм… простите, мадемуазель Берта. Если вы настаиваете, то, конечно… но, должен заметить, это весьма опрометчиво с вашей…

Прохладная ладонь легла поверх его руки. Леонид Иванович до боли в суставах вцепился в полированное дерево фальшборта — нет, нельзя, нельзя!

— Право же, мсье Леонид — Берта неожиданно заговорила капризно-шаловливым тоном, более подходящим гимназистке. — Это, наконец, нелюбезно — вы могли бы, согласиться хотя бы из чувства благодарности. И как можно огорчать отказом слабую женщину?

Она оторвала ладонь от его руки и зябко повела плечами, кутаясь в лёгкую кремового цвета шаль.

«Откуда она взялась? Соткалась из вечерних сумерек? А ведь и правда, посвежело…»

— Мне что-то зябко. — заявила Берта. — если вы не против, продолжим беседу у меня в каюте? Стюард подаст лёгкий ужин — за ним и обсудим детали подготовки к нашей экспедиции.

«Пропал…» — понял Смолянинов. — «Как есть пропал, и никуда теперь не денусь…»

Ноги сами несли его к ступенькам, вниз, откуда чарующе пахнуло — то ли лавандой, то ли жимолостью. Хрустальный купол, на мгновение дрогнул, пропуская гортанный возглас рулевого — и снова сомкнулся, отрезая всё и вся. Только вода шуршала за бортом, да слегка подрагивали, в такт мягким ударам волн, доски обшивки.

Тишина…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Крокодиловый портфель

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Туман над Темзой. В скольких повестях, романах, путеводителях можно найти эту фразу? Несть им числа. А что ещё скажешь, если над Темзой и правда, туман? Сквозь него то и дело пробиваются гудки буксиров, катеров, пароходиков: то короткие, требовательные, то длинные, заунывные. Вдоль берегов тянутся вереницы огоньков — выныривают из тумана и снова тают в нём, подсвечивая белёсую хмарь тускло-жёлтым. Это Лондон, джентльмены: средоточие мощи, богатства, центр цивилизации, заявившей о себе в залпах броненосцев Королевского флота, свистках паровых машин и гудении прокатных станов сталеплавильных заводов. Правда, издалека, из-за вод Атлантики уже скалит зубы молодой хищник, возомнивший о себе нувориш Нью-Йорк, вчерашняя колония, выкупленная у краснокожих дикарей за горсть голландских гульденов. И разросшаяся потом на виргинском табаке, хлопке с низовий Миссисипи, на калифорнийском золоте, на поте и крови ирландских, польских, шотландских и бог ещё знает каких эмигрантов. Время заокеанских выскочек ещё придёт, но потом, позже. А пока — над Темзой туман.

Как известно, джентльменам полагается обсуждать щекотливые дела непременно в клубе. Но ведь у стен есть уши, даже если стены эти пропитаны истинно британским духом, а покой посетителей оберегают ливрейные лакеи, важные, как министры её Величества. А потому, двое беседовали на чистом воздухе, если можно назвать так смесь тумана, угольного дыма, ароматов креозота, навоза и всепроникающего смрада гниющей литорали, который литераторы почему-то упорно именуют «запахом моря». Под арками Вестминстерского моста несет мутные струи Темза, и огни бакенов на главном судовом ходу с трудом пробиваются сквозь серую пелену.

— Откуда у вас уверенность, профессор, что русские вообще там были? — сварливо осведомился тот, что повыше. — Насколько мне известно, их видели только на площади возле дворца. Возможно, в подземной перестрелке участвовал кто-то другой?

Тот, кого назвали профессором, поморщился. Уэскотт подумал, что без маски, при свете дня его вполне можно принять за пастора: худощавый, лет около сорока, каштановые, слегка вьющиеся волосы с проседью. Не хватает только стоячего, высокого, жестко накрахмаленного воротничка, из тех, что неизменно носят священники.

Возраст профессора определить было нелегко: с одинаковым успехом ему можно дать и тридцать пять и пятьдесят. Возможно, в этом были виноваты очки в тонкой проволочной оправе, с небольшими, круглыми, сильно затемненными стеклами. Деталь, не слишком характерная для служителя пресвитерианской, да и любой другой церкви.

— Это беспочвенные фантазии, уж простите, Уильям. С чего бы русским, в таком случае, бежать? Ясно как день: они добыли то, зачем явились, и при первой возможности покинули город!

— Они могли уехать из-за гибели Эберхардта. Без него ни Рукавишникову, ни другим членам русской экспедиции нечего было делать в Александрии, никто не допустил бы их к собранию редкостей хедива!

— Сбежать из-за первой же неудачи, после того, как они добирались до цели через три моря? — пренебрежительно хмыкнул профессор и похлопал по ладони набалдашником трости — серебряным, в виде головы морского чудища. — Плохо вы знаете этот народ, Уильям! Их подобные пустяки никогда не останавливали. Но, чтобы окончательно развеять ваши сомнения — вот!

Он предъявил собеседнику горсть стреляных латунных гильз и пистолетик-«пепербокс».

— Это выкопали из-под завала в подземелье. Гильзы от револьвера системы «Галан». Такие состоят на вооружении русского императорского флота, а при наших «друзьях» замечены матросы из охраны консульства в Александрии. Но главное — монограмма на «пепербоксе». Она не оставляет сомнений: известное вам лицо было в подземелье дворца и участвовало в перестрелке!

Уэскотт жадно схватил «перечницу» и, близоруко щурясь, принялся его изучать. Профессор наблюдал за его действиями с легкой брезгливостью.

— Вам, Уильям надо бы обзавестись пенсне или хоть моноклем. Похоже, тайные бдения над древними манускриптами изрядно вредят зрению.

Уэскотт сделал вид, что не заметил иронии.

— Но раз это нашли под завалом, значит, владелец погиб?

— Тогда нашли бы и труп. Видимо, мистер Рукавишникофф бросил пистолет, когда расстрелял заряды во всех восьми стволах.

Уэскотт повертел «пепербокс» в руках и вернул профессору.

— Как ни грустно это признавать, вы, похоже, правы. Русские сбежали из Александрии и прихватили драгоценную находку с собой! Хорошо хоть…

— …хорошо хоть, мы теперь избавлены от этого надоедливого пруссака, — хотите вы сказать?

— Вы правы, Джеймс, Эберхардт нам мешал. Если бы не его упрямство, мы бы давно добрались до всех тайн, скрытых в собрании хедива. Но, вы же не станете отрицать, что от его исчезновения выиграл не только Орден, но и британские строительные подрядчики?

Похожий на пастора джентльмен кивнул, соглашаясь. Уэскотт отметил про себя, что на этот раз выговора по поводу неосторожно названного имени не последовало.

— Да, Уильям, старик создавал немало помех своей смехотворной заботой о так называемых «древностях Египта». Из-за введенных его стараниями ограничений подданные Её Величества потеряли не менее полутора миллионов полновесных фунтов! Так что, возблагодарим удачу за то, что герр Эберхардт больше не будет путаться у нас под ногами.

— Если вспомнить, во что обошлась нам эта «удача», — недовольно буркнул Уэскотт, — поневоле подумаешь, что за такие деньги можно было добиться и большего!

— Ну-ну, не стоит жаловаться, друг мой! — профессор слегка потрепал собеседника по плечу. Этот фамильярный жест разительно контрастировал с его внешностью. — Мы с вами разыграли только гамбит, а хороший шахматист просчитывает игру на много ходов вперед.

— Уж не хотите ли вы сказать, что предвидели бегство русских? Значит, александрийская эскапада…

— …с головой выдала нам их дальнейшие намерения. В противном случае, русские могли ускользнуть из города незамеченными, скажем, на борту военного корабля. А так — им пришлось действовать второпях, без всякого плана, а это создало для нас любопытные возможности.

— А что за возможности — вы, разумеется, не скажете?

— Разумеется, не скажу. И давайте договоримся: ваши коллеги так и будут дальше считать, что мы потерпели неудачу и вынуждены довольствоваться утешительным призом в виде головы Эберхардта. Так будет лучше, поверьте. Кстати, вы ведь ожидаете известий из России?

— Ожидаем. В их столице, слава Гермесу Трисмегисту, немало сочувствующих нашему Делу. Брат Сэмюэль уже там, и не сидит, сложа руки.

— «Брат Сэмюэль?» — нахмурился профессор. — Вы имеете в виду мистера Сэмюэля Лидделла? Честно говоря, для серьёзного поручения мне он показался несколько… увлекающимся.

Уэскотт вспыхнул.

— Уверяю вас, Джеймс, он отлично справится со своей миссией!

Профессор покачал головой, демонстрируя скепсис.

— Что ж, будем надеяться, что мистер Лидделл не забудет о секретности. И вот еще что — по поводу того болгарина…

— Софийский газетчик, завербованный моим эмиссаром? — кивнул Уэскотт. — Весьма услужливый господин. Он сейчас в Петербурге, наблюдает по нашему поручению за…

— Без подробностей, прошу вас… — поморщился его собеседник. — Он, кажется, наблюдает по вашему поручению за отпрыском графа Румели, который сейчас учится в Санкт-Петербурге?

Уэскотт кивнул.

— Департамент разведки Адмиралтейства, который я имею честь представлять, интересуется проектами управляемых аэростатов. В России этим занимается один изобретатель, серб по национальности. Как нам удалось выяснить, он состоял в переписке с графом Николой Румели, он же наш старый знакомый «N». И есть все основания полагать, что серб принимал участие в создании воздушного корабля графа. Так что вам и карты в руки: свяжитесь с Лидделлом и потребуйте, чтобы болгарин вышел на изобретателя. Надо будет сделать вот что…

II

Божидар и раньше бывал в России, даже жил некоторое время в одной из южных губерний. Но в столице он оказался впервые — и был потрясен величественной, чисто европейской красотой и средоточием имперской мощи, которым дышало здесь буквально все. И свинцовый простор Невы у стрелки Васильевского острова, и каменные лики сфинксов, и ажурное кружево Летнего сада, и прямые, как стрелы, проспекты, сходящиеся к центру, увенчанному куполом Исаакия и адмиралтейской иглой… Репортер повидал Париж, Вену, учился в Берлине, но европейские столицы меркли рядом с величием Санкт-Петербурга.

Устроился он неплохо — рекомендательное письмо к болгарскому посланнику вместе с другими бумагами сделали свое дело. Но куда важнее оказалась открытка, переданная в условленном месте господину в безупречном английском платье и со столь же безупречным лондонским выговором. В обмен Божидар получил тощую пачку фунтов и рекомендацию поселиться в меблированных комнатах, в доме на Измайловской линии: «Обустройтесь пока, мистер Василов, освойтесь, займитесь репортерским ремеслом. Придет время — вас разыщут».

И его действительно разыскали, не прошло и двух недель. Правда, безупречного господина Божидар больше не видел: визитер продемонстрировал болгарину ту же открытку и представился Сэмюэлем Лидделлом, известным в Британии деятелем оккультных наук. Это повергло репортера в некоторое недоумение. Впрочем, он хорошо представлял, какой вес имеют в Европе масонские ложи и оккультные ордена, и не сомневался, что влияние их распространяется и на Россию.

И оказался прав. Лидделл сразу завалил его работой: надо было переводить на русский язык статьи и очерки оккультного содержания, и рассылать их в редакции газет. Причем, не ограничиваясь столичными изданиями — в список еженедельной рассылки входили три десятка газет и журналов по территории всей Российской Империи. Лидделл хотел, чтобы корреспонденции были составлены в разной манере, и если бы не безупречное владение русским языком (три года учебы в Одесской коммерческой гимназии), Божидар не смог бы справиться с этим заданием. И все равно, пришлось нанять троих студентов, из числа тех, что зарабатывали на учебу уроками и переписыванием пьес. Дирижируя этим трио, он обеспечил затребованный Лидделлом поток материалов под десятком различных псевдонимов.

Кроме работы на Лидделла, Божидар время от времени отправлял корреспонденции и в «Държавен вестник» и в «Ruritanische Kronen-Zeitung». Щедрые гонорары от шотландца вместе с поступлениями из редакции софийского правительственного листка и руританской газеты, позволяли жить на широкую ногу: он перебрался в пятикомнатные апартаменты, нанял прислугу, исправно посещал журфиксы и приемы, устраиваемые для репортеров ведущих петербуржских изданий, обзавелся знакомыми в болгарском и сербском землячествах. Жизнь определенно наладилась: Божидару казалось, что он оседлал фортуну и несется к сияющим вершинам успеха, если бы…

…если бы не встреча в день его прибытия в русскую столицу! Одним из первых заданий, полученных болгарином, было наблюдение за Безимом, доверенным телохранителем графа Николы, тем самым, что до судорог напугал Божидара на перроне. Через него предстояло выйти на сына графа, обучающегося в Морском Корпусе.

Лидделл, давая это поручение, был особенно настойчив: «Наш общий друг из Софии убедительно просит…» Следить за Безимом не составляло особого труда — тот поселился в доходном доме на Литейном и ежедневно ходил пешком до набережной Васильевского острова, к Морскому Корпусу. Там арнаут подолгу стоял напротив парадного входа, ожидая наследника. Мальчик появлялся на минуту-другую, да и то, не каждый день: видимо, внутренний распорядок был весьма строгим. Иногда, подождав впустую часа полтора, Безим размеренным шагом (он ни разу не взял извозчика) пересекал Николаевский мост и возвращался на Литейный. По выходным он сопровождал юного графа в прогулках по городу, причем нередко вместе с Николой был его товарищ, тоже кадет Морского корпуса.

Но всему рано или поздно приходит конец. Кадеты отбыли в Кронштадт, став недоступными для Божидара. Арнаут перестал выходить их дома, разве что выбирался в соседнюю лавку или совершал короткие моционы — обходил неспешным шагом квартал и снова пропадал из виду.

Лидделл, регулярно получавший донесения, требовал, чтобы Божидар познакомился с Безимом. Но арнаут, на первую же попытку завести беседу (на сербском, а потом и турецком языках) ответил таким пронзительным взглядом, что репортер едва не пустился наутек и наотрез отказался предпринимать новые попытки к сближению. Он не сумасшедший и не самоубийца: если англичане не понимают, что значит для арнаута клятва верности — это их дело. Он не намерен из-за их неведения подставлять горло под широкий, с обратным изгибом, албанский нож Безима! Но, к счастью, Лидделл не стал настаивать и дал своему подопечному новое поручение.

* * *

«Редакція наконецъ, можетъ познакомить публику съ конструкціей корабля Мировича, получивъ разрѣшеніе на это самаго изобрѣтателя. Впечатляютъ размѣры „аэроскафа“. Корпусъ его имѣетъ длину около 150 футовъ, діаметръ болѣе 40. Хвостъ напоминаетъ опереніе стрѣлы. Движителями должны служить огромныя машущія крылья и воздушный винтъ, установленный въ кормѣ. Корабль Мировича комбинированнаго типа, то ѣсть легкій газъ разгружаетъ его лишь частично. Подъемъ же долженъ совершаться за счетъ взмаха крыльями. Но болѣе всего поражаетъ внутреннее устройство „Аэроскафа“. Корпусъ имѣетъ жесткій каркасъ „изъ самаго крѣпкаго сорта дерева“. Надъ корпусомъ возвышается рубка. Отсюда должно вестись управленіе всѣми механизмами и устройствами…»

Божидар откинулся на спинку стула. Он сидел в библиотеке с самого утра, и сейчас ему больше всего хотелось добраться до ближайшей кофейни и… репортер тяжко вздохнул и распахнул очередную стопку газет, простеганных по корешку шпагатом.

Когда журнал «Воздухоплаватель» опубликовал этот проект, многие энтузиасты поддержали Мировича. Средства собирали по подписке, для чего было создано «Товарищество по постройке воздушного корабля». Составленное по такому случаю «Обращение к соотечественникам» подписали два с лишним десятка инженеров, военных и флотских офицеров высоких рангов, столичных издателей.

В ряде журналов и газет появились статьи, описывавшие достоинства «Аэроскафа». Журнал «Огонёк» заверял читателей, что скоро изобретатель закончит постройку своего корабля и полетит на нём в Москву. Путь между двумя столицами займёт считанные часы. «Дай Бог, — писал безымянный автор статьи, — чтобы люди капитала признали всю пользу, всё величие этого изобретения и помогли Мировичу не только пустить в ход его „птицу“, но и впредь работать на пользу человечества». Хвалебную статью поместил и популярный журнал «Нива», не раз потом возвращавшийся к этой теме.

Бурная рекламная кампания принесла успех: удалось собрать капитал в 200 тысяч рублей, а также получить помещение для постройки в Гатчине. Газета «Московские ведомости» писала:

«Намъ сообщаютъ, что постройка г. Мировичемъ птицеобразного воздушнаго корабля быстро продвигается впередъ. Работы, какъ полагаютъ, будутъ окончены къ августу сего года».

Болгарин пролистал подшивку «Воздухоплавателя», нашел «Обращение к соотечественникам» и просмотрел список тех, кто поставил подписи. Под номером «один» значился вице-адмирал Н.М. Соковнин, известный в России энтузиаст воздухоплавания.

Но строительство «Аэроскафа» так и не началось. Изобретатель уже работал над новым проектом управляемого аэростата, не имевшим ничего общего со странным рисунком, который был приведён в журнале — видимо, газетчики, не вникая в различия, перенесли старое название на очередное детище Мировича. И этот аппарат вполне может подняться однажды в небо, тем более, что сооружается не только на средства, собранные по подписке, но и на деньги, выделенные техническим комитетом Морского министерства.

Что ж, теперь Божидар вполне созрел для похода на публичные чтения, которые должны пройти через два дня в столичной «техноложке». Тема — «Управляемый аэростат „Русь“ конструкции изобретателя-воздухоплавателя Романа Мировича». Болгарин мельком удивился, зачем понадобилось менять природное сербское «Радован» на «Роман», и тут же забыл об этом. В том, что ему удастся сойтись с изобретателем, репортер не сомневался: в Санкт-Петербурге немало выходцев из балканских княжеств, и они всегда рады землякам. Если, конечно, речь не идет о таких мрачных и угрожающих типах, как Безим…

III

Когда Смолянинов обратился к своему старому знакомцу с деликатной просьбой, генерал-лейтенант Антон Николаевич Никифораки поручил ознакомиться с этим делом дело барону Эверту. Барон во время недолгой службы в Кавалергардском полку, состоял под началом Никифораки, пока не пришлось уйти со службы из-за глупейшей истории с дуэлью. Но эскадронный командир не забыл лихого корнета: получив в 187…-м должность адъютанта шефа жандармов Шувалова, Никифораки пригласил бывшего подчиненного к себе. Тот долго не раздумывал; энергичному, деятельному барону в тягость была жизнь отставника, и он согласился надеть лазоревый мундир.

И ни разу об этом не пожалел. Острый ум Эверта по-настоящему развернулся на новой службе, а когда Антон Николаевич (уже примеривший генеральские эполеты), стал начальником штаба Отдельного корпуса жандармов, барон стал его помощником по особо деликатным делам. К каковым относилось все, так или иначе связанное с масонскими и оккультными организациям, запрещенными в Российской Империи — и, тем не менее, весьма популярным в петербургском обществе.

Ожидая Эверта, генерал велел принести канделябры со свечами и разжечь камин, прикрутив, предварительно газовые рожки. И теперь командир Отдельного корпуса жандармов со своим доверенным сотрудником, предавались привычному занятию: беседовали о делах за кубинскими сигарами, до которых оба были большие охотники.

Антон Николаевич пододвинул гостю шкатулку для сигар, стоящую рядом с зажигательницей, смахивающей на керосиновую лампу: стеклянный пузырь поверх медной банки с краником.

Эверт покосился на приспособление с некоторой опаской — внутри «огнива Дёберейнера» пряталась цинковая пластина, порождающая в реакции с серной кислотой водород. Горючий газ, попадая на губку катализатора, воспламенялся, и от зажигательницы можно было прикуривать. Эверту, конечно, был знаком этот хитроумный прибор, благо в моду он вошел еще при царствовании отца нынешнего Государя. И все же барон предпочел бы выудить уголек из камина, а не прибегать к алхимическим опытам. Останавливало уважение к владельцу кабинета. Эверт со вздохом потянулся к «огниву», прикурил и поспешно прикрутил бронзовый краник. Огонь погас; давление в стеклянном пузыре выросло, отжав кислоту от цинка, и выделение газа прекратилось. «Интересно, если уронить — рванёт или нет?» — подумал он, бережно отодвигая опасное устройство подальше от края стола.

Генерал с лёгкой насмешкой следил за этими манипуляциями.

— Не доверяете техническим приспособлениям? Может, оно и верно…

Эверт неопределенно пожал плечами.

— Что ж с ними делать, барон? — генерал пристроил сигару на край массивной малахитовой пепельницы, украшенной бронзовым изображением филина. — Ну, закроем мы одну газетенку за откровенно розенкрейцерские статейки — что, другие строчить перестанут? Наоборот, еще больше будут усердствовать!

— Да уж будьте уверены. — усмехнулся Эверт. — Не сомневаюсь, нынешнее обострение умело режиссировано и…

— …и режиссёр — за границей? — подхватил генерал. — Всё-то вы, батенька, об иностранных заговорах!

— Уж, простите, Антон Николаич, что отбиваю хлеб у нашего шестого отделения[82], но судите сами…

Он извлёк из бювара несколько вырезок.

— Вот это — сообщения о прибытии в столицу разных фигур иноземного подданства. «Слово»…. «Русская мысль»… «Петербургский телеграф». Вот эти — Саратовская губерния, Москва, Киев, Нижний Новгород. А вот особенно интересно…

И бросил на зеленое сукно половинку газетного листа, сплошь исчерканную карандашом.

— Вот: «21-го июня сего, 188…-го года, в столицу прибыл Сэмюэль Лидделл „МакГрегор“ Мазерс — известный маг, один из самых влиятельных оккультистов Европы, розенкрейцер, таролог, почетный член Общества Розенкрейцеров Англии и основатель „Второго Храма Германубиса“ — организации, поставившей своей поддержание и возрождение традиции европейского гностицизма. В честь его прибытия дан обед в купеческом собрании Санкт-Петербурга. На обеде присутствовали…»

Генерал покачал головой.

— Да уж, совпадение: в столицу, является Лидделл и тут же газеты поднимают шумиху вокруг оккультной и иллюминатской бесовщины!

— Каким бы оборотистым не был этот «таролог», в одиночку ему все это устроить не под силу. Я имею донесения… да вот, полюбопытствуйте.

На стол легла новая пачка вырезок.

— Все это статьи на оккультные темы, размещенные в российских газетах стараниями одного человека — Божидара Василова, болгарина, который числится у нас корреспондентом нескольких европейских газет. По моим сведениям, делается это по прямому наущению Сэмюэля Лидделла, и на деньги, которые он платит болгарину. И деньги немалые — только за прошлый месяц таким образом было размешено не менее пятидесяти публикаций!

— Так в чем же дело? — удивился Никифораки, перебрав вырезки. — Выслать мерзавца, и вся недолга. В двадцать четыре часа, по указанию из канцелярии градоначальника! Паспорт в зубы, и только мы его и видели!

— Не торопитесь, Николай Игнатьич, это еще не все. Я, разумеется, установил за болгарином слежку, и вскорости выяснилось, что газетными статейками о масонстве он не ограничивается. Недавно наш балканский друг проявил интерес к сербу, что строит в Гатчине воздушный корабль. Свел знакомство, несколько раз бывал у него дома…

— Вы о Мировиче? — генерал нахмурился. — Нехорошо, батенька, ой как нехорошо. Попахивает шпионажем!

— Вот и я так решил — и удвоил наблюдение. Выяснил, что Василов, помимо Мировича, плотно интересовался другим нашим балканским гостем. Я говорю о сыне графа Румели, юноше, что учится в Морском корпусе. Помните, вы поручали мне…

Генерал кивнул и насторожился.

— Так вот. Болгарин пытался следить за молодым человеком и его телохранителем, арнаутом. Хотя слежка — это громко сказано: совершенно дилетантские попытки наблюдения. Что, кстати, доказывает, что никакой он не агент: его используют, возможно — втемную.

— Кто использует? Англичане? Лидделл, этот столовращатель?

— Сомнительно. — покачал головой Эверт. — Не станет такое серьезное заведение, как Форин Офис поручать важных дел столь одиозной личности! Разве что, он связник…

— Вот-вот! — начальник штаба Отдельного корпуса жандармов наставительно поднял указательный палец! — Связник! А нам с вами, голубчик, какая разница, если этот болгарский хлыщ получает от него указания?

— Вообще-то разница есть. — рассудительно заметил Эверт. — Одно дело, разоблачить и выслать связника и совсем другое — выйти прямо на резидента британской разведки. Связи, знаете ли…

Генерал с досадой поморщился.

- А то мы с вами не знаем их связей! В Петербурге при дворе полно англофилов да англоманов, и далеко не в самых мелких чинах. А сколько среди них скрытых, если не явных масонов! Стоит резиденту пальцем шевельнуть — такой поднимут вой!

Эверт пожал плечами. Возразить нечего, тема, и правда, была больной до чрезвычайности.

— Так что, дорогой мой, готовьте-ка бумаги. Я сам войду к министру внутренних дел и потребую высылки и болгарина и, даст Бог, заодно и Лидделла. Взяли, понимаешь, манеру шпионить!

— Бумаги я, конечно, подготовлю, — осторожно ответил Эверт. — но все же, я бы просил ваше высокопревосходительство пока не давать им хода. В этом деле есть обстоятельства, не вполне для меня ясные. В процессе наблюдения за Василовым обнаружилось, что не мы одни к нему присматриваемся.

— Англичане из посольства? Сторожат своего агента?

— Если бы! Нет, совершенно незнакомая нам личность. По документам — подданный королевства Руритания, всего два месяца, как прибыл в Россию.

Брови у Никифораки полезли вверх.

— Руританцы? Этим-то лишėнцам что здесь понадобилось?

— Вот это пока и неясно. Собственно, я даже не уверен, к кому из этих трех он интерес — к Василову, к сыну графа Румели, или же к сербскому изобретателю. А потому, прошу болгарина не трогать, пока я не проясню этот вопрос.

— Ну, хорошо. — генерал нехотя кивнул. — Недели вам хватит?

Эверт склонил голову в знак согласия. Генерал сделал пометку в бюваре, встал, наклонился к камину и принялся ворошить угли короткой кочергой.

— Руритания, Руритания… что за ведомство у них занимается разведкой, не напомните?

— Собственно, внешняя разведка Руритании — это Особая экспедиция в подчинении статс-секретаря министерства Внешних сношений. Но я не припомню, чтобы они когда-либо светились в России. Впрочем, и наши возможности в Руритании крайне ограничены, не то, что в Австро-Венгрии или на Балканах…

Никифораки вернул кочергу на место, и некоторое время стоял, глядя на медленно умирающие языки пламени.

— Все когда-нибудь происходит в первый раз, дорогой мой. Должен признать, ваше сообщение о руританце весьма заинтересовало меня. Вы же понимаете, почему?

Барон кивнул. Разумеется — граф Румели, сына которого он опекал по поручению начальника, тоже имел руританское подданство. И то, что соглядатай из Руритании объявился в Санкт-Петербурге после того, как граф Никола пропал, а вокруг его наследника началась какая-то непонятная возня, конечно, не могло не привлечь внимание шефа.

— Так что, если будет что-то новое по этому делу — немедленно ко мне с докладом. И за Лидделлом присматривайте — чувствую, эти масонские пляски добром не закончатся.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Из путевых записок Л.И. Смолянинова.

«Песок скрипнул под килем. „Элеонора“, подталкиваемая пятеркой дюжих негров, скользнула на свободную воду. Гребцы ловко вскарабкались на борт и принялись разбирать тонкие вёсла. Старший над гребцами негр что-то гортанно заорал, и „команда“, побросав вёсла, кинулась ставить мачту с длинным, косо висящим реем. Я вздохнул, повернулся к озеру спиной и пошёл к груде багажа, сваленного на траве, шагах в ста от уреза воды.

Озеро Виктория, или Виктория-Ньяза, как именовал его в дневниках Клеймель, надоело нам хуже горькой редьки. А ведь ещё недавно я замирал от восхищения при виде закатов над водной гладью, любовался ибисами и чёрными цаплями, высматривали в камышах парочки робких болотных антилоп сиатаýнга! Но экзотические животные намозолили нам глаза ещё по пути к озеру, и сюда мы добрались с изрядно притупленными ощущениями. Остались позади заросшие высокой травой плато Серенгети и равнины Масаи с громадными стадами антилоп и слонов. Животных этих хватает и на берегах Виктории, но, конечно, не в таких немыслимых количествах.

Меня, помнится, поразило великое множество крокодилов в воде, и на берегах. Они косяками тянулись за лодкой; казачки сперва шугали чешуйчатых гадов, но оценив масштаб задачи, оставили эту затею — разве что особо нахальная тварь, подобравшись слишком близко, получала багром по плоской башке и, обидевшись, отваливала.

На „Элеоноре“, принадлежащей английскому миссионерскому обществу, перебирался когда-то через Викторию и Клеймель; лодка регулярно делает неспешные каботажные заплывы между заливом Спик на юго-восточной оконечности Виктории и селением Рубаги на северо-западе. Для обрусевшего немца этот участок пути стал финальным этапом долгих странствий. А вот для нас, второй российской экспедиции в эти края, всё только начинается.

Хотя — экспедиция уже не чисто российская. Мадемуазель Берта внесла в наши ряды европейскую нотку: подданная бельгийской короны, она походила на кого угодно, только не на уроженку Фландрии или Валлони. Южная кровь даёт о себе знать — пылкая и порывистая, молодая женщина очаровала всех, лишь кондуктор Кондрат Филимоныч косился на нее с подозрением. Но и он, после того как Берта пристрелила молодого льва, подобравшегося ночью к коновязи, сменил гнев на милость.

* * *

Сойдя на берег в Дар-эс-Саламе, мы оказались во владениях занзибарского султана. Властитель этот, оставаясь правоверным магометанином не одобряет воинствующий ислам, а потому здесь не встретишь вогабитов и прочих фанатиков — порядки в широкой полосе от океана и до озера Танганьика достаточно разумные, хотя бал здесь правят вороватые чиновники султана, а так же европейцы, выкупившие концессии на разного рода прибыльную деятельность. Материковые владения султана представляют собой сплошное белое пятно. Ещё недавно Занзибар был крупным центром работорговли, и несмотря на ее запрет в 187…м году, ежемесячно отсюда в португальские колонии вывозили до пяти тысяч чернокожих невольников.

Усилиями графа Румели Дар-эс-Салам приобрел новую достопримечательность: посланные им рабочие возвели на окраине города огромный ангар, предназначенный для „Руритании“. Рядом поставили мастерские и заводик для выработки легкого газа водорода, необходимого для повторных рейсов вглубь материка. Сырье — железную стружку и кислоту, — пришлось доставлять из Европы, как и горючие брикеты для машины. Когда в Дар-Эс-Салам пришло сообщение о том, что воздушный корабль доставлен в Обок и вот-вот отправится в свой беспримерный рейс, вокруг эллинга стали собираться толпы. Прибытия дирижабля ожидали с минуты на минуту, и не раз облачко странной формы, птичья стая, а то и вовсе мираж, возникший в горячем африканском воздухе, вызывали всеобщее оживление. Как-то раз по такому случаю даже вызвали даже духовой оркестр из европейских колонистов и солдат местного гарнизона — и приготовились с помпой встречать гостей.

Но „Руритания“ сгинула где-то над Африкой, и теперь мы отправляемся на ее поиски. Здесь об этом никто не знает; в бумагах экспедиции указано другое: проверка сведений, доставленных Клеймелем. И уж тем более, никому не известно об истинной цели перелета „Руритании“.

Поиски пропавшего воздушного корабля решено начинать с конечного пункта назначения, Дар-эс-Салама, и уже оттуда двигаться в обратную сторону, к северо-востоку, опрашивая по дороге местные племена. Падение дирижабля не могло остаться незамеченным: случись это между побережьем и озерами, слух разнесся бы по всей Танзании и наверняка достиг бы здешних мест. Видимо, „Руритания“ потерпела крушение много западнее, а значит, и отыскать ее будет ох, как непросто…

* * *

До озера Виктория экспедиция добралась без особых помех. В Дар-Эс-Саламе удалось купить лошадей; цену за них заломили безбожную, зато масайские равнины и плато Серенгети мы оставили позади меньше, чем за две недели. Недаром Клеймель, которому любой переход в Центральной Африке давался потом и кровью, уделил отрезку пути от Виктории до океана лишь полторы строчки в своих дневниках.

Петр Петрович путешествовал один, а нас семеро вооружённых белых — девять, если считать мадемуазель Берту и её слугу. По местным меркам серьезный отряд, от которого диким племенам полагается в ужасе разбегаться. Они бы и разбегались, но мы стараемся вести себя корректно и предупредительно, расплачиваясь серебряными арабскими монетами и за свежее мясо и за услуги проводника. Так что весть о „добрых белых“ достигла озера Виктория еще раньше нас самих.

На берегу залива Спик пришлось застрять на две недели, пока дожидались „Элеонору“. Других судов здесь днём с огнём не сыскать; лодчонки местных рыбаков годятся лишь для недолгих плаваний у поросших камышом берегов, и не в состоянии нести сколько-нибудь серьёзный груз. Дни вынужденного отдыха заполняли, кто во что горазд: казачки гонялись по саванне за антилопами и даже подстрелили молодого слона; Берта охотно составляла им компанию. Я, отдав должное прелестям африканского сафари, взялся приводить в порядок дневники. Садыков вел жизнь по большей части созерцательную: любезничал с нашей спутницей и совершал долгие моционы по берегам залива в обществе кондуктора Кондрата Филимоныча.

Кстати, о Берте. После неожиданного сближения на яхте, у нас с ней установились весьма тёплые отношения. И они могли бы стать куда горячее, но… ночи Берта проводила в своей палатке, а на людях вела себя со мной ровно и приветливо. Наедине нам за всё это время остаться не удалось ни разу — гостья мягко, но решительно отклоняла любые попытки к сближению. Поначалу меня это огорчало, но позже я оценил мудрость такого решения: в самом деле, если дама, путешествующая в мужской компании, станет демонстративно оказывать предпочтение одному… да, тут не поможет и статус начальника!

Через тринадцать дней ожидания на горизонте появился темно-бурый парус „Элеоноры“. Недолгий рейс — и вот мы стоим на противоположном, западном берегу озера рядом с горой багажа, а из-за прибрежных холмов поднимаются дымки. Рубага. Это не деревня и не город, а холмистая местность с многочисленными поселениями. Здесь располагается резиденция короля Буганды Мванги. В свое время он несколько месяцев продержал в почётном плену Клеймеля, решая: отпустить загадочного иностранца — не англичанина, не бельгийца, не купца и даже не миссионера, — или всё-таки зарезать? Милосердие победило; сочтя, что русский — это не какой-нибудь британский проходимец, король Петра Петровича отпустил. Тем более, что пришёл тот с запада, а оттуда Мванга опасности не ожидал.

Но мы-то явились, с востока, а в Рубаге недолюбливают гостей из-за озера! Мванга справедливо полагает, что оттуда добрые люди не придут, только миссионеры да прочие проходимцы, жаждущие захватить его владения. Так что, как нас встретят — это ещё вопрос.»

II

— …и избы тут чудные — круглые, а крыши торчком! Зайдёшь — ни угла, ни лавки, одни подстилки плетёные, из травы, а в их кишат засекомые. И как тут люди живут?

Молодой казак, дивившийся облику африканских хижин, сидел у костра. Напротив, на войлочной кошме, брошенной на охапку тростника, устроился забайкалец постарше, по имени Фрол. Рядом с ним сидел на свёрнутой попоне кондуктор. Между коленями у него стоял карабин Генри-Винчестера, и Кондрат Филимоныч опирался на ствол щекой, от чего его мужественная его физиономия слегка перекосилась.

— А у вас, в тятькиной избе тараканы не кишат? — отозвался, помедлив, Фрол. В его чёрной бороде заметно пробивалась седина. — Мало ли, какие где крыши? У китайцев, вон, и вовсе углами вверх загнуты. А на Полтавщине — что не крыша, то копна соломенная. Главное, чтобы под ентими крышами добрые люди обитали!

— Да какие ж они добрые, коли в бога не веруют? — удивился молодой.

— Веруют, а как же? Людям без веры никак невозможно, а то не люди быдто, а звери, вроде абезьянов хвостатых. Энти, которые здесь жительствуют — они магометане, на манер наших татар али чеченов. Только не такие лютые и вовсе чёрные на морды. Есть среди них и ворьё, а как же — вон, у меня в Дар-Саламове кисет спёрли. В есть и добрые люди. С виду, правда, лютые, особливо которые масаи. Как они на меня зубами своими треугольными, спиленными, оскалились — ну всё, решил, смерть настала, схарчат чичас! А ничего, жив покудова; народ как народ, не хуже иных прочих!

— Ну да, не хуже… — прогудел через костёр Кондрат Филимоныч. Кондуктор не спал — очень уж хорошо сиделось и говорилось под угольно-чёрным небом, усеянным чужими звёздами. — Такое зверье ещё поискать! Недаром негритянский король, Маванов его прозывают, всех, которые в Христа веруют, как есть режет! Ихнее благородие господин поручик давеча рассказывали: как папаша Мванова помер, сынок велел своим нукерам похватать воспитанников аглицкой миссии и всем, даже попу, головы отрезать!

— Что, так всех и поубивали? — опасливо ахнул молодой казак. Он носил имя Прохор, но забайкальцы за молодостью лет звали его Пронькой. — И схарчили, небось, нехристи?

— Не… — лениво отозвался Кондрат Филимоныч. — Их благородие сказывали, что людоеды — оне дальше обитают, в болотах да чащобах. Вот там самые злодейские люди, и имя им подходящее — нямнямы!

— Это что ж, вроде наших самоедов, что ли, которые в Пермской губернии, у Ледовитого моря?

— Дярёвня! — хмыкнул седобородый Фрол. — Откуда здесь самоеды? Те, хоть и нерусской веры, но тихие да смирные, и закон уважают. Украсть, конешное дело, способны, но чтоб смертоубийство — такого ни-ни. А едят всё больше рыбу мороженую да строганину из оленьего мяса.

— Магометанам тоже закон людей есть не дозволяет. — вставил Кондрат Филимоныч. — Они хоть и на мучительства горазды, но чтобы человечину жрать — такого нет. У меня кум в 77-м году в Болгарии воевал — так ни о чём таком не рассказывал. Хотя животы резали, было…

— Ну, животы не одни они горазды резать. — хмыкнул Пронька. — В запрошлый год, под Читой ловили мы спиртонóш, дык потом, как споймали…

— Брось мести, помело! — недовольно зыркнул на молодого Фрол. — Было — и было, быльём поросло. Нашёл чем хвастаться, живорез, забыл, что все под Богом ходим, со всех на Страшном Суде спросится?

Пронька смущённо умолк.

— Так вот. Опосля, как король Маванов, аглицкого попа зарезал — его за то по всем соседним землям ославили злодеем. Потому как дело это у негрских народов невиданное; съесть они, может и могут, или там ограбить, а вот чтобы за Божье слово жизни решать — нет, тут так не заведено. А Мванов-король озлился, потому как аглицкие попы мало того, что нергитянцев в свою веру обращают, так ещё и под присягу подводят. А потом купчины ихние приезжают и обдирают всех до нитки!

— Ну, тогда он толково всё делает, Маванов-то! — рассудительно заметил третий казак. — Кому ж такое понравится? Желательно тебе про бога рассказывать — говори, люди послушают. Плохо станешь говорить — могут и в морду дать, а ежели нет, так и на здоровьичко! А под присягу загонять — это озорство. Правильно Маванов-король того попа порешил!

— А вот вы, дядя Кондрат, говорили давеча, что Маванов всем, кто христианской веры, запрещает в свои границы вступать? — встрял Пронька. — А как же нас пустят? Мы ведь тоже Христу-богу молимся!

Казаки помолчали — ответа на остро поставленный вопрос бывалый кондуктор дать не мог.

— Не то плохо, что те нехристи людей режут, — прервал затянувшуюся паузу пожилой казак. — а то плохо, что во всей стране Бугандее самого завалящего конька днём с огнём не сыскать. Прежних лошадёнок, что в Дар-Саламове куплены, пришлось продать, прежде чем через озеро плыть — а новых где возьмёшь? Вчера мы с Ерофеичем весь майдан обошли, так лошадей ни единой не сыскали, все ишаки да волы! Придётся дальше конными по пешему…

— А ин ладно. — махнул рукой кондуктор. — Далее сплошные болота пойдут, энти, как их…. папирусные. Это камыш такой здешний. По тем болотам и пешком-то не очень пройдёшь, а для скота местные людишки навострились гати бить — из вязанок камыша, который папирус. Застилают ими топь, а потом пускают коз. Хоть козы у них и мелкие, но всё равно кажинный раз новую гать приходится класть. Человек пройдёт, осёл тоже, а вот конь провалится. А дале — сплошные леса, джунглями прозываются. Леса те дюже поганые: неба там не видать, на земле кусты да трава не растут — потому как деревья солнечные лучи вниз не пропускают. А ядовитых гадов там столько, что лошадь и единого дня не проживёт!

— А людей енти гады жалят? — опасливо осведомился Пронька.

— Такого дурака как ты, непременно ужалят в самые причиндалы! — строго ответил кондуктор. — А будешь сидеть, разинув хлебало, да дурь всякую спрашивать, так и вовсе сожрут. Помнишь, небось, какие на озере змеюки водятся — антилопу целиком сглатывают? В тех лесах и поболе страшилы есть, такие и казака заглотнут!

— Ну да, вместе с конём. — хихикнул Пронька. — Бросьте пугать, дядя Кондрат, непужливые…

Кондуктор прислушался и вдруг вскочил, клацнув скобой «Винчестера». По другую сторону огня нарисовался неясный силуэт.

— Ты, Кондрат Филимоныч, с винтом-то не балуй, неровён час стрельнёт. — раздался добродушный бас. Кондуктор сразу обмяк — к костру шёл урядник. Ему, видно, тоже не спалось: выбрался из палатки в исподней рубахе, без сапог, одни шаровары натянул. Но револьвер за поясом, бдит…

— А ты Пронька, ступай, скотину посмотри, коли такой непужливый. Они, хоть и ослы, а нам ишшо пригодятся. А то мало ли кто тут в темноте шастает? Может зверь леопард, а может и лихой человек. Ворьё — оно, знаешь, и в Африке ворьё…

III

Из переписки поручика Садыкова

с мещанином Картольевым

«Здравствуй на долгие годы, друг Картошкин! Вот и сменили мы морские дороги на сухопутье; уже месяц, как под ногами земля Чёрной Африки. Арабы и берберцы здесь не живут, разве что забредают порой торговцы с севера, из страны Судан. Случается, бывают в этих краях и подданные абиссинского негуса. А так — от океанского побережья и до самого озера Виктория, на равнинах, именуемых саваннами, где вместо сусликов да диких лошадей стадами бегают слоны и жирафы, обитают негритянцы, именуемые „масаями“. Они, все, как один воины, охотники, носят при себе копья с наконечниками листом, в две ладони шириной и теми копьями ловко запарывают антилоп, а если придётся, то и льва. Народ это храбрый, гордый; нас приняли радушно и выделили сведущего человека, проводника, который без помех довёл экспедицию до самого озера Виктория-Ньяза. Здесь он, получив обещанную плату, не оставил нас ожидать миссионерскую лодку, а днями напролет скакал по степи с казачками, обучая тех охотиться на жирафу и зебру. То есть скакали казаки, а негритянец исхитрялся не отставать от конных на своих двоих.

Проводника зовут Кабанга; сам он родом не из масаев, а из народа суахеле, что обитает по всему восточному побережью. Кабанга подрядился проводить экспедицию только до озера, но, видно, мы пришлись ему по душе: третьего дня он подошёл к начальнику экспедиции господину Смолянинову и на невообразимой портовой смеси аглицкого, немецкого и арабского языков (только так мы с ним и объясняемся, ибо наречия местного никто из нас ни в зуб ногой), попросился сопровождать нас и дальше — будто бы он с торговым караваном бывал и к западу от Альберт-Нианца, и даже до самой речки Арувими пришлось как-то дойти. Смолянинов, ясное дело, согласился, обрадовались и казачки, успевшие сдружиться с проводником. Кабанга оказался человеком бесценным и по своему, по-негритянски, преданным новым товарищам, о есть нам. А уж когда казачий урядник Степан Ерофеич, заведующий оружейным хозяйством экспедиции, выдал ему винтовку системы Крнка (несколько таких винтовок и запас патронов к ним мы захватили из России на всякий случай) — суахелец долго бормотал слова благодарности и хватал кондуктора за руки. Глаза его при этом излучали такую преданность, что, казалось, вели — и сейчас кинется на слона безо всякого ассагая!

Но вернёмся немного назад, в Дар-эс-Салам, откуда я отправил тебе предыдущую депешу. Городишко сей гнусен до чрезвычайности, но по счастью, в нём имеется представитель германского Ллойда, которому мы и сдали всю нашу корреспонденцию. Немцы — народ аккуратный, особенно в казённых делах, так что смею надеяться, что письмо попадёт к тебе в положенный срок.

И это, надо думать, будет последнее послание, отосланное мною с дороги, друг Картошкин! Далее, подобно юношам, творящим свои бессмертные шедевры по ночам, при тусклой свече, я обречён писать в стол. Точнее, в заплечный мешок, ибо стола здесь не сыскать до самого восточного побережья. С тех пор, как мы сошли с „Леопольдины“ на берег, я только и делаю, что отвыкаю от городских привычек: сплю на охапке камыша, ем из котелка и забыл уже, как выглядит зеркало. Оно, правда, в отряде имеется — вряд ли мадмуазель Берта свершает утренний туалет, глядя в лужи. Но мне неловко просить у дамы в пользование столь деликатный предмет, вот и обхожусь, как могу, подстригая куцую от природы бородёнку на ощупь. О бритье мы почти позабыли, и только кондуктор Кондрат Филимоныч хранит верность флотскому обычаю и носит одни усы. Бреет его урядник Ерофеич, а Кабанга всякий раз устраивается в сторонке, чтобы посмотреть на этот ритуал. Ты бы видел, дружище Картошкин, с каким благоговением суахелец взирает, как казак сначала разводит в плошке мыльную пену, а потом, как заправский цирюльник, скребёт щетину, деликатно взяв клиента двумя пальцами за кончик носа! Похоже, наш проводник считает бритьё чем-то вроде религиозного обряда, сродни жертвоприношению. У него самого, как и у всех почти здешних обитателей, борода с усами не растут вовсе.

Прости великодушно, опять я отвлекся; наша нынешняя жизнь способствует неспешному течению мысли, так что та нередко уходит в сторону. Глядь — и уже забыл, с чего начал рассказ, перейдя на какой-нибудь подвернувшийся к слову предмет.

С яхтой мы расстались в Дар-эс-Саламе. Мадемуазель Берта велела капитану (никак не могу запомнить фамилию этого типа с лошадиной физиономией; ну да бог с ним совсем) идти вокруг африканского континента с Востока на Запад, из Индийскаго Окияну в Атлантический. Сначала „Леопольдина“ должна встать на ремонт в городишке Кейптаун, что на мысе Доброй Надежды; далее, пройдя на север, ждать нас у западного берега Конго. Потому как путь наш теперь за озера Виктория-Ньяза и Альберт-Нианца, в верховья реки Уэлле, и далее, вниз, до реки Убанги, в бельгийские владения. О цели путешествия господин Смолянинов если и говорит, то недомолвками. С некоторых пор я уже ни чему не удивляюсь; объявит, что предстоит искать не сгинувший летучий корабль, а сокровища негритянской царицы или свитки Пресвитера Иоанна — поверю с лёгкостью и отправлюсь, куда велено. Впрочем, сей древний муж обитал не в этих краях, а много севернее, в Абиссинии…

В Дар-эс-Саламе мы сменили гардероб. Представь, брат Картошкин, я одет теперь как форменный прощелыга: в короткие, чуть ниже колена, портки, кургузый пиджачишко без рукавов, зато с большим количеством карманов для часов, патронов, компаса, записной книжки и прочего мелкого имущества. Такое платье продают в Дар-эс-Саламе, в фактории, специально для белых, работающих в дикой местности; на пошив его идёт крепкая серая ткань, или цвета беж. Вместо привычных головных уборов мы обзавелись пробковыми колониальными шлемами; обувь — высокие, до середины икр, аглицкие башмаки рыжей кожи на толстенной подошве. Надобно было видеть физиономии наших казачков, особенно урядника, когда им предложили примерить эдакое непотребство: станичники только что не плевались. Но климат вскорости взял своё, и забайкальцы, вслед за нами, сменили папахи с красным верхом на пробковые каски, а черные, с желтыми лампасами суконные шаровары — на короткие, чуть ниже колен, портки аглицких охотников на бегемотов.

Что ж, друг мой Картошкин, пора заканчивать сию эпистолу. И ляжет она во внутренний карман заплечного мешка и будет храниться там, пока не доберёмся мы до цивилизованных мест — а случится это, боюсь, еще не скоро…»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Время, потраченное на ознакомление с творениями Мировича не пропало даром. Обнаружив земляка в толпе зевак, облепивших его после лекции, изобретатель приятно удивился. А когда выяснилось, что земляк этот — репортер, и ему хорошо известны и другие работы докладчика, тот окончательно растаял и пригласил нового знакомого отобедать. После чего оба, вполне довольные друг другом, расстались, условившись о следующей встрече.

Дальше все пошло как по маслу. Несколько обедов в дорогих заведениях, счета за которые Божидар исправно прикреплял к донесениям; посещение еще одной публичной лекции, отчет о которой был отослан в Софию в виде пространного очерка и, наконец, то, ради чего городился огород: приглашение в Гатчинский Воздухоплавательный парк. И не в ту часть, что открыта для публики, а в мастерские, святая святых самого передового в Российской Империи воздухоплавательного проекта.

Это был уже не «Аэроскаф» — веретено, машущее крыльями — а дирижабль традиционной конструкции, объемом в сто восемьдесят тысяч кубических футов. Размеры корпуса остались почти прежними: длина тридцать саженей, диаметр корпуса в самом широком месте (по мидель-шпангоуту, как туманно выразился Мирович) — шесть. В отличие от «Руритании», сгинувшей недавно над Африкой, дирижабль «Русь» должен иметь жесткую конструкцию на основе решетчатого каркаса из изобретенного Мировичем аборита, лёгкого и прочного материала, состоящего из сцементированного во много слоев древесного шпона, и покрытого шёлковой газонепроницаемой оболочкой. Несущим газом будет служить водород, и серб не раз сетовал, что не успел хорошенько изучить систему баллонов с горячим воздухом, изобретенную Шарлем Леньяром и устроить такую же на своем аппарате. Правда, это потребовало бы совсем иных технических решений, ведь приводить «Русь» в движение должны не паровые машины, а специально сконструированные для нее газовые моторы. Двигатель системы Мировича имел подогреваемый, на манер парового котла, газолиновый бак (серб называл его «газовым аппаратом»); топливо, испаряясь в нём, поступало в «запально-клапанные коробки» между парами горизонтальных оппозитных цилиндров.

В-общем, Божидар наведывался в Воздухоплавательный парк чуть ли не ежедневно, и один раз даже удостоился чести наблюдать, как площадку строительства посетил император. Хозяин земли русской с интересом выслушивал объяснения Мировича о перспективах воздухоплавания. Божидара оттерли в сторону, и он почти ничего не слышал, зато самого Александра разглядел превосходно: высокий человек с глазами чуть навыкате, ухоженными бакенбардами и залысинами на большой круглой голове, одетый в лейб-казачий мундир. Царь стоял в плотном кольце свитских, и репортер попытался вспомнить, сколько раз на него покушались — два, три? И это в благодарность за невиданно либеральные реформы! Божидар, как и всякий его соотечественник, относился к русскому царю с благоговением — ведь это по воле Александра II-го Болгария обрела независимость от османского ига! Журналист даже испытал легкий укол совести: как получилось, что он, болгарин, работает против царя-освободителя?

Мимолетное раскаяние, впрочем, не помешало ему сообщить англичанину о том, что император пообещал сделать первым командиром нового воздушного корабля не кого-нибудь, а собственного племянника, сына великого князя Константина Константиновича — благо, тот уже успел отличиться во время Балканской кампании и даже был произведен в лейтенанты флота. Присутствующие ахали, дамы хватались за щеки: «как так, рисковать особой царской крови?» Александр с усмешкой отвечал, что раз уж племяннику хватало храбрости лазать по мачтам — стало быть, и здесь не оплошает. Конечно, с с аэростата падать повыше, чем с марса-реи, но результат-то один…

Лидделл, изучив донесение, не вспоминал о нем целую неделю, ограничиваясь заданиями по переводу масонских статеек. После чего вызвал болгарина на внеочередное рандеву и дал весьма неприятное поручение.

II

Англичанин, инструктируя Божидара, повторял: «Вы должны представить моего эмиссара Мировичу. Остальное — не ваша забота. Мой человек сам проведет переговоры и заключит соглашение; от вас же может потребоваться поставить свою подпись под каким-нибудь документом, в качестве свидетеля. После чего вы должны забыть об этом визите навсегда».

Господин, которого следовало отвести к сербскому изобретателю, был среднего роста и чрезвычайно широк в плечах. На правой руке, поверх перчатки он носил необычайно массивный стальной перстень с серебряной накладкой-монограммой, и все время вертел в пальцах толстую трость с набалдашником в виде костяного шара.

Болгарин в точности выполнил все указания. Мирович впустил их к себе (он снимал квартиру в бельэтаже доходного дома на углу Крюкова канала и Фонтанки) и провел в гостиную. Репортер превосходно знал немецкий язык и понимал, о чем говорили серб-изобретатель и посланник Лидделла: гость предложил сербу продать чертежи дирижабля, Мирович категорически отказался; визитер пустился в уговоры, набавлял цену, сулил покровительство неких безымянных, но влиятельных сил, но все было бесполезно. Настойчивость гостя привела к одному: Мирович вышел из себя, в голосе его зазвучали истерические нотки. «Как бы не сорвался, — забеспокоился болгарин. — Может случиться отвратительный скандал, рукоприкладство, того гляди, и полицию вызовут…»

Опасения эти не замедлили сбыться. Незнакомец, оказавшийся в какой-то момент на расстоянии шага от серба, коротко взмахнул рукой. Раздалось «Э-эк!», звук удара чем-то тяжелым, но не твердым, и изобретатель повалился навзничь. Как ни стремителен был взмах, Божидар узнал оружие — короткую, в половину предплечья, дубинку, сшитую из нескольких слоев кожи и утяжеленную свинцовой дробью. Такими пользовались полицейские агенты, бандиты и прочие темные личности по всей Европе. Когда-то Божидар и сам носил подобную «мухобойку» и знал, что ловкий удар по темени способен отключить человека и поздоровее Мировича.

Не успел репортер открыть рот, чтобы запротестовать — «так не договаривались!», — как дверь гостиной распахнулась, и в комнату бомбой влетел кто-то огромный. У Божидара отвисла челюсть — он узнал Безима, графского телохранителя и головореза.

Арнаут замер, обводя присутствующих тяжелым взглядом черных, как маслины, глаз, и потянул из-под полы (он был одет в платье, какое в Петербурге носили татарские торговцы) кривой кинжал самого зловещего вида.

Этого мгновения посланцу Лидделла хватило, чтобы отшвырнуть «мухобойку» и вскинул правый кулак, направив его в сторону арнаута. Божидар увидел, что накладная крышка перстня откинута, и под ней зияют три черных отверстия.

«Перстень-пистолет!» — опешил он, и тут опасная игрушка трижды хлопнула, окутав владельца облачком порохового дыма. Убойная сила крошечных пулек, была ничтожна: Безим, получивший две дробинки в плечо, взревел и двинулся на африканера, занося для удара кинжал. Тот отпрыгнул, отгораживаясь от неприятеля, столом, и поднял трость. Толстый, черного дерева шафт улетел в сторону, и в руке наемного убийцы (теперь в этом не было сомнений!) сверкнул узкий двухфутовый клинок. Убийца сделал выпад, целя в горло, но арнаут неожиданно ловко для своих габаритов отпрыгнул, парируя удар. Звякнула сталь, и бойцы бросились навстречу друг другу, обмениваясь градом смертоносных ударов. Африканер пытался достать графского телохранителя колющими ударами или полоснуть по глазам — болгарин подумал, что, края потайного клинка наверняка заточены так, чтобы им можно было не только колоть, но и рубить. Безим отводил выпады то кинжалом, то свободной рукой, и пер на врага, неумолимо сокращая дистанцию. Убийца, силясь укрыться от неумолимого натиска, опрокинул стол, потом швырнул в Безима табурет, который тот отмахнул на лету, будто муху — и в этот самый момент клинок убийцы в жалящем выпаде достал-таки албанца в правую сторону груди, войдя в плоть на половину длины!

Но этот успех его погубил. Арнаут взревел раненым кабаном и продолжил движение вперед, еще глубже насаживаясь на пронзившую его сталь. Убийца в ужасе отпрянул, но за спиной была стена, отступать некуда! Африканер попытался схватить руку с кинжалом, но Безим будто не заметил этого — левой лапищей он сграбастал врага за волосы, откинул голову назад и…

Взблеск стали и жуткий, булькающий звук из перехваченного от уха до уха горла обратили Божидара в соляной столб. Он, будто в кошмарном сне, видел фонтан крови, заливающий Безима и выражение жестокого удовлетворения на его лице. Потом арнаут обмяк, кинжал звякнул об пол, пальцы вслепую зашарили по груди, наткнулись на металл — и албанец тяжко осел на труп врага.

Это привело репортера в себя. Не отрывая взгляда от распростертых на полу тел, он схватил с конторки папку с чертежами и опрометью выскочил за дверь. На лестнице он едва не сбил с ног какого-то господина — тот едва успел прижаться к стене, пропуская репортера.

Оказавшись на улице, болгарин со всех ног кинулся по набережной Фонтанки, в сторону Невского — там, в условленном месте, его должен был ждать ждал Лидделл. В спину буравом воткнулся крик бдительного дворника — «Стой, оглашенный! Куды побег?!» — и пронзительный свисток. Божидар наддал, и редкие прохожие с удивлением оглядывались на прилично одетого господина с большой папкой под мышкой, несущегося куда-то, не разбирая дороги.

III

«Имею честь донести, что сегодня, около часа пополуночи околоточный надзиратель Зюзин задержал на набережной реки Фонтанки близ Крюкова канала двоих неизвестных подозрительной наружности. Один из них казался бездыханным, второй тащил его на закорках. Как счел околоточный — намереваясь скрыть следы злодеяния путем утопления мертвого трупа в реке.

В ответ на требование пройти в участок, предполагаемый злоумышленник попытался скрыться, но был схвачен околоточным надзирателем при содействии дворника дома номер 143 по набережной Фонтанки. При задержании оказал сопротивление, лягался, выл, по каковой причине был бит по морде в кровь, связан кушаком вышеупомянутого дворника и доставлен в Адмиралтейскую часть на извозчике. Вместе с ним доставлено в часть и недвижное тело.

При осмотре, учиненном полицейским врачом Адмиралтейской части оказалось, что упомянутый труп на самом деле жив, хотя и находится в состоянии мало отличимом от смерти. На нем было найдено несколько колотых и резаных ран, одна из которых сквозная, в правую сторону груди, а так же два ранения мелкой дробью в левое плечо.

Из обнаруженных при упомянутых лицах документов выяснилось, что оба не состоят в подданстве Российской Империи, а напротив, являются жителями заграничных держав. В согласии с циркуляром от 13.02 186… о них, было сообщено в жандармское управление по Санкт-Петербургу, откуда вскорости прибыл ротмистр барон Эверт и забрал обоих. Надлежаще оформленные документы о передаче задержанных лиц к сему прилагаются.

Участковый пристав Адмиралтейской части

города Санкт-Петербурга,

Рыгайло Евсей, сын Афанасьев.»

IV

— Спасибо, что нашли для меня время ваше, высокопревосходительство. — сказал Эверт, входя в кабинет. — Нет-нет, благодарю, поручик, я сам…

Предупредительный порученец щёлкнул каблуками и вернулся за столик у двери. Эверт отстегнул саблю и повесил на спинку кресла — в этом кабинете ему дозволялись некоторые вольности.

Генерал Никифораки благосклонно кивнул.

— Голубчик, распорядитесь-ка чаю. И ступайте пока, я позову.

Порученец снова щёлкнул каблуками и удалился.

— Присаживайтесь, барон. — Генерал указал на кресло напротив монументального стола. — В ногах правды нет.

Эверт сел, и генерал отметил про себя, что барону непросто дались эти сутки: глаза запали, под ними набрякли тёмные мешки.

Обычно их встречи разыгрывались по определенному неторопливому ритуалу: несколько минут мужчины попыхивали гаванами, наслаждаясь изысканным вкусом, потом порученец ставил на стол пузатый фарфоровый чайник, блюдце с баранками, и удалятся. Хозяин кабинета крякал, вылезал из-за стола и доставал из бюро початую бутылку коньяка. Серьёзная беседа начиналась только после половины кружки «адмиральского» чая — смеси густой чёрной заварки и крепкого янтарного напитка, причём пропорция зависела от важности беседы. Если говорить предстояло на общие темы — коньяка было много; если же тема предполагается по-настоящему серьезная, его крепость лишь слегка угадывалась.

Но на этот раз было не до церемоний.

— Помните, мы недавно говорили о Божидаре Василове, болгарском репортере? Он, вроде как, причастен к делам Сэмюэля Лидделла, масона — и я попросил не высылать болгарина, так как заинтересовался его связью с сербским изобретателем Мировичем?

Генерал на память не жаловался.

— Вчера, незадолго до полуночи, Василов привел на квартиру к Мировичу какого-то проходимца нерусской наружности. Между ними завязалась беседа, закончившаяся весьма плачевно: незнакомец оглушил серба ударом дубинки, и тут на сцене появилось четвертое действующее лицо…

— Прямо фельетон получается. — усмехнулся Никифораки. — Знаете, эти истории с продолжением, которые печатают в бульварных листках?

— Фельетон и есть, ваше высокопревосходительство! Этим четвертым оказался другой наш знакомец, Безим, доверенный слуга графа Румели, приставленный им к своему сыну. Не знаю, что понадобилось Безиму на квартире Мировича, а только арнаут, обнаружив, что готовится злодейство, вступил в схватку. Итог — неизвестный валяется с перерезанной глоткой, Безим жестоко изранен и того гляди, отдаст Богу душу, а вот господин Василов удрал. И это не все! Мы бы не узнали о происшествии так скоро, если бы не появился еще один персонаж.

— Дайте угадаю, барон… — перебил генерал. — Руританский агент, о котором вы мне не так давно докладывали?

Брови Эверта поползли вверх в неподдельном изумлении.

— Но откуда вы…

— Не все вам, молодым, запутанные дела расщелкивать! Мы, старая гвардия, тоже кое на что годимся! — ответил довольный донельзя Никифораки. На самом деле он получил рапорт о происшествии незадолго до прибытия Эверта и не смог отказать себе в удовольствии устроить маленькую мистификацию.

— Верно, это был руританец. Василова, он, правда, не застал — тот удрал, прихватив с собой папку с чертежами и дневники Мировича. Зато увидел следы кровавого побоища, и не нашел ничего лучшего, как взвалить арнаута на себя — а это то еще кабан, пудов на восемь потянет! — и собрался куда-то его тащить. Но далеко не ушел: их сграбастал околоточный и отвел в Адмиралтейскую часть. Там Безим ненадолго пришел в сознание и назвал мое имя и должность. Пристав, не будь дурак, тут же доложил, как положено, и не прошло получаса, как и руританец и албанский живорез оказались у нас в караулке. Приставу я на всякий случай запретил упоминать о том, что Безим называл меня, так что…

— Стоп, голубчик! — прервал барона Никифораки. — Это все, конечно, замечательно, прямо роман господина Крестовского[83]. Но вы мне вот что скажите: удалось найти того болгарского прохвоста и, главное, чертежи?

Эверт виновато развел руками.

— Увы, данный персонаж на сцене отсутствует. Но мы выяснили, куда он делся. Это было нетрудно: господин Василов, как оглашенный, бежал от Крюкова канала до самого Невского, так что не заметил бы его только слепой. А столичные дворники, слава Богу, слепотой не страдают. От одного из них мы и узнали, что у Аничкова моста Василова ждал некий господин «нерусской наружности и заграничного платья», а так же пришвартованный под мостом паровой катер. На каковом катере эти двое и направились вниз по Неве.

— Удрал? — всплеснул руками Никифораки. — Морем, в Финляндию?

— Похоже, что так, ваше превосходительство. Катер уже нашли: его владелец, мещанин Тугодумов, показывает, что пассажиров сняла с катера шведская шхуна. Без флагов и вымпелов, название замазано извёсткой, не опознать. Но Тугодумов уверяет, что знает шхуну: это шведы, контрабандисты, они уже который год ходят к нам. И как только ещё не попались?

— Видать, не простые контрабандисты… — буркнул генерал. — Пограничникам дали знать?

— Сразу же. И в Кронштадт сообщили, по проводу. Но, как назло, над морем туман и штиль. Моряки уверяют: такая погода продержится не меньше двух дней. На шхуну беглецы пересели часа в два пополуночи; часов двенадцать-пятнадцать хода, и они пройдут Выборгский залив. А там, ещё сутки — и Швеция!

— Шхуна что, паровая?

— То-то и оно! Была бы парусная — болтались бы, голубчики, сейчас в штиле, посреди Маркизовой лужи. А так…

— Зато паровую проще будет опознать. Описание, полагаю, имеется?

— И самое подробное. Тугодумов на всякий случай сидит у нас в караулке. Мы разузнали у него все подробности касательно шведской посудины. Теперь, если увидим — не ошибёмся, только как её разглядеть в таком тумане? Моряки руками разводят: говорят, разве что нарочно повезёт, и прямо на неё выскочишь. А вообще-то они не рвутся на поиски, боятся в тумане, ночью, все мели пересчитать. Шведы, небось, не дурни — на главный судовой ход не сунутся, пойдут под финским берегом. А дальше — мимо Ханко, к Аландам!

Никифораки поглядел на карту.

— У эстляндского берега тумана почти нет, да и береговых постов побольше, там тишком не проскочить. Сейчас главное — не терять времени.

— Катер ждёт у Адмиралтейской пристани, ваше высокопревосходительство, я сейчас же отправляюсь в Кронштадт…

Генерал позвонил в колокольчик. На пороге возник давешний порученец.

— Вот что, Григорий Константинович. Я отбываю ненадолго. Прикажите мне макинтош, и экипаж поскорее…

И добавил, обращаясь уже к Эверту:

— Я с вами, барон, и даже не спорьте! Надо этих негодяев любой ценой поймать, пока они в Швецию не ушли. А с руританцем, Безимом и прочими загадками разберемся, когда вернем чертежи.

— Не уйдут! — уверенно ответил Эверт. — Моряки обещали подготовить ходкое судно — пойдём прямиком Морским каналом, а потом фарватером, через залив.

— Вот и хорошо, — отозвался Никифораки, с трудом попадая в рукава макинтоша, который почтительно держал порученец. — Я те края неплохо знаю — встанем в заливе, напротив Трогзунда и подождем. Даст бог, сами придут к нам в руки. Вы в море-то давно бывали, травить за борт не станете?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Из путевых записок О.И. Смолянинова.

«Второй месяц вокруг нас бескрайнее море трав — африканская саванна. На горизонте горы, западный берег Виктории с непрерывной, высоко вздымающейся горной цепью. И хотя мы уже порядочно отдалились, в полдень он различается с огромного расстояния, и все время кажется окутанным, как газовым флером, синей дымкой.

Области Буганда и Буниоро — обширное плато, примыкающее к озёрам с севера. Проживает здесь многочисленное племя ваганда. Их король по имени Мванга, узнав о прибытии экспедиции, он сначала собрался нас задержать, для чего прислал чиновника, одетого в арабское платье. Но, выслушав доклад посланника, король задумался. Ему очень не хотелось пропускать подозрительных европейцев на запад — как раз началась очередная война, и Мванга опасался, как бы белые не помогли его врагам.

Лошадей или мулов здесь днём с огнём не сыщешь, а те, что есть — те не на продажу. Пришлось довольствоваться ослами; всего их у нас десять голов: семь под вьюками, а на трёх других мы по очереди едем верхом. Одного осла, покрупнее других, было решено отдать Берте, но та решительно отказалась, и теперь шагает впереди каравана со штуцером „Пипер-Байярд“ на плече. Ружье у неё примечательное: приклад из драгоценного палисандра с особой шторкой, скрывающей выемку для хранениия четырех патронов, два нарезных ствола особо крупного калибра, а над ними третий, под четырехлинейный патрон от винтовки Бердана. Штуцер этот сделан на заказ для африканской охоты на крупного зверя и стоит сумасшедших денег. По уверениям мадмуазель Берты, его пуля способна остановить бегущего слона, но нам, слава Богу, пока не выпало случая проверить это утверждение на практике. А пока мне остается лишь завистливо поглядывать на роскошную игрушку — увы, не по товару купец…

Итак, Мванга не стал нас задерживать. Клеймель оставил здесь по себе добрую память — ну и мы, в свою очередь, постарались не подкачать. После нашего отъезда Мванга стал богаче на цейссовский бинокль и два капсюльных пистолета тонкой работы — я купил их во время стоянки в Адене как раз на подобный случай.

Не буду утомлять читателя описанием церемониалов при бугандийском дворе. Зрелище это крайне экзотическое, и любой желающий может ознакомиться со всеми его подробностями, полистав книгу Клеймеля „Мои странствия по Черной Африке“.

Прошло уже больше месяца с тех пор, как мы сошли на берег в Дар-эс-Саламе, но никаких следов „Руритании“ пока не видно. Я надеялся, что визит к местному царьку что-то, да прояснит: в конце концов, в Рубагу стекаются слухи, новости, сплетни с земель, лежащих вокруг Великих Африканских озер, до самых дождевых джунглей Конго. Глаза у обитателей саванны острые, и если воздушный корабль хоть однажды мелькнул в небесах — об этом будут говорить долгие месяцы и даже годы. Но увы, мы ничего не узнали об отважных аэронавтах, а значит, перспективы экспедиции становятся все более туманными…

* * *

Дорога от Виктории до Альберт-Нианца оказалась недолгой. Добравшись до озера, мы приготовились к долгому ожиданию, как это уже было на восточном берегу Виктория-Ньяза; хотели даже обустроить временный блокгауз, для защиты от вооружённых шаек, которыми кишит восточное побережье. И вдруг с озера раздался ангельский звук — судовой гудок! И всего через полчаса из-за длинной, поросшей кустарником косы, показался колёсный пароходик. Выстрелами в воздух мы привлекли к себе внимание; это оказалась „Нианца“, судёнышко, доставленное на озеро недавней экспедицией Стэнли! Для нас появление „Нианцы“ стало большой удачей: путь через озеро Альберта обещал теперь сократиться до одного-двух дней, да и мы можем обойтись без неизбежных в иной ситуации трудностей.

Отчалив, „Нианца“ некоторое время держалась близ восточного берега, потом повернула к западу. Низкий берег тонул в дымке, а на западе, в хрустально-прозрачном далеке проступили горные цепи. Легкий туман искажал расстояния — в действительности, ширина озера в этом месте едва достигает трех десятков верст.

На половине пути к устью Соммерсет-Нила лежит несколько плоских песчаных островов; из-за обширных отмелей их приходится обходить по широкой дуге. На одном из них располагается крупное, по местным меркам, рыбацкое поселение. На подходе к нему мы увидели два больших, на полсотни человек каждый, военных челна похожие на те, что мы уже встречали на озере Виктория-Ньяза.

Челны шли прямо к острову; на корме каждого глухо бухал тамтам, и в такт этим ударам взлетали в десятках черных рук весла, рассыпая вокруг алмазные брызги. На острове чужаков тоже заметили — там тоже загудели тамтамы и повсюду забегали вооружённые люди. Несомненно, это был грабительский набег, каковые в этих диких краях в порядке вещей. Но на это раз налетчикам не повезло: „Нианца“ слегка отклонилась от курса, и ее с полубака выпалила в сторону злодеев маленькая медная пушечка. Ядро чёрным мячиком запрыгало по глади озера; хотя оно не причинило челнам не малейшего вреда, те кинулись в разные стороны. С парохода разбойничьи посудины проводили криками, ружейными выстрелами, и двумя длинными гудками, прозвучавшими как-то презрительно. Видно, команда „Нианцы“ чувствовала себя хозяином на озере; возможно так же, что жители песчаных островов платили капитану мзду парохода за защиту от подобных налетчиков — и он изо всех сил демонстрировал подопечным свою силу и безусловную полезность.

Так, без остановок, по хорошей погоде, мы и дошли до Боки, преодолев за пять часов полсотни верст. Опасаясь противного ветра, „Нианца“ встала на якорь далеко от прибрежного мелководья, а нас вместе с багажом на лодках свезли на западный берег…»

II

Берта хлопотала вокруг поручика, перематывая ему руку бинтом. Садыков изо всех сил пытался сохранить равнодушие. Получалось плохо: то он кривился, когда бельгийка делала неловкое движение, тревожа простреленное плечо, то вздрагивал, когда она невзначай наклонялась слишком низко.

По случаю жары самозваная участница экспедиции обходилась минимумом предметов туалета, положенного благовоспитанным особам её пола — так что зрелище поручику открывалось весьма преувлекательное. Вот и теперь: Берта склонилась к руке раненого героя, чтобы зубами затянуть узел, и тот поспешно отвел в глаза.

— Ну вот и всё, мон шер… — Молодая женщина ласково потрепала офицера по шевелюре. — Сама по себе рана неопасна, да и крови вы потеряли совсем немного. Неделя, много полторы — и вы думать забудете об этой царапине!

Запасы медикаментов тают с пугающей скоростью, с беспокойством подумал Смолянинов. Что-то будет дальше? В достаточном количестве имелись: хинный порошок, взятый на случай заболеваний малярией, салицил и препараты опия от простуд и зубных болей. Но стоит кому-то слечь всерьёз…

Даже здесь, на заболоченном западном берегу Альберт-Нианца в воздухе отчетливо ощущалась нездоровая, тяжёлая сырость; что же будет, когда придётся неделями идти по дождевым джунглям? Впрочем, Клеймель странствовал в этих краях, считай, в одиночку, с единственным осликом, и ничего — вернулся живой и даже почти здоровый…

Руку Садыкову задела случайная пуля: когда экспедиция отказалась платить дань за свободный проход попавшейся на пути шайке из трёх десятков негров племени мангбатту, те обиделись и попытались вразумить пришлых чужаков с помощью ассагаев и парочки древних кремневых мушкетов. Урядник Ерофеич от такой наглости опешил: за прошедшие несколько недель они привыкли к тому, что встреченные отряды либо разбегаются при виде грозных белых путешественников, либо почтительно приветствуют караван, изо всех сил стараясь выказывать миролюбие. Смолянинов казака огорчил, категорически запретив учинять смертоубийство, и забайкальцы с угрюмым видом палили поверх голов завывающих дикарей, пока пуля, выпущенная с полутораста шагов (запредельная для древних самопалов дистанция) не стукнула Садыкова в мякоть плеча.

Рана и в самом деле, оказалась пустяковой: в других обстоятельствах поручик не обратил бы на неё внимания. Но в тропиках любая царапина чревата серьёзными неприятностями, к тому же, урядник, которому другая пуля пробила пробковый французский шлем и скользнула по волосам, чувствительно обжёгши кожу головы, всерьёз рассвирепел и жаждал свести счеты с возомнившими о себе негритянскими разбойниками.

* * *

Казак сидел на перевернутом вьючном седле и мрачно косился туда, где скрылись пару часов назад воители-мангбатту. Из-за рощицы дынных деревьев, торчащих островками посреди высокой травы, доносились заунывные вопли и грохот барабана с диковинным названием «там-там».

— Как бы снова не сунулись. — озабоченно заметил Смолянинов. — Ты бы, Степан Ерофеич, проверил своих — не спят ли на постах?

Урядник скосил черный, цыганский глаз на начальство:

— Умный ты мужик, Иваныч, но порой удивляюсь я — чисто дитя малое! Взялся, понимаш, казака учить стражу нести! Небось, не заснут, коли жизнь дорога — знают, как сонные караулы ножиками режут, сами не раз таким-то манером душегубствовали. Не боись, станишные всё как надо сладят…

Смолянинов вздохнул и отошёл. Урядника он уважал: этот основательный дядька, казалось, ни чему не удивлялся и готов был справиться с любой неприятностью — дай только время прикинуть, что к чему, да не лезь с дурацкими советами поперек знающих людей. Урядник платил Смолянинову тем же — во-первых, тот был начальством, а во-вторых, мог ответить на любой вопрос — и насчёт земель, через которые лежал путь экспедиции, и насчёт обычаев их обитателе, и о древней, особенно евангельской, истории. А пуще всего Ерофеич любил обстоятельные, неторопливые беседы о божественном — происходивший из старообрядцев, он оказался падок до таких разговоров, и был благодарен Смолянинову за то, что тот ни разу не попрекнул его старым чином и двоеперстием.

Степан Ерофеич проводил Смолянинова взглядом и покачал головой. Уважение кончено, уважением, но в воинских делах начальник — сущее дитя. Не дело это: коли поставили его, урядника, беречь учёных людей, так уж извольте не мешать, а то командиров развелось — плюнуть некуда! Вон, ихнее благородие, поручик Садыков тоже верещал: «Не убивайте их, да не убивайте!» А как не убивать, коли озоруют? Вот и доверещался — пуля в плечо, и хорошо ещё, что вскользь… А ведь у энтих самопалов такой, прости Господи, калибр, что могло и вовсе руку оторвать!

А что завтра будет? Нет, пора с этим заканчивать! Не хватало еще, чтобы университетский профессор учил казаков службу справлять…

Скрипнуло под ногами.

— Пронька? — не оборачиваясь, спросил урядник.

Подошедший кивнул и встал рядом.

— Ты, это, вот что… — тихо произнёс Ерофеич. — как стемнеет, оба будьте готовы. И наденьте чекмени, шаровары да фураньки — хоть и жарко, а в темноте не белеется, как эта, прости господи, одёжа…

И отвращением повертел в руках простреленный тропический шлем.

— Винтари возьмите и леворверты, и чтоб патронов поболе, смотрите у меня! Как луна над горушкой поднимется — встречаемся за палатками. И — молчок, ни звука!

Пронька понятливо кивнул и нырнул за кусты. Урядник уселся поудобнее. Стало легче на душе? решение принято, гадать больше не надо. «Ну, господа черномазые душегубцы, скоро вы увидите, каковы в лихом деле забайкальские казачки! Идолов своих станете на помощь звать, да только не помогут они, идолы-то! Потому как казацкая едрёна мать супротив негритянских божков завсегда брать будет…»

* * *

Посреди поляны пылал огромный костёр. В жару трещали поленья; порой звук был особенно сильным, и тогда в небо взлетали снопы золотых искр. На фоне костра извивались чёрные, как эбеновое дерево, тела: воины мангбатту в танце изображали схватку с воображаемым врагом. Вот трое повернулись спинами к костру, высоко подпрыгнули, издали гортанный вопль — и метнули ассагаи прямо сквозь огонь, в растущие по краю поляны кусты.

Остальные хором взвыли и вскинули руки. В правой у каждого ассагай; в левой — узкий щит и пучок запасных копий. Так носят оружие и азанде, и ваниоро, и племена ваганда, и еще многие племена на Чёрном континенте.

Воины стали отступать, прикрываясь щитами от воображаемого противника. При этом они прыгали и извивались, как бы уклоняясь от брошенных копий. Скоро все трое скрылись в темноте, их место заняла новая тройка: двое тоже со щитами и ассагаями, третий же — с длиннющим, украшенным цветными ленточками кремнёвым ружьём. Сцена повторилась, только владелец ружья, не стал стрелять, а лишь вскинул его к плечу.

— Да убери ты дурную голову, продырявят! — прошипел урядник, дёргая Проньку за рукав. Ассагаи вновь пронизали плотную завесу листвы над их головами, и один сбил с головы Ерофеича фуражку. Урядник шепотом выругался.

Казаки долго, стараясь не шелохнуть ни веточки, ни былинки, подползали к становищу. В любой момент можно было напороться на дозорного, и Пронька, ползший впереди, нарочно вымазал физиономию золой из костра, чтобы та не белела в черноте африканской ночи.

Но, к их удивлению, дозорного не оказалось вовсе. Что ж, тем лучше — забайкальцы, добравшись до края поляны, схоронились в кустах и стали ждать: чего-чего, а терпения у матёрых пластунов хватало. Но мангбатту, похоже, не собирались униматься: они заунывно пели, хлебали что-то из фляг — выдолбленных сушёных тыкв, называемых калебасами, — и время от времени пускались в пляс, размахивая копьями. Урядник поначалу решил обождать, пока дикари умаются и завалятся спать — и вот на тебе, чуть не схлопотал рожном-ассагаем промеж глаз!

Очередная троица вышла к костру, взмахнула оружием, и…

— Всё, станичники! — сплюнул Ерофеич. — Нету боле моего терпения. Бей нехристей, кто в бога верует!

* * *

Леонид Иванович, как встрёпанный, вскочил с кошмы, брошенной на охапку тростника. Из-за недалёкой рощицы, откуда весь вечер неслись гортанные вопли и тамтамы давешних налётчиков, доносилась частая, раскатистая стрельба. Стреляли из «Винчестеров» — тут он нипочем бы не ошибся, успел выучить звук этого изделия заокеанских оружейников. Мимо костра прорысил Кондрат Филимоныч — кондуктор был в одних подштанниках, зато с «крынкой» (так мы непочтительно именовали винтовки системы Крнка) и патронташем, висящим на шее, наподобие банного полотенца. У дальней палатки мелькнул светлый силуэт — Берта! Даже в такой момент одета с идеальным вкусом и изяществом…

Негромкие французские реплики и масляное клацанье переламывающегося штуцера — владелица «Леопольдины» по всем правилам изготавливалась к бою. Стюард Жиль рядом, как всегда безупречен, аж скулы сводит…. И, как полагается верному слуге на африканской охоте, страхует «белую госпожу» с карабином в руках. Вот только дичь сегодня непростая, отстреливается…

— Барин, отошли бы вы от костра! А то, неровён час, из темноты пальнут!

Это Антип. Отставной лейб-улан босиком, в подвёрнутых до колен портках и овчинной безрукавке. В одной руке «Кольт», другой протягивает начальнику «Мартини-Генри». Телескоп, как и положено, замотан платком-куфией, приобретённым еще в Египте. За спиной Антипа Кабанга в обнимку со своей драгоценной винтовкой — проводник затравленно озирается и крупно дрожит.

Стрельба участилась. Всё громче неслись вопли, странные, вибрирующие, будто кричала в кустах стая диковинных птиц. Грохнуло, перекрывая другие звуки, ружьё — кто-то из чернокожих воинов успел подсыпать затравку на полку. Россыпь винтовочных выстрелов на мгновение стихла и снова отозвалась бодрым перестуком. Птичьи вопли заглохли, утонули в криках ужаса и боли.

— Господин Смолянинов! — к Леониду Ивановичу подскочил Садыков. Рука на перевязи, «Кольт» в здоровой руке, в глазах — решимость и азарт. — Надо занять оборону за палатками, в кустах! И где, чёрт возьми, Ерофеич с казачками?

— Похоже, воюет. — ответил Смолянинов, шагая за офицером. — А он вам разве, не доложился? Не ожидал от станичников таких вольностей!

Даже в темноте, со спины, Леонид Иваныч увидел — или угадал? — как покраснел Садыков.

«То-то, голубчик, терпи, — злорадно подумал Смолянинов. — Распустил подчинённых, вот они и решили проявить инициативу. Ну и пограбить заодно, не без того. Как жадно смотрел Пронька на грубые золотые браслеты и ожерелья местных воинов еще в Рубаге! Да и урядник косился, чего уж там… Казачки есть казачки — да простят меня иные-прочие, но страсть к разбою у этой публики всосана с молоком матери. Но отважны, не отнять, а уж какие бойцы! Пожалуй, стоит пожалеть несчастных мангбатту — у негритянских воинов нет ни единого шанса, и дело даже не в винтовках и револьверах…»

Пальба затихла. Треснуло несколько выстрелов — по-другому, короче и суше. «Револьверы… — подумал с отвращением Смолянинов. — Раненых добивают. Что это казачки разлютовались? Не дай Бог, кого из них подстрелили… ну, Ерофеич, ну щучий сын, вернись только — устрою тебе степную волю! Узнаешь, как родину любить, Ермак хренов…»

III

Из переписки поручика Садыкова

с мещанином Картольевым

«Ну вот, дружище Картошкин, и не обошла меня горькая планида. Пишу тебе левой рукой, ибо правая висит не перевязи и отчаянно болит — вчера пуля разбойника-мангбатту на излёте стукнула меня повыше локтя и вырвала изрядный кусок мяса. Спасибо, что не ниже; попади эдакий жакан в сустав — быть бы твоему гимназическому товарищу без руки, а то и вовсе лежать в сухой африканской землице на радость гиенам и прочим трупоядцам.

Но — по порядку. Местность, через которую мы пробираемся от самого озера Виктория, охвачена смутой. Ваганда режут ваниоро, те отвечают им такой же любезностью. Ссоры происходят из-за соляных промыслов в предгорьях, к северо-востоку от озера, Альберт Нианца или Ньяса, как называют его местные племена.

Соль добывают в ущельях, образованных многолетним сносом верхних слоев земли и напоминающих высохшее глубокое русло. В откосах здесь бьют горячие источники; вода из них отведена в каналы, ровно прорезающие ущелье. Каналы эти устроены невесть сколько лет назад, и с тех пор их поддерживают в порядке. Почва повсюду пропитана солью; туземцы взрыхляют тонкий верхний слой и смачивают рыхлую землю водой из каналов. А наутро, когда земля просыхает, соскребают смешанную с почвой соль. Повсюду в склонах — маленькие, полукруглые, открытые в сторону ущелья шахты. В каждой, один над другим, стоят два горшка: в верхнем соляная земляная корка, смешанная с водой, и эта вода, с помощью особого приспособления, стекает в нижний горшок. Позже из крутого рассола выпаривают ценный минерал.

Для негров соль — настоящая драгоценность и источник существования, за горсть ее торговцы дают два мешка зерна. Почва в ущельях непригодна для посевов, здесь сильный недостаток даже в дровах. Их доставляют с плато Буниоро. Кроме того, за соль туземцы покупают бананы, бататы, зерно дурры и телебуна.

Торговля солью не раз становилась причиной войн между баганда и племенами с плато Буниоро. Мы стали свидетелями очередного обострения: во время нашего визита к королю Буганды, Мванге, прибыли гонцы, вернувшиеся из Буниоро, которые громко повторяли, что Кабрега, вождь ваниоро, якобы поносил народ ваганда. Пока гонцы вопили, заглушая друг друга, приближенные Мванги всячески выказывали возбуждение, перерастающее во всеобщую экзальтацию.

Вскоре гонцы выдохлись — не в человеческих силах подолгу надрывать вот так лёгкие и голосовые связки, — и Мванга сказал королевское слово: военному походу на Буниоро быть! Решение было принято с бурным восторгом, и почтенное голозадое собрание многократно проскандировало „Нианзи! Ни-анзи! Нианзи!“

Так и вышло, что наша экспедиция отправилась в путь, лишь ненмного опережая королевскую рать. Приближающаяся война наводнила земли между озёрами Альберт и Виктория разбойничьими шайками, и одна из них, относящаяся к племени мангбатту, и попыталась нас ограбить. Дело закончилось перестрелкой; казачки, выполняя приказ, поначалу палили поверх голов, но и этого хватило, чтобы супостаты в панике отступили. Но далеко не ушли: встали лагерем за близкой рощей и принялись оглашать окрестности дикими завываниями и грохотом тамтамов.

В рядах противника нашлось не более двух человек, вооружённых ружьями. Стреляют туземцы чрезвычайно скверно: подобно солдатам времен войн с Наполеоном они зажмуриваются и отворачиваются в момент вспышки пороха на полке, а потому в цель могут попасть разве что случайно. Такая случайность и выпала на мою долю: должно быть, стрелок изрядно удивился своей удаче. Наш проводник, Кабанга поведал, что многие негры полагают, будто жертву поражает не пуля, вылетающая из ствола, а особое колдовство, порождаемое звуком выстрела — и бегут от одного грома ружейной пальбы.

Итак, мангбатту встали лагерем неподалёку. Смолянинов велел хранить бдительность, да мы и так не расставались с оружием. Среди ночи те немногие, кто сумел сомкнуть глаза под барабаны и вопли дикарей, были разбужены отчаянной канонадой. Лагерь тут же ощетинился ружьями; к моему удивлению, среди защитников не было казаков!

Загадка разрешилась быстро: урядник Степан Ерофеич, разозлённый дневным нападением, решил с наступлением темноты нанести супостатам ответный визит. И, заодно, упредить их ночную вылазку. Но забайкальцы зря беспокоились: Кабанга потом объяснил, что в этих краях ночь считают временем злых духов, вселившихся в хищников саванны. Негры отчаянно боятся темноты и никогда не воюют по ночам, даже постов не выставляют. Ни один, самый храбрый африканский воин не рискнет остаться один во враждебном мраке, пусть и до зубов вооружённый. Вооруженные отряды, застигнутые ночью вне поселения, разводят костры и поднимают неимоверный шум, сопровождаемый воинственными плясками, призванными отогнать злых созданий. Этот шум мы и приняли за приготовления к нападению на лагерь экспедиции!

Но варнаки-забайкальцы этих тонкостей не знали. Подобравшись в темноте к становищу несчастных мангбатту, они в упор расстреляли чернокожих воинов. Тех же, кто в панике побросал оружие, перерезали бебутами и добили из револьверов. Спаслись немногие; по словам урядника, подранкам нарочно дали уйти, чтобы те поведали любителям лёгкой наживы, каково это — связываться с русской экспедицией.

Так впоследствии и вышло. Жуткая слава белых воинов, превращающихся по ночам в леопардов, но не расстающихся со своими страшными ружьями, далеко опередила нашу компанию, и с тех пор нам не попалась ни одна разбойничья шайка. Я же щеголяю с рукой на перевязи, поскольку рана заживает плохо. Начальник экспедиции неожиданно показал крутой нрав: сначала устроил мне распеканку за то, что я не умею удержать забайкальцев, а потом потребовал объяснений у Ерофеича. Получив же — учинил нечто такое, чего не ожидал ни я сам, ни кто другой в экспедиции: отвозил дюжего урядника кулаком по роже. Выходит, не так-то он прост, господин Смолянинов…

Изобиженный урядник зла не держать не стал и сразу после расправы („Леонид Иваныч… ваше выскобродие… за шо сразу в рыло-то?!“), хлюпая разбитым носом, подошёл ко мне и долго извинялся за душегубство, учинённое из лучших побуждений. При этом упирал на то, что я был ранен, и, как они полагали, не дотяну до утра. Врал, конечно; тем не менее, происшествие было решено предать забвению, при условии, что забайкальцы больше не позволят себе чего-нибудь противоуставного.

Я, несмотря на опыт, приобретённый в Туркестане, скорее географ, нежели военный. И приказ, так огорчивший казачков — стрелять поверх голов, щадя злосчастных негритянцев, — был решением учёного, думавшего не о военной целесообразности, а о том, что мы, по сути ничего не знаем о традициях этого племени. Клеймель, человек сугубо штатский, наблюдал их воинские обычаи издали и не оставил в своих дневниках пояснений на их счёт. А вдруг у мангбатту в ходу кровная месть, как у кавказских горцев и диких испанских басконцев? И то, что выходка станичников неожиданно пошла на пользу экспедиции — никак не моя заслуга, а следствие несостоятельности, как воинского начальника.

Однако, вернемся к побоищу, учиненному казачками. Гнев начальника, возмущенного самоуправством этих варнаков, был бы, куда сильнее, если бы не одно обстоятельство. Когда наутро мы решили обшарить брошенный стан негритянцев, то услышали в одном из травяных балаганов стоны и ругательства на чистейшем баварском наречии! А мгновение спустя нами предстал пленник дикарей — истощенный и донельзя оборванный европеец лет тридцати. Вместе с ним забайкальцы приволокли перепуганного дикаря, раненого пулей в ляжку. Бедняга, не имея возможности сбежать, прятался за балаганом, зарывшись с головой в сухой тростник, но от острых глаз станишников разве скроешься!

Спасенный назвался Карлом Дрейзером, немецким ученым-археологом. Я с удовольствием рассказал бы тебе, как он попал в эти края (история, достойная пера мсье Жюля Верна) и как очутился в плену у разбойников-мангабатту но… тут я вынужденно умолкаю. Ибо приключения Карла Дрейзера напрямую связаны с целью нашего путешествия, а это не тот предмет, который можно доверять бумаге. Скажу лишь, что мы преисполнены надежды на удачный исход нашего предприятия. Рассказ отбитого у дикарей немца избавил нас от сомнений — мы на верном пути!»

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

Подъём флага! Как говаривал мичман Воскобойников, вахтенный офицер с учебного корвета «Аскольд», где Воленька проходил практику прошлым летом: «коли в восемь часов не поднимут флага и господа офицеры не отрапортуют, то, значит, в восемь часов одну минуту случится светопреставление.»

Но на «Ерше» о конце света никто не задумывался. С чего? Подъем флага, как и прочие флотские церемонии происходят точно в положенный срок, ни минутой позже. После этого команду разводят по судовым работам: разного рода починки, покраски, а так же возня с минным хозяйством, где постоянно что-нибудь требует матросских рук.

Работы продолжаются до одиннадцати тридцати, то есть до седьмой склянки. И тогда наступает один из самых приятных моментов корабельной жизни — «пробы»! Офицеры собираются позади мостика, и с нетерпением ожидают, когда кок принесет на подносе особую — «опытовую», как её именовали на «Ерше» — кастрюльку с крышечкой. Первым щи, сваренные для команды, пробует командир. Проба тоже является ритуалом: сначала полагается ополовинить рюмку водки, после чего следуют две-три ложки щей и ломтик черного хлеба с грубой солью, а оставшаяся водка следует занавесом спектакля. И вкусно, и пригляд за питанием команды: любое упущение сразу очевидно, виновный немедленно получает нахлобучку.

Обедать садились в полдень. Щи команде дают без ограничений — ешь до отвала! Хлебают деревянными ложками из общих медных лужёных баков; варёное мясо, порезанное кусками, выкладывают отдельно, на крытый оцинкованным листом стол. Каждому полагается своя пайка. Хлеба тоже вдоволь, бери, не хочу.

Водка матросам отпускается в виде винной порции, она же «чарка». Этот пережиток времён парусного флота: на деревянных судах, нельзя разводить огонь для спасения от сырости, и ежедневная порция «белого хлебного вина» служила профилактике от простудных хворей. Сейчас чарка считается действеннейшей мерой поощрения нижних чинов, общепринятой наградой за лихость и мелкие отличия по службе.

Воленька Игнациус, как и остальные гардемарины, постепенно привыкал к размеренности морской службы. Собственно, в этом и состояла одна из главных задач корабельной практики: ввести молодых людей в размеренный, рази навсегда расписанный по склянкам, вахтам и плутонгам корабельный мирок. И это продолжалось до тех самых пор, пока однажды, между подъёмом флага и трелями боцманских дудок «к пробе», привычный распорядок был внезапно и бесцеремонно нарушен…

II

— Воля ваша, барон, но вы зря так нервничаете. Раньше нас они в Выборгском заливе не окажутся, невозможно-с… У шведской шхуны много, если десять узлов парадный ход; обычно такие посудины дают на экономическом узлов пять-шесть. Да и на море — вон что делается!

Командир крейсера обвёл рукой вокруг.

— Полюбуйтесь: сплошь молоко, ни видать ни зги. В туман, под берегом, среди мелей и островов идти надо узлах на трёх, а лучше — еще и со шлюпкой, с постоянными промерами. Нет, батенька, если злодеи не прут по фарватеру, не жалея угля и машины — у Биоркских островов им раньше чем через двое суток не быть.

— А нельзя их как-нибудь по пути перехватить? — озабоченно спросил Эверт. — Пусть миноноски с канонерками обшарят финский берег…

— Э-э-э, батенька, сразу видно, что вы не моряк! В такой туман к берегу соваться — это или на мель сесть, или днище пропороть о камни. Мы ведь, признаться честно, далеко не всё там знаем. В позапрошлую навигацию, пришлось мне подойти на старичке «Ерше» к самому берегу: так ползли на двух узлах, всё время дно щупали — и это без всякого тумана! На карте половина мелей не отмечены, ну их к чёрту…

— Спозвольте, вашсокородие? — влез в разговор Тугодумов, невысокий, крепкий, поперёк себя шире, дядька лет сорока пяти. Его, вместе с Никифораки и Эвертом доставили на «Аравию». Тугодумов отслужил пятнадцать лет на Балтике и вышел в отставку боцманом с башенного фрегата «Адмирал Сенявин». Поднакопил деньжонок, купил вскладчину с бывшим сослуживцем паровой катер и теперь возил пассажиров по Маркизовой луже, забираясь до Выборга, Двинска и Ревеля.

— Шведов ентих я хорошо знаю. Их тута всё знают — таких ушлых ещё поискать! Мутные людишки, держатся наособицу, и дела у их мутные. Но от своих поди, укройся: все знают — они в любой туман вдоль берега пройдут и дна не заденут! Шкипер ихний уже лет тридцать шхерами ходит, а в команде у него сплошь братья, кумовья да сыны. Это, доложу я вам такой народ — мели нюхом чуют! Вот, как-то было дело: в такой же туман шли от Або…

— А ты, надо полагать, с ними-то и ходил? — с насмешкой спросил командир «Аравии». — Знаю я вас, храпоидолов! Вы, ваша светлость, можете быть уверены: эта публика под круговой порукой, и все, как один, промышляют контрабандой. Кто из Финляндии, а кто из самой Швеции. Что, скажешь не так?

Тугодумов вжал голову в плечи, буркнул что-то и на всякий случай спрятался за спину сигнальщика.

— А вообще-то сей прохвост прав: ловить ваших беглецов лучше всего именно возле Биоркских островов. Я так думаю, они пойдут проливом Биорк-зунд, а там, в узостях, можно расставить береговые посты со шлюпками. Если не проспят — заметят, машину в тумане далеко слышно…

— Мы послали миноноску в Выборг, с депешей начальнику гарнизона. — ответил Эверт. — Только на них у меня надежды нет: пока получат, пока поймут, что делать, пока догребутся до места на своих шаландах, и хорошо, если сами в тумане не заблудятся… Пограничники уверяют: не было ещё такого, чтобы контрабандистов на воде, в туман ловили! Так что надежда только на флот.

— Флот… что ж, флот постарается не подвести. — ответил командир. — Ближе к берегу дежурят две миноноски, а мы встанем у входа в Выборгский залив. А всё же я бы на вашем месте особо не рассчитывал. У Биоркских островов их караулить надо, уж в самом заливе. Говорите, туда они наверняка сунутся?

* * *

«Аравия», бывший пароход «Булл Ран» американской постройки, работавший на линии «Нью-Йорк — Гавана» и приобретенный казной за 335 тысяч североамериканских долларов, был переоборудован на верфи Крампа для военных нужд, прошел вооружение артиллерией в Кронштадте и всего два месяца, как вступил в строй. Сейчас бывший грузопассажирское судно было вооружено двумя шестидюймовыми, четырьмя четырехдюймовыми казнозарядными нарезными орудиями новейшего образца и, вдобавок, еще и четырьмя картечницами Пальмкранца. Имея водоизмещение в 2775 тонн, «Аравия» приводилась в движение вертикальной машиной двойного расширения с мощностью в 1420 индикаторных сил, питаемой от четырех котлов, что обеспечивало скорость в тринадцать узлов при запасе угля на девять с половиной тысяч миль экономическим ходом. Кроме того, «Аравия» несла клиперский рангоут и под парусами при хорошем ветре могла дать до семи узлов.

Командовал «Аравией» капитан-лейтенант Алексеев Евгений Иванович — он принял будущую боевую единицу российского флота еще в САСШ. Кое-кто считал, что капитан-лейтенант чином не вышел для того, чтобы командовать таким крупным судном; шептались, что дело нечисто, и Алексеев есть ни кто иной, как внебрачный сын царствующего императора Александра II-го.

Но, как бы то ни было, именно «Аравию» решено было выбрать для предстоящего особо ответственного предприятия. Алексеев, принявший под команду наскоро собранный отряд из нескольких миноносок и посыльных судов, получил с самого верха приказ взять на борт начальника штаба Особого Корпуса жандармов генерала Никифораки и сопровождающих его лиц. После чего — содействовать означенному генералу и жандармскому ротмистру барону Эверту, сколь это представится возможным.

Нельзя сказать, что капитан-лейтенант обрадовался такому заданию. Ловить в прескверную погоду крошечную шхуну в финских шхерах, в мелководьях, а ведь осадка у «Аравии» верных шестнадцать футов! И оправданий в случае неудачи никто слушать не станет…

Пройдя Толбухин маяк, судно развило ход в 10 узлов. Опасаясь тумана, Алексеев не решился поднимать обороты, и судно шло по фарватеру, то и дело завывая туманным горном. Сердце у капитан-лейтенанта было не на месте — он ждал, что вот-вот хрустнет под скулой скорлупка рыбацкого барказа или форштевень с размаху ударит в корму некстати подвернувшегося на пути финского пароходика. Риск был чрезвычайный, так что командир остался на мостике, посоветовав гостям укрыться в кают-компании. Наверху, несмотря на июль месяц, до костей пробирал студёный балтийский ветер, и от сырости одежда сразу становилась волглой, тяжёлой, неудобной.

В просторной кают-компании было пусто; рояль (не кабинетный, а настоящий, концертный!) прикрыт полотняным чехлом, стулья, в опасении качки, задвинуты под длинный общий стол. Вестовой принёс самовар и склянку с ромом: осведомившись, «не желают ли господа ещё чего», потоптался возле буфета, перебрал без надобности салфетки и удалился.

III

Миноноска бежала на зюйд, оставив «Ерш» позади. Туман — хоть глаз выколи; он оседал скользкой водяной плёнкой на железе палубного настила, крупными каплями покрывал поручни и стеклянные части приборов. Будто и не лето вовсе: люди кутались в клеёнчатые штормовые накидки, брызги из-под форштевня барабанили по парусиновым обвесам. Эта хилая защита от буйства стихий тянулась от крошечного мостика, размерами с кафедру университетской аудитории, до единственной полуторадюймовой пушчонки на корме.

Болтало всё сильнее, и командир миноноски, лейтенант фон Недермиллер сам встал к штурвалу. Этот высокий, худой как жердь человек служил раньше на Тихом Океане, на клипере «Забияка»: когда клипер вернулся на Балтику, фон Недельмиллер, тогда еще мичман, получил вместе с производством в лейтенанты, свой первый корабль — новенькую миноноску с гордым названием «Курица». Оттого и не уступал сейчас рулевому место у штурвала — окостенел от ответственности. Очень уж страшно и непривычно: вот так, в туманном молоке, вести хрупкое судёнышко на десяти узлах, там, где по-хорошему, ползти бы на трёх, да ещё с тузиком впереди, подавая сигналы гудками, а то и выстрелами.

Но — нельзя! Где-то под сплошным пологом тумана прячется шведская шхуна, команда которой уж конечно, не стала затыкать уши воском. Туман, конечно, съедает звуки, но протяжный вой туманного горна пробивается сквозь ватную пелену, разносясь куда дальше, чем стук машин.

Приходилось забыть о правилах судовождения в тумане и шпарить наугад. «Ерш» и идущая мателотом миноноска «Курица» покинули Транзундский рейд и резвым семиузловым ходом пошли на зюйд. «Аравия», возглавлявшая поиски, болталась мористее, где-то неподалеку, в молочной мгле. С ней шли еще две миноноски, родные сестры «Курицы» — «Коноплянка» и «Павлин». Ещё одна миноноска и номерное посыльное судно притаились под самым берегом.

Надо торопиться: по расчету времени шхуна контрабандистов наверняка миновала Биоркские острова, небольшой архипелаг у восточной кромки Выборгского залива. Ловить её в тумане — нечего и думать! «Аравия» и миноноски растянулись дугой, переговариваясь в тумане пронзительными гудками и сигнальными выстрелами. Расчёт был на то, что контрабандисты не рискнут прорываться чистой водой, южнее островов. Скорее всего, прокрадутся проливом Биорк-зунд: глубины там подходящие и для плаванья и для якорной стоянки. Еще дальше, возле южной оконечности острова Койвусаари, у входа в пролив, располагается пост таможенной стражи, но надежды на него у Эверта не было никакой. Потому, к Биорк-ё послали мичмана на вельботе с пятью матросами: доберётся — хорошо, нет — не беда. Залив все равно перекрыт так, что выбравшиеся из лабиринта проток шведы неизбежно угодят в мышеловку.

IV

К полуночи «Ерш» встал на траверзе островка Писаари. «Курица» принялась вычерчивать зигзаги поперёк залива — особой спешки пока не было, и фон Недермиллер экономил уголь. Туман густел; несмотря на отсутствие ветра, зыбь с Финского залива нещадно валяла узкое судёнышко. Миноноска попеременно ложилась то на один, то на другой борт и, перед тем как выпрямиться, задерживалась, точно раздумывая — выпрямляться, или валиться в крен дальше? Приходилось хвататься за что попало — размахом качки человека вполне могло вышвырнуть за борт.

Зыбь становилась круче, волны накрывали миноноску, разбиваясь о кафедру-мостик, порой судёнышко двигалось чуть ли не под водой. Гардемарин Смолянинов, вцепившись в полу лейтенантской шинели, не отрывал взгляд от жестяного циферблата креномера. Скоро размах качки достиг тридцати шести градусов на сторону, юноша насчитал по 14 колебаний в минуту. Порой валяло так, что Ивану казалось — утлая скорлупка вот-вот перевернётся.

— Господин лейтенант!

Это Никола Румели: его пост на корме, возле укутанной парусиновым чехлом пушки. Лейтенант поставил гардемаринов-практикантов сигнальщиками — лишние две пары глаз в тумане не помешают.

— С «Ерша» семафорят: «поворот на три румба на вест, ход развить до полного! Неизвестное судно в проливе!»

* * *

«Ерш» трясся всем корпусом — судно била крупная дрожь от работающих чуть ли не вразнос механизмов. В помощь измотанные, еле держащимся на ногах кочегарам дополнительно отрядили матросов, младший инженер-механик Федосеев, хозяин машинного отделения, не вылезал из низов, чередуя молитвы Николе Угоднику с матерными периодами — но всё равно стрелка счётчика механического лага никак не желала переползти за семь с половиной. Где-то там, в тумане, ползла через пролив шведская шхуна; на перехват ей, надрывая машины, торопилась «Аравия». Но уже было ясно, что не поспеть: ходкая посудинка шмыгнёт в лабиринт шхер задолго до того, как с «Аравии» ее заметят. Еще бы, в таком-то молоке…

Капитан-лейтенант Кологерас покрепче ухватился за ограждение мостика. Канонерку мотало всё сильнее. С зюйда шла крупная зыбь, и коечные сетки, заполненные парусиновыми, набитыми пробкой, свертками, не слишком хорошо защищали стоящих на мостике от взметающихся с каждым ударом волн брызг.

— Сергей Алексеевич, мне мерещится, или туман становится реже? И, вроде, ветерок? — обратился к начальнику отряда Посьет. — Определённо — ещё час-полтора и развиднеется!

— Отлично! Следуем тем же курсом, тогда они окажутся между нами и миноноской. Ещё полчаса — и ложимся на курс сближения, зажмём мерзавцев в клещи.

— А не уйдут? — озабоченно спросил капитан-лейтенант. — Что-то уж слишком резвые…

— Не переживайте, Леонид Константиныч, — успокоил командира Никонов. — Шхуна — не военное судно. Это мы, грешные, хоть пару раз за выход даем полные обороты, у нас и кочегары привычны уголь подолгу в топки кидать! Мы и матросов в помощь им даём. Команда своё дело знает, лишь бы механика не подвела. А швед — что с него взять? Машина у них может, и хорошая, да только ходить привыкли все больше экономическим. К долгим авралам кочегары не приучены, надолго их не хватит. А то и машина сдаст, вряд ли они часто бегают, всё больше тишком да ползком…

— Это у кого ещё раньше сдаст. — проворчал Кологерас. — Сами знаете, Сергей Алексеич, у нас поломка за поломкой. Недели не прошло, как холодильники перебирали!

— Типун вам на язык, Леонид Константиныч! Пока, вроде, стучит, спасибо вашему меху!

За мостиком, позади ходовой рубки гудит тонкая, высокая дымовая труба. Временами из нее вырываются огромные клубы черного дыма. Кологерас поморщился: туман — туманом, а все же, мало ли? Того гляди, шлейф угольного дыма увидят на шхуне, и тогда погоня, в лучшем случае, затянется.

— Еремеев! Скажи в кочегарке, зачем так дымят?

Еремеев, сигнальный кондуктор, которому по случаю тумана делать совершено нечего, бодро отвечает «Есть!» и мячиком скатился с мостика. Кологерас проводил его взглядом. Он и сам прекрасно знал, что происходит: отчаявшись поднять обороты, инженер механик велел своим «духам» обливать уголь машинным маслом, прежде чем забрасывать его в топки — отсюда и жирный дым, стелющийся за кормой канонерской лодки. Мера крайняя, но, похоже, вполне оправданная в их положении…

Воленька огляделся. На правом крыле мостика возвышалась коническая железная тумба с револьверной пушкой. Рядом, прикрытые от брызг, выложены на брезент кранцы первых выстрелов — два десятка патронов с латунными гильзами в жестяных коробах-обоймах. Боевая тревога пробита, комендоры бдят у «Гочкиса», и, вздумай шведы шутки шутить, — им не поздоровится.

* * *

Погоня продолжалась уже полтора часа. Шхуна упрямо шла прежним курсом, и каждый оборот винтов приближал её к болотистому, испещрённому мелкими заливчиками, островками, мелями и каменистыми косами, финскому берегу. Он опасно близко, но ни канонерка, ни остальные участники туманной гонки не сбавляли хода. На мостике царила напряжённая тишина, изредка прерываемая короткими репликами. «Аравия» следовала мористее, параллельным курсом, на случай, если контрабандистам придёт в голову повернуть в открытое море. Дистанция между судами сокращалась, но, увы, слишком медленно. В корпусе от вибрации на волне открылась течь — пока помпа справлялась, но…. Алексеев скривился, велел не разводить паники и добавить оборотов.

А туман, и правда, поредел, прав Посьет! Залив просматривается уже кабельтовых на двадцать, с зюйд-веста катят короткие, злые валы, канонерка с шумом врезается в них под острым углом. От каждого удара корпус дрожит всеми заклёпками.

Воленька Игнациус поднялся на мостик. Пелену тумана будто отдёрнули в сторону движением гигантской руки. Впереди по курсу в сероватой дымке тонет финский берег, а на правой раковине, милях в полутора, отчаянно дымит трубой небольшое судёнышко — шхуна улепётывала со всех индикаторных сил своей машины, внезапно обнаружив за кормой сразу двух очень сердитых преследователей.

— Артиллерийская тревога! Расчёты к орудиям!

Тревожно забила рында, по доскам палубного настила заухали матросские башмаки. Наводчик, не дожидаясь, когда заряжающий втиснет в приёмное окошко казенника жестяной короб с патронами, разворачивал револьверную пушку, ловя цель.

— Игнациус, шляпа! Дистанцию до цели!

Воленька вздрогнул, завертел винты микрометра Люжоля, склонился к таблице.

— Есть, господин капитан-лейтенант… до цели две тысячи… простите, сейчас…. одиннадцать кабельтовых, семь саженей… с половиной!

Прислуга возилась возле короткой, будто обрубленной, толстенной в казённой части одиннадцатидюймовой пушки. Подали холщовые, похожие на белые диванные валики, пороховые картузы — полузаряды. Воленька торопливо вспоминал, что полагается делать в этом случае — разевать рот или затыкать уши? Как бы, в самом деле, не оглохнуть…

— Бам-м! Бам-м! Бам-м!

Хоть «Гочкису» и далеко до главного калибра, но уши гардемарину Игнациусу заложило основательно. Наводчик навалился на обтянутый кожей плечевой упор, второй номер резко крутанул ручку, и револьверная пушка захлопала предупредительной очередью. Конечно, при такой качке снаряды улетят куда угодно, только не в цель — но вспышки и дым выстрелов со шхуны заметят наверняка.

На шхуне стрельбу и правда, заметили — судно изменило курс, подставляя погоне корму. Дым повалил гуще.

— Леонид Константиныч, надо сбросить ход. Опасно, сядем!

— Гардемарин, попробуйте определить дистанцию во-о-он до того мысочка. Тут где-то мель должна быть, крайне неприятная…

Воленька поднял микрометр, гадая, как он будет определять показания — ведь при измерении дистанции методом Люжоля требовалось замерить по шкале прибора высоту видимого предмета, например, мачты, после чего, определить по таблице дистанцию. А на мысе что прикажете измерять — деревья? Так Бог знает, как искать их в таблицах!

Посьет перестал черкать карандашом и замер. И без того бледное лицо его побелело ещё сильнее, и…

Хрр-ясь! С пронзительным скрежетом «Ерш» налетел на препятствие. Канонерка ещё несколько мгновений ползла вперёд, сильно задирая нос; все, кто был на мостике, повалились с ног. Воленька с размаху влепился в Посьета, успев заметить, как наводчик револьверной пушки, нелепо размахивая руками, улетает через леер в мутную от взбудораженного ила воду Транзундского плёса.

V

«Курица» стала сдавать: помпа не справлялась, в щели разболтанного ударами волн корпуса хлестала вода. Растяжка передней трубы лопнула, и теперь жестяной цилиндр, отчаянно извергающий клубы чёрного дыма болтался при каждом размахе качки.

«Ерш» остался позади — невезучая канонерка прочно засела на песчаной банке. Запоздало громыхнул главный калибр, крупная латунная картечь с визгом пролетела в опасной близости от миноноски. От грот-мачты шхуны полетели клочья парусов, но ход она не сбросила: лишь, рыскнув на курсе, выкатилась влево за пределы сектора обстрела страшной одиннацатидюймовки. С канлодки снова затарахтел «Гочкис», но снаряды лишь вспенили воду в безопасном отдалении.

Усталость отчаянная: удерживаться на мотающемся туда-сюда низком, почти вровень с водой, судёнышке — это почти цирковой трюк. Но не до того: впереди, примерно в кабельтове маячит корма беглянки. На высоких оборотах вода хлещет через щели в обшивке с удвоенной силой, «Курица» садится носом. Скрепя сердце, лейтенант скомандовал убавить обороты и крутанул штурвал. Нос покатился влево, наводчик кормовой пушки поймал шхуну в прицел, и… Удар, тряска, снаряд уходит «в молоко» — миноноска с разгону проскребла днищем по песчаной отмели и проскочила на чистую воду. К толчкам волн добавилась неприятная вибрация.

— Вал погнуло! — проорал машинный кондуктор. Свесившись вниз, он пытался разглядеть что-то в буруне под кормой. Фон Недермиллер выругался, возвращая судно на курс. Форштевень снова смотрел точно в корму беглянки — она теперь в мёртвой зоне, снарядом не достать. А кругом мели, и шведский шкипер знает здешние фарватеры как «отче наш». Дистанция до шхуны то сокращалась, то наоборот росла, и вдруг с высокой, слегка приподнятой кормы захлопали ружейные выстрелы.

Фон Недермиллер мешком повалился на палубу; шинель на груди встопорщилась, пробитая в двух местах. Иван, по волосам которого ширкнуло раскалённым металлом, кинулся, было, к нему, но миноноска покатила вправо, и мальчик вцепился в штурвал, возвращая судно на курс. Выстрелы гремели, не переставая, пули с жестяным звуком пробивали тонкий металл корпуса. Позади матерно взвыл подстреленный минёр. Ивана схватили за плечо. Он обернулся — гардемарин Румели, Никола. Сразу стало спокойнее, увереннее.

В уши ударил свист пара из простреленного котла, перекрывая полные мучительной боли вопли обваренного кочегара. Фон Недермиллер лежит ничком — невидящие глаза уставились в небо, на губах опадают кровавые пузыри. «Убит?!»

От нового залпа брызнул щепками палубный настил. Миноноску затрясло сильнее. «Что делать, вашбродия, господа гардемάрины? — заорал с кормы кондуктор. — Дейдвуд разбило вибрацией, вода так и хлещет! Потопнем!»

«Курица» садилась кормой, быстро теряя ход. Корма шхуны быстро отдалялась, до неё было уже саженей пятнадцать. Иван втянул плечи в голову. Отчаянно захотелось назад, на берег, на горячий песок дюн.

— Принимаю командование! — фальцетом заорал Никола. — Смолянинов, держите под корму!

И, запнувшись о тело лейтенанта, кинулся на нос.

«Хочет ударить миной, — понял Иван. — дистанция подходящая, но как же…»

А Никола уже возился возле ребристой трубы метательного аппарата, подкручивая винт вертикальной наводки. Ладони Ивана вспотели; он вцепился в рукоятки штурвала — их лаковая гладкость стала вдруг раздражающе-скользкой. Корма шхуны, на которой то и дело взвивались ружейные дымки, снова покатилась влево. Никола выпрямился, отскочил, сжимая в кулаке обшитый кожей шнур спуска.

«Вот сейчас!..» — графский сын пригнулся и, резко подавшись назад, дёрнул. Хлопок, облако дымного пороха окутало нос кораблика; мелькнуло и плюхнулось в воду остроконечное тело метательной мины. На шхуне испуганно закричали, и Ваня, заледенев, принялся считать вслух: «Раз, два, три…»

На счет «двенадцать» он шумно выдохнул. Взрыва не было. Корма шхуны еще отдалилась, дым от сгоревшего вышибного заряда унесло в сторону.

«Промазали!» — горестно вскрикнул гардемарин и кинулся ко второму аппарату, приткнувшемуся между дымовыми трубами. Иван, не дожидаясь команды, принял вправо; миноноска вильнула, открывая линию стрельбы.

Ваню толкнули — мимо, прижимая к животу простреленную руку, проковылял минный квартирмейстер.

— Выше бери, вашбродь! — орал он. — Мина в полутора саженях под водой идёт и болтается вверх-вниз на пол-сажени — вот и нырнула под киль! Выше бери, пущай поверху поскачет, по волне, и в самое ихнее подлючее брюхо!

Никола присел у аппарата; набежавший минёр принялся помогать. Снова хлопнуло, палубу заволок серый пороховой дым, смешиваясь с чёрным, угольным из ближней трубы. Ваня снова затаил дыхание — «… три… четыре… пять…» Грохнуло, под кормой шхуны вырос водяной столб, осел каскадом пенной воды, заливая палубу. Гардемарин навалился на ручки штурвала, торопливо закрутил; быстро теряя ход, миноноска медленно покатилась в сторону, мимо оседающей в воду шхуны, мимо плавающих в воде обломков, бочек, вопящих не по-русски людей.

— К берегу! — скомандовал Никола Румели. — Выкидываемся, пока не нахлебались!

И, сорвав с леера плоский пробковый круг с надписью «Курица», бросил его барахтающимся в волнах шведам.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Из путевых записок О.И. Смолянинова.

«Наконец-то нам повезло, впервые с того дня, как экспедиция сошла на берег в Дар-эс-Саламе! Фортуна приняла облик казачьего урядника Степана Ерофеича — то-то, он ходит по лагерю гоголем, а на меня поглядывает с укоризной — „мол, ты, Иваныч, меня в харю, а я-то вона как отличился!“

Что ж, будем справедливы: урядник и вправду, „вона как“. Если бы не затеянная им вылазка мы бы до сих пор пребывали в неведении. В самом деле, кому в голову придет, что шайка чернокожих налетчиков таскает с собой по саванне немца-археолога, чудом уцелевшего после воздушной катастрофы?

Впрочем, катастрофы ли? Карл Дрейзер подробно описал диверсию, учиненную французом-механиком по фамилии Рюффо. Похоже, граф Никола был прав: кто-то очень не хотел, чтобы его предприятие увенчалось успехом. И дело, конечно не в том, чтобы помешать Леньяру совершить „рекордный“ перелет, ставки в этой игре намного крупнее…

Итак, „Руритания“ нашла свой последний приют примерно в сотне верст к юго-востоку отсюда. После того как Дрейзер и негодяй Рюффо спаслись с погибающего дирижабля, тот еще какое-то время — и немалое, как оказалось! — продержался в воздухе. Но долго это продолжаться не могло и в конце концов лишенное управления воздушное судно порывом ураганного ветра бросило на горный склон недалеко от крупного поселения одного из местных племен, называемого „ваниоро“.

Творению инженера Леньяра, можно сказать, повезло — водород, наполнявший баллоны, не воспламенился. Зато не повезло Леньяру и его спутникам. Падение пережили лишь пятеро, из них трое, включая самого Леньяра, погибли в случайной схватке с ваниоро, когда дикари осмелели настолько, что приблизились к месту падения „Руритании“. Еще один, археолог, коллега Дрейзера, сломал при катастрофе ногу и двумя неделями позже умер от „гнилой горячки“ — судя по всему, гангрены, развившейся из-за открытого перелома голени. Пятый же, прожив у ваниоро месяца два, попытался бежать и даже преуспел в своем намерении. Но далеко не ушел — обглоданный гиенами труп беглеца нашел отправленный в погоню отряд охотников-ваниоро.

Если верить Дрейзеру, дикари очень убивались о гибели „посланцев небес“. Ваниоро, в отличие от своих южных соседей, не отличаются особой воинственностью — они по натуре скорее торговцы и ремесленники. Главный источник их благополучия — соляные варницы; жизнь ваниоро ведут оседлую, можно сказать, мирную. И когда на головы им свалилось немыслимое сокровище в виде обломков „Руритании“, дикари сочли это за знак небес, и знак, безусловно, добрый. Они вовсе не собирались лишать жизни злополучных воздухоплавателей — бедняга Леньяр сам спровоцировал кровопролитие, схватившись за револьвер.

Последний из уцелевших аэронавтов, тот самый неудачливый беглец, принес своим „хозяевам“ немалую пользу. Он научил ваниоро разбирать ажурные металлические конструкции, оставшиеся от корпуса „Руритании“ и сооружать из них нечто вроде цирковых шатров, укрытых полотнищами из оболочки дирижабля. Он приспособил к делу металлические тросы, блоки и кое-какие механизмы, например, лебедку и обломки парового котла. И даже посулил привести в порядок уцелевшую митральезу — но выполнить обещание не успел.

Дрейзер, приземлившись, почти сразу потерял из виду Рюффо. Ученому повезло — дня не прошло, как его подобрали саванне негры из какого-то неведомого племени. Вместе с ними он несколько месяцев скитался по саванне, пока не попал в селение ваниоро (его „спасители“ отправились туда за солью) и узнал там о судьбе своих спутников. Ваниоро предлагали немцу остаться, обещая ноги мыть и воду пить — очень уж им хотелось заполучить белого человека, способного исправить „небесное оружие“. Но спасители Дрейзера не уступили ценную добычу, и вскоре покинули селение ваниоро, забрав „найденыша“ с собой. Что они собирались делать с ним — так и осталось загадкой; на обратном пути их дорога пересеклась с тропой бандитской шайки уже знакомых нам мангбатту. После чего и Дрейзер, и пять корзин с солью, приобретенных у ваниоро, сменили владельцев — разумеется, без согласия последних.

Неправедно нажитое добро не пошло налетчикам впрок: и недели не прошло, как они встретились с экспедицией и имели неосторожность рассердить молодцов-забайкальцев. И вот теперь Дрейзер сидит у огня, кутаясь в одеяло, и в третий раз пересказывает нам историю своих скитаний.

Оставался вопрос: куда делся диверсант, механик по имени Рюффо? У ваниоро он не объявлялся, в этом Дрейзер был уверен. А найти этого злодея надо, хотя бы для того, чтобы выяснить, по чьему наущению он подстроил крушение воздушного корабля.

Что ж, похоже, и нам придется нанести визит в селение ваниоро. Дрейзер уверял, что дикари тщательно собрали и сохранили все, что смогли отыскать на месте падения дирижабля — так может, они, заодно, прибрали к рукам бортовой журнал, или какие-нибудь документы, принадлежавшие Леньяру? В любом случае, больше искать негде — а значит, путь наш лежит на север, в страну ваниоро.

Но тут имеются некоторые сложности в лице уже знакомого нам негритянского царька Мванги. Когда экспедиция покидала Рубагу, сей грозный властитель как раз собирался в поход на ваниоро. К нему готовы были присоединиться многочисленные разбойничьи шайки, вроде перебитых забайкальцами мангбатту. Так что скоро эти и без того неспокойные края будут охвачены самой настоящей войной, и экспедиция рискует оказаться в самом ее горниле…»

II

— …выбор у нас невелик: можно предложить помощь Мванге в обмен на разрешение покопаться в трофеях…

Рядом со Смоляниновым у костерка, на кошмах устроились поручик, кондуктор Кондрат Филимоныч и урядник Ерофеич. Казачки с Антипом Кабанга держались в стороне — начальству, известное дело, виднее. Мадмуазель Берта тактично удалилась в свою палатку, за что Смолянинов был ей весьма признателен — она, конечно, все узнает, но обсуждать при посторонних цели «секретной» все же, не следовало.

–.. а можно наоборот, принять сторону ваниоро. — продолжил мысль начальника Садыков. — Может, дикари и сами отдадут то, что мы ищем. Зачем им бумаги, в которых они, все одно, ни рожна не разберут?

— Это, ежели они целы, бумаги-то. — прогудел кондуктор. — А ну, как негритянцы давно их скурили?

— Так не курят они табака, Кондрат Филимоныч! — усмехнулся Смолянинов. — Не знают здесь такого обычая. Разве что, извели по иной надобности?

Пронька, по молодости лет не имеющий голоса на военном совете, прыснул в кулак. Фрол недовольно пхнул его локтем в бок — сиди, мол, тихо…

— Куды-ы там… — отмахнулся кондуктор. — Оне по ентой самой надобности пучком травы обходятся. Чего с них взять, с голозадых-то!

Посмеялись. Кондрат Филимоныч потянулся к костру за угольком, раскурить погасшую трубочку-носогрейку. Смолянинов, который сам не курил, с удовольствием вдохнул сладковатый аромат турецкого табака, купленного во время стоянки в порту Аден. Урядник Степан Ерофеич, не одобрявший, как и полагается староверу, «бесовского зелья», покосился на кондуктора неодобрительно.

— С Мвангой, конечно, можно и договориться — продолжил начальник экспедиции. — но где гарантия, что он выполнит договор и поделится с нами добычей? Как бы, не захотел вместо этого еще и нас ограбить, с него станется!

— Точно! — поддакнул урядник. — Нельзя Мванову верить, личность самая ненадежная. Одно слово, нехристь, не то, что здешний народишко!

Ваниоро, в отличие от их недобрых соседей, охотно пускали к себе миссионеров. Тем более, что те доставляли им из немецкой фактории, что располагалась на восточном берегу Альберт-Нианца всякие полезные вещи по сравнительно скромным расценкам — мыло, отрезы бумажной ткани, утварь фабричного производства, топоры, а главное, свинец, ружейные капсюли и порох для их невеликого огнестрельного арсенала.

Все это ваниоро могли выменивать и у арабских торговцев, время от времени наведывавшихся с севера — а заодно перенять, подобно многим племенам, магометанскую веру. Но не сошлись в коммерции: чужаки вознамерились подгрести под себя соляную торговлю, чего вожди ваниоро стерпеть не могли. Однажды полтора десятка незадачливых арабских коммерсантов проснулись с перерезанными глотками, и с тех пор их соплеменники упорно натравливают на ваниоро другие племена, посговорчивее — ваганда или тех же мангбатту…

III

Из переписки поручика Садыкова

с мещанином Картольевым

«И снова шлю тебе мой привет, друг мой Картошкин! Можешь поздравить своего гимназического товарища: здесь, в самом сердце Черной Африки мы сумели найти то, что искали — обломки воздушного корабль французского изобретателя Клода Леньяра, на котором сей отважный мсье пустился в далекий вояж. Ты, верно, читал в газетах об этом отважном предприятии — как и о том, что управляемый аэростат Леньяра, именуемый „Руритания“ без вести сгинул над Черным континентом.

Теперь мы точно знаем, где это случилось — к северу от озера Альберт-Нианца, в дальних предгорьях плато Буниоро. Судьба храбрецов, составлявших команду воздушного корабля, ужасна: кто-то погиб, сверзившись с огромной высоты; кто-то сложил голову в схватках с дикарями, кого-то разорвали дикие звери. Уцелел лишь один, ученый-археолог по фамилии Дрейзер — тот самый бедолага, которого мы отбили у шайки негритянских бандитов! Он-то и поведал нам эту трагическую историю.

Кажется, осталось немного: добраться до обломков дирижабля, осмотреть их, сделать подробное описание — и можно поворачивать оглобли, как выражается наш урядник Степан Ерофеич. Но не тут-то было!

Я, помнится, упоминал о том, что здешние края охвачены войной. Ты, верно, спросишь: а вам-то что за дело до дикарских склок? Миновать поскорее опасные края, да и вся недолга! Все верно, да только судьба распорядилась иначе: злосчастная „Руритания“ свалилась с небес возле селения одного из враждующих племен. Так что, боюсь, придется нам с головой окунуться в бурлящий котел межплеменных баталий.

Итак, нам предстоит сделать выбор: ваганда или ваниоро? Кого поддержать в этой междоусобице? На пути к озеру Альберт-Нианца мы успели побывать в гостях у ваганда, и даже познакомились — слава Богу, не накоротке, — с их царьком, по имени Мванга. Сей негритянский сатрап пользуется у соседей самой скверной репутацией за воинственность и чрезвычайно дурной характер. По слухам, он велел вырезать обитателей местной евангелистской миссии и будто бы собственноручно отсекал несчастным головы!

Вот и сейчас: объявленный этим душегубцем военный поход имеет целью полный и окончательный захват соляных варниц, принадлежащих ваниоро. Предстоящая кампания видится примерно так: войско Мванги, состоящее из ваганда и союзных племен, нападают на самое крупное селение неприятеля. В этом селении три раза в году проводят „соляные“ ярмарки; последняя состоялась совсем недавно, а значит, захватчики могут рассчитывать на изрядную поживу. И, как назло, рядом с этим самым селением разбился дирижабль Леньяра, и тамошние негритянцы сволокли туда все, что сумели найти на месте крушения!

Слава Богу, негры не знают артиллерии — стычки решаются перестрелками с близкой дистанции и в рукопашной резне. После чего захваченное селение подвергается разграблению, а потом обыкновенно предается огню. Негритянские хижины из тростника и пальмовых листьев вспыхивают как порох, так что на пожарище не остается даже угольев. И, ежели бумаги с „Руритании“ в самом деле, здесь, то ни в коем случае нельзя подвергать селение ваниоро опасностям штурма! А значит, хочешь — не хочешь, а придется им помогать помощь. Благо, ваниоро нуждаются в ком-то, кто заставит действовать снятую с погибшей „Руритании“ пушку.

Так что ждет нас, как говорят карточные гадалки, долгая дорога и хлопоты в казенном доме — сиречь, непростые переговоры с вождями ваниоро, до которых предстоит еще добраться, преодолев изрядное расстояние по здешним, далеко не самым спокойным местам. Хорошо хоть, сами ваниоро известны своим миролюбием. Это племя неизменно предпочитает войне торговлю и охоту, но всегда готово дать отпор любому врагу. Дрейзер упомянул, что у ваниоро нет единого правителя, наподобие Мванги у их соседей ваганда. Здесь в обычае нечто вроде родового совета, в котором состоят главы самых крупных и влиятельных семейств. Промежду них выбирают троих старейшин, которые и управляют повседневными делами племени.

Засим — пора заканчивать эту эпистолу. Прости великодушно, друг мой Картошкин, за краткость изложения — недосуг, пора собирать барахлишко, навьючивать наших верных осликов и отправляться в гости к будущим союзникам…

Писано в июле сего, 188… года, на плато Буниоро,

в лагере российской экспедиции.»

IV

Кондуктор Кондрат Филимоныч погладил вороненый металл, кое-где тронутый ржавчиной, подергал коленчатую рукоять. Связка из пяти стволов, стянутая бронзовым обручем, провернулась, издав при этом неприятный для слуха скрежет — будто шестерни приводного механизма перемалывали битое стекло. Система была мудреная: при провороте, каждый из стволов захватывал из пристроенного сверху лотка патрон в латунной гильзе и производил выстрел. После чего стреляная гильза выбрасывалась прочь, и ствол снова изготавливался к стрельбе. Таким образом, крутя рукоять и направляя плечевым упором стволы на цель, канонир «Гочкиса» мог производить до двух с половиной сотен выстрелов в минуту.

— Ну, что скажешь, Филимоныч?

Кондуктор сощурился и поскреб пятерней затылок.

— Я-то сам не комендор, больше по боцманской части. Но и с этими тарахтелками дело иметь приходилось, а как же! Они на нашем «Крейсере» стояли — по две штуки, на полубаке и на шканцах. Я по боевому расписанию числился при правом баковом, вторым нумером, заряжающим. Ну и починять случалось. Тока эта орудия хранцузская, а наши были Тульского завода.

Смолянинов обошел предмет их беседы — пятиствольную револьверную пушку системы «Гочкис» калибром в полтора дюйма. Во Франции, на родине этого орудия, такие называли «митральезами».

— До вечера с починкой управишься?

— А чего ж не управиться? Делов-то на рыбью ногу: лоток для патронов чутка замят, да еще крышка приемника перекособочена. Выправить их, и вся недолга!

Кондуктор навалился на деревянный, обшитый кожей плечевой упор, крутанул ручку. Внутри цилиндрического казенника заскрипел маховик, лязгнул вхолостую рычаг подачи патронов, стволы провернулись, снова резанув слух протяжным скрежетом — и замерли на половине оборота. Кондрат Филимоныч нахмурился, надавил на рукоятку посильнее, но стволы едва дрогнули. Тогда он заглянул в открытый лючок, набрал полную грудь воздуха и сильно дунул внутрь казенника. В ответ, в усатую, обветренную физиономию полетели клубы пыли с мелким песком. Кондуктор отшатнулся, закашлялся и принялся ожесточенно протирать глаза.

— Тьфу, чтоб тебя… заклинило! Надо затыльник свинчивать, крышку снимать, почистить ейные потроха, маслицем пройтись… А то, вишь, всякая дрянь в механизьму набилась, а это непорядок! Стволы, опять же, продраить, небось, нарезы мхом заросли… Слышь, Иваныч, масло требуется, али сало ружейное, много!

— Пальмовое подойдет? — отозвался Смолянинов. — Скажи неграм, приволокут, сколько надо. Или жира бараньего, у ваниоро его полно.

— Сгодится. Тока учти, ни картечей, ни шрапнельных снарядов, как у нас, на «Крейсере», к этой орудии нет: одни гранаты, да еще десятка три чугунных ядер[84]. От этих вообще проку никакого, болванка — она болванка и есть. Да и гранаты к «Гочкису» совсем никудышные: бывалоча, донце при разрыве оторвет, а осколков-то и нету. А то и вовсе только взрыватель вышибет, а сама граната цела! По катеру, или по миноноске такой ерундой еще можно пулять — котел там продырявить, борт рассадить. Или, скажем, на учебных стрельбах по щиту мишенному садить милое дело! А по пешим солдатам, особливо издаля — одна трескотня. Разве что, кому в живот али в грудь угодит, тогда, ясное дело, наповал…

— А тебе-то доводилось из такой пушки по живым людям стрелять, или только на учениях, по мишеням? — после небольшой паузы поинтересовался начальник экспедиции.

— Да было разок. — неохотно ответил кондуктор. — В запрошлом годе шли мы на «Крейсере», из Кронштадта в порт Владивосток. Как миновали Молуккский пролив — сейчас командиру депеша с аглицкого сторожевого корвета: мол, лихие люди в этих водах шалят, разбивают китайские джонки и всякие прочие каботажные посудины. Да и европейского подданства торговые суда, случается, грабят. Так не поверишь, Иваныч: дня не прошло, как мы в самый аккурат на косоглазых татей наскочили! Они, вишь, остановили голландский бриг, команду, пассажиров — на ножи, а сами давай шарить по трюмам да каютам. Как нас увидели — перепугались, барахлишко побросали, и кинулись паруса ставить, чтобы, значит, задать драпу. Да только шалишь: как ты жилы не рви, а от клипера вот так, дуриком, нипочем не убежать! А когда мы тех злодеев догнали, они сдуру принялись из ружей палить, и наводчика, дружка моего, Лаврушку, поранили. Вот, стало быть, и пришлось мне заместо него встать. Ну, я прицел подправил, ручку крутанул — злодеи и повалились, чисто рюхи городошные[85]! Одному граната в самое плечо угодила — так ей-богу, не вру, руку напрочь оторвало, вместе с ружьем за борт улетела…

— Ясно. — кивнул Смолянинов. — Ну, ничего, подойдут и эти твои гранаты. Здешние обитатели пушек отродясь не видели, глядишь, одним грохотом напугаем до полусмерти. Опять же, негритянские вояки в атаку толпами бегают, по такой цели и захочешь — не промахнешься.

И покачал на ладони гочкисовский патрон в тускло-желтой латунной гильзе. Весил он не меньше двух с половиной фунтов. Смолянинов уже знал, что взрывчатая начинка состоит из полутора унций[86] французского хлопчатобумажного пороха. Маловато, что и говорить…

— Ну, значит, решено. И вот еще что: надо бы соорудить какое ни то закрытие для стрелка, ты мне нужен живой и, желательно, невредимый. Поищи в хламе, который от «Руритании» остался, какой ни то железный лист и приладь к тумбе на манер щита. В помощники можешь взять Антипа, заодно научишь его обращаться с этим агрегатом, будет тебе номер в расчет.

Кондуктор похлопал «Гочкис» по бронзовому затыльнику.

— А что, дело! Антип малый толковый, рукастый, даром, что кавалерист. Сгодится. Сейчас прямо и пошлю его железо для щита добывать…

Смолянинов усмехнулся, представив, как бывший лейб-улан с матами и зуботычинами выдирает искомую железяку у прижимистых, хозяйственных ваниоро. Еще бы: железный лист в этих краях — немалая ценность, просто так негры его не отдадут. Такой крик поднимут, что антилопы в саванне с копыт попадают…

— Ну, вот и решили. Ты уж, Кондрат Филимоныч, не подведи, чтоб к закату все было готово — зайду, опробуем. А ночью ты мне еще понадобишься, есть одна мыслишка…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

Приведенного из караулки руританца усадили на конторский табурет — его принес из приемной адъютант, и удалился, повинуясь едва заметному жесту владельца кабинета.

За плечом задержанного встал конвоир, высоченный жандармский вахмистр в каске и при палаше. Жандарм преданно ел глазами начальство, не забывая все время косить глазом на подопечного. Руританец сидел, не шевелясь, уронив голову на грудь, и свет газового рожка едва освещал ему лицо.

Платье незнакомца заставил генерала удивленно поднять бровь: ткани и такие же кальсоны — чистые, только из кладовки каптенармуса, с жестяными острыми складками, какие обыкновенно получаются от долгого хранения. Длинные завязки кальсон змеились по мозаичному паркету — руританец был бос.

— Изъяли одежду для досмотра — шепнул Эверт, предупреждая вопрос шефа. — И не зря старались: в подкладку сюртука был зашит паспорт на имя какого-то австрияка, причем описание внешности полностью совпадает с тем, что указано в руританских бумагах.

— Фальшивка? — сощурился Никифораки.

— Несомненно. И еще кое-что, поинтереснее… вот!

Генерал бросил взгляд на листок тончайшей рисовой бумаги, густо исписанный убористым почерком. В нижнем углу проступал бледный фиолетовый оттиск с гербом в виде орла, сидящего на скипетре.

— Написано по-немецки. — прошелестел Эверт. — Нечто вроде рекомендательного письма доверенным лицам. Обратите внимание: личная печать Вильгельма Гольдстайна. Сей господин, отпрыск не самого знатного аристократического рода, считается в руританских коридорах власти весьма крупной шишкой, поскольку возглавляет Особую экспедицию при министерстве Внешних сношений. Это, если припоминаете…

— Да-да, конечно, барон… — кивнул Никифораки. — Заграничная разведка. Выходит, Гольдстайн — мой руританский коллега?

Сидящего на стуле генерал, казалось, не замечал.

— Точно так-с, он самый и есть. Кстати, этот господин, как и вы, сперва служил в конной гвардии, но карьеру предпочел сделать в тайной службе. И он, надо думать, кому попало, он рекомендательных писем с личными печатями не раздает. Похоже, в наши сети попалась крупная рыба!

Генерал с интересом посмотрел на пленника. Тот по-прежнему не поднимал головы, словно изучая то ли свои босые ступни, то ли завязки кальсон.

— Значит вы, сударь, изволите состоять под началом герра Гольдстайна?

Руританец дернулся, попытался встать, но плюхнулся назад- жандарм немаленькой своей ручищей припечатал беднягу к сиденью. Пленник недовольно дернулся, но противостоять медвежьей хватке ему явно недоставало сил. Тогда пленник вскинул голову и вызывающе поглядел на хозяина кабинета. Теперь лицо его было хорошо видно: узкий, костистый профиль, слегка крючковатый нос, лоб с большими залысинами. Правый глаз заплыл громадным фиолетовым кровоподтеком, губы в кровяных ссадинах.

— Это его в участке так отделали? — негромко осведомился Никифораки.

— Никак нет, вашсокопревосходитство! — жандарм вытянулся, громко щелкнув каблуками. — Так что, сопротивлялся при задержании!

— А вот это вы зря, голубчик. — мягко продолжил генерал, обращаясь к сидящему на табурете человеку. — Это вы нехорошо подумали. Наши околоточные — такие, знаете ли, грубияны, чуть что — сразу лезут кулачищами в самую морду! Особенно, ежели кто разгуливает по городу с трупом на закорках. В другой раз, душевно вас прошу, будьте осторожнее, а то ведь так и до беды недалеко!

Руританец в ответ лишь криво усмехнулся и попытался пожать плечами. И не преуспел — ладонь вахмистра по-прежнему придавливала его к сиденью.

— Будешь говорить, сволочь? — гаркнул вдруг Шебеко, да так, что здоровяк жандарм чуть ли не присел от неожиданности. — Отвечать, когда спрашивают! В глаза смотреть, кому сказано!

Руританец отшатнулся, чуть не опрокинувшись на конвоира вместе с табуретом. Генерал сделал два шага и навис над ним какой-то хищной птицей. Лицо пленника сделалось бледным как мел; он шевелил губами, не в силах выговорить ни единого слова.

— А он не обгадиися с перепугу, Антон Николаич? — негромко поинтересовался Эверт. — Руританский народишко — дрянь, трусы, такого героя сытая курица заклюет!

— Да как вы смеете, сударь! — взвился с табурета пленник. Точнее, попытался — с известным уже результатом. — Я не позволю… сатисфакция… честь рода…

— Похоже, и этот из конных гвардейцев. — удовлетворенно констатировал Никифораки. — У них в Руритании, что, так принято: из гвардии, и прямиком в секретные агенты?

— Я бы рекомендовал вам, сударь, отвечать на вопросы его высокопревосходительства. — на этот раз в голосе Эверта не было и тени иронии. — Вы задержаны на территории другого государства с документами на чужое имя. К тому же, при обстоятельствах, позволяющих заподозрить покушение на убийство. Этого достаточно, чтобы упечь вас на каторгу в Сибирь, до конца дней. Вы, надеюсь, слыхали про Сибирь?

— Не понимаю, в чем вы меня обвиняете! — истерически взвизгнул пленник. Видимо, упоминание о Сибири его проняло. — Да, я служу в Особой экспедиции, но богом клянусь: здесь я по делу, никак не затрагивающему интересов вашей страны! Этот господин, Василов, он ведь даже не российский подданный!

Генерал непонимающе посмотрел к Эверту.

— Какой еще Василов? В протоколе значится, что его задержали с каким-то подозрительным типом с Балкан — то ли турком, то ли албанцем?

Столько искреннего недоумения было в его голосе, что непосвященный человек и впрямь мог бы поверить: генерал только сейчас впервые услышал о каком-то Василове. Впрочем, из непосвященных в этом кабинете был только руританец, для которого весь спектакль, собственно, и предназначался.

— Это тот самый болгарский проходимец, что шпионил за Мировичем, изобретателем управляемого аэростата. И есть подозрение, что именно Василов стоит за нападением на дом Мировича и похищением чертежей!

— Вот как? — генерал повернулся к руританцу. — Значит, наш гость как-то связан с этим проходимцем? Впрочем, какой же он проходимец? Шпион! Любопытно, крайне любопытно! Выходит, ведомство герра Гольдстайна интересуется военными секретами Российской Империи?

На руританца было жалко смотреть. Лицо его сделалось белым, как крахмальная скатерть, на лбу выступили капли пота.

— Клянусь честью, я и понятия об этом не имел! Какой шпион, какие военные секреты? Я… мы… наша служба расследует загадочное исчезновение барона Виттельсбаха, а не ворует секретные документы! А Василов проявлял интерес к барону Виттельсбаху еще будучи в Болгарии, и даже публиковал в софийском листке статейки о его исчезновении — чем и привлек наше внимание. И когда я встретил этого писаку здесь, то, конечно, сразу заинтересовался! И не зря — он, оказывается, следил за доверенным телохранителем барона Виттельсбаха, который, как мы полагали, сбежал сразу после его исчезновения.

— Барон Виттельсбах, говорите? — на губах Никифораки мелькнула недобрая усмешка. — Известный так же, как граф Никола Румели? И что же, ваше начальство вообразило, что искать его следует в России?

На руританца было жалко смотреть.

— Любопытно, крайне любопытно… — повторил безжалостный Никифораки. — Вот что, любезный, давайте-ка, излагайте все с самого начала и пожалуйста, поподробнее. И, кстати — вы ведь нам до сих пор не представились?

* * *

Барон Эверт перебрал листки, в беспорядке разбросанные на столе. Особой нужды в этом не было — за последние несколько часов, он выучил их наизусть.

Генерал потянулся к шкатулке с сигарами, искоса наблюдая за манипуляциями подчиненного. Химическая зажигательница, как назло, барахлила — сколько владелец кабинета не поворачивал медный краник, пламя появлялось совсем уж крошечное и моментально угасало. Помучавшись с полминуты, Никифораки поставил хитроумный прибор на стол полку и потянулся за каминными щипцами.

— Ну и что мы в итоге имеем?

Эверт невесело усмехнулся. В уголках его глаз залегли глубокие тени; все в ротмистре свидетельствовало о крайней утомленности.

— А имеем мы бледный вид и вялую печень, как говорит один мой знакомец. Кажется, он родом откуда-то с юга. Из Бессарабии, или, может, из Одессы…

Никифораки, раскуривавший бледно-зеленую гавану, от неожиданности поперхнулся и закашлялся. При этом он чуть не выронил щипцы, в которых багрово тлел уголек.

— Однако же, и знакомцы у вас, барон!

— Не поверите, Антон Николаевич, но и за чертой оседлости попадаются весьма толковые люди. Особенно в рассуждении наших с вами занятий.

— И это вы таки хóчете сказать греку с угла Канатной и Малой Арнаутской? — В голосе Никифораки вдруг прорезался отчетливый южнорусский говорок. Начальник штаба Отдельного корпуса жандармов происходил из дворян Екатеринославской губернии; отец его, обрусевший грек, дворянин православного вероисповедания родился в Санкт-Петербурге. Тем не менее, генерал нередко вспоминал о детстве, проведенном у дядюшки, выходца из семьи греческих хлеботорговцев, обосновавшихся в Одессе еще при Павле Первом, и Эверт в такие моменты с удовольствием подыгрывал шефу.

Никифораки отложил сигару.

— Впрочем, простите, барон, я позволил себе несколько отвлечься. — Речь его снова сделалась сухо-казенной, какая только и приличествует жандармскому генералу. — Давайте-ка поскорее покончим с этим делом, а то что-то мы засиделись…

— Признаться, я и сам мечтаю доехать до дома, принять ванну и залечь на подушку минут эдак на шестьсот.

Они провели в здании штаба Отдельного корпуса Жандармов не меньше пятнадцати часов.

— Итак, ваше высокопревосходительство, подведем итоги. Наш гость — Виллėм Пернштėйн, руританский дворянин. Уверяет, что потомок Виллема II-го из Пернштейна, видного сановника средневекового чешского короля Владúслава Второго. Впрочем, это не интересно… так, служил в конных гренадерах, и не где-нибудь, а в роте Алой стражи — это отборные гвардейцы, несущие охрану внутренних покоев замка Штадтшлосс, резиденции руританских королей. Год назад вышел в отставку и поступил в Особую экспедицию…

Генерал бегло просмотрел поданный бароном листок.

— Смотрите-ка, наш друг состоит в чине ротмистра!

— Как и я. — усмехнулся барон.

— Верно, и тут полнейшее совпадение! Что там еще?

— При задержании предъявил подлинный руританский паспорт на свое имя. При обыске, под подкладкой сюртука обнаружен другой паспорт, уже на имя подданного Австро-Венгерской Империи Ярослава Элиаша, коммерсанта. По собственным Пернштейна словам, этим документом он не пользовался, приберегая его для особых случаев. В Россию же въехал по руританскому паспорту, по нему же и выправил вид на жительство в столице.

— Цель визита: изучение диалектов западных славян в Петербургском университете. — прочел генерал. — Так он еще и студент…

Никифораки, как любой жандармский генерал, терпеть не мог студентов, полагая их ненамного меньшим злом, нежели иностранные шпионы.

— И тут руританцу несказанно повезло: чтобы поддерживать свою легенду, ему приходилось время от времени бывать в библиотеке Петербургского Университета. Там-то и он и подцепил Василова: болгарин искал среди тамошних студиозусов новых кандидатов в сочинители эзотерических статеек для Лидделла — и попался Пернштейну на глаза.

Генерал взял со стола еще один лист.

— Может и повезло, да только в Петербурге он мало что накопал. Только-то и успел, что найти Василова, а через него выйти на Безима. И тут повезло уже нам — руританец начал следить за арнаутом всего за три дня до истории с Мировичем. Потому и оказался на месте действия: дошел за Безимом до дома на Фонтанке и собрался подождать, покуда он выйдет. А когда услышал, что на бельэтаже, в комнатах инженера, завязалась драка — не утерпел…

— …и на лестнице его чуть не сбил с ног Василов. — подхватил Эверт. — Но наш герой не решился того преследовать, а заглянул в квартиру, где и нашел окровавлėнного Безима и прочих действующих лиц. Остальное мы знаем.

— Знаем, да не все. Василов встречается с Лидделлом, и они предпринимают попытку бежать в Швецию на шхуне контрабандистов. И тут возникает вопрос: на кого работал Лидделл? Согласитесь, масону и оккультисту, каковым мы его считали, незачем тайно устраивать побег похитителю военных секретов. А значит, за спиной Лидделла стоит кто-то, кому эти сведения нужны позарез!

— Англичане. — твердо сказал барон. — Больше некому. Наши агенты в Лондоне не раз сообщали, что Форин Офис заигрывает с разного рода тайными обществами. Да что я говорю, это давняя традиция— не зря государь Александр Благословенный масонов запретил… Так что, не сомневайтесь, имеем старые игры на новый лад!

Генерал в сомнении покачал головой.

— Англичане, англичане… а не слишком ли это даже для наших заклятых друзей? Все же здесь не Туркестан, а столица Российской Империи! Можно, конечно, предположить, что им понадобились чертежи дирижабля; можно даже допустить, что их почему-то заинтересовали поиски графа Румели. Но чтобы устраивать ночные налеты, убийства, перестрелки? Это ведь сплошь казус белли!

Барон подошел к столу, плеснул из графина темно-янтарной жидкости, подал рюмку шефу. Никифораки чуть-чуть пригубил, едва смочив в коньяке свои великолепные греческие усы.

— В том-то и дело, Антон Николаевич. Я сам в недоумении. Обычно англичане работают тоньше. Это, кстати, относится не только к истории с Василовым: вспомните депешу об александрийской заварушке!

Он потянулся бюваром, поискал нужную бумагу.

— Вот, прошу. Отчет начальника экспедиции господина Смолянинова, пересланный через нашего консула в Адене.

Генерал пробежал глазами документ.

— Н-да, иначе как топорной, такую работу не назовешь. И это, согласитесь, странно: в Александрии «просвещенные джентльмены» хозяйничают, как у себя на Пикадилли — что им мешало тихо-мирно арестовать участников экспедиции, а не устраивать перестрелки со взрывами? И, тем не менее, полюбуйтесь: прибегли к услугам каких-то темных личностей, и в итоге упустили добычу! Да и здешняя эскапада — оккультисты, болван-репортер, убийца со стилетом в трости… Как-то слишком театрально, не находите?

— Согласен, ваше высокопревосходительство. Операции подобного рода, проводимые господами из Форин Офис или, скажем, департаментом разведки британского Адмиралтейства как правило, отличаются элегантностью замысла и точностью исполнения. А тут — провал за провалом!

Никифораки помолчал и большим глотком опорожнил рюмку, запрокинув голову, так что стало видно, как на шее, поверх тугого мундирного воротника двигается крупный кадык. Эверт недовольно поморщился: он не ожидал от своего шефа, слывшего тонким ценителем коньяков, столь неуважительного отношения к благородному напитку.

Никифораки опустил рюмку и совершенно по простецки помотал головой.

— Да ведь и нам, барон, похвастать особо нечем. Хорошо хоть, злодеев изловили, не дали удрать с документами…

— Увы, ваше высокопревосходительство, это не совсем так. У меня с собой рапорт командира канонерской лодки «Ерш», капитан-лейтенанта Кологераса об осмотре места утопления судна злоумышленников.

Никифораки насторожился.

— Читайте, ротмистр. Только, душевно вас прошу, самую суть…

Похоже, генерал, как и его доверенный помощник, уже предвкушал отдых после нелегкого дня — а тут на тебе, новые сюрпризы!

Эверт перелистал страницы рапорта.

— Так… осмотр корпуса шхуны… размеры и расположение пробоин… не то… Расстояние до береговой линии… ориентиры… а, вот оно!

Генерал терпеливо ждал, постукивая рюмкой о массивный письменный прибор из бронзы и малахита. Прибор изображал сцену из античной жизни — то ли поединок Геркулеса и гидры, то ли борьбу Лаокоона со змеями.

— Если самую суть — то тут три пункта. Первый: труп столовращателя Лидделла выловлен из воды на месте гибели шхуны и тщательно осмотрен. Второй: Василова не нашли ни в каком виде, ни живого, ни утопленника. Команды пограничной стражи и местные рыбаки до сих пор обшаривают берег, объявлена награда в сто рублей, как за него самого, так и за мертвое тело. Третий пункт: похищенные у Мировича бумаги тоже не обнаружены. По свидетельству уцелевших шведов, Лиделл не расставался с портфелем — коричневым, лаковым, крокодиловой кожи — но ничего подобного найти не удалось. Портфель тоже ищут, награда объявлена. Полагаю, интересующие нас бумаги, скорее всего, погибли вместе со шхуной.

— А понырять не пробовали, без-здельники? — Никифораки медленно багровел — коньяк и раздражение делали свое дело.

— Еще как пробовали, ваше высокопревосходительство. На место была вызвана команда водолазов из Кронштадта: погружались в течение трех дней, но все впустую! Там, видите ли, какие-то особо вредные подводные течения, илистое дно — мелкий предмет в момент унесет неизвестно куда, искать можно хоть до морковкиного заговėнья…

Генерал покачал головой.

— Что-то не внушает мне доверия эта бумажка. Вот что, ротмистр, займитесь-ка этим лично! Пусть обыщут там все еще раз, чтобы и землю и дно морское носами рыли! Составьте записку начальнику Кронштадтского порта — водолазные команды, кажется, в его ведении? — и передайте адъютанту, я подпишу.

И добавил, заметив, как обреченно покачал головой Эверт:

— Я понимаю, голубчик, вы устали, ну да уж потерпите, очень уж дело важное.

Ротмистр поднялся, привычно щелкнул каблуками.

— Да, и чуть не забыл, Антон Николаевич… На днях у наших кадетов заканчивается корабельная практика, и они возвращаются в Петербург.

Генерал повеселел:

— Собираетесь рассказать им, что у нас тут стряслось?

— Не всё, разумеется. Но о ранении Безима они и без нас узнают — так лучше уж ознакомить их, с укороченной, так сказать, версией событий. А то пареньки въедливые, упрямые, да и горячие — начнут сами копать, еще дров наломают…

II

— Звание гардемарина введено создателем флота Российского, императором Петром Великим для присвоения выпускниками Академии Морской гвардии, зачисленным в гардемаринскую роту. На кораблях и судах гардемарины, согласно морскому уставу, были «в бою как солдаты, в ходу, как матросы»….

Голос контр-адмирала, негромко звучащий в классах и коридорах Корпуса, мог при нужде дать фору любому боцману. Арсеньев недаром слыл истинным марсофлотом: он командовал деревянными канонерками Рижской флотилии во время Крымской войны и совершал плаванья в Японию на клипере «Гайдамак»; ходил на канонерской лодке «Морж» вокруг Африки из Лондона в Николаевск-на-Амуре, посещал на «Абреке» русские владения на Аляске и заходил на корвете «Калевала» в Сан-Франциско. Его голос, привычный перекрикивать штормовые ветра Ревущих Сороковых, такой зычный, что марсовые слышали команды на грота-салинге без всякого рупора, заполнил все уголки «столового зала». Впрочем, сегодня столы отсюда убрали, как делали это всегда в особо торжественные дни. И лишь огромная модель брига «Наварин» красовалась на обычном месте.

— …отличившиеся гардемарины могут быть отмечены наравне с нижними чинами флота. А потому, кадетам Смолянинову и Румели за храбрость и умелые действия вручаются Знаки отличия ордена Святой Анны. И хоть в настоящее время Российская Империя не состоит в войне, статут этого знака позволяет вручать его за особые подвиги и заслуги, не боевые — например, за поимку важного государственного преступника. Деяние упомянутых кадетов относится как раз к этой категории. Я не в праве открывать истинную подоплеку событий, закончившейся достопамятной погоней на Транзундском плёсе, но заверяю вас, что изловленные беглецы — весьма опасные личности, повинные не в мелкой контрабанде, а в куда более тяжких проступках против государства!

Начальник корпуса сделал паузу, и на лице его торжественное выражение на миг сменилась лукавой усмешкой.

— Напомню так же, что статýт Знака отличия ордена Святой Анны подразумевает освобождение от телесных наказаний…

По рядам пронеслись шепотки. Порка розгами считалась в Корпусе давней, почтенной традицией — наравне с иными, не столь суровыми мерами, вроде стояния «под часами», порой в течение очень долгого времени, оставления без обеда или ужина, лишения отпуска и, наконец, ареста.

Герои торжества, стоявшие перед строем, украдкой обменялись веселыми взглядами. Не то, чтобы Ваню или Николу часто подвергали порке — по правде говоря, этого вовсе не случалось. В Корпусе вообще старались как можно реже прибегать к этой крайней мере, оставляя ее для самых вопиющих случаев. Но сознание того, что теперь розги к ним не могут быть применены по закону, согревало кадетские души.

Для довольства собой были и другие поводы. Во-первых, к знакам отличия (позолоченным медалям из серебра с изображениями короны и красного орденского креста), полагались денежные выплаты в размере пятидесяти пяти рублей, и на эти деньги кадеты собирались устроить в лучшей столичной кофейне угощение для товарищей по обсервационной барже. Во-вторых, и это было куда важнее — они-то были отлично осведомлены об «истинной подоплеке событий», той самой, о которой умолчал контр-адмирал Арсеньев! Барон Эверт разыскал ребят сразу по возвращении в Петербург и рассказал обо всем: и о ранении Безима, и о том, что на шведской шхуне, кроме беглого иностранного шпиона (барон не стал вдаваться в детали), находились похищенные чертежи некоего секретного устройства военного назначения. Правда, Эверт взял с них честное слово молчать, но так было даже лучше: теперь они одни во всем Корпусе (ну, может, кроме контр-адмирала), были посвящены в Настоящую Государственную Тайну!

Напоследок барон забрал у ребят револьверы, которые он когда-то выдал им для выходов в город. И вместо кургузых бельгийских «бульдогов», которые можно купить в любой оружейной лавке за тринадцать рублей с полтиной, вручил им новейшие американские револьверы системы «Кольт» с механизмом двойного действия. «Кольты» сразу покорили мальчишек — тяжелые, с изящными, в виде птичьего клюва, рукоятками и стволами длиной в три дюйма, отсвечивающие светлым металлом. В ореховые щечки у каждого была врезана серебряная пластинка с гравировками «За храбрость» и фамилией владельца. Носить «Кольты» с их стволами длиной в три дюйма было не так удобно, как карманные «бульдоги», но Ваня и Никола не собирались жаловаться — особенно, когда выяснилось, что точно такие револьверы дядя Ивана, Леонид Иванович Смолянинов, приобрел для африканской экспедиции. И пусть награда была неофициальная, скорее подарок от генерал-лейтенанта Никифораки — это было первое в их жизни личное оружие, свое, а не казенное, выданное во временное пользование!

Револьверы были опробованы на следующий день после церемонии награждения, в тире, устроенном в подвале Корпуса. «Кольты» отличались завидно точным и сильным боем, а невиданный механизм двойного действия позволял производить выстрел одним нажатием на спусковой крючок, без предварительного взведения ударника. Это требовало несколько бóльшего усилия, и к тому же, нужно было приспособиться к тому, что прицел при нажатии на спуск сбивался. Но дело того стоило, и Ваня с Николой, вместе с отчаянно завидовавшими однокашниками очереди расстреляли две коробки патронов — предусмотрительный Эверт вручил их ребятам вместе с револьверами и удобными кобурами из нарядной ярко-желтой кожи.

Итак, корабельная практика осталась позади; до начала учебного года еще двенадцать дней, и пока еще рано доставать из шкафа учебники и пеналы. Август в этом году баловал петербуржцев июльской жарой, лишь с Финского залива веяло прохладным ветерком. Городовые на Невском проспекте козыряли при виде выходных гардемаринских форменок, кофейни манили только что испеченными бисквитами, эклерами и ароматным мокко с корицей и капелькой ликера. В город можно выходить хоть каждый день, а то и вовсе оставаться на ночь в дядюшкиной квартире на углу Литейного и Пантелеймоновской — благо, во время каникул порядки в Корпусе не такие строгие. Нет, жизнь, определенно, прекрасна, господа!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

I

В ночи глухо рокотали тамтамы. Смолянинову, как и остальным членам экспедиции, был хорошо знаком этот звук — точно так же звучали барабаны разбойников-мангбатту. Только на этот раз их не два-три, а десятки. Барабанщики разбросаны по всему пространству становища ваганда, но звук получается ритмичный, слитный, будто играют они в полковом оркестре, подчиняясь взмахам жезла тамбурмажора.

— Сотен семь их, али немного поболе. — сообщил урядник. — Пронька с Фролом с вечера лазали вокруг, сосчитали.

— Поберечься бы надо, Степан Ерофеич. — в который раз уже повторил Смолянинов. — Нарветесь на засаду, что тогда?

— Не родился еще тот негритянец, штоб пластуна ночью споймать сумел! — гордо ответил казак. — Да ты и сам знаешь, Иваныч, они темноты боятся, жмутся к огню. Пронька, вон, к самым шалашам подползал, и ни одна паскуда не взбулгачилась!

Войско ваганда подошло к селению вчера вечером, через сутки после прибытия экспедиции. За эти часы часов Смолянинов ни разу не сомкнул глаза — переговоры с вождями ваниоро, осмотр обломков «Руритании» и торопливая подготовка к обороне не оставили ему ни единой свободной минуты.

— Стоят кажинное племя наособицу. — продолжал урядник. — Посерёдке — табор Мванова-короля, там, где шатер и бунчуки понатыканы. Остальные, которые помельче да посопливее, свои таборы вокруг разбили. А как стемнело, костры разложили и ну отплясывать с рожнами под барабаны! Никакого понятия не имеют, даже караулы не выставили, нехристи! Сейчас бы казачков с полсотни — всех бы подчистую почекрыжили, и на развод бы не осталось!

Смолянинов, не понаслышке знакомый с душегубскими талантами забайкальцев, только кивнул. Полсотни пластунов против семи сотен негров, да еще и ночью — такие силы, и правда, были бы неравны. Он находился при штабе генерала Кауфмана во время хивинской военной экспедиции, и помнил, что стычки с туземцами при менее чем десятикратном численном превосходстве неприятеля, вообще не считались за боевые действия, проходя по разряду учений в условиях, близких к боевым. А ведь бухарцы — вояки не чета мангбатту с ваганда, да и вооружены были куда как основательнее. На всю истребленную забайкальцами шайку нашлось всего два крёмневых ружья: арабский карамультук с прихотливо изогнутым ложем, и английский солдатский мушкет времен наполеоновских войн. Замки у обоих не действовали, причем у «Браун Бесс» курок и крышка полки были и вовсе выломаны. Выстрел производился путем поджигания натруски пороха вручную, как в старинных пищалях-ручницах, только вместо фитиля мангбатту использовали тлеющую щепку. Для этого к каждому стрелку был приставлен негритёнок с глиняной миской, полной раскаленных углей.

Еще меньшую опасность представляли луки местных воинов. Смолянинов, насмотревшийся в туркестанских экспедициях на убийственно мощные луки бухарцев и туркмен, склеенные из нескольких слоев рога, мог только посмеяться над оружием дикарей. Их легкие стрелы летели шагов на сорок-сорок пять, неспособные пробить на такой дистанции даже шинельное сукно.

Лукам ваганда, как и другие племена, предпочитали копья-ассагаи. Каждый воин носил по два-три таких копья и чрезвычайно ловко их метал. Смолянинов еще в Рубаге не раз видел, как негр, хвастаясь своим мастерством, пробивал ассагаем калебас[87] с двух десятков шагов.

Эти ассагаи были весьма опасным оружием, несмотря на то, что изготовляли их из железа, а не из стали — обитатели Черной Африки владели лишь начатками металлургии. Но даже железные, выкованные в форме сильно вытянутого листа, наконечники негры оттачивали до бритвенной остроты, так, что этим оружием можно было наносить рубящие удары в рукопашной схватке.

Кроме ассагаев, многие негритянские воины имели при себе «трумбаши» — ножи затейливой формы, со множеством «отростков» на клинке.

Ваниоро поведали гостям, что трумбаши (в этом племени их именовали «пинга») служат не только оружием. Например, если рукоять обмотана медной проволокой — это инструмент для колдовского ритуала местных шаманов; вовсе лишенные рукоятки «пинга» круглой формы служат вместо денег. Рукояти же сугубо боевых ножей обматывают обыкновенно кожей. «Пинга» отличаются завидным разнообразием — Смолянинову не случалось видеть двух одинаковых. Похоже, их формы служили своего рода визитными карточками как племени, так и мастера, который их изготовил.

Доспехов и шлемов негры не знают, зато нацепляют на себя неимоверное количество ожерелий и амулетов. Почти у каждого имеется щит: миндалевидный, из кожи носорога, такой прочный, что не всякая мушкетная пуля его пробьет, или маленький, круглый, плетеный из веток.

Селение ваниоро оседлало верхушку большого круглого холма, возвышающегося у отрогов горного хребта — того самого, где нашла свой печальный конец «Руритания». С трех сторон подступы к деревне защищали крутые склоны, густо заросшие колючим кустарником; с четвертой же имел место пологий откос, спускавшийся к ручью. Узнав о грядущем нашествии, ваниоро перекрыли его плетеной изгородью из ветвей того же кустарника, усеянных длиннейшими загнутыми шипами. Такая преграда, не способная противостоять ружейным пулям, была, однако, почти непреодолима для местных воинов, сражавшихся нагишом.

Колючая изгородь возвышалась на краю рва, глубиной футов в семь. Преодолевая его по хлипкому мостику из трех связанных между собой стволов, Смолянинов отметил, что обитатели селения не давали себе труда поддерживать оборонительное сооружение в порядке: ров почти наполовину был завален разного рода отбросами. Оттуда поднимался густой смрад — беспечные ваниоро использовали ров и как помойку, и как отхожее место.

Ниже по склону, метались отсветы факелов: полдюжины негров под руководством Садыкова таскали и раскладывали на земле охапки тростника и веток. Увидав начальство, поручик приветственно взмахнул рукой.

— Еще час, и все будет готово, Леонид Иваныч, осталось только замаскировать! Забили камуфлет галькой и мелким булыжником — как рванет, то во-он в том секторе все подчистую выкосит, не хуже картечи!

И показал на шесты с тряпочками, обозначавшими предполагаемую зону поражения. Смолянинов усмехнулся: поручик сооружал фугас по всем правилам, как это описано в наставлениях по саперному делу. Что ж, все верно: для дикарей, знакомых с единственным тактическим приемом, фронтальной атакой нестройной толпой, подобное средство подходило как нельзя лучше.

Динамит нашелся в одном из ящиков, найденных ваниоро на месте падения дирижабля. Всего было дюжины две с половиной красных картонных цилиндров, набитых взрывчаткой; нашелся и моток бельгийского огнепроводного шнура. Прикинув, как использовать это богатство, Смолянинов и Садыков решили, что лучше всего будет соорудить на единственном пригодном для наступления склоне несколько минных горнов. Сказано-сделано: шагов на двадцать ниже рва в склоне выкопали три четырехфутовые минные галереи и заложили в каждую по восемь динамитных патронов. Подрывные заряды плотно закупорили забивкой из мелких камней — образовавшийся при взрыве «поражающий конус» (выражение все того же Садыкова) должен будет смести все живое на расстоянии сорока-пятидесяти шагов.

Минные горны следовало привести в действие огнепроводными шнурами. Это было поручено Антипу — мысль доверить столь ответственное дело кому-то из дикарей ни у кого не возникла. Отставной лейб-улан только что закончил помогать с обустройством позиции для митральезы и теперь расхаживал по склону, беззвучно шевеля губами — по поручению Садыкова он вымерял длину запального шнура.

— А как доделаем минные горны, — продолжал поручик, — велю неграм повырубать кусты на склоне. Где это видано — на гласисе оставлять прикрытие для атакующих? Непременно надо к утру все до веточки убрать! Хорошо бы, конечно, еще и землю разровнять, бугры срезать, ямы засыпать, чтоб по всем правилам. Да уж не успеем…

«Гласисом» Садыков называл пологий склон, спускающийся шагов на триста от колючей изгороди к ручью. Атаковать селение ваниоро можно было только с этого направления.

Кондуктор Кондрат Филимоныч тоже был здесь. Он с удобством расположился на куче земли и добродушно покрикивал на нерадивых негров. Плоды его трудов возвышались на левом фланге — приведенный в порядок «Гочкис» стоял в выложенном из крупных булыжников барбете. Оттуда можно было держать склон под косоприцельным огнем, пока не закончатся патроны к револьверной пушке.

Для защиты позиции Кондрат Филимоныч заставил отданных ему под команду дикарей выкопать дополнительный полукруглый ров в полтора человеческих роста глубиной. Действовал он при этом пинками и зуботычинами — ваниоро, опасливо косясь на сердитого кондуктора спешно вколачивали в дно рва заостренные деревянные колья. Моряк не признавал полумер, справедливо полагая, что лишних укреплений не бывает.

Перебросившись с Садыковым еще несколькими фразами и убедившись, что минные горны будут готовы в срок, начальник экспедиции заспешил назад, в деревню. Селение, четыре десятка хижин из ветвей и тростника, обмазанных высохшей на солнце глиной, располагалось на голой верхушке холма — самое обычное для центральной Африки селение, если не считать одной удивительной детали. В центре деревни, там, где обыкновенно устраивались ритуальные пляски, холмом высился огромный шатер из бледно-желтой ткани. Это был своего рода мемориал погибшей «Руритании»: ваниоро под руководством уцелевшего воздухоплавателя (того самого, что позже погиб при неудачном побеге) пленника соорудили из обломков решетчатых ферм подобие купола и накрыли его кусками «бодрюша», остатками изорванных газовых мешков. Материал этот, склеенный из пленки от коровьих кишок, отлично защищал от непогоды. Дикари оставили в верхушке шатра отверстие для выхода дыма, и теперь устраивали свое ежевечерние бдения под крышей.

Смолянинова поразило это сюрреалистическое зрелище — громадный купол, просвеченный, будто китайский бумажный фонарик, оранжевыми отсветами костров и пляшущие по стенам гигантские фигуры с копьями и щитами, словно в театре теней, каким-то чудом перенесенном в самое сердце африканской саванны.

Этой ночью никаких плясок не было. Когда путешественники приблизились к огромному шатру, «театр теней» высветил на полупрозрачных стенах сидящих вокруг огня дикарей и фигуру человека, стоявшего перед ними в позе оратора. Время от времени он вскидывал в молитвенном жесте руки, словно призывая аудиторию обратить слух к небесам. Ваниоро сидели, не шелохнувшись, не издавая ни единого звука — тени курчавых голов на просвеченной стене шатра оставались неподвижны.

Проповедник? Смолянинов не понимал ни слова — оратор пользовался наречием ваниоро, родственным языку суахели. Кабанга, совмещавший должность проводника и толмача и повсюду следовавший за начальством, подскочил поближе, прислушался и начал переводит.

Выходило, что речь шла о том, как было истреблено несчетное войско, собиравшееся разорять город, обитатели которого поклонялись Господу (Кабанга, подобно другим дикарям называл его «Великий Дух»). Помогая себе для убедительности жестами, он описал, как посланец Великого Духа за одну ночь умертвил всех врагов, оставив возле опустевших шалашей груды мертвых тел, щитов, ассагаев и трумбашей, на радость защитникам города…

— Слышь, Иваныч, он же из Писания читает! — прошептал урядник. Ей-ей, не вру: Ветхий Завет, Книга Царств!

И заговорил нараспев, будто читал с амвона:

— … я буду охранять город сей, чтобы спасти его ради Себя и ради Давида, раба Моего. И случилось в ту ночь: пошел Ангел Господень и поразил в стане ассирийском сто восемьдесят пять тысяч. И встали поутру, и вот все тела мертвые…

Смолянинов, к своему стыду не слишком хорошо знал Библию — во всяком случае, до казака-старообрядца, заучивавшего священную книгу наизусть, ему далеко было. Но сюжет узнал сразу:

— The Assyrian came down like the wolf on the fold,

And his cohorts were gleaming in purple and gold…

— Это по-английски, сочинение лорда Байрона. — пояснил он в ответ на недоуменный взгляд казака. — Написано как раз по тому стиху из Библии. А литератор Александр Толстой перевел на русский:

— Ассирияне шли, как на стадо волки,

В багреце их и в злате сияли полки…

Казак немного подумал, будто повторяя строки про себя, потом одобрительно кивнул.

— У него еще есть повесть из старинной жизни, «Князь Серебряный» — не доводилось почитывать?

Урядник замотал головой.

— Не, Иваныч, мы больше духовное, да еще воинский устав. А книжонки мирские — зачем? Только бесей тешить, сплошной соблазн да суесловие! Этот поп, хоть и немецкой веры, а правильно все толкует. И негритянцы его вон как слушают — понимают, видать, Слово Божье! Не то, что злыдень Мванов и евонные абреки…

С миссионером, обосновавшимся в селении ваниоро, путешественники уже успели познакомиться. Это был голландец, лет двадцати пяти от роду — он недавно сменил на этом посту своего предшественника. Тот прожил с дикарями пять лет, пока не помер от какой-то местной болезни, но до тех пор успел привести в лоно лютеранской церкви чуть ли, не половину племени.

Проповедник в очередной раз вздел руки и запел надтреснутым голосом. Ваниоро подхватили — слова на их наречии разительно контрастировали с мелодией церковного гимна. Смолянинов немного послушал, вздохнул и повернулся к шатру спиной.

— Пошли, Ерофеич, у нас еще до утра дел невпроворот, а до рассвета всего ничего. И вот что — расскажи-ка еще разок, как твои молодцы к ваганда в лагерь ползали? Мелькнула там одна любопытная деталь…

II

Из путевых записок Л.И. Смолянинова.

«Барабаны грохотали всю ночь — видимо, перед сражением ваганда старательно призывали на помощь своих языческих духов. В селении ваниоро все обстояло в точности наоборот, прямо по словам поэта: „тих был наш бивак открытый“. Оборонные работы закончились только к трем пополуночи, и руководство экспедиции собралось в палатке, за колченогим самодельным столиком. В плошке чадил, плавая в масле, фитилек, и на его свет из темноты летела насекомая погань.

На этот раз главные новости принес Дрейзер. Пока мы возились с ремонтом „Гочкиса“ и обустраивали минные горны, немец проводил время в беседах с ваниоро. Он, единственный из нас (не считая, разумеется, Кабанги), мог немного изъясняться на местном наречии, а потому я с самого начала отправил его собирать слухи, сплетни — словом, все, что могло пригодиться.

И ведь как в воду глядел! После заката в селение вернулись трое лазутчиков, отправленных во вражеский стан. Разузнали они куда как больше наших пластунов — главным образом, потому, что понимали, о чем галдят возле костров супостаты-ваганда и их союзники. Длинное перечисление названий племен и вождей ничего нам не дало, разве что удалось уточнить примерную численность: около восьми сотен, и из них пятьсот — собственно, войско Мванги. Лазутчики сумели даже выяснить, сколько ружей имеется в стане неприятеля — для этого они наблюдали за плясками у костров и считали счастливых обладателей чудо-оружия, хваставших перед соплеменниками. Я так и не понял, как лазутчики отличали одного владельца ружья от другого, так что приходилось верить на слово — огнестрельный арсенал неприятеля насчитывал два с половиной десятка стволов. Учитывая манеру обращения негров с оружием — не больно-то и страшно, особенно в сравнении с исправным „Гочкисом“ и десятком отличных винтовок в наших руках.

За оружие взялись все, включая Кабангу, Дрейзера и мадмуазель Берту с ее слугой. Я, попытался отговорить девушку от столь явного безрассудства — для приличия, а по правде говоря, больше для успокоения совести. Но она и слушать ничего не желала: „Милый Леонид, в плену у дикарей меня ждут ничуть не меньшие бедствия, чем любого из вас. А, может, кое-что и похуже. Так что и не думайте спорить — я, как и вы все, буду защищать собственную жизнь!“ Я бросил уговоры — в конце концов, стреляла она превосходно, не уступая в этом остальным членам экспедиции. А трехствольный льежский штуцер штучной работы, составлявший гордость ее дорожного арсенала, казался куда более грозным оружием, нежели мой „Мартини-Генри“ или „Винчестеры“ казачков.

Стюард Жиль вооружился карабином системы американца Спенсера с хитроумным трубчатым магазином на семь патронов центрального боя, спрятанным в прикладе. Запасные магазины к карабину, числом десять, он носит на ременной перевязи, в особом шестигранном пенале, обшитом черной кожей.

Кабанга же с самого озера Виктория-Ньяза таскал винтовку системы Крнка, выданную ему, как проводнику экспедиции — и гордился ею чрезвычайно.

Кроме винтовок, имелись и револьверы: „Кольты“ у нас с Антипом, поручика и забайкальцев, громоздкий флотский револьвер системы „Галан“ у кондуктора Кондрата Филимоныча и английские „бульдоги“ у Берты и стюарда. Готовили и холодное оружие — казачки уселись у костерка возле штабной палатки, извлекли из сумок точильные бруски и принялись править заточку шашек и кинжалов-бебутов. Забайкалец Фрол забрал заодно шашку и у Садыкова: „Дай-кось навострю клинок, вашбродие, пока вы разговоры разговариваете…“

Но я отвлекся. Самые важные сведения Дрейзер, как водится, приберег под конец: лазутчики-ваниоро заметили возле походного шатра Мванги белого человека! Это был не араб, а самый настоящий европеец (арабов в этих краях нередко называют „белыми“, поскольку сами обитатели саванн черны, как смазной сапог), одетый в европейское же, сильно потрепанное платье. Но, что весьма характерно — без оружия. Это показалось мне важным, поскольку указывало на то, что незнакомец — скорее всего, пленник дикарей, а не добровольный союзник дикарей, а их пленник.

Но долго гадать нам не пришлось. Лазудчики подползали к шатру негритянского короля достаточно близко, чтобы разглядеть все подробности, и по их описаниям немец уверенно опознал пленника: им оказался не кто иной, как виновник крушения „Руритании“, француз-механик Рюффо!

Конечно, это могло быть и случайностью. Рюффо мог попасть в плен к дикарям, и теперь Мванга таскает его за собой, рассчитывая с его помощью выжать максимум пользы из „небесных сокровищ“, которые, как уверяли те же лазутчики и являются главной целью набега. Меня это насторожило: конечно, упавшие с неба диковины дирижабля представляются дикарям огромным богатством, чтобы затевать ради этого самую настоящую войну? Вот и Кабанга уверял, что боевые действия такого масштаба случаются нечасто, обычно дело ограничивалось отдельными стычками и грабительскими налетами разбойничьих шаек.

И еще вопрос: почему начало военной кампании в точности совпало с появлением экспедиции? Ведь Рюффо как и Дрейзер, угодил в плен к дикарям уже давно, сразу после своего чудесного спасения с гибнущей „Руритании“. Конечно, Мванга мог и не сразу узнать как о ценном пленнике, так и о неожиданном богатстве, свалившемся на голову ваниоро; мог потратить время на приготовления в военной кампании — но все равно, такое совпадение представлялось мне крайне подозрительным.

И, как оказалось, не мне одному. Остальные члены нашего „штаба“, урядник Ерофеич и поручик Садыков, вполне разделяли эти сомнения. Мы согласились, что хорошо бы подробно расспросить негодяя Рюффо — и о том, по чьему наущению он подстроил гибель воздушного корабля, и о том, что он делал после катастрофы и, наконец, главное: с чего это он так вовремя оказался в стане ваганда, да еще и при особе дикарского короля?

Заполучить француза живым, так, чтобы тот был годен для обстоятельной беседы — это, доложу я вам, задачка не из легких. Заняться этим предстоит забайкальцам: после того, как ваганда откатятся прочь от селения, наши пластуны предпримут вылазку и в неизбежной суматохе постараются захватить механика. А нам остается молится, чтобы негодяй не схлопотал до тех пор пулю или удар ассагаем, каковые, без сомнения, с лихвой заслужил своими поступками…»

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

I

Генерал-лейтенант Никифораки, начальник штаба Отдельного Корпуса Жандармов, любил ходить по Петербургу пешком. Особенно в такие вот деньки, когда небо бездонно-синее, но уже нет летней жары и с Финского залива тянет морской свежестью. Вот и сегодня на встречу с градоначальником Треповым он отправился пешком — положенная ему по должности карета катила по набережной Фонтанки шагах в двадцати позади, и генеральский адъютант, стоя на подножке, тревожно озирался — в столице нет-нет, да случались вылазки нигилистов.

Эверт тоже любил такие прогулки. На ходу ему думалось особенно хорошо; он и в кабинете нередко вскакивал со стула и принимался ходить из угла в угол, рассуждая при этом вслух. Никифораки знал эту особенность подчиненного и нередко превращал променады в рабочие совещания.

Как, например, сейчас.

— Так что у нас, барон, с этим болгарским репортером? Так-таки ничего не нашли?

— Совершенно ничего, Антон Николаич, только время зря потратили. Наверняка доплыл до берега — там всего ничего было, полсотни саженей. Мне бы сразу отправить пару взводов — прочесывать местность вблизи от места гибели шхуны. Так нет же, четыре дня кряду шарили по дну да по прибрежным кустам, искали тело! А когда стало ясно, что мерзавец улизнул, искать стало поздно: за три дня он не то, что до Гельсингфорса или Або — до Стокгольма вполне мог дойти.

Никифораки шагал, слегка косолапя, как ходят старые кавалеристы. На ходу он то и дело раскланивался со встречными прохожими — хорошо одетыми прохожими обоего пола, с, офицерами, по-уставному бравшими под козырек. Публика попроще, издали увидав генеральский мундир, предпочитала освободить тротуар, угодливо кланяясь издали. На нерадивых грозно цыкали городовые, вытягивавшиеся при приближении высокого начальства во фрунт.

— Ничего не поделаешь, барон, теперь поисками этого господина займутся другие. Найти-то его в любом случае надо…

Эверт кивнул и нахмурился. Он тяжело переживал свой провал.

— А как обстоят дела с экспедицией Смолянинова?

— Последние сведения о них получены из Дар-эс-Салама, по телеграфу. С тех пор — ни слуху, ни духу. Недавно в Кронштадт прибыл «Гайдамак», и на его борту — историк, Рукавишников. Он сел на клипер в Адене, и при нем были александрийские находки экспедиции.

— Находки? — генерал замедлил шаг (адъютант зашипел на кучера генеральской кареты, и тот послушно придержал четверню), и с интересом взглянул на помощника. — Что-нибудь особо интересное?

— Да как вам сказать… пока это все лишь предположения. Мы устроили Рукавишникова в одном укромном местечке, в Ораниенбауме, подальше от посторонних глаз — пусть возится со своими «свинцовыми книгами», или как он их там называет… В любом случае, до возвращения экспедиции говорить о чем-либо не имеет ровно никакого смысла.

Никифораки остановился, облокотившись на чугунный парапет. Фонтанка бурлила жизнью: до самого Аничкова моста по обоим берегам громоздились живорыбные садки — особые баржи с жилой надстройкой, откуда круглый год велась торговля рыбным товаром: судаками, лещами, сигами, окунями, кóрюшкой. Бревнами лежали на досках палуб белужьи туши, ушлые приказчики зазывали покупателей к чанам с осетровой икрой.

Дух от рыбных садков шел густой, ядреный: пахло рыбой, солью, морскими водорослями, дровяным дымом из кирпичных печек, сложенных прямо на судах. Кое-где на баржах были устроены коптильни, и от них аромат свежекопчёной корюшки волнами плыл вдоль набережной.

— Ну, хорошо, барон, пусть работает, авось и выйдет какой толк. Только вы уж приглядывайте за ним, душевно прошу! Недаром ведь англичане подняли в Александрии такой раскардач — значит было из-за чего пупы рвать! Кто знает, может, и здесь решатся побеспокоить господина Рукавишникова?

Эверт недобро усмехнулся.

— Побеспокоить — на тот же манер, что Мировича? А и пусть пробуют! Право же, Антон Николаевич, я бы только обрадовался. У меня там такая охрана — иначе как полным батальоном при поддержке артиллерии их не одолеть. Я даже подумывал пустить слушок о том, где держат Рукавишникова и его александрийскую добычу — а ну, как клюнет кто-нибудь чересчур любопытный?

Генерал немного подумал.

— Пожалуй, не стоит, дорогой барон. У нас и без того сейчас забот полон рот.

Эверт согласно кивнул.

— Да, кстати, Антон Николаич, вы уже решили, что делать с нашим гостем?

— С руританцем-то, с Пернштейном? — удивился Никифораки. — А что ему сделается? С тех самых пор отдыхает от трудов праведных у нас, на офицерской гауптвахте.

— На офицерской, значит? А я-то боялся, вы его упрячете в Алексеевский равелин.

Генерал добродушно хохотнул. Для заключения в это мрачное узилище, предназначенное для личных врагов российских императоров, нужно что-то посерьезнее жиденького подозрения в шпионаже.

— Ну, мы же не звери. К тому же, думаю, он не соврал: руританцы, в отличие от их соседей, австрияков, ни разу не были замечены в шпионаже на территории Российской империи. Так что дело, я полагаю, действительно в исчезновении графа Румели.

Эверт покосился на шефа.

— Так может его вообще отпустить?

— Ну, так далеко мое человеколюбие не заходит. Выделили ему вполне приличную комнату с окном на внутренний двор. Книги дают, газеты, прогулки три раза в день. Обеды таскают из ближайшего трактира, вино — специально распорядился, чтобы по первому требованию. Не зря говорят: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. А в перерывах режется с караульными офицерами в штосс и, как мне доложили, уже проиграл под запись пятьсот рублей…

Его слова заглушил пронзительный свисток — мимо, с трудом протискиваясь мимо рыбных садков, проковылял черный пароходик, волокущий за собой доверху груженую дровяную баржу. Никифораки проводил его взглядом.

— К тому же, есть одна мысль: а что, если мы отправим его назад, к моему коллеге герру Гольдстайну?

— Признаться, я и сам об этом подумывал…

Генерал с хитрецой взглянул на Эверта. В углах глаз появились сразу веера веселых морщинок, отчего он и правда, сделался похож на одесского грека.

— Что, не терпится выяснить, куда делся граф Румели?

Эверт не собирался отрицать очевидное.

— Да ведь и вам не терпится, Антон Николаич! К тому же, нам без этого все равно не обойтись. Сдается мне, к этому господину много всяких любопытных ниточек сходится…

Генерал немного подумал, потом оттолкнулся от парапета и махнул рукой, призывая карету. Предупредительный адъютант распахнул дверцу.

— Прошу барон, садитесь… Значит, на том и порешим. И вот что еще: не хотите ли отправиться с ним?

Этого Эверт никак не ожидал.

— С ним? В Руританию?

Карета качнулась, набирая ход.

— А куда же? Впрочем, чутье подсказывает мне, барон, что вы там долго не задержитесь.

— Но если я уеду, кто будет опекать наших гардемаринов?

— Они, насколько мне известно, пока еще они кадеты — гардемаринские нашивки получили только на время корабельной практики. Да вы не волнуйтесь, барон, не оставим их без внимания! Есть в Корпусе один толковый офицер: с начала нового учебного года его назначат воспитателем роты, где состоят Смолянинов и Румели, а к лету он подаст рапорт о переводе на корабль — он получит назначение на то самое судно, которому предстоит отправиться за экспедицией Смолянинова. А пока суд, да дело, присмотрится к ребятам, познакомится. Так что не волнуйтесь, все в порядке будет с вашими подопечными!

Карета свернула на Аничков мост, и кучер щелкнул кнутом, пуская четверню вдоль Невского крупной рысью. Эверт немного помолчал, глядя на зеркальные окна кофеен, витрины модных лавок, на толпы прохожих, заполняющих в погожий день тротуары главного проспекта Империи.

— Что ж, вы меня вполне успокоили ваше высокопревосходительство. Так, когда мне отправляться?

II

Фортуна определенно повернулась к Божидару Василову темной стороной — афедроном, как сказали бы его петербургские знакомые. С те пор, как болгарин привел к изобретателю Мировичу наемного убийцу, все пошло наперекосяк. Еще недавно он был солидным журналистом, корреспондентом европейских изданий, завсегдатаем артистических салонов и дорогих рестораций — и вот, устроенная, сытая жизнь рухнула в одночасье! Безумный бег по ночному Петербургу, огни судов в Маркизовой луже и гигантское облегчение, когда паровой катер ткнулся носом в борт поджидавшей их шхуны шведских контрабандистов…

Увы, радоваться было рано — и суток не прошло, как шхуну догнали, прижали к мелководьям под финским берегом, поймали в прицелы корабельных орудий. А потом — взрыв под кормой, палуба с размаху поддает под пятки, и он летит в темноту, в пенный водоворот на месте тонущего судна…

Божидар даже под страхом смерти не смог бы вспомнить, как он сумел добраться до берега. В памяти остались лишь отдельные картинки: серый, весь в склизких мутно-зеленых водорослях бок гранитного валуна, низкий берег, заросший жидким осинником. И снова бег, слепой, отчаянный, прочь от мерещащихся за каждым перелеском разъездов пограничной стражи. Сердце когтил обессиливающий страх, в голове колотилась единственная мысль: «Догонят! Схватят! А дальше — суд, кандалы, каторга, и печальный, хотя и закономерный финал карьеры тайного агента: сибирские свинцовые рудники, на которых, как говорят, люди сгнивают заживо за один-единственный год…»

От туфель и сюртука он избавился еще в воде — тяжелая ткань тянула на дно, обувь сковывала движения, не давая выплыть. К счастью, кармашки поддетого под платье потайного пояса были предусмотрительно набиты ассигнациями: пятисотенными «петрами», сотенными «катеринками» и разномастными банкнотами британских коммерческих банков. Кроме бумажек имелось золото — полуимпериалы с отчеканенным профилем Александра II-го и финские монеты в десять и двадцать марок с двуглавыми орлами и надписями латиницей.

Кроме денег, в непромокаемых клеенчатых кармашках хранились двуствольный жилетный пистолет системы Генри Уилера и паспорт на поддельное имя. Оружие Божидар приобрел в Петербурге, в лавке на Литейном, польстившись на уговоры приказчика — тот битых полчаса расписывал исключительно мощный бой этой несерьезной с виду игрушки и надежность продукции знаменитой фирмы «American Arms Company».

Паспорт передал ему Лидделл. Согласно этому документу, он был отнюдь не болгарским репортером, а наоборот, урожденным жителем Херсонской губернии, мещанином греческого происхождения, православным, проживающим в настоящее время в Санкт-Петербурге…

Остаток ночи Божидар переждал в стогу, а наутро подкрался к огородам какой-то мызы и, поминутно замирая от малейшего шороха, стянул сохнущие на заборе портки и вязаную душегрейку. Заодно, подчиняясь внезапному импульсу, прихватил прислоненные к стене сарая удочки с лесой из конского волоса и поплавками из крашеных бутылочных пробок. Остатки городского платья увязаны в небольшой узелок, портки закатаны до колен — на смену репортеру пришел то ли местный рыбак, то ли дачник, пытающийся найти отдохновение на природе от городской суеты. Под мышкой «дачник» нес аккуратный узелок — но не с буханкой хлеба, парой луковиц и завернутыми в бумагу копчеными корюшками, как подумал бы любой встречный. Нет, в узелке, завернутый в грязные, прорванные на коленях брюки, прятался от посторонних взоров портфель крокодиловой кожи, в котором Лидделл держал похищенные у Мировича бумаги.

Башмаки и приличное платье болгарин приобрел в очередной, и там же пережил несколько леденящих кровь мгновений, когда лицом к лицу столкнулся с конным разъездом пограничной стражи. Но те не обратили на Божидара никакого внимания — то ли, не успели поднять тревогу, то ли его вовсе не собирались искать, сочтя утопшим.

Так что сутки спустя Божидар возлежал на софе, в номере приличной, хотя и не самой дорогой гостиницы Гельсингфорса. По дороге он еще раз сменил обличье и теперь выглядел вполне респектабельно: то ли мелкий коммерсант, то ли служащий солидной купеческой конторы из южных губерний, совершающий деловую поездку по Великому княжеству Финляндскому. Первый этап его сумасшедшего бегства остался позади; видение сибирской каторги заметно поблекло, уступив место способности трезво мыслить и рассуждать.

А по здравому рассуждению выходило, что дела обстоят не так уж и скверно. В Петербург, да и вообще, в Россию дорога Божидару, конечно, заказана. Не беда — перед тем, как поселиться в гостинице, он зашел на телеграф и отправил условленную депешу на условленный же адрес. Жандармам, которые заинтересовались бы телеграммой, ее текст не скажет ровным счетом ничего, а вот некий господин, поживающий в Стокгольме, на улице Вэстерлонггάтан в доме номер семь, получив это послание, все поймет и немедленно предпримет меры для вызволения попавшего в беду агента. В том, что это будет сделано, репортер не сомневался ни на минуту: бумаги, ради которых и была затеяна эскапада с убийствами, погонями и перестрелками, в его руках, и он намерен потребовать в обмен на них не только гарантий безопасности, но и солидную сумму в британской валюте.

Стокгольмский адрес он получил от Сондерса, во время их последней встречи в Софии вместе с другими подобными адресами — в Копенгагене, Варшаве, Львове. Англичанин подробно проинструктировал, как следует действовать в случае вынужденного бегства, и репортер не сомневался: только благодаря этим наставлениям он до сих пор не за решеткой, в полицейском участке, а то и где похуже. Дополнительную уверенность в благополучном исходе давало и то, что ни стокгольмский адрес, ни содержание инструкций Лидделлу известны не были. И теперь, даже в том почти невероятном случае, если оккультист захвачен живым, он не сможет навести ищеек на его след.

Странное дело — теперь, когда опасность, вроде бы, отступила, и Божидар получил возможность хотя бы ненадолго отвлечься от своих невзгод, его все сильнее терзало ощущение бессилия. Когда надо было бежать, скрываться, лихорадочно выискивать единственно верный спасительный ход — он чувствовал себя, до некоторой степени, хозяином положения. Но теперь, когда инструкции «нанимателя» выполнены в точности и замок в двери гостиничного номера щелкнул, отрезая его от окружающего мира, оставалось только одно: ждать посланца, который должен был решить, наконец, его судьбу. В город Божидар не выбирался, обед заказал в номер из крошечного ресторанчика при гостинице, но все равно, любой шум в коридоре — шаги, скрип тележки, развозящей по номерам блюда, хихиканье горничных — заставлял его вздрагивать от страха, сжиматься в комок, тиская вспотевшей ладонью неудобную рукоять «Дерринжера». А он-то надеялся вволю отоспаться после дикого напряжения этих дней!

С превеликим трудом удерживаясь от того, чтобы заказать из гостиничного буфета бутылку коньяка и надрызгаться для успокоения нервов, Божидар принялся прикидывать, как, если припрет, он будет выбраться из города. Например, сесть на финский пароходик совершающий регулярные рейсы до Або. А то и вовсе нанять рыбацкую шхуну, добраться на ней до Ревеля или даже до Риги, а там рукой подать до германской границы. Впрочем, болгарин осознавал, что не решится на подобный риск, разве что дела пойдут совсем уж скверно.

С этими мыслями репортер провалился в сон. Из-под подушки торчал уголок портфеля — когда-то дорогого и солидного, а теперь безжалостно замызганного, исцарапанного, но по-прежнему, хранящего в кожаной утробе единственный шанс на спасение.

* * *

— Итак, вы утверждаете, что Сэмюэль Лидделл погиб на ваших глазах?

Божидар поежился — беседа все больше походила на допрос. Не так он представлял себе встречу с долгожданным спасителем, не так! Не было ни ободряющих похлопываний по плечу, ни заверений в беспокойстве о его, Божидара, участи… Эмиссар Сондерса сидел на стуле прямой, будто проглотил собственную трость. В движениях пальцев и выражении лица не угадывалось ровным счетом никаких эмоций — как и в глазах, спрятанных за круглыми стеклышками пенсне. На собеседника он смотрел, как лондонский клерк смотрит на чернильный прибор на своем столе. Впрочем, внешность гостя имела мало общего с клерком — скорее, он походил на представителя солидной похоронной конторы: черный сюртук и брюки, черный, как антрацит, котелок, аккуратно пристроенный на бюро, крупный черный агат в золотой булавке, прихватывающей черный же галстух.

— Никаких сомнений, мистер…э-э-э?

— Я бы предпочел пока обойтись без имен. — ответил «гробовщик». — Впрочем, можете называть меня «герр Шмидт». Это имя я назвал швейцару при входе.

Визитер старательно выговаривал фразы, имитируя шведский говор, но репортера, отлично разбиравшегося в акцентах любого уголка Европы, обмануть было трудно: гость — природный англичанин, скорее всего, из Лондона.

Он явился утром, всего через три дня после того, как телеграмма с воплем о помощи ушла в Стокгольм. Слегка поклонился Божидару — тот вспотел, услыхав стук в дверь, и встретил долгожданного визитера, сжимая в правой ладони, за спиной, «Дерринжер». К счастью, гость не стал протягивать руки для приветствия и проследовал в комнату, едва удостоив хозяина номера взглядом.

— Можете быть уверены, Лидделл погиб. — повторил репортер, пытаясь натянуть на физиономию приличествующую случаю грустную мину. — Это случилось на моих глазах, так что никаких сомнений быть не может.

— Но, как я понимаю, вы знаете, где сейчас те документы, что он держал при себе?

«Еще бы ты этого не понимал, — неожиданно зло подумал болгарин. — Не будь в телеграмме условленной фразы, означающей, что бумаги Мировича у меня, ты бы и шагу не сделал из своего Стокгольма!»

Но вместо этого ответил:

— Разумеется, знаю, герр Шмидт! На шхуне мы все время держались рядом, и когда русские взорвали судно, он успел перебросить портфель с бумагами мне. Больше я Лидделла не видел, а документы — вот они!

И подтолкнул к гостю потрепанный крокодиловый портфель.

Божидар тактично умолчал о том, что видел герметиста уже после взрыва, в воде. Несчастный захлебывался и готов был вот-вот пойти ко дну. Увидав рядом, в воде, болгарина, Лидделл, протянулся к нему — в правой руке он сжимал портфель. Божидар схватил за ручку, вырвал портфель у англичанина… скрюченные пальцы Лидделла вцепились в рукав, но репортер оттолкнул руку. Последнее что он видел — остекленевшие, полные ужаса глаза и пузыри воздуха, вырывающиеся из его разинутого в немой мольбе рта.

— С вашего позволения, я это заберу. — «гробовщик» потянулся за драгоценным портфелем, но Божидар перегнулся через стул и схватил драгоценное вместилище документов.

— Не так быстро, герр Шмидт, не так быстро! Сначала обсудим кое-какие условия.

Глаза за стеклами пенсне в упор уставились на репортера. Божидар отметил, что посланец Сондерса мигает редко, медленно, словно курица или рептилия.

«Не ожидал, скотина?»

— Я не понимаю… — произнес «гробовщик». Всякие следы шведского акцента исчезли. Теперь он говорил как истинный кокни, появившийся на свет Божий под перезвоны Сент-Мэри-ле-Боу[88]. — Вы что же, намерены…

— Я намерен получить в обмен на эти бумаги новый паспорт, желательно, бразильский или Североамериканских Штатов, а так же пять тысяч американских долларов наличными! И не пытайтесь совать мне чек и потчевать байками о счетах в швейцарских банках!

Задерживаться в Европе он не собирался ни на один лишний день.

— Да, именно так! Я не желаю более играть в ваши шпионские игры! Мы с Сондерсом условились…

— Без имен, я же попросил! — неожиданно резко перебил «гробовщик».

— …мы условились, что я буду присылать из Петербурга еженедельные обзоры столичных событий и, кроме того, окажу некоторую помощь мистеру Лидделлу! А вместо этого — какая-то нелепая авантюра с погонями, стрельбой и горой трупов! Нет уж, пусть этим развлекается кто-нибудь другой, а с меня довольно!

— Боюсь вы все же не понимаете. — сказал англичанин. Он терпеливо дослушал Божидара, и отвечал мягко, даже ласково, будто объяснял что-то несмышленому ребенку.

— Если вы хоть на шаг отойдете от указаний, данных известным вам лицом, сведения о вас немедленно попадут в руки русских жандармов. И даже если сумеете выбраться из Гельсингфорса, эти господа не простят вам похищения чертежей и примутся искать. И, будьте уверены, отыщут — хоть в Финляндии, хоть в Болгарии, хоть на островах Фиджи. А там, либо похитят и вывезут в Россию, либо допросят на месте, да и пристукнут!

— Но, как же тогда…

От уверенности Божидара не осталось и следа. Мягкий голос «герра Шмидта» действовал на него гипнотически, как шипение змеи на кролика.

— А вот так! Вы имели неосторожность сесть за карточный стол с очень серьезными людьми, мой болгарский друг. Теперь уж не жалуйтесь — не вам решать, когда можно бросить карты и покинуть эту игру!

Спустя четверть часа они вышли из гостиницы и направились в сторону Старого рынка — туда, где к гранитным набережным напротив торговых рядов швартовались пароходики, ходившие из Гельсингфорса в Выброг, Або, Ревель, Ригу. Божидар едва поспевал за долговязым посланцем Сондерса, изо всех сил пытаясь отогнать соблазн — выдернуть из кармана «Дерринжер», разрядить оба ствола в спину, обтянутую похоронным сюртуком, выхватить из обмякших рук крокодиловый портфель — и переулками, прочь из города, прочь из России, на другой конец света!

Но ничего подобного он сделать, конечно, не мог. На улице ясный день, вокруг толпы народу, полно военных, да и городовые на каждом углу. И не в них, по большому счету, дело: после такой выходки его будут искать не только русские жандармы, но и люди Сондерса. И найдут, в этом Божидар не сомневался ни на секунду. А потому, покорно шагал вслед за «герром Шмидтом», припоминая, сказанное им напоследок: «Да вы не волнуйтесь, мистер Василов, мы все понимаем, и не собираемся предъявлять вам претензий — усталость, нервы, тут любой сорвался бы. Могу вас обрадовать: известное лицо высоко оценило ваши услуги, и намерено предложить новое, и весьма перспективное во всех отношениях дело!»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

I

Любопытно, подумал Смолянинов, кто состоит у Мванги в советниках — может, это негодяй Рюффо решил проявить себя на несвойственном ему поприще? Хотя, наверняка он неплохо разбирается в военном деле, раз уж числился на «Руритании» не только механиком, но и канониром. Но с тем же успехом это может оказаться какой-нибудь араб, выходец из Египта, или подданный занзибарского султана, знакомый с азами европейского военного искусства.

Но, кем бы ни был неведомый советник, воспользоваться его рекомендациями в полной мере дикари не смогли. После того, как взрывы минных горнов смели с гласиса первую волну атакующих, ваганда и их союзники поспешно отступили к ручью и там и принялись подбадривать себя рокотом тамтамов и пронзительными воплями «Ни-ан-зи! Ни-ан-зи!» Концерт этот продолжался около получаса, после чего вперед двинулось что-то, отдаленно напоминающее цепь застрельщиков. Мванга, надо думать, собрал всех воинов, вооруженных ружьями, и выслал их вперед, с приказом обстрелять засевшего за колючей изгородью неприятеля.

Задумка, что и говорить, была недурна, а вот исполнение подкачало: вместо того, чтобы развернуться на рубеже прицельного огня редкой цепью и открыть стрельбу, дикари сбились в кучку и припустили вверх по склону, размахивая ружьями и оглашая окрестности боевым кличем. Смолянинов видел, как спотыкаясь, бегут вслед за ними в густой траве малолетние «оруженосцы» — мальчуганы с глиняными плошками, полными тлеющих угольев. В зубах у каждого зажата сухая ветка, которой предстояло исполнить роль фитиля.

Видимо, чернокожие «егеря» намеревались добежать до рва и с самой его кромки, в упор, угостить засевшего за кустами врага свинцом. Но не успели они преодолеть и половины дистанции, когда над изгородью засверкали вспышки — с убойной дистанции в полторы сотни шагов винтовки белых не оставляли несчастным ваганда ни единого шанса. После трех залпов полегло не меньше половины застрельщиков, а остальные, вопя, кинулись в отступ, так и не сделав ни единого выстрела. «Оруженосцы», побросав дымящиеся плошки, рванули за ними, и малое время спустя пологий склон охватило пламя — высушенная свирепым африканским солнцем трава вспыхнула, как порох. Из ревущего огня доносились крики, полные мучительной боли — там заживо сгорали раненые дикари, во множестве оставшиеся на «гласисе».

Пожар дал обороняющимся некоторую передышку — Мванга не решился наступать сквозь завесу пламени. Прошло не менее часа, прежде чем дым развеялся, и тамтатмы вновь погнали негритянские орды в бой.

На этот раз их подпустили поближе, шагов на пятьдесят, и только потом Садыков скомандовал «Пли!». Разом ударили винтовки экспедиции и ружья ваниоро, толпа дикарей будто налетела на невидимую стену. Первые ряды безжалостно выкашивало пулями; задние, почуяв неладное, замялись, притормозили стремительный бег, и тут во фланг прерывисто, телеграфным ключом застучал «Гочкис». Смолянинов увидел, как вспухают один за другим ватные комки разрывов и вспомнил жалобы кондуктора на слабую начинку гранат. Сейчас это было неважно: может, легкие снарядики, и давали мало осколков, но в плотной толпе это не имело ровно никакого значения: каждая из полуторадюймовых гранат, даже не успев разорваться, пронизывала по два-три человеческих тела, пробивая в толпе кровавые бреши.

Револьверная пушка захлебнулась очередью — закончились патроны в коробе, и Антип торопливо принялся набивать его новыми. Сквозь грохот стрельбы и нестройные вопли дикарей до Смолянинова донесся матерный рык Кондрата Филимоныча: «А ну…, шевелись…, лярва лейбгвардейская, твою в душу…, пока нас тута всех…, к гребаной матери…, не перекололи, как поросей!»

Пауза, потребовавшаяся для перезаряжания, подарила нападавшим несколько драгоценных секунд — ваганда опомнились, взвыли с утроенной силой и всей массой качнулись вперед, заполняя своими телами и без того неглубокий ров, оставляя кровь и клочья кожи на шипах изгороди. В центре уже кипела ожесточенная схватка: ваниоро встречали сигающих через препятствие врагов ассагаями, палили в упор из ружей, метали ножи-пинга. Смолянинов заученными движениями отжимал вниз скобу «Мартини-Генри», выбрасывая стреляную гильзу, втискивал в овальный паз на затыльнике очередной патрон и стрелял, стрелял — навскидку, почти не целясь. Внезапно огромный, на голову выше других, негр со свирепой, физиономией, выглядевшей особенно жутко из-за продетых в ноздри и губы резных костяшек, перепрыгнул через изгородь и занес для удара огромный, формой напоминающий лосиный рог, заржавленный трумбаш. Начальник экспедиции попятился, нашаривая «Кольт», но тут над ухом оглушительно бабахнуло, раз, другой — и гиганта унесло, будто кто-то внезапно и очень сильно дернул за веревку, привязанную к его поясу. Смолянинов оглянулся — сзади, шагах в трех, стояла Берта, и нижняя пара стволов штуцера курились дымком. Он хотел поблагодарить девушку, но та подняла ружье и выстрелила еще раз, из верхнего «берданского» ствола. Часто захлопал «Спенсер» Жиля — верный слуга, страховавший, как и положено, госпожу на этом кровавом сафари, расчищал бруствер от запрыгнувших на него дикарей. Смолянинов опомнился, торопливо зарядил винтовку и вскинул к плечу, выискивая цель. Но ваганда уже откатывались прочь, густо устилая гласис телами цвета эбенового дерева.

— Прекратить огонь! — заорал Садыков (на время баталии Смолянинов передал ему все командные полномочия) — Береги патроны, ребята, они и так шикарного драпака задают!

Пальба разом прекратилась. Смолянинов оглянулся — все ли целы? Урядник Ерофеич… Фрол… оба, вроде, невредимы. А вон и Пронька: выскочил на край рва и отрет вслед улепетывающим ваганда какую-то похабщину, азартно размахивая шашкой. С клинка веером летят красные брызги, вокруг громоздятся изрубленные тела — здесь самые невезучие из дикарей добрались-таки до забайкальцев и сцепились с ними врукопашную.

Кондрат Филимоныч, облокотившись на казенник, трясет в воздухе правой рукой — даже его лапище, привыкшей управляться с якорными канатами, гандшпугами и налитыми свинцом вальками весел, нелегко беспрерывно вертеть тугую ручку митральезы. Вот и Антип: стоит, прижимая к груди, словно охапку дров, полдюжины тускло-желтых гочкисовских унитаров. Проводник Кабанга выглядывает из-за его плеча: ослепительно-белозубая улыбка до ушей, «крынка» на плече, патронташ через плечо: берегитесь, суахельские девки, идет гроза саванны!

Смолянинов приник к окуляру латунной трубки-телескопа, закрепленной слева от ствола винтовки. В длину это приспособление ненамного уступало стволу и требовало крайне бережного обращения — чтобы не сбились тонюсенькие волоски, перекрестием отмечающие прицельную точку.

Внизу, у ручья, там, где скапливалось перед атакой воинство ваганда, толпилось сотни полторы негров. Между ними, на небольшом возвышении, стоял сам Мванга, легко узнаваемый по вычурному головному убору. Дикарский король энергично размахивал руками и пронзительно орал; в правой ладони он сжимал длинноствольный пистолет, один из тех, что Смолянинов преподнес ему во время визита в Рубагу. Все ясно: собирает вокруг себя бегущих, сулит награды храбрецам и лютую кару трусам и нерешительным.

А это кто? Смолянинов невольно вздрогнул: по левую руку от Мванги стоял тот, кто сейчас был нужен им больше всего: низкорослый, чернявый тип в сильно потрепанной европейской одежде — и белый!

Смолянинов перевел перекрестье прицела обратно на Мвангу, чуть подвыбрал спуск и задержал дыхание. Дождался паузы между ударами сердца и легонько, словно касаясь спускового крючка не пальцем, а лепестком нежнейшей розы или крылом бабочки, нажал.

В Петербурге, готовясь к экспедиции, Смолянинов заказал для своей «Мартини-Генри» особые, дорогие патроны — не из латунной фольги, какие производят в Британии, а американские, системы Эдварда Боксера, с цельнотянутыми латунными гильзами и навеской бездымного хлопчатого пороха. Тупоносые безоболочечные пули, обернутые для улучшения обтюрации в промасленную бумагу, сохраняли убойную силу на полутора верстах — а сейчас до цели было никак не больше двухсот шагов.

Мванге такая пуля угодила точнёхонько в солнечное сплетение. На мгновение несчастный замер — Смолянинов увидел в телескоп, как из раны толчком выплеснулась кровь — и медленно завалился на спину. Над долиной повисла мгновенная тишина, а потом поле боя огласил горестный вопль, исторгнутый сотнями негритянских глоток. Смолянинов замахал, подзывая урядника, но тот уже сам бежал к начальству. За ним шагал, держа на плече «винчестер», Садыков.

— Ловко ты его снял, Иваныч! В самую евонную черномазую душу!

— Ерофеич, бери своих станишников и давайте за Рюффо! Он где-то там, возле Мванги ошивается. Боюсь, как бы его не пристукнули в суматохе. Поспешайте, душевно вас умоляю!

Урядник с готовностью мотнул головой и свистнул, призывая казаков. Минуты не прошло, как все трое серыми тенями скользнули через ров и растворились в почерневшей траве, среди мертвых тел, усеивающих гласис.

— Полагаете, Леонид Иваныч, так уж необходимо рисковать людьми из-за этого негодяя?

Смолянинов уловил в голосе Садыкова плохо скрытый упрек: мало того, что грубо нарушили отданный по всей форме приказ о прекращении огня, так еще и командуют через его голову его же подчиненными! И зачем, спрашивается, было вручать ему командование — чтобы тут же продемонстрировать злостное неподчинение? Решительно никакого понятия о службе у этих штатских. Да и урядник хорош — сейчас бросился исполнять! Нет, чтобы дождаться, как это предписано уставом, распоряжения начальника воинской команды…

— Да вы не серчайте, поручик! — виновато сказал начальник экспедиции. — Каюсь, был неправ, но и вы меня поймите: совершенно не было времени для соблюдения субординации. Очень нам сей фрукт нужен: ведь он, подлец, к гадалке не ходи, знает, кому понадобилось подстраивать катастрофу…

II

Из путевых записок Л.И. Смолянинова.

«Садыков переживал напрасно — особого риска, как выяснилось, не было ни на синь пороху. Чернокожие дикари могут сражаться с яростной отвагой, но если уж они дрогнули и побежали — остановить их невозможно, будут бежать, пока не свалятся от истощения сил. После гибели Мванги, остатки его воинства задали, по образному выражению поручика, „шикарного драпака“, и забайкальцы добрались до брошенного лагеря без помех. Горстки дикарей, попадавшиеся им на пути, в ужасе разбегались — слава непобедимых „леопардовых воинов“ гремела в саванне повсюду, а ежели, кто особо нелюбопытный еще о них не слыхал, то имел возможность увидеть все собственными глазами во время штурма. Если, разумеется, остался бы при этом в живых.

Я писал, что негры, раз поддавшись панике, не способны остановиться? Так и есть; но в отличие от османского редифа или курдских башибузуков, при бегстве с поля боя они не станут отвлекаться даже для такого почтенного занятия, как мародерство и грабеж. Но эта дикарская особенность, по-видимому, совершенно чужда и обитателям Старого Света: вместо того, чтобы спасаться вместе с ваганда, негодяй Рюффо решил под шумок заглянуть в шатер Мванги. Там его и застали за обшариванием сундуков и ларей забайкальцы, и я искренне жалею, что не видел физиономии француза, когда, тот, захлопнув крышку очередного, плетеного из пальмовых листьев короба, узрел щербатую улыбку урядника Ерофеича поверх барабана „Кольта“. Надо, впрочем, отметить, что добыча негодяя оказалась до обидного ничтожной — видимо, его представления о королевских сокровищах сильно разнились с таковыми у покойного негритянского сатрапа.

Надеюсь, читатель простит, что я не стану подробно описывать, как казаки доставили пленника в селение ваниоро — привязанным руками и ногами к длинной жердине, на манер подстреленной на охоте косули. Опущу и то, как Рюффо выкручивался, не желая отвечать на вопросы, пока мы не устроили ему очную ставку с Дрейзером. На этом упрямство француза закончилось, и он принялся выкладывать все, что знал. Признаюсь, когда он, наконец, заговорил, у меня гора упала с плеч — более всего я боялся, что для развязывания языка придется прибегнуть к услугам урядника: „Ты, Иваныч, тока мигни — энтот злыдень все, как есть выложит, всю подлинную правду, до словечка!“ Если кто не знает — смысл слова „подлинная“ мало отличается от страшноватого смысла другого похожего слова, „подноготная“: „длинником“ на Руси называли кнут, которым орудовали на допросах заплечных дел мастера.

Итак, спасшись с погубленного дирижабля, Рюффо, как и Дрейзер, угодил в плен, но не к местным торговцам, а к арабам, из числа тех, что наведываются в эти края с севера, за слоновой костью. Белый пленник показался им редкостным товаром, и спустя неделю Рюффо был обменян в Рубаге на дюжину первоклассных бивней. Оказавшись при дворе Мванги, негодяй сделал стремительную карьеру, поднявшись до должности личного советника и смотрителя королевского огнестрельного арсенала — навыки механика пришлись тут очень кстати. Разумеется, француз не собирался задерживаться в Рубаге— ему не терпелось добраться до Европы и получить обещанную, и весьма солидную плату. Но именно с возвращением и вышла заминка.

Помнится, узнав о подстроенном Рюффо крушении дирижабля, я удивился: как европеец, человек цивилизованный и несомненно, высоко ценящий свою жизнь, решился подвергнуть себя такому риску: ради всего лишь денег, пусть и очень больших? Ведь дело не только в том, что диверсию придется произвести на высоте нескольких сотен футов над землей: даже ухитрившись уцелеть после крушения воздушного корабля, злоумышленнику предстояло в одиночку выбираться из самого сердца Черной Африки!

Сейчас мое недоумение развеялось: Рюффо, как выяснилось, планировал угробить дирижабль над плато Огадėн, далеко к северо-востоку от земель ваниоро. Там он вполне мог рассчитывать на спасение — среди кочевавших по плато племен сомалúсов через арабских и занзибарских торговцев был пущен слух о потерявшемся на плато белом путешественнике. За его спасение полагалась необычайно щедрая награда: ружьями, свинцом, порохом и особо ценимыми в этих диких местах шелковыми тканями. Кроме того, в европейские фактории, расположенные поблизости от места предполагаемого крушения „Руритании“, заранее были посланы люди с заданием: обеспечить спасение и доставку в Европу ценного агента. Так что Рюффо мог быть доволен — ради его спасения денег не жалели.

Француз так ни разу и не усомнился, что в провале этого хитроумного плана виноват ураган, заставивший „Руританию“ отклониться от курса. Но мы-то знали, что Леньяр и не собирался придерживаться официально заявленного маршрута: вместо того, чтобы лететь на юг, к Дар-эс-Саламу, дирижабль повернул на юго-запад, и шел этим курсом, пока не потерпел катастрофу севернее озера Альберт-Нианца. Так что злоумышленник, оказавшись на твердой земле, с удивлением обнаружил, что находится в нескольких сотнях миль от тех мест, где можно было рассчитывать на помощь.

Положение казалось безвыходным — но только не для такого отчаянного авантюриста, каким был Симон Рюффо! Мало кто сумел бы отыскать выход, попав в такой переплет. Рюффо сумел. Дождавшись очередного каравана, собиравшегося посетить, кроме Рубаги, еще и немецкие торговые фактории на восточном берегу озера Виктория-Ньяза, он уговорил караванщиков переслать через европейских колонистов послание в Дар-эс-Салам. Там, в воздухоплавательном парке, сооруженном в ожидании прибытия „Руритании“, у механика имелся верный человек.

Ожидание продлилось несколько бесконечных месяцев. Но в послании, доставленном занзибарскими торговцами, оказалось совсем не то, чего ожидал Рюффо: ему было приказано найти обломки дирижабля и раздобыть бортовой журнал, документы Клода Леньяра, а так же все, что имеет хоть какое-то отношение к цели экспедиции. Для этого следовало использовать положение, которое Рюффо к тому времени успел приобрести при дворе негритянского сатрапа.

В конце послания имелась приписка: любой ценой надо и уничтожить русскую экспедицию, отправившуюся в направлении озер Виктория и Альберт-Нианца. И не просто уничтожить — нанимателей Рюффо интересовали любые документы и в особенности, артефакты, которые могли иметь при себе путешественники. Могу представить, как злился Рюффо, ведь мы были, считай, у него в руках! Мы покинули Рубагу за считанные дни прибытия депеши и, получи он ее суть раньше, нам пришлось бы по-настоящему туго.

Пока экспедиция оставалась в Рубаге, Рюффо всячески избегал встречи с нами. Но на всякий случай, он собирал сведения о пришельцах — к тому моменту он уже худо-бедно выучился говорить на наречии ваганда, а мы, ничуть не скрывались и повсюду расспрашивали о летучем корабле и свалившихся с небес белых людях.

За то время, пока Рюффо находился в Рубаге, он ни словом не обмолвился о крушении „Руритании“. Мванга узнал о нем от своих лазутчиков, почти одновременно с прибытием депеши, предназначенной для француза. Негодяй и это сумел обратить к своей пользе: он с три короба наплел королю о бесценных сокровищах, оставшихся на месте падения воздушного корабля, в результате чего Мванга, и без того собиравшийся воевать с ваниоро, спешно двинул войско в поход. Заодно Рюффо раскрыл королю глаза на „коварные замыслы“ белых путешественников: они-де коварно его обманули, прикинувшись друзьями, а на самом деле собираются присвоить свалившееся с неба богатство, а заодно, предать самого Мвангу мучительной смерти. Так что, обратись мы тогда за помощью к нему, а не к ваниоро, экспедицию, скорее всего, ждала бы неминуемая гибель.

Дальнейшее в общих чертах известно. Но оставался главный вопрос: о личности нанимателя Рюффо. Мы просто обязаны были выяснить, кому понадобилась страшная катастрофа, унесшая жизни стольких храбрых, талантливых людей — Клода Леньяра, его брата Пьера, воздухоплавателей из экипажа „Руритании“ и археологов, коллег Дрейзера! К тому же, можно не сомневаться: таинственный злоумышленник виновен не только в гибели воздушного корабля, но и в похищении графа Николы Румели. И если он еще жив, то сведения о похитителе, может статься, помогут спасти графа!

К сожалению, вдохновитель этих преступлений действовал поистине с иезуитской хитростью. Рюффо ничего не мог сообщить нам о его личности; механик имел дело лишь с доверенным помощником неведомого злодея. Еще в Париже, незадолго до окончания строительства „Руритании“, Рюффо познакомился с неким господином. Тот представился репортером малоизвестного британского издания, но француз, проживший некоторое время в Англии, уверенно опознал в нем выходца из южноафриканских колоний. Звали „репортера“ Сондерс; судя по тому, с каким размахом этот человек планировал свои операции, он располагал огромными средствами, и не менее впечатляющими возможностями из числа тех, которые невозможно приобрести даже за полновесные британские фунты.

Рюффо тогда остро нуждался в деньгах: он крупно проигрался на скачках и по уши влез в долги. Жалование, получаемое в Воздухоплавательном парке, не покрывало даже процентов по задолженности, так что впору было впадать в отчаяние. Рюффо уже подумывал о бегстве; он и на участие в перелете согласился единственно для того, чтобы улизнуть таким образом от кредиторов. Южноафриканец же предложил оплатить все его долги; кроме того, он посудил после выполнения задания крупную сумму в британских фунтах и паспорт Североамериканских Штатов. Рюффо долго не раздумывал: во Франции его ждали долговая тюрьма и нищенское существование, за океаном же он мог начать жизнь с чистого листа, с новым именем, не испытывая недостатка в средствах. Неудивительно, что механик сказал „да“.

Операция была тщательно разработана еще в Париже. Сондерс превосходно изучил географию районов, над которыми пролегал маршрут перелета, включая и нравы обитающих там племен. Он, похоже, знал о Черном континенте и его обитателях, куда больше иных европейцев, прославившихся своими путешествиями по Африке.

Последняя встреча Сондерса и Рюффо состоялась в порту Обок, в заливе Таджýра, куда французский пароход „Корсика“ доставил разобранную на части „Руританию“. Сондерс прибыл туда вместе с другими журналистами, освещавшими необыкновенный перелет. Там он передал своему агенту инструкции о том, как следует действовать после крушения, снабдил необходимыми сведениями — и вместе с остальными проводил „Руританию“. Из всех, кто находился в этот момент и в Обоке и на борту воздушного корабля, только эти двое знали, что удивительному творению Клода Леньяра предстоит полет в один конец, без всякой надежды на возвращение…»

III

— …растяжки он перепилил, чтобы конструкция наверняка рассыпалась после взрыва. Теперь жалеет: говорит, если бы не это, вы — то есть мы, — ничего бы так и не узнали.

— Тут он прав, — не стал спорить Смолянинов. — Не разрушься мостик, «Руритания», глядишь, и не разбилась бы, а опустилась спокойно на землю где-нибудь в саванне. Но мне вот что интересно: как он взрыв-то устроил?

Начальник экспедиции довольно скоро обнаружил, что французского, усвоенного в рамках гимназического курса, недостаточно для грамотного ведения допроса. Пришлось привлечь в качестве переводчицы Берту: французский язык был для нее родным, а слабое знание русского девушка с успехом дополняла немецким языком, который Смолянинов знал превосходно.

Берта обратилась к пленнику с длинной французской фразой. Тот торопливо забормотал в ответ.

— У него были динамитные шашки, замаскированные под угольные брикеты. Сондерс привез несколько таких «изделий» в Обок и передал ему до отлета. Говорит — заряды были слабые, рассчитанные только на то, чтобы разрушить трубки в котле, вот он и ждал, когда испортится погода. Чтобы уж наверняка.

— Ясно. — кивнул Смолянинов. — А сам, стало быть, заранее планировал спасаться на пузыре?

Дрейзер в деталях описал их с Рюффо невероятное бегство с гибнущей «Руритании».

Последовал обмен трескучими французскими фразами. Механик энергично мотал головой, даже пробовал для убедительности жестикулировать, но чугунная лапища Антипа (верный смоляниновский «оруженосец» стоял за плечом француза) каждый раз припечатывала его к сиденью.

— Отрицает. Он рассчитывал, что Леньяр после выхода из строя котла, снизиться и пойдет на посадку и при этом наверняка искалечит корабль так, что тот не сможет продолжать полет. Тогда Рюффо мог бы сбежать, найти местные племена и с их помощью захватить то, что останется от «Руританим». Потому и растяжки пилил — опасался, как бы Леньяр не предпринял попытку произвести ремонт прямо в воздухе. А когда ураган начал разламывать дирижабль — испугался что натворил, но было уже поздно. Бегство на пузыре не было заранее предусмотрено, это он в последний момент сообразил, от страха. Клянется, что не желал гибели экипажа…

Смолянинов нахмурился, подумал, потом громко щелкнул пальцами.

— Ну конечно! Это ведь мы решили, что он должен был уничтожить дирижабль! А на самом деле его хозяевам нужны были, как и нам, записки Леньяра и документы экспедиции. Вот, они-то и были главной целью! Хотя не думаю, что Рюффо позволил бы своим товарищам остаться в живых — зачем сохранять свидетелей, способных рассказать о его предательстве?

— Так и есть, мсье Леонид. — подтвердила Берта. — Ему и нападение на ваниоро для этого велели устроить. В записке, полученной из Дар-эс-Салама, прямо было сказано: без документов с «Руритании» никто его из Рубаги вытаскивать не станет, пусть выбирается, как знает. И денег, конечно, не заплатят — вот негодяй и старался!

Эту фразу Берта произнесла по-немецки. Рюффо все понял. Он сильно сгорбился, от чего его тщедушное тело казалось еще меньше, словно у подростка, только глаза сверкали не по-детски злобно из почернелых, глубоких глазниц. Француз переводил взгляд со Смолянинова на Берту и обратно. Крутить головой он не решался — за каждой попыткой неизменно следовала увесистая оплеуха. Антип бдел.

— С взрывом, вроде как, все понятно. — подвел итог Смолянинов. — Ничего не скажешь, хитро задумано: бомбы, замаскированные под угольные брикеты, растяжки подпилены… Вот что: спросите-ка еще раз насчет Сондерса — не верится мне, что он совсем уж ничего о нем не знает…

Не успела Берта задать новый вопрос, как произошло множество вещей. Рюффо рыбкой, нырнул вперед с плетеного короба, на котором он сидел, как на табурете; ладони Антипа впустую сгребли воздух, а механик уже перекатился через голову, вскочил, ежом развернулся на месте — и прыгнул навстречу бывшему лейб-улану. Тот раскинул широко руки, еще не понимая, что случилось, и Рюффо ударил его в грудь высоко вскинутой ногой. От этого удара Антип грузно опрокинулся на спину, с громким стуком врезался затылком во вьючный кофр с экспедиционным барахлом и потерял сознание. Смолянинов рванул из кобуры «Кольт», но было уже поздно — Рюффо обхватил сзади Берту правой рукой. На поясном ремне у женщины болтались пустые ножны — негодяй сумел в прыжке завладеть оружием, и сейчас левой рукой прижимал к горлу девушки охотничий кинжал. Смолянинов так и замер с револьвером в руке, не отрывая взгляда от острия, проткнувшего невесомый шелк — Берта укутывала шею платком, чтобы защитить нежную кожу от палящего африканского солнца.

— Бросай пушку, русский, пока я не нарисовал этой бельгийской шлюшке еще одну улыбку!

Рюффо говорил по-немецки, и в голосе его сквозило неприкрытое торжество. Обезьянью физиономию исказила гримаса радости: не улыбка — злобный оскал щербатого рта! Смолянинов разжал пальцы, «Кольт» со стуком упал на твердо убитый земляной пол.

— Сейчас ты, русский отдашь мне бумаги, о которых мы тут толковали. Потом мы, все трое медленно — медленно, понял? — выходим из хижины, я беру вьючного осла, винтовку с патронами, и мы с дамочкой покидаем селение. А ты, русский, проследишь, чтобы черномазые свиньи стояли столбами, как Лотова жена! Как доберемся до немецкой миссии на озере Альберт, я ее отпущу. Но, не дай Бог, замечу погоню — приколю как поросенка, все ясно, русский?

В углу трудно закопошился Антип. Рюффо боком, волоча за собой Берту, шагнул к нему, примерился пнуть лежащего в голову, но в этот момент полог, прикрывающий вход в хижину колыхнулся и на пороге возник Кабанга.

Француз еще только оборачивался навстречу незваному гостю, а тот уже отпрыгнул в сторону от дверного проема, и в руке его блеснула сталь. Время будто замедлилось: Смолянинов видел, как трумбаш проводника — разлапистый, с тремя крючковатыми отростками, как у индийского солярного креста, — дважды провернулся в воздухе и с громким хряском врубился Рюффо между глаз. Тот повалился на Берту; та вскрикнула, мелькнуло лезвие кинжала, и Смолянинов с ужасом увидел, как светлый шелк окрасился кровью. Он кинулся к ней, подхватил, но Берта и сама уверенно стояла на ногах.

— Не стоит беспокойства мсье Леонид, это всего лишь царапина — задел, когда падал. Надо сделать примочку и все будет в порядке. Жиль, скорее сюда, бездельник, и аптечный саквояж с собой прихвати!

Сразу стало тесно: вслед за стюардом в хижину ворвались Садыков и кондуктор Кондрат Филимоныч. Оба сжимали в руках револьверы. Антип поднялся, наконец, на ноги. По лицу обильно стекали струйки крови, пятная белую солдатскую рубаху, левой рукой он зажимал рану на голове.

— Виноват, вашсокородие, не доглядел! Эк он, вражина, извернулся-то, кто ж мог подумать, что такой прыткой!

— Это сават — сказала Берта, принимая у перепуганного Жиля склянку. — В переводе на русский — «старый башмак», известен также как «марсельская игра». Это особый род уличной борьбы, придуманный матросами: нечто вроде английского бокса, только здесь идут в ход еще и захваты, толчки, удары ногами. Похоже, покойник неплохо им владел. Мой Жиль тоже отличный саватёр, и каном[89] знает. Он и мне показал кое-какие полезные приемы…

Она оторвала от горла платок, плеснула на него из склянки. Остро запахло спиртом.

Кондрат Филимоныч кинулся помогать Антипу, а поручик так и стоял посреди хижины, уставившись на рукоять трумбаша, глубоко застрявшего в переносице Рюффо. Глаза мертвеца уже остекленели. Крови из-под воткнувшегося клинка вытекло на удивление мало, и оттого обветренное, темное от загара лицо механика, обезображенное этим чудовищным дополнением, выглядело бутафорским, ненастоящим — будто изуродованная каким-то вандалом восковая голова из «Кабинета ужасов» на лондонской Бейкер-стрит[90].

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

I

Из путевых записок Л.И. Смолянинова.

«— Таким образом, — заключил свой рассказ Дрейзер, — если эта карта не слишком расходится с истиной, то наша цель, цель „Руритании“, цель графа Николы находится где-то здесь.

И изобразил карандашом нечто вроде овала — примерно посредине между двумя прихотливо извивающимися линиями рек. Я посмотрел на рисунок, затем сверил его с с тем, который извлек из дорожной сумки. Рисунки были очень похожи, только на моем, над изгибами одной из речек мелкими буквами было подписано: „Момбу“. Чуть выше, в „междуречье“ имелась еще одна надпись, покрупнее: „пл. Азанде“.

Имя речки, как и название обитающего в верховьях Уэлле племени, начальник экспедиции позаимствовал из записок Клеймеля; Дрейзер пользовался картой из бортового журнала „Руритании“. Обе карты если не совпадали в точности, то весьма напоминали одна другую, и это внушает некоторую надежду на успех: карта Леньяра составлена Эберхардтом и Рукавишниковым на основе древних манускриптов, моя же — работа недавно побывавшего в этих краях Петра Петровича Клеймеля.

Я собрал совещание, намереваясь обсудить дальнейший маршрут. Первая задача нашей экспедиции, поиски места крушения „Руритании“, с блеском выполнена: найдены и обломки дирижабля, и документы Леньяра, и даже его заметки, касающиеся строительства воздушного корабля. Мало того: спасен единственный оставшийся в живых воздухоплаватель, удалось выйти на след тех, кто погубил „Руританию“. Конечно, настоящих виновников катастрофы придется искать в Европе, но и такая ниточка дорогого стоит…

Что касается второй задачи — честно говоря, я долго сомневался, что поиски следов страны Лемурии имеют хоть какой-то смысл. И окончательное решение — продолжать экспедицию, или возвращаться, — предпочитал оставить на потом, когда в руках у нас будут бумаги с „Руритании“, подтверждающие намерения графа Румели.

Что ж, вот этот момент и наступил.

— Тоже мне, карта… — проворчал Садыков. — По такой прокладывать маршрут — получите форменное „два лаптя правее Большой Медведицы“. А на местности эти два лаптя обернутся сотней верст в обе стороны! Интересно, как граф собирался что-то вообще найти? На этой, с позволения сказать, „карте“, обозначены приблизительные течения рек, а более ничего — ни примерного масштаба, ни линии водораздела, ни папирусных болот, которых, судя по всему, тут в достатке. Господствующие высоты не указаны, караванных троп тоже нет, как и крупных селений этих… как их там…

— Азанде. — подсказал я. Слова поручика меня встревожили: как-никак, тот состоял в Корпусе военных картографов при Генеральном Штабе, а значит, неплохо разбирался в предмете.

Дрейзер потер переносицу. Раньше он носил очки, но во время африканских приключений они потерялись, и теперь бедняга вынужден был склоняться к бумаге, чуть ли не чертя по ней носом — карикатурно-длинным носом прусского студента с забавных картинок в журнале „Нива“.

— Мнэ-э-э… честно говоря, я понятия не имею, как граф Румели собирался вести поиски. Не уверен, что и Леньяр был в курсе: ему было предписано отыскать с воздуха подходящую площадку для базового лагеря экспедиции, высадить нас, а самому поворачивать в Дар-эс-Салам, за грузами для экспедиции. Там же предстояло нанять землекопов — нас предупредили, что местных дикарей можно использовать, разве что, как носильщиков. Видимо, граф планировал для начала опросить этих самых азанте на предмет каких-нибудь тайных, священных, а то и запретных мест. Если руины города лемурийцев где-то там, то дикари наверняка не отваживаются в него заходить. А раз так — у них должны быть какие-нибудь легенды, поверья на этот счет…

— Выходит, нам предстоит опрашивать чертову уйму дикарей? — весело изумился Садыков. — Представляю себе эту работенку, особенно с нашим-то знанием здешних наречий!

Идею взять за основу поисков легенды местных племени, выдвинули Рукавишников с Эберхардтом. Последний особенно упирал на пример Шлимана, отыскавшего развалины Трои по указаниям из Гомеровской „Иллиады“. Эберхардт и составил карту, по которой возил сейчас носом Дрейзер.

Я вспомнил о пирамидке из неизвестного материала с одной угольно-черной гранью, что дожидалась своего часа в багаже — о ней, о таинственном Ключе к тайнам Лемурии, Дрейзер не имел ни малейшего представления. Похоже, граф Румели снабдил своих посланцев лишь самыми общими сведениями, собираясь ознакомить с деталями уже на месте. Что и говорить, разумная предосторожность — но сейчас она грозит обернуться серьезным препятствием. Вместо того, чтобы следовать точным указаниям, придется совмещать разрозненные куски информации. И спросить некого — тело Эберхардта похоронено под миллионнопудовой грудой битого камня, граф Никола Румели бесследно исчез, возможно тоже погиб, Рукавишников в Петербурге и, надо думать, с головой ушел в расшифровку „свинцовых книг“… Садыков прав: задача, стоящая перед ними более всего напоминает царево поручение из сказки: „Поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что“.

Что ж, как заметил не самый последний русский поэт: „Сказка — ложь, да в ней намёк“. Пойдем.

И принесем, никуда не денемся…»

II

Садыков с Кабангой утащили тело прочь. Ерофеич увел оглушенного Антипа: «Ничо-ничо, голуба, сейчас водочки откушаешь — враз полегчает! Кости целы, а мясо нарастет, чай не впервой, дело наше воинское…» Смолянинов усмехнулся про себя — запасы «белого хлебного вина» были исчерпаны еще на пароходе, по пути в Александрию, и с тех пор приходилось довольствоваться исключительно напитками заграничной выделки. Слава Богу, на «Леопольдине» имелись солидные запасы кубинского рома и бренди, а уже в Дар-эс-Саламе, готовясь к сухопутной части экспедиции, Антип закупил два бочонка можжевеловой водки «джин». Казачки потребляли нерусское пойло без особого энтузиазма, отдавая, впрочем, должное немалой его крепости. Стюард Жиль как-то раз сделал им грог: разбавил джин водой, добавил сахару, корицы, сока, выжатого из лимона и слегка подогрел. Урядник осторожно попробовал подозрительную смесь, после чего долго и матерно выражался о британских моряках, придумавших этот напиток, а так же о некоторых позорных наклонностях самого стюарда и, в особенности, его почтенной матушки.

Хижина опустела — Берта пропустила урядника с Антипом вперед, дождалась, пока они отойдут подальше и заговорила, с первых же слов взяв нить беседы в свои руки. Смолянинов, не ожидавший такого напора, поначалу только кивал да отделывался односложными высказываниями. Однако же Берта, похоже, решила учинить форменный допрос и не собиралась сбавлять тон:

— …не думаете же вы, в самом деле, что я случайно оказалась в Александрии? И, ни с того, ни с сего, воспылала желанием спасти вашу экспедицию? Будто забот у меня других нет!

— Признаться, некоторые сомнения меня посещали. — осторожно ответил начальник экспедиции. — Правда, несколько иного толка, уж очень вовремя вы объявились. Но потом я подумал — зачем англичанам устраивать такую замысловатую игру? Хотели бы нас захватить, взяли бы прямо там, в порту. А подсылать к нам настоящую светскую львицу, да еще и с собственной яхтой — воля ваша, это уж слишком замысловато. Не стоили мы такой сложной игры!

— Благодарю покорно! — фыркнула Берта. — Вот уж не думала, что удостоюсь подобных подозрений! Положительно, я переоценила вашу деликатность, дорогой Леонид: заподозрить меня в том, что я помогаю британцам?! Фи!

— А почему бы и нет? — пожал плечами Смолянинов. Он изо всех сил старался казаться невозмутимым. — Все мы люди, в конце концов, а человек, как известно, слаб. Его можно убедить, запугать, подкупить …

— Подкупить? Меня? Да как вы смеете!

«Похоже, разозлилась всерьез…»

— Знаете, мсье Смолянинов, от полновесной пощечины вас спасает лишь то, что после столь бурных событий недолго и рассудок потерять! И скажите спасибо, что вас не слышит граф Никола!

— Так вы были с ним знакомы? — сощурился начальник экспедиции. — Так-так, уже теплее…

Девушка закусила губу и замолкла. Смолянинов выждал немного и снова заговорил — на это раз подчеркнуто официально:

— Боюсь, что не смогу доверять вам в полной мере, если вы не будете со мной откровенны. Как начальник экспедиции, несущий ответственность за подчиненных, я не могу рисковать…

— А я, значит, могу? — в ее глазах пылал неподдельный гнев. — Я могу мчаться в Александрию, потом месяц напролет торчать в этой проклятой дыре, рискуя, что мной заинтересуются те, кто похитил Николу, и решат избавиться и от меня — так, на всякий случай? Я ведь ровным счетом ничего знала о его планах, и даже имя доктора Эберхарта выяснила уже в Египте…

Смолянинов ощутил болезненный укол ревности.

«Конечно, они, не просто знакомы! Она ведь даже не заметила, что назвала графа по имени — запросто! А даже если и так — мне-то какая с того печаль? Моя забота — экспедиция…»

Получалось, увы, не слишком убедительно.

«Да кто я такой, чтобы претендовать на ее благосклонность? Всего-то третьеразрядный ученый из далекой России; если Берта и дала себе труд вскружить мне голову, то лишь для того, чтобы напроситься с экспедицией. Похоже, для этой девицы все средства хороши…»

— Значит, кое-что вам все же было известно? — осторожно осведомился Смолянинов. Ему не хотелось вызвать новую вспышку ее гнева. — Иначе, с чего бы вам разыскивать именно Эберхардта? Кстати, он ни словом о вас не упомянул…

— А он обо мне и не знал! — тряхнула головой собеседница. — Я так и не решилась обратиться напрямую к Эберхардту — тем более, что его повсюду сопровождал этот ваш Рукавишников. Мне еще в Берлине случалось видеть его в обществе графа — они, помнится, обсуждали переводы с древних языков, я ни слова не поняла из их ученой беседы… Сам Рукавишников меня, конечно, не узнал. — добавила она тоном обиженной гипназистки. — Все вы, ученые одинаковы: вам лишь бы в книги смотреть, а женщина — так, между делом, необязательное приложение!

От неожиданности он поперхнулся и долго прокашливался. Упрек отчасти был заслужен — с тех пор, как экспедиция ступила на африканскую землю, он старательно выдерживал предложенную Бертой дистанцию. Выходит, напрасно?

— …увидев в Александрии Рукавишникова, я сразу поняла, что он неспроста туда заявился, — продолжала меж тем собеседница, — и решила хорошенько к нему присмотреться. А заодно уж и к Эберхардту. Знали бы вы, мсье Леонид, сколько денег ушло на организацию слежки за ними обоими, а заодно и за другими сотрудниками русской консульской миссии!

Начальник экспедиции припомнил мордобой, учиненный в египетской столице кондуктором Кондратом Филимонычем. Собеседница, видимо, угадала его мысли:

— А что мне оставалось? Никола ничего толком не успел объяснить, вот и приходилось действовать буквально на ощупь!

«…вот, опять — „Никола“!»

— … последний раз мы встречались в Париже — сразу после отлета «Руритании». Оттуда граф направился в Берлин, а меня ждал Брест — там стояла «Леопольдина». Перед расставанием мы условились, что через месяц я буду ждать его на Цетине. Яхте, прежде чем добраться до побережья Далмации, предстояло обогнуть пол-Европы, миновать бурный в это время года Бискай, пересечь Средиземное и Адриатическое моря. Времени оставалось в обрез, а потому мы не делали остановок в портах, не считая краткого захода на Мальту. И когда «Леопольдина» отшвартовалась в гавани Цетины, я с ужасом узнала, что граф пропал, возможно похищен, и меня никто больше не ждет! А неделю спустя телеграф принес сообщение: «Руритания» в условленное время не появилась в Дар-эс-Саламе и, скорее всего, сгинула где-то над Африканским Рогом. Признаюсь, на какой-то момент меня охватило отчаяние.

Смолянинов сочувственно покивал.

— Простите, но вы не сказали, зачем…

— …зачем мы уговорились встретиться на Цетине? Дело в том, что Никола не собирался идти в Обок, он планировал встретить «Руританию» в Дар-эс-Саламе. Опасаясь слежки, граф не захотел воспользоваться рейсовым пароходом или фрахтовать отдельное судно, и мы условились, что я на «Леопольдине» заберу его с Цетины. Это не выглядело чем-то необычным, мы не впервые отправлялись вдвоем…

Берта запнулась на полуслове, щеки ее слегка порозовели. Смолянинов сделал вид, что ничего не заметил, хотя внутри сразу заворочалась кровожадным зверем ревность.

«Значит, не впервые? А чего ты, спрашивается, хотел? Граф — блестящий аристократ, авантюрист, богат несметно; репутация его такова, что и не такая дамочка может голову потерять. И нечего ломиться со свиным рылом в калашный ряд…»

Но вместо этого сказал:

— Выходит, вы все же проделали намеченный графом маршрут — правда, с заходом в Александрию.

— Вы правы, Леонид, я действительно собиралась в Дар-эс-Салам. Не знаю, что бы я стала там делать — просто других идей у меня тогда не было, а надо же с чего-то начинать поиски? Но когда в Александрии вы встретились с Рукавишниковым, а потом и с Эберхардтом, то я поняла: эти русские тоже ищут «Руританию», и, похоже, не только ее. Их наверняка интересует и то, ради чего граф собирался лететь через пол-Африки! И тогда я решила присоединиться к вам, благо, это оказалось совсем не трудно!

— Только не говорите, что перестрелку в подземелье тоже устроили ваши люди! — нахмурился Смолянинов. — Эберхард-то погиб на самом деле….

Берта поморщилась.

— Что вы, Леонид, не надо так плохо обо мне думать. Что до этого несчастного — полагаю, в его гибели надо винить тех, кто похитил Николу.

«Она упорно отказывается считать графа погибшим. Или, может, о чем-то догадывается? А ведь похоже на то…»

— …а вот вашему казаку я попалась навстречу, конечно же, не случайно. Жиль следил за вами от самого дворца, чуть на пулю не нарвался…

Смолянинов вспомнил поспешное бегство от дворца и вспыхнувшую за их спиной перестрелку.

— Никола не посвящал меня в свои планы целиком: говорил, что я и сама все узнаю, когда придет время. Думаю, кроме него ни один человек не был в курсе всего, разве что этот ваш Рукавишников.

— Увы. — вздохнул Смолянинов. — Он знал, куда и зачем стремился граф Румели, это ведь они с Эберхардтом и составляли маршрут «Руритании»! Но вот о том, как организован перелет, граф ему не сообщил.

— Вот и я почти ничего не знала. Известно было лишь то, что Никола затеял поиски в самом центре Черной Африки, и намерен добираться туда по воздуху, из Дар-эс-Салама. Полагаю, он рассчитывал, что так за ним уж никто точно не сможет проследить — потому и прибег к помощи Леньяра.

— Об этом мы и сами догадались. Если хотите знать мое мнение: не самая умная затея. Надеяться в таком деле на технику, которую и опробовать-то толком не успели — тут и без всякого злого умысла запросто можно гробануться!

Берта нетерпеливо дернула плечиком — технические подробности ее явно не интересовали. Смолянинова не оставляло чувство, что женщина что-то недоговаривает, и чем старательнее она убеждала его в своей неосведомленности, тем больше он проникался уверенностью: знает! Знает, но почему-то считает нужным молчать…

— Вам не следует опасаться меня, Берта. — сказал он со всей возможной проникновенностью. — Поймите, это, наконец, глупо: если бы я собирался причинить вам вред, у меня была тысяча возможностей это сделать! К тому же, бумаги графа здесь.

И похлопал по запечатанному кофру, в котором хранилось самое важное из их добычи: бортовой журнал «Руритании» с указаниями графа Николы Румели о маршруте экспедиции, дневники и чертежи Леньяра. С некоторых пор к ним присоединились и записки Эберхардта с примечаниями Рукавишникова, и лишь драгоценный ларец с Ключом-пирамидкой Смолянинов держал при себе, ни на минуту не расставаясь с загадочными артефактами.

— … к тому же и деться вам особо некуда, не так ли? Так что, подумайте — если ли смысл и дальше секретничать?

Берта снова закусила губу. Смолянинов уже успел выучить, что это означало, что их очаровательная спутница находится в крайней степени озадаченности.

«Думай, голубушка, думай! Хочешь ты этого или нет, а придется тебе и дальше сопровождать экспедицию — если, конечно, не пожелаешь топать к побережью вдвоем со своим Жилем…»

— Ну, хорошо, раз вы так настаиваете… — медленно произнесла Берта. — Собственно, и скрывать-то мне особенно нечего — так, кое-какие соображения, не знаю даже, чем они могут вам пригодиться.

— Вы расскажите, а там уж вместе разберемся — чем. — пообещал Смолянинов. — Дело это непростое и может статься, нам не хватит для успеха как раз той крохи сведений, которой вы упорно не желаете поделиться!

Она упрямо мотнула головой.

— Да нечем мне делиться, сколько можно повторять! Единственное, пожалуй: когда мы примерно полгода назад посетили Берлин — графу опять что-то понадобилось в библиотеке Королевского музея, — у него состоялась встреча с весьма подозрительным господином. Тот назвался доктором Бауэром, то ли из Вены, то ли из Праги, сейчас уж и не припомню. Якобы он крупный знаток герметических манускриптов и разыскивает их по всей Европе — задумал написать фундаментальный труд в этой области.

— Герметизм? — Смолянинов озадаченно поскреб основательно заросший подбородок. — Это, кажется, раздел эзотерических знаний?

— Именно так, мсье Леонид. Мне это не показалось чем-то подозрительным, но граф, стоило гостю упомянуть о герметизме, возбудился чрезвычайно и сразу же выставил визитера за дверь. Никогда не видела, чтобы он был так груб, во всяком случае, с людьми образованными, из приличного общества; со слугами-то Никола церемонится не привык, нравы у них, в Румелии простые. А Бауэра он чуть ли не взашей вытолкал — а вытолкав, отправился в самую известную из берлинских частных сыскных контор и нанял там агента с заданием разузнать как можно больше об этом типе.

— И как, удалось ему что-нибудь выяснить?

— Да как вам сказать… В гостинице он остановился под другим именем — назвался доктором Мирабилисом. И оставил владельцу заведения визитку члена эзотерического ордена «Золотая Заря», со штаб квартирой — угадайте где? В Лондоне! Узнав об этом, граф окончательно вышел из себя и хотел немедленно навестить Бауэра-Мирабилиса. К счастью, они разминулись буквально на несколько минут, а то уж и не знаю, что учинил бы Никола — до того он был разъярен. Вам ведь известна его репутация…

Газеты, на все лады перемывавшие косточки пропавшему графу Румели, достаточно писали о его крутом нраве.

Смолянинов задумался, привычно скребя ногтями в бороде. Берта посмотрела на этот жест с несколько брезгливым выражением, и, Леонид Иванович немедленно одернул ладонь.

«За спиной, что ли руки держать…?»

— Вот и Эберхардт весьма неодобрительно отзывался об оккультистах. Не думаю, что это совпадение — по-видимому, он сообщил графу нечто такое, что заставило того относиться к этим господам с изрядной долей подозрения.

— Подозрения — это еще слабо сказано! — хохотнула Берта. — Отыщи Никола тогда этого «оккультиста» — тут бедняге и конец, прибил бы собственными руками!

«Знать бы еще, что рассердило графа Румели настолько, что он перестал сдерживаться. Вот и в письме к сыну граф упомянул о посланце оккультного ордена, который сильно ему досаждал, и это тоже происходило в Берлине! Что ж, письмо до некоторой степени подтверждает рассказ Берты — она ведь никак не могла знать, о его содержании. Или могла? В самом деле, что мешало графу Румели поведать своей пассии о принятых им мерах предосторожности — раз уж он доверил ей все остальное?»

— Как я понимаю, больше граф с Мирабилисом не встречался?

— Сыщики из берлинской конторы пытались пройти по его следу, но ни в Вене, ни в Праге такого человека не оказалось. Видимо, адрес был вымышленным, как и само имя.

— Вы ведь видели Мирабилиса в тот раз, в Берлине? Можете поподробнее его описать?

Берта снова прикусила губу, на этот раз всего на несколько мгновений.

— Худощав, не слишком высок, но и коротышкой его не назовешь. Волосы — темные, вьются, носит дымчатые очки, а потому глаз я разглядеть не смогла. Что еще? Нос прямой, лицо сужается к подбородку, но не вытянутое. Если бы не эти дурацкие темные стекла, его вполне можно было бы принять за священника. Одет в черный сюртук очень строгого покроя — такие носят по всей Европе, это вам ничего не даст. Ах да, трость! Она у него весьма приметная — черная, тяжелая даже на вид, с массивной серебряной ручкой в форме какого-то мифического существа — то ли тритона, то ли морского змея. Я тогда еще подумала: и охота таскать такую тяжесть?

— Может быть, акцент?

— Затрудняюсь ответить точно, но точно не из Франции. На немца или австрийца тоже не слишком похоже. Англичанин, возможно голландец — это уже ближе.

— Мирабилис, Мирабилис… — Смолянинов снова взялся за подбородок — все же, так легче думалось. — В переводе с латыни это означает «чудо-доктор». Смахивает на цирковой псевдоним, что довольно странно для человека, желающего выглядеть серьезным оккультистом. Несолидно, я бы сказал, отдает профанацией…

Берта с независимым видом пожала плечами, но отвечать не стала — мол, сказала все, что знаю, а дальше сами решайте.

— Пожалуй, вы правы… — помолчав, сказал Смолянинов. — Сейчас нам это все мало что дает. Вот окажемся в Европе, и можно будет поискать этого «Чудо-доктора» — глядишь и потянется ниточка! Впрочем, можно и сейчас кое-что предпринять…

И потащил из полевой сумки-планшета листок бумаги и копировальный карандаш[91] — он обзавелся новомодной новинкой, чтобы обходиться в дороге без перьев и чернил. Послюнявил кончик карандаша, от чего на губах появились лиловые отметины, и совсем было собрался писать, но вместо этого извлек из сумки свет странное приспособление, состоящее из двух наложенных друг на друга кружков плотного желтого картона. Кружки вращались на латунной оси; по краям их были нанесены цифры и буквы латинского алфавита и кириллицы.

В ответ на немой вопрос Берты Смолянинов пояснил:

— Это шифровальный круг системы генерала Альберта. Во время недавней войны конфедератов и аболиционистов в Североамериканских Штатах, такая вот штучка была в кармане у каждого связиста или разведчика. Служит, как вы уже догадались, для составления тайнописи.

— Любопытная вещица… — Берта протянула руку и Смолянинов отдал ей «шифровальный круг». — А как она действует?

— Видите ли, самые известные шифры построены на том, что каждая из букв алфавита заменяется какой-либо цифрой, символом, а то и другой буквой. Если записать таким образом сообщение — тот, кто знает, какими символами вы пользовались, с легкостью сможет его прочитать.

— Знаю, как же! — обрадовалась Берта. — Я росла в монастырском пансионе, во Франции, так мы с подружками частенько баловались тайнописью! У многих из нас были свои шифры. Мы с Гретой Бергенхейм, помнится, составили свой из цветов и фигурок птиц и животных…

— Да, но вот беда, такие шифры — их еще называют «перестановочные» — довольно легко разгадать. Дело в том, что буквы встречаются в тексте с неодинаковой частотой — например, буква «А» попадается куда чаще, чем «У». Остается только подсчитать количество тех или иных символов в тайнописи — и все, текст, считайте, расшифрован. Причем, чем больше в нем слов, тем проще это сделать.

— Но, как же так… — растерялась Берта. — Выходит, шифры бесполезны? Но я определенно слышала, что ими пользуются и военные и дипломаты!

— Разумеется, пользуются! Только у них в ходу более сложные системы — например, так называемая «линейка Сен-Сира». В ней реализован шифр де Виженėра с переменным сдвигом. При его использовании одни и те же буквы замещаются разными знаками, а сдвиг определяется по ключевой фразе или слову. Такое сообщение расшифровать намного труднее. «Колесо Альберта» действует по схожему принципу: на кромках кругов нанесены буквы, и если провернуть их, так, чтобы…

Этим устройством перед отправлением снабдил Смолянинова барон Эверт — и настрого велел зашифровывать все мало-мальски важные депеши. Начальник экспедиции собрался пуститься в пространные объяснения, но вовремя заметил, что собеседница уже успела потерять нить рассуждений и вот-вот заскучает.

— Сейчас я помощью «колеса Альберта» зашифрую подробный доклад в Петербург, насчет Мирабилиса. Если повезет, к нашему возвращению в Россию «чудо-доктора» разыщут, и мы узнаем, что ему понадобилось от графа Николы!

— Но, как же вы собираетесь отправить письмо, мсье Леонид? Я, конечно, знаю Африку не так хорошо, как вы, но и моих познаний достаточно, чтобы понять: ближайшая почтовая контора в Дар-эс-Саламе, в нескольких сотнях миль отсюда. Или вы все-таки решили вернуться?

— Ни в коем случае! — горячо запротестовал начальник экспедиции. — Да это у нас и не получится — между нами и озером Виктория-Ньяза лежат земли враждебных ваганда, иначе, как с большой стрельбой через них не пройти. Я собираюсь оставить письма лютеранскому пастору, который живет у ваниоро. Самим дикарям я бы доверять поостерегся, кто знает, чего от них, голозадых, ожидать, а тут — почему бы и нет? Насколько мне известно, этот достойный господин регулярно сносится с христианской миссией на восточном берегу озера, а уж оттуда письмо легко переправят и в Дар-Ээс-Салам. Переправляли же он корреспонденцию Рюффо, в конце концов… Так что, если повезет, месяца через два послание будет в России. Кстати, если пожелаете — можно отправить с этой оказией и вашу корреспонденцию. Только уж не взыщите, я сначала я ее просмотрю — мы сейчас не в том положении, чтобы рисковать.

Берта явно хотела ответить колкостью, но сдержалась.

— Вот, стало быть, и славно! Вы тогда пишите, а я найду Садыкова — он, помнится, сетовал, что теперь нескоро сможет отправить домой письмецо. Пусть порадуется, а то когда еще выпадет такой случай…

III

Из переписки поручика Садыкова

с мещанином города Кунгура

Картольевым Елистратом.

Бонифатьевичем.

Привет тебе, друг мой дорогой Картошкин! Ежели мои письма попали к тебе до Рождества — стало быть, все сложилось именно так, как я и надеялся. Привалила нам удача — удалось отправить с оказией довольно обширную корреспонденцию в Россию. Ну, я уж стесняться не стал — выгреб из походного ранца все те письма, что ожидали своей участи с самого озера Виктория, перетянул крест-накрест суровой ниткой и подписал получившийся пакет твоим кунгурским адресом. Будет мне урок — никогда не загадывать наперед!

Но всякая радость обычно норовит обернуться полнейшей своей противоположностью. Так уж устроена жизнь, и сетовать на сие обстоятельство — значит уподобляться сибирскому самоедину, который сечет веточкой деревянного божка за неудачу на охоте, али еще какую невзгоду. Вот и мы, вместо того, чтобы повернуть домой, продолжаем путешествие к истокам реки Арувими, и далее, в Восточное Конго. Места там глухие, можно сказать — дикие; даже Петр Петрович Клеймель, чьи записки и карты вели нас до сих пор подобно ариадниной нити, описал их весьма неточно и приблизительно.

«Вольно же им, сбесяся, бегать!» — подумаешь ты, и будешь, не вполне прав. Потому как ведет нас не только побуждение, называемое обыкновенно научным любопытством, но и прямой долг. Прости, дружище Картошкин, что не могу открыть тебе все планы: письма мои, в отличие от докладов, что шлет в Санкт-Петербург начальник экспедиции господин Смолянинов, отнюдь не зашифрованы хитрой американской машинкой, а наоборот, написаны самым простецким языком. А значит, могут быть прочитаны любым прохвостом, к которому попадут в руки. Надеюсь, что когда-нибудь, сидя у камелька, я смогу поведать тебе захватывающие истории о нашем путешествии во всех подробностях — но для этого нам предстоит еще пересечь половину африканского континента, следуя с Востока на Запад, и добраться до побережья Атлантического моря-окияна.

Позволю себе, впрочем, небольшой намек. Надеюсь, ты не забыл наше с тобой краткое увлечение трудами известной спиритуалки и теософички мадам Блаватской? Помнится, дама сия, вместе с прочими пречудесными и преудивительными откровениями высказала как-то мысль и древнем континенте Му, называемом иначе Лемурией.

Как ты, должно быть, помнишь, я никогда не жаловался на память. Вот и теперь я почти в точности могу воспроизвести ту часть текста, в которой упомянутая выше мадам рассуждает о загадочном исчезнувшем континенте:

«Лемурия, как назвали мы Материк Третьей Расы, была тогда гигантской страной. Она покрывала всю область от подножия Гималайских гор, отделявших её от внутреннего моря, которое катило свои волны через то, что мы знаем, как нынешний Тибет, Монголию и великую пустыню Шάмо, называемую иначе Гоби; от Читтагонга в западном направлении к Хардвару и в восточном к Ассаму. Оттуда, от внутреннего моря, Лемурия распространялась к югу через то, что известно нам сейчас как Южная Индия, Цейлон и Суматра; затем, охватывая на своем пути, по мере продвижения к югу, Мадагаскар с правой стороны и Тасманию с левой, она спускалась, не доходя несколько градусов до Антарктического Круга; и от Австралии, которая в те времена была внутренней областью на Главном Материке, она вдавалась далеко в Тихий океан за пределы Рапа-Нуи (Теапи или острова Пасхи), ныне лежащего на 26° южной широты и на 110° западной долготы.

…Швеция и Норвегия составляли часть Древней Лемурии, а также и Атлантиды со стороны Европы, так же точно, как Восточная и Западная Сибирь, и Камчатка принадлежали к ней со стороны Азии».

Изначально поиски следов обитателей Лемурии не значились в целях нашей экспедиции. Но иного выхода у нас, похоже, нет: дорога, которой мы сюда пришли, лежит через земли враждебных ваганда, которые наверняка захотят отомстить нам за своего убиенного короля. Так что путь наш лежит на запад. А коли уж где-то в тех краях, согласно имеющимся у нас предположениям, и скрываются руины города лемурийцев — почему бы и не заглянуть туда по дороге? «Бешеной собаке семь верст не крюк», как говаривал когда-то наш садовник Еропка.

Нынешние ученые географы смеются самой возможностью существования континента Му — но не так все просто в подлунном мире, дружище Картошкин. И здесь, в Черной Африке я, чем дальше, тем яснее понимаю, сколь ограничены наши знания об окружающей действительности. И, вполне может статься, что мне в скором времени доведется в самом деле, прикоснуться к загадке Лемурии, ежели будет на то воля Божья. Так что, не откажи, дружище Картошкин: найди свободную минутку, да и поставь свечку за старого своего гимназического приятеля — чтобы была ему и его спутникам удача на их нелегком пути, и чтобы вернулись они однажды к родным очагам, не претерпев по дороге слишком уж большого ущерба своему здоровью, а то и самой жизни.

С тем странствие наше по Черной Африке продолжается, и Бог весть, когда закончится…

Писано в сентябре сего, 188… года,

в селении негритянского племени ваниоро.

ЭПИЛОГ

Над скаковым полем повис неумолчный гул. Публики полно: праздные зеваки, завсегдатаи тотализатора, жучки-букмекеры, знатоки разнообразных «трио», «квартетов» и «квинтетов плюс». Дамы в шляпках, цилиндры, офицерские кепи, котелки. Крики, крики — горестные, разочарованные, восторженные, и все, как один, полные неподдельного азарта высшей, девяносто девятой пробы. Поверх гомона раздается дробная россыпь галопирующих копыт; тому, кто стоит в первом ряду, возле ограждения дорожек, слышны звяканья подков друг о друга, когда группа всадников, стоя на стременах над нелепыми, размером со школьную тетрадку, жокейскими сёдлами, проносится мимо.

Вот они, вытянулись в линейку, все, как один в белых бриджах из плотного шёлка, в двухцветных кургузых камзольчиках. Первый, в лимонном и синем, посылает лошадь на препятствие из берёзовых жердей. Рыжая легко, без натуги берёт барьер, зависнув над ним в длинном прыжке. Трибуны ревут, а впереди уже виден финишный столб ипподрома Лоудерри — заезд окончен! Скаковые лошади такой же символ Империи, как золотые кругляши соверенов, как привычка исчислять стоимость некоторых приобретений — фамильных драгоценностей, скаковых лошадей, яхт, — не в фунтах стерлингов, а в гинеях; такой же, как махины броненосцев на Спитхедском рейде. Корабли, золото и… скачки. Вот оно, зримое великолепие ДЕРЖАВЫ, простирающей свою длань над половиной мира.

Паддок, как и скаковое поле, тонул в сентябрьском тумане — старая добрая английская погода! В это молоке всхрапывают лошади, скрипит кожа, брякает металл — это служители рассёдлывают скакунов, участвовавших в завершившемся заезде.

Двое джентльменов прогуливались вдоль паддока. А где ещё наслаждаться прелестями скакового уикенда, как не здесь, где это великолепие особенно близко, только руку протяни?

— «Принцесса Индии» могла прийти первой, если бы её не придержали перед последним препятствием! — горячился высокий, с благородным лицом с аккуратной седоватой бородкой. — Куда смотрят распорядители скачек? Это же очевидное мошенничество, так и уничтожают истинно спортивный дух! Кому захочется делать ставки, если игра сыграна заранее, и результаты известны?

Его собеседник — с дымчатыми очками на простоватом, слегка заостренном лице пресвитерианского пастора, — еле заметно улыбнулся.

— Вот уж не думал, Уильям, что вы продемонстрируете здесь, на скачках, такой азарт. Хотя, конечно, в жизнь — это в определенной степени тоже игра: ходы и ставки предугаданы заранее, но в последний момент вмешивается некий фактор и все расчёты летят к черту. И куш срывает тот, у кого хватит хладнокровия дождаться финала и не бросить игру, не так ли?

Уэскотт скривился, как от зубной боли:

— Я понимаю вашу иронию, профессор. Вы хотите сказать, что наша игра, что в России, что в Африке, не вполне проиграна и Братство рано поддалось панике?

— Наша игра вовсе не проиграна, Уильям. Скажу больше: мы не потерпели даже временной неудачи. Пожертвовано несколько второстепенных фигур, противник принял эти жертвы, не догадываясь, что партия просчитана на много ходов вперед.

— Ваша страсть к шахматам хорошо известна, профессор. Не могу не заметить: в этой благородной игре, в отличие от скачек, нет места случайностям. А ведь именно они порой всё и определяют, когда речь идёт о человеческих страстях!

— Вы ошибаетесь. Случайностям есть место везде. Даже великие шахматисты — всего лишь люди. Они могут быть нездоровы, подвержены житейским треволнениям… да мало ли? Истинное мастерство не в том, чтобы исключить случайности, а в том, чтобы ставить их себе на службу.

— И чем же нам послужит этот нелепый казус на Балтике? — осведомился Уэскотт. — Ведь тут речь идёт именно о случайности: чем ещё можно объяснить то, как легко русские отыскали наших агентов в тумане, в лабиринте прибрежных шхер? Меня уверяли, что это невозможно — и какова цена этим уверениям?

— Если это и случайность, то, несомненно, счастливая. Теперь русская охранка не сомневается, что пресекла враждебную вылазку. Они, конечно, усилят меры безопасности, но это будет уже, как говорят охотники, «в пустой след»: мы своей цели добились, не так ли? Первый приз, документы сербского изобретателя, в наших руках, а ведь это главное, не так ли?

Высокий пожал плечами, потом неохотно кивнул.

— Кстати, что с вашим агентом в Африке? — продолжил профессор. — От него есть какие-нибудь известия?

— Мы получаем депеши через евангелистскую миссию на озере Виктория. Сейчас сентябрь; в этом году сезон дождей несколько запаздывает — так что, по крайней мере, до октября нечего и надеяться. За это время русская экспедиция углубится в совершеннейшую глушь. Туда не то что миссионеры — даже арабские купцы с севера, из Судана не рискуют забираться.

— Я слышал, в Судане сейчас неспокойно. — поддакнул профессор. — Но продолжайте, прошу вас…

— А что тут продолжать? Самое худшее уже произошло: наш агент потерпел фиаско, русские добрались до обломков «Руритании» и завладели документами графа Румели. А значит, и древними манускриптами, которые тот обнаружил в Александрии. Для нашего Братства это страшный удар!

Профессор поморщился.

— Я давно заметил, что вы склонны впадать истерику по пустякам, дорогой Уильям. Во-первых, мы не можем знать этого наверняка. Во-вторых, согласно моим сведениям, граф Румели сделал лишь первый шаг к поискам… как там вы изволили выразиться? — «сокровища мудрости древней расы». Да-да, и не надо выкатывать на меня глаза! Его находки — не более, чем ключ к тайне, поисками которой и занят сейчас мистер Смолянинофф. А значит, для вас ничего еще не потеряно! Пусть ищет, а мы уж постараемся, чтобы его находки достались кому надо!

Уэскотт замер. Уголок его рта непроизвольно дернулся.

— «Согласно вашим сведениям»? И что это за сведения, позвольте поинтересоваться?

— А это уже не ваше дело, милейший доктор Уэскотт! Помните, у Экклезиаста: «Умножая знания, умножаешь печали?» Или, как говорят наши русские друзья — «Меньше знаешь — крепче спишь»? Советую вам задуматься над этим.

Уэскотт резко выпрямился.

— Братство не будет иметь с вами дело, если вы не дадите разъяснений — и не когда-нибудь потом, а здесь и сейчас! Я требую, чтобы вы уважали законные интересы Братства!

Профессор поглядел на собеседника с интересом — наверное, так ученый-энтомолог смотрит на редкий экземпляр жужелицы.

— Значит, желаете получить разъяснения? Ну что ж… только не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Возмущение в глазах оккультиста сменилось опасливым недоумением.

— Видите ли, Уильям, мне удалось лично познакомиться с графом Румели. Это случилось не так давно, сразу после нашей встречи в «Колледже Каббалы». Кстати, пришлось представиться адептом вашего ордена Золотой Зари, уж не посетуйте… Так вот, тогда граф не пожелал со мной беседовать, и пришлось принять меры, чтобы разговор этот все-таки состоялся.

— «Принять меры»? — Уэскотт перешел на свистящий шепот. — Так это, значит, вы… значит, граф Никола вовсе не мертв? Или…

Профессор шутливым жестом поднял палец к губам. При этом его лицо добродушного пастора расплылось в неуместной улыбке.

— Умоляю, будьте сдержаны, дорогой друг. Я весьма высоко ценю наше знакомство, но если вы все вынудите меня ответить на эти вопросы — придется принять меры, чтобы вы, ненароком, не сболтнули где-нибудь лишнего.

— Вы что же, угрожаете мне? — взвился Уэскотт, но собеседник уже его не слушал:

— Смотрите, Уильям, вот-вот дадут старт новому заезду! Пойдемте посмотрим, чем на этот раз порадует нас «Принцесса Индии»?

Примечания

1

Здесь — документ для получение воинского железнодорожного билета.

2

Аéronaute russe(фр.) русский воздухоплаватель.

3

L'Invité de Russie (фр.) гость из России.

4

Voiture étrange (фр.) странная машина.

5

Merde (фр.) дерьмо.

6

Кайо, Жозеф — премьер-министр и министр финансов Франции в 1911–1912 годах.

7

Para bellum (лат.) «Готовься к войне!»

8

Сегодня день крови и славы,

Пусть бы он был днём воскрешения!

Эй! Кто француз, в штыки!

Труба наша, врагам греми!

9

Политические и военные деятели Парижской Коммуны.

10

Герой романа «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура»; он угодил в прошлое после удара по голове.

11

Нам привычнее в данном контексте слово «коммунар». В дореволюционных изданиях используется обычно слово «коммунист».

12

Za naszą i waszą wolność (польск.) «За нашу и вашу свободу!» — девиз польских повстанцев; известен с 1831-го года.

13

Одно из старейших высших технических учебных заведений Франции.

14

Насыпь за бруствером для помещения стрелков или орудий.

15

Aux armes, camarades! Les Versaillais arrivent (фр.) — К оружию, товарищи! Версальцы идут!

16

Mon seul ami (фр.) — мой единственный друг.

17

Поприщин Аксентий Иванович — герой повести Гоголя «Записки сумасшедшего».

18

Эпинус, Франц — российский и германский физик, работавший в области теории электричества.

19

Леду, Клод-Никола — французский архитектор, автор проекта идеального города.

20

Сосуд со спиртовой горелкой для кипячения воды.

21

Домбровский, Ярослав — польский революционер и военачальник, виднейший деятель Парижской Коммуны.

22

En avant marche (фр.) — вперёд шагом марш!

23

Viam supervadet vadens (лат.) — дорогу осилит идущий.

24

Документ, удостоверяющий право собственности на отгруженный товар.

25

Так называли сторонников Севера.

26

Впоследствии — знаменитое кабаре «Фоли-Бержер». «Фоли Тевриз», — в переводе на русский «В листве Тевриз» — намёк на то, что здесь можно, укрывшись от назойливых взглядов, предаваться наслаждениям.

27

Так иногда называли сторонников Коммуны.

28

Начальник, вождь, предводитель.

29

Полугар — эталон крепости водки в Российской Империи (около 38 % спирта) до введения 40-ка градусного стандарта.

30

Морской моллюск, раковины которого служат вместо денег.

31

Смесь водорода, метана и угарного газа, получаемая при сухой возгонке каменного угля.

32

Так в обиходе называли концентрированную серную кислоту.

33

Подобная дискуссия описана в романе Ж. Верна «Робур-завоеватель».

34

Длинный канат, закреплённый одним концом в гондоле. Сбрасывался на землю при приземлении.

35

Bordeldemerde (фр.) — дерьмовый бордель.

36

«Остаться со своими убытками» — аналог русского «Несолоно хлебавши».

37

Кровожадный казак.

38

Из романа Жюля Верна «Робур-завоеватель».

39

«Ойся ты, ойся, ты меня не бойся» — старая казачья песня.

40

«Смуглая Бесс» (англ. Brown Bess) — прозвище британского пехотного ружья образца 1722 года.

41

В настоящее время — Джакарта.

42

Уильям Водсворт.

43

1-го марта 1881-го года на набережной Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова) был убит император Александр Второй.

44

Бэнди — обычное прозвище моряка, чья фамилия Эванс; декки — палубный матрос.

45

(Англ. преступный сленг) «Тянуть канат» — напиваться, пьянствовать.

46

Ничтожество, придурок.

47

Тапенс — монета в 2 пенса.

48

«Кларет» — (англ. преступный жаргон) «кровь»; «шэнк» — нож.

49

Дэви Джоунз (матросск. сленг) — дьявол, повелевающий злыми духами пучины.

50

«Глотать синюю книгу» (служить в Королевском Флоте) — зубрить адмиралтейский устав, который традиционно имеет синий переплёт.

51

(англ. преступный жаргон) — «День стирки» — день казни. «Звякнуть» — умереть.

52

Спасти свой бекон — совершить побег.

53

Поставщик, снабжающий суда продовольствием и техническими средствами, в том числе ГСМ.

54

Координаты о. Ноубл приведены в повести Г. Уэллса «Остров доктора Моро».

55

Last but not least (англ.) буквально — «последнее по порядку, но не по значимости».

56

Свободу гражданину Груссе!

57

Следовательно — выпьем.

58

Здесь и далее — выдержки из «Тайной доктрины» Е. Блаватской.

59

Выдержки из «Тайной доктрины» Е. Блаватской.

60

Выдержки из «Тайной доктрины» Е. Блаватской.

61

Устаревшее название Тайваня.

62

«Доктор Ливингстон, я полагаю?»

63

(устар.) То, что прикрывается наружным блеском, а на самом деле ничтожно, пусто.

64

Cher ami (фр.) дорогой друг.

65

Так называли сторонников Конфедерации.

66

Генерал северян Улисс С. Грант носил прозвище «Безоговорочная Капитуляция» (англ. Unconditional Surrender). Первые буквы слов прозвища, U.S., совпадают с его инициалами.

67

Один из младших богов индуистского пантеона, ювелир и оружейник.

68

Сharge (фр.) — в атаку!

69

«Is the glass half empty or half full» (англ.) — стакан наполовину пуст или наполовину полон.

70

Государство на юге Индии, возникшее во II в. н. э.

71

Антонов огонь — устар. название гангрены.

72

Боевой клич северян.

73

Строка из «Баллады о Востоке и Западе» Р. Киплинга. На описываемый момент еще не сочинена.

74

XIX веке «фельетонами» называли не сатирические очерки, а романы с продолжением, публикуемые, обыкновенно, в еженедельных или ежемесячных изданиях.

75

Altes Museum (нем.) — «старый музей», художественный музей в Берлине на Музейном острове, построен в 1830-1830-х годах для размещения коллекции произведения искусства прусских королей. В частности, там хранилось всемирно известное Берлинское античное собрание.

76

Вид английской охотничьей шляпы с двумя козырьками. Известна у нас как «шляпа Шерлока Холмса».

77

Прообразом этого персонажа послужил русский путешественник и географ В. В. Юнкер, путешествовавший по Африке в 70–80 годах 19 века.

78

Бур-Саид (устар.) — Порт-Саид. Порт на Средиземном море у северного окончания Суэцкого канала.

79

В Египте при Птолемеях — главный жрец (первосвященник), представляющий местное жречество в общении с властями.

80

На описываемый момент канцлером является Бисмарк.

81

Виды ружей с очень длинными стволами и своеобразно изогнутыми прикладами, повсеместно встречавшиеся во многих странах Азии и, нередко, в Африке. Как правило, кремнёвые или фитильные.

82

В функции 6-го отделения входил надзор за деятельностью жандармских управлений по политическому розыску и производству дознаний.

83

Детективный роман Всеволода Крестовского «Петербургские трущобы», 1864–1866 г.г. Лег в основу телесериала «Петербургские тайны».

84

«Ядрами» тогда называли цельнолитые из чугуна или стали снаряды, предназначенные обыкновенно для практической стрельбы.

85

Фигуры, составленные из деревянных чурок в русской народной игре «городки».

86

1 унция — 29, 86 грамма.

87

Калебас — сосуд из высушенных плодов бутылочной тыквы или калебасового дерева. Широко распространён у народов Африки

88

Одна из самых известных церквей лондонского Сити. Считается, что истинные уроженцы Лондона — это те, кто родились в пределах слышимости ее колоколов, не далее пяти миль от самой церкви.

89

«la Canne», фехтование на боевых тростях; отдельное направление в савате.

90

Знаменитый музей восковых фигур мадам Тюссо с 1835-го года располагался в Лондоне, на Бейкер-стрит, позже прославленной в произведениях Конана Дойля. Одной из главных достопримечательностей музея был «кабинет ужасов» с фигурами жертв французской революции, знаменитых убийц и преступников.

91

Известен как «химический» карандаш; для получения нестираемых следов в стержень «копировального карандаша» добавляли водорастворимые красители — эозин, родамин или аурамин. Вошли в употребление в начале 70-х голов 19-го века.

Content

Борис Батыршин
МЕХАНИЧЕСКИЙ МИР
Дилогия

Ларец кашмирской бегумы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Семьдесят второй день

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Тропа йети

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Остров страданий

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

В поисках «Руритании»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Свинцовые книги

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Крокодиловый портфель

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания