Виталий Пенской

Полоцкая война. Очерки истории русско-литовского противостояния времен Ивана Грозного. 1562-1570

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

© Пенской В.В., 2019

© «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2019

От автора

Идея написать книгу о русско – литовской войне 1562–1570 гг. (которую смело можно назвать Полоцкой войной, так как вокруг Полоцка и развернулись ее главные события) зародилась еще в 2007 г. Тогда благодаря А. Юшкевичу в наших руках оказалась книга белорусского исследователя А.Н. Янушкевича по Инфлянтской войне 1558–1570 гг.1 Естественной реакцией на этот взгляд с «литовской» стороны на события этой войны было желание дать ее описание со стороны «русской».

Однако путь к выполнению этого замысла в силу ряда причин оказался долгим. Пожалуй, среди них важнейшей стала необходимость вписать эту войну в общий контекст военно-политического противостояния в Восточной Европе в раннее Новое время и, само собой, развития военного дела в регионе в эту эпоху. Серьезное же изучение военного дела повлекло за собой обращение к сюжетам по истории Русского государства и общества, их основополагающих институтов и структур, уяснения особенностей их функционирования и эволюции в то время. Фраза, сказанная немодным ныне классиком о том, что «ничто так не зависит от экономических условий, как именно армия и флот. Вооружение, состав, организация, тактика и стратегия зависят прежде всего от достигнутой в данный момент ступени производства и от средств сообщения», остается в силе и сейчас^2.

Необходимость проработать эти вопросы привела к тому, что замысел сосредоточиться на истории Полоцкой войны пришлось отложить в долгий ящик (как выяснилось, на десять с лишком лет). Все это время «крот истории» продолжал свою работу, пока в общих чертах не была завершена работа над выстраиванием более или менее непротиворечивой концепции развития и Русского государства в «долгий XVI век», и эволюции международных отношений в Восточной Европе и русской внешней политики в это время^3, и, само собой, изменений в военном деле^4. И только после этого стало возможным вернуться к истории Полоцкой войны.

Столь долгая пауза, как оказалось, была совсем не лишней! Отечественный историк А.И. Филюшкин, характеризуя сложившееся в русской книжной традиции раннего Нового времени изображение пресловутой Ливонской войны, отмечал, что «в российском историческом нарративе этого времени нет никакой Ливонской войны. Есть отдельные кампании, походы, сражения – но они не сливаются в сознании современников в единую 25-летнюю кампанию борьбы за Прибалтику», На вопрос, как так получилось, историк дает ответ: «В Москве считали: с Великим княжеством Литовским и Королевством Польским война беспрерывно идет с 1487 г., и годы боевых действий перемежаются лишь короткими перемириями (выделено нами. – В. Л.)…». Конечно, продолжал исследователь, «летописец и не выделял новый виток противостояния с Литвой и Польшей из-за Ливонии в отдельную войну, для него это была часть кампании, тянущейся уже почти столетие»5.

Но если развить эту мысль дальше, то неизбежен вывод: эта кампания не закончилась в 1583 г., а продлилась еще столетие. И прежде чем завершилась эта духсотлетняя война, десять раз война «холодная» перерастала в войну «горячую». Девять из них пришлись на «длинный XVI век». Помимо «Пограничной» войны 1486–1494 г., это войны 1500–1503 и 1507–1508 гг., 1-я Смоленская война 1512–1522 гг., Стародубская война 1534–1537 гг., Полоцкая война 1562–1570 гг., Московская, или Баториева, война 1579–1582 гг. война (или войны?) 1609–1618 гг. и, наконец, 2-я Смоленская война 1632–1634 гг. Спустя двадцать лет, в 1654 г., началась десятая и последняя в летописи этого многолетнего конфликта война, «Тринадцатилетняя»6, завершившаяся Андрусовским перемирием 1667 г. Прошло еще почти два десятилетия, и оно было заменено «вечным миром»7, положившим конец этой неизвестной войне.

Полоцкая война занимает в этом списке не самое последнее место. Она стала крупнейшим военным предприятием первого русского царя и его последним значимым успехом на литовском направлении. Взятый в результате масштабной военной экспедиции Полоцк на почти два десятка лет перешел в русские руки и имел все шансы повторить судьбу Смоленска. Последний, будучи завоеван Василием ш, надолго стал предметом ожесточенных споров Москвы и Вильно и, в конце концов, навсегда остался под властью московских государей. Можно провести некую параллель в истории завоевания двух этих городов. И в том и в другом случае за громким успехом последовала неудача (за взятием Смоленска – разгром под Оршей, за капитуляцией Полоцка – поражение на р. Ула), а потом боевые действия перетекли в фазу вялотекущей войны на истощение. Но в конце концов Москва додавила Вильно, одержав победу по очкам. Как здесь не вспомнить фразу русского философа Г.П. Федотова, который писал, что «в татарской школе, на московской службе выковался особый тип русского человека – московский тип, исторически самый крепкий и устойчивый из всех сменяющихся образов русского национального лица… Что поражает в нем прежде всего… это его крепость, выносливость, необычайная сила сопротивляемости. Без громких военных подвигов, даже без всякого воинского духа – в Москве угасла киевская поэзия военной доблести, – одним нечеловеческим трудом, выдержкой, более потом, чем кровью, создал москвитянин свою чудовищную империю. В этом пассивном героизме, неисчерпаемой способности к жертвам была всегда главная сила русского солдата (выделено нами. – В. П.)»8. В этой цитате Федотов четко обозначил главную и наиболее характерную черту московской стратегии, ярко проявившуюся в этих двух войнах, – настойчивость, упорство, выносливость, выдержка и больше пота, чем крови.

Увы, блестящий успех, одержанный на исходе первого года войны, сыграл злую шутку с Иваном Грозным и его боярами. Потрясение, которое испытало литовское общество, узнав о падении Полоцка, оказалось слишком велико и ускорило Finis Lituania, свершившийся в Люблине в июле 1569 г., ибо за личиной «унии» и «еднанья» скрывалось поглощение Литвы Польшей. И в том, что на люблинском сейме сторонники сохранения независимости Литвы потерпели поражение, виновата во многом именно полоцкая катастрофа, показавшая военное бессилие и организационную немочь литовских властей. Они оказались не способными мобилизовать людские, финансовые и материальные ресурсы Великого княжества для очередного раунда русско-литовского противостояния. Московский же административный аппарат и политическое устройство, перестраивавшиеся мало-помалу со времен «регенства» Елены Глинской и «боярского правления»9, оказались работоспособнее, нежели литовские, и установившееся было после 1-й Смоленской войны 1512–1522 г. некое равновесие на русско-литовской границе оказалось нарушено. И уже не важно было, что в Москве и не замышляли покорять Литву и приводить ее под высокую царскую руку. Непреходящее уныние, охватившее немалую часть литовской элиты и шляхты после Полоцка, поспособствовало тому, что выходом из этой представлявшейся безнадежной ситуации перед лицом надвигавшихся с востока «тьмочисленных» московских полчищ казалось именно более тесное, чем прежде, объединение усилий двух государств для противостояния экспансии Москвы.

В 1570 г. Иван Грозный мог с полным на то основанием считать себя достойным продолжателем дела своего отца. Победа в Полоцкой войне (вкупе с последовавшей за ней победой над крымцами) вполне могла стать апофеозом его внешней политики. И прав был русский историк Р.Ю. Виппер, писавший, что «если бы Иван IV умер в 1566 году, историческая память присвоила бы ему имя великого завоевателя, подобного Александру Македонскому. Вина утраты покоренного им Прибалтийского края пала бы тогда на его преемников, ведь и Александра только преждевременная смерть избавила от прямой встречи с неминуемой гибелью и распадением созданной им империи. Грозному также простили бы его опричнину и казни, как прощаются Александру злые убийства сподвижников, причуды и бред величия». Увы, продолжал он, «несчастье Ивана IV в том, что ему пришлось пережить слишком ранние свои успехи, слава его, как завоевателя, померкла, дипломатические и организаторские его таланты забылись, он попал в другую историческую рубрику, под титул „тиранов“»10. История Полоцкой войны оказалась погребена под горой всяких историй не столько о правлении Ивана Грозного, его внешней и внутренней политике, сколько о самом первом русском царе, фигуре величественной и одновременно трагической.

Несколько слов о самой книге, которой мы попробовали напомнить о деяниях наших предков, создавших основы государства Российского. Работая над ней, мы сконцентрировались на военной истории и отчасти – на истории дипломатии. Связано это было в первую очередь с тем, что именно военный аспект истории Полоцкой войны в историографии исследован в наименьшей степени и сопровождается шлейфом заблуждений и мифов «времен очаковских иль покоренья Крыма». При этом мы преднамеренно сделали упор на реинтерпретацию первоисточников, минимизировав обращение к старой историографии как в значительной степени устаревшей. Увы, ограниченный объем этой книги не позволил остановиться на историографии проблемы и на характеристике источников, а также раскрыть вопросы, связанные с сюжетами из русской политической, социальной и экономической истории той эпохи. Надеемся, что эти проблемы составят предмет следующей нашей работы.

По традиции, завершая авторское вступление, мы хотели бы высказать нашу благодарность за помощь, советы и содействие в ходе написания этой работы Д. Селиверстову, А. Лобину, А. Филюшкину, А. Безугольному, А. Красникову, А. Юшкевичу и, естественно, нашей супруге Т. Пенской, обеспечивавшей нам надежный тыл и поддержку во всех наших начинаниях. Естественно, что вся ответственность за результаты многолетней работы лежит целиком и полностью на нас, однако мы утешаемся мудрым изречением древних римлян – Feci, quod potui, faciant meliora potentes! («Я сделал, что смог, путь те, кто сможет, сделают лучше»).

P. S. Мы преднамеренно оставили цитаты из русских и литовских источников без перевода на современный русский литературный язык, так как, на наш взгляд, при переводе теряется ощущение эпохи. Конечно, на первых порах продираться сквозь хитросплетения словес будет тяжеловато, однако этот труд того стоит – за этими фразами стоят живые люди из плоти и крови, а не безликие субъекты исторического процесса.

Глава I

«Откуда есть пошла» Полоцкая война?

1. «Государева отчина»…

Предысторию Русско-литовской войны 1562–1570 гг. стоит начать издалека. Вскоре после Батыева нашествия неизвестный русский книжник, оплакивая увядшее величие Русской земли, вспоминал о славных временах киевского князя Владимира Мономаха, при котором «литва из болота на свет не выникиваху»11. Увы, та эпоха ко временам батыевщины осталась в прошлом. Русские князья, занятые усобицами, уже не имели той силы и власти, как их прадеды. Литва осмелела, вылезла из своих болот, и прилежащие к коренной Литве русские земли стали испытывать всевозрастающее давление со стороны честолюбивых и жадных до добычи литовских «князей» и их дружинников. Война для них, как отмечал русский историк М.К. Любарский, «стала уже не актом самообороны, но и промыслом», и хроники соседних земель, польские и русские, наполнились известиями о грабительских набегах литовцев^12.

Растущая военная активность литовцев была связана с важными переменами в самой Литве. Процессы государствообразования в ней ускорились, наметилась дифференциация местного «нобилитета» и выделение из него наиболее влиятельных и могущественных «князей», в договоре 1219 г. с волынскими князьями поименованных «старейшими», Среди этих «старейших» князей был назван и некий Миндовг, один из аукштайтских (Аукштайтия – историческая область в средневековой Литве) «князей».

Именно Миндовгу довелось сыграть решающую роль в формировании Литовского государства. Силой, хитростью, подкупом, не брезгуя убийством своих противников, Миндовг сумел подчинить себе большую часть Литвы и многих литовских «нобилей». При нем в состав Литвы вошла так называемая «Черная Русь» с городами Новгородком (в котором в 1253 г. Миндовг короновался королевской короной, присланной от папы Иннокентия IV), Волковыском, Слонимом и др. При нем усилилось литовское проникновение в смоленские и полоцкие земли.

Пытаясь сыскать себе союзников в противостоянии с литовцами и немцами, полоцкий князь Брячислав в 1239 г. породнился с юным князем Александром Ярославичем, выдав за него замуж свою дочь Александру. Младшим из четырех сыновей Александра, родившихся в этом браке, был Даниил Александрович, князь Московский, родоначальник княжеской династии, сидевшей на московском столе до 1598 г. И не потому ли Иван Грозный именовал Полоцк своей «отчиной», памятуя об этом своем родстве с полоцкими князьями?

Увы, попытка Брячислава опереться на владимирских князей не имела успеха – Владимирское княжество после Батыева нашествия не обладало должными силами для того, чтобы противостоять натиску литовцев на западнорусские земли. После смерти Брячислава Полоцк постепенно перешел в орбиту влияния литовских князей. К началу XIV в. он и вовсе оказался под их прямым управлением^13. При Гедимине же процесс подчинения Полоцкой земли был полностью завершен. Некоторое время Полоцк был центром удельного княжества в составе Великого княжества Литовского, но к концу XIV в. при великом князе Витовте он утратил этот статус, став наместничеством.

Отняв у Полоцка право быть столицей удельного княжества, Витовт взамен пожаловал его своим великокняжеским привилеем, наделявшим город привилегированным статусом. Неоднократно редактировавшийся, этот привилей в 1498 г. был дополнен пожалованием городу магдебургского права. Особый статус Полоцка затем подтверждался в 1510, 1511 и 1547 гг., и полочане, как отмечал российский историк М.М. Кром, «освоившись» в политической системе Литовского государства, дорожили своими правами и привилегиями^14. «Обращает на себя внимание, что всюду, где горожане боролись с произволом местной администрации, – будь то в частновладельческом Пинске, небольшом великокняжеском городе Кричеве или крупной привилегированной общине вроде Витебска – они неизменно в защиту своих прав ссылались на „старину“, – продолжал он далее. При этом «старина» представляла собой тот привычный уклад жизни, которому следовали отцы и деды и, как следствие, «возникает предположение о том, что города, активно отстаивавшие свою „старину“ во внутриполитической жизни Великого княжества, должны были противиться и покушениям на нее извне». Следовательно, завершал свою мысль исследователь, Москва не могла рассчитывать на серьезную поддержку в городах Великого княжества Литовского^15.

С этим тезисом можно согласиться, но с той поправкой, что и Москва в своей внешнеполитической деятельности апеллировала к «старине», как это делал, к примеру, Иван III, диктуя новгородцам условия мира в 1471 г.16, гарантируя соблюдение «старины» при условии лояльности и службы^17. Так что эта палка была о двух концах, и в конечном итоге вопрос о том, кто прав, а кто нет, должен был решить меч. И кстати, в Вильно это прекрасно осознавали. В ходе переговоров в литовской столице в 1549 г. в ответ на отсылки русских послов к «старине», ко временам князя Владимира Мономаха^18, с литовской стороны было заявлено буквально следующее: «То суть речи давъные, а тот столец Киев есть и будет, дали Бог в моцы, в руках и держаньи его Королевъское милости»19. Одним словом, в споре между Москвой и Вильно о праве владеть теми или иными волостями решающую роль должен был сыграть пресловутый ultima ratio regum. А дальше дал бы Бог силы удержать завоеванное, а «старина» к этому приложится, а не даст – так и разговаривать не о чем. Vae victis!

Полоцк, в отличие от Киева, до поры до времени не фигурировал в списке «отчин», которые, по мнению Москвы, против «старины» удерживали преемники Гедимина. Но в ходе русско-литовской войны 1500–1503 гг. прозвенел первый звонок, возвестивший о том, что он стал объектом растущего внимания Москвы. В 1502 г., пока сын Ивана III Дмитрий Жилка осаждал Смоленск, отдельные отряды русских войск ходили далеко на запад, «за Мстиславль по Березыню и по Видбеск, по Полтеск и по Двину (выделено нами. – В. П.), выграбили и выжгли и людей в полон вывели»20.

Война тогда задела крылом Полочанщину, но это было только начало. Прошло еще два года, и в 1504 г. русские послы многозначительно заявляли литовским дипломатам, что миру с Литвой не бывать до тех пор, пока под властью Ягеллонов будет оставаться «вся Русская земля, Киев, и Смоленеск, и иные городы (выделено нами. – В. П.)», которые «с Божьею волею, из старины, от наших прародителей наша отчина»21. То, что Полоцк входит в эти «иные городы», стало ясно спустя полтора десятка лет. В ходе переговоров 1517 г. о прекращении начавшейся в 1512 г. войны московиты заявили, что «которые городы государя нашего отчина от прародителей его, Киев, Полтеск, Витебск и иные городы государя нашего отчину Жигимонт король держит за собою неправдою (выделено нами. – В. П.)», а потому, если он хочет мира, то «он бы тех городов государю нашему поступился…»22.

Свои претензии на Полоцк Москва подкрепляет и демонстрацией силы. С началом 1-й Смоленской войны 1512–1522 гг. великокняжеские «загоны» объявились в окрестностях города и «полону имали безчисленно»23. Следующий раз русские полки, посланные с Великих Лук, подступили к Полоцку в кампанию 1515 г.24 И наконец, в 1518 г., в ответ за поход польско-литовского войска на русский пограничный город Опочку^25, Василий III решает совершить большой поход на Полоцк и взять его, заполучив тем самым в свои руки отменный козырь для продолжения переговоров о замирении.

Судя по сохранившимся свидетельствам в русских летописях и разрядных книгах, поход был задуман с размахом^26. Увы, поход этот, долженствовавший поставить жирную точку в затянувшейся войне, закончился неудачей. Новгородско-псковская рать воевод братьев В.В. и И.В. Шуйских, усиленная по ходу осады Полоцка отрядами московских служилых людей, взять город не смогла. Великий же князь с отборными полками и великим нарядом не прибыл под Полоцк, задержанный сперва необходимостью уладить дела в выморочном калужском уделе, а затем проливными дождями, продолжавшимися без малого месяц. Без них братья Шуйские не сумели справиться с поставленной задачей. Все лето они «под городом по Полоцком стояли и из пушек и из пищалей по городу били и в городе людей из пушек и из пищалей многих побили, и тут людей многих побили, и иных многих живых переимали и к нам прислали, и посады у города пожгли…»27, однако в конце концов, испытывая острую нехватку провианта и фуража и опасаясь подхода свежих неприятельских сил, были вынуждены отступить.

Русские рати, конечно, все эти месяцы не сидели сложа руки и совершили ряд успешных рейдов вглубь литовской территории, «воевали Литовскую землю и по самую Вилню, а направо от Вилны воевали также по Неметцкую землю», «полону и животов людских безчизлено вывели и жолнырей многих побили»28. Однако все эти успехи отнюдь не поспособствовали решению главной задачи кампании. Война, постепенно затихая, продлилась еще четыре года и завершилась в 1522 г.29

После ее окончания на новой русско-литовской границе установилось относительное затишье. Нет, конечно, в условиях, когда окончательного разграничения владений не произошло, а сам мир рассматривался обеими сторонами как всего лишь передышка перед новым этапом «горячего» противостояния, «малая» война на порубежье в форме взаимных набегов, грабежей, захвата пленников и животов, насильственного переселения крестьян и т. п. не прекращалась ни на один день. Но эта нестабильность до поры до времени не влияла на отношения Москвы и Вильно. Все эти взаимные пограничные «обиды» и «зацепки» протоколировались, включались в составляемые время от времени «обидные списки» и дипломатическую переписку, образуя некую горючую массу. Но когда она вспыхнет, зависело от того, когда в Москве или в Вильно сочтут, что настало время выставить счет к оплате.

Василий III, разрешив в очередной раз казанский вопрос и пользуясь тем, что в союзном Литве Крыму со смертью «царя» Мухаммед-Гирея I от рук ногаев в Астрахани в 1523 г. началась «Великая замятия», начал готовиться к новой войне. Сперва в 1528 г. военная тревога была объявлена в Полоцке (sic!) и Витебске, где летом этого года со дня на день ожидали вторжения русских войск (кстати, стоит заметить, что и в разрядных книгах летом 1528 г. впервые после долгого перерыва появляется разряд «от литовской украины»)30. Новая военная тревога, на этот раз на юге, на киевском направлении, прозвучала в начале 1530-х гг.31 Но осенью 1533 г. Василий III занемог и вскоре скончался, а в последовавшей после его скоропостижной смерти политической неразберихе Москве было уже не до новой войны с Литвой.

Надо полагать, что в Вильно, узнав о том, что Василий III умер, немало тому возрадовались, а еще больше там возрадовались, узнав о политических неурядицах в Москве и о готовности московских бояр поставить друг друга на ножи^32. Малолетний Иван IV явно не мог играть роль, предназначенную ему как главе государства, арбитра в политической игре при московском дворе, и корабль Русского государства, оставшийся без руля и ветрил в бурном море, начало швырять из стороны в сторону. Вильно не мог пропустить такой уникальный шанс взять реванш. И вот в августе 1534 г. Литва развязывает новую войну, которая получила позднее название Стародубской и продлится до 1537 г.

Для Полоцка эта война стала тяжелым испытанием. С утратой Литвой Смоленска в системе ее обороны на востоке образовалась большая дыра, через которую русские полки могли свободно вливаться на земли Ягеллонов. Полоцк стал прифронтовой зоной, первой подвергавшейся ударам скорых на подъем московских ратей. В ответ на вторжение литовских войск во владения московского великого князя на Северщине и Смоленщине Боярская дума приговорила, а ребенок – великий князь – указал отправить большую русскую рать в ответный поход зимой 1534/35 г.

В конце 1534 г. русские полки с трех сторон вторглись в Литву – на стародубском направлении, на смоленском и со стороны Опочки. Несмотря на «снеги и мразы велики»33, государевы рати, не встречая сопротивления, свирепствовали во владениях Сигизмунда I до самого конца зимы 1535 г., «сътвориша зла много, пожгоша и секоша человеки мужи и жены и детей, а иных в полон поведоша безчислено», да так, что «наполнися земля вся Руская полону литовского»34. Под удар соединенной псковско-новгородской рати под водительством князя Б.И. Горбатого, вторгшейся в Литву с севера, со стороны Опочки, попал Полоцк и его окрестности^35. Соединившись под Молодечно со смоленской ратью, государевы воеводы двинулись на запад, опустошили окрестности Вильно, после чего повернули на север и еще раз огненным валом прокатились по Полочанщине, выйдя домой к Опочке 1 марта 1535 г.36

В летнюю кампанию 1535 г. псковско-новгородская рать к Полоцку не ходила, но «того же лета князь велики Иван Васильевич пять лет возрастом, и посла воевод своих наместников новгородцких князя Бориса Горбатого и Михаила Воронцова, а изо Пскова князя Михаила Коубеньского да Дмитрея Воронцова, да иные воеводы» с ратными людьми, с пищальниками, с посохою да с припасами «поставити город на Себежи озери в Литовской земли, 60 верст от Опочки»37. Новый город, названный в честь малолетнего великого князя Ивангородом, строился итальянским мастером Петром Фрязиным Малым^38.

Ивангород должен был стать передовой базой русских войск в том случае, если «сила новгородская» и «сила псковская» отправятся в поход на Полоцк. Поэтому ее строительству придавалось большое значение – это видно и из наряда сил^39, выделенных для возведения крепости и охраны его строителей, и по той скорости, с которой она была возведена^40, и упорству, с которым русские потом отстаивали город.

В Литве сразу поняли, чем угрожает Полоцку и Витебску Ивангород^41. Однако сборы литовские долги, пока литовские паны судили-рядили, искали деньги и собирали войско, крепость была отстроена, оснащена нарядом, припасами, а оставленный в ней на годование гарнизон освоился на новом месте. И когда в конце февраля 1536 г. королевское войско подступило было к Ивангороду «со всяким нарядом ратным», «хотеша дом святого Иванна Предтечи и чюдотворца Николы и святого царя Константина (названия трех иван-городских церквей. – В. П.) разорити, да воевод великого князя Ивана Васильевича и моужеи себежан мечю предати и в плен вести», то оно потерпело поражение^42. В ходе мирных переговоров в начале 1537 г. русские дипломаты согласились отдать литовцам земли Гомельского уезда, однако отстояли и Ивангород на Себеже, и другую крепость на порубежье, Заволочье, что была поставлена в 1536 г. к востоку от Ивангорода на «озере Подца, а остров Груда»43. Тем самым, хотя война и закончилась как будто вничью, однако в стратегическом плане Москва переиграла Вильно. Уступив малозначимый Гомель с уездом, она сумела сохранить хороший плацдарм для наступления на Полоцк в будущей войне.

В истории с Ивангородом на Себеже и Заволочьем стоит обратить внимание на любопытное наблюдение, которое сделал А.И. Филюшкин. Исследователь отмечал, что с конца XV в. фокус притяжения военно-политических усилий равно Москвы и Вильно постепенно смещался к северо-западу. «Если наложить на карту зоны территориальных споров России и Литвы в конце XV – середине XVI в., – писал он, – то мы видим, как они смещаются вдоль русско-литовской границы с юга на север, от Верховских и Северских земель к Смоленску». И далее историк отмечал: «Территория, где русские и литовские дворяне еще не делили земли с помощью оружия, по сути оставалась только одна – Полоцкая земля»44. И если в ходе Стародубской войны Москва не сделала попытки взять Полоцк, то она подготовила хороший плацдарм для наступления на него в будущем, закрепив за собой Ивангород-на-Себеже и Заволочье. В Вильно же с окончанием войны успокоились и, по существу, оставили без должного внимания этот шаг Москвы. В том, что в ходе мирных переговоров была допущена ошибка, литовским властям пришлось убедиться спустя четверть столетия.

2. «Большая игра» в Восточной Европе, «малая» война на русско-литовском порубежье в 40—50-х гг. XVI в. и проблема «ливонского наследства»

Как развивались события на «литовской украйне» после подписания перемирия в 1537 г.? Посольские книги позволяют представить, что творилось на порубежье в эти, казалось бы, мирные годы. А состояние дел здесь можно без особого преувеличения охарактеризовать как «ни мира, ни войны». Не успели просохнуть чернила на перемирных грамотах, а «малая» война на границе возобновилась^45.

Причины подобного рода конфликтов понять несложно. Когда отсутствовала четко очерченная на местности и закрепленная на бумаге линия границы, а границы земельных владений и прочих хозяйственных угодий определялись обычаем, причем границы эти в силу естественных причин были подвижны, избежать столкновений между жителями порубежья было практически невозможно, особенно тогда, когда менялась государственная принадлежность той или иной территории. Если раньше споры по вопросу о принадлежности и праве использовать спорные угодья и земли решались обычно полюбовно, оставаясь проблемой местного уровня, то теперь ситуация менялась. В земельные и иные подобные споры вмешивалась большая политика, границы земельных владений и «ухожий», лесов и вод, закрепленные в договоре, становились неизменными раз и навсегда. Нужно было успеть закрепить за собой спорные участки, даже если ради этого нужно было прибегнуть к силе, или, на худой случай, извлечь максимальную выгоду с угодий, удержать которые представлялось труднодостижимым делом. Рост напряженности и ожесточенности порубежных споров на границе становился неизбежным. И хотя на словах обе стороны изъявляли желание урегулировать все возникающие споры, дать управу обиженным, оскорбленным и ограбленным, возместить ущерб и вообще навести порядок в приграничных землях, дальше слов и деклараций о добрых намерениях дело не шло^46.

Впрочем, далеко не всегда проблема упиралась в некую злую волю в столицах или на местах. Ведь процедура демаркации границы, которая могла как минимум снизить накал страстей, по тем временам была весьма трудоемкой и затратной операцией, требовала больших организационных и материальных усилий, вовлечения десятков и сотен людей. Историк В. Кивельсон приводит отрывок из наказа, в котором отправленному для межевания спорных земель сыну боярскому предписывалось «взять… с собою тутошных и сторонных людей старост и целовалников, и крестьян, сколько человек пригож, да в тому стану велено сыскать накрепко большим повальным обыском многими людьми дворяны и детьми боярскими, и их прикащики, и старосты, и целовальники и крестьяны по евангельской заповеди… и тех обыскных людей имена и речи велено написать в список»47.

При этом процедура размежевания была сопряжена с определенным риском и угрозой для жизни для судей, землемеров и межевщиков. Случайно ли Сигизмунд в одной из грамот, адресованных Ивану IV, писал, что с его стороны для разрешения пограничных споров высланы были воевода полоцкий Станислав Довойна, королевский подстолий Никодим Техоновский, конюший Миколай Андрюшевич в сопровождении вооруженной свиты числом в 200 коней? Вряд ли. Характерный пример приводит В. Кивельсон – в 1698 г. в Рузском уезде толпа местных жителей числом больше 200, вооружившись всяким дубьем, рогатинами и луками, препятствовала землемерам, пытавшимся обмерить спорные границы земельных владений. При этом толпа кричала: «Побьем насмерть, а мерить не дадим!»48

В общем, выходило так, что проблемы не решались, а только накапливались год от года, и взаимные обиды и обвинения создавали неразрешимую задачу: как примирить враждующие стороны, между которыми к тому же нередко пролилась кровь?49 Тем не менее долгое время порубежные дела не мешали продлению перемирия. По прошествии оговоренного в 1537 г. срока перемирия в пять лет прекращение боевых действий в 1542 г. было продлено до 1549 г., а затем еще на пять лет. Связано это было с тем, что вектор московской внешней политики в 1540-х гг. смещается с «литовского» направления на «татарское». Великая смута, раздиравшая Крымское ханство, к концу 30-х гг. XVI в. завершилась, и воинственный хан Сахиб-Гирей I смог вернуться к реализации старой идеи крымских Гиреев – восстановить Золотую Орду под своей эгидой. Для этого хан активизирует свою политику в Поволжье, добивается посажения на казанском столе враждебно настроенного по отношению к Москве племянника Сафа-Гирея, вынашивал планы покорения Астрахани и имел виды и на Ногайскую Орду. Учитывая же, что между Вильно и Бахчисараем еще со времен Менгли-Гирея I установились союзнические отношения, то ссориться с Вильно Москве было не с руки. Надо было сперва разрешить «татарский» вопрос, чтобы потом вернуться к решению вопроса «литовского».

А в том, что это произойдет, в Москве не сомневались. В 1549 г., обсуждая с боярами перспективы дальнейших отношений с Вильно, Иван IV спрашивал у своих бояр, как быть, если «вотчина наша извечная Киев и Волынская земля, и Полтеск, и Витебск, и иные городы русские многие за королем». Стоит ли, продолжал царь, «с королем ныне мир вечный делати», если «вперед уже через крестное целование своих отчин искати нелзе», ибо «крестного целования никак нигде порушить» нельзя? Бояре ответили так: «Вечного мира с королем не делати для доставанья своих старинных вотчин, а взять с королем перемирье на время», перемирие же заключить на возможно больший срок с тем, чтобы «дать людям опочинути и с иными недруги в то время управитися». Под иными недругами имелись в виду, конечно, казанцы и стоявшие за ними крымцы. В итоге принятое решение звучало так: «Учнет Бог жаловати, вперед с крымским дело поделаетца, а с Казанью государь переведаетца ж», а до того «с королем за то крепко стояти и дела с ним никакова не делати»50.

И Москва на протяжении полутора десятков с лишком лет неуклонно выполняла эту программу. Начиная с 1545 г. русские полки регулярно отправлялись на войну с Казанью, пока в 1552 г. очередной поход не положил конец «казанской истории» (впрочем, «казанская землица» далеко не сразу стала «подрайской» – еще и спустя 30 лет после падения Казани там было отнюдь не мирно). Покорение Казани открыло дорогу на Астрахань, но активизация русской экспансии в Поволжье и прямая угроза интересам Крыма (и опосредованно – Стамбула) в регионе привели к войне Ивана Грозного и нового крымского хана Девлет-Гирея I. Эта необъявленная война, начавшаяся летом 1552 г., продлилась до самой смерти крымского «царя» в 1577 г.51, после которой борьба сыновей Девлет-Гирея за власть на время снизила уровень напряженности на русской «крымской украйне».

Пытаясь одержать верх в этой борьбе и посадить в Крыму «своего» хана, Москва попробовала заручиться поддержкой «русской партии» при литовском дворе. Крымцы немало досаждали литовцам, и среди литовских магнатов и шляхты было немало сторонников заключения с русскими антикрымского союза. Однако, несмотря на все усилия московской дипломатии (вплоть до того, что в марте 1559 г. могущественный временщик Алексей Адашев от имени Ивана Грозного согласился с литовским предложением заключить вечный мир и союз против Крыма, гарантируя при этом отказ от «прародителевых своих отчин, города Киева и иных городов русских, для доброго согласья» при условии оставления в русских руках Смоленска и других городов и земель, завоеванных прежде^52), все расчеты на замирение с Великим княжеством Литовским оказались напрасными. Преодолеть застарелую вражду и неприкрытую «недружбу» (к которой примешивалась, судя по всему, еще и личная неприязнь Сигизмунда II к Ивану Васильевичу), смешанные с недоверием, не удалось^53.

Как результат, в начале 60-х гг. XVI в. русское наступление на Крым было свернуто. К этому времени отношения между Русским государством и Великим княжеством Литовским достигли точки кипения. Разрыв отношений между ними с переходом от войны «холодной» к войне «горячей» встал на повестку дня. И случилось это скорее, чем полагали в Москве.

Что же послужило причиной для столь скорого обострения отношений между Иваном Грозным и его «братом» Сигизмундом II Августом? Рассорило «братьев» пресловутое «ливонское наследство». Чтобы не расписывать подробно эту проблему, отошлем к последним работам на эту тему^54, а здесь вкратце обрисуем сложившуюся ситуацию.

Традиционно принято считать, что раздел Ливонии начался с того, что в январе 1558 г. Иван Грозный послал свои полки в Ливонию. Был ли русский царь, в таком случае, зачинателем Войны за ливонское наследство? Формально да, но есть, как говорится, нюансы. Москва, имея массу проблем с той же Литвой, и с Казанью, и с Крымом, была не заинтересована в конфликте с ливонцами, предпочитая худой мир доброй ссоре. Сохранение «старой Ливонии», раздробленной и внутренне нестабильной, было выгодно Москве. Такая Ливония, с одной стороны, выступала бы буфером, не допуская распространения литовского влияния в регионе, а с другой – посредником в торговле России и Запада, своего рода «супермаркетом», где русские купцы могли закупать востребованные на русском рынке товары.

Однако к концу 1540-х гг. ситуация меняется. Откровенно враждебная позиция, занятая ливонскими властями по отношению к усилиям Москвы получить необходимую помощь средствами, материалами и специалистами для ведения тяжелой войны с татарскими юртами, явно не способствовала сохранению прежних русско-ливонских отношений. В ответ Москва решила надавить на ливонцев. Порывшись в архивах, московские дьяки извлекли на свет божий историю с пресловутой «юрьевской данью», корни которой уходили в незапамятные времена, чуть ли не в XII в. И вот, когда в 1550 г. начались переговоры о продлении перемирия между Русским государством и Ливонской «конфедерацией», московские переговорщики вдруг выставили перед ливонскими «партнерами» длинный перечень претензий «за порубежные дела и за гостей новгородцких и псковских безчестья, и за обиды, и за торговые неисправлениа, и за дань, и за старые залоги, и что из Литвы и из заморья людей служилых и всяких мастеров не пропущали…»55.

Ошарашенные ливонцы, оказавшись внезапно перед угрозой войны, понадеялись на хитроумие своих дипломатов и поддержку со стороны Священной Римской империи и решили схитрить, оттянув момент расплаты на неопределенный срок. Хитрость эта вышла им боком – когда ливонские послы в очередной раз явились в Москву в конце 1557 г. и не привезли дань, разъяренный Иван Грозный приказал отослать «безделных послов» некормлеными восвояси. Вдогон за ними он отправил приказ своим войскам начать вторжение в Ливонию. Царское слово с делом не расходится, и если обещал царь сам явиться за данью, то так тому и быть.

Но почему Иван взорвался именно в декабре 1557 г., хотя история с невыплатой дани тянулась уже несколько лет и каждый раз Москва как будто входила в положение ливонцев и соглашалась отсрочить срок ее выплаты? Осмелимся предположить, что здесь нужно искать литовский след.

Его история началась еще в 1526 г., когда новоиспеченный прусский герцог Альбрехт Гогенцоллерн, незадолго до этого «приватизировавший» владения Немецкого ордена в Пруссии и присягнувший на верность Сигизмунду I Старому, предложил ему «инкорпорировать» по прусскому сценарию еще и Ливонию. Идея королю понравилась, благо у Сигизмунда были основания для вмешательства в ливонские дела. Еще в 1366 г. император Священной Римской империи Карл IV включил польского короля Казимира Великого в число «протекторов» Рижского архиепископства.

Правда, переход от слов к делу оказался надолго отложен. Лишь в 1552 г. Альбрехт и сын Сигизмунда Старого Сигизмунд II вернулись к обсуждению этой идеи. Очевидно, что возобновление взаимного интереса двух высоких договаривающихся сторон к этой проблеме в 1552 г. произошло неспроста, и поводом к тому послужило обострение отношений между Москвой и Ливонией. К тому же в Вильно (как и в Ливонии) крайне негативно была воспринята попытка Москвы завязать отношения с Веной на предмет создания анти-османской коалиции (знаменитая миссия Г. Шлитте). «Инкорпорация» Ливонии могла не только принести последнему Ягеллону ощутимые материальные и финансовые выгоды, но и создать его «брату» Ивану дополнительные проблемы за счет закрытия для русских тамошнего «супермаркета».

А далее события стали разворачиваться со всевозрастающей скоростью. Спровоцировав в 1556 г. в Ливонии так называемую «войну коадъюторов»56, Сигизмунд II вмешался в конфликт, навязав в сентябре 1557 г. магистру Ливонского ордена В. фон Фюрстенбергу Позвольские соглашения.

Часть из них затрагивали интересы Москвы. Первое из них – это союз, который заключался между Сигизмундом и орденом и которым предусматривались совместные действия сторон против общего врага, Московии (с оговоркой, что это соглашение должно было вступить в силу спустя двенадцать лет). Этот договор противоречил достигнутым в 1554 г. русско-ливонским договоренностям^57. Но была и еще одна, на первый взгляд незначительная, но весьма любопытная деталь. Фюрстенберг обещал Сигизмунду возместить затраты, которые понесла великокняжеская казна, готовясь к вторжению в Ливонию летом 1557 г.58 Сумма, которую надлежало выплатить, была озвучена в сентябре 1557 г. на ландтаге в Риге – 60 тыс. талеров. Собрать ее должно было к началу 1558 г.59 В рецессе ландтага сказано было, что часть собранной суммы должна была пойти на покрытие претензий Сигизмунда (если они будут), а остаток израсходовать на удовлетворение требований Московита.

Уверенные действия московских переговорщиков и реакция самого Ивана Грозного в конце 1557 г. позволяют предположить, что в Москве были осведомлены как относительно примерного содержания Позвольских соглашений, так и решений рижского ландтага. Но если Сигизмунд угрозой войны добился заключения нужного для себя соглашения, то почему бы этого не сделать Москве? А дальше логика событий очень скоро, в мае – июле 1558 г., привела к тому, что Иван наложил свою руку на Нарву и Дерптское епископство, сделав тем самым следующий шаг в разделе ливонского наследства.

Агрессивные действия Москвы вызвали взрыв возмущения в Вильно. Однако, убедившись в том, что его «брат», «инкорпорировав» в свои владения северо-восточную Ливонию, отнюдь не торопится прибирать к рукам остальные ее части, Сигизмунд затеял хитроумную интригу. Он вознамерился выставить Ивана Грозного агрессором и захватчиком, настроив против него европейское общественное мнение, при этом не торопясь с вмешательством в русско-ливонскую войну, с тем чтобы, демонстрируя на словах свою поддержку гибнущей «старой Ливонии», сквозь пальцы смотреть на то, как московиты вразумляют ливонцев. В итоге влияние «староливонской партии», желавшей сохранить независимость Ливонии, падало бы, а вот «младоливонцы», ориентировавшиеся на Сигизмунда, получали бы перевес. Однако при этом позиции «младоливонцев» в переговорах с Сигизмундом относительно условий «инкорпорации» были тем слабее, чем сильнее были бы удары Ивана Грозного по Ливонии, и неспешность действий польского короля только давала ему дополнительные козыри в руки. Случайно ли Иван Грозный обвинял Сигизмунда в том, что он привык брать города не в честном бою, но «искрадом», полагаясь на измену, а русский историк Г. Форстен писал, что «при всей своей женственности, при свойственной ему лени и умственной неповоротливости он (Сигизмунд. – В. П.) нередко был способен на весьма удачную дипломатическую уловку, составлял любопытные проекты, проявлял и лукавство, и жестокость…»60?

Исполняя волю своего господина, 11 марта 1559 г., под занавес очередных переговоров о продлении русско-литовского перемирия, глава литовского посольства воевода подляшский Василий Тышкевич заявил от имени своего государя, что так как «княже бранденборский Вилгелм, арцыбископ ризский, есть кровный наш», то он напоминает «брату» своему, чтобы тот «стерег кровопролития християнского, а злаща со князем арцыбископом ризским, кровным нашим, спокойнее ся заховал», ибо «межи христьяны з валки закрововенье болшое завазненое, нежли во иноверцах, приходит, чего нам государем христьянским стеречи годно»61.

Как отнесся Иван к этим претензиям – догадаться нетрудно. Он и так был раздражен отказом Вильно заключить «вечный мир» и союз против басурман – до такой степени, что в сердцах заявил литовским послам, раз «брат наш о христьянстве не радит, и нам тех своих вотчин старинных брату своему поступитися непригоже», то «перемирия нам прибавливати ныне непригоже, додержим перемирие до сроку по перемирным грамотам; а вперед меж нас Бог разсудит правду и неправду, чьим хотеньем кровь христьянская учнет проливатися…»62. После же демарша Тышкевича Грозный и вовсе заявил: «Коли брат наш вставил безделное слово о нашей отчине о Смоленску, и ныне нашему государству без Киева и без Волынские земли и без Полтеска (выделено нами. – В. П.) и без Витебска и без иных городов русских быти непригоже, те городы и земли их все наша отчине старинная»63. В грамоте же, что должен был передать Сигизмунду гонец Роман Пивов, Иван заявил, что ливонцы «извечные данщики» Москвы и что Сигизмунд не имеет оснований вмешиваться в русско-ливонские отношения». Красной нитью через всю грамоту проходил тезис: «Обычай у государя нашего: сам правды не рушит; а хто правду порушит, и государь наш, призывая Бога в помощь, за своих людей обиды стоит и убытки своим подданным исполняет, сколко ему Бог помочи подаст»64. Эти слова вкупе с произнесенным в сердцах Иваном обещанием додержать перемирие до срока, а там будь что будет, Господь решит, на чьей стороне правда, содержали в себе неприкрытый намек на то, что он войны не боится и к ней готов.

Жесткий ответ Ивана на претензии Сигизмунда произвел, казалось, ожидаемый эффект. Царского гонца в Литве встретили неласково, оскорбив в его лице самого Ивана^65, но ответная королевская грамота была выдержана в примирительном тоне. О Ливонии в ней не было сказано ничего, а основное внимание в послании было уделено ответу на претензии Ивана относительно тех «обид», что чинят литовские люди московским купцам и порубежным людям и на границе, и в самой Литве. Заканчивалась грамота обещанием прислать посла в Москву для обсуждения спорных вопросов.

Посол Андрей Хаританович прибыл в Москву только в ноябре 1559 г. (кстати, по дороге его не обижали^66), и эта пауза была не случайна. 31 августа и 15 сентября 1559 г. Сигизмунд заключил с коадъютором ордена Г. фон Кеттлером и рижским архиепископом Вильгельмом соглашения, согласно которым владения ордена (и, выходит, Нарва тоже) и рижского архиепископа отходили под его, Сигизмунда, «протекцию и клиентелу». Эти соглашения предусматривали, что орденские власти и архиепископ передают польскому королю под залог при условии оказания военной и дипломатической помощи ряд замков в юго-восточной Ливонии и в Подвинье. В соглашениях было сказано, что и орден, и рижский архиепископ могут потом выкупить эти заложенные замки обратно, но где им взять для этого 700 тыс. гульденов, считая в каждом по 24 литовских гроша? В общем, Сигизмунд сумел провернуть отличную сделку – не двинув ни единого солдата, не сделав ни единого выстрела, не истратив ни единого гроша (кроме как на представительские расходы и угощения ливонских делегаций), он сумел прибрать к рукам немалый кусок ливонской земли, да еще при этом и сохранив на лице маску защитника «старой Ливонии» от посягательств Московита.

Вся эта история выглядит тем более интересной, если принять во внимание тот факт, что еще в апреле 1559 г. Сигизмунд обратился к панам рады с письмом. В нем он сообщал, что орден готов перейти в литовское подданство и может передать четыре замка с условием, что в обмен он получит от Великого княжества военную помощь в противостоянии с Московитом. И далее Сигизмунд высказывал опасения, что вмешательство в ливонские дела если не сейчас, то по истечении срока перемирия может привести к тому, что война с Москвой станет неизбежной, почему и просил совета, как поступить в таком случае^67.

Паны рады не рискнули взять на себя такую ответственность, и в итоге было решено созвать общий («вальный») сейм, долженствовавший дать ответ на этот вопрос. Он собрался в конце августа 1559 г. в Вильно и проработал до начала октября. Г. фон Кеттлер, прибывший на сейм по приглашению Сигизмунда, произнес прочувствованную речь. По его словам, если Московит захватит Ливонию, у него прибудет столько сил, сколько убудет у Литвы. И как в таком случае обороняться от столь могущественного государя? И какая судьба ожидает Великое княжество Литовское? Одним словом, помочь ордену в интересах Литвы, подытожил Кеттлер. Его речь показалась делегатам сейма настолько убедительной, что они одобрили проект заключения соответствующего соглашения, немедля появившегося на свет. При этом сейм, осознавая, к чему может привести это решение, вотировал сбор соответствующего военного налога. Дополнительный налог обязался наложить на крестьян своих имений сам великий князь, равно как и мещане также должны были собрать определенную сумму с каждого города.

Столь живое участие делегатов сейма в ливонском вопросе, и необычное желание выделить дополнительные средства на ведение войны с русскими было неслучайным. Обращаясь к великому князю, они изложили ему свою «прозбу» о том, «абы оселости иных народов людем [в] земли Ифлянътъской не даваны, только обавателем и прыроженьцом Великого князства», на что Сигизмунд ответил согласием^68. Но это еще не все. Ряд исследователей отмечали экономическую заинтересованность и литовских властей, и магнатерии, да и рядового шляхетства (в особенности севера Великого княжества) в установлении контроля над Ливонией. «Двинский торговый путь был одним из наиважнейших выходов в Балтийское море и соединял ВКЛ с Западной Европой», – отмечал А.Н. Янушкевич, указывая далее, что «благоприятная конъюнктура в торговле зерном и другими товарами диктовала необходимость овладения ключевыми коммуникационными артериями для увеличения объемов торгового обмена». Установление же контроля над той же Ригой и Ревелем позволяло устранить ненужных посредников и получать от прямой торговли с Западом большие выгоды, чем прежде^69.

Кстати, еще один момент вызывает интерес в письме, направленном Сигизмундом литовским панам рады. Он запрашивал у панов рады совета относительно того, как лучше организовать оборону Полоцка и Витебска, а также других замков в этом регионе, в том числе настаивал на том, чтобы ускорить сбор чрезвычайных налогов. Важность Полоцка и других городов на северо-востоке Великого княжества, по мнению великого князя, проистекала из их стратегического положения – вдруг неприятель нанесет удар по Литве с ливонского направления?70

Итак, уже весной 1559 г. в Вильно всерьез рассматривали возможность полноценной войны с Русским государством, а Полоцку и Полочанщине в этой предполагаемой войне отводилась роль первостепенного театра военных действий^71. И миссия Андрея Харитановича мало что могла изменить в стремительно ухудшавшихся отношениях Москвы и Вильно, тем более что в доставленной посланником королевской грамоте Сигизмунд обвинял своего московского «брата» в том, что именно он виноват в том, что граница до сих пор четко не расписана и потому на порубежье множатся «обиды»72. Но даже не это самое главное. Не успел Хаританович вернуться в Вильно, как оттуда в Москву отправился другой посланник, М. Володкович. Прибыв в Москву в январе 1560 г., он доставил Ивану Грозному королевскую грамоту. В ней подчеркивалось, что «Ифлянская земля здавна от цесарства хрестьянского есть поддана предком нашим во оборону отчинному панству нашему, Великому князству Литовскому», почему «Ифлянское земли всей оборону, яко иншим панством и подданым нашим однако однако повинни есмо чинити». И ради сохранения мира Сигизмунд предлагал Ивану прекратить войну с Ливонской «конфедерацией» и отказаться от своих завоеваний в Ливонии^73.

Правда, и здесь Сигизмунд не отказался от интриги. Володкович на полуофициальной встрече с Иваном Висковатым и Алексеем Адашевым заявил, что среди правящей элиты польско-литовского государства нет единства относительно ливонского вопроса: польские паны желают войны, тогда как литовские – нет, склонны к компромиссу. При этом намекнул на то, что было бы неплохо, чтобы Висковатый и Адашев склонили Ивана к мысли о продлении перемирия, а с литовской стороны этому посодействует влиятельнейший канцлер князь М. Радзивилл Черный^74.

А.Н. Янушкевич полагал, что за этими словами литовского посланника скрывалось предложение о заключении некоего соглашения о разделе Ливонии между Москвой и Вильно^75. Однако это представляется маловероятным. Даже если предположить, что виленский воевода и был сторонником такого варианта, то, во-первых, как быть с решениями Виленского сейма, фактически одобрившего войну с Москвой, а во-вторых, как быть с тем, что несколько позднее тот же Радзивилл Черный доказывал Сигизмунду необходимость не допустить попадания Ливонии в руки Москвы по той причине, что через ту же самую Ригу шла торговля Полоцка, Витебска и Жмуди^76. Наконец, именно Подвинье в ноябре 1559 г. было занято королевскими войсками после заключения Виленских соглашений. На наш взгляд, «предложение» Володковича представляло собой попытку втянуть Москву в переговоры по поводу «ливонского наследства» и тем самым отсрочить начало полномасштабной русско-литовской войны и, возможно, оказать давление на ливонских ландсгерров, сделав их более уступчивыми при обсуждении условий «инкорпорации». Московские переговорщики не поддались на «лесть» литовского посланника, расценив ее как его личную инициативу, за которой ничего не стоит^77.

В бумагах посольства А. Харитановича обращает на себя внимание и совсем небольшой на первый взгляд, но на самом деле чрезвычайно важный момент, напрямую связанный с подготовкой войны. В грамоте, которую передал гонец от имени Сигизмунда Ивану, среди прочих «обид», что чинили русским купцам литовские власти, есть и пункт о «непропущенье коней»78. То есть выходит, что литовские власти установили запрет, эмбарго на вывоз коней из Великого княжества в Русское государство, ослабляя боеспособность конного по преимуществу царского войска. Конечно, в Москве это расценили как однозначно недружественный акт.

Ответное послание Сигизмунду Иван подготовил в апреле 1560 г., а отправил и того позже – царский гонец Никита Сущов отъехал из Москвы только 11 июля того же года. Видимо, Иван Грозный и его бояре уже не верили в то, что удастся сохранить мир с Литвой, и продолжали дипломатические контакты на всякий случай? Так, на наш взгляд, можно истолковать выдержанную в насмешливо-ироническом тоне позицию московского государя^79. На претензии короля ответ царя был однозначно отрицателен – чужого он не трогает, перемирие держит так, как и обещал, ливонское дело – это его дело с его старинными данщиками, и его литовскому «брату» до того дела нет. А если хочет «брат» мира для христианства, то пускай присылает великих послов – в Москве всегда готовы их принять и выслушать^80.

Вернувшийся в Москву 1 октября 1560 г. Сущов доставил Ивану Грозному королевский ответ. В нем говорилось, что «будет похочет государь с королем доброго пожитья, и он бы войску своему из Лифлянские земли выйти велел, а король свое войско выведет». С новыми королевскими предложениями в Москву, указывалось далее в грамоте, едут великие послы. «А не выведет государь войска своего, – продолжал Сигизмунд, – ино и послов о добром деле небывать и доброго дела становити немочно», потому как «за подданных ему стояти и обороняти»81.

Еще до возвращения Сущова 19 июля в Москву прибыл очередной литовский гонец, королевский дворянин Андрей Люля, доставивший королевскую грамоту, в которой Сигизмунд напомнил Ивану о том, что он не раз просил прекратить войну с Ливонией, которую он обязан защищать. Однако, продолжал король, «брат» его остался глух к этим просьбам. А раз так, то вина за кровопролитие ложится не на него, Сигизмунда^82.

Люля прибыл в то самое время, когда большая русская рать вторглась в центральную Ливонию, разбила орденское войско в битве при Эрмесе и осадила Феллин, где в это время пребывал бывший магистр Фюрстенберг. Этот поход, равно как и предыдущий, предпринятый зимой 1560 г., показал, что Иван Грозный не намерен уступать требованиям своего литовского «брата» и продолжает гнуть свою линию в ливонском вопросе. Сигизмунд, похоже, и не сомневался в этом, но не собирался отказываться от выбранной ранее стратегии давления на ливонских ландсгерров, используя операции русских войск как инструмент достижения своих целей^83. При этом, вопреки утверждению А.Н. Янушкевича, ограниченный контингент литовских войск в Ливонии под водительством жмудского старосты и каштеляна виленского И. Ходкевича, хотя и стоял с ружьем к ноге на приличном расстоянии от театра военных действий, не предпринимая никаких действий для того, чтобы помочь гибнущим «Божьим риторам», однако первые стычки между литовским и русскими отрядами уже имели место. Небольшой (400 человек) литовский отряд князя А. Полубенского дважды разбил русских под Вейденом и, возможно, Мариенбургом и даже взял при этом в плен некоего московского воеводу Ивана^84.

Остановимся на этом эпизоде подробнее. Белорусский исследователь опирался прежде всего на версию, изложенную польским хронистом М. Стрыйковским. Хронист же писал, что перед святками (выделено нами. – В. П.) жмудский староста пан Иероним Ходкевич, имея 1 тыс. наемников, 8 поветовых «маршалков», а также посполитое рушение жмудское, ковенское, завилийское и «немало панских почтов», переправился через Западную Двину у Зелбурга (совр. Селпилс) между Кокенгаузеном (совр. Кокнесе) и Кройцбургом (совр. Крустпилс) и двинулся против московитов. Последние, в количестве 50 тыс. человек стоявшие под Венденом/Кесью (совр. Цесис), узнав о приближении литовцев, бежали (именно так, «ubiegli») в свои земли. Лишь князь Александр Полубенский дважды успел сразиться с московитами – под Мариенбургом (совр. Алуксне) и Вейденом, где разбил русский отряд в 400 человек и взял при этом в плен воеводу князя Ивана Мещерского («Iwana Mes-kierskiego»). Мещерский и другие знатные пленники были отосланы паном Иеронимом в Вильно к королю^85.

Из этого весьма путаного описания видно, что речь идет о зимней 1560 г. кампании, когда большая русская рать под началом воеводы боярина князя И.Ф. Мстиславского вторглась в Ливонию. «Лехкая рать» князя В.С. Серебряного по приказу большого воеводы воевала «промеж Веля (Феллин. – В. П.) да Икеей (Венден. – В. П.) Белянские места и Кеские и Володимеретцкие (прилегающие к Вольмару. – В. П.) и иные многие места»86. В задачу князя Серебряного никак не входило столкновение ни с литовцами, ни с ливонцами, он должен был лишь подвергнуть предписанные ливонские земли опустошению и разорению, что и было им успешно выполнено^87. Само собой, никаких 50 тыс. ратных у Серебряного не было и в помине. Очевидно, именно об этой рати и писал потом польский хронист, выдав желаемое за действительное.

Главные же силы русского войска с большим нарядом осадили Мариенбург (который, кстати, был среди прочих замков, переданных Сигизмунду по условиям Виленских соглашений). 14 февраля гарнизон замка после непродолжительной бомбардировки капитулировал, русские воеводы оставили в замке гарнизон и вернулись во Псков. Сигизмунд получил обидный щелчок по носу, не говоря уже о том, какие чувства испытывал все эти дни Кеттлер, так рассчитывавший на литовскую помощь.

Что же касается рейда Полубенского, то он относится к более позднему времени – к лету 1560 г., к феллинской кампании князя Мстиславского. Русские источники, написанные по горячим следам, позволяют дать более точное, неискаженное представление о том, что произошло тогда в Ливонии. Отправляя эту рать в Ливонию, Иван Грозный намеревался показать и Кеттлеру, и самому Сигизмунду всю тщетность и бесполезность их расчетов и замыслов^88. И то правда – что могли сделать 500 всадников и 500 пехотинцев-драбов^89, которых Сигизмунд, согласно Виленским соглашениям, должен был ввести в переданные ему замки против многотысячной царской рати, кроме как отсиживаться в замках? Существенно же нарастить численность своих войск в Ливонии Сигизмунд не мог, поскольку казна была пуста и денег не хватало на выплаты уже нанятым ротам, почему наемники глухо роптали и дезертировали, но и отступать было уже нельзя – слишком высоки были ставки в игре. Приходилось выкручиваться, делать хорошую мину при плохой игре, и отсюда становится понятным, почему инструкции, которые выдал Сигизмунд «гетманам» Я- Ходкевичу (сын И. Ходкевича) и Ю. Зеновичу, назначенным командовать ограниченным контингентом литовских войск в Ливонии, были столь противоречивы и туманны^90.

Однако ружье, повешенное на стену, рано или поздно должно было выстрелить, и столкновение литовских и русских войск в Ливонии было неизбежно. Это и случилось летом 1560 г. Князь А.М. Курбский, расписывая совершенно в мюнхгаузеновском духе свои подвиги на царской службе, сообщал, что он тогда ходил до Вендена/Кеси и там побил трижды литовских ротмистров, посланных И. Ходкевичем, после чего испуганный жмудский староста со своим войском «ужаснувся, поиде скоро из земли Лифлянские, аж за Двину реку великую от нас»91. Оставим преисполненные бахвальства слова князя на его совести и посмотрим, что об этом пишут другие источники.

Начнем с того, что в Псковской 3-й летописи было отмечено, что «как стояли воеводы оу Вельяна, и в то время посылали воеводы князя Андрея Коурбского и иных воевод по Рижской стороне воевати и побита Немец под Володимерцов посылка князь Дмитреи Овчинин сын, а князь Андреи Литву побил под Кесью, што король присылал изгоном Полубенского на князя Андрея Курбского»92. Сигизмунд, отправляя назад Никиту Сущова, передал вместе с ним грамоту, в которой писал, что «не могучи далей вытерпети такового утиску подданных наших (речь идет о вторжении русских войск в Ливонию. – В. Л.), войска наши на оборону земли Ифлянъское послали». Эти литовские рати, по словам короля, «неподалеку с твоим (т. е. Ивана Грозного. – В. П.) вжо были стягнулися, а некоторые охочие люди и под войско твое приходили». Как результат этого «приходу», литовские «охочие люди» «поторжки с тобою мели», и он, король, получив царскую грамоту, в знак доброй своей воли, «хотячися о добром хрестианъском змовляти», «вземши ведомость от гетъманов наших о тых розницах, и стерегучи большого кровопролитья росказали есьмо нашим войскам помъкнутися назад ку Двине»93.

Сам Иван Грозный на переговорах с литовским послами отмечал, что «брат» его, «не берегучи свое души, да свои люди на наши люди прислал, где пак брата нашего люди на наши люди пришли, ведь под Кесью в кою пору наши люди наших изменников казнили, ино брата нашего люди, князь Александр Полубенский с товарыщи, яртоульным обычаем на наши люди пришли». Стычка закончилась тем, что литовцев побили, и, продолжал Иван, «которых людей на том деле поймали и к нам прислали, и мы были хотели тех людей пред брата своего послы поставити; но тогда брат наш послов своих к нам не присылывал»94.

При сопоставлении этих версий складывается следующая картина. По обычаю, пока главные силы русского войска осаждали Феллин, отдельные отряды детей боярских и их послужильцев отправлялись «по графику» «в зажитье». Под Вейденом произошла серия стычек с переменным успехом между русскими отрядами и действовавшей впереди основных литовских сил ротой князя А. Полубенского (в 1561 г. в ней было по списку 200 «коней»)95. В одной из них повезло литовцам, а в другой князю Курбскому удалось нанести поражение роте Полубенского и взять пленных, присланных в Москву. Однако это были незначительные по масштабу столкновения, которые даже не были занесены в официальную московскую историю конфликта (только псковский книжник счел возможным сделать это)96.

Но во всей этой истории важен не столько факт отдельных стычек – как уже не раз было отмечено выше, на русско-литовском порубежье «малая» война не прекращалась все эти годы. Нет, здесь важно другое – если, к примеру, на границе под Себежем или Браславлем столкновения были инициативой местных властей и жителей, решавших свои вопросы, то здесь, под Вейденом, столкнулись уже не пограничные warlord’bi и атаманы, но государевы полки с обеих сторон. Первая кровь пролилась, и обе стороны, уверенные в своей правоте, сознательно шли на обострение конфликта.

3. Последний шанс

От дел ливонских вернемся к делам дипломатическим. В сентябре 1560 г. в Москву прибыл королевский гонец Михайло Гарабурда. Он доставил Ивану послание, в коем Сигизмунд излагал свой план разрешения ливонского вопроса, а именно на время дипломатических пересылок остановить боевые действия и распустить войска, чтобы «через тое земли оное не нищили и не казили, и убогих сирот с обу сторон не мордовали». Срок же посольского съезда Сигизмунд предложил назначить на 1 апреля следующего года^97.

В Москве же тем временем придумали хитрый план, как обойти все препятствия на пути примирения и не допустить начала войны. «Августа в 14, в среду, – писал московский книжник, – приходил ко царю и великому князю бити челом отец его и богомолец Макарей митрополит всея Русии да владыка Матфей Сарский и Подонский и архимандриты все и бояре все». Они предложили недавно овдовевшему царю снова жениться. 16 августа Иван согласился с этим проектом, и после благословения митрополита было решено отправить посольства искать царю невесту к «брату» Сигизмунду, к шведскому королю и на Кавказ, к черкасским князьям^98. 18 же августа был готов наказ окольничему Ф.И. Сукину и дьяку Г.Ф. Шапкину, которым надлежало отправиться к Сигизмунду и предложить ему заключить «вечный мир и добрую смолву и кровное связание» посредством брака русского государя с одной из сестер Сигизмунда, Анной или Екатериной.

Идея была весьма любопытной, хотя, скорее всего, нежизнеспособной. Во всяком случае, брак, заключенный между великим князем Литовским Александром и дочерью Ивана III Еленой, вовсе не стал препятствием для новых русско-литовских войн. Надежда, конечно, оставалась – иностранные наблюдатели отмечали, что у Ивана Грозного в Литве хватало сторонников. К тому же многие в Литве и Польше полагали, что в близившейся русско-литовской войне шансы Москвы выглядят предпочтительнее^99. Любопытным выглядит и сообщение о переговорах между московскими послами и представителями Сигизмунда, которое было получено в январе 1561 г. во Флоренции. Если верить автору этого послания, то Сукин и Шапкин от имени Ивана Грозного предложили Сигизмунду в обмен на согласие на брак с его сестрой Екатериной возвратить (ливонцам? – В. П.) все свои приобретения в Ливонии, но в качестве приданого Екатерина должна была принести Ивану ряд замков и земель на Руси (литовской – уж не Полоцк ли? – В. П.)100. Стоит заметить, что в русской летописи было отмечено, что в декабре 1560 г. брат Ивана Юрий «бил челом… о Ливонском маистре о Велиме Ферштенберхе по маистрову челобитию, чтобы царь и великий князь его для маистра пожаловал, опалу свою маистру отдал». Иван Грозный прислушался к челобитью брата, «маистра Ливонского пожаловал, того же месяца декабря… велел ему быти на дворе и очи свои видети ему дал и опалу свою ему отдал; и того дни у него ел»101. Похоже, что Иван в это время всерьез рассматривал план создания вассального государства в Ливонии под началом Фюрстенберга и вел с ним соответствующие переговоры (закончившиеся, увы, ничем).

Принципиальное согласие Сигизмунда на брак было получено^102. А.Н. Янушкевич, касаясь этого сюжета в русско-литовских отношениях накануне войны, отмечал, что «Сигизмунд Август не отказывался от переговоров о браке, рассчитывая потянуть время». По мнению исследователя, это стремление было продиктовано тем, что продолжение переговоров «могло гарантировать временный мир в Ливонии, задача организации обороны в сложный зимний период переставала быть актуальной». Кроме того, «передышка могла быть использована для укрепления литовских позиций в Ливонии»103.

С такой трактовкой этого сюжета можно было бы и согласиться, если бы прибывшее в январе 1561 г. в Москву литовское великое посольство старосты тыкоцинского Я. Шимковича было настроено на переговоры. Однако послы от имени короля заявили, что брак невозможен до тех пор, пока не будут выведены русские войска из Ливонии и не будут возвращены Смоленск, Северские города. Великие Луки, Псков, Новгород Великий и другие города и земли, которые-де «взяты у королей через правду»104.

Иван, естественно, отверг эти требования. Последняя серьезная попытка урегулировать накопившиеся проблемы в отношениях между двумя государствами была провалена из-за явного нежелания литовской стороны (в первую очередь самого Сигизмунда) идти на уступки и «царь и великий князь велел им (послам. – В. П.) отказати, что тому быти нелзе, и отпустил их х королю; а послы не делали дела доброго никоторого»105.

Стоит заметить также, что, пока шли эти матримониальные переговоры, в Ливонии шли переговоры другие. И в октябре 1560 г. было достигнуто соглашение между королем и Кеттлером, что литовское войска займут еще несколько важных в стратегическом плане замков. Еще до конца года они были заняты королевскими наемными ротами, которых к середине 1561 г. на территории Ливонии находилось уже 11 конных и 18 пеших наемных рот с более 3 тыс. чел. списочного состава^106.

Иван Грозный также не собирался отступать. Литовским послам было велено передать их государю, что если в Вильно «похотят перемирия прибавити без Ливонские земли, ино с ним (с Сигизмундом. – В. П.) о перемирие делати; а учнут в перемирие делати и о Ливонской земле, ино с ним перемирия не делати», так как если «Ливонская земля ныне написати в перемирие, ино и вперед Ливонская земля с королем будет в споре». И далее Иван пригрозил – раз «брат» наш не намерен отступаться от своих претензий, то и он готов «промышляти бы ныне безпрестанно над теми ливонскими городы, в которых городах литовские люди…». И если Сигизмунд «похочет за Ливонскую землю стояти», то и он, Иван, «за нее стоить, как хочет…»107. И чтобы продемонстрировать свою решимость, Грозный отправляет в Ливонию новую рать. В разрядной книге по поводу посольства Я. Шимковича было отмечено, что «царь и великий князь перемирия с ними (литовцами. – В. П.) утвержать не велел от лета 7070-го году, от благовещеньева дни (25 марта 1562 г. – В. П.)…», после чего 20 апреля 1561 г. повелением Ивана во Псков были направлены воеводы. Оттуда им надлежало идти в Юрьев «воевати ливонские земли для того, что король вступаетца за ливонские земли и людей своих в ыные городки ливонские прислал»108.

Сборы московской рати завершились во Пскове к концу июня 1561 г., после чего 24 июня 1561 г. она выступила в поход и «воевали Немецкие земли начен от Ровного (Роннебурга. – В. П.) до моря срединою, а сами здоровы вышли…»109. Войско это, по нашим подсчетам, было невелико, не более 5 тыс. «сабель» и «пищалей», и действовало оно в соответствии с излюбленной стратегией московитов опустошения неприятельских владений. Псковская летопись сообщала, что разорению подверглись в первую очередь прилегающие к занятым литовскими гарнизонами замкам Вейден, Вольмар, Трикатен и Роннебург земли, после чего русские полки повернули к побережью Рижского залива, откуда поднялись к северу и оттуда ушли к Феллину со взятой добычей и полоном.

Литовские гарнизоны не вмешивались в действия русской рати, строго выполняя инструкцию Сигизмунда отсиживаться в замках. Однако совсем ничего не делать король не мог себе позволить. К проявлению активности в защите своих интересов в Ливонии его понуждали и собственные расчеты, и необходимость показать ливонцам, что он намерен оказать им действенную поддержку (пока они не стали искать себе другого покровителя, как это сделали ревельцы, в июне 1561 г. признавшие власть шведского короля). Переход конфликта России и Литвы в Ливонии на новый уровень стал неизбежен.

Поскольку численность наемных конных и пеших рот в ливонских замках была невелика, а быстро нарастить их количество из-за отсутствия необходимых средств не представлялось возможным, в Вильно решено было собрать посполитое рушение. Еще в марте 1561 г. были разосланы соответствующие «листы» литовским татарам, а в апреле – поветовым хоружим и панам. Срок сбора была назначен на 24 мая 1561 г., однако затем он был перенесен на 15 июня под предлогом отсутствия фуража^110. Однако уже тогда проявилась одна из главных болезней посполитого рушения – чрезвычайно медленный сбор шляхты. Она «идучи не идяху» на войну, и в начале июля 1561 г. Сигизмунд с сожалением писал наивысшему гетману М. Радзивиллу Рыжему, что «еще нихто не поспешил ся, яко ж маем ведомост, же многие за сплошеньством и недбалостью своею и до сего часу з домов своих не выехали»111. Одним словом, пока шляхта собралась и выступила в поход, рать князя П.А. Булгакова огненным валом прокатилась по ливонским землям и повернула домой. Но не возвращаться же домой, «не сотворив ничтоже» – так, очевидно, решили в гетманском «штабе», и, переправившись через Двину по знакомой переправе у Зелбурга, его воинство двинулось на север, к занятому русскими осенью 1560 г. замку Тарваст. Авангард литовского войска под началом маршалка Ю. Тышкевича и ротмистра Г. Трызны (по сильно преувеличенным сведениям М. Стрыйковского, у них было 5 тыс. всадников, притом, что в роте Тышкевича было по списку 200 «коней») «плюндровали» владения великого князя московского до Юрьева (что подтверждает и псковский летописец, – по его словам, «того же лета (7069/1561. – В. П.), о Ильине дни (20 июля. – В. П.) шла Литва под Тарбас городок великого князя, и воевали Нового городка (Нойхаузен. – В. П.) оуезда и Керепетцкого (Кирумпе. – В. П.) и Юрьевская места»112), частью же сил блокировали Тарваст.

Осада Тарваста длилась 5 (по псковским сведениям, по московским – 6) недель. По первости она шла вяло – у Тышкевича и Трызны не хватало людей для ведения настоящих осадных работ, не говоря уже об отсутствии артиллерии да и особого желания заниматься этим реально грязным делом. Лишь после того, как к Тарвасту подошли главные силы литовского войска во главе с Радзивиллом, дело пошло скорее. Посредством подкопа под стену замка была подведена мина, взрыв которой 31 августа открыл брешь, и спешившаяся шляхта во главе с полоцким кастеляном Я. Волминским и наемная пехота пошли на приступ. Гарнизон Тарваста отбил атаку, при этом погиб пехотный ротмистр Ян Модржевский, незадолго до этого пытавшийся удержать за Сигизмундом Ревель. Однако тарвастские воеводы, отбив штурм, решили, что дальше обороняться в полуразрушенной крепости нет смысла, и согласились на предложение гетмана сдать Тарваст в обмен на возможность беспрепятственного ухода «со всеми их животы». Но гетман свое обещание, подкрепленное клятвой, не сдержал. Позднее, в ходе переговоров о заключении перемирия в 1563 г., всплыли подробности о судьбе гарнизона Тарваста. По словам московских дипломатов, литовцы «вели их (тарвастских сидельцев. – В. Я.) с собою до Володимерца (Вольмар, совр. Вальмиера. – В. Я.) за сторожи, как всяких полоняников, и двожды их в изб запирали и ограбив, нагих и босых и пеших к нам отпустили, а иных переимав, да нашим изменником вифлянским немцом подавали; ино иные у них в тюрмах сидючи померли, а иные и ныне у них сидят по тюрмам, мучатца всякими розными муками»113.

Взяв Тарваст, Радзивилл оказался в ситуации, когда бросить полуразрушенную крепость было жалко, а удержать ее не было сил. Не хватало провианта и в особенности фуража, а шляхта, разграбив Тарваст, вовсе не собиралась ремонтировать его укрепления и тем более садиться в нем на годованье, требуя немедленного роспуска по домам. Не дожидаясь, пока в Ливонию прибудут наемные польские роты, Радзивилл был вынужден бросить руины Тарваста и отступить, вывезя из замка все мало-мальски ценное и артиллерию с припасами. Его поспешный отход был ускорен, похоже, известиями, что Иван Грозный, узнав о падении Тарваста, отрядил рать под началом воеводы князя В.М. Глинского численностью примерно 5–6 тыс. «сабель» и «пищалей», для того чтобы взять реванш. Атаковать отходящее войско Радзивилла Глинский не успел (да, возможно, особенно и не стремился к этому), однако, по словам псковского летописца, князь и его товарищи «посылку посылали под Пернов город немецкой, и литовских людей побили, и поймали под Перновым жолнырев, а Тарбас городок на осени по государеву приказу разорили…»114.

Случай с Тарвастом уже нельзя было списать на происки «охочих людей» – это был прямой акт войны, совершенный задолго до истечения срока перемирия (март 1562 г.). Позднее, оправдывая это нарушение, литовские дипломаты отвечали московским дипломатам, что-де «государь (Сигизмунд II. – В. П.) их (Радзивилла с войском. – В. П.) посылал к Тарвасу, потому что государь ваш посылал своих воевод к Велилу, а по вашему языку к Вельяну (Феллин. – В. П.), и государевы воеводы Велили взяли и маистра Велим Ферштенберха свели, а после того Тарвас взяли». И поскольку, продолжали литовские послы, «Вифлянская земля подданные государя нашего, и государь наш потому к Тарвасу и посылал»115. Так или иначе, но, по сути, с осады и взятия Тарваста можно вести отсчет 6-й по счету русско-литовской войны.

Итак, эскалация напряженности в отношениях между Москвой и Вильно, взаимная неприязнь и недоверие, отказ идти на уступки и на компромисс (в первую очередь с литовской стороны) – все это привело к закономерному результату. В конце лета 1561 г. полномасштабная война между русскими и литовцами, пусть и в Ливонии, началась. В Вильно отчетливо поняли это, и 20 сентября 1561 г. полоцкому воеводе Станиславу Довойне, его коллеге в Витебске и пограничным державцам была отправлена королевская грамота. В ней адресаты извещались о том, что, поскольку перемирие с Москвой вот-вот закончится, а тут еще случился казус с Тарвастом, почему им надлежит повысить бдительность, обратить особое внимание на разведку и добычу сведений о намерениях неприятеля и готовиться к тому, чтобы при первых вестях о начале войны сесть в осаду^116.

Спустя три недели, 9 октября 1561 г. Сигизмунд направил письмо ротмистрам наемных рот, стоявших в ливонских замках, с требованием не распускать свои части и остаться на службе еще на полгода, обещая заплатить жалованье на этот срок несколько позже. 14 октября он отправил ротмистрам еще одно письмо с теми же требованиями^117. 16 октября были разосланы «листы» до татарских хоружих, коим предписывалось со своими хоругвями явиться в Вильно 28 октября и, получив жалованье, выступить на службу в Ливонию. Наконец, 8 декабря 1561 г. решено было отправить в Ливонию для ее защиты добровольцев, а те, кто не хочет выступать в поход, пускай платят «с кожъдого коня, колько их повинен ставити ку войне, по две копы грошей дал, ажъбы за тые пенези служебъные принят и до тое земли отправълени без мешъканя»118. Великое княжество Литовское начало готовиться к неизбежной теперь уже войне^119.

К сожалению, сохранившиеся русские источники не говорят ничего о том, что делали в Москве в преддверии войны. А в том, что такая подготовка велась, – в этом нет никакого сомнения. Ни сам Иван, ни Боярская дума не сомневались в том, что воевать придется, и пауза, которую взяла Москва в дипломатических сношениях с Вильно после отъезда посольства Яна Шимковича со товарищи, говорит сама за себя. И когда осенью 1561 г. в Москву прибыл великокняжеский писарь М. Гарабурда с грамотой, в которой Сигизмунд сообщал об отправке в Москву великих послов, и с предложением, пока будут идти переговоры, вывести взаимно из Ливонии и распустить войска, его ждал холодный прием. Посланца выслушали, наказали передать Сигизмунду, чтобы он поскорее слал свое посольство, накормили и, не допустив пред светлые царские очи, отправили восвояси^120.

Разрядные книги молчат о каких-либо крупных передвижениях войск на границе с Литвой осенью – в начале зимы 1561 г., но в том, что они были, нет сомнений. Весной 1562 г. в Смоленске была собрана крупная группировка войск, значит, соответствующая подготовка началась еще осенью 1561 г. Зимой началось и выдвижение ратных людей к местам сбора, которое должно было завершиться до наступления весенней распутицы. Тогда же в Разрядном приказе на основании царского наказа и боярского приговора был разработан план будущей кампании, составлены как росписи ратей с перечислением их состава, воевод и ратных людей, так и наказы полковым воеводам, которые предстояло вести государевы полки против Литвы, не говоря уже о прочих мероприятиях.

Эти военные приготовления отмрачило неприятное событие. В самом конце 1561 г. князь И.Д. Бельский, знатнейший аристократ-Гедиминович, второй после самого Ивана Грозного «столп царства», завязал контакты с Сигизмундом и получил от него «опасную» грамоту. С нею князь собрался было бежать в Литву вместе с двумя детьми боярскими, Богданом Губиным, Иваном Измайловым, стрелецким головой Дмитрием Елсуфьевым. Однако план побега не удался, и выбравший свободу вместо тирании^121 князь был арестован и посажен под стражу, а его сообщники подверглись битью кнутом на торгу и ссылке (дети боярские) и урезанию языка (стрелецкий голова)122. И князь Бельский был, похоже, не одинок в этом намерении. Еще летом 1561 г. родственник царя, князь В.М. Глинский, дал царю «запись», обязуясь не отъезжать ни к Сигизмунду, ни к которому другому государю в Литве, Польше или ином каком государстве и непременно сообщать обо всех попытках иностранных государей вступить с ним в переписку^123. Что это было? У историков нет единого мнения по этому поводу. Осмелимся предположить по аналогии с подобного рода побегами в Литву после смерти Василия III, что эти попытки были связаны, скорее всего, с борьбой за власть и влияние при дворе, чем обусловлены разногласиями по внешнеполитическим вопросам и нежеланием того же Бельского или Глинского поддержать курс на войну с Литвой.

Так или иначе, 1561 г., последний предвоенный год, подходил к концу. И к началу нового, 1562 г. никто ни в Москве, ни в Вильно не сомневался в том, что война неизбежна.

Глава II

Первые залпы войны: кампания 1562 г

1. Последние дипломатические попытки остановить войну

В конце 1561 г. в Москве и в Вильно исходили из того, что с истечением в Благовещеньев день 25 марта 1562 г. срока перемирия начнутся полномасштабные боевые действия. Торопясь довести до конца дело с инкорпорацией Ливонии до начала войны, Сигизмунд усилил нажим на ливонских ландсгерров. Угрожая тем, что, если договор не будет подписан, он откажется принимать участие в судьбе Ливонии, король добился своего. 28 ноября 1561 г. в Вильно были подписаны так называемые Pacta Subjectionis. Согласно ним, орденские земли на левобережье Западной Двины образовывали Курляндское и Семигальское герцогство, во главе которого стал новоиспеченный герцог и бывший магистр Г. фон Кеттлер, признавший себя вассалом Сигизмунда. На контролируемых размещенными в орденских и архиепископских замках литовскими гарнизонами землях на правобережье Двины позднее будет образовано Задвинское герцогство, которым от имени Сигизмунда управлял все тот же Кеттлер. Свою долю получили рижский архиепископ Вильгельм и его заместитель-коадъютор Кристоф Мекленбургский, виновники «Войны коадъюторов». Рига же не признала власть Сигизмунда, хотя он и был готов на серьезные уступки рижанам, но на это в Вильно пока решили закрыть глаза. 5 марта 1562 г. король принял вассальную присягу Кеттлера и Вильгельма. «Старая Ливония» ушла в прошлое.

В Москве тем временем не теряли времени даром. Вряд ли там не было известно о той бурной деятельности, которую развернули в Ливонии Сигизмунд, Радзивилл Черный и литовские дипломаты в конце 1561 – начале 1562 г. Однако Иван Грозный и его бояре не стали обращать внимания на нее. В Москве считали, что в переговорах с Литвой доброе слово, подкрепленное военными успехами, значит больше, чем просто доброе слово. Так что пускай «брат» Жигимонт берет города «искрадом», мы же возьмем то, что принадлежит нам по праву, мечом, а там посмотрим, чья возьмет, – примерно так, надо полагать, думали в Москве, когда из Вильно в русскую столицу в марте (sic!) 1562 г. прибыл королевский посланник пан Баркулаб Корсак.

Он доставил Ивану Грозному очередную грамоту от его «брата». По традиции, перечислив «обиды», которые нанес ему царь, король снова заявил, что его действия в Ливонии носят законный характер и не нарушают перемирия, а вот с его, Ивана, стороны нарушения есть. Мало того что его войска продолжают разорять его Ливонию (откуда, по мнению короля, Ивану было бы неплохо в знак доброй воли вывести свои войска), так еще и «тых часов писал до нас староста наш Мстиславский што воевода твой, з города Смоленска увославши у волости наши Мстиславские, войною шкоды починил и невинных людей помордовал». «Обачъже то, брат наш, год-ноль то чинити через присягу и перемирие?» – вопрошал король^124.

16 марта 1562 г. Корсак добился встречи с дьяком Посольского приказа И. Висковатым и на этой встрече передал ему слова королевского маршалка О. Воловича. Волович предлагал дьяку повлиять на Ивана Грозного с тем, чтобы тот «напомянул» своему государю о желательности отправки к Сигизмунду «великих послов» или, на худой случай, посланника «о мире». Если же Иван не хочет отправлять послов или гонца, то пускай он отправит поскорее обратно Корсака, который на обратном бы пути «свел» королевскую рать, а московский государь остановил свои полки. А завершил свою речь Корсак предложением продлить перемирие до июля или до августа^125.

Хитрую интригу попытался закрутить Сигизмунд. С одной стороны, он своим посланием демонстрировал непреклонность и убежденность в своей правоте, обвиняя Ивана в нежелании разрешить дело миром. С другой же стороны, король, не желая напрямую обращаться к своему «брату», попытался якобы от имени Воловича изобразить готовность продлить перемирие еще на несколько месяцев для того, чтобы обменяться посланниками и еще раз попытаться обойтись без кровопролития. Насколько искренним был король в этом своем желании? Представляется, что нинасколько, его цель заключалась только лишь в том, чтобы отсрочить начало войны. Июль, а тем более август – уже лето, скоро осень, распутица, и воевать будет уже поздно, а вот время для военных приготовлений, которые шли ни шатко ни валко^126, будет выиграно. Но что еще более важно, в Вильно рассчитывали привлечь к действиям против московского государя крымского хана. Еще в октябре 1560 г. Сигизмунд послал в Крым своего дворянина Г. Кайдаша с письмом, в котором писал «царю» о том сожалении, которое он испытал, узнав, что ханский сын, наследник-калга Мухаммед-Гирей, не дошел до земель московского «и никоторая ся шкода и сказа земли оного неприятеля не стала»127. Московский же государь, продолжал Сигизмунд, воспользовавшись этим, послал свое войско в Ливонию «и всю оную землю, обороне нашой подданную воюет и места поседает». «Нам до вышъстья перемирия, – продолжал король, – для нарушения присяги, обороны той земли казати чинити негодиться», а «брату» нашему как раз наоборот, «погода и час есть», поскольку общий враг и Литвы, и Крыма, московский государь, «силы свои, мало не вей, до тое земли Ифлянтъское обернул и там, в том край с поля людей великих мети не может». И в знак дружбы и готовности выполнить союзнический долг не мог бы крымский «царь» сам лично возглавить татарское войско в походе на Русскую землю?128

Хитрый крымский «царь» Девлет-Гирей I, однако, не торопился исполнять свою «обетницу». Он с удовольствием играл роль «третьего радующегося» и уж совершенно точно не собирался таскать каштаны из огня для короля. К тому же в 1560 г. русское наступление на Крым все еще продолжалось, и хан не рискнул выступить в поход, имея угрозу и со стороны Днепра, и со стороны Дона, ограничившись отиравкой в Поле небольших отрядов, имевших задачу прощупать русскую оборону на крымской «украйне». Ив 1561 г. хан не торопился демонстрировать свою «приязнь» Сигизмунду, а вместо этого прислал Ивану Грозному своего гонца с малым «поминком», аргамаком, демонстрируя тем самым желание продолжить контакты с Москвой^129.

В Москве знали и о пересылках между Вильно и Бахчисараем, и о том, что Сигизмунд пытается натравить Девлет-Гирея I на Русскую землю. Об этом Иван прямо писал в ответной грамоте королю, которую должен был доставить Корсак (к ней была приложена копия послания Сигизмунда Девлет-Гирею, изъятая у литовских гонцов воеводой Данилой Адашевым на днепровском перевозе^130, с предложением хану организовать поход татарских ратей на Русскую землю)131. В общем, в Москве не заблуждались относительно действительных целей посольства Корсака. Отправляя его обратно 12 апреля 1562 г., Иван строго-настрого наказал приставам Менынику Проестеву и Андрею Мясному следить за тем, чтобы «с литовским посланником не говорил никто; а кто учнет с литовским посланником и с его людми говорити тайно, и Меншому и Ондрею того изымав прислати к Москве»132. Одним словом, последняя попытка Сигизмунда отсрочить начало войны успеха не имела. Москва, убедившись в нежелании Вильно идти на компромисс, не видела сколько-нибудь стоящих причин откладывать начало войны.

2. Начало боевых действий

Каков был план действий царских ратей на кампанию 1562 г.? При сопоставлении сведений из летописей и разрядных книг складывается следующая картина. Группировка русских войск на литовском «фронте» состояла из трех «эшелонов». Первый «эшелон» включал в себя две рати – смоленскую и стародубскую. Пока они опустошали Литву, в Великих Луках, Холме и Дорогобуже собирались полки второго эшелона. Ну а за первым и вторым «эшелонами» в поход должен был выступить сам Иван Грозный^133. При этом часть сил была выделена на всякий случай для обороны крымской «украйны»134.

Задачи, которые предстояло решать каждому «эшелону», можно попытаться определить исходя из состава ратей, в них входивших, и анализа поименного списка воевод.

Начнем со смоленской. Роспись 7070 г. (1561/62 г.) называет смоленскими воеводами, которые «годовали» в то время в Смоленске, шесть человек и еще двоих – в качестве городничих^135. Первый в этом списке, боярин М.Я. Морозов, происходил из старой московской боярской семьи, служившей московским князьям еще во второй половине XIV в. Его карьера первоначально шла при дворе – в феврале 1547 г. он заменил убившегося с лошади В.М. Тучкова в качестве «дружки» со стороны царской невесты Анастасии Романовой^136. В 1548 г. Морозов был пожалован чином окольничего, а в 1549 г. стал боярином^137 и в составе царской свиты отправился вместе с юным Иваном на Казань. В 1550 г. боярин участвовал в царском выходе в Коломну «по вестям» с Поля о приближении татар. В эту кампанию он получил и первое воеводское назначение – отправив в Поле на разведку «лехкую» рать во главе с князем С.И. Микулинским, Иван назначил воеводой Сторожевого полка нашего героя. По возвращении же с Поля Морозов был оставлен в Рязани воеводой Передового полка^138. В казанском походе 1552 г. боярин руководил нарядом, и, видимо, успешно, раз в дальнейшем он как «эксперт» неоднократно руководил нарядом, не забывая и о полковой службе^139.

В общем, боярин Морозов был опытным воеводой, хотя и не хватавшим звезд с неба, – воевода средней руки, каких в русском войске в ту пору было немало. Максимум, чего он добился к этому времени, так это должности первого воеводы Сторожевого полка в зимнем 1558 г. походе в Ливонию и второго воеводы Большого полка в летнем 1560 г. походе на Феллин. И что самое важное, ему явно не хватало опыта руководства пусть и небольшой, но самостоятельной ратью. Стоит ли удивляться, что перед завершением перемирия в Смоленск прибыл из Москвы князь Ф.И. Лыков-Оболенский с царским наказом. В нем Морозову со товарищи сообщалось, что в Смоленск должен прибыть бывший казанский «царь» Шигалей (Шах-Али) с многочисленными татарами и прочими служилыми инородцами^140, и вместе с русскими служилыми людьми эта сборная рать должна отправиться в поход против литовцев^141.

Командовать ею фактически должен был боярин воевода И.В. Шереметев-Болыной, опытный военачальник и ветеран многих походов, герой сражения при Судьбищах летом 1555 г.142 Войско его, расписанное на Большой, Передовой и Сторожевой полки, с тремя татарскими царевичами и пятью русскими воеводами (не считая самого Шереметева и приставов при татарских царевичах)143, насчитывало примерно 6–6,5 тыс. «сабель» и «пищалей (в том числе посаженных на конь смоленских стрельцов и казаков)144.

Структура смоленской рати и ее состав (значительную часть которой составляли татары и служилые инородцы) позволяет считать, что перед нами – типичная «лехкая» рать. Она не должна была ввязываться в сколько-нибудь серьезные бои, но осуществить быстрый и опустошительный рейд по территории неприятеля, нанести ему максимально возможный урон, взять пленных и разведать намерения противника^145. Эту задачу смоленская рать успешно выполнила. В королевском листе, разосланном пограничным старостам и державцам 2 апреля 1562 г., сообщалось, что «люди вторгнувъши московские под Полоцко на рубежы села выпалили и немало людей в полон побрали»146.

Московский книжник, составитель официальной истории войны, уточнил эти сведения. «Марта же в 25 день царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии, з Жигимонтом-Августом королем додръжав перемирие по перемирным грамотам до Благовещениева дни, и за королево неисправленье посла в Литовскую землю рать свою а велел Шигалею-царю отпустити из Смоленска царевича Ибака^147 да царевича Тахтамыша^148 да царевича Бекбулата^149 да бояр и воевод Ивана Васильевича Шереметева Болшово да Ивана Михайловича Воронцова и иных воевод многих со многими людми и с Тотары ис Мордвою», – записал он. И далее он отметил, что государевы люди «пришли в Литовскую землю на Святой неделе безвестно, и воевали Оршу и Дубровну и Мстиславль, и слободы у Орши сожгли, а у Дубровны посады пожгли же, и полон многий поймали»150. Этот рейд занял немного времени – меньше недели. 26 марта воеводы выступили в поход, а 2 апреля Сигизмундуже отправляет письмо, в котором подвел печальные итоги промашки, допущенной пограничными warlord’aMH, ибо разосланные на порубежье от имени Сигизмунда еще осенью 1561 г., предупреждения оказались бесполезными. Вторжение русских войск застало литвинов врасплох, и они не сумели организовать отпор неприятелю.

Аналогичную задачу выполнила в эти же дни и стародубская рать. Во главе ее стоял путивльский наместник князь Г.Ф. Мещерский со товарищи. «И они воевали Могилевские и Чичерские и Пропойские места», – отмечал летописец^151. Увы, летописная запись слишком лаконична, а разрядные книги и вовсе молчат об этом походе, чтобы составить представление о наряде сил для этой экспедиции и о структуре рати. Можно лишь предположить, исходя из численности служилых людей Северской земли, которые участвовали в других походах того времени^152, что в этом рейде у мещерского было не больше 2,5 тыс. ратников.

Обеим ратям 1-го «эшелона» пришлось действовать в сложных условиях. Псковский книжник писал о той весне, что «сие лето (т. е. 7070. – В. П.) зима была добре снежна, и весна вода была велика в реках, и не памятят люди таковой поводи, и мелниц много теряло»153. В наказе, который был отправлен с князем Лыко-Оболенским Морозову, не случайно говорилось о том, что если будет невмочь действовать всему войску вместе из-за половодья, то разделить его на три отряда и разослать их в набеги по отдельности.

Возможно, здесь и кроется ответ на вопрос почему – почему русским полкам удалось достичь внезапности в ходе мартовского набега. Похоже, что в Литве не ожидали, что в столь сложных погодных условиях русские решатся предпринять наступление, и просчитались^154. Впрочем, нельзя исключить и то, что злую шутку с литвинами сыграла миссия Баркулаба Корсака. Так, 1 февраля 1562 г. Сигизмунд разослал воеводам и старостам приграничных городов и волостей напоминание, что срок перемирия с Москвой истекает и, пока там находится посольство Корсака, не поддаваться на провокации и строго смотреть за тем, «як бы з стороны нашое ку розлитью крови хрестьянское ничим причина не дана», При этом, писал король, нужно сохранять бдительность и обо всех «зацепъках» с московской стороны немедленно сообщать ему. Увы, должного воздействия ни это, ни предыдущие послания не оказали – к открытию «сезона» литовцы оказались не готовы^155.

3. Литовская мобилизация и второй акт кампании 1562 г

Выступлением смоленской и стародубской ратей увертюра к Полоцкой войне была разыграна. Русские полки добились первых успехов, захватили стратегическую инициативу, и их действия показали, что неприятель традиционно опаздывает с мобилизацией и не готов к отпору. Литовская шляхта снова саботировала неоднократные призывы великого князя выступать в поход «конно, людно, оружно и збройно». Проблемы были и с наемниками, которые, не получая жалованья, толпами дезертировали со службы. Королевским обещаниям, что оно вот-вот будет заплачено, не верили, и 10 марта 1562 г. король с сожалением констатировал, что «многие люди служебъные ездные и драби з войска польского и литовъского втекают не дослуживъши»156.

Неожиданная активность русских войск, терзавших весной 1562 г. литовское пограничье, вынудила литовские власти очнуться от спячки и активизировать замершие с наступлением зимы военные приготовления. Упущенное время наверстывалось в авральном порядке. Предыдущий опыт показывал, что наемные роты боеспособнее, чем посполитое рушение, и скоры на подъем. Однако, отмечал А.Н. Янушкевич, литовские власти не могли отказаться от созыва рушения, ибо возможности великокняжеской казны не позволяли (хотя сейм и вотировал дополнительный военный налог) набирать и содержать длительное время большие наемные контингенты^157. К тому же они были нужнее всего сейчас в Ливонии, где необходимость удерживать обретенные территории требовала постоянного присутствия литовских войск. А денег на их содержание не было. 29 апреля 1562 г. Сигизмунд снова отписывал ротмистрам в Ливонии, чтобы те всеми силами удерживали своих людей на службе, обещая скоро доставить провиант, а потом и деньги (как только получится расплатиться с польскими наемниками)158. Последних после тяжелой зимовки в Завилейской Литве и Ливонии с окончанием распутицы было решено перебросить на Полочанщину. 6 мая 1562 г. был издан и соответствующий королевский «универсал», предписывавший местным властям, магнатам и шляхте оказывать всемерную поддержку гетману войска польского Ф. Зебржидовскому и его людям^159. Правда, было их немного – примерно с небольшим 2000 «коней», несколько сотен пехотинцев-драбов (разные авторы дают разные цифры – от 350 до 750) и немногочисленная полевая артиллерия (4 средних и 2 больших фальконета, 6 серпентин, всего 12 орудий)160, так что и они не могли быть надежной защитой от вторжения русских ратей.

Одним словом, без мобилизации шляхты было не обойтись. Но началась она с большим опозданием против действий русских войск. Лишь 23 апреля, спустя почти месяц после того, как полки Шереметева и Мещерского совершили свои рейды, были разосланы военные листы. 1 мая рассылка о необходимости сбора на Друцких полях «с почты своими, конъно, зброино, яко служъбу земъскую служити повинни», была повторена, а 6 мая военные листы были высланы в Жемайтию. Любопытна формулировка королевского призыва к тамошней шляхте: «При костелах и местах наших в торгу у съвята кликати казали, жебы кажъдый, хто шляхтичом мешить ся и войну служити повинен, чим наборздей на служъбу земъскую ехал», в противном же случае уклонисты и нетчики, обещал король, будут покараны согласно закону^161.

По ходу дела в порядок мобилизации вносились коррективы. Идя на компромисс со шляхтой и желая прикрыть угрожаемые направления, Сигизмунд и его советники решили собрать волынское рушение 9 мая (Николин день) под Речицей на тот случай, если русские полки с Северщины вторгнутся сюда. Увы, в положенный срок волынская шляхта в указанном месте не собралась, и 15 мая в разосланных военных листах, обращаясь к местной шляхте, Сигизмунд писал, что «иж многие некоторые з вас о листы наши ничого не дбаючи и до сего часу там до Речицы еще не притегънули». 10 июня жмудской шляхте предписано было не ехать к Орше, но выдвинуться в Ливонию, под замок Каркус (совр. Каркси), на соединение с расположенными там войсками под началом гетмана Г. Ходкевича^162.

Однако шляхта все так же не стремилась воевать, отсиживаясь по своим имениям. 18 июля 1562 г. Сигизмунд, обращаясь к ней, писал, что те из шляхтичей (а таковых, по его словам, набралось до половины военнообязанных^163), «хто бы так упорный а непослушъный быти хотел и еще за сим росказаньем и напоминаньем нашим и повинъности своей досыть не чинечи у его милости пана воеводы Троцкого в час, как вышей в сем листе нашом вам ознаймено, не был и в реистры его милости не въписал а дома зостал, або хотя и на жолънерскую служъбу пенези наши вземъше и почъту домового особъливе не поставил», то такие нетчики будут наказаны и конфискацией маетностей, и даже «горлом» (т. е. смертью)164.

Тяжко проходившая мобилизация не оставляла жителям порубежья иной надежды, кроме как на Бога и на свои небольшие силы – особенность организации обороны приграничной зоны Великого княжества Литовского на востоке состояла в том, что она осуществлялась силами местного населения при минимальной поддержке из центра^165.

Действуя в рамках этой традиции, Сигизмунд 6 апреля 1562 г. разослал украинным державцам инструкцию. В ней он наказывал в связи с начавшейся войной подготовить тамошние замки к обороне и, «оземъши Бога на помоч», «замъком, местам, волостям и селам того неприятеля нашого московъского к тамошънему краю прилегълым и гже досягънути можеш, такеж плен, пустошенье и шкоду мечом и огънем и въсяким способом и обычаем неприятельским чинить, колько тобе Бог допоможет»166. Тем самым пограничным war-lord’aM развязывались руки в ведении «малой» войны с одной, правда, небольшой, но очень важной поправкой – в этой войне они могли рассчитывать только на себя и своих соседей, ибо у короля не было в достаточном количестве ни денег, ни войска. В итоге небольшие гарнизоны украинных замков и местные ополчения в лучшем случае могли отбивать набеги мелких русских и татарских отрядов, отсиживаясь в замках в случае приближения «тьмочисленных» московских полков. К счастью для них, «лехкие» русские рати, если не удавалось взять городок или замок «изгоном», не пытались штурмовать сколько-нибудь укрепленные местечки и замки, ограничиваясь опустошением их округи и сожжением посадов и слобод, прилегающих к ним.

Тем временем в Москве, удерживая инициативу, спустили с цепи новую волну ратных. Мартовские рейды показали, что в приграничной зоне нет крупных литовских сил, местные ополчения и гарнизоны украинных замков малочисленны и не рискуют вступать в «прямое дело» с русскими. Почему и стоило продолжить набеги, наносившие урон неприятелю и позволявшие служилым людям набить добычей торока и переметные сумы, компенсировав расходы на снаряжение в поход. И в мае в движение приходят полки 2-го «эшелона», развернутые в Великих Луках, Холме и Дорогобуже.

Давая им характеристику, русский книжник писал, что «того же лета (т. е. 7070 или 1561/62 г. – В. П.) марта с 25 дни, как с Литовским королем перемирие отошло, и царь и великий князь велел быти на Луках царю Симеону Касаевичю Казанскому^167 да царевичу Кайбуле^168 да бояром и воеводам князю Ивану Ивановичу Пронскому да князю Ондрею Михайловичю Курбьскому да Петру Васильевичю Морозову и иным своим воеводам со многими людми». И дальше он сообщал, что государь «в Холму велел быти бояром своим князю Ивану Федоровичю Мстиславскому да князю Петру Ивановичи) Шуйскому да князю Петру Семеновичю Серебреного со многими людми». Третья рать, по его словам, собиралась в Дорогобуже («а в Дорогобуже велел царь и великий князь бытии бояром и воеводам князю Петру Михайловичу Щенятеву да князю Ондрею Ивановичю Нохтеву-Суздальскому да князю Петру Семеновичу Серебреному со многими людми»)169.

Сравнивая эту запись с разрядами^170, можно составить представление о составе и задачах русских ратей 2-го стратегического эшелона накануне войны. В Великих Луках и в Дорогобуже стояли вспомогательные «лехкие» рати, которые должны были разорять вражеские земли стремительными рейдами. Об этом говорит и включение в состав великолукской рати татарского контингента (несколько сот всадников), и состав воевод – не самых «дородных» (один только лишь князь И.И. Пронский сумел подняться до первого воеводы Передового полка^171, т. е. третьего в иерархии полковых воевод русского войска того времени).

Совсем другое дело холмское войско. В источниках названы лишь три воеводы, стоявшие во его главе, но два из них относились к русской военной элите того времени. Боярину князю И.Ф. Мстиславскому, знатнейшему аристократу^172, третьему, после Ивана Грозного и князя И.Д. Бельского, «столпу царства», ветерану многих походов и неоднократно бывавшему «большим воеводой», немногим уступал в чести Рюрикович князь П.И. Шуйский, «принц крови» (определение Г.В. Абрамовича)173, пользовавшийся немалым доверием самого царя. Этому войску в предстоящем походе отводилась особая роль. Расположение Холма позволяет предположить, что здесь должны были собраться служилые «города» Тверской земли и прилежащих к ней уездов, набранные в северных городах ратные люди, и это войско «подперло» бы собой великолукскую рать, выступавшей его авангардом. И если целью кампании 1562 г. должна была стать осада Полоцка (или Витебска?), то, вероятно, в Невеле должны были собраться в итоге и полки из Великих Лук, и из Холма, и сам государь со своим двором и нарядом.

Сам же Иван Грозный, согласно летописи, 21 мая 1562 г. «пошел на свое дело Литовское, а стояти ему в Можайску». Туда он прибыл 24 мая, сопровождаемый казанским «царем» Александром^174, «боярами и детьми боярскими многими»175. Здесь царь сделал продолжительную остановку, вызванную, видимо, желанием уяснить намерения крымского «царя» и уточнить, что замышляет «брат Жигимонт».

Беспокойство у царя вызвала активность литовцев и поляков на смоленском и псковском направлениях. Так, Псковская летопись сообщала, что в начале мая, «по Николине дни, на седьмой недели по Пасце», приходили «литовские люди» к Опочке и «хотели посад зажечи, и гражане не дали зажечи посаду, за надолобами отбилися; и многых от них постреляли з города». Расстроенная неудачей «Литва» отправилась разорять окрестности городка, «семь волостей вывоевала», пожгла монастыри, а на обратном пути опустошила Себежскую волость^176. Этот поход, похоже, был инициативой польских наемников, недовольных задержками с выплатой жалованья и нехваткой провианта и фуража. Еще в июне Сигизмунд писал Б. Корсаку, что «пан гетман войска польского и все рыцерство того войска, приславши до его кролевское м[и]л[о]сти в некоторых потребах, межи инъшими речми и о том писали и въсказали, их тут, в дешнем край, живности на себе и на кони свои достати и купити не могут, а хотя што и достанут, ино дорого платити мусят»177.

Очевидно, что оговоренные еще в 1561 г. условия, на которых поляки могли покупать фураж и провиант по твердым ценам (бочка жита – 12 литовских грошей или 15 польских, бочка овса – 10 польских или 8 литовских грошей, бочка гороха – 35 польских или 28 литовских грошей, баран – 8 польских грошей или 6 литовских грошей и 4 пенези, воз сена – 3 польских гроша или 2 литовских гроша и 4 пенези и т. д.178) не соблюдались^179. Конфликтовать же с местным населением выходило себе дороже, почему поляки решили искать прибытка на неприятельской стороне. Вылазка в сторону Опочки стала первым их походом «за зипунами». 2 июня 1562 г. коронный гетман Ф. Зебржидовский писал наивысшему гетману М. Радзивиллу Рыжему, что его люди вместе с 150 всадниками полоцкого воеводы С. Довойна ходили под Заволочье, Опочку, Красный и Себеж и «учинили там великую шкоду»180. М. Стрыйковский сообщает также, но без точного указания на дату, о двух набегах, предпринятых из лагеря посполитого рушения под Оршей, на Смоленск (в ходе которого, по словам польского хрониста, были выжжены все волости в пределах 4 миль от Смоленска) и на Велиж, который лишился посада^181.

Эти набеги, предпринятые небольшими силами, большой угрозы не представляли, но требовали принятия ответных мер. Чтобы узнать о намерениях Сигизмунда (а заодно и дать возможность поразмяться застоявшимся служилым людям), Иван приказал великолукской рати совершить рейд на литовскую территорию. 28 мая 1562 г. «лехкая» рать под началом князя А.М. Курбского покинула Великие Луки и ушла в набег к Витебску. Согласно летописному свидетельству, ратники А. Курбского, дойдя до города, «острог взяли и пожгли и посады у города у Витебска все пожгли и наряд в остроге поймали (кстати, эта деталь позволяет считать это известие правдой – если пленники, «рухлядь» и скот могли быть взяты где угодно, то наряд – нет. – В. П.) и людей в остроге многих побили». Само собой, по тогдашнему обычаю, ратники «села и деревни около Витебска пожгли и повоевали места многие», а по пути домой они «у города у Сурожа посады пожгли и людей многих побили и многие Литовские места воевали». Сопротивления рати Курбского на обратном пути никто не оказывал, и войско вернулось домой «здорово»182.

Из псковских летописей следует, что летом, «по Ильине дни» (т. е. в конце июля 1562 г.), «ходил из Смоленьска князь Петр Серебряной (третий воевода в росписи дорогобужской рати. – В. П.) под Мстиславль, и людей литовьскых заставоу побили, и язьжов поймали»183. Московский летописец добавлял к этому: «Июля в 22 день царев и великого князя боярин и воевода князь Петр Семенович Серебреной с товарищи писали к государю в Можаеск, что они ходили из Дорогобужа в Литовскую землю ко Мстиславлю и у Мстиславля верхние посады пожгли; а которые люди Литовские из города выходили, и они тех людей побили; и прислали с того дела пятдесят языков Литовских», после чего благополучно вернулись обратно^184.

Тем временем, пока Петр Серебряный ратоборствовал под Мстиславлем, его брат князь В.С. Серебряный, выступив с «лехкой» ратью из Холма, «ходил воевати до Друсы и до Двины». Опустошив север и северо-запад Полоцкого воеводства, он со своими людьми «здорово вышли на Опочку»185.

А что же делал сам Иван в эти дни? Он стоял в Можайске, ожидая вестей с юга. Памятуя о том, что Сигизмунд находился с Девлет-Гиреем в «братских» отношениях, Иван и Боярская дума заранее обезопасили себя с южного направления, развернув полки на «берегу»186. Общее руководство «береговой» ратью осуществлял двоюродный брат Ивана Грозного Владимир Андреевич Старицкий, «штаб» которого находился в Серпухове, а «большим» воеводой был князь М.И. Воротынский, еще одна значимая фигура в русской военной иерархии того времени^187. Впрочем, судя по перечню воевод, возглавлявших полки «берегового розряду», войско, собранное на важнейших перевозах через Оку, было немногочисленным. Отбить попытку переправиться через реку небольшого татарского войска во главе с мурзами или кем-то из «царевичей» она смогла бы, но вот противостоять приходу самого «царя»? Вот Иван и оставался в Можайске, если возникнет нужда поддержать князя Владимира и его полки.

Долго ждать вестей не пришлось. «Того ж лета, июля в 6 день, приходил ко Мценску Крымской царь Девлет-Кирей да с ним дети его царевичи калга Магмет-Кирей царевич да Адал-Кирей царевич», – сообщал русский летописец, и пришел он по наущению Сигизмунда, «великой казной» поднявшего «царя» «на царевы и великого князя украйны»188.

Наместником Мценска тогда был князь Ф.И. Татев-Хри-пунов, успевший принять необходимые меры и «с украйными людми не со многими» и сбежавшимися под защиту стен мценского детинца окрестными мужиками достойно встретивший татар^189. Не сумев взять город, хан в ночь на четвертый день стояния под городом приказал отступать. На обратном пути он не стал удерживать своих людей, и его мурзы, среди которых первым был назван ногайский Дивей-мурза, «дума царева» и его лучший военачальник, «войну роспустили к Волхову и на Белевские места»190.

Действия татарских мурз оказались не слишком удачными. Рассеявшиеся отряды татар были перехвачены порознь карачевским воеводой В.А. Бутурлиным с немногими карачевскими и болховскими служилыми людьми (в Полоцком походе приняло участие чуть больше 200 детей боярских из Карачева и Волхова^191). Русские «воевать им (татарам. – В. П.) не дали, но и во многих местех в загонех Крымских людей побили и языки имали и полон многой отполонили»192.

Увы, не столь успешны оказались действия посланных с «берега» воевод во главе с князем М.И. Воротынским «со многими людми». Они «ходили за ними (татарами. – В. П.) до Коломака и до Мерчика, и не сошли воеводы царя Крымского, потому что пошол [царь] от украйны спешно»193. Медлительность Воротынского дорого стоила ему. 15 сентября 1562 г., вернувшись в Москву, Иван Грозный наложил опалу на него и его брата Александра «за их изменные дела», конфисковав вотчины, а самих князей посадив – старшего, Михаила, в тюрьму в Белоозере, а младшего – в Галиче «в тын» «за сторожи»194. Но все эти события не должны заслонять главного – Иван Грозный так и не стронулся из Можайска все лето, не рискнув послать своих ратных людей на «берег», «чтобы людей не изволочити, для Литовского дела»195. Так Девлет-Гирей помог своему литовскому «брату».

4. Невельская «поторжка»

Мценская неприятность для Ивана Грозного не была единственной в это лето. Сперва 31 июля с Поля Ивану привезли весть, что обласканный им князь Дмитрий Вишневецкий, герой наступления на Крым, перешел на сторону Сигизмунда^196. Известие, что и говорить, неприятное^197, так как князь, опытный военачальник и знаток «малой» войны, был весьма полезен в действиях против крымских татар в Поле. Под занавес же лета, 19 августа, князь Курбский под Невелем имел «поторжку» с поляками. Ее итоги оказались двусмысленными – обе стороны отчитались о победе, но, похоже, по очкам поляки переиграли Курбского.

Описание этой «поторжки» в русских и польско-литовских источниках весьма противоречиво. Согласно Псковской летописи, «того же лета авгоуста приходили литовьские люди под Невлю городок великого князя, и волости воевали». Для наказания захватчиков «ходил за ними князь Андреи Курбьской и с ыными воеводами, и мала была помощь, с обеих сторон потерноулися, и языков наши взяли оу них»198. Разрядные записи и того лаконичнее – согласно им, с Великих Лук «ходили воеводы в войну князь Ондрей Курбской да князь Федор Троекуров; одиново и приходили литовские люди и Курбского ранили»199, и это все. Официальная же московская история войны молчит об этой «поторжке», как и сам Курбский. Иван же Грозный в своем «многошумном» послании к Андрею Курбскому укорял его, что под Невелем в августе 1562 г., воевода «пятьюнадесять тысяч четырех тысеч не могосте победите, и не токмо убо победисте, но и сами от них язвени едва возвратишася, сим ничто же успевшу…»200. Правда, есть все основания полагать, что Иван в полемическом запале явно «заострил» свой тезис, стремясь показать «безделность» и бестолковость своего оппонента, его неспособность грамотно распорядиться вверенными ему силами.

Подробный разбор польских источников по истории Невельской «поторжки» был сделан А.И. Филюшкиным^201, что избавляет нас от необходимости останавливаться на этом вопросе. Более или менее связное и не претендующее на эпичность описание этого эпизода Полоцкой войны, однако выдержанное в ярко выраженном пропагандистском духе, содержится в хрониках М. Стрыйковского и М. Бельского. Первый сообщал, что пан Станислав Лесневольский, имея под своим началом 1000 конных и пеших польских наемников, 200 литовских жолнеров, двор полоцкого воеводы С. Довойны и «немало казаков», всего с полторы тысячи бойцов с несколькими орудиями, напал по приказу коронного гетмана Ф. Зебржидовского на московский замок Невель. Навстречу ему выступило 45-тысячное московское войско, однако Лесневольский, заняв удобную для обороны позицию в болотистой местности и умело расставив имевшуюся у него артиллерию, в течение целого дня («od poranku az do wieczora») бился с московитами и обратил их в бегство. При этом на поле брани осталось 3 тыс. павших московитов, тогда как поляки потеряли всего лишь 15 человек, да и то незнатных^202.

«Хроника» М. Бельского более обстоятельна. Согласно его описанию, 1,5 тыс. поляков с несколькими полевыми орудиями под началом Ст. Лесневольского, отправившихся по приказу коронного гетмана из Езерищ под Невель, там наголову разбили 40-тысячное московское войско. По словам хрониста, зная о приближении неприятеля, Лесневольский занял удобную позицию для обороны, прикрытую с флангов водой, а для того, чтобы ввести противника в заблуждение относительно численности своего войска, приказал с вечера разжечь великое множество костров. Наутро он расставил своих людей и замаскировал пушки, устроив засаду. Тем временем показался неприятель, которого было так много, что поляки не могли их всех разом обозреть («окiem przejrzec nie mogli»). Поляков же было так мало, что московиты дивились их храбрости, московский же «гетман» князь Крупский сказал своим приближенным, что одними нагайками погонит их до Москвы («ich nahajkami do Mosk-wy zap^dzic mieli»). Ободренные малочисленностью неприятеля, московиты ринулись в бой, который длился с утра до вечера. Победа долго оставалась неопределенной, но к вечеру поляки одолели «москву», положив на месте 7 или даже 8 тыс. трупов, не считая тех, кто потоп во время бегства или был убит при преследовании бегущих. Польские же потери в этой удивительной битве были минимальны^203.

Попробуем, сопоставив сведения из русских источников со сведениями из польских хроник и переписки Ф. Зебржидовского с М. Радзивиллом Рыжим, восстановить в общих чертах картину Невельской «поторжки». Для начала отметим, что, по мнению А.Н. Янушкевича, экспедиция польского отряда под Невель была предпринята по инициативе коронного гетмана^204, тогда как наивысший гетман был недоволен чрезмерной, по его мнению, активностью поляков, выгодно выделявшей их на фоне пассивности посполитого рушения Великого княжества Литовского^205. С этим можно согласиться, и, исходя из численности польского отряда, можно сказать, что перед нами – типичная экспедиция «за зипунами». Можно понять также, почему Радзивилл был против экспедиции – риск достаточно велик, а потери, в случае неудачи, могли быть очень чувствительны, не говоря уже о разлагающем действии таких грабительских набегов на дисциплину.

Сохранившиеся «пописы» реестры личного и командного состава польского наемного контингента на Полочанщине летом 1562 г. дают имена ротмистров, участвовавших в этом набеге, – М. Потоцкий, Ст. Замойский, Я. Зборовский, 3. Зебржидовский. Я. Сецигневский, М. и С. Вонсовичи, М. Рей и К. Тарновский^206. Этот список представляется более точным, чем тот, который приводит, к примеру, А. Гваньини^207. Вероятно, что раз уж этот отряд возглавил цехановский каштелян Ст. Лесневольский, то свою роту (230 «коней») он также взял с собой. Вместе с ней списочная численность польского отряда должна была составить 1644 «коня»208, что с учетом так называемых «слепых почтов» (незаполненные вакансии в ротах, жалованье с которых шло ротмистрам) как раз и дает те самые 1,5 тыс. всадников. Добавив к ним те 500 литовцев, о которых писал М. Стрыйковский, получаем, что у Лесневольского было около 2 тыс. конных и пеших бойцов^209. Артиллерию его составили, скорее всего, 6 орудий – 2 средних и 4 больших фальконета и, возможно, некоторое количество гаковниц^210.

Сложнее определиться с численностью русского отряда. Цифры, приводимые Иваном Грозным, не стоит принимать на веру. Названные им 15 тыс. ратных – это, скорее всего, общая численность великолукской и холмской ратей, если и не дорогобужской вместе с ними. Тем более совершенно мифологической выглядит и 40-тысячное (или 45-тысячное) московское войско – Ф. Зебржидовский писал 21 августа, что о 45-тысячной рати московитов говорили пленные^211, а в обычае московитов было всячески дезинформировать противника относительно своей численности^212. Из контекста же псковского известия о «поторжке» напрашивается вывод о малочисленности русского отряда, и разрядная запись косвенно это подтверждает – Курбский и его товарищ не могли иметь больше 1 тыс. всадников. И даже если вместе с ними были другие начальные люди, сотенные головы, все равно больше полутора тысяч ратных не выходит^213. Так что в лучшем случае можно говорить о примерном численном равенстве сил с обеих сторон, если не о превосходстве поляков. К тому же польский отряд включал в себя все три рода войск и занимал выгодную в тактическом плане позицию.

Как проходил этот бой? Коронный гетман писал 21 августа, сообщая М. Радзивиллу Рыжему о стычке под Невелем, писал, что в упорной схватке было убито 15 «пахоликов» и 2 «товарища», а также конные роты понесли большие потери в лошадях от татарских стрел. По его словам, успех поляков в значительной степени предопределил меткий огонь польской артиллерии и пехоты. Также он писал и о том, что в сражении был «zabit» пулей польского стрелка один из московских военачальников (из разрядных записей видно, что речь идет о Курбском), после чего натиск русских на позиции поляков начал слабеть и они обратились в бегство, преследуемые поляками на протяжении полутора миль. Потери русских составили, как полагал Ф. Зебржидовский, 1,5 тыс. чел. В письме содержится и еще одна любопытная деталь – если верить словам коронного гетмана, столкновение с русскими для поляков было неожиданным, однако русские не стали их атаковать с ходу и позволили полякам отойти на позицию, на которой они и приняли потом бой^214.

В своем описании боя под Невелем польский историк М. Плевчиньский придерживается версии, которая изложена в письмах коронного гетмана и потом была доработана польскими же хронистами М. Стрыйковским и М. Бельским^215. Если же отбросить заведомо ложные сведения относительно численности московского войска, то версию, предложенную им, можно принять за основу, но доработав ее. По нашему мнению, «большие» воеводы в Великих Луках, получив известие о том, что большой польский отряд из лагеря в Езерищах отправляется на фуражировку, решили перехватить его и, воспользовавшись тем, что польские военачальники распустят своих людей на «войну» в окрестностях Невеля, разбить рассеявшегося в поисках провианта и фуража неприятеля. Курбский и Троекуров, получив соответствующие инструкции государева дела искать по наказу и «смотря по тамошнему делу, сколко Бог помочи подаст», отправились в поиск. Однако то ли поляки шли слишком медленно, то ли Курбский со своими людьми оказался слишком быстр, но русские застали поляков в сборе. Получив от пленных, взятых в стычках дозоров, сведения относительно численности неприятеля, Курбский решил попытать счастья и атаковал Лесневольского, однако его атаки были отбиты, сам Курбский ранен, после чего русские отошли. Рисунок сражения в чем-то схож с картиной сражения под Оршей в 1514 г. и при Судьбищах в 1555 г. И там и там, как и под Невелем, русская конница, успешно бившаяся с вражеской, не могла затем преодолеть сопротивление неприятельской пехоты и артиллерии, под прикрытие которой откатывались всадники противника, и, не имея поддержки своей пехоты и наряда, вынуждена была отступить.

А.И. Филюшкин, анализируя польские источники, повествующие о битве под Невелем, отметил любопытный факт. «В развитии ситуации в зоне боевых действий столкновение под Невелем было малозначительным эпизодом, – писал он, – подобных которому в 1560-е гг. в русско-литовском пограничье было много. Однако в позднем польском нарративе эти события приобрели грандиозные масштабы и стали одним из элементов прославления польского оружия»216. Раздувание рядовой стычки на границе до размеров эпической победы над «тьмочисленным» московским войском вместе с другим успехом польско-литовских войск, случившимся спустя год с небольшим, в январе 1564 г., на р. Ула, позволили, по мнению историка, и с этим трудно не согласиться, «завуалировать» полоцкую катастрофу в феврале 1563 г. и неспособность литовских и коронных войск восстановить status quo в последующие годы^217. Так появился миф, продолжал он, в котором «непобеда» Курбского над малыми силами врага превратилась в его сокрушительное поражение»218.

В самом деле, о великой победе Ст. Лесневольского стало известно лишь спустя больше года после Невельского одоления, на Варшавском сейме в конце 1563 г., когда и польское, и в особенности литовское общество остро нуждались хоть в какой-то победе, чтобы избавиться от горького полоцкого послевкусия, а тут подоспела еще одна победа, на Уле, а затем в Литву прибежал и сам герой Невеля, князь Курбский. В итоге под пером М. Бельского рождается альтернативная версия истории войны, в которой польско-литовские войска раз за разом побивают московитов, в Ливонии одолевают шведов, а на море польские каперы блокируют «нарвское плавание»219. И следы этой альтернативной истории Полоцкой войны просматриваются и по сей день. Потерпев неудачу на полях сражений, последний Ягеллон сумел победить своего московского «брата» на литературном поприще.

И, завершая рассказ о кампании 1562 г., не забудем и еще о двух ее «последних залпах». В сентябре из Марией-гаузена (Влех, совр. Виляка) тамошний литовский гарнизон (наемные роты конная Я- Левона и пешая драбская А. Вронского^220) совершили набег на псковские земли. «Приходили литовскиа люди в Псковщину от Оулеха городка, – с сожалением писал псковский летописец, – псковскиа волости вывоевали, Моуравеной да Овсища обои, Коровеи бор; на седячих пришли без ведома, и полону много взяша, скота, людей посекоша, и церкви пожгоша, и дворы боярсиа и земледелцов»221. Государевы воеводы во Пскове и пограничных городах проспали набег литовцев и не сумели его перехватить, почему неприятель ушел неотомщенным (а не связано ли это промедление воевод с тем, что в сентябре должна была происходить их «пересменка» – отбывшие свой срок, «годованье», воеводы отъезжали к Москве, а прибывшие им на смену должны были еще войти в курс дела, и в этот момент их и подловили литовцы?).

Тогда же, в сентябре, отличился и остерский державца Филон Кмита. Вместе с гомельским старостой К. Тышкевичем он со своими людьми и почтом гомельского старосты совершил успешный рейд на Стародуб, где, по словам Сигизмунда II, «перед местом, на вытечце з людьми Московскими поторжки мели и там же не мало людей неприятельских до смерти убили а инших детей боярских колконадцать человек живых поймали». От взятых пленных литовские warlord’bi узнали о «великих людех Московских, пошли были с полоном и з добычою зас до панства нашого» и решили атаковать вовзращавшихся с добычей московитов. «В шести милях от Стародуба сторожу Московскую, – писал далее король, – которая под вас приходила, поткавшися з ними, побили, а иншие втекаючи, на великие люди Московские вас привели». В последовавшей схватке русские были разбиты, один из воевод, некий князь Василий Волк, был убит, а другой, Василий Иванович Темкин, попал в плен вместе с 200 «зацными детьми боярскими» и «околконадцати человеками» иными. Из полону были освобождены 2,5 тыс. литовских пленных, которых русские вели с собой, и взята богатая добыча, с которыми Кмита и Тышкевич благополучно вернулись домой^222.

Оставим на совести Сигизмунда приведенные им цифры потерь русских (200 «зацных» детей боярских, взятых в плен, не говоря о побитых – это подлинная катастрофа, размерами своими превосходящая знаменитую битву при Судьбищах в июле 1555 г.), но из этого письма следует, что в сентябре со Стародуба в набег отправился небольшой русский отряд во главе с князем В.И. Темкиным^223, которому успех в набеге не сопутствовал. Но как бы то ни было, ни невельская «поторжка», ни набег литовцев из Мариенгаузена на псковскую «украйну», ни неудача под Стародубом – все это никак не могло повлиять на планы Ивана Грозного на наступающую зимнюю 1562/63 г. кампанию. Нерешительный исход кампании 1562 г. не мог считаться удовлетворительным, и в Москве решили зимой нанести мощный удар по неприятелю.

Глава III

«Полоцкое взятье»: триумф Ивана Грозного и русской артиллерии

В ратной летописи эпохи Ивана Грозного (впрочем, и во всей русской военной истории раннего Нового времени) немного найдется страниц, подобных повести о «Полоцком взятье» зимой 1562/63 г. Это военное предприятие, к счастью для историков и любителей русской военной истории, оказалось неплохо отражено в источниках. Даже история «Казанского взятья» в 1552 г. уступает в некоторых аспектах полоцкой истории.

Эти чудом сохранившиеся сведения рисуют нам картину подлинного нашествия «двунадесят языков», ставшего результатом колоссального напряжения всех сил Русского государства – как государственного аппарата, доказавшего свою способность решать сложнейшие управленческие и логистические задачи, так и общества, поддержавшего военные усилия верховной власти и выставившего необходимые людские, материальные и финансовые ресурсы для этой экспедиции. И результат совместных усилий власти и «земли» превзошел все ожидания. Никто за пределами России и предположить не мог тогда, что Московит сумеет выставить в зимнюю кампанию хорошо оснащенное и экипированное многочисленное войско с могучим нарядом, не испытывавшим недостатка ни в чем.

Вместе с тем Полоцкая кампания со всей очевидностью показала, что Великое княжество Литовское, его политическая система и административный аппарат проигрывают московским. «Порядок бьет класс» – эта фраза, пожалуй, едва ли не лучше всего описывает результаты сравнения русской и литовской политических систем по итогам «Полоцкого взятья». Да, Литва могла (при помощи Польши) еще одерживать тактические победы, однако ни одна из них не могла переломить крайне неблагоприятный ход войны, сложившийся после падения Полоцка, и вынудить Москву отказаться от своих экспансионистских планов. И осознание этого факта ускорило поглощение Литвы Польшей по результатам Люблинской унии (о чем мы уже писали прежде).

А теперь после этого небольшого вступления перейдем непосредственно к самой истории покорения Полоцка.

1. Недолгие русские сборы

Принято считать, что подготовка к Полоцкому походу началась еще в самом начале осени 1562 г., вскоре после того, как 5 сентября Иван Грозный, простояв в Можайске почти три с половиной месяца, вернулся в свою столицу. 13 сентября Москва торжественно встречала вернувшегося государя^224.

По прибытии Иван развернул бурную деятельность по подготовке новой кампании. 15 сентября он наложил опалу на братьев Воротынских за их нерадение в ходе отражения татарского набега на Мценск^225. И где-то в эти сентябрьские дни Иван Грозный «приговорил з братом своим со князем Юрьем Васильевичем, и со князем Володимером Андреевичем, и з своими бояры, как ему, ож даст Бог, самому идти для своего дела и земского на недруга своего короля литовского Жигимонта Августа на зиме»226.

Из текста «Записной книги Полоцкого похода», важнейшего источника по истории похода^227, следует, что на этом совете была одобрена и предварительная роспись войска, которому предстояло отправиться на отвоевание государевой отчины. В росписи этой содержались несколько важнейших моментов, проливающих свет на ключевые аспекты замышляемого Иваном Грозным похода. Прежде всего был указан перечень полков государевой рати, и число их было необычным. Кроме «стандартных» для большого похода полков Большого, Правой руки, Передового, Левой руки и Сторожевого, в росписи были названы также «царев и великого князя полк» и «ертоульский полк»228, т. е. роспись насчитывали семь полков, чрезвычайно редкий случай.

Другой аспект, который обращает на себя внимание, – ни в летописях, ни в разрядных книгах, ни в «Записной книге Полоцкого похода» нет сведений о каких-либо местнических спорах между воеводами^229. Дьяки и подьячие Разрядного приказа, работавшие над составлением росписи, приложили немалые усилия для того, чтобы назначаемые на командные посты воеводы остались довольны своим назначением. Кроме того, роспись включала в себя и продуманный перечень служилых корпораций-«городов» с указанием, в каких полках должны были служить ее представители.

Наконец, в росписи был приведен перечень мест сбора ратных людей – общим числом 20, с указанием, какие служилые корпорации должны были явиться на службу и куда, и кто из воевод отвечал за их сбор^230. И само собой, был назван срок прибытия ратных на службу – «Николин день осенний»231.

Все это, вместе взятое, наводит на мысль о том, что работа над составлением этой росписи в Разрядном приказе (под началом дьяка Д. Вылузги?232) началась задолго до возвращения царя в Москву (в июле – августе 1562 г., после событий под Мценском и известия о побеге Вишневецкого?). Впрочем, работа по составлению росписи могла быть сделана и в сентябре, но при условии – если в основу этой росписи была положена другая, роспись несостоявшегося летнего 1562 г. похода Ивана Грозного против Сигизмунда II^233.

Стоит заметить, что при изучении хода кампании 1562 г. складывается ощущение, что Полоцк мог стать целью государева похода еще летом этого года, но из-за вторжения хана Иван не решился выйти из Можайска. Когда же хан ушел, предпринимать поход было поздно – приближалась осень, и если бы осада вдруг затянулась, пришлось бы несолоно хлебавши возвращаться обратно в Москву. Такого афронта Иван позволить себе не мог – ему нужна была несомненная победа. И, вернувшись в столицу, он принял решение подготовиться к новому походу как можно тщательнее, чтобы никто и ничто не могли помешать ему достичь цели. Как результат, между 15 и 22 сентября 1562 г. было принято важнейшее решение, предопределившее дальнейший ход войны и судьбу Восточной Европы.

«Приговор», принятый 21 сентября 1562 г. (такой вывод напрашивается из контекста «Записной книги»234), запустил московскую военную машину. 22 сентября был сделан следующий важный шаг в подготовке Полоцкого похода – «царь и великий князь приказал, а велел царю Семиону и бояром и воеводам князю Ивану Дмитреевичю Белскому с товарыщи по розписи службу сказывати, кому в катором полку быти и в которых городех кому збиратися, да и дворяном и детем боярским, которые на Москве, велел службу сказывати, где которым быти», а также «по городом велел послати грамоты, чтоб дети боярские по тем местом, где которым велено быти, однолично были и запас пасли на всю зиму и до весны». В тот же день приказ был исполнен, служба объявлена, а грамоты были разосланы с указанием срока сбора в означенных местах – «на Николин день осенней», т. е. 6 декабря 1562 г.

23 сентября Иван Грозный отправляет на помощь своему тестю черкесскому князю Темрюку Айдаровичу 500 стрельцов и казаков для «бережения» от недругов^235. Не только родственные чувства побудили Ивана помочь черкесскому князю, но и стратегические соображения. Помогая Темрюку, он создавал проблемы крымскому «царю» и его союзнику на Северном Кавказе ногайскому мирзе Гази б. Ураку, отколовшегося от Ногайской Орды и в поисках союзника в противостоянии с ногайскими биями прислонившегося к Крыму. В тот же день по царскому приказу в северные города и уезды были посланы собирать тамошних воинов дети боярские, назначенные головами над этими ратниками^236. Любопытная деталь – в наказе головам предписывалось, чтобы они «выбрали людей на конях в саадацех, которые бы люди были собою добры и молоды и резвы, из луков и из пищалей стреляти горазда, и на ртах ходити умели, и рты у них были у всех, и наряду б у них было саадак или тул с луком и з стрелами, да рогатина или сулица, да топорок»237. В этом отрывке обращают на себя внимание, во-первых, требования к качеству собираемых ратников; во-вторых, хоть они и названы пешими, однако, тем не менее, требуется, чтобы у них были кони; в-третьих, набираемые ратные люди должны были уметь ходить на лыжах-ртах – логичное требование, поскольку предполагался зимний поход, и ратники-лыжники были бы весьма полезны в ходе боевых действий^238. И наконец, посланным головам было велено собрать ратников «виолы» от обычая, т. е. вдвое меньше, чем причиталось с каждого из городов.

И раз уж зашел разговор о «зборной» рати, то нельзя не сказать о «посохе», собираемой по разнарядке с «земли» для несения всякого рода вспомогательной службы при войске и подготовки театра военных действий. Грамоты в города о ее наборе были, надо полагать, разосланы тогда же, в конце сентября 1562 г.239, иначе власти на местах просто не успели бы собрать ее вовремя.

Прошло еще пять дней, и 28 сентября 1562 г. Иван Грозный повелел явиться к нему на зимнюю службу для участия в Полоцком походе из Смоленска и других порубежных городов на «литовской» «украйне» и в Ливонии боярину Н.В. Шереметеву и другим воеводам и головам^240. Кроме того, в тот же день по царскому повелению были разосланы грамоты церковным иерархам выставить в поход своих служилых людей^241.

Рассылкой грамот о сборе митрополичьих и иных находившихся на службе церковным иерархам детей боярских первый этап подготовки к походу на Полоцк был завершен. О том, что происходило в течение последующих недель, умалчивают и официальная московская летопись, и разрядные книги, и «Записная книга Полоцкого похода». Лишь 24 октября Иван Грозный своим повелением отправил окольничих 3. Очина Плещеева и Д. Плещеева в Можайск с таким расчетом, чтобы они прибыли туда на Филиппово заговенье, 14 ноября, и готовили дворы для Ивана, его свиты и ратников, которые съедутся в город в начале декабря 1562 г.

После этого в известиях о военных приготовлениях Ивана Грозного снова наступает долгий перерыв. Это молчание нельзя истолковать иначе, как свидетельство планомерного хода подготовки к походу, когда не было ничего примечательного и необычного, что стоило бы занести в летопись, в разрядные книги или в «походный дневник»242.

2. Дипломатия вместо пушек…

Пока шли все эти приготовления, «Большая игра» в Восточной Европа шла своим чередом – Москва и Вильно выстраивали систему союзов и соглашений, стремясь обеспечить себе свободу рук в преддверии новой кампании. Сигизмунд II в начале октября праздновал победу – переговоры о браке его сестры Екатерины со шведским принцем, герцогом Финляндии Юханом (будущим королем Швеции), увенчались успехом, и 4 октября была сыграна свадьба. Обретение нового родственника (и потенциального союзника) принесло не только моральное удовлетворение, но и 120 тыс. талеров, которые выплатил Сигизмунду Юхан под залог семи ливонских замков^243. Эта сумма позволила королю залатать на время финансовые прорехи и с большим оптимизмом смотреть в будущее.

Москва тем временем завершала процесс заключения договора с Данией, согласованного еще летом 1562 г. 18 августа в Копенгаген отправилась московская дипломатическая миссия во главе с князем А. Ромодановским-Ряполовским и дьяком И. Висковатым, которой надлежало добиться подтверждения датским королем договоренностей о разделе Ливонии^244. Ратификация соглашения состоялась в декабре того же года. Наметилось и определенное сближение Москвы и Стокгольма – почти одновременно с ратификацией договора с Данией был ратифицирован и договор со Швецией, подписанный еще в 1561 г. в Новгороде. Но не это было самым важным. В преддверии Полоцкого похода Иван Грозный окончательно отказался от наступления на Крым. Намекая о своей готовности восстановить «братские» отношения с крымским «царем», Иван Грозный приказал срыть Псельский городок, существование которого крайне болезненно воспринимали в Крыму. В ноябре же 1562 г. Иван приговорил с Боярской думой отпустить в Крым «царского» гонца Джан-Мухаммеда, который пребывал «гостем» в Ярославле уже восьмой год. В грамоте, которую должен был доставить «царю» гонец, Иван предлагал хану восстановить прежние дружеские отношения между двумя государствами^245. Этот отпуск был сделан как нельзя более вовремя, поскольку в отношениях между Сигизмундом и Девлет-Гиреем к этому времени возникли определенные трения, вызванные недовольством хана тем, что король задерживал размен послами и отправку «великих поминок».

Одновременно продолжались завязавшиеся еще в сентябре контакты между московским наместником в Юрьеве/ Дерпте боярином И.П. Федоровым и польным гетманом, Троцким воеводой Г. Ходкевичем, фактическим командующим литовскими войсками в Ливонии. В грамоте от 10 сентября, адресованной боярину, Ходкевич предлагал ему склонить Ивана Грозного к миру, а он, со своей стороны, будет «намовлять» о том же своему государю. А пока будут идти эти контакты, то, писал гетман, стоит прекратить боевые действия и стычки между русскими и литовскими войсками в Ливонии^246. Послание Ходкевича было благосклонно воспринято Федоровым, отписавшим 16 сентября ответ с согласием на гетманские предложения^247.

Насколько искренен был гетман, предлагая Федорову заключить перемирие и попытаться добиться примирения двух государей? Столь серьезный шаг не мог быть предпринят им без согласования с другими панами рады и, по меньшей мере, нейтрального отношения к этой инициативе со стороны короля. Похоже, что литовская правящая верхушка, предлагая неофициально начать переговоры, если и не стремилась закончить войну, то выиграть время и оттянуть момент решающей схватки. Опыт кампании 1562 г. показал, что Великое княжество Литовское с трудом противостоит натиску с востока.

Однако вернемся к продолжению истории про переписку двух ливонских наместников. Иван Грозный, извещенный о переписке двух ливонских наместников, 4 октября отправил Федорову свою грамоту, которую воевода должен был передать Ходкевичу. Из этой грамоты гетман узнал, что по получении известия о его предложении «государя нашего (т. е. Ивана IV. – В. П.) навысшая рада, боярин и воевода навысший и намесник владимерский князь Иван Дмитреевич Белский, да боярин и намесник Великого Новагорода князь Иван Федорович Мстиславский, да боярин и намесник казанский князь Василий Михайлович Глинский, да боярин и намесник тверский Данило Романович Юрьевич Захарьина… наше писанье приняли и зразумели гораздо и своей братье, всей раде великого государя нашего, изъявили, и свое хотение желателное приложили и на то их наводили и навели». А навели они всю боярскую думу на то, что «учинися все поспол великому государю, как его христьянскому оборонителю милостивому и хранителю, молим, умилно и били челом со слезами на долг час»248.

Ответ Ивана Грозного на это «умильное» челобитье заслуживает того, чтобы остановиться на нем подробнее. Сперва царь обвинил своего «брата» в разжигании конфликта, преднамеренном его, Ивана, оскорблении, в наведении на Русскую землю татар и «вступлении» в «Вифлянскую землю», давнюю государеву отчину. «Ино такие великие досады кто может понести?» – вопрошал, перечислив «обиды», нанесенные Сигизмундом, Иван. Однако же, несмотря на все «великие досады», московский государь, «скорбя о розлитии крови християнские», буде брат наш Жигимонт «похочет доброго пожития», то «прислал к нам своих послов или посланников с таким делом, которое бы на доброе дело постановити могло»249. А о чем пошел бы разговор в ходе переговоров ними – так о том Иван Грозный намекал более чем недвусмысленно, перечисляя «великие досады», учиненные ему и его государству от «брата» Жигимонта.

О том, как развивались события дальше, сообщает, к примеру, краткая выписка из посольских книг об отношениях Москвы и Вильно, составленная около 1572 г. Из нее следует, что И.И. Федоров после своего первого послания Ходкевичу, основываясь на грамоте Ивана Грозного, отписал ему в другой раз. В этом своем письме он сообщал, что «к своей братье писал» и что «бояре государю били челом, чтоб государь похотел с королем быти в любви и в дружбе». Позиция Ивана Грозного, сообщает выписка, осталась прежней – переговоры возможны, однако великие послы, присланные из Литвы, должны иметь соответствующие полномочия^250.

В ответном послании Федорову Г. Ходкевич писал, что он, в свою очередь, отписал панам рады и королю и ждет от них ответа, а до тех пор, пока он не пришел, «Иван (Федоров. – В. П.) бы в Ливонскую землю до тех мест входити и зацепки чинити не велел»251, т. е. придерживался бы фактического перемирия. То же самое писал воевода юрьевскому наместнику и в двух последующих грамотах, а сам, судя по письму князя Александра Полубенского все тому же Федорову, отъехал в Вильно для ведения переговоров с литовской элитой.

Эта поездка имела своим результатом посланную от имени виленского епископа Валериана, канцлера М. Радзивилла Черного, наивысшего гетмана М. Радзивилла Рыжего, самого Ходкевича и «всей королевской рады» грамоту, доставленную гонцом С. Алексеевым. Гонец сказывал Федорову, что послан от Ходкевича с письмом, в котором паны рады обращаются к московским боярам, чтобы те «наводили государя, как бы меж государей постановенье перемирием учинить, поколе через послы дела постановят». «И буде похочет государь, – продолжал Алексеев, – и он бы послал х королю послов своих о миру и о доброй смолве, а король по тому же пошлет»252.

Перемирие, пока великие послы будут вести переговоры, – вот, пожалуй, главный мотив, который побудил Ходкевича вступить в переписку с Федоровым. Складывается впечатление, что Ходкевичу и панам рады стало известно о военных приготовлениях Ивана Грозного и они решили попытать счастья, добившись хотя бы отсрочки готовящегося похода. В Москве, похоже, догадывались об этом и потому не особо и обнадеживали себя перспективой замирения. И когда 23 ноября 1562 г. С. Алексеев приехал в Москву, его ожидал прохладный прием^253.

Намек, что и говорить, был более чем прозрачен, и ответ, полученный Алексеевым, и вовсе ничего хорошего не обещал. Нет, Иван Грозный не стал отказывать в выдаче опасной грамоты послам. Однако в ней было сказано, что «нечто рать Московская будет в Литовской земле, и послы бы ко царю и великому князю шли ранее и дело бы доброе постановили, а от царевы и великого князя рати зацепки им никоторые не будет»254. Одним словом, переговоры переговорами, но в Москве планов своих переменять ради них не будут. Попытка Алексеева от имени виленского епископа Валериана и панов рады апеллировать к митрополиту Макарию встретила вежливый, но однозначный отказ с его стороны^255.

Бояре же в ответной грамоте радным панам перечислили сперва все «великие досады», что учинил король их государю, а затем напомнили им, что Ливония издавна отчина их государя, а «король приказывает надвое» о Ливонской земле – то он сообщает, что земля та ему отдана «от цесаря во оборону», то она является старинной вотчиной, хотя в их же старинных хрониках (sic!) написано, что в свое время «Ягайла наймовал ливонских немец на дядю своего на Кестутья, и как Витофт, бегаючи от Ягайла, тех же немец наймовал. И как Ягайло и Витофт ходили к немецкому к Мариьну городку, и на которой своей воле те немцы я Ягайлом и с Витофтом помирились». «И коли б та земля была королева, – вопрошали бояре радных панов, – и таким было делом почему так делатца?»256

С этими печальными новостями литовский «гончик» засобирался домой. Отъезд его состоялся 27 ноября 1562 г.257, когда приготовления к Полоцкому походу вступили в завершающую стадию. Через день, 29 ноября, Иван Грозный отправляет вперед себя в село Крылатское под Москвой окольничих А.А. Бутурлина и В.П. Головина, которым поручил подготовить там свой первый стан на долгом пути к Полоцку, а 30 ноября Иван «для своего дела и земского, пошел с Москвы, слушав молебнов у Пречистой Богородицы и у великих чюдотворцов, и шел пеш до Бориса и Глеба, что на Арбате, а провожал его Макарей митрополит со кресты и со всем освященным собором до Бориса и Глеба. И пришед к Борису и Глебу, слушал царь и великий князь обедни и молебнов, а после обедни царь и великий князь, взем Бога на помощь, пошел с Москвы для своего дела и земского»258. Великий Полоцкий поход начался.

3. «А мы, холопи его государские, ныне на конех сидим, и мы за его государское дело с коня помрем»: московская рать зимой 1562/63 г.

Для похода на Полоцк Иван Грозный собрал действительно «тьмочисленную» рать (хотя и не столь огромную, как можно представить, исходя из сведений, что сообщают польские хроники и всякого рода «летучие листки» и прочие пропагандистские материалы^259, наводнившие тогда Евpony).

«Записная книга Полоцкого похода» как будто сообщает нам точные сведения о ее численности – обобщим их по полкам. 4 декабря 1562 г. Иван Грозный прибыл в Можайск и оттуда разослал грамоты в Старицу, к своему двоюродному брату Владимиру Андреевичу, в Боровск к князю И.Д. Бельскому и «по всем местом к бояром и воеводам» собрать сведения о том, сколько детей боярских и их людей съехалось на место сбора в Николин день. 7 декабря была составлена предварительная (sic!) роспись по полкам служилых людей, которые должны были собраться в указанных местах^260.

Согласно этой росписи, в Государевом полку должно было быть немногим больше 5 тыс. бояр, окольничих, приказных людей, стольников, стряпчих, жильцов, дворян и детей боярских дворовых, выборных и городовых и еще 1,1 тыс. «зборных людей» с северных городов. Большой полк в своих рядах насчитывал округленно 2,9 тыс. дворян и детей боярских, без учета служилых людей двора Владимира Андреевича, 1,6 тыс. татар и почти 1,3 тыс. казаков. Полк Правой руки состоял из 1,9 тыс. детей боярских, 105 служилых людей из свиты «царя» Симеона Касаевича, 150 черкесов, 600 татар и 216 мордвинов, а также 1 тыс. казаков. В Передовом полку было около 1,9 тыс. детей боярских, 260 ногаев со своими мурзами, казанских, свияжских и чебоксарских людей 940 и чуть больше 1 тыс. казаков. Полк Левой руки имел в своих рядах 1,9 тыс. детей боярских, сотню татар двора «царевича» Кайбулы, кадомских татар со своими князьями и мурзами 800 с лишком и 600 казаков. Наконец, в Сторожевом полку было немногим меньше 1,9 тыс. детей боярских, 60 татар свиты «царевича» Ибака, 150 новокрещенов и выезжих татар и немногим больше 800 цненских татар, мордвы и мещерских бортников, а также почти 600 казаков. При наряде числились чуть меньше 1,5 тыс. детей боярских и чуть больше 1 тыс. казаков. Остался Ертаульный полк, в списки которого были внесены 1 тыс. детей боярских, 90 ногаев, почти 300 мордвы и с полтысячи казаков^261.

В сумме полоцкая рать по спискам (выделено нами. – В. П.) насчитывала около 18 тыс. служилых людей по «отечеству», татар и прочих инородцев около 5,4 тыс., 7,2 тыс. казаков и «зборных людей». Итого «списочный» состав войска Ивана Грозного составлял примерно 30,5 тыс. «сабель и пищалей». Однако нет сомнений в том, что эта «табель» неполная, поскольку в росписи нет указаний на численность двора старицкого князя Владимира Андреевича и дворов татарских «царевичей» Тохтамыша и Бекбулата. Нет в росписи и указаний на численность стрельцов, 8 (или 10?) приказов которых участвовало в походе. При «штате» Стрелецкого приказа в 500 бойцов под Полоцком должно было оказаться не менее 4 тыс. стрельцов. Любопытно, но если сложить примерную численность стрельцов с числом казаков и «зборных людей», то мы получаем примерно 11–12 тыс. вооруженной «огненным боем» пехоты, и именно эту цифру «стрельцов» называет летописная повесть о взятии Полоцка^262.

С учетом стрельцов численность полоцкой рати легко достигает 35 тыс. «сабель и пищалей». Однако это не все. Одной из наиболее дискуссионных проблем в истории русского военного дела раннего Нового времени является вопрос о численности послужильцев детей боярских. Царское уложение о службе 1556 г. закрепило устоявшуюся «норму» снаряжения «со ста четвертей добрые угожей земли человек на коне и в доспесе в полном, а в далной поход о дву конь»263. Мы убеждены в том, что в списки, получаемые воеводами при назначении в полк, заносились только дети боярские, поэтому к указанным 18 тыс. детей боярских нужно добавить еще и некоторое число их послужильцев. В пользу такого предположения говорит и ряд сохранившихся документов того времени^264, и сама «Записная книга». В ней под 4 декабря 1562 г. было записано, что «списки детей боярских ко всем бояром и воеводам по городом посланы», и далее указывалось, что «которые дети боярские к ним (т. е. воеводам. – В. П.) приедут, и они б приезды их писали, хто в которой день приедет, и о людцкой даче выпращивали (выделено нами. – В. П.) да отписывали ко царю и великому князю…»265.

Нетрудно заметить, что последнем случае воеводы получают на руки списки назначенных в их подчинение детей боярских, а вот о числе их послужильцев у них сведений на руках нет – это величина переменная^266. Поэтому они и должны были собрать эти данные у явившихся на службу детей боярских и эту информацию затем переслать «наверх», чтобы в «ставке» свели воедино все сведения ото всех полков и составили окончательную роспись. Отметим еще одну деталь, косвенно свидетельствующую в пользу предположения, что в списках были только лишь дети боярские. Во все той же «Записной книге Полоцкого похода» царский приказ о сборе сведений о приезде детей боярских и выставленных ими послужильцах датирован 4 декабря, а роспись служилых людей – 7-м. И совершенно понятно, что перед нами предварительная, неполная роспись – в те же Великие Луки доставить царский приказ и потом привезти обратно списки явившихся на службу за пару дней просто нереально. И в конце концов, в сохранившейся приказной документации по тому же Полоцкому походу везде четко и недвусмысленно написано «дети боярские» без каких-либо оговорок насчет послужильцев. Так зачем плодить излишние сущности, а не просто принять документ таким, какой он есть?

Однако сколько было в походе послужильцев? В современной военно-исторической литературе, которая касается этой проблемы, бытуют разные мнения^267. Но вот что любопытно – в середине XVI в., к примеру, в Деревской пятине Новгородской земли (а с этой пятины в Полоцком походе участвовало 613 детей боярских^268) дети боярские средней руки с поместьями размером от 100 до 500 четвертей земли составляли больше, чем три четверти всех помещиков – служилых людей (76,2 %)269. Следовательно, эти помещики (за некоторым исключением – те, кто пользовался поместьем в 100 или немногим больше четвертей, да и то не все) могли выставить 1–2, а то и больше послужильцев. Могли ли они выставить меньше? Да, могли, но в таком случае могла пострадать их фамильная «честь» и «дородство», зависевшие от того, насколько ответственно относился сын боярский к государевой службе, насколько ревностно он ее исправлял^270. Поэтому мы осторожно предположим, что большая часть детей боярских, внесенных в предварительную роспись полоцкой рати, составленную 7 декабря 1562 г., явились на службу хотя бы с одним послужильцем «на коне и в доспесе». И тогда к этим 18 тыс. детей боярских можно добавить 10–15 тыс. полностью экипированных для дальнего похода их послужильцев.

С прибавлением к численности полоцкой рати послужильцев мы получаем, что количество бойцов, конных и пеших (большая часть пехоты, если не все, была посажена либо на конь, либо в сани), составляло примерно 45–50 тыс. «сабель и пищалей»271. Остается наряд. Мы не знаем, сколько именно пушкарей и их помощников-поддатней было при наряде, но очевидно, что немного – основную тяжесть работ при осадной и полевой артиллерии выполняла посоха, а пушкари и их помощники выполняли самую ответственную и квалифицированную часть обслуживания наряда – заряжание орудий, прицеливание и собственно выстрел. По опыту других походов можно лишь предположить, что их было немного, несколько десятков человек, самое больше сотня-другая, т. е. в составе войска они составляли доли процента.

Итак, 45–50 тыс. ратников составили ядро действительно «тьмочисленного» русского войска, отправившегося под Полоцк. Однако это боевое ядро, составленное из настоящих «комбатантов», сопровождало в походе немалое количество всякого рода «полукомбатантов» и «некомбатантов». Важнейшим элементом этой «нестроевщины» была посошная «рать». Численность посохи в Полоцком походе также является предметом дискуссии. Псковский летописец сообщал, что для похода собрано «посохи было пешей и коневой 80 000 и 9 сот человек», причем им были выплачены немалые «подъемные» – «посошанам во Пскове давали коневником по пяти роублев, а пешим по два рубль»272. С этими сведениями как будто перекликаются те, что сообщают современники. Уже упоминавшийся нами немецкий «журналист» сообщал своим читателям, что рать Ивана Грозного сопровождало на Полоцк 40 тыс. мобилизованных мужиков и еще 6 тыс. шанцекопов^273. Финансовые и в особенности логистические проблемы делали невозможным одновременное участие непосредственно в походе и в последовавшей за ним осаде что 40, что 80 тыс. посошных людей, однако, на наш взгляд, если предположить, что псковский летописец допустил досадную описку и вместо 80 тыс. надо читать 8 тыс., то почти 9 тыс. посошных, мобилизованных со Пскова и его пригородов, представляется вполне разумной цифрой. Впрочем, мы отнюдь не исключаем и такой возможности, что под приведенными цифрами в 80 и 40 с лишком тыс. посошных можно понимать общее число мобилизованных с «земли» мужиков, задействованных на всех этапах подготовки к походу ко всякого рода вспомогательным и техническим работам – начиная с приведения в порядок дорог и мостов на пути к Полоцку^274.

Посоха дает только часть немалой «свиты», которая окружала царскую рать в этой экспедиции. Весьма многочисленным элементом войска должна была стать обозная прислуга – «кошевые», причем такого рода слуги были не только при детях боярских или татарских джигитах, но и при стрельцах и, надо полагать, казаках. Обслуживание колоссального, насчитывающего, пожалуй, десятки тысяч саней и вьючных лошадей и мулов, обоза также требовало немалого числа рабочих рук. И если мы оценим количество обозных служителей в 15–20 тыс., то надеемся, что мы не слишком сильно погрешили против истины.

В сумме, если посчитать вместе всех «едоков», а не только «сабли и пищали», то, пожалуй, царское войско в Полоцком походе вполне может достичь 80 или даже больше тысяч человек. Подчеркнем – боевое ядро его составляло примерно половину от этого воистину «тьмочисленного» воинства, способного, подобно саранче, опустошить все на своем пути в считаные даже не дни, но часы. И ведь мы еще не брали в расчет коней, без которых не могло существовать тогдашнее войско, а коней в полоцкой рати было никак не меньше, чем людей, а то и больше. Сколько потребляло в день это скопище людей и животных, можно представить из сохранившихся сведений о «нормах» выдачи провианта и фуража ратным на пути их следования на фронт^275. Грубо говоря, каждый конь ежедневно потреблял примерно по 8 кг сена и 4–5 кг овса^276, а каждый ратник или обозный служитель – 1,5–2 кг сухой пищи. И это без учета воды или пива/кваса!

Осталось определиться с числом орудий в наряде, который взял с собой Иван Грозный. Давно уже расхожим местом стало описание московской артиллерии раннего Нового времени в превосходным степенях^277. Увы, летописная повесть не слишком многословна относительно «полоцкого» наряда. Она молчит о его численности, отмечая лишь, что он был разделен на «середней» и «лехкой», которые были взяты в поход сразу, а вот «болшой наряд» для того, чтобы «людем истомы и мотчания не было», было решено отправить вслед за войском^278. Псковская летопись же сообщает о государевом осадном парке и вовсе в самых общих словах, что «сам царь и велики князь Иван Васильевичь» ходил на Полоцк «в велицеи силе и с нарядом, с поушками с болшими, с павлинами и со огненными»279. С «той» стороны писали о том, что Иван Грозный выставил против Полоцка 150, 200 или даже 1000 «гармат» (и эти сведения перекочевали в великое множество исторических работ, касающихся «Полоцкого взятья»)280.

Ведущий российский специалист по артиллерии времен Ивана Грозного А.Н. Лобин, исследовавший этот вопрос, пришел к выводу: полоцкий наряд в два-три раза превосходил тот, который взял с собой в 1577 г. в поход против ливонцев первый русский царь. И если в 1577 г. наряд насчитывал 21 пушку и 36 пищалей (перечисленных в разряде похода чуть ли не поименно^281), то под Полоцком, по его мнению, наряд мог насчитывать вместе до полутора сотен орудий, в том числе в составе «болшого» наряда 43 тяжелых и сверхтяжелых орудия, способных стрелять каменными ядрами и «чинеными» снарядами-бомбами весом до 20 пудов^282. Некоторые из орудий «болшого» наряда названы по именам собственным. Это «Орел», «Медведь», «Степанова», «Тортуна» (не одна ли из тех «кортун великих», взятых русскими в Феллине в августе 1560 г. и о которых писал князь А. Курбский?283), «Кашпирова» и «Павлин». Последнее орудие, судя по всему, было ветераном многих кампаний и осад, начиная со смоленской эпопеи Василия III – отлитый в Москве в 1488 г. итальянцем Паоло де Босси «Павлин» мог метать каменные (изготовленные из подмосковного мячковского известняка) ядра весом 13 пудов. «Орел», стрелявший 3,5-пудовыми ядрами, и «Медведь», ядра которого весили «всего лишь» пуд, на ее фоне смотрятся карликами. Больше «Павлина» была «Степанова» пушка, способная выстрелить ядро весом 15 пудов, но и она меркнет на фоне пушки «Кашпировой». По мнению А.Н. Лобина, при весе каменного ядра этой пушки в 20 пудов ее калибр равнялся около 660 мм, а длина ствола – без малого 5,5 м!284 В «середнем» наряде, по мнению историка, было 46 пищалей калибром от 6 до 10 фунтов и в «лехком» 60–70 малокалиберных^285.

Стоит также обратить внимание, что в поход на Полоцк были отмобилизованы далеко не все силы Русского государства. Если сравнить, к примеру, роспись служилых корпораций-«городов», что пошли на Полоцк и которые заступили дорогу Девлет-Гирею и его воинству на Оке и под Молодями в 1572 г., то нетрудно заметить, что списки эти различаются друг от друга. Несомненно, что, готовясь к походу, Иван Грозный и Боярская дума не могли оставить совсем без защиты южную, «крымскую» и юго-западную, «литовскую», «украйны», а также «украйну» «немецкую», в Ливонии. В разрядных записях по этому поводу сказано четко и недвусмысленно^286. И само собой, не были затронуты мобилизацией и дети боярские и прочие служилые люди, находившиеся в ведении Казанского дворца, – в «подрайской» «казанской землице» было тревожно.

4. «Конъно, збройно, у барве, маючи тарчи, древа…»: литовское войско в Полоцкой кампании

Что могла противопоставить этой колоссальной по тем временам силе Литва? Начнем с описания Полоцка. Представление о том, какими были его укрепления в начале 50-х гг. XVI в. (к зиме 1563 г. они явно не стали сильнее^287), дают материалы ревизии Полоцкого воеводства 1552 г.

Согласно «Ревизии», цитадель Полоцка, Верхний замок, была расположена на «горе высокой самородней межи реками Двиною и Полотою» и «рублен» был замок «з дерева соснового (не самый лучший материал для стен. – В. П.) в пять стен городни кром веж». Из ревизии известно, что периметр Верхнего замка составляли 204 клети-«городни», длиной каждая 5–6 м (т. е. общая длина оборонительного периметра полоцкой цитадели составляла несколько больше 1 км).

Опорными пунктами в оборонительной стене Верхнего замка были 9 башен-веж. Резивия подробно характеризует каждую из них. Из этих девяти башен шесть были расположены попарно, разделенные 3–4 «городнями». По мнению белорусского археолога С.В. Тарасова, это было сделано преднамеренно – сдвоенные башни прикрывали друг друга и прилегающие участки замковой стены, фланкируя ружейным и пушечным огнем наиболее слабые места в обороне замка – прежде всего ворота и «фортку»-калитку^288.

Не внушала уважения и артиллерия полоцкого Верхнего замка. Замковый наряд в 1552 г. составляли 10 «невелми великих» литых пушек на колесных лафетах, одно «дело великое спижаное», 2 дела «спижаных» и 2 кованых железных на колодах и козлах, 4 мортиры, 3 из которых были отлиты еще при Витовте, 2 железных «серпантина» на колесных лафетах и 3 – на козлах. Всем этим хозяйством должны были управляться 8 пушкарей^289. Помимо этого, гарнизон мог полагаться также на 78 гаковниц (тяжелых крупнокалиберных крепостных ружей), а также на хранившиеся в замковом арсенале 605 «киев старосвецких железных» – под ними имелись в виду, видимо, совсем уж древние ручницы^290. И даже отправка по королевскому приказу в Полоцк в августе 1562 г. 20 гаковниц не могла исправить плачевной ситуации с полоцкой артиллерией^291.

К Верхнему замку с западной стороны примыкали укрепления полоцкого «Великого посада». Его «острог крепок: а рублен острог и всякими крепостми делан по тому же, – говорилось в летописной повести о взятии Полоцка, – как и городная стена рублена, да и ров вкрузь острога от Полоты до Двины-реки делан крепок и глубок», однако при этом «от Двины-реки острожные стены не было»292. По мнению белорусского археолога С.В. Тарасова, укрепления Великого посада насчитывали еще и 8 башен^293. По всей видимости, конструктивно валы, стены и башни Великого посада, равно как и их состояние, практически не отличались от таковых Верхнего замка. Этого не скажешь об укреплениях Заполоцкого посада, сведений о которых практически не осталось. Из отрывочных сведений можно заключить только лишь, что здесь наличествовал «острог» и, возможно, ров, однако сила их явно была невелика^294. Об укреплениях задвинских посадов, Екиманского, Островского и Кривцова, известно и того меньше, можно лишь предположить, что они в лучшем случае были ограждены тыном и, возможно, рвом, но не более того.

Слабым был и полоцкий гарнизон. Согласно материалам «Ревизии», в 1552 г. в нем на постоянной основе несли караульную службу при замке 30 пехотинцев-драбов. Содержались они за счет сборов на полоцкой таможне^295. Помощь в этом занятии им оказывали местные мещане, жители Полоцка, «которы ночы на замку кличут и трубят», всего 51 человек)296. Кроме них, в замке было и 8 пушкарей. 1487 полоцких мещан, согласно «Ревизии», «окром роботы замковой и мостовой», должны были также «подводы на послы и гонцы давать а проводники сторожы замковые дают», а также выставляли «почтов» 47 «коней»297. Еще 6 «коней» выставляли «козаки замъку Полоцкого» и 49 – «слуги панъцерные» и «слуги путные» «замъку Полоцкого». Полсотни «коней» с владений своей епархии должен был снарядить для «обороны земской» полоцкий архиепископ^298. 320 «коней» выставляла в случае войны полоцкая шляхта^299.

В сумме весь этот военный потенциал Полоцкого воеводства составлял чуть больше пяти с половиной сотен «коней», и понятно, что сколько-нибудь долго без его силения оборонять Полоцк и его округу против мало-мальски приличной неприятельской армии было нельзя. Даже «лехкая» московская рать, насчитывавшая несколько тысяч закаленных в походах и боях всадников, легко одолела бы не имевшее боевого опыта полоцкое ополчение. Поэтому с началом войны Сигизмунд II и паны-рады всерьез озаботились усилением обороны города и Полочанщины. Еще по весне 1562 г. сюда были направлены польские наемники под началом коронного гетмана Ф. Зебжидовского, однако к осени их ряды сильно поредели – в ноябре 1562 г. под его началом числилось, к примеру, только 6 конных рот с 1308 «конями» против 13 с 2096 «конями» в июле^300. И эти роты были отведены с началом зимы «на лежи» (на зимние квартиры) к западу от Полоцка. В самом же Полоцке на зимовку остались 4 пеших (драбских) роты списочной численностью около 700 бойцов^301. К ним стоит добавить еще почты полоцкого воеводы Ст. Довойны (300 «коней»302) и Виленского воеводича Я. Глебовича^303, какое-то количество местных казаков (об участии 500 выехавших из Полоцка литовских воинов в невельской «поторжке» уже было сказано прежде) – ив сумме выходит около 2 тыс. конных и пеших бойцов^304. Правда, во флорентийском архиве Медичи отложилось письмо неизвестного корреспондента, писавшего 6 марта 1562 г. из Кракова, что в Полоцке гарнизон насчитывал примерно 6 тыс. человек, в том числе 750 польской конницы и 800 польской же пехоты^305. В принципе нет ничего невозможного ни в первой, ни во второй цифре. Большая включала в себя всех участников обороны Полоцка, в том числе вооруженных мещан и сбежавшихся под защиту стен и валов Полоцка местных крестьян, а меньшая – более или менее профессиональную часть защитников города. В любом случае значительное численное превосходство русского войска над защитниками Полоцка несомненно.

Подведем итог. Хотя после падения Смоленска к Полоцку перешла роль одного из ключевых пунктов в системе обороны северо-восточной границы Великого княжества Литовского, роли этой он не соответствовал. Общая архаичность военного дела Великого княжества вкупе с перманентным финансовым кризисом и слабостью великокняжеской власти не позволили ни усилить оборону пограничья, ни привести полоцкие укрепления в надлежащий вид. Старые укрепления Полоцка позволяли его гарнизону и укрывшимся за его стенами местным жителям отсидеться в случае набега «лехкой» московской рати, однако сопротивляться большой армии с сильной артиллерией город был не способен. Спасти его могла только поддержка извне. Но как обстояло дело с «помойным» войском, которое могло заставить московитов снять осаду с города, как это уже было в 1518 г.?

Увы, и здесь дела обстояли далеко не самым лучшим образом. Хотя шел уже второй (если вести отсчет от тарвастского казуса) год войны, мобилизация посполитого рушения по-прежнему работала с пробуксовкой. Пока московский гром не грянул, литовский шляхтич не торопился креститься и ехать на «службу земскую» «конъно, збройно, у барве, маючи тарчи, древа». Верховная же власть ломала голову над тем, как подготовиться к отражению вероятного неприятельского вторжения. 24 сентября 1562 г. украинным воеводам (в том числе и полоцкому), старостам, державцам и прочим начальным людям была разослана «наука», в которой прописывались их обязанности на ближайшее время. Для того чтобы на пограничье была «лепшая порадность», им предписывалось, в частности, привести в порядок всю замковую артиллерию и ее снаряжение и организовать несение надежной сторожевой службы и приложить все силы для того, чтобы сделать дороги непроезжими для неприятеля. Кроме того, ротмистрам наемных драбских рот предписывалось, чтобы они со своими людьми ночевали исключительно в замках, но никак не в предместьях-посадах^306.

Наука наукой, однако одной обороной замков войну было не выиграть, надо было решать, что делать с посполитым рушением. В сентябре 1562 г. паны-рады писали Сигизмунду, что надо бы распустить собранные хоругви и панские почты, поскольку их запасы провианта и фуража были на исходе. Король согласился с этим предложением, но потребовал 24 сентября, чтобы те, кто опоздал явиться на сборы или вообще остался дома, был готов выступить на «службу земскую» по первому требованию^307. Спустя пару месяцев это требование прозвучало. 13 ноября были разосланы по поветам «листы военъные», созывавшие шляхту на войну. В них говорилось о намерении неприятеля напасть на Литву, почему шляхте надлежало явиться «с почътом слуг ваших, конъно, зброино, з древы, с тарчами, яко воину служити повинъны, маючи з собою всю спижу военъную» надлежало на все тот же День святого Николая 6 декабря 1562 г. в Минск, к наивысшему гетману М.Ю. Радзивиллу Рыжему^308.

В тот же день, 13 ноября, были разосланы аналогичные «листы» на Волынь, шляхте которой сообщалось, что ей назначен срок сбора в Речице снова на День святого Николая, а собирать их должен был князь Б.Ф. Корецкий. Спустя полторы недели, 23 ноября, приказ о мобилизации был отправлен татарским хоружим, а 6 декабря – тем хоружим и шляхтичам, «которые на воине на Друцъких полях не были». Им предписывалось явиться на сбор в Лукомль, где их поджидал воевода Троцкий и польный гетман Г. Ходкевич, на все тот же День святого Николая (может показаться странным, что приказ явиться на сборы разослан в тот день, когда они должны были завершиться, но, как отмечал А.Н. Янушкевич, ничего странного в этом нет – листы эти были датированы 3 ноября 1562 г. и написаны заранее^309).

Тон этих разосланных листов был довольно жестким – «нетчикам» предписывалось, чтобы они «почъты свои слали ничим того для и часу означоного омешъкати и его росказанья нашого ослухати ся не смеючи конечъно»310. 9 декабря были разосланы на места и «листы о долъги скарбные» с требованием в кратчайший срок собрать все недоимки, ибо «великие бремена на скарб наш пришли»311.

Увы, но прошлогодняя картина весьма неспешной явки шляхты на «службу земскую» повторилась. Если московские дети боярские, не говоря уже о прочих служилых людях, если и не на все 100 %, то по большей части являлись на место сбора, указанное в присланных грамотах, в срок, то о литовской шляхте этого сказать было нельзя. 6 января 1563 г., когда «тьмочисленная» московская рать собиралась в Великих Луках перед последним броском, из Вильно снова были разосланы «листы военъные». В них хоружим и шляхте сообщалось, что неприятель намерен напасть на Полоцк и Витебск, почему нужно срочно («кгвалътовьная потреба пришла») съезжаться в Минск к гетману. Последний же писал королю, что явка шляхты на сборы никакая, множество служилого люду «в домах своих позоставали ся», почему он «ку посилъку границ г[о]с[по]д[а]ръских и ку всперетью того неприятеля его королевъское милости не мает с ким тягънути». Почему, продолжал Сигизмунд, надо «кликати» и в костелах, и в местах на торгу, и в праздничные дни, и в дни торговые, чтобы каждый, кто считает себя шляхтичем, «наборзе» ехал на «службу его милости г[о]с[по]д[а]ръскую и земъскую до Меньска», «никоторого омешъканья и сплошеньства в том не чинечи и стерегучи се каранья в Статуте на такового писаного»312.

Тем не менее шляхта и на этот раз массово проигнорировала королевский призыв к ее сословной чести – если верить Радзивиллу, то к середине января 1563 г. в Минске под его началом было целых 100 всадников!313

5. Полоцкий поход: начало

Гетман, отписывая королю о сотне всадниках под его началом, конечно, лукавил – только в его собственном почте в 1567 г. было 400 «коней» и 200 драбов с ручницами^314.

Тем не менее очевидно, что у него в январе 1563 г., в то время, когда войско Ивана Грозного совершало свой марш по направлению к Полоцку, сколько-нибудь значительных сил не было и воспрепятствовать наступлению московской рати он не мог. Срыв литовской шляхтой мобилизации в конце 1562 – начале 1563 г. означал, что судьба Полоцка была предрешена уже в эти дни и его падение – вопрос только времени. Как это произошло?

Для ответа на этот вопрос вернемся в ноябрьские дни 1562 г. Мы остановились на том, что 30 ноября Иван Грозный в сопровождении блестящей свиты покинул Москву и пошел на свое на дело государское и земское^315. С собою Иван взял «непобедимую воеводу чюдотворную икону пречистые Богородици, сиречь Донскую… да пречистую Богородицу чюдотворную Колотцскую и иные многие чюдотворные образы и кресты». Среди них особое место занимал «крест Полотцкий, украшен златом и камением драгим», попавший в Москву после того, как Василий III взял в 1514 г. Смоленск. Ивана также сопровождали в походе епископ Коломенский Варлаам, архимандрит кремлевского Чудова монастыря Левкий и Иосифо-Волоцкого монастыря Леванид «и иных монастырей священников с чюдотворными образы»316. В.М. Воробьев отмечал в этой связи, что подобного рода идеологическая подготовка похода была особенно необходима – «ведь не на „безбожную^44 Казань он (Иван Грозный. – В. П.) вел войска, как десять лет назад, а на древнерусский Полоцк, волею судеб ставший литовским»317.

«Взем Бога на помощь» и заручившись благословением митрополита Макария, своего духовного отца и учителя, Иван отбыл из столицы и, как уже было отмечено выше, спустя четыре дня прибыл в Можайск, где сделал остановку на две недели. Все это время он и его «штаб» занимались сложнейшей работой по «устроению полков». Только 18 декабря «царь и великий князь из Можайска к Лукам к Великими для своего дела и земского пошел»318.

Марш к Великим Лукам по заснеженным зимним дорогам занял почти три недели, и в город Иван Грозный прибыл только 5 января 1563 г.319 Город, согласно планам русской «ставки» (термин Ю.Г. Алексеева), в Полоцкой кампании должен был сыграть роль отправной точки для Полоцкого похода. Здесь собирались полки, и отсюда они должны были двинуться к конечной цели. Долгая пауза от прибытия Ивана Грозного в город и выступления рати из него была связана в первую очередь с завершением процесса «устроения полков»320. Прежде всего нужно было дождаться, когда в город подтянутся, как всегда, отстающие обозы, а также те, кто по тем или иным причинам опоздал к месту сбора^321. Однако самая главная причина, пожалуй, заключалась в том, что нужно было тщательно продумать все обстоятельства марша от Великих Лук до Полоцка. Главным врагом русского войска в этой кампании были не столько литовское войско, сколько размеры царской рати, характер местности и инфраструктуры на театре военных действий. А.И. Филюшкин верно подметил, что «Россия в казанских кампаниях конца XV – середины XVI в. имела опыт переброски на большое расстояние крупных воинских контингентов»322, однако этот опыт был довольно специфическим. Казань стояла на Волге, а эта великая река представляла собой прекрасную торную дорогу, по которой легко было доставить к самым стенам татарской столицы судовую рать, наряд и необходимые для осады припасы^323.

С Полоцком было все намного сложнее. Хотя город и стоял на Западной Двине, русские не могли перебросить по ней судовую рать и наряд так, как они делали в ходе казанских экспедиций. Опыта переброски больших масс ратных людей, обоза и наряда по сухопутью в распоряжении русского командования на то время не было. Ближайшие аналоги, походы Ивана III на Новгород и Василия III на Смоленск, хотя и осуществлялись зимой (кроме похода 1514 г.), однако по масштабу явно уступали Полоцкому походу. К тому же подготовительные работы (ремонт мостов, расширение и приведение в порядок дорог и пр.) могли быть осуществлены только на русской территории^324. Не стоит забывать и о том, что, как уже было отмечено выше, Сигизмунд еще осенью 1562 г. разослал приграничным warlord’aM наказ организовать систему сторожей и сделать засеки, затруднив тем самым передвижения войск противника. Одним словом, именно природный фактор, отчасти усиленный деятельностью неприятеля (хотя с трудом верится, что приграничные воеводы, старосты и державцы смогли бы в оставшееся до начала кампании время провести сколько-нибудь серьезные оборонительные работы), должен был стать главным врагом Ивана Грозного и его воинства на пути к Полоцку^325.

Сам царь и его воеводы готовились к этому, о чем прямым текстом и сообщает летопись. Еще по прибытии в Великие Луки Иван Грозный расписал «бояр и воевод и детей боярских по полком, и головы с людми и сторожи и дозорщики и все чины полковые служебные устроил и как ему, государю, довлеет». Кроме того, он указал также всему войску «запасы свои и конские» «с собою имати доволно на всю зиму и до весны», поскольку «идти и до Полотцка месты пустыми, тесными и непроходными». И чтобы облегчить движение, Иван «дорогу перед собою велел чистити, а под наряд по рекам мосты делати к городу Невлю велел же, как ему государю мочно идти многоми полки и за ними наряд провадити, а от Невля и до Полотцска, понеже та дорога лесна и тесна (выделено нами. – В. П.)…»326.

Великолукское «устроение полков» включало в себя и разработанный в «ставке» «график» выступления полков из Великих Лук по направлению к Невелю, где должен был состояться новый смотр всего воинства. 8 января 1563 г. «царь и великий князь приговорил со князем Володимером Андреевичем и з бояры итти с Лук с Великих для своего дела и земского на недруга своего литовского короля» следующим порядком. Первым, 9 января 1563 г., Великие Луки покидал Ертаул. 11-го из Лук выступал Передовой полк, на следующий день – полк Правой руки, 13-го – Большой полк и князь Владимир Андреевич со своим двором. Сам Иван со своим полком и двором должен был выступить из Великих Лук 14 января 1563 г., за ним 15 января Луки оставлял наряд (надо полагать, «середней» и «лехкой», поскольку «болшой» наряд отправлялся в путь после всего войска^327). И 16 января из Лук уходил покинуть арьергард – полки Сторожевой и Левой руки. При этом на совете было решено, что обозыкоши двинутся каждый за своим полком^328.

На совещании 8 января были приняты также решения, имевшие прямое отношение к ведению осады Полоцка. Прежде всего «приговорил царь и великий князь мосты зделати дубовые, с которыми мосты итти пешим людем к приступу Полотцку». Затем по царскому повелению «посмотря по месту, где будет не и станут, туры поставить около Полотцка по дорогам и по полым местом, тын розчетчи повытно по полком, по колку кому доведетца» с тем, чтобы полностью отрезать город от внешнего мира. Наконец, Иван Грозный «велел зделати размыслу и фрязом (инженерам и мастерам – градоимцам. – В. П.) щиты, с которыми итти перед туры и туры за ними ставити». Кроме того, были сделаны и предварительные указание относительно того, как и где становиться полкам вокруг Полоцка по прибытию на место. При этом решено было также выбросить вперед от осадного лагеря на 10–15 верст сторожевые заставы с тем, чтобы неприятель не смог застать врасплох русские полки под Полоцком^329.

9 января войско тронулось в путь. Обращает на себя внимание тот факт, что, согласно утвержденному «графику», полки со своими обозами должны покидать Великие Луки с интервалами в 1–2 дня – сделано это было преднамеренно, во избежание проблем с организацией марша. Увы, проблем избежать не удалось. С самого начала «путное же царево и великого князя к Полотцску шествие нужно и тихо, потому что царь и великий князь всеми полки шел к Полотцску одною (sic! – В. П.) дорогою», и к тому же по царскому указу было строжайше запрещено после перехода границы «изо всех полков никакова человека по корм, ни на иную какую добычю отпущати не велел», «чтобы теми малыми делы болшого дела не теряли»330. Результат было нетрудно предугадать – несмотря на все старание, с самого начала похода на тесной заснеженной дороге возникали заторы^331.

Беспрестанные пробки на дороге (они начались уже 14 января – оказалось, что к моменту выступления Государева полка и его коша еще не все обозы полков Передового, Большого и Правой руки покинули Великие Луки, и в результате образовался «из города в острожных воротех затор велик», для разгребания которого потребовались немалые усилия^332) только усиливали нервозность. И было с чего – в сложившейся обстановке неприятельский удар даже небольшими силами по растянувшейся на много верст походной колонне, медленно ползшей вперед, мог привести к самым печальным последствиям. «Ездя же царь и великий князь со избранными своими по всем воеводским полком сам и в заторех людей бояром своим и дворяном своего полку велел розбирати и пропущати коегождо в которой в свой его полк, – продолжал московский книжник, – да не смешаются полковые люди в ыных полкех, чтобы путному его (царя. – В. П.) шествию и делу его в то мотчания не было»333. А если добавить к этому еще и перебежчиков^334, то стоит ли удивляться тому, что, по сообщению князя А.М. Курбского, по пути в Невель Иван Грозный своей булавой убил князя Ивана Шаховского^335.

Однако, несмотря на все проблемы, русское войско медленно, но упорно продолжало двигаться к Невелю. 19 января 1563 г. Иван со своим двором и полком прибыл в город и остановился там на дневку. На совещание с государем были вызваны старицкий князь Владимир Андреевич и по одному «болшому» боярину и воеводе с каждого из полков. На совещании было решено – «смотру на Невле не быти для заторов, что у многих людей коши затерлись, а быти смотру под Полотцком»336.

Иван Грозный 19 и 20 января провел в Невеле, после чего двинулся к следующему «стану» у Белого озера. Проблема заторов на дороге не только не разрешилась, но еще и усугубилась. 22 января на Песье реке «затерлись» обозы Передового полка и полка Правой руки. Иван самолично, взяв с собою 200 лучших детей боярских своего полка, отправился разгребать затор (и не здесь ли произошел казус с Шаховским?), на что у него ушел практически весь короткий январский день. Собственный полк государя тем временем остановился, не доходя до речки – похоже, что дальше пока пути не было^337.

На следующий день, 23 января, Иван пошел было вперед, в Ертоул, который вышел к тому времени к р. Полоте, т. е. на ближние подступы к Полоцку, а затем вернулся обратно к Стреле-озеру, в лагерь Передового полка. Государев полк тем временем прошел, наконец, Песью реку. Последующие четыре дня, с 26 по 27 января, выдались, похоже, особенно трудными. Русские полки покинули окончательно свою землю, где дороги были приведены в порядок, и двинулись по литовской земле. Здесь ситуация ухудшилась. Особенно тяжелое положение сложилось тогда, когда полки и их обозы проходили через Черный лес на подступах к Полоцку, для форсирования которого потребовалось три дня. Все эти дни Иван Грозный фактически не слазил с седла, лично и через своих «ясоулов» организуя прохождение полков с котами по лесной дороге к Полоцку^338.

30 января Иван Грозный со своим двором, полком и обозом вышел к Соляному ручью, в пяти верстах от Полоцка, где и был разбит последний стан. Пока квартирьеры размечали лагерь, сам Иван в сопровождении свиты и охраны «ездил смотрити города Полоцка». Голова князь Дмитрий Хворостинин со своей «сотней» тем временем был послан вперед с приказом встать у Георгиевского монастыря к северу от Великого полоцкого посада, в излучине р. Полота, у дороги, ведущей на Ригу. Одновременно были выброшены вперед заставы во главе с князем Юрием Токмаковым, Иваном Воронцовым и Владимиром Карповым за Двину, к расположенному там Борисоглебскому монастырю^339.

Появление передовых отрядов под стенами Полоцка не было новостью для полоцкого воеводы Ст. Довойны и полочан. Как уже было отмечено выше, перебежчики уже сообщили воеводе о приближении царского войска, а тут еще и сам Иван отправил в город свои грамоты «с полотцскими языки» «воеводе Полотцкому Довойну и к новонареченному владыке Арсению Шишке и шляхтам и ротмистром и Ляхом, чтобы похотели к себе государского жалования и государю служити, а государь их пожалует на всей воле их, какова жалованья похотят». Предложение московского государя не было услышано в Полоцке – по словам летописца, «воевода же и владыка и все Полочане не токмо хотя государского жалования к себе и государю служити, но и посланного их к ним с теми грамотами повелеша смертною казнью казнити»340. Казнив царского посланца, Довойна и его «штаб» показали, что сдаваться они не намерены. Что ж, к этому варианту развития события в «ставке» Ивана Грозного были готовы.

6. Полоцкое взятье: день первый

Осада Полоцка началась 31 января 1563 г., когда на ближние подступы к городу подтянулись основные силы русского войска^341. Большой полк разбил свой лагерь у Спасо-Преображенского монастыря к северу от Великого посада, полк Правой руки, переправившись через Западную Двину, занял позиции напротив Иванского острова и Кривцова посада. За реку ушел и Передовой полк, вставший на Виленской дороге против Якиманского посада к юго-западу от Верхнего замка. Ертаул, обойдя Полоцк с запада, разместился на правом берегу Полоты у ее устья против Верхнего замка, на месте Заполоцкого посада.

Сам Иван Грозный со своим полком занял сперва позиции за Полотой напротив Великого посада под Георгиевским монастырем. Постояв некоторое время здесь и обозрев открывшийся перед ним вид Полоцка, Иван затем отдал приказ перевести полк северо-восточнее, к Волову озеру, но к вечеру снялся и с этого места. Обойдя Полоцк с востока, он ушел за Двину, к Борисоглебскому монастырю^342.

Обращает на себя внимание расстановка полков вокруг Полоцка. Из семи полков русского войска за Двиной оказались четыре, в том числе самый мощный, Государев. Два полка, Левой руки и самый слабый из всех, Ертаул, оказались против Верхнего замка, а Великий посад попал в зону ответственности Большого полка. При этом Государев полк совершил «путешествие», переместившись с позиций в излучине Полоты в районе Георгиевского монастыря за Двину. Д.М. Володихин полагал, что такая расстановка сил отражала «колебания командования московской армии относительно выбора направления главного удара». По его мнению, «первоначально, видимо, предполагалось нанести его из Задвинья, штурмуя город по льду Двины», почему «за реку была послана большая часть сил»343. А.И. Филюшкин выразил сомнение относительно такой трактовки событий. По его мнению, «сосредоточение сил в Задвинье было вызвано опасениям нападения извне, прихода подкреплений и попытки деблокирования города». И далее историк провел аналогию с «Казанским взятьем» 1552 г., когда атаки извне немало досаждали русским войскам, осаждавшим Казань. «Если бы было верно предположение Д.М. Володихина, то главные силы во главе с Государевым полком располагались бы в Кривцовом посаде, – продолжал исследователь, – напротив которого через Двину находились очень слабо защищенные со стороны реки районы Великого посада (напомним, что со стороны Двины Великий посад не имел острожной стены. – В. П.). Но стоявший там неглавный Сторожевой полк в бездействии простоял всю осаду»344.

В этом заочном споре мы склонны поддержать мнение А.И. Филюшкина, которое представляется более обоснованным и взвешенным. Если принять во внимание точку зрения Д.М. Володихина, то получается, что, великолепно (по мнению историка) организовав мобилизацию и сбор войск в Великих Луках^345, дальше русское командование не стало прорабатывать варианты действий и, выйдя к Полоцку, действовало наобум, по наитию. Однако это никак не соответствует образу действий московского военного руководства ни в этой, ни в любой другой кампании времен Ивана Грозного. Любому походу предшествовала большая организационная работа, и мобилизация войска была лишь одним ее аспектом. Другим же, не менее, если не более важным, была отработка планов действий в ходе похода. И не подлежит сомнению тот факт, что, вырабатывая план похода, в Разрядном приказе подняли все архивы, с тем чтобы составить четкое представление о том, что представляет собой Полоцк как крепость (благо недостатка в такого рода информации в русской столице не было – А.Н. Янушкевич указывал на наличие среди полоцкого духовенства сторонников Москвы^346). Несомненно также, что при составлении плана кампании был учтен и опыт предыдущих походов – и не только казанских, но и предыдущей попытки взять Полоцк (когда, кстати, осаждающие были вынуждены отступить, испытывая нехватку провианта и фуража и подвергнувшись атакам со стороны подступившего извне к осажденным помойного войска). Представляется, что, выступая из Москвы, Иван Грозный и его «штаб» уже имели на руках некий план ведения осады, детали которого предполагалось уточнить уже по месту (почему Иван первым делом еще 30 января отправился на рекогносцировку к Полоцку). И, составляя роспись полков в Великих Луках, где им надлежит встать под Полоцком, Иван и его воеводы руководствовались этим исходным замыслом. Он же явно не предполагал атаку Великого посада с юга, из Заполотья, по льду Двины (уже хотя бы по той простой причине, что правый берег Двины здесь был высоким, почему и не был дополнительно укреплен).

Развертывание русских полков на позициях сопровождалось внушающим невольный трепет зрелищем. Желая произвести на полочан соответствующее впечатление и поколебать их моральный дух, Иван Грозный «повеле в сурны играти и трубити и по накром бити», полковым воеводам – «розвертеть» знамена, в том числе и большое государево знамя, «на немже бе изображен чюдне Нерукотворенный образ Господа нашего Иисуса Христа»347. До Полоцка доносились из русского лагеря звуки молебна, который служили в полках бывшие при войске священники, молившие Бога и Пречистую Богородицу и великих чудотворцев о даровании победы православному воинству. В царскую «ставку» было доставлено написанное неделю назад, 24 января 1563 г., многословное и витиеватое послание новгородского архиепископа Пимена, обращенное к Ивану и призванное поднять боевой дух царя и его воинства^348.

С такой поддержкой свыше русское воинство приступило к осаде Полоцка, и скоро пролилась первая кровь. Передвижения русских полков в пределах прямой видимости со стен Полоцка не могли не вызвать реакции со стороны полоцкого гарнизона. «3 города ж видяху Полочане и из острога многие полки и люди, – писал неизвестный русский книжник, – лезуща на ону страну Двины-реки, и у Бориса и Глеба видяху на монастыре и около монастыря полки многие люди (не заметить государево знамя было сложно. – В. П.), и начаша стреляти з города из острогу на монастырь (хотя Борисоглебский монастырь и был сожжен полочанами перед приходом царских войск, однако монастырская поварня сохранилась, «и в той пеколне государь кушал…». – В. П.) и по Двине-реке, которые люди идут аз Двину-реку, изо многово пушечново наряду». Однако этот обстрел, в ходе которого отдельные ядра достигали расположения Государева полка и одно из них даже упало в сенях «пеколни», оказался малорезультативен – по сообщению летописца, от неприятельского огня был убит во время переправы через Двину боярский человек и его конь^349.

Итак, воспрепятствовать разветыванию русских полков вокруг Полоцка полоцкому наряду не удалось. Однако в русской «ставке» решили ответить на этот выпад. В летописной повести было отмечено, что, демонстрируя серьезность своих намерений, «повеле же царь и великий князь того дни от своего полку поставити наряд и стрелецким головам с стрелцы стати и закопатися у Двины-реки в березех и на острову». Разрядная повесть о взятии Полоцка уточняет эти сведения – «царь и великий князь приказал поставити от своего стану пять пищалей полуторных да пищаль болшую, а велел по острогу по всем местам стреляти, из скоторых мест стреляли». Вести эту контрбатарейную стрельбу с целью подавить неприятельский огонь и привести полоцкую артиллерию к молчанию было велено пушкарю Ивану Бартулову (судя по фамилии, обрусевший иноземец? – В. Л.), «комиссаром» при котором был царский ординарец Полуект Михалков. Называет разрядная повесть и имя стрелецкого головы, которому велено было со своими людьми «поиззакопатися» против Великого посада – Иван Голохвастов «с его приказом стрелцы со всеми». Действия русских пушкарей и стрельцов оказались успешными^350. Этим важным с моральной точки зрения успехом русских пушкарей и стрельцов завершился первый день осады Полоцка^351.

7. «Полоцкое взятье»: день второй и последующие

В второй половине дня 31 января 1563 г. окружение Полоцка практически завершилось – единственным направлением, слабо прикрытым русскими, было восточное. С севера, северо-запада, запада и юга город был плотно окружен царскими полками, и лишь здесь после ухода Государева полка за Двину подходы к городу перекрывались редкой цепочкой застав и сторожей, высылаемых от него^352.

Однако такое положение продолжалось недолго – меньше суток. К исходу дня 31 января к Полоцку подтянулись остальные силы русской рати. Полк Левой руки вышел к Верхнему замку и на следующий день «в вечеру» встал лагерем «против Духовских ворот на Себежской дороге», а Сторожевой полк ушел за Двину и, переправившись через реку по льду, «стал у Плоские Лужи противу Богоявленьского взвоза», заняв Кривцов посад напротив Великого посада за рекой. Вечером же 31 января к городу подтянулся частично и «болшой наряд», который начал занимать позиции между Георгиевским монастырем и Воловым озером к северо-востоку от Великого посада^353.

С выходом к городу полков Левой руки и Сторожевого процесс концентрации русского войска вокруг Полоцка завершился. Очевидно, что к вечеру 1 февраля подтянулись и полковые обозыкоши, раз Иван отдал приказ 2 февраля провести смотр всего войска^354.

Этим приказом распоряжения, отданные царем во второй день осады, не ограничились. Вместе с приказом о проведении большого военного смотра был отдан и другой – «кназем и дворяном и детем боярским в своему полку и во всех полкех по своему царьскому приговору, штоб у них у всех готовы были туры, на десять человек тура»355. Третий приказ касался стрельцов – два стрелецких головы, Василий Пивов и Иван Мячков, со своими людьми, должны были отправиться на Иванский остров, занять Островской посад и, устроив там «закопы», начать обстрел Великого посада из своих пищалей. С размещением еще пары стрелецких приказов вдоль левого берега Двины в руинах Островского и Кривцова посадов Великий полоцкий посад и Верхний замок оказались под непрерывным огневым воздействием русской пехоты.

Третий день осады, 2 февраля 1563 г., прошел в рутинной работе. Полковые воеводы и сотенные головы занялись проведением смотра своих людей, стрельцы Голохвастова, Пивова и Мячкова продолжали обстрел Великого посада, а полковые люди готовили туры для осадных работ. Сам же Иван Грозный в этот день «ездил вкрузь города того дня и смотрил у города крепостей, а с ним были выборные дворяне»356.

На четвертый день осады, 3 февраля, в расстановке русских полков вокруг Полоцка произошли перемены. Погода переменилась, началась оттепель, «учалась река портитись». Опасаясь, что река может вскрыться и затруднить ведение осады, Иван Грозный приказал своему полку вернуться на правый берег Двины и снова встать под Георгиевским монастырем. На место ушедшего Государева полка к Борисоглебскому монастырю был переведен с позиций напротив Верхнего замка полк Левой руки^357. «Записная книга Полоцкого пода» также сообщает, что передвинут из-за Двины к Верхнему замку был и Сторожевой полк^358.

Четвертый день осады вообще оказался достаточно богат на события – осадные работы в этот день были форсированы. Работы по изготовлению тур близились к концу, и стало возможным приступить к оборудованию позиций для стрелков и артиллерии в намеченных местах. Возведение их началось с установки тур на Иванском острове в ночь с 3 на 4 февраля 1563 г. За эту операцию отвечал третий воевода полка Левой руки И.В. Шереметев Меньшой со своими людьми, казаки (видимо, те, что входили в этот полк) и сидевшие на острове уже третий день стрельцы приказов В. Пивова и И. Мячкова.

Работы по установке тур были успешно завершены. Утром 4 февраля пред глазами полочан предстала уже хорошо укрепленная линия защитных сооружений на Иванском острове напротив Великого посада, действуя из-за которых русские стрельцы и пушкари могли успешно обстреливать город. С наступлением темноты начались работы по возведению линии тур и оборудование батарей с восточного фаса укреплений Великого посада, которыми руководил третий воевода полка Правой руки князь В.С. Серебряный. Возводили туры полковые люди князя Серебряного, а также стрелецкие головы Ф. Булгаков, Г. Кафтырев и Б. Болтин со своими людьми. Пока шли эти работы, стрельцы Ивана Голохвастова по своей инициативе переправились через Двину, подожгли наугольную Мироновскую башню Великого посада, стоявшую над Двиной, взяли ее и ворвались в острог, потеряв при этом от неприятельского огня 15 человек. Однако Иван Грозный, узнав об этом их деянии, приказал отвести людей Голохвастова назад «для того, што не умысля пошли в острог, а туры ещо во многих местех не поставлены окола города, а из затинных пищалей стреляют часто»359.

5 февраля, на шестой день осады, установка тур вокруг города, вдоль Полоты от ее устья и дальше, вдоль восточного фаса Великого посада практически до самой Двины, была завершена. «И многие туры поставили, – писал составитель летописной повести о взятии Полоцка, – а убили з города одново сына боярского да пятнадцать человек боярских людей да атамана казатцсково Кислово Подчерко-ва». На новых позициях были расставлены и орудия «лехкого» и «середнего» наряда, а также те немногие орудия «болшого наряда», что были подтянуты к тому времени к Полоцку. «Царь же и великий князь объежжаше вкруз города непрестанно и приказывая своим воеводам, – продолжал московский книжник, – чтобы стрел бою над городом день и нощь беспрестанно промышляли». Кроме того, Иван Грозный «повеле же воеводам во всех полкех сторожи ближние и далние дръжати крепко, чтобы из города и в город не проехал Литовской никаков человек»360.

Приказ об усилении бдительности был не случаен. Похоже, что московского лагеря под Полоцком достигли слухи о том, что гетман намерен идти на помощь осажденному городу, и, памятуя о том, что о неудаче 1518 г. в «ставке» Ивана Грозного решили предпринять превентивные меры для того, чтобы не допустить повторения той истории. А основания для такой предосторожности были – согласно слухам (распускаемых самим гетманом, как полагал А.И. Филюшкин^361), литовское войско насчитывало многие тысячи воинов с немалым нарядом. А как было на самом деле?

Увы, дела Радзивилла обстояли не самым лучшим образом. Мобилизация посполитого рушения была фактически сорвана шляхтой, которая, несмотря на все призывы короля, не торопилась на службу. Однако иной возможности противостоять вторжению «московского» не было, и Сигизмунд вместе с панами рады не оставлял попыток повлиять на сознательность шляхты, надеясь, что она все-таки явится в Минск. 23 января радные паны разослали по поветам очередное письмо, в котором сообщали, что неприятель идет на Полоцк и что все, кто способен держать в руках оружие, должен выступить на войну^362. При этом паны рады обещали, что сам великий князь и король вернется из Польши и возглавит воинство великого княжества для отпора агрессору.

Этот горячий призыв снова не встретил должного понимания и со стороны шляхты, и тех, кто «охвоч» был до войны. 7 февраля 1563 г. паны рады разослали новое послание, в котором, обращаясь ко всем, «хтокольвек ест народу шляхетского, водне звыклости предков своих», призвали явиться на службу. А чтобы простимулировать служебное рвение шляхтичей, они пообещали всем явившимся ежемесячное жалованье в зависимости от того, с чем ратник явился в военный лагерь^363. Как справедливо отмечал А.Н. Янушкевич, «фактически эти меры означали попытку превращения посполитого рушения и наемное войско, содержавшееся за плату»364.

Однако и эта чрезвычайная, выходящая далеко за рамки традиции мера не дала результат. Имея на момент начала осады Полоцка, по сообщению М. Стрыйковского, 2 тыс. литовской конницы и пехоты и 1,4 тыс. польской^365, М. Радзивилл Рыжий ничем не мог помочь Полоцку.

В Полоцке если и не знали о катастрофическом положении дел в Минске, то, во всяком случае, надеялись на то, что проблема будет разрешена и литовское «рыцерство» вынудит московитов убраться. Нужно было только ночь простоять да день продержаться, и 5 февраля во время ежедневного объезда Иваном позиции своего войска «приехали ко государю бояре из болшого полку князь Иван Дмитреевич Белской да князь Петр Иванович Шуйской, штобы послать к городу дворян говорите»366. Оказывается, из осажденного города к воеводам Большого полка пришла весть о готовности неприятеля к переговорам.

8. «Полоцкое взятье»: переговоры

Почему полоцкая верхушка решила вступить в переговоры с русским командованием? Похоже, что полоцкий воевода Ст. Довойна, наблюдая за действиями московитов, пришел к выводу, что своими силами город отразить атаку неприятеля не сможет^367. Однако если потянуть время, то, может быть, наивысший гетман сможет собрать войско и спасти город от падения? Такой ход мысли воеводы и его советников представляется вполне логичным (и мы не исключаем, что Довойна получил от Радзивилла послание, в котором гетман писал полоцкому воеводе о необходимости потянуть время – во всяком случае, ход переговоров свидетельствует в пользу этого предположения).

В царской «ставке» к предложению Довойны отнеслись благожелательно. Иван Гроный готовился к долгой осаде, и 4 февраля на всякий случай приговорил со своим двоюродным братом Владимиром Андреевичем и воеводами отправить гонцов в Великие Луки, с тем чтобы там готовили запасы на зиму и на весну. Обоз для Государева полка должен был снарядить высланный в Великие Луки дворцовый дьяк Г. Шапкин, а сопровождать его и обоз «для береженья» должны были сотенные головы князь И. Охлябинин и князь Н. Гундоров со своими «сотнями»368. Успешное же завершение переговоров позволяло надеяться, что не нужны станут новые громоздкие приготовления и получится избежать кровопролития (стоит заметить, что и московское командование, и сам Иван крайне чувствительно относились к потерям среди ратных людей и старались по возможности минимизировать их, ибо дети боярские, стрельцы и казаки – все они не были «пушечным мясом»).

На встречу с выехавшими из Полоцка городничим Яцко Быстринским, писарем Лукой Гарабурдой и шляхтичем Василием Трибуном Иван Грозный распорядился отправить детей боярских Ивана Черемисинова, ветерана казанской и астраханской эпопей, опытного и заслуженного военачальника, и Василия Розладина. Встретившись с полоцкими посланцами, они донесли до государя весть о том, что-де полоцкие власти «бьют челом царю и великому князю» о прекращении огня сроком на неделю, после чего Довойна со «всею землей» готов сдаться^369.

Переговоры завершились поздно, в 3-м часу пополудни. Иван пошел навстречу Довойне и полочанам, «дал им сроку до утра, а из наряду тое ночи бити не велел», однако приказал и дальше вести осадные работы. «А туры государьские многие вкруз города поставили по государеву наказу», – записал московский книжник, а составитель разрядной повести уточнил его сведения: «А на ту ночь противу субботы веле государь царь и великий князь боярину и воеводе князю Ондрею Михайловичю Курбскому туры поставити противу острогу от Полоты и Двины, сниматися з боярином и воеводою со князем Васильем Семеновичем Серебреным». Из этого свидетельства следует, что возведением тур занимались в ночь на 6 февраля служивые Большого и Сторожевого полков вместе с высланными от Государева полка стрелецкими головами Романом Пивовым и Осой Гурьевым с их людьми. «И боярин и воевода князь Ондрей Михайлович Курбской тое ночи по государеву цареву и великого князя приказу туры поставили дал Бог здорова», – с удовлетворением записал книжник^370.

На следующий день, в субботу 6 февраля 1685 г., переговоры продолжились. Черемисинов встретился с Трибуном и Гарабурдой, которые настаивали на продлении срока прекращения огня до вторника, поскольку «в городе многие люди и со всеми с теми людми переговорити и уложити, как им бити челом государю». Черемисинов предложил литовцам поехать со своими предложениями к воеводам, однако получил отказ. «То дело великое, – заявили литовские переговорщики, – не уговоряся со всеми людми, того дела делати нелзе»371. В общем, переговоры закончились безрезультатно, однако Иван Грозный не унывал – гигантские орудия «болшого» наряда, влекомые усилиями тысяч посошан, были на подходе, а потому он решил дать полочанам срок до утра следующего дня^372.

Утром воскресенья 7 февраля история повторилась. Трибун и Гарабурда, встретившись с Черемисиновым, снова заявили о желании Довойны продлить перемирие до вторника. А дальше в переговорах произошел любопытный поворот. От дворовых воевод боярина И.П. Яковли и князя П.И. Горенского по государеву наказу прибыл сын боярский Михаил Безнин, который вмешался в ход переговоров. Новый посланец с ходу заявил, что-де «прытко будет с Полотцскими людми дело, и они бы делали ранее; а не будет дела, и они бы розъехалися и государевым бы делом промышляли; а государеве рати без дела про что томитися?»373. Однако его вмешательство не привело к прекращению переговоров, и летописная повесть кратко сообщает, что Иван Грозный дал Довойне сроку до утра понедельника.

Итак, Довойна получил продление перемирия до утра понедельника 8 февраля, и не столько потому, что Иван верил в то, что Полоцк вот-вот ударит ему челом и откроет ворота, – о том, что полоцкий воевода не искренен, в русской «ставке» догадывались изначально. Нет, причина была в другом – вечером 7 февраля «пришол з болшим нарядом боярин и воевода князь Михайло Петрович Репнин да воевода Борис Сукин и стали межу государеву полку и болшова полку у Волово озера»374. Чтобы поставить его огромные орудия на уже подготовленные позиции и начать бомбардировку, нужно было время, и продление перемирия было на руку Ивану Грозному и его воеводам.

Утром 8 февраля Иван Черемисинов снова отправился к полоцким стенам за ответом. На этот раз его навстречу выехал одни Василий Трибун, который сообщил русскому переговорщику, что-де город пока не готов сдаться, «многия люди шатаютца, и иные бьют челом, и иные не хотят» и дал бы государь сроку еще неделю для того, чтобы полочане пришли, наконец, к единому мнению. Ответ Черемисинова предугадать было несложно. Он заявил Трибуну, что-де «вчера, естя били челом, а хотели свое дело свершено учинить, а ныне хотите слов своих переменити»375, на что литовский переговорщик сказал, что он здесь ни при чем, «с чем де меня из города паны выслали, и яз то и говорю»376. После этого он повернул коня и вернулся обратно в Великий посад. «Фортка» у Кобыльничей башни закрылась, и по Черемисинову из башни было сделано несколько выстрелов из пищалей^377.

Этот жест красноречивее всего показал истинные намерения Довойны и его советников на этих переговорах. Однако в русской «ставке» были готовы к такому развитию событий. У царя на руках была козырная карта – ultima ratio re gum, пушки «болшого» наряда, дошедшие до Полоцка.

9. «Полоцкое взятье»: «последний довод королей» в деле

Выстрелы по царскому посланцу положили конец паузе в боевых действиях. Ответ Ивана Грозного на сделанное с литовской стороны «предложение» был недвусмысленным: «Царь и великий князь велел по острогу и по городу из болшово наряду (составлявший летописную повесть книжник несколько поторопился с «болшим» нарядом – он только-только прибыл, и нужно было еще несколько дней, чтобы установить огромные орудия на подготовленных позициях. – В. П.) стреляти и учал советовати, как бы над острогом промыслити»378. Обстрел города велся с разных направлений (поскольку, как уже было отмечено, русские воспользовались паузой в боевых действиях на время переговоров и, по словам летописца, «по государскому приказу воеводы туры блиско Острожных ворот и острожные стены и наряд за турами поставили, и пушкари и стрелцы под турами стали»379). Наиболее губительным был огонь из-за Двины, поскольку Великий посад с этой стороны не имел стены.

Сам полоцкий воевода, поняв, что его замысел раскрыт, утром 9 февраля 1563 г. отдал приказ оставить Великий посад и собрать все оставшиеся силы в замке. «И в те поры воевода полоцкой Давоин и ляхи посады в болшом остроге зажгли во многих местех», – записал составитель разрядной повести о взятии Полоцка^380. Летописная повесть расписала это событие более полно. По словам московского книжника, по приказу Довойны польские наемники «болшой острог и ворота Острожные и в остроге церкви и гостины дворы и лавки в торгех и все острожные дворы зажгли во многих местех», а тамошних посадских людей, полоцких мещан, «из острогу учали забивати в город»381.

Столбы дыма, крики и шум, доносящиеся из Великого посада, вызвали возбуждение у русских детей боярских, стрельцов и казаков, сидевших в закопех и за турами напротив посада. Желанная добыча уходила из-под самого носа, что допустить было невозможно – какой смысл в войне без «дувана»? И вот «стрелцы царевы и великого князя и боярские люди и казаки в острог вошли и палися на Полотцских животех и с Ляхи учали битися»382. Поддержать своих бойцов, вступивших в схватку с поляками, Иван выслал несколько сотен детей боярских Государева полка. Князья Д.Ф. Овчинин и Д.И. Хворостинин со своими людьми, а с ними и «иные головы» «ляхов в остроге потоптали и в город вбили», позволив стрельцам и казакам с боярскими людьми отойти из горящего посада вместе с награбленным имуществом. Тем временем множество жителей окрестных деревень, собравшихся под защиту стен Великого посада, «выбежали» из горящего города в русский лагерь^383. Согласно воеводским отпискам, только в расположение Государева полка вышло 3907 мужчин и «женок и девок» 7253, всего 11с лишком тысяч душ, не считая тех, кто «выбежал» в станы других полков или попал в руки татар^384.

К утру следующего дня Великий посад выгорел дотла. Решение Довойны оставить Великий посад А.Н. Янушкевич считал фатальным, предопределившим падение города^385. Не согласимся, однако, с его мнением, поскольку судьба Полоцка, как уже было сказано выше, была предопределена задолго до того, как Иван Грозный подступил к городу. Укрепления города были безнадежно устаревшими, помощь от Радзивилла не могла подойти, так как у гетмана не было войск и, наконец, у Довойны банально не хватало опытных бойцов. Потому-то в сложившихся условиях решение оставить Великий посад, недостаточно укрепленный и уязвимый от огня даже мало- и среднекалиберной русской артиллерии^386, было, пожалуй, единственно верным. Конечно, пан воеводич Ян Глебович мог возражать (если верить М. Стрыйковскому^387) против такого решения, но в феврале 1563 г. у полоцкого гарнизона не было выигрышной стратегии.

Так или иначе, но, сдав русским Великий посад, полоцкий воевода сделал последний шаг в большой игре со своей стороны. Ответный ход теперь был за русской стороной, и он не замедлил воспоследовать. Согласно летописной повести о взятии Полоцка, 9 же февраля Иван Грозный «повеле над городом делом своим промышляти болшим и приказал боярину князю Михаилу Петровичу Репнину против Великих Ворот в остроге на пожженном месте пушки болшие, Кашпирову да Степанову да Павлин да Орел да Медведь, и весь наряд стенной и верхней поставити блиско городских ворот; а вкруз города и городние стены за Двиною и за Полотою по тому же велел болшой наряд изставити и со все стороны бити без опочивания день и нощь»388.

А.Н. Лобин полагал, что книжник, составлявший летописную повесть, ошибся, сместив расстановку тяжелой артиллерии на руинах Великого посада на четыре дня, поскольку не только подтянуть огромные орудия от Волова озера к посаду было за сутки-двое проблематично, но и разместить их там, пока позиции под них не были оборудованы, а дорога не расчищена, тем более^389. Но свидетельство летописной повести можно истолковать и так: 9 февраля Иван Грозный приказал расставить тяжелые орудия «болшого» наряда на пепелище Великого посада и «вкруз» города, а в последующие дни посоха, пушкари и отряженные боярские люди занимались тем, что выполняли царское повеление.

Разрядная повесть рисует картину последовавших за гибелью Великого посада несколько иначе – более полно и, похоже, достовернее. Согласно ее сведениям, 9 февраля Иван Грозный приказал установить за Двиной орудия «больного» наряду – «Тортуну», «Орел», «Медведь» и другие пищали. 10 февраля последовал приказ установить туры «противу города из-за Полоты реки», а на следующий день – установить туры «противу города из завал[ь]я» «от Полоты». В тот же день было повелено поставить на Иванском острове «две пушки ушатыя (т. е. мортиры. – В. П.) больную да Степанову». Еще одна мортира, «ушатая старая», устанавливалась за Полотою за турами, что были вкопаны 10 февраля. Наконец, 13 февраля велено было поставить «противу великих ворот пушку Кашпирову да Степанову, да Павлин и весь болшой наряд стенной и веръхней»390. Это детальное описание расстановки орудий «болшого» наряду выглядит более достоверным, нежели летописное (хотя и совпадает с ним в отдельных моментах), поэтому мы и будем его придерживаться дальше.

Итак, с 9 февраля 1562 г. начался последний отсчет в осаде Полоцка. Видимо, понимал это и сам Довойна и его начальные люди, иначе чем можно объяснить отчаянную попытку совершить вылазку в ночь на 13 февраля 1563 г. из замка против устанавливавших за Полотою на месте Заполоцкого посада туры ратников Ертаула и Передового полка под начальством воеводы боярина И.В. Шереметева Большого. 800 конных (в том числе и почт самого полоцкого воеводы), не считая многих пеших защитников Полоцка, атаковали занятых осадными работами русских, но были разбиты и «втоптаны» обратно в город. При этом был контужен сам Шереметев, пушечным ядром «поглаженный» по уху. Взятый в бою польский наемник показал, что цель вылазки заключалась в том, чтобы привести в негодность русский наряд. Однако, как справедливо заметил А.И. Филюшкин, главную опасность для замка представляли установленные к тому времени орудия на Иванском острове и за Двиною (на месте Кривцова посада?), но никак не одна-единственная мортира в Заполотье, почему и стоит расценивать эту вылазку как попытку наиболее боеспособной части гарнизона вырваться из замка^391. Эта версия выглядит тем более правдоподобной, если принять во внимание, что, переправившись через Двину, участники вылазки могли рассчитывать попасть на Виленскую дорогу. Если же принять во внимание, что 13 февраля действовавшие в загонах казанские татары доставили к Ивану двух «языков», Марка Иванова и Федора Сафонова, сообщивших о вступлении наивысшего гетмана с помочным войском^392, то картинка складывается полностью.

Известия, полученные от них, впечатляли. «Языки» показали, что пришел-де «виленской воевода да Троцкой воевода, да Григорей Хоткевич, и иные воеводы литовские многие, а с ними сорок тысяч литовских людей и лятцких, а наряду с ними 20 пушок, а стоят в Глубокой, а идут к Полотцку, а перед ними в яртоуле идет Варкалап (Б. Корсак, местный уроженец, хорошо знавший здешние места. – В. П.) а стоит от Бобынич за три мили»393. А.И. Филюшкин полагал, что в этом случае налицо хитрая стратагема, задуманная Радзивиллом и призванная ввести русское командование в заблуждение относительно намерений литовской стороны, и что она имела успех – Иван Грозный прказал отрядить «лехкую» рать навстречу неприятелю^394. Однако если посмотреть на состав рати, то нельзя сказать, что «подлинные вести», полученные от пленников, возымели серьезный эффект. Осадные работы и подготовка к большой бомбардировке как шли своим чередом, так и продолжали идти, а навстречу литовцам была выслана трехполковая рать, состоявшая преимущественно из татар и ратников с Поволжья силой примерно 4–5 тыс. бойцов^395. Решение отправить несколько тысяч всадников без пехоты и артиллерии против 40-тысячного неприятельского войска выглядит неразумным, но если предположить, что эта «лехкая» рать должна была проверить достоверность фантастических сведений, что сообщили «языки», то тогда такое решение выглядит вполне логичным. Вряд ли в русской «ставке» были совсем уж в неведении относительно реального положения дел у Радзивилла, но бережного Бог бережет.

Так оно все и получилось. «Лехкая» рать выступила навстречу литовскому войску, высланные вперед сторожи взяли «языка», который показал то же самое, что и предыдущие – 40 тыс. ратных людей с наивысшим гетманом и нарядом стоят в Черном бору, хотят идти на Полоцк, после чего «царевич» Ибак со всей ратью повернул назад, причем составитель разрядной повести добавил, что-де «государевы воеводы с литовскими людми розошлися без бою, дал Бог здорово»396. И поскольку никаких перемен под стенами Полоцка не произошло, очевидно, что «лехкая» рать доставила обнадеживающие «подлинные вести», которые позволили воеводам Ивана Грозного составить точное представление о настоящей силе литовского войска и его намерениях^397.

Тем временем, расставив 13 февраля тяжелую артиллерию вокруг Верхнего замка, русские пушкари начали обстреливать его «без опочивания день и нощь». Летописная повесть рисует апокалиптическую картину расстрела замка «болшим» нарядом. «И из наряду во многих местех вкруз города стены пробили, – писал летописец, – и ворота выбили, и обламки з города позбили, и людей из наряду побили, якоже ото многаго пушечего и пищалнаго стреляния земле дрогати и в царевых великого князя в полкех; бе бо ядра у болших пушек по двадцети пуд, а у иных пушек не многим того полегче». Правда, нельзя сказать, что Полоцк был буквально залит дождем ядер, – гигантских пушек «болшого» наряду скорострельность была невелика. Но они брали не количеством выпущенных ядер, но эффектом, производимым попаданием одного такого огромного ядра в цель. «Городная же стена не удръжашеся, но и в другую стену ядра прохожаше», – с удовлетворением отмечал летописец. И далее он писал, что «полочане же со града никоторым пушечным и пищалным боем не промышляли и из города ни какову стравку не выежживали, но токмо крыяшеся в домех своих, в погребах и в ямах от пушечново и пищалново стреляния». Сам же полоцкий воевода со своими близкими укрылся в храме Святой Софии, «нападе бо на них страх и ужас и ничим же противитися могущее»398.

14 февраля, стремясь ускорить ход событий и «дожать» противника, Иван Грозный приказал начать обстрел Верхнего замка «из верхних пушек из вогненых, и попытати город зажигати». Видимо, речь шла об использовании зажигательных снарядов, в том числе и «чиненых», которые описывал казанский хронист X. Шерифи в своем описании осады Казани русскими^399.

Залпы «болшого наряда» произвели необходимый эффект на неприятеля. М. Стрыйковский сообщал, что немалая часть гарнизона замка была выведена из строя, пытаясь тушить возникавшие то тут, то там пожары, 40 городней замковой стены выгорело, и в крепостной ограде возникли немалые бреши^400. Разрушения, хорошо заметные со стороны, не оставляли сомнений в том, что Верхний замок доживает последние дни. Вечером 14 февраля Иван Грозный «воеводам, которые за турами, велел под город в ночи по-слати стрелцов, и городную стену зажечи повеле не в одном месте». Стрельцы успешно выполнили царский приказ. «Записная книга» уточняла, что стрельцы «город возле болших ворот зажгли за пять часов до света февраля 15 день»401.

Непрерывная бомбардировка, невозможность потушить многочисленные пожары и исправить нанесенные огнем русского наряда разрушения, растущие потери гарнизона, а тут еще и подожженная в нескольких местах стрельцами замковая стена – все произвело на Довойну и его «штаб» гнетущее впечатление. В том, что штурм вот-вот начнется, в этом в Полоцке к утру 15 февраля мало кто сомневался, и что отразить его не получится – тоже. Обещанная же помощь не появилась.

Выбор у Довойны и его людей был небогатый – или погибнуть, или капитулировать, не дожидаясь приступа. И вот незадолго до рассвета (согласно летописной повести, «часа за два до света», т. е. в 5-м часу утра) 15 февраля к Ивану прислали воеводы князья Василий Серебряный и Михайло Репнин сына боярского Шарапа Федцова с вестью, «что з города кличют и владыка и воевода Полотцской Довойна город государю здают, да и знамя городцкое з города здали; а то знамя прислали воеводы ко государю с Ываном с Ко был иным»402.

В русском лагере тем временем шли последние приготовления к штурму. Воины «клали» на себя доспехи и занимали отведенные для атаки исходные позиции, ожидая сигнала к началу штурма. Сам Иван, отдав приказ епископу Коломенскому «со всем собором» «во церкви молебная совершити и просити милости у Спаса и у пречистые Богородицы и у великих чюдотворцев», «учал наряжатися и полку своему повеле к стану збиратися»403. Получив весть о готовности полочан сдаться и знак серьезности их намерений – то самое знамя, Иван отправил к воеводам Ивана Черемисинова разузнать, что и как. Воеводам же он приказал, чтобы они передали Довойне и полоцкому владыке Арсению – пускай явятся к воеводам с челобитьем, а уж воеводы передадут его царю. От себя же Иван «под город послали своего полку голов для береженья князя Петра Щепина Оболенского и иных многих голов и дворян. А во все полки послал, чтоб во всех полкех стояли на конех наготове, а своему полку велел стати против города блиско своего» в готовности начать штурм^404.

В напряженном ожидании прошел еще час, и по прошествии этого времени в царскую «ставку» прискакал Иван Черемисинов с новым известием – полоцкий владыка Арсений со всем собором и с крестами вышел из замка, «а просят у государя милости». Иван отослал Черемисинова обратно с требованием передать Арсению: «Толко не выйдет из города воевода Довойно, и стрелба в город не престанет»405. Минул еще час, и с рассветом к царю прискакал от воевод сын боярский Василий Измайлов, доставивший долгожданную весть – «полотцской воевода Довойно и Станислав Станиславович и дворяне королевские и шляхта вышли к бояром и к воеводам, ко князю Василию Семеновичю Серебреному да ко князю Михаилу Петровичю Репнину, из города вышли и со владыкою же вместе просят у государя милости»406. Если верить М. Стрыйковскому, то решение Довойны капитулировать было в штыки принято польским ротмистром В. Вершлинским и частью (?) полоцкой шляхты (во главе с Я. Глебовичем?)407, и этот час ушел у Довойны и Арсения на то, чтобы уговорить их сложить оружие и не доводить дело до кровопролития. Конфликт внутри полоцкой элиты был улажен, и после этого представительная полоцкая делегация, перебравшись через завалы, явилась к русским позициям, где их уже ждали воеводы. Они объявили Довойне, Арсению и «полотцким лутчим людям», что государь готов их принять в своем большом шатре. В сопровождении Ивана Черемисинова полоцкая делегация отправилась в расположение Государева полка.

Явившись ранним утром 15 февраля («в час дни»), Довойна, Арсений и сопровождавшие их Я. Глебович и другие «лутчие полотцкие люди» били челом царским дворовым воеводам, чтобы те сообщили Ивану о готовности полочан капитулировать. И еще они били челом, чтобы «государь им дал очи свои видети, а людем бы пожаловал, милость показал: которые похотят ему, государю, служити, те бы ему, государю, служили; а которые люди похотят ехати к королю или в ыные земли, и государь бы пожаловал»408. Иван потребовал от Довойны прежде, чем дать ему аудиенцию, чтобы тот ответил на вопрос – кто намерен служить ему, а кто хочет отъехать к королю. Довойна попытался было потянуть время, предложив отпустить его обратно в Полоцк, чтобы он на месте расспросил своих людей, кто как намерен поступить. Наивная хитрость полоцкого воеводы не нашла понимания у царя^409.

Последующие события развивались по московскому сценарию. Арсений и Довойна в сопровождении своей свиты были приняты Иваном Грозным, который восседал в своем шатре в доспехах, окруженный одоспешенными и вооруженными Владимиром Андреевичем, «царем» Симеоном и множеством бояр, воевод и детей боярских. В своей речи, обращенной к полоцкой делегации, Иван объявил им, что он пришел вернуть свою отчину, город Полоцк, и наказать своего «брата» короля за его многие неправды и что он милует Полоцк, казнить никого не будет, но город должен быть очищен и занят русскими войсками^410.

Выбора у Довойны и Арсения не было, и они согласились с требованиями Ивана. Сам полоцкий воевода и архиепископ были разведены и оставлены в царском лагере «за сторожи» порознь, польские ротмистры и их люди были отделены ото всех остальных, равно как и полочане, которых собрали на возвышенности у Полоты против Большого полка. А дальше «повеле царь и великий князь Полочан переписати, дворян королевских и шляхт и всяких служилых людей; а бурмистров и гостей и лавников и земских людей торговых велел переписати по тому ж опроче; а Лядских людей конных и дрябей велел переписати по тому же и держати их опроче»411. Пока шла перепись, к вступлению в город готовились воеводы князь П.И. Горенский, второй дворовый воевода, и третий воевода Большого полка князь В.С. Серебряный (любопытно отметить, что в летописной повести князь Серебряный записан вперед князя Горенского), «а с ними дворяне и дети боярские многие да головы стрелецкие все со всеми стрельцы». Во второй половине дня 15 февраля, «за два часа до вечера», воеводы с ратными людьми вступили в Полоцк, заняли замок и «на королевском дворе стали и город устроили по государеву и великого князя наказу»412.

Два дня потребовалось для того, чтобы подготовить торжественный въезд Ивана Грозного в его «отчину». 18 февраля 1563 г. царь в сопровождении блестящей свиты, коломенского епископа с собором «с пречюдным образом пречистые Богородицы Донским и с ыными образы чюдотворными и с честными кресты» вошел пешим в город. Пройдя через сожженный Великий посад, он проследовал в полоцкий храм Святой Софии, где отстоял торжественный молебен, после чего отправился на бывший королевский, а теперь царский двор, где принял своего двоюродного брата, «царя» Симеона и «многих бояр и воевод», поздравивших его с победой. Вечером того же дня Иван устроил торжественный прием в своем шатре в осадном лагере, на котором присутствовал весь цвет русского командного корпуса и куда были приглашены Довойна, архиепископ Арсений, и Ян Глебович, и многие полоцкие королевские дворяне. Полоцкая эпопея закончилась^413.

Глава IV

После взятия Полоцка: война как процесс

Со взятием Полоцка в феврале 1563 г. была перевернута самая яркая и значимая страница истории Полоцкой войны 1562–1570 гг. Главная ее цель была достигнута^414, и теперь стояла задача надежно закрепить завоеванное. Для всего этого требовалось время, и немалое, и сделать это можно было двумя путями – с одной стороны, как можно скорее привести новообретенную «отчину» в порядок и начать ее политическое и хозяйственное освоение, а с другой стороны – обезопасить ее от неприятельского реванша. Эти две задачи и предстояло решить в первые недели и месяцы после взятия Полоцка новым его властям. А война между тем отнюдь не была закончена – она просто перешла в новую стадию. На этом ее этапе боевые действия в формате (преимущественно) «малой» войны отнюдь не мешали дипломатическим контактам и попыткам разрешить затянувшийся и изнурительный для обеих сторон конфликт посредством переговоров. «Война как процесс» – такое название дал историк Дж. Линн подобной войне^415.

1. После полоцкого взятья…

Первые дни, последовавшие за капитуляцией Полоцка 15 февраля, не были спокойными. Желая избавить себя от неприятных неожиданностей, на всякий случай 16 февраля Иван Грозный отрядил «под литовские люди за Бобыничи на реку на Чернице, на бор, где сказали литовских людей, голову князя Олександра княж Иванова сына Вяземского с теми людьми, которые с ним (согласно первоначальной росписи, под началом князя Александра было 154 сына боярских. – В. Я.416), а наказал ему про тех литовских людей доведотися дополна, есть ли в тех местех литовские люди, или нет».

Задачу, поставленную перед князем, он выполнил сполна. Со своими людьми он совершил поиск к Черному бору и взял нескольких пленников^417. На допросе они показали, что действительно здесь был наивысший гетман со своими людьми, но как только «к ним пришла весть, что царь и великий князь Полтеск взял, а царевы и великого князя многие люди идут на литовских людей, а стоят московские люди в Бобыничах, и виленской воевода с товарыщи со всеми людми с речки с Черницы назад побежали, а одново дни бежали верст с тритцать, да и рухледи метали много». О поспешном отступлении гетмана сообщил и перебежчик-полочанин, прежде служивший Баркулабу Корсаку^418.

Отправкой разведки и ограничилась активность русского войска на виленском направлении после взятия Полоцка. Почему Иван Грозный остановился на полпути? Ведь, казалось бы, после блестящей победы, настоящего блицкрига, выкованного усилиями русских пушкарей и стрельцов, можно было развивать наступление дальше. Фактически дорога к литовской столице была открыта, и на пути победоносного царского войска, практически не понесшего потерь при осаде^419, не было никого, что и кто мог бы помешать если не захватить, то, по крайней мере, повторить успехи времен Стародубской войны, когда русские загоны опустошили окрестности Вильно. С точки зрения Наполеона, отказ Ивана Грозного развить достигнутый успех и подписать мир в столице неприятеля однозначно выглядит роковой ошибкой.

Именно так и полагала А.Л. Хорошкевич^420. Однако цель и задачи войны в XVI в. отличались от тех, что характерны были для войн Нового и в особенности Новейшего времени. По нашему твердому убеждению, Иван Грозный отнюдь не ставил перед собой цель сокрушить политическую субъектность Литвы (это с успехом проделают в 1569 г. поляки в Люблине). И мы не уверены в том, что Иван всерьез желал отнять у Сигизмунда «наследие Ярослава» именно в том размере, в каком его требовали московские дипломаты на переговорах с литовцами. Нанести поражение своему виленскому «брату», ослабить Великое княжество Литовское, отнять у него часть его владений и затем долго «вживлять» эту часть в политическую ткань Русского государства, но не более того. На большее у Москвы не было ни желания, ни возможностей.

Встав на эту точку зрения, и действия Ивана Грозного после 15 февраля 1563 г. обретают смысл. Действительно, если, как отмечал А.И. Филюшкин, со взятием Полоцка «стратегический замысел Ивана Грозного и русского командования был полностью выполнен, все цели достигнуты. Полоцк взят, Россия претендовала на весь Полоцкий повет, то есть успешно реализовывался «смоленский сценарий 1514 г. или чуть более поздний и менее масштабный «себежский сценарий»421, и какой тогда смысл в наступлении на Вильно? Удар и без того был нанесен сильный (даже слишком сильный, как показали дальнейшие события), необходимый моральный эффект был достигнут – теперь нужно было заняться освоением Полоцка и ждать мирной инициативы со стороны литовского «брата». А в том, что он последует, в русской ставке, судя по всему, не сомневались, тем более что неформальные контакты между русским боярами и литовским панами продолжались.

Стоит заметить, что А.Н. Янушкевич вполне резонно отмечал, что пауза в боевых действиях была нужна обеим сторонам. Для Вильно столь быстрое падение Полоцка и наглядная демонстрация военной мощи Русского государства (нерешительная кампания 1562 г. никак не давала поводов для того, чтобы ожидать именно такого исхода зимней кампании 1562/63 г.) стало шоком. Сигизмунду и панам рады, внезапно понявшим, что у них нет ни надежного верного союзника в лице крымского «царя», ни боеспособной армии, способной взять реванш за февральское унижение, до зарезу нужна была передышка. Перевести дух, собраться с силами, выгнать шляхту из ее маетностей на «службу земскую», накопить грошей, набрать новые конные и пешие наемные роты и отправить очередную партию «поминок» к «перекопскому царю» – тут без перемирия никак не обойтись.

Москве также было необходима пауза в войне. Да, был одержан серьезнейший успех, фактически предопределивший ее исход. Однако он достался дорогой ценой. Хотя потери русского войска за все время ведения осады были минимальны, однако полоцкая рать, по образному выражению В.О. Ключевского, «заела казну». Если проведение Ливонского похода 1577 г. обошлось, по нашим подсчетам, казне Ивана Грозного минимум в 350–400 тыс. тогдашних рублей^422, то Полоцкий поход, превосходивший Ливонский по размаху по меньшей мере вдвое, легко мог поглотить и миллион, и больше рублей. И когда историк Дж. Вуд, рассказывая о французском военном деле времен Религиозных войн, писал, что в то время «финансовый и административный аппарат Французского государства все еще был не способен обеспечивать растущие вооруженные силы, необходимые для ведения боевых действий в ходе продолжительных кампаний в течение длительного времени (выделено нами. – В. Л.)…»423, то эти слова в полной мере могут быть отнесены и к России времен Ивана Грозного.

Само собой, и уставшее войско нуждалось в отдыхе – один только марш по заснеженным дорогам чего стоил, да и осада с ее трудами недешево обошлась ратным людям. Ратникам нужно было пополнить свои запасы, откормить коней, починить оружие и амуницию, не говоря уже о том, что нужно было хотя бы на время вернуться домой с тем, чтобы доставить в свои дома взятую мечом добычу. В противном случае войско начало бы таять само собой, и все усилия остановить самовольный отъезд тех же детей боярских со своими послужильцами от войска оказались бы неэффективными – да и особенности устройства государственной машины Русского государства были таковы, что она могла более или менее успешно работать при условии содействия со стороны «земли», тех же служилых «корпораций»-городов, составлявших ядро русского воинства в ту пору. Злоупотреблять лояльностью детей боярских и их готовностью «умереть с коня» ради государева дела могло обойтись себе дороже, и в царской «ставке» об этом не забывали. Так что и с этой стороны пауза в боевых действиях была отнюдь не лишней.

Но не только чрезмерное напряжение всех сил и ресурсов Русского государства в Полоцкой кампании и даже не приближающаяся весна с ее оттепелями и распутицей диктовали необходимость временного прекращения военных действий. Завоевать Полоцк – это даже не полдела. Удержать его в руках – эта задача была, пожалуй, посложнее. И для решения этой задачи пауза Ивану была так же необходима, как и Сигизмунду для организации реванша. Решать ее царь и его бояре начали уже 15 февраля 1563 г., когда обговаривались условия капитуляции Полоцка и его перехода под высокую руку московского государя.

«Переваривание» Полоцка на первых порах шло по двум направлениям. Прежде всего нужно было привести в порядок городские укрепления и восстановить обороноспособность государевой «отчины» на случай попытки литовского реванша. 18 февраля 1563 г. Иван Грозный объявил роспись воевод и голов, которым надлежало остаться после ухода войска по домам на «годование». Вся полнота ответственности за дальнейшее развитие событий в городе и его округе ложилась на плечи воеводы князя П.И. Шуйского, помощниками у которого должны были стать князья В.С. и П.С. Серебряные, И.В. Шереметев Меньшой и ряд других воевод. Сыну боярскому Петру Зайцеву и дьяку Борису Щекину было поручено «город делати»424.

Из текста наказа, данного П. Зайцеву и Б. Щекину, и в особенности из текста же другого наказа, который получил первый русский воевода Полоцка князь П.И. Шуйский^425, следует, что после завоевания Полоцк в значительной степени утратил свой статус довольно крупного экономического центра в Подвинье. В Москве рассматривали его в первую очередь как «государеву крепость», русский форпост, выдвинутый далеко вперед, в глубину литовской территории, центр своего рода «укрепленного района». Впрочем, стоит ли этому удивляться? Со взятием Полоцка Москва установила контроль лишь над частью Двинского речного пути, тогда как начало его и конец остались в ведении литовских властей. Чтобы Западная Двина стала подобием Волги, Ивану Грозному надлежало бы взять Витебск и Ригу, однако ставил ли русский царь столь масштабную задачу? Складывается впечатление, что к началу 1560-х гг., после неудачи с «крымским» «проектом», Иван Грозный, обжегшись на молоке, стал дуть на воду и отнюдь не стремился ставить перед собой заведомо недостижимые задачи. И когда после взятия Полоцка добрые рижские бюргеры вступили в переписку с русскими властями в Ливонии относительно того, что они готовы отдаться под покровительство московского государя и не надо их «мордовать» и добывать мечом, а потом даже предложили Ивану помощь в виде 500 всадников (Reiter) или ссуду в 20 тыс. талеров (что вызвало чрезвычайное беспокойство со стороны Сигизмунда), то царь промолчал в ответ^426.

Другое дело, что со взятием Полоцка виленскому «брату» Ивана Грозного был нанесен серьезный ущерб, а Москва получила в свое распоряжение территорию, которую нужно было хозяйственно освоить и использовать ее ресурсы для дальнейшего противостояния с ослабевшим после этого кровопускания Великим княжеством Литовским. Принцип «ВеГ lum se ipsum aleat» здесь сработал в полной мере. Анализируя результаты политики «правительства» Ивана Грозного по отношению к Полочанщине во 2-й половине 1560-х гг., прежде всего результаты земельных раздач служилым людям разных чинов, В.Ю. Ермак отмечала, что «политика, проводимая на новоприсоединенных землях, носила охранительный характер: она обеспечивала удержание завоеванных территорий под властью Москвы, обеспечивала защищенность приграничных земель на стратегически важных границах»427. А в результате «перебора людишек» и земельных раздач «земли Полоцкого повета с проживавшим на них населением были закреплены за Россией, – продолжала исследовательница, – стали ее органической частью и включились в сложный процесс империостроительства»428.

С «перебором людишек» в Полоцке после его взятия войсками Ивана Грозного и установления здесь новой власти связан ряд острых дискуссионных вопросов. В современной национально ориентированной белорусской историографии принято акцентировать внимание на тех ужасах войны, которыми сопровождалось взятие Полоцка русскими войсками (изрядно, впрочем, преувеличенных в пропагандистской литературе времен Полоцкой войны^429, наводнившей тогда Германию и прилегающие к ней страны)430. Этой тенденции придерживались и некоторые отечественные историки^431.

Безусловно, определенные эксцессы (регулярно упоминаемое убийство татарами пяти монахов-бернардинцев или казнь по приказу Ивана Грозного нескольких полоцких евреев, отказавшихся принять крещение) в ходе занятия капитулировавшего Полоцка русскими войсками и их вассалами вполне могли иметь место – однако для того времени такие инциденты в порядке вещей^432. А.Н. Янушкевич, довольно жестко настроенный по отношению к действиям Ивана Грозного в первые дни после взятия Полоцка, отмечал, что «сведения о массовых убийствах полоцких мещан и шляхты, так характерных для позднейших западных памфлетов (выделено нами. – В. П.) и хроник (которые также не являются документом, а отражают субъективный взгляд автора хроники на описываемое им событие. – В. П.), скорее всего, являются недостоверными», поскольку, «имея четкую антимосковскую направленность, они имели целью увеличить эффект от описаний ужасов правления Ивана Грозного»433. И если уж на то дело пошло, то не литовцам и не полякам было говорить о нарушении слова, данного Иваном Грозным полочанам, и о «безмерной лютости и необычайном тиранстве» после Тарваста, Стародуба и судьбы оршанских пленников 1514 г.434

Одним словом, приводимые то здесь, то там сведения о том, что-де из Полоцка было то ли «депортировано» в Московию, то ли перебито 40, 50 или даже 60 тыс. жителей^435, носят абсолютно мифологичный характер и представляют собой слухи и продукт пропагандистской войны. Вместе с тем не подлежит сомнению, что подозреваемая в неблагонадежности полоцкая элита была «выведена» из города и отправлена на поселение в московские города^436. Полностью или частично состоялся этот «вывод»? Что-либо определенное сказать по этому поводу сложно, однако уже сейчас можно предположить, что нешляхетская часть полоцкой верхушки выселена была не целиком. Во всяком случае, в наказе Ивана Грозного новоназначенному полоцкому воеводе князю И.И. Шуйскому упоминаются полоцкие бурмистры Петр Федяев и Тихон Антушков (и они же есть в материалах ревизии 1552 г.)437, с которыми должен был советоваться и вести судопроизводство полоцкий воевода (кстати, судя по всему, Иван Грозный оставил в действии местные правовые обычаи, в том числе и пресловутое «магдебургское право», пожалованное Полоцку во времена оны великими литовским князьями^438).

2. Ни мира, ни войны: большая игра в треугольнике Москва – Вильно – Бахчисарай…

Известие о падении Полоцка достигло короля, находившегося в Петркуве, 25 февраля 1563 г.439 Паны рады к тому времени, надо полагать, уже знали о том, что Полоцк капитулировал, ибо слишком быстро развивались события дальше. Уже 21 февраля, «по Полотцское взятие на 6 день, прислали из Литовского войска в царевы и великого князя полки к боярину и воеводе ко князю Ивану Дмитреевичю Белскому и к иным бояром королевски рада пан Николай Янович Радивил воевода Виленский да пан Николай Юриевич Радивил воевода Троцкий да Григорей Александрович Хоткевич Павла Бережицкого с листом». В «листе», написанном 20 февраля, королевские радные паны предлагали царским воеводам, чтобы те «наводили» своего государя на прекращение «розлития крестьянские крови» и мира с их, радных панов, государем, «похотел». А уж за присылкой послов с литовской стороны дело не станет – приедут они к Успению Святой Богородицы (т. е. к 15 августа 1563 г.)440.

Эта новость была немедля доложена Ивану Грозному. Царь не стал торопиться с ответом. Гонца продержали в лагере полка Правой руки за Двиной два дня, и только 23 февраля его вызвали к себе «большие» бояре. Приняв от него грамоту и отправив Бережицкого обратно в лагерь «под приставы», они отправились к Ивану, который ждал их. О том, что было дальше, составитель посольских книг писал: царь и великий князь, «выслушав литовского короля рады грамоты, и приговорил со князем Володимером Андреевичем и со всеми своими бояры и с воеводами» и «войну уняти велел и от Полоцка в далние места поход отложил», а что касается доставленной ему грамоты, то по этому поводу Иван Грозный велел князю Бельскому и иным боярам отписать, что «их для челобитья, государь к иным городом не пошел, а они бы государя своего на то наводили, чтобы он однолично к тому сроку к Оспожину дни послов своих прислал». На том же совещании было принято и другое, не менее важное решение, узнав о котором многие вздохнули с облегчением. Речь шла о том, чтобы Ивану побыть еще некоторое время в Полоцке, «устроить» город, а после этого со всеми ратными людьми (кроме оставленных на годование в Полоцке), пойти на Великие Луки, где распустить войско по домам, а самому вернуться в Москву^441.

24 февраля 1563 г. Павел Бережицкий с ответным посланием был отпущен из Полоцка обратно^442. Скорость, с которой принимались решения и в Вильно, и в царской «ставке», в эти первые дни после «полоцкого взятья», косвенно свидетельствуют в пользу того, что такой вариант развития событий после падения Полоцка изначально рассматривался обеими сторонами не только как вероятный, но и желаемый, и прежде всего в Вильно. Похоже, что там готовились к худшему, и когда с русской стороны пришло известие о готовности приостановить «розлитие крови хрестьянской», то паны рады с облегчением вздохнули, самое страшное миновало. Впрочем, и в русском лагере испытали не меньшее облегчение, когда до царя дошла весть о приезде гонца от радных панов с предложением перемирия – падение Полоцка случилось неожиданно быстро, и что делать в сложившейся внезапно ситуации, было не совсем ясно.

С отъездом литовского посланца обратно в Вильно в Полоцке и в лагере русских войск под ним жизнь пошла по обычному руслу. Еще 23 февраля были отпущены с щедрыми царскими подарками те польские ротмистры и их люди, которые не захотели перейти на царскую службу – широкий жест Ивана Грозного, намекнувшего тем самым, что он с Польшей не воюет. Тогда же была составлена и новая роспись воевод по полкам с учетом назначений на годование в Полоцке^443. 24-го были отправлены в московскую ссылку признанные неблагонадежными полочане со своими семьями, а также перешедшие на русскую службу поляки и иные иноземцы. 25-го в обратный путь отправился сперва «болшой» наряд, а вслед за ним и «меньший». 26-го на Невель выступили полки Сторожевой и Левой руки. 27 февраля из Полоцка со своим двором и полком отъехал сам Иван Грозный, отдав перед отбытием последние приказания – Большому полку выступать на Невель вслед за ним, в воскресенье 28-го, 1 марта из города надлежало убыть полку Правой руки, а на следующий день – полку Передовому и Ертаулу^444. В Полоцке было оставлено для несения гарнизонной службы, согласно разрядным записям, 10 тыс. детей боярских и стрельцов^445.

Обратный путь к Невелю, а оттуда в Великие Луки проходил тяжело. Заторы на дороге продолжали преследовать русское войско, так что Иван Грозный прибыл в Невель только 3 марта 1563 г., а спустя пару дней, 5-го, он приехал в Великие Луки. По прибытии в город Иван отдал приказ «бояром и околничем, и приказным людем, и князем, и детем боярским всем своего полку, чтоб были со всеми своими людьми готовы к смотрению марта в 7 день, да и во все полки велел разослати к бояром и воеводам, чтоб сами со всеми своими людми полковыми и кошевыми были готовы, да и детем боярским всем говорили, чтобы со всеми людьми полковыми и кошевыми были к смотрению готовы марта к 7 числу»446.

Здесь, в Великих Луках, в первый же день пребывания там Ивана Грозного, ему доставили неприятную весть с Северщины. «Писал к царю и великому князю из Смоленска боярин Михайло Яковлич Морозов и все воеводы: Прислал к ним казачей атаман Олексей Тухачевской литвина Курьянка Созонова, – отметил в «Записной книге» ее неизвестный составитель, – а взяли его за пяти верст ото Мстисловля, и Курьянко сказал, король в Польше, а Зиновьевич пошел к Стародубу в чистой понеделник, а с ним литовские люди изо Мстиславля, из Могилева, из Пропойска, ис Кричева, из Радомля, из Чичерска, из Гомьи, а пошел по зсылке стародубского намесника, хотят город здати»447.

Новость, что и говорить, явно не относилась к числу тех, которая порадовала бы государя. Еще в 1549 г. он заключил с боярами своего рода «договор примирения», обещая жаловать их и не налагать опалы при условии, что они будут служить ему «во всем вправду, безо всякия хитрости»448. Теперь же выходило, что некоторые бояре и дети боярские нарушают условия этого неписаного «договора». Попытка бегства князя Бельского, бегство Хлызнева Колычева, неоднократные «перелеты» на «ту» сторону детей боярских – все это^449, отражая обострившуюся борьбу за власть и влияние при дворе Ивана Грозного, не могло не способствовать росту напряженности в отношениях царя с его «слугами» и подготавливало введение печальной памяти опричнины и начала «перебора людишек» уже в самом Московском царстве. И ждать этого оставалось не так чтобы уж и долго – стародубский казус стал еще одной каплей, мало-помалу переполнявших чашу царского терпения.

Получив это известие, Иван Грозный предпринял экстренные меры для того, чтобы не допустить перехода этой важной крепости в руки литовцев. В тот же день 5 марта Иван приказал брянскому наместнику Афанасию Колычеву немедля идти в Стародуб и, прибыв на место, тотчас арестовать тамошнего наместника князя Василия Фуникова и его товарища Ивана Шишкина и их жен и, «поймав, отослати к Москве з Замятнею Левонтьевым, а животы их, переписав, запечатити, а список переписной прислати ко царю и великому князю». На следующий день в Стародуб были спешно отосланы «на подводах» дети боярские Дмитрий Плещеев и Григорий Злобин с 83 брянскими детьми боярскими вместе со стрельцами^450. Стародуб был спасен, но горький осадок остался.

7 марта в Великих Луках состоялся большой армейский смотр^451. Он подвел итоги зимнего похода на Полоцк, по его итогам была составлена роспись воевод и ратных людей, которых оставались нести гарнизонную службу в городах «от Неметцких городов и от литовских украин», и на следующий день Иван Грозный отправился домой, в Москву^452, куда и прибыл 21 марта, торжественно встреченный на въезде в свою столицу митрополитом Макарием «со всем освященным собором у Бориса Глеба на Орбате» при огромном стечении народа^453.

Практически сразу после приезда в Москву Иван Грозный с головой окунулся в большую политику. Уже 24 марта к нему напросились на аудиенцию посланники молодого шведского короля Эрика XIV, доставившие к русскому царю послание своего господина. В нем он предлагал Ивану фактически разделить Ливонию, на что царь ответил согласием. Правда, соглашения на этот раз достичь не удалось. Крайне щепетильно относившийся к вопросам престижа Эрик настаивал, чтобы договор был подписан с русской стороны самим царем, тогда как не менее щепетильный в этих вопросах Иван полагал, что Эрик ему не ровня, а вот наместник Юрьевский (им был назначен тот самый князь Курбский – хороша опала!) – самое то! Получив опасную грамоту для других послов, шведы отбыли восвояси^454.

28 апреля 1563 г. Иван Грозный отправил в Крым своего «чрезвычайного» посланника Афанасия Нагого «с сеунчом» о полоцкой победе и с «полотцскими поминками» – «жеребцы Литовские в седлех Литовских, и ошенки и узды, у всего наряд серебреной» и вдобавок ко всему еще и пару пленников – королевских дворян поляков Себастьяна и Якова^455. Посольство Нагого, вместе с которым в Крым отправился и истомившийся в «гостях» у московского государя татарин Акинчей, гонец от Девлет-Гирея^456. Тем самым Иван Грозный, с одной стороны, демонстрировал крымскому «царю» свое благорасположение и готовность вступить в переговоры и восстановить обычный ход дипломатических контактов, прерванный началом «Войны двух царей», а с другой стороны, недвусмысленно намекал «партнеру», что с ним лучше не ссориться.

Девлет-Гирей I, пристально наблюдавший за разворачивавшимися зимой 1562/63 г. событиями и руководствуясь прежде всего своими интересами, принял все это во внимание и не стал торопиться ввязываться в схватку на стороне своего литовского «улусника», тем более что последний, настаивая на том, чтобы хан выполнил свои союзнические обещания, не слишком торопился с отправкой обязательных «поминок» в ханскую ставку, не говоря уже о том, что хан был раздражен действиями казаков с Черкас, совершавших набеги на его «царские» владения и владения османов в устье Днепра^457. Заняв выжидательную позицию, хан отписал Сигизмунду, что он недоволен теми поминками, что были прежде присланы из Вильно, и вообще, прибыл к нему московский посол с обещанием от «московского», что он-де готов «за чотыри и за пять годов упоминъки во двое, што ты, брат наш, ку нам посылаешь». Одним словом, если Сигизмунд желает, чтобы он, крымский «царь», отправил свое войско на «московского» будущей зимой, то пускай он не скупится, поднимает ставки в аукционе^458.

Король не сразу внял откровенному намеку крымского «царя». По словам А.В. Виноградова, он после полоцкой катастрофы не сразу сумел перестроиться и потерял время^459, в результате чего оперативно действовавший Иван Грозный сумел перебить в крымском «аукционе» его ставки. Похоже, пребывая в Петркуве, в Польше, король не совсем адекватно оценивал складывающуюся после падения Полоцка ситуацию и полагал, что царская конница, вышедшая на Виленский тракт, вот-вот окажется перед воротами литовской столицы. Эта угроза рассматривалась им как первостепенная, и ее нужно было парировать в первую очередь. Переговоры же с крымским ханом требовали времени и денег, а ни то ни другого у короля не было, и перемирие с «московским» должно было ему их дать. И Сигизмунд начал тянуть время. Промедление же с отправкой поминок в Крым привело к тому, что хан закрыл глаза на то, что его князья и мурзы, лишенные подарков и всякого рода выплат от хана, решили искать зипунов на стороне. Одни в мае 1563 г. объявились под Михайловым на московской «украйне» (и было их, по заведомо преувеличенным сведениям, аж 10 тыс.460, а на наш взгляд, не более 3–3,5 тыс.), другие же в июне напали на юг Великого княжества Литовского. В августе же 1563 г. буджакские татары объявились под Белой Церковью, Брацлавом и Винницей^461.

Большая игра продолжалась. Время шло, а послы из Вильно все не ехали в Москву. Вместо них на Северщину пришел 21 мая из Канева князь Михайло Вишневецкий «с Черкасы Каневскими и з Белогороцкими Татары изгоном войной». Набега не ждали, ибо, зная о прекращении боевых действий, местные власти расслабились, чем и воспользовался князь. Он и его люди «многие волости Черниговские и Староубские и Ноугороцкие (Новгород-Северский. – В. П.) и Почапские повоевали и в Радогоще посад сожгли». Однако на литовской «украйне» народ был тертый, знающий толк в «малой» войне. Новгород-северский наместник князь Иван Щербатой быстро опомнился и принял необходимые контрмеры. Высланная вдогон за Вишневецким смешанная рать из детей боярских (2 «сотни» под началом голов Богдана и Василия Александровых), казаков и тамошних посадских людей, напав на след медленно уходивших в сторону границы отягощенных добычей и полоном людей Вишневецкого, атаковали их в самый неподходящий момент – на переправе. «И многих людей и Черкас и Татар побили и потоптали, – с удовлетворением записал летописец, – и многой полон Руской отполонили, и княже Михайлов Вишневецского струг со всем его воинским нарядом и коморника его Богданка на том стругу взяли, и многих языков взяли и ко царю и великому князю в слободу Александровскую прислали»462.

Русские в долгу не остались. И вот 11 августа 1563 г., жаловался Сигизмунд II Ивану, «с Полотцка люди твои: Богъдан Сабуров, Афанасей Курчов, Иван Колычов, Третяк Черуков, Кгамшин Лазаров и Иван Тягаров и з ыными людми твоими, войною на князей наших Лукомских пришодчи, место Лукомль выжгли, бояр и мещан и многих людей тамошъних с жонами, з детми и со въсими статъками в полон побрали, и плен немалый и шкоду великую вчинили». Тогда же набегам причинившим «немалую шкоду», со стороны полоцкого гарнизона подверглись витебские владения вдовы витебского воеводы Ст. Кишки, земли Радзивиллов по Уле, Лепельская волость, в том числе находившиеся там владения дворного маршалка, земского писаря и подскарбего О. Воловича^463. Но, в отличие от неудачного похода князя Михайлы Вишневецкого «за зипунами», эти действия русских остались безнаказанными, так что и здесь русская сторона осталась по очкам впереди литовской.

Но и это еще не все – руководствуясь принципом «что ни есть в Полоцком повете чье ни буди, то все наше, а чюжие люди в чюжем городе сел и имений николи не держат»464, московские ратные люди из Полоцка развили весной – летом 1563 г. бурную деятельность по установлению новой власти на территории повета. Во все том же послании Сигизмунд жаловался Ивану Грозному, что-де люди его полоцкие переходячи Двину на другом местъцу, в многие места и села бояр и дворан наших Бобыничи, Ореховъно, Плюсъное, Чураки, Усвее, Глубокое, Березвечо, Ластовицу, Залесье, Задорожье и в инъшие именья и села уступают и посегают, и людей на присегу приводят (выделено нами. – В. П.) а иных в полон з статками их берут». Нападениям подверглись также и прилегающие к замку и местечку Дриса села и деревни и владения семейства Радзивиллов в этой районе. При этом попытки дрисского державца защитить эти земли от русских набегов успеха не имели – высланные им казаки были схвачены русскими и отосланы обратно в Дрису, обвиненные в нарушении перемирия и вступлении в земли московского государя^465. «Таким образом, – подытоживал результаты деятельности полоцких воевод А.Н. Янушкевич, – нападения московских войск летом 1563 г. испытала почти вся левобережная Полотчина». И далее он продолжал: «Это была самая развернутая кампания московских вооруженных сил на территории Полоцкой земли за все время Ливонской войны 1558–1570 гг.»466.

Только после всех этих событий в Москву прибыли наконец долгожданные посланцы от Сигизмунда. 11 июня 1563 г. в царскую резиденцию Александровскую слободу был доставлен королевский посланник Юрий Быковский, а от панов рады – гонец Войцех Сновицкий. В доставленных от Сигизмунда и панов рады грамотах речь шла о том, что-де прежние опасные грамоты со взятием Полоцка утратили свою силу, и для возобновления переговоров нужно выдать новые, и тогда послы приедут и можно будет начинать доброе дело делать^467. Посовещавшись с боярами, Иван ответил на эту просьбу утвердительно. Срок приезда послов был назначен или на Успенье, или, «кончее», 1 сентября 1563 г., а чтобы доброе дело делать без спешки, Иван предложил продлить перемирие до 1 ноября того же года^468.

Вслед за убывшими в Вильно королевскими посланниками Иван отправил своего, сына боярского Андрея Клобукова, с грамотой. В ней царь и его бояре еще раз подтверждали свое намерение додержать перемирие до 1 ноября, а также потребовали разобраться и наказать тех, по чьей вине пострадала Северская земля^469. 14 сентября Клобуков вернулся в Москву, доставив королевский ответ. Но еще до его приезда, 2 сентября 1563 г., в русскую столицу прибыл посланник Сигизмунда Василий Корнофель, принятый 5 сентября Иваном Грозным. В королевской грамоте, которую передал царю посланник, сказано было, что король в октябре пришлет своих великих послов, а перемирие хорошо бы продлить до 25 марта 1564 г.470

11 сентября царь дал Корнофелю прощальную аудиенцию, после чего он отправился к Сигизмунду, везя с собой государеву грамоту. В ней Иван довольно жестко отозвался о новом предложении своего «брата» относительно продления перемирия. Правда, в знак своей доброй воли и желания прекратить кровопролитие Иван соглашался продолжить прекращение боевых действий, но только до Дня святого Николая (до 6 декабря) 1563 г. «Будет же ли ты брат наш учнешь отсрачивати сроки, – продолжал Иван, – или послов своих к тому сроку, ко дни святого Николы, к нам не пришлешь, и нам уже далее того перемирия держати невозможно, и толко рать наша в твоей земле будет, и с чьих рук тое крови христианские Бог поищет, сам то брат можешь разсудити»471.

Холодный тон письма Ивана к Сигизмунду и недвусмысленная угроза пустить в ход «последний довод» королей связаны были, очевидно, с теми вестями, которые царь получил из Крыма. Накануне приезда Корнофеля, 8 сентября 1563 г., в Москву прибыло татарское посольство, доставившее русскому царю грамоты от «царя» крымского. Девлет-Гирей писал Ивану, что он желает «быти с царем и великим князем во дружбе и в братстве, как был дед ево Минли-Гирей (Менгли-Гирей I. – В. П.) царь з дедом царя и великого князя с великим государем Иваном». Но, писал дальше хан, для того чтобы состоялось это братство, Иван должен был поторопиться с присылкой больших поминок – таких, какие были присланы к предшественнику Девлет-Гирея Сахиб-Гирею I в 1542 г. При этом «царь» прозрачно намекал на то, что его благосклонности усиленно добивается Сигизмунд, беспрестанно присылая к нему своих людей и обещая щедрые поминки^472. 1 октября Иван отправил в Крым своего посланника Елизара Ржевского с проектами «докончальной» и «шертной» грамот, а спустя 3 дня, 4 октября, вслед за Елизаром Ржевским отбыл в Крым вместе с татарским послом Джан-Болды, засидевшимся в «гостях» у Ивана в Ярославле, царский посол Ф.И. Салтыков. Последний вез к Девлет-Гирею грамоту, в которой царь соглашался на выплату поминок 1542 г., но после получения шертной грамоты. Афанасию же Нагому посол должен был передать требование Ивана Грозного добиваться заключения союза с крымским «царем» и разузнать, сколько «казны» присылает Сигизмунд «царю», но категорически отказываться платить поминки большие, чем Сахиб-Гиреевы^473.

Задача, которую должен был решить Афанасий Нагой, была нетривиальна. Иван Грозный в крымском «аукционе» выбрал ту же тактику проволочек и затягивания окончательного решения вопроса, что и Сигизмунд в вопросе о перемирии с Москвой. Царь не желал платить вперед, не имея надежных гарантий выполнения ханом своих обещаний. Однако пока шли переговоры и хан рассчитывал на удовлетворение своих требований, можно было додавить Сигизмунда и освободить себе руки, и ради этого стоило постараться, хотя сделать это было непросто, ибо и Сигизмунд, со своей стороны, оправившись от полоцкого шока, активизировал с сентября 1563 г. свои действия в Крыму. Раз за разом от него приезжали в Крым посланники с обещаниями щедрой «казны», напоминаниями о союзническом долге и желательности нанести удар по «московскому» зимой 1563/64 г., когда сам Сигизмунд якобы намеревался предпринять наступление против Ивана. Правда, на руку Нагому играло то, что король вместо поминок кормил «царя» обещаниями их, а к ним «царское» ухо было глухо.

На фоне этого дипломатического противостояния в Крыму интрига с переговорами о продлении перемирия между Москвой и Вильно продолжала закручиваться во все более тугой узел. На руках у Москвы были неплохие козыри. Договор с Данией о разделе сфер влияния в Ливонии был ратифицирован, союзник Ивана на Северном Кавказе князь Темрюк Айдарович при поддержке русского войска сумел одолеть своих врагов, с ногаями отношения хотя и не имели той теплоты и близости, как прежде, однако и явной враждебности пока не наблюдалось^474. Единственное темное пятно – так это отношения со Швецией. Претензии Эрика XIV на равноправие были отклонены Иваном как «безлепостные»475. Однако этой бедой можно было пренебречь, ибо на Балтике уже вовсю полыхала 1-я Северная война между Данией и Любеком, с одной стороны, и Швецией – с другой, начавшаяся в августе 1563 г., и Эрику было не с руки вступать в конфликт еще и с Москвой. И когда в Москву в конце ноября 1563 г. прибыло очередное литовское посольство во главе с королевским дворянином Андреем Хоружим, его ожидал холодный прием. Отсылая Хоружего обратно, 29 ноября на прощальной аудиенции Иван Грозный приказал отдать ему грамоту с ответом на королевское послание. В ней Иван еще раз подчеркнул, что с его стороны нет никаких нарушений перемирия, и, завершая свое послание, царь подчеркнул – что бы ни произошло, литовских послов в Москве ждут. И даже если они будут у нас и по истечении срока перемирия, отметил он, мы не станем начинать боевые действия, пока они не отъедут от нас^476.

Пока Хоружий пребывал в русской столице, в Москве уже знали о том, что «великие» послы от Сигизмунда II едут. Еще 18 ноября 1563 г. смоленский воевода боярин М.Я. Морозов писал государю, что ему прислана от оршанского наместника князя Андрея Одинцовича весть о том, что-де «идут ко царю и великому князю от Жигимонта-Августа короля литовского послы пан Юрья Хоткевич, да Григорей Волович, да писарь Михайло Холобурда, а с ними людей триста шестьдесят человек, а лошадей пятьсот тридцать две лошеди, а будут на границу в пятницу ноября 19 день»477. 5 декабря посольство, по дороге выросшее за счет купцов и их слуг до 2 тыс. человек, прибыло в Москву. Уже на следующий день послы были приняты Иваном Грозным. Переговоры начались.

Они оказались долгими и, увы, безрезультатными. Сигизмунд полагал, что он получил то, чего хотел, – желанную передышку, и готов пойти на обострение отношений. Точно так же и Иван считал, что он достаточно шел на уступки с тем, чтобы продолжать их и дальше, не видя ответных шагов с другой стороны. Два государя говорили на разных языках и не слышали друг друга, полагая предлагаемые по очереди уступки то с одной, то с другой стороны недостаточными для достижения соглашения^478. Ни по одному мало-мальски серьезному вопросу достичь согласия не удавалось – ни по ливонскому, ни по полоцкому, ни о царском титуле, ни о сроках перемирия (Москва желала перемирия сроком на 10–15 лет, тогда как литовская сторона соглашалась максимум на полгода), паче того – о заключении вечного мира. 21 декабря русские бояре, видя неуступчивость литовских переговорщиков, угрожающе заявили, что что «государь наш, с Божиею волею, вотчину Полотцко взял, так и вперед своего искати хочет, и делом своим длити не хочет, и рать государя нашего готова на конех сидит», на что Юрий Ходкевич, в свою очередь, заявил, что и его государя рать тоже готова^479. 4 января 1564 г. состоялась последняя аудиенция послов у Ивана Грозного, а 9 января они, получив на руки опасную грамоту, покинули Москву. Последний шанс не допустить возобновления боевых действий был упущен. Речи дипломатов умолкли, настало время говорить пушкам.

3. Головокружение от успехов: Ульская

«конфузия»

Когда московские бояре заявили литовским послам, что царское войско уже сидит в седле и готово выступить в поход, их слова не были пустой угрозой. Весь предыдущий опыт ведения переговоров с литовской стороной свидетельствовал о том, что успех на поле боя – лучший способ сделать неуступчивых до крайности литовских дипломатов более сговорчивыми и признать, что худой мир лучше доброй ссоры.

Соответственно была выбрана и тактика. Устроить еще один Полоцкий поход Москва была не в состоянии, да и нужен ли он был, если основным принципом московской стратегии было стремление избежать ненужного риска, сопряженного с большими людскими, материальными и репутационными потерями. И если Москва не стремилась к новым завоеваниям в Литве, а хотела удержать уже взятое (Полоцк и Полоцкий повет), то напрашивался традиционный для московской стратегии ход – организация большого набега на неприятеля. Подобная экспедиция позволяла при меньших расходах нанести неприятелю не меньший ущерб – и материальный, и опять же репутационный, заодно и пополнив торока и кошели московских служилых людей.

Выбрав стратегию действий, Москва отнеслась к планированию рейда с присущей ей ответственностью и педантичностью. В нашем распоряжении, к сожалению, нет подобного «Записной книге Полоцкого похода» документа, расписывающего в деталях замысел похода и его последующую реализацию. Однако лаконичные заметки в летописях и в разрядных книгах позволяют составить достаточно точное представление о плане похода и о том, что случилось после. Свидетельства с «той» стороны, на наш взгляд, менее ценны (хотя и позволяют уточнить отдельные детали картины случившегося в январе 1564 г.), поскольку носят на себе явный пропагандистский налет.

Представляется, что идея организовать большой грабительский рейд в Литву родилась в Москве поздней осенью 1563 г. Более ранний срок, на наш взгляд, нереален. 21 сентября 1563 г. Иван покинул столицу и вернулся в нее только 1 ноября^480, а без него такое важное решение не могло быть принято. Далее, только в сентябре стало известно, что крымский «царь» благосклонно отнесся к идее восстановить дипломатические контакты. Тем самым угроза крымского нападения существенно снижалась. Наконец, к концу осени стало очевидно нежелание литовской стороны идти на уступки в вопросе о замирении. Нет, конечно, в русской столице, памятуя о том упорстве, с которым литовцы отказывались признать очевидное, а также и о том, что «брат» Жигимонт любит действовать «искрадом», предпочитая интриги «прямому делу», не особенно и рассчитывали на то, что начатые после падения Полоцка дипломатические контакты завершатся миром. Но имевшиеся надежды поздней осенью рассеялись окончательно. И можно предположить, что, ожидая прибытие «великих» послов от «брата», Иван Грозный и его бояре решили подстраховаться, собрав на всякий случай войско, угроза применения которого могла бы сделать литовских дипломатов более сговорчивыми. Эти расчеты не оправдались, взять на испуг литовских послов не удалось, и тогда было решено двинуть полки в поход, благо к концу декабря все уже было готово. Осталось только отдать приказ о начале экспедиции.

План зимней кампании, разработанный в Разрядном приказе, предполагал, что она будет состоять из двух этапов. На первом выступившие из Полоцка и Смоленска рати должны были соединиться под Оршей, после чего начинался второй этап, в ходе которого объединенное войско должно было двинуться дальше на запад, подвергнув разорению глубинные, ранее практически не затронутые войной литовские волости.

Для первого этапа был составлен своего рода «график» движения полков с четким обозначением места и времени дневок и соединения обеих армий. В кратком летописном переложении этот план выглядел следующим образом. «Воеводы царя и великого князя тогды (т. е. в декабре 1563 г. – В. П.) збиралися в Вязме, в Дорогобуже, в Смоленску, а в Полотцску собраны многие ж люди», – сообщала официальная московская история Полоцкой войны^481. При этом, продолжал книжник, «велел царь и великий князь воеводам Вяземским снятися з боярином со князем Петром Ивановичем Шуйским с товарыщи, не дошед Орши за пять верст, в селе на Боране, а от Орши идти к Менску и к Новугородку к Литовскому воевати, и станы Полотцским и Вяземским воеводам розписал и день учинил, на который им день у Орши на Боране снятися (выделено нами. – В. П.)…»482

Из этого описания предполагаемый ход событий на первом этапе похода прорисовывается довольно четко и недвусмысленно. Полоцкий «корпус», совершив марш примерно в полтораста верст по заснеженным зимним дорогам (на что ему потребовалась бы примерно неделя), западнее Орши должен был соединиться со смоленской ратью (которой предстояло проделать примерно такой же по протяженности марш).

После «переформатирования» ратей воеводы объединенного войска должны были «з Бораны итти к Меньску и в иные места, где будет пригоже», «чинячи плен и шкоду»483. Иные места – это Новогородок (нынешний белорусский Новогрудок) и, возможно, окрестности литовской столицы^484. Следовательно, опустошению в ходе этого глубокого рейда предполагалось подвергнуть территорию сразу четырех литовских воеводств – юго-восточную часть Полоцкого, центральную Витебского и Минского и северную Новогородского (и, возможно, южную часть Виленского, если М. Стрыйковский верно оценил намерения русского командования), еще не испытавших в полной мере всех тягот войны.

Каким был состав и структура ратей полоцкой и Вяземской? Собственно русские источники молчат о том, сколько ратников насчитывали полоцкая и смоленская рати. Источники же с «той» стороны традиционно оценивают московские рати как «тьмочисленные». Так, М. Радзивилл Рыжий в своей реляции писал о 17—18-тысячной московской рати, которую он поразил на р. Ула^485. Оставшийся неизвестным литвин – участник сражения по горячим следам сообщал своему корреспонденту, что русских в той битве было 24 тыс.486 Спустя двадцать лет Б. Папроцкий в своем «Гербовнике» насчитал уже 25 тыс. московитов^487. О 25 тыс. побитых московитов писал в своей хронике и М. Стрыйковский^488. Мартин же Бельский насчитал в своей хронике уже 30 тыс. ратников Шуйского^489. «Хроника литовская и жмойтская» и вовсе сообщает о 50 тыс. воинов у Шуйского!490

Нетрудно заметить, что за два десятка лет после самого сражения «собачка» изрядно подросла в размерах, хотя есть все основания сомневаться даже в приведенных Радзивиллом данных уже хотя бы потому, что русская официальная история Полоцкой войны сообщала о том, что, отъезжая из Полоцка, Иван оставил в нем 10-тысячный гарнизон (на наш взгляд, кстати, и эта цифра явно преувеличена). В разрядных же записях содержится любопытное примечание – согласно их сведениям, Иван Грозный приказал полоцким воеводам «итти воевать с теми людми, которые весь год в Полотцку годовали»491. К тому же стоит добавить, что, по сведениям псковского летописца, после того как Иван Грозный покинул Полоцк, в нем «бысть мор, и много людей мерло и детей боярских (выделено нами. – В. П.)…»492. Следовательно, можно с уверенностью предположить, что в войске Шуйского насчитывалось людей явно меньше 10 тыс. Но насколько?

Рассчитывая примерную численность полоцкого «корпуса», мы исходили из тех задач, которые ставились перед русскими войсками в этой кампании, и из сохранившейся росписи полков и воевод. «Корпус» князя И.И. Шуйского, согласно исходной росписи^493, состоял из трех полков – Большого (воеводы боярин князь И.И. Шуйский и князья Ф.И. Татев и И.И. Охлябинин Залупа), Передового полка (воевода З.И. Очин Плещеев) и Сторожевого полка (воеводы И.В. Шереметев Меньшой и князь Д.В. Гундоров). И поскольку полоцкий гарнизон был сильно прорежен эпидемией, то Большой полк было решено усилить отрядом служилых людей с Великих Лук под началом И.И. Очин Плещеева^494. Три полка, семь воевод – перед нами в общем типичная «лехкая» рать. И если исходить даже из заведомо преувеличенной численности полоцкого гарнизона в 10 тыс. ратных, то, оставив в городе для его обороны на всякий случай минимум 2–3 тыс. «сабель» и «пищалей», с учетом великолуцкого пополнения рать Шуйского насчитывала самое большее 5–6 тыс. «сабель» и «пищалей» и 2–3 тыс. «кошевых» – обозной прислуги (реально, скорее всего, было меньше, 3–4 тыс. комбатантов)495. В том, что в состав рати входили «пищали» (стрельцы и казаки), сомнений нет. Об этом свидетельствует и список пленных начальных людей, взятых литовцев в сражении на Уле, и миниатюры Лицевого летописного свода. Позднейшие разрядные записи также сообщают, что к рати должны были примкнуть также головы с ратными людьми – князь А.А. Звенигородский с Велижа, князь Ю.И. Токмаков с Невеля, В.А. Вешняков с Себежа и с Заволочья М.Б. Чоглоков, насчитывавшие вместе не более 1 тыс. всадников.

Смоленский корпус так же, как и полоцкий, представлял собой «лехкую» рать. Она так же, как и войско Шуйского, состояла из трех полков – Большого (воеводы «царевич» Ибак и боярин, князь В.С. Серебряный), Передового («царевич» Кайбула, боярин князь П.С. Серебряный) и Сторожевой (князь П.Л. Щепин)496. Три полка, семь воевод (из них два татарских «царевича» со своими дворами) – такое войско, на наш взгляд, по аналогии с другими подобными росписями того времени не могло иметь больше, чем 3–4 тыс. «сабель» и порядка 2–3 тыс. «кошевых». Между тем, согласно Мартину Бельскому, войско князя Серебряного насчитывало 50 тыс. воинов, столько же дает и М. Стрыйковский (который уточнял, что речь идет о всадниках)497. Какая цифра представляется более правдоподобной – судить вам, уважаемые читатели.

После «снятия» обе рати расписывались на пять полков – Большой («царевич» Ибак, князь П.И. Шуйский и З.И. Очин Плещеев), Правой руки («царевич» Кайбула, князь В.С. Серебряный и П.И. Очин Плещеев), Передовой (князья П.С. Серебряный, Ф.И. Татев), Сторожевой (князья П.Д. Щепин и И.П. Охлябинин) и, наконец, Левой руки (И.В. Шереметев Меньшой и князь Д.В. Гундоров)498. Кроме того, в разрядах упоминаются также головы, что состояли «комиссарами» при отрядах татар, горцев и пр.499 Эти отряды, числом не больше 1 тыс. всадников, вошли, судя по всему, в состав войска «царевича» Ибака и князя В.С. Серебряного.

Таким образом, подведя общий итог наших подсчетов, мы приходим к выводу, что самое большее, что могли насчитывать оба войска после соединения под Оршей, было 8—10 тыс. «сабель» и «пищалей» и примерно 4–5 тыс.

«кошевых». Еще раз подчеркнем, что и структура объединенного войска (с его значительным инородческим компонентом, до 1,5–2 тыс. ратных), и его относительно небольшая численность, и отсутствие указаний на наличие при войске наряда, и преимущественно конный состав – все это, вместе взятое, характеризует как нельзя лучше и цели, и задачи, которые должно было решить русское войско в этом походе.

Какие силы мог противопоставить русским воеводам Радзивилл? «Захват московитами Полоцка больно ударил по честолюбию шляхты», – отмечал А.Н. Янушкевич, и далее он указывал, что «как магнатам, так и рядовой шляхте было понятно, что реализовать реванш невозможно без значительных мобилизационных и организационных усилий»500. Но, прежде чем готовиться к реваншу, для начала надо было разобраться в том, кто виноват в том, что Полоцк пал, и что делать для того, чтобы переломить ход войны. Сам Сигизмунд считал, что главной причиной катастрофы была «недбалость» шляхты и ее нежелание исполнять свой долг^501. Литовский же канцлер М. Радзивилл Черный, находясь под впечатлением от вестей из-под Полоцка, обвинял Сигизмунда в том, что беда приключилась во многом потому, что король забросил литовские дела, не вернулся в критический момент в Литву и не возглавил свое воинство^502.

В известном смысле правы были обе стороны. Как отмечал А.Н. Янушкевич, «ежегодные длительные военные сборы выматывали силы шляхты. Ее ресурсы не могли выдержать такое напряжение», поскольку основная масса посполитого рушения набиралась из западных поветов с последующим переходом на восток на «фронт», который проходил по местности, изрядно опустошенной войной^503. В итоге, продолжал историк, «для многих участие в посполитом рушенье создавало реальную перспективу банкротства и в материальном плане являлось самоубийственным шагом». Исправить в определенном смысле негативное отношение к службе со стороны рядовой шляхты могло бы личное участие короля в боевых действиях, однако «отсутствие господаря в ВКЛ вынуждало шляхту считать, что он равнодушно относится к войне, из-за чего в ее сознании военные сборы представлялись второстепенной задачей»504.

Однако взаимные препирательства ни в коей мере не приближали реванш. Потому-то, свалив вину на злосчастного Довойну^505, пребывавшего в московском плену, литовские власти приступили к решению главной проблемы – как изыскать необходимые силы и средства для организации отпора московитам и возвращения Полоцка. Эти вопросы и обсуждал «вальный» сейм, созванный в Вильно 15 мая 1563 г. «Станы сейма сознали, – писал русский историк М.К. Любавский, – что значительная доля вины в утрате Полоцка падает на военнослужилых землевладельцев, которые не явились своевременно на войну или не привели сполна своих «почтов»506. Осознавая и свою вину за неудачный ход войны, съехавшиеся в Вильно делегаты сейма активно включились в его работу и пошли навстречу королю, который, не желая обострять отношения со шляхтой и магнатами, не стал педалировать тему виновности последних за утрату Полоцка.

В итоге, после бурных обсуждений, сейм вынес целый ряд постановлений, которые определяли порядок мобилизации посполитого рушения и сбора средств на ведение войны дальше. Подтверждено было еще раз решение прежнего Берестейского сейма, что все землевладельцы с каждых десяти служб должны были выставить полностью экипированного и снаряженного всадника на годном коне. «Нетчиков» предполагалось нещадно карать конфискацией – 2/3 их имения отходило в скарб господаря, а У_3 тому, кто донесет на «хороняку». Равно конфискацией половины имения предполагалось наказывать тех, кто явится на службу в ненадлежащем виде. Категорически воспрещалось посылать вместо себя наймитов – лишь только в том случае, если шляхтич стар или увечен, он мог выставить вместо себя на войну наемника. Кроме того, собравшиеся постановили в порядке инициативы (при условии, чтобы это решение не стало традицией) выставить, помимо всадников, еще и пехотинцев-драбов, вооруженных ручницей, рогатиной и секирой из расчета 1 пехотинец на 2 конных ратников. Отдельно было оговорено и финансирование военных приготовлений – сейм постановил, что господарь имеет право собирать в течение 3 лет серебщину в размере 30 грошей с каждой сохи, 15 – с земель, не имеющих сохи, и 5 – с огородников^507.

Прежде чем прекратить свою работу и разъехаться по домам, сейм принял еще одно важное постановление. Сбор посполитого рушения был назначен на 1 августа 1563 г. в Крево^508. Правда, поскольку перемирие с Москвой было продлено, то и срок созыва посполитого рушения 26 июля был перенесен на 29 сентября 1563 г., поскольку-де стоит попытаться договориться с «московским» об освобождении взятых в Полоцке пленных, а также еще и потому, что сейм ранее определил слишком короткие сроки для сбора воинства и потому далеко живущим шляхтичам сложно поспеть ко сроку^509. Но это оказался не последний перенос срока сбора ополчения. 31 августа сбор был назначен на 18 октября, а 7 октября были разосланы новые листы с оповещением о том, что срок передвинут на 21 ноября^510.

Все эти переносы не самым лучшим желанием сказались на настроениях шляхты. Если сразу после сейма она, быть может, и явилась бы дружно на сборы, то чем ближе к зиме, тем меньше такого желания изъявляла она – как совершенно справедливо отметил А.Н. Янушкевич, «в зимнее время шляхта неодобрительно смотрела на военную службу, так как содержание их и их боевых лошадей стоило значительно больше, чем летом»511. Как результат, шляхта снова, как и прежде, массово отказывалась являться на службу, власти же, как и прежде, опасаясь портить отношения с нею, не стремились использовать жесткие меры принуждения ее к службе, которые постановил сейм.

Видимо не особенно надеясь на сознательность шляхты и зная о своей организационной немочи, Сигизмунд II и его «правительство» сделали ставку на наемников. Еще 1 апреля паны рады разослали «приповедные листы» 28 польским и литовским ротмистрам с предложением набрать солдат и явиться на службу (либо остаться на ней)512. Во второй половине октября 1563 г. работа по сбору наемников активизировалась. А.Н. Янушкевич высказал предположение, что 18 октября были снова разосланы «приповедные листы»513, а через несколько дней Сигизмунд велел своим бирючам и глашатаям на торжищах и в церквях зазывать «Козаков пеших и волостных людей» «на конях и пешо, яко хто усхочеть, и з бронями, каковую хто мети может, и с чим умее», на государскую службу, обещая им жалование пешим людям на квартал («чверть року») по 2 польских злотых и штуке простого сукна, всадникам же, в зависимости от качества коня, – и 3, и 4 злотых, конному лучнику – 5 злотых, а конному копейщику – и все 6. Кроме того, дополнительная плата была обещана тем, кто явится в доспехе, а еще – и вся взятая на войне добыча, пленники и «статки»514.

Не забыты были и польские наемники. К середине 1564 г. их наняли без малого 9 тыс. конных и пеших воинов^515, однако эти расходы оказались совершено бесполезны, ибо они не пригодились – перемирие с Москвой исправно продлевалось до самого конца 1563 г., почему к началу нового, 1564 г. на королевской службе осталось немногим более 3 тыс. конных и пеших бойцов^516, оставленных «на лежи» в районе Борисова.

Одним словом, подводя итог всем литовским военным приготовлениям лета – зимы 1563 г., можно сказать, что и на этот раз мобилизация сил для отпора московитам в Литве прошла абы как. Первоначальный шок от взятия Полоцка быстро прошел, перемирие, продлевавшееся раз от раза, расслабило шляхту, а королевский скарб, как и прежде, страдал от нехватки средств, почему король и не мог заменить ненадежное и плохо дисциплинированное посполитое рушение на наемников. Наивысший гетман, как и прежде, мог рассчитывать лишь на наемные литовские роты и панские почты.

В Москве же тем временем, пока в Вильно решали проблемы с созывом войска и изысканием денег, провианта и фуража для его снабжения, завершили военные приготовления. После отъезда литовских послов Иван Грозный недолго колебался, отдавать приказ наступать или нет. Но тут в расчеты царя и его бояр властно вмешалась погода. По словам московского летописца, «декабря на 9 день бысть дожди велицы и розводие велико, и река померзъшие повзломало, и лед прошел, и стояло розводие две недели: по рекам в судех ездили до Рожества Христова»517. Неизвестный псковский книжник отмечал, что на Псковщине «осень была дождлива, поводи были в реках аки весне до трижды, а к четвертой поводи пало снега много, и озеро и река Великая стало и поуть людям декабря в 3 день». Однако, продолжал книжник, «стояла зима ден с шесть, и послал Бог ветр теплой и дожди», и «пошла вода велика по рекам и по роучьям, за многи лета такой поводи не бывало, декабря в 9 день». Как итог, продолжал он, «дождь был до Рожества Христова, а снегу не было, от девятого декабря до девятого генваря дороги не было людям»518. В расчеты русской «ставки» вмешался «Генерал Грязь», и о каких-либо перемещениях больших масс войск можно было забыть до тех пор, пока не ударят морозы и не выпадет снег. Лишь спустя две недели после отъезда послов такой момент настал – согласно реляции М. Радзивилла Рыжего, полоцкая рать выступила в поход 23 января 1564 г.519 Днем-двумя позже должна была прийти в движение и смоленская рать – иначе она бы не поспела вовремя на соединение с полками Шуйского.

Наивысший гетман был вовремя оповещен о том, что русские начали свое наступление и куда они идут, о чем он и писал в своей реляции^520. Удивляться такой осведомленности гетмана не стоит – Полоцк и все приграничные русские города и села были наводнены литовским «шпегками», которые исправно сообщали и гетману, старостам и державцам пограничных городов и замков подробные сведения о русских и их намерениях. Документы той эпохи сохранили для нас имена некоторых таких «шпегков» – например, полоцких «земян» Федора и Куприяна Оскерков и оршанского мещанина Игната Михайловича^521. Так что не стоит, как это делают некоторые историки^522, искать предателей и изменников среди московского боярства и думных чинов, которые выдали литовским рыцарям плаща и кинжала секретнейший план зимнего наступления 1564 г., – все было много прозаичнее.

Доставленные литовскими «шпегками» известия то том, что русские пришли в движение, разбудили и литовское командование и войска. В начале 1564 г. их дислокация на северо-востоке и востоке Великого княжества Литовского выглядела следующим образом. Наемный польский контингент, как уже было отмечено выше, стоял «на лежах» (на зимних квартирах) в районе Борисова. Литовское же войско (включавшее в себя наемные роты – числом по меньшей мере 6, а также остатки посполитого рушения и панские почты) общей численностью 4–6 или несколько больше тысяч бойцов (преимущественно конных с немногочисленными пехотой и «нарядом»), стояли в окрестностях Крево^523.

Осведомленный о военных приготовлениях русских, Радзивилл решил, учитывая немногочисленность находившихся в его распоряжении сил, попробовать разбить неприятеля по частям. С этой целью он перевел свое воинство из Крево под Лукомль, откуда можно было нанести удар по «корпусу» Шуйского на марше. Когда же тот наконец выступил в поход, то Радзивиллу оставалось только ждать, когда воевода сам попадет в расставленные на его пути сети.

Благодаря налаженной разведывательной службе литовский гетман был в курсе передвижений русских полков^524. В среду 26 января 1564 г. «шпегки» донесли до гетмана весть, что русские на подходе. Выслав вперед конницу во главе с польным гетманом Г. Ходкевичем, которая скорым маршем пошла на север навстречу русским, сам наивысший гетман с пехотой и артиллерией двинулся за нею следом^525.

Источники с «той» стороны сообщают, что Шуйский от своих шпионов знал о том, что впереди его поджидает Радзивилл со своим воинством^526, однако, похоже, не придал этому значения. Во всяком случае, официальная русская история Полоцкой войны сообщала, что воевода со товарищи «шли не по государьскому наказу, оплошася, не бережно и не полки, и доспехи свои и всякой служебной наряд везли в санех (выделено нами. – В. П.)»527. Как опытный и заслуженный военачальник, ветеран многих походов и кампаний, каким был князь Шуйский, мог допустить такую оплошность – непонятно. Можно лишь предположить, что большого воеводу ввела в заблуждение пассивность Радзивилла, проявленная им в прежние кампании. К тому же бытует мнение, что М. Радзивилл Рыжий как полководец ничем особым не отличался^528. Если это так, то Шуйский не ожидал, что его литовский оппонент вдруг проявит такую активность.

Как бы то ни было, но русские воеводы не были готовы к тому, чтобы встретиться с главными силами литовского войска, и это сыграло роковую роль в последовавших за этим событиях. Маршевый порядок «корпуса» Шуйского можно представить себе из своеобразного «наставления», родившегося в недрах московской приказной системы в годы Смуты. Согласно этому документу, на марше русское войско строилось следующим образом: «А яртаул идет перед всеми полками вперед, изо всех <…> (пропуск в документе, надо полагать, речь идет о полках. – В. П.) сотни посылают; а за ертаулом идет передовой полк, а за передовым правые руки полк, а за тем сам государь в своем полку идет; а за Государем полк большой, да потом левые рука полк и сторожевое полк; а покрыленя по обе стороны ото всех полков. Да пред государем едут: рында у копья, рында у рогатины, рында у саадака, из ближных людей, а у <…> (опять пропуск в документе. Вероятно, пропущено слово «государь». – В. П.) рынды жилцы, да перед Государем <…> (снова пропуск. – В. П.) едут самопалники (конные дети боярские, вооруженные колесцовыми и/или кремневыми пистолетами и карабинами. – В. П.)…»529 Выведем за скобки Ертаул, государя с его полком и пресловутых «самопальников», заменив их дворянами большого воеводы, и общая картина будет более или менее ясна. Добавим к ней еще одну подробность, которая следует из описания маршевого порядка русского войска, двигавшегося к Полоцку, – обозкош каждого полка шел вслед за соответствующим полком, и в этом обозе ратники везли оружие и амуницию, не желая отягощать себя ею на походе. Это позволяло в определенной степени ускорить марш и меньше изнурять войско, однако неожиданное нападение неприятеля на походную колонну могло привести к тому, что у ратных людей не оставалось времени, чтобы одоспешиться и вооружиться для «прямого дела».

Впрочем, мы не исключаем, что Шуйский если и виноват, то только в том, что не настоял на смене воеводы Передового полка. Захарья Плещеев был неудачливым полководцем – осенью 1559 г. под Дерптом его, командовавшего новгородскими и псковскими ратными людьми^530, дважды разбили ливонцы, причем оба раза из-за пренебрежения воеводой сторожевой и разведывательной службой. Во всяком случае, это предположение позволяет объяснить противоречия между русской и литовской версиями описания сражения.

Итак, что же произошло во второй половине дня 26 января 1564 г.? Согласно московской версии, «бояре и воеводы сошлись без вести с литовским людьми со многими», и, будучи не готовыми к «прямому делу» («не токмо доспехи успели на себя положить, но и полки стати не успели, занеже пришли места тесные и лесные»), были опрокинуты «исполнившимся» неприятелем и в беспорядке бежали с поля боя, бросив обоз^531. Литовская версия выглядит несколько иначе. Тот же гетман в своей реляции писал о том, что «стоял он (неприятель. – В. П.) покойно в боевом порядке, нисколько не трогаясь с места, до тех пор, пока я также устроил свое войско и сделал, как следовало, все нужные распоряжения»532, т. е. русские успели привести себя в надлежащий вид и были готовы встретить удар литовцев. О том, что русские развернулись в боевой порядок, писал и оставшийся анонимным литвин – участник сражения (кстати, он также сообщал, что гетман с пехотой и артиллерией поспел к концу боя и главную роль в литовской победе сыграл гетман польный Г. Ходкевич). И далее он сообщал, что бой представлял собой серию стычек, в ходе которых литовское командование, вводя в бой все новые и новые силы, добилось победы и обратило неприятеля в бегство^533. При этом русская и литовская версии сражения различаются и в характеристике длительности боя и размеров поражения русских – согласно первой, схватка была скоротечной, а потери относительно невелики, вторая же, наоборот, описывает столкновение как длительное, после чего победители гнали и секли, как траву, бегущих долгое время.

На наш взгляд, каждая из этих версий дает лишь часть картины, полная же выходит только тогда, когда соединить их вместе. Попробуем это сделать.

Прежде всего необходимо определиться со временем, когда произошел бой. Литовские и русские источники сходятся в одном: «дело» прилунилось к позднему вечеру и закончилось уже ночью, при свете месяца^534. Отсчет ночных часов начинался в это время примерно с 16.00, следовательно, и завязка боя может быть отнесена к несколько более раннему моменту. Поскольку русское войско находилось уже четвертый день на марше, то, очевидно, оно готовилось к остановке на ночлег^535. При этом большая часть русского войска и обоза еще не вышла на открытую местность из леса и оставалась в стесненных условиях узкой и заснеженной лесной дороги. Стычки, которые начались около 15.00 между русскими сторожами и литовскими передовыми отрядами (в авангарде литовского войска шли роты Б. Корсака и ротмистра Г. Баки^536), шли с переменным успехом и никак не потревожили русское командование. Захарья Плещеев, похоже, не придал этому значения, поскольку подобные столкновения между сторожевыми отрядами шли все предыдущие дни, и не стал бить тревогу, рассчитывая справиться своими силами (две литовские роты насчитывали несколько сот всадников, от силы 300–400, тогда как Передовой полк порядка тысячи, если не больше). Шуйский же, успокоенный известиями, что приходили к нему от Плещеева, не обратил внимания на завязавшийся на выходе из леса бой, посчитав его обычной стычкой на аванпостах. К тому же дело шло к ночи, а начинать серьезный бой перед наступлением темноты было нелогично.

Тем временем к месту схватки подошел польный гетман и, сориентировавшись в ситуации, развернул свои роты в боевой порядок^537. Плещеев также начал выстраивать свой полк^538, намереваясь сбить немногочисленные, как он полагал, литовские роты с поля боя (сумерки и характер местности, заросшей густым кустарником, мешали воеводе верно оценить ситуацию). Однако Ходкевич не дал ему времени, чтобы его бойцы «положили» на себя доспехи и завершили боевое построение. Он ввел в бой свежие силы свой собственный почт, роты М. Сапеги, князя Б. Соломерецкого, Ю. Зеновича и, видимо, Ф. Кмиты (до 1 тыс., если не больше, всадников – только рота Кмиты насчитывала 200 «коней»)539.

Для Плещеева и его людей появление на поле боя массы неприятельской конницы, ударившей разом «в копья» (основная масса литовских всадников вооружалась по традиции копьем и щитом)540, оказалось полностью неожиданным. Не выдержав их удара, ратники Передового полка бросились врассыпную, и на их плечах торжествующие литовцы врезались в разбивавших бивуак людей Большого полка. Русских, не ожидавших такого поворота событий, охватила паника, и мгновенно превратившееся в толпу войско волной покатилось назад, смешав походную колонну Сторожевого полка, подтягивавшуюся к выходу из леса. Воеводы и их свита пытались, судя по всему, остановить бегущих и сдержать неприятеля, но их усилия были тщетны. Видимо, во время одной из таких скоротечных стычек был ранен и сбит с коня большой воевода князь П.И. Шуйский.

Успех атаки, предпринятой Ходкевичем, был полный. Когда к месту боя подошел Радзивилл, все было кончено. Русское войско, бросив обоз, бежало, преследуемое литовцами, осталось собрать пленных и подсчитать трофеи, которые оказались богатейшими. Радзивилл писал о пяти тысячах возов со всевозможными животами, так что, продолжал он, «наш брат, Литовец, вдоволь позапасся съестными припасами, мехами, одеждою и серебряною посудою, как-то, стаканами и другим, употребляемым для питья, скарбом, также множеством лат, панцирей и разных воинских орудий, которые находились в обозе, сверх того, что Москвитяне имели на себе, так что никто не остался без хорошей поживы»541. Особо не стесняясь, Радзивилл в своей реляции писал о 9 тыс. побитых московитов, усеявших своими телами пространство от места боя и дальше к северу на протяжении 5 миль. Кардинал Коммендони писал уже о 10 тыс. убитых, а дальше фантазии польских и литовских хронистов и корреспондентов разыгралась. М. Бельский исчислил побитых московитов в 20 тыс., а М. Стрыйковский уже в 25 тыс. Но всех переплюнул составитель «Хроники литовской и жмойтской», у которого число побитых неприятелей выросло аж до 45 тыс.!542

Источники с русской стороны более скромны в оценках потерь. «На том деле детей боярских побили и в полон взяли и которые безвестны – до полутораста человек», – писал составитель официальной русской истории Полоцкой войны и, завершая свой рассказ, отметил, что «иные бояре и воеводы, которые в том походе были, и дети боярские и стрелцы и боярские люди ушли в Полтеск своими головами». Составитель позднейшего Пискаревского летописца писал о том, что литовцы «воевод побили и поймали многих дворян, семьсот человек больших дворян и детей боярских имянных»543. О немногих побитых детях боярских писал и псковский книжник^544. Эти цифры внушают больше доверия, нежели эпические данные, о которых писали в «той» стороны уже хотя бы потому, что во всем войске Шуйского людей было меньше, чем насчитали литовцы и поляки. К тому же и сами условия, в которых происходил бой, отнюдь не способствовали большим потерям с русской стороны – ночь и лес явно были не на стороне Радзивилла и Ходкевича. Впрочем, немалые потери неизбежно должны были понести стрельцы, казаки и кошевые, находившиеся в обозе, так что если посчитать общие потери русской рати в 1,5–2 тыс. ратных и обозных людей, то это не будет, на наш взгляд, сильным преувеличением.

Однако не в потерях убитыми, ранеными и пленными состоял главный урон русского войска. Был полностью утрачен весь обоз со всем имуществом и амуницией, так что уцелевшие после боя ратные люди остались без оружия, доспехов, коней и припасов, утратив тем самым боеспособность. Большие потери понес, судя по всему, и командный состав. Большой воевода был убит, и обстоятельств его смерти остались невыясненными. М. Стрыйковский и М. Бельский писали, что князь Шуйский был убит топором некоего «сЫора», составитель же Пискаревского летописца писал о том, что-де «князя Петра Шуйского збили с коня, и он з дела пеш утек и пришол в литовскую деревню; и тут мужики его ограбя и в воду посадили. И сведал виленской воевода и тех мужиков велел переимати и казнити, а тело выняти, и погребе чесно в Вильне в Стонис[л]аве в римской церкви. И сам за ним шел и погреб возле великого князя дочери Елены, коя была за Олександром, королем литовским»545. В плен попали воевода Передового полка 3. Плещеев и третий воевода Большого полка князь И.П. Охлябинин, а также ряд других «людей зацных», голов и именитых детей боярских (среди прочих был некий С. Хохолин, стрелецкий «тысячник», а также, если верить польским хроникам, некий О. Быков, пушкарский голова, истинный богатырь ростом в полторы сажени)546.

Но самый худший итог неудачи под Чашниками, у села Иванского, на р. Ула заключался в том, что зимняя кампания была сорвана. Соединение двух ратей не состоялось. Смоленский «корпус», который к тому времени вышел к Орше и разбил лагерь под Дубровной, получив известие о неудаче, постигшей Шуйского, после серии стычек между высланными вперед сторожами и отрядом оршанского старосты Ф. Кмиты поспешил отступить назад, ограничившись опустошением окрестностей Орши. 9 февраля 1564 г. рать князя П.С. Серебряного вернулась на Смоленщину «со всеми людми, дал Бог, здорово»547.

С отступлением «корпуса» князя Серебряного связана не менее детективная история, как и с поражением Шуйского на Уле, ибо и в этом случае русская и литовская версии радикально различаются. Согласно русской, князь Серебряный и его товарищи, выйдя ко сроку на место встречи с Шуйским, узнали о том, что «ис Полотцка воевод князя Петра Шуйсково с товарыщи к Орше Литовские люди не пропустили». Поняв, что первоначальный план провален, воеводы «в Литовской земле войну роспустили и Литовские места воевали Дубровинские, Оршанские, Дручские, Березынские, Копосские, Шкловские, Могылевские, Радомльские, Мстиславские, Кричевские, и королевские села и деревни жгли и в посылках во многых заставы Литовских людей побивали и языки имели и в полон многых людей и з животы поймали»548. Польско-литовская же версия, по традиции, чем дальше по времени и месту от события, тем красочнее рисовала очередную победу над московитами. Литовский аноним, автор «Вестовой отписки» (датированной, кстати, 11 февраля 1564 г.), сообщал о том, что-де «тое войско Московское, которое за Дубровной кошом было положилося, послышавши о нашом войску, до себе тягнучи, повтекали, возы и сани порубали, и тегиню покинувши и сами на вьюки складшися в скок побегли до свое земли», преследуемые по пятам гетманом^549. М. Стрыйковский приписывал честь одоления этого неприятеля хитроумию Ф. Кмиты, который, имея в своем распоряжении меньше 2 тыс. всадников^550, получил от Радзивилла письмо об одержанной победе на Уле с подробным перечнем убитых и пленных московитов и затем устроил так, чтобы эти письма оказались в руках у князя Серебряного. Последний, прочитав их, немедля пометал все свои обозы (общим числом 25 тыс. возов^551) и бежал, преследуемый Кмитой, который отстающих московитов бил, сек и в полон имал^552.

И снова московская версия представляется более правдоподобной – во всяком случае, из реляции Радзивилла следует, что он оставался «на костях» еще неделю, и только после этого пошел к Орше^553, следовательно, у Серебряного было время для того, чтобы «роспустить войну». Получив же известия об одержанной неприятелем победе и его выдвижении навстречу его полкам, русский воевода, не имея численного превосходства над литовцами, решил не рисковать и со взятой добычей и пленниками отступил к Смоленску, пометав при этом лишние тяжести. Каких-либо серьезных столкновений между русскими и литовским войсками при этом не было, хотя, безусловно, отдельные стычки между загонами с той и другой стороны вполне могли иметь место. И как это обычно бывает в таких случаях, обе стороны отчитались о своих победах над неприятелям и взятых «языках» и трофеях.

4. Начало войны на истощение: кампания 1564 г

Итак, зимняя кампания 1564 г., на которую в Москве возлагались большие надежды, завершилась болезненным ударом по самолюбию Ивана Грозного и русского воинства. Оказалось, что Литву рано списывать со счетов. В самой же Литве и в Польше известия об победе М. Радзивилла Рыжего вызвали волну энтузиазма и надежд на будущее, тем более что победа на Уле была сполна использована литовской пропагандой для создания нужной общественной атмосферы и настроений и в самой Литве, и в Польше, и в Европе^554.

Ульский успех имел в первую очередь не столько военное, сколько психологическое и моральное значение. А.Н. Янушкевич отмечал, что «главный военный результат Ульской битвы 1564 г. для литвинов заключался в уничтожении значительного количества живой силы противника, в первую очередь командного состава армии», однако, на наш взгляд, здесь налицо явное преувеличение значения этого боя, основанное на недостаточно критичном восприятии сведений, что дают польско-литовские источники. Потери рати Шуйского именно в живой силе хотя и были чувствительны, однако совершенно некритичны для русского войска на литовском порубежье (судя по всему, мор в Полоцке летом – осенью 1563 г. был более губительным, чем победа литовцев на Уле). Хуже было другое – те, кто сумел уйти от преследования и вернуться в Полоцк, на некоторое время утратили боеспособность и в весенние и летние месяцы 1564 г. могли не учитываться в расчетах русского командования. И сам белорусский исследователь нехотя признает это обстоятельство, когда отмечает, что «отсутствие территориальных изменений после битвы снижает ее военно-стратегическое значение», ибо литовские войска не сумели вернуть себе после победы хотя бы часть утраченных ранее территорий. «Московиты сохранили господство на всем пространстве правобережной Полотчины и ее части на левом берегу Двины», – подвел он итог зимней кампании для Литвы^555. Снова напрашивается аналогия с событиями пятидесятилетней давности, когда после взятия Смоленска русские войска потерпели обидную неудачу под Оршей, которая не привела к возвращению Смоленска и перелому в ходе войны. Напротив, и тогда, и сейчас конфликт перешел в вялотекущую стадию войны на истощение, когда периоды активизации боевых действий перемежались с очередным этапом переговоров о заключении мира или перемирия.

Поражение рати Шуйского создало новою ситуацию. И Москва, и Вильно оказались перед необходимостью выработки новой стратегии ведения войны. «После успеха в Ульской битве руководство ВКЛ стремилось перехватить инициативу и осуществить широкомасштабную военную операцию против Московского государства, чтобы окончательно взять реванш за поражение под Полоцком», – отмечал А.Н. Янушкевич^556. В Москве решили не менять принятую после взятия Полоцка стратегию на «удержание счета», а продолжить ведение войны на истощение неприятеля набегами и «малой» войной на порубежье. В итоге лето и осень 1564 г. ознаменовались всплеском военной активности с обеих сторон.

Весна 1564 г. прошла относительно спокойно – источники молчат о крупных военных событиях, хотя, конечно, «малая» война продолжалась. Обе стороны копили силы в преддверии больших событий. Вильно в этом отношении находился в более сложном отношении, поскольку, как показали предыдущие кампании, проблемы с мобилизацией и финансированием войска удовлетворительно решить никак не удавалось. В июне 1564 г. в Вельске собрался великий вальный литовский сейм, на котором обсуждался в первую очередь вопрос об условиях унии с Короной, а до вопросов, касающихся продолжения ведения войны с московитами, у делегатов сейма руки не дошли. И хотя при роспуске остатков рушения, остававшегося на службе, 27 февраля 1564 г. было объявлено о скором его новом созыве, известие это вышло не скоро. Лишь 7 апреля 1564 г. началась рассылка соответствующих «листов», в которых указывалось, что всем служилым людям надлежит явиться «зо всими почты своими, сполна, ничого не затаиваючи, з ездными и пешими» в Друцк на День святого Николая вешнего (т. е. 9 мая 1564 г.). Те же, кто ранее на службу не являлся, должны были под угрозой сурового наказания с удвоенными против прежнего почтами явиться на сбор в Мяделе 24 апреля 1564 г.557 Сам Сигизмунд собирался было выехать к армии, но сперва сеймовые дела не позволил ему сделать это, а затем в июле татары напали на Брацлавщину^558, и король в Литве так и не появился^559, а вместе с ним традиционно не стала являться и шляхта.

Скорому началу боевых действий препятствовала и сохраняющаяся нехватка денег в великокняжеском скарбе. А.Н. Янушкевич отмечал в своем исследовании, что «серебщина собиралась со значительным опозданием: за 1556 г. добиралась в 1561 и 1563 гг., за 1561 г. дошла до скарба лишь в 1563 г. и собиралась еще в 1564 г.», в результате чего «в 1564–1565 гг. в сборе налогов наступил настоящий кризис», ибо «поступления по сравнению с 1563 г. снизились соответственно на 40 и 25 %»560. В итоге бюджетный дефицит стал хроническим – если в 1563 г. он был сверстан с нехваткой 477 коп грошей (мизерная сумма по сравнению с предыдущим годом, когда дефицит составил 66 377 коп грошей), то в 1564 г. он составил уже 16 769 коп грошей^561. При пустой казне активизировать боевые действия было затруднительно.

Одним словом, желание литовских властей использовать должным образом и как можно скорее эффект Ульской победы столкнулось с непреодолимыми препятствиями. Москва не испытывала в такой степени затруднений, подобных литовским. Связано это было, на наш взгляд, с тем, что политический организм Русского государства, в отличие от литовского, эволюционировал в ином направлении, и к середине XVI в. в нем сложилась система отношений, которая позволила Ю.Г. Алексееву назвать его «земско-служилым – русским вариантом централизованной монархии позднего средневековья»562. Правда, без трений не обошлось, и если Москва пока не столкнулась в полный рост, как Вильно, с разногласиями между шляхтой и магнатерией и столкновением партикулярных интересов, сводившими на нет военные усилия Литовского государства, то у нее были другие проблемы.

Нет, сказать, что в московском обществе не сталкивались интересы разных социальных групп и слоев, провинции и столицы, нельзя, но пока они более или менее успешно гасились, в том числе за счет привлечения «земли» к управлению государством на низовом, местном уровне и успешной внешней политики. Но для Москвы, для Ивана Грозного опаснее была другая проблема – рост напряженности внутри неоднородной по своему составу и происхождению московской правящей элиты, жадной толпой собравшейся у трона и раздираемой борьбой за власть и влияние при дворе. Достигнутый было с большим трудом в конце 1540-х гг. консенсус дал первую трещину в 1553 г., во время кризиса, вызванного тяжелой болезнью Ивана Грозного. В конце же 1550-х – начале 1660-х гг. эта трещина продолжила углубляться, в том числе и из-за нарастающего вала внешнеполитических проблем, вызванных допущенными царскими советниками ранее, в годы юности и молодости Ивана, ошибками. Попытка окончательно разрешить татарский вопрос, которая привела к резкому обострению русско-крымских отношений и полномасштабной, хотя и необъявленной, «войне двух царей», явно зашла в тупик, а Ливонская война 1558–1561 гг., хотя и закончилась успехом, однако немало поспособствовала росту напряженности в отношениях с Великим княжеством Литовским. И после того, как московские предложения о заключении «вечного мира» и антитатарского союза были отвергнуты Вильно, а затем закончились неудачей переговоры о продлении перемирия и началась еще одна война, то в полный рост встал вопрос: кто виноват и что делать в сложившейся ситуации? К несчастью, 31 декабря 1563 г. скончался митрополит Макарий, весьма влиятельная на московском политическом Олимпе фигура, который своим авторитетом сдерживал накаляющиеся страсти. Неудача зимней кампании 1564 г., поражение на Уле и бегство в Литву в апреле 1564 г. князя А.М. Курбского^563, занимавшего чрезвычайно ответственный пост юрьевского наместника (фактически главы царской администрации в русской Ливонии), вне всякого сомнения, способствовали росту напряженности в отношениях между Иваном Грозным и оппозиционно настроенной по отношению к царю и его политике частью московского боярства^564. Как результат – по Москве в начале 1564 г. прокатилась волна казней и опал^565.

Однако эти репрессии никак не сказались на работе московской военной машины. Как обычно, в Разрядном приказе были составлены росписи воевод и голов в города и крепости в Ливонии, на литовской и на крымской «украйнах», в «польских» городах^566, причем главное внимание было уделено развертыванию полков на «литовской украйне», Согласно этой росписи (которая потом редактировалась и переписывалась), в Вязьме разворачивалась 5-полковая рать во главе с князем И.Д. Бельским (похоже, самая сильная рать). Великолуцкая рать во главе с князем И.Ф. Мстиславским также состояла из 5 полков, равно как и калужская рать под водительством большого воеводы князя В.М. Глинского, тоже далеко не последнего человека при московском дворе^567. Мы бы оценили общую численность этих полевых ратей (без учета гарнизонов городов вдоль русско-литовского порубежья) ориентировочно в 25–30 тыс. «сабель» и «пищалей». И в том, что эти рати будут собраны в срок и будут готовы исполнить любой приказ из Москвы, сомневаться не приходится.

Какие силы могло противопоставить этим действительно «тьмочисленным» ратям (которых должны были усилить еще и татарские отряды) литовцы? Литовское командование снова, как и прежде, могло рассчитывать лишь на наемников (относительно, ибо их боеспособность зависела от регулярной выплаты жалованья) и панские почты. Однако, как уже было отмечено выше, финансовые проблемы обусловили и проблемы с поддержанием на должном уровне численности наемных рот, в особенности литовских. Последние получали стабильно жалованье (в особенности это касалось конных) меньшее, чем их польские собратья по оружию, и это притом, что обещанные мизерные ставки жалованья (всаднику на Виленском сейме 1563 г. было обещано выплачивать раз в квартал летом 3,5 копы грошей, а зимой на полкопы больше^568) выплачивались, как правило, с задержкой^569. Надо полагать, что отмеченная в псковской летописной традиции военная активность литовцев на Псковщине весной – летом 1564 г. («а на весне м по летоу литовскиа люди приходили многажды псковскиа волости воевати по роубежу»570) была как раз и связана с тем, что, не получая от великокняжеского скарба «заслужоного», размещенные в отошедших к Литве ливонских замках наемники стремились в ходе этих набегов совместить приятное с полезным^571. К этой же серии набегов можно отнести и предпринятый князем Александром Полубенским из Володимерца (Вольмара, совр. Валмиера) набег на окрестности Юрьева в конце июля того же 1564 г. «Того же лета, июля в 20, – писал псковский книжник, – Литва Полубенской князь Александр из Володимерца воевали юрьевскиа волости один день до обеда, и повоевал верст на пятьдесят, а было их с пол 2000 (т. е. полторы тысячи. – В. П.)…»572

Но военное счастье переменчиво. Московские гарнизоны на псковском порубежье не остались в долгу. Себежский воевода Василий Вешняков погромил в августе со своими и псковскими детьми боярскими под псковским пригородом-крепостью Красным городком литовцев, «тех которые многажды ходили воевати и во Псковщиноу и в Немецкой земли»573. И под занавес летней кампании юрьевский воевода и наместник боярин М.Я. Морозов, сменивший беглого Курбского, отправил в Ливонию, «в Неметцкие пригородков волости», воевать их и разорять князя Дм. Кропоткина с ратными людьми. «И воевали много, – резюмировал псковский книжник результаты действия отряда Кропоткина, – а сами вышли здорово»574.

По схожему сценарию развивались события и южнее, на Смоленщине и на Северщине. В июле воевода В.А. Бутурлин «с детми боярскими и с Татары служилыми, и с Казанскими з горными, и с Чебоксарскими, и с Остараханьскими, и с Нагайскими, и з Городецскими, и с Мордвою» отправился в набег за рубеж и воевал «Мстиславские места и Кричевские и Радомльские и Могилевские» и с успехом вернулся домой – летопись сообщает и точное число взятых ратью Бутурлина, «воиньских людей шляхтыч, и з женами и з детми, и черных людей всяких 4787 душ»575. При этом А.Н. Янушкевич сообщает, что под Мстиславлем в августе 1564 г. литовцам удалось разгромить русский отряд и взять в плен его командира^576. Похоже, что речь идет о перехвате литовцами одного из загонов рати Бутурлина, рыскавших в окрестностях Мстиславля в поисках добычи.

Однако основные события развернулись, как и прежде, на Полочанщине и Витебщине. Польский наемный контингент сыграл в них не последнюю роль. Еще 11 апреля 1564 г. Сигизмунд II назначил командующим им героя Невельской «поторжки» Ст. Лесневольского, под началом которого оказались значительные силы. В конце лета польский корпус состоял из 23 конных (по списку 4900 «коней») и 18 «драбских» (по списку 3700 пехотинцев-драбов) рот (реально, конечно, меньше за счет «слепых» «почтов»)577. Еще три роты драбов (одной из которых командовал ротмистр и военный инженер итальянец Амброджио Гваньини, будущий автор «Сарматской хроники») были отправлены на усиление гарнизона Витебска, который с падением Полоцка приобрел значение передового литовского форпоста на северо-востоке Великого княжества.

Полоцк и Озерищи – вот два пункта на карте, вокруг которых развернулись важнейшие события кампании 1564 г. О значении Озерищ М. Плевчиньский писал: «Замок этот лежал примерно в 17 км от дороги, соединявшей Великие Луки с Полоцком, и тем самым парализовал важнейшую коммуникацию, связывавшую две эти крепости»578. Этот литовский форпост был бельмом во глазу у русских воевод, и естественно, что после того, как перемирие не задалось, угрозу со стороны Озерищ для дороги, связывавшей Полоцк и Великие Луки, решено было ликвидировать. Эту задачу попробовал решить невельский воевода князь Ю.И. Токмаков^579. И снова русская и литовская версии событий кардинально различаются. Первая излагает ход событий следующим образом. «Того же месяца Июля в 22 день царев и великого князя воевода князь Юрьи Иванович Токмаков ходил с Невля к Литовъскому городку к Озерищу с конными людми и с пешими да и с судовыми людми, – писал московский книжник, – а людей с собою имал в насадех и наряд с собою имал лехкой»580.

Подступив к Озерищам и выгрузив из насадов наряд, Токмаков обложил литовскую крепость и начал добывать ее, обезопасив себя от внезапного появления неприятеля в своем тылу – воевода «над городом промышлял и все дороги позасек, которые были к Озерищам»581. Меры предосторожности, предпринятые Токмаковым, оказались как нельзя более кстати. Спустя четыре дня с начала осады Озерищ он получил известия, что к замку приближается со стороны Витебска помочная литовская рать, насчитывающая в своих рядах ни много ни мало, но целых 12 тыс. конных и пеших ратников, которые «учали засеки прочищать» – те самые, что были возведены по приказу воеводы. Опасаясь утратить наряд, Токмаков организовал планомерное отступление своих людей от Озерищ. Погрузив наряд и пехоту обратно в насады и отправив их в Невель, сам Токмаков с конницей и стрельцами пошел навстречу неприятелю. А дальше, если верить русскому книжнику, воевода «пришел к Литовским людем встречю, дело с ними делал и передовой полк побил на голову и с пятьдесят языков было конных у них взял». Однако с подходом главных сил неприятеля Токмаков приказал побить взятых языков и, благополучно оторвавшись от противника, отступил в Невель^582.

Так выглядит московская версия первой осады Озерищ. Теперь посмотрим, что об этом пишут с «той» стороны. Согласно описанию М. Стрыйковского, витебский наместник с 2-тысячным войском, состоявшим из витебской шляхты, тамошних казаков и наемных жолнеров витебского гарнизона, выступил на помощь осажденным Озерищам, осажденным 13-тысячным московским войском во главе с воеводой Юрием Токмаковым. С подходом отряда казаков под началом Я- Снепорода Пац атаковал московского воеводу, наголову его разбил, взял обоз и артиллерию, а сам Токмаков едва ушел, будучи ранен в бою. При этом московитов было побито ни много ни мало, а целых 5 тыс. человек^583. Любопытно, но польский историк К. Пиварский приводит (со ссылкой на переписку Радзивиллов) цифру в 6 тыс. ратных, говоря о численности войска Токмакова^584.

Осмелимся предположить, что московская версия несколько ближе к реальности, нежели польско-литовская. Конечно, Ст. Пац не мог иметь 12 тыс. ратных (и оценка численности его воинства в 2 тыс. конных и пеших выглядит достаточно правдоподобной), равно как и у Ю.И. Токмакова никак не могло быть 12 или 13 тыс. воинов (даже и 6 тыс. для него будет многовато – исходя из численности польско-литовского войска, выступившего для помощи Озерищам, полагаем, что у Токмакова было меньше 2 тыс. ратников, без учета посохи^585). И поскольку карьера Токмакова дальше не прервалась^586, то его действия под Озерищами в июле 1564 г. были расценены в Москве как вполне успешные. Следовательно, московская версия событий более правдоподобна, чем литовская.

Ответный ход был за литовской стороной. Осенью 1564 г. наивысший гетман сделал попытку вернуть Полоцк. Предварительно в конце августа М. Радзивилл Рыжий отправил в набег на Полоцк отряд польских наемников (примерно 1 тыс. всадников) под началом ротмистра И. Зарембы, который нанес поражение нескольким небольшим московским отрядам к северу от Полоцка^587. Итоги этого поиска были расценены в литовской «ставке» как благоприятствующие для организации большого похода всей литовской армии. И вот «октября в 10 день писали из Полотцска боярин и воевода князь Петр Михайлович Щенятев с товарыщи с Романом Григорьевым сыном Плещеева, – записал русский летописец, – что приходили к Полотцску многие Литовские люди». Командовал ими сам наивысший гетман, а среди прочих участников похода был и «государьской изменник» князь А.М. Курбский с отрядом своих людей. По данным перебежчиков, «Литовских людей землян и Волыньцов и Подолян и Жемоити, конных людей и дрябей пеших» было полсотни тысяч, а польских наемников – 12 тыс.588 Стоит заметить, что численность польского контингента в Сигизмундовой армии, подступившей к стенам Полоцка, была преувеличена ненамного – примерно в полтора раза, тогда как в оценках собственно литовского войска летописец не стал, вслед за воеводами, приславшими свою отписку, сдерживать себя и дал волю своим чувствам. 50 тыс. конных и пеших ратных людей Великое княжество Литовское если и могло выставить, то только на бумаге.

Разрядные книги более скромны в оценках численности литовского войска. По их сведениям, собственно литовское войско насчитывало всего 20 тыс. бойцов («польских и литовских людей, ляхов, и угр, и киян, и подолян, и волынян, и волынцов, и немец прусских, и жемоитян»), а в «прибылом полку», составленном из польских наемников, числились все те же 12 тыс. конных и пеших воинов^589. По оценкам М. Плевчиньского, соединенное польско-литовское войско насчитывало около 22 тыс. преимущественно конных бойцов^590, и эти данные представляются более правдоподобными, нежели «тьмочисленные» оценки московских книжников. Но, сравнивая русское войско, подступившее к Полоцку полутора годами ранее, и литовское, трудно не согласиться с мнением А.И. Филюшкина, который отмечал, что в организации похода на Полоцк войск ВКЛ 1564 г. очень рельефно видна разница военных систем России и Литвы. Если русское войско, продолжал историк, было отмобилизовано, организованно и дисциплинированно, имело при себе прекрасную артиллерию и значительный рабочий контингент, то ничего этого в войске Радзивилла Рыжего не было^591, и само оно существенно уступало армии, приведенной под Полоцк Иваном. Соответственно и результаты обоих походов были диаметрально противоположны.

События под Полоцком развивались следующим образом. 13 сентября 1564 г. под городом объявились передовые отряды польско-литовского войска, а спустя три дня к городу подошли и главные силы армии Радзивилла. Осаждающие разбили свой лагерь в 2 верстах, «меж Двины-реки и Полоты с одну сторону» (по мнению А.И. Филюшкина, напротив Заполотья) – видимо, чтобы обезопасить себя от огня полоцкого наряда^592. Не имея осадной артиллерии^593, Радзивилл не мог помышлять о планомерной осаде города и тем более о его прямом штурме – к моменту его появления со своим воинством под Полоцком город был перестроен и укреплен русскими. Были восстановлены укрепления Заполотья и Верхнего замка, а в прилегающей к нему возвышенной части бывшего Великого посада (который был заброшен) со стороны Полоты был выкопан ров и возведен мощный вал, обнесенный крепостной стеной и башнями^594. Новое укрепление получило название Нижнего или Стрелецкого замка. Русский Полоцк представлял собой крепкий орешек, разгрызть который было непростой задачей.

Из лаконичного рассказа русской летописи о первой обороне Полоцка следует, что под стенами города регулярно происходили стычки между отрядами поляков и литовцев и совершавшими вылазки детьми боярскими, стрельцами и казаками полоцкого гарнизона, которых поддерживала полоцкая артиллерия^595. А.Н. Янушкевич высказал предположение (со ссылкой на мнение М. Стрыйковского), что гетман, подступив к Полоцку, рассчитывал выманить русских в поле, дать им бой, разбить и на плечах бегущих ворваться в город^596. «Однако московиты спрятались за городскими стенами, – продолжал он, – выбрав для себя обычную тактику длительного отсиживания»597. «Неясно, откуда взял эту версию польский хронист», – отмечал А.И. Филюшкин (осмелимся предположить, что такова была официальная точка зрения литовских властей – видимо, именно так мотивировал свои действия под Полоцком сам гетман). И далее он указывал, что если высказанное Стрыйковским мнение верно, то «тактическое мышление литовского командования следует охарактеризовать как, мягко говоря, наивное» – в самом деле, «с какой стати гарнизону выходить из замка и рисковать фортуной в полевом сражении?»598. Полоцкий воевода князь П.М. Щенятев отнюдь не собирался давать Радзивиллу шанса блеснуть воинским искусством в чистом поле. В итоге, простояв без толку под стенами Полоцка три недели, гетман, получив известия о том, что с Великих Лук на помощь осажденным готовится выступить помочная рать^599, решил не рисковать судьбой и 4 октября 1564 г. приказал снять осаду. «Не дождався государских воевод, Октября же в 4 день все Литовские люди от города пошли прочь и Двину-реку перевезлися на Литовскую сторону», – подытожил итоги предпринятой Радзивиллом осады Полоцка русский книжник^600.

Итак, поход на Полоцк закончился неудачей. «Войско ВКЛ оказалось не способным вести осадные операции, – отмечал А.Н. Янушкевич, – а это было в тогдашних условиях войны необходимой вещью для возвращения захваченных территорий»601. В отличие от Москвы верховная власть в Великом княжестве оказалась не способной создать могущественную артиллерию и обеспечить ее нормальное функционирование как инструмента войны. Напрашивается вывод: эта разница обусловлена во многом была различиями в устройстве двух русских государств – Руси московской и Руси литовской. Московское военно-служилое государство оказалось более эффективным и способным противостоять серьезным внешним вызовам, нежели литовское, и события осени 1564 г. это наглядно подтвердили – ведь за перипетиями борьбы на «литовском» «фронте» мы совсем забыли про «фронт» «крымский». Крымский «аукцион» продолжался, и «аукционист», добиваясь своей цели, искусно разыгрывал попеременно то московскую, то литовскую карту. И, отправив своих татар разорять Брацлавщину, Девлет-Гирей затем сделал ход конем и нанес удар по владениям Ивана Грозного.

Ожесточенная дипломатическая борьба при ханском дворе, которая шла с весны 1563 г., в начале 1564 г. как будто увенчалась успехом русской дипломатии. 2 января 1564 г. Девлет-Гирей «шертовал» Ивану Грозному в присутствии русского посла А. Нагого. Однако праздновать победу, как оказалось, было еще рано, ибо это «шертование» носило лишь предварительный характер^602. Ряд острых вопросов русско-крымских отношений оставался неурегулированным, в том числе и два важнейших – о заключении союза, направленного против Сигизмунда II, и о размерах русских выплат в Крым. И чтобы сделать Ивана более сговорчивым и понятливым к намекам о необходимости новых уступок, крымский «царь» под давлением своих «думных людей», среди которых доминировали противники Москвы, в августе 1564 г. двинул в дело свои полки.

Судя по всему, к такому повороту событий в Москве оказались не готовы, а хан и его советники сумели не допустить, чтобы русский посол в Крыму оповестил своевременно Ивана Грозного и Боярскую думу о намерениях хана. Появление татарского войска во главе с самим «царем» на «крымской украйне» оказалось для Москвы полной неожиданностью. Еще по весне основные силы «берегового» «разряда» были сосредоточены на правом фланге «берега», под Калугой – очевидно, что в Москве решили усилить за его счет силы, разворачиваемой против Литвы, понадеявшись, что спорные вопросы все же удастся урегулировать посредством переговоров, не доводя дело до войны. И если верить московскому книжнику, Иван Грозный и его бояре, «Девлет-Киреева царева злаго умышленна и ссылки с полским королем не ведуще», решили дать служилым людям долгожданный отдых. «Воевод своих и людей, которые стояли того лета по украйным городом, – продолжал книжник, – по домом егда время отпущати (т. е. по осени. – В. П.), [царь и великий князь] отпустити тогды велел, а оставлены тогда малых прихода ради, лехкие воеводы с малым бяше людми по украйным городом»603. Гарнизоны и воеводы в «украинных» городах готовились противостоять небольшим отрядам татарских хищников, но никак не самому «царю» и его воинству.

Девлет-Гирей же тем временем, согласно летописной повести о его походе, «по королеве ссылке учинися с ним на кровопролитие христианом заодни, и совет учинили притти в одно время; королю Польскому прити со всеми людми к Полоцску и Полотцска доставати, а Двлет-Кирею царю притти, перелесчи Ока-река и воевати Коломенские места и к Москве идти»604. Действительно ли крымский «царь» намеревался после опустошения окрестностей Коломны двинуться дальше к Москве, повторив «подвиги» своего дяди, или же это домысел московского книжника, для нашего повествования не суть важно. Важно другое – действительно ли Сигизмунд и Девлет-Гирей координировали свои действия, или же крымский «царь» решил воспользоваться моментом и, зная, что его литовский «брат» намерен отправить свои полки на Полоцк, двинулся на государеву «украйну»?

Мы склонны принять второй вариант – очень уж совпадают по времени действия польско-литовского войска под Полоцком (напомним еще раз – осада города началась 13 сентября, а отступление королевского войска от Полоцка – 4 октября) и нападение хана. Выступив в поход 17 августа 1564 г.605, Девлет-Гирей не слишком торопился на государеву «украйну». Затратив на марш через Поле полтора месяца, он и его воинство вышли на ближние подступы к Русской земле к концу сентября (когда осада Полоцка Сигизмундовыми полками завершалась). Хан не пошел на Москву, так как, если верить летописцу, он рассчитывал, что на «перелазах» через Оку и дальше на пути к русской столице его не встретят русские полки во главе с самим Иваном Грозным, они должны были уйти на помощь Полоцку^606. Когда же от взятых в Поле языков «царь» и его советники узнали о том, что Иван не ушел на Литву, а отправился на богомолье в подмосковные монастыри, «царь (т. е. Девлет-Гирей. – В. П.) к реке Оке идти отложил и ста у города у Рязани, а отпустил людей на войну»607. Хотел ли хан действительно двинуться на Москву? Похоже что нет, ибо в таком случае это означало бы решительный разрыв с «московским»608, а Девлет-Гирей не был столь же воинственным, как его дядя Сахиб-Гирей, предпочитая использовать «стратегию непрямых действий». Вместо марша на Москву он направил коней своего войска на Рязань.

На Рязанщине татар не ждали. Басурманы давно не объявлялись здесь, так что Рязань по умолчанию считалась глубоким тылом с соответствующим отношением к несению службы и воеводами, и служилыми людьми, да и сами рязанцы в значительной степени утратили прежние навыки выживания на беспокойной границе со Степью. «Не бе бо тогда на граде никаких градских крепостей, занеже град ветх велми бяше, – с сожалением констатировал русский книжник, описывая приход крымского «царя» под Рязань, – но иные и стены палися»609. Только-только заступившие на «годованье» в Рязани воевода князь И.Ю. Булгаков со товарищи^610 растерялись, и неизвестно, как повернулись бы события дальше, если бы не А.Д. Басманов со своим сыном Федором.

Басманов, проезжая в свое поместье со своими людьми, узнал про нападение татар и, будучи опытным воеводой (в его послужном списке числится, к примеру, участие в сражении при Судьбищах летом 1555 г. и взятие Нарвы в мае 1558 г.), поспешил к Рязани. По дороге он и его люди разбили несколько мелких татарских отрядов, а взятых языков, допросив, отправил в Москву. Прибыв в Рязань, Басманов и его сын «ту суших людей в граде обнадежили» и сумели организовать оборону города^611.

Татары несколько раз в течение четырех дней, пока они стояли под стенами Рязани, ночью приступали к городу, но неудачно. Да и, похоже, они особо и не стремились взять город – добыча, захваченная ими в его окрестностях, и без того была достаточна, «занеже в тех местех николи воиньские люди не бывали и брежениа тут никоторого не бе»612. Во всяком случае, как отмечал А.В. Виноградов, хан из своего лагеря под Рязанью через Басманова передал Ивану свою грамоту, выдержанную в довольно умеренном тоне^613. Во всяком случае, Девлет-Гирей не ставил перед Иваном требование немедленно передать ему Казань и Астрахань, ограничившись запросом «Магмет-Киреевой дани», платить которую обязался крымскому «царю» Василий III после «крымского смерча» 1521 г. Тем самым хан намекал насчет того, что продолжение переговоров возможно.

Иван, спешно вернувшийся из вояжа, и его бояре тем временем готовились к отпору внезапно объявившемуся неприятелю. На «берег» спешно были отправлены из столицы воеводы И.П. Федоров и И.П. Яковлев, которым отдали государевых дворян, несших сменную службу в столице при царской особе. Высланные за реку воеводами сторожи, соединившись с отрядами, выехавшими на поиск противника из «украинных» городов, погромили несколько татарских загонов, искавших добычу, и взяли языков. Действия этих отрядов встревожили Девлет-Гирея, и он поторопился 5 октября уйти в Крым, не дожидаясь, пока в лагере соберется все татарское войско^614.

Татарское вторжение не облегчило положение Великого княжества Литовского, но усугубило его. В Москве связали внезапное оживление литовцев по осени 1564 г. (в том же октябре литовские жолнеры, по сообщению псковского летописца, 700 конных из гарнизонов Зессвегена и Динабурга, опустошили окрестности занятого русскими Мариенбурга-Алыста, а из Трикатена литовцы напали на поместья русских детей боярских на ливонско-псковском пограничье «за Таговесью рекою», а месяцем ранее, в сентябре, ротмистр П. Сапега со товарищи совершил набег на Чернигов, но был отбит тамошними воеводами Василием Прозоровским и Фомой Третьяковым, которые в подтверждение своей победы прислали в Москву знамя Сапеги^615) с приходом крымского «царя» и за невозможностью наказать последнего решили примерно покарать вдохновителя крымской агрессии – Сигизмунда II.

Царское слово с делом не расходится, и вот «царь и великий князь велел итти с Лук Великих в Литву под Озерища царю Семиону Касаевичю да бояром своим и воеводам князю Ивану Ивановичю Пронскому Турунтаю с товарищи». На этот раз под литовский форпост отправилась немалая (по нашим оценкам – до 9—10 тыс. «сабель» и «пищалей» без учета обозных слуг и посохи) 5-полковая рать с нарядом (первым воеводой которого был князь Юрий Токмаков)616. Исход этой осады был иным, чем предыдущей.

Подробности осады Озерищ русским войском неизвестны, но кое-какие детали можно почерпнуть из воеводского сеунча, пересказанного московским книжником. Осада Озерищ была недолгой, и замок был взят русскими 6 ноября 1564 г.

«приметом». При этом «державу озерицкого пана Мартина Островицского со многими королевскими дворяны и Ляхов и дрябей и земских людей многих поймали». Ротмистры пан Держинский (Деружинский, Деражинский?) и пан Прогалинский были убиты во время штурма, равно как и многие защищавшие крепость воины, литовские и польские. Русские воеводы отметили упорство, с которым оборонялся неприятель: «Которые (литовцы и поляки. – В. П.) запирались в стрелнях и в баштах и в хоромех, и те все погорели». Подожженные во время штурма Озерищи, по словам воевод, сгорели дотла, и «никаков человек из города не утек»617. Любопытный факт – во время взятия Озерищ штурмом в плен попал немецкий авантюрист Альберт Шлихтинг, позднее бежавший в Литву и оставивший записку о последних событиях в Московии и памфлет о нравах Ивана Грозного.

5. Война на истощение: кампания 1565 г

Удар, нанесенный московскими полками под занавес кампании 1564 г., был силен. Русское войско еще раз показало, что в Восточной Европе ему на тот момент нет равных в искусстве градоимства, а в литовской правящей верхушке возник новый политический кризис. «Захват Озерищ был особенно досаден на фоне блестящей победы под Улой в начале года», – отмечал А.Н. Янушкевич. «Это событие зафиксировало оцепеневшее состояние оборонительной системы княжества, – писал он дальше, – ее неспособность оперативно реагировать на внезапные действия противника (к вопросу о действительных намерениях Ивана Грозного в Полоцкой войне – особенности политического устройства Великого княжества Литовского и слабость верховной власти не оставляли Литве практически ни единого шанса в противостоянии один на один с Москвой, и то, что она все еще существовала, стоит отнести только на счет доброй воли русского царя. – В. П.)…»618 Литовские паны рады запаниковали и предложили Сигизмунду не только оставить замки Дриса, Дубровно, Сураж и Радомль и спалить их, чтобы не тратить понапрасну людей и наряд^619, но и заключить с Иваном Грозным перемирие^620.

Однако Сигизмунд проявил неожиданное упорство и в категорической форме отказался даже рассматривать такой вариант дальнейших действий. По его мнению, Иван Грозный, в случае если бы он, Сигизмунд, запросил бы перемирия, выдвинул бы чрезвычайно невыгодные условия его заключения. По его мнению, нужно готовиться к продолжению войны, ибо если не начать воевать должным образом в этом (т. е. 1565 г. – В. П.), «то одному Господу Богу известно, когда будут отомщены обиды наши»621.

Однако и в новом, 1565 г. настоящая война («wojna potęzna») у Вильно не задалась. Конечно, если обратиться к польским хроникам и переписке Сигизмунда с магнатами и высшими должностными лицами Польши и Литвы, то может сложиться впечатление, что 1565 г. прошел под знаком непрерывных побед польско-литовских войск над московитами. Открыли кампанию князья Богуш Корецкий и Андрей Курбский, совершившие в конце января – начале февраля 1565 г. набег на окрестности Невеля и Великих Лук. В этом походе якобы участвовало 15 тыс. литовской конницы^622, хотя, безусловно, это немалое преувеличение. Во всяком случае, сам Курбский в конце 1565 г. выставил «почт» в 200 коней, примерно столько же было у князя Корецкого^623, и даже если приплюсовать к этому числу беглых московитов, составивших свиту Курбского, и некоторое количество литовских служилых татар, то все равно этот конный отряд не дотягивал и до тысячи бойцов.

Следующий шаг сделали поляки. «На масленицу, марта в 1, приходиша литовскиа люди под Красной городок с нарядом, – записал псковский летописец, – и по городу били, и Бог града не предал»624. Детали этой осады сообщал в письме М. Радзивиллу Рыжему жмудский староста Иван Ходкевич. Последний жаловался гетману, что, вопреки достигнутым договоренностям о совместном походе за границу, поляки^625, не дождавшись, пока Ходкевич соберет свои войска (снова подвели татары), ушли в набег под Красный городок. Увы, успех им не сопутствовал. Понеся большие потери (о чем писал Ходкевич), поляки 5 марта, на пятый день осады, оставили свои шанцы, сняли с позиций артиллерию, из которой обстреливали город, и, отправив ее вместе с обозом назад, ушли воевать псковскую округу^626. Навстречу им уже шел из Великих Лук воевода князь И.А. Шуйский со товарищи во главе «лехкой» 3-полковой рати, насчитывавшей порядка 2–3 тыс. «сабель»627. «И сошлися [поляки] с нашими под Бельем, – продолжал свой рассказ псковский книжник, – и потравилися наши с ними не много, отступив пошли прочь к Вороначю»628. Похоже, что в этой «поторжке» полякам удалось одержать верх над русской ратью и вынудить ее отступить (по установившейся «традиции», поляки доложили о 3 тыс. взятых пленных^629), после чего поляки огнем и мечом прошлись по Псковщине. «Воевали [поляки] много земли псковской, Красногородщину и Велеищину по инее и Островщину; и вышли из земли ко Оулеху (Влех, Мариенгаузен, совр. Виляка. – В. Л.), а воевали полторы недели, полону много вывели, и помещиковы и христианьские дворы жгли, церквей не жгли; а вышли из земли в 1 неделю поста», – подытожил результаты этого набега псковский летописец^630.

Поход польских наемников «за зипунами» на Псковщину не был единственным той весной. Другой отряд под началом ротмистра Ст. Тиковского в конце февраля отправился в набег на Смоленщину и, если верить М. Плевчиньскому, не только захватил богатый полон, но и сумел даже спалить смоленские предместья^631. Не раз упоминавшийся нами прежде Ф. Кмита по весне напал на Почеп, спалив его посад, а затем отправился к Стародубу и пограбил его окрестности^632. Успех этого похода ободрил Кмиту, и он вместе с князем К. Острожским, воеводой киевским, отправился было в набег на Чернигов, однако здесь отряд Кмиты и Острожского был разбит, а сам Кмита получил ранение, о чем можно узнать из адресованного ему письма Сигизмунда II от 1 мая 1565 г.633 Из переписки между Сигизмундом II и Радзивиллами известно также и о набегах, которые учинял весной 1565 г. из Витебска вместе с местной шляхтой и наемными солдатами гарнизона города на прилегающие московские земли тамошний наместник великокняжеский подстолий Ст. Пац^634.

Активно действовали в 1565 г. и размещенные в Ливонии литовские и польские гарнизоны. Псковская летописная традиция, в частности, сообщала, что отряд литовских наемников из Вольмара (во главе с ротмистром князем Александром Полубенским?) в начале июня разграбил окрестности Псковского Печерского монастыря. Другой литовский отряд попытался было взять разоренный еще в годы Ливонской войны 1558–1561 гг. городок и замок Говью (Адзель, совр. Валка. – В. Л.), однако русские воеводы успели раньше («наши поспели поперед да городок засели и укрепили и поделали и вычистили»). И хотя наскоро восстановленные укрепления Говьи были далеки от совершенства («еще и ворот не было за надолбами и за туришками»), русскому гарнизону удалось отбиться от неприятеля. Случилось это происшествие в конце июня 1565 г. («за неделю до Петрова дня»). Присланные в Говью в качестве гарнизона казаки не остались в долгу и, получив от великого князя кормовое и денежное жалованье, ходили за «приварком» «в Немцы». На Успенье (15 августа) литовцы совершили набег на Алыст-Мариенбург и Юрьев^635.

Русские летописи сообщают еще о нескольких набегах литовцев, которые закончились для них чувствительными потерями. Так, 12 июня Ивану Грозному отписывал из Смоленска тамошний воевода П.С. Морозов, что-де «приходили Литовские люди на Смоленские места в Щюческую волость, Бирюлка да Суходолской, а с ними из Витебска и из Сурожика конных и пеших 1500 человек (уж не о действиях ли Паца и его людей отписывал в письме на царское имя воевода? – В. П.)…», однако 8 июня голова Рахман Ефимьев со товарищи, высланные из Смоленска навстречу литовцам, их побили, «полон весь отполонили, и взяли на том деле князя Сергея Лукомского да 62 человека языков Литовских». Спустя пару дней, 10 июня, в Ивановском стане головой Неугодом Языковым был разбит другой литовский отряд, состоявший из шляхты и казаков Мстиславля и Кричева, общим числом, согласно отписке, 1200 человек. И тот голова со товарищи, писал летописец, «тех [литовских] людей побили и набат взяли и знамя взяли и 23-х языков взяли, а полон отполонили весь». 16 июня из Рославля тамошний воевода Ф. Образцов сообщал царю, что «приходили на Рославские места Литовские люди князь Иван Лычко с товарыщи, семсот человек конных и пеших», и воевода послал против них голову Семена Ступишина с детьми боярскими, стрельцами и казаками. И тот голова со своими людьми, продолжал воевода, «сшел Литовских людей на рубеже на Литовском да их побил на голову, и полон весь отполонил и воеводу князя Иванав Лычка и самого взяли»636.

Под Полоцком в июле 1565 г. отличился голова У. Чеглоков. Полоцкий воевода А.И. Ногтев со товарищи отписывал в Москву в начале июля, что они посылали по вестям Чеглокова «з детми боярскими» в погоню за литовскими казаками, которые приходили под Полоцк и на дороге погромили обоз с товарами и «животами» полоцких годовщиков. «Ушатой Чеглоков с товарыщи тех Литовских людей дошли от Полотцьска сорок верст, – продолжали воеводы, – и… весь полон отполонили со всеми их (годовщиков. – В. П.) животы, что с кем ни взято, и самих голов Литовских Ивана Кота с товарыщи взяли тритцати человек»637.

Успешно действовал в Ливонии назначенный воеводой во Псков князь В.С. Серебряный. По сообщению разрядной книги, он со своими людьми «ходил в литовские места и под городом под Смилтином (Шмилтен, совр. Смильтине. – В. П.) литовских людей побил, и языки поймал, и воевал смилтинские, и кеские (Вейден, совр. Цесис. – В. Л.), и володимерские (Вольмар, совр. Валмиера. – В. Л.), и ровенские места (Роннебург, совр. Рауна. – В. Л.), и у Треката (Трикатен, совр. Триката. – В. Л.) посад пожгли, и литовских многих людей побили, и привели полону три тысечи двести девяносто человек»638.

Сомневаться в том, что в указанных случаях русские отряды одержали победу над неприятелем, вряд ли стоит уже хотя бы потому, что головы наряду с отписками о своих успехах представили и наглядные свидетельства их – знамена и прочие воинские инсигнии, не говоря уже о пленных, среди которых были и неприятельские начальные люди. Одним словом, весна и лето 1565 г. прошли во взаимном обмене серией набегов и контрнабегов, счет в которых вышел ничейным. Однако эти комариные укусы, несмотря на видимость возросшей военной активности, для Вильно не решали главной задачи – желанный перелом в ходе войны все никак не наступал. И хотя как будто инициативой владела литовская сторона, выбирая место и время нанесения очередного удара, тем не менее складывается впечатление, что Москва успешно противостояла этим попыткам, несмотря на то что конец 1564 – начало 1565 г. для Русского государства ознаменовался важным и загадочным событием. Речь идет об учреждении Иваном Грозным пресловутой опричнины. Ограниченный объем этой книги не позволяет подробно остановиться на анализе основных версий происхождения опричнины и тех задач, которые намеревался решить царь, учреждая ее. Отметим лишь, что нам более других пока импонирует версия Д.М. Володихина. Он видел «в опричнине военно-административную реформу», которая «была вызвана общей сложностью военного управления в Московском государстве и, в частности, «спазмом» неудач на Ливонском театре военных действий». И далее, развивая свой тезис, историк отмечал, что «опричнина представляла собой набор чрезвычайных мер, предназначенных для того, чтобы упростить систему управления, сделать его полностью и безоговорочно подконтрольным государю, а также обеспечить успешное продолжение войны»639.

В этой версии, правда, мы бы отбросили в сторону пассаж относительно «спазма неудач», ибо даже громко распиаренная польско-литовской пропагандой победа на Уле не имела сколько-нибудь серьезных стратегических последствий. В последующие месяцы Полоцкой войны боевые действия ни в коем случае не позволяют вести речь о том, что в ходе очередного русско-литовского конфликта произошел какой-либо коренной перелом в пользу литовской стороны – Москва по-прежнему прочно удерживала в своих руках Полоцк, а ее оборонительная тактика и стратегия оставались достаточно успешными. И еще один важный момент – попытка создания особого, «опричного» двора отнюдь не была первой в правление Ивана Грозного. Создать новый государев двор, избавленный от внутренних распрей и конфликтов, всецело преданный государю и способный быть эффективным инструментом военного и государственного управления в руках царя, а при необходимости – царской «лейб-гвардией», перебрать «людишек» с тем, чтобы создать боеспособное ядро войска и мобилизовать ресурсы страны для ведения войны на два фронта, сделать государственный аппарат более эффективным – представляется, что где-то здесь надо искать разгадку тайны опричнины.

Стоит заметить, что учреждение опричнины никак не отразилось на работе Разрядного приказа и функционировании русской военной машины в кампанию 1565 г. Как и прежде, были расписаны воеводы по городам на «украйнах», составлен береговой разряд, отдельный разряд для рати, вставшей на Калуге (она должна была сыграть роль стратегического резерва – ее можно было направить или на «украйну» крымскую, или на «украйну» литовскую)640. Составлена была роспись, и разосланы наказы воеводам и на литовской «украйне»641. При сопоставлении воеводских списков нетрудно заметить, что лучшие силы в этом году были отправлены на юг, на «берег». Именно здесь воеводствовали два «столпа царства», князья И.Д. Бельский и И.Ф. Мстиславский. Под занавес же кампании здесь появляется и прощенный царем князь М.И. Воротынский, третий после Дмитрия Бельского и Ивана Мстиславского русский воевода. На литовской же «украйне» остались воеводы рангом пониже вместе с татарскими «царем» и «царевичами». Такой расклад косвенно указывает на то, что в Москве не ставили на 1565 г. на литовском фронте сколько-нибудь серьезных задач.

Такой расклад полностью оправдал себя. В отличие от Вильно, у которого все никак не получалось должным образом организовать проведение военной кампании и сделать нечто большее, чем обычные набеги малыми силами, крымский «царь», оправившись частично от последствий мора, голода и русско-ногайских набегов конца 1550-х – начала 1550-х гг., представлял более серьезного противника. Переговоры переговорами, но от походов во владения «московского» большая часть крымской правящей элиты не собиралась отказывалась^642, и хан, памятуя о судьбе своего предшественника, особенно ей в этом не перечил. Лето 1565 г. выдалось тревожным – сторожи в Поле то и дело приносили вести о передвижениях татар в степи и об обнаруженных татарских сакмах^643, держа в напряжении воевод на «берегу», в украинных городах и в самой Москве.

И вот 29 сентября путивльский наместник князь Г.Ф. Мещерский сообщал в Москву боярам (21 сентября Иван Грозный отъехал из столицы на богомолье), что станичный голова Роман Семичев 21 сентября обнаружил татарскую сакму и наблюдал за переправой крымского воинства через Донец^644. Целью татарского вторжения стал на этот раз Волхов, небольшой «польской» городок, воеводой в котором сидел в этом году князь И.А. Хорхора-Золотов^645.

Татарские авангарды вышли к Волхову 7 октября, а 9-го к городу подступил со всей своей силой и с нарядом сам крымский «царь» и начал приступать к городу, обстреливая его из артиллерийских орудий. Однако храбрый воевода не испугался численного превосходства неприятеля и «з детми боярскими из города выходил и с ними дело делал, и языки поймал, а посаду ближних дворов пожечи не дал»646.

К великому сожалению татар, внезапного набега у них не получилось, и повторить прошлогодний успех крымцы не смогли. В Москве благодаря действиям сторож и украинных воевод своевременно узнали о приближающейся грозе^647. Береговая рать, усиленная отпускниками и отрядами из украинных городов, двинулась на помощь болховчанам. Хан, узнав о приближении большого русского войска, не стал рисковать. В ночь на 10 октября он приказал отходить домой, не добившись желаемого успеха и понеся потери, – по сообщению летописи, те из крымцев, которые на свой страх и риск попытались было «воевать» в округе Волхова, тамошние служилые люди и мужики «побивали и корму имати им не давали»648. В очередной раз нескоординированные действия «партнеров» по антимосковской коалиции не принесли им успеха. Разрядные же книги сообщают, что царь Иван, узнав об успешном завершении болховской эпопеи, наградил И.Д. Бельского со товарищи «золотыми», оставшись довольным их действиями^649.

Любопытная деталь: здесь, под Волховом, едва не получили боевое крещение опричные полки – на помощь Волхову «из опришнины посылал государь под Волхов воевод, как царь приходил к Волхову, воевод с Москвы князя Андрея Петровича Телятевского, князя Дмитрея да князя Ондрея Ивановичев Хворостининых»650.

Завершая наш рассказ о кампании 1565 г., нельзя не упомянуть об эпидемии, которая, как уже было отмечено выше, помешала литовским властям должным образом подготовиться к походу на Полоцк в конце 1564 г. Этот мор осенью 1565 г. обрел новую жизнь и поразил сперва Полоцк, в котором «много людей вымерло, и архиепископ Трифон преставися полоцкой, и был мор до Николина дни до осеньняго (до начала декабря. – В. П.), да престал»651. Это осеннее «лихое поветрие», занесенное в русские земли из Литвы^652, положило начало череде чумных и голодных лет, поразивших и Литву, и Россию.

Глава V

Война продолжается, но не заканчивается…

1. Возобновление дипломатических контактов. Переговоры лета 1566 г. и воля Земского собора

В предыдущей главе мы писали о том, что ход очередного военного конфликта между Вильно и Москвой можно охарактеризовать фразой «война как процесс». Боевые действия продолжались, но они не были препятствием для продолжения дипломатических контактов и переговоров о заключении если не мира, но перемирия – а в нем нуждались обе стороны. Москва добилась того, чего она хотела, – она взяла Полоцк и теперь стремилась закрепить новообретенную государеву «отчину» за собой. Но воевать с Литвой, имея врагом еще и Крым, было затруднительно – война на два фронта (а ведь немирно было и в «подрайской» казанской «землице», где время от времени недовольство местного населения прорывалось мятежами) была слишком рискованным и затратным мероприятием.

Вильно нуждался в перемирии в еще большей, чем Москва, степени. Развязывая войну (А.И. Филюшкин даже полагал, что Сигизмунд II преднамеренно втянул Россию в Ливонскую войну^653), Сигизмунд и его советники явно переоценили свои силы и возможности. Надежды на раскол внутри московской политической элиты не оправдались, как и расчеты на поддержку крымского «царя», который вел свою игру. Литовская шляхта не горела ни желанием самолично садиться в седло и искать себе чести и своему князю славы на поле брани, ни платить серебщину на ведение войны и найм наемников. Раз за разом мобилизация посполитого рушения срывалась, а торричеллиева пустота в великокняжеском скарбе не давала Сигизмунду набрать нужное количество наемников-профессионалов, способных заменить ненадежное посполитое рушение. Москва же оказалась намного сильнее, чем представлялось ранее – вплоть до того, что в Вильно несколько раз впадали в панику, полагая, что копыта русских и татарских коней вот-вот застучат по мостовым литовской столицы. Перемирие, которое позволяло отдышаться и, урегулировав противоречия между польской и литовской элитами, добиться более тесного единения Литвы и Польши и объединения их военных усилий, представлялось неплохим выходом из сложившейся кризисной ситуации. Единственное, что мешало скорейшему возобновлению русско-литовских переговоров, так это тающие день ото дня надежды на перемены в Москве ли, нашествие ли татарского «царя» на «московского», воздействие блокады, да, в конце концов, чудо, подобное тому, что спасло Полоцк в годы 1-й Смоленской войны. Последнее было бы неплохим бонусом при ведении переговоров, ибо что литовские, что московские дипломаты славились своим упорством в защите интересов своих государей и отнюдь не отличались склонностью к компромиссам и широким жестам.

Не стоит забывать также и о том, что обе стороны стремились к тому, чтобы не они, а их «партнер» первым обратился с предложением возобновить переговоры, ибо в таком случае он молчаливо признавал, что удача в войне ему не сопутствует. Понятно, что Москва после взятия Полоцка и Озерищ отнюдь не считала себя проигравшей, а значит, ждать от нее инициативы в столь щекотливом деле не стоило. Не очень хотел первым предложить вернуться за стол переговоров и Сигизмунд, ибо это означало не только негласное признание ошибочности той политики, которую он вел в предыдущие годы, но и весьма болезненный удар по самолюбию и репутации самого короля (складывается впечатление, что Сигизмунд люто ненавидел Ивана Грозного и завидовал ему). Однако неудачный поход на Полоцк осенью 1564 г. и явная неспособность в кампанию 1565 г. отомстить за нанесенные прежде обиды не оставляли сколько-нибудь разумной альтернативы мирным переговорам. Но и здесь Сигизмунд попытался сохранить лицо – 14 августа 1565 г. в Москву прибыл гонец от панов рады, некий лях Ленарт Узловский.

Гонец доставил в Москву послание от панов рады, сообщавшее русским боярам, что они обратились к своему государю с просьбой разрешить им снестись с московскими боярами на предмет возобновления дипломатических контактов с перспективой выйти на переговоры «о доброй смолве»654.

Этого гонца в Москву ждали. Уже 16 августа Узловского приняли бояре князь И.Д. Бельский, Н.Р. Юрьев, И.В. Шереметев Большой, русский «канцлер» дьяк И.М. Висковатый, дьяк А. Васильев и 80 государевых дворян «в золотном платье»655.

Выслушав гонца и ознакомившись с доставленной им грамотой от панов рады, московские бояре 21 августа вызвали Узловского к себе и сообщили ему, что они доставленную им грамоту «вычли», и били челом Ивану Грозному, чтобы он с королем «доброво дела похотел». На их челобитье царь ответствовал, что он отправляет своего дворянина, В. Желнинского, с посланием и с опасной грамотой для литовских послов^656. Литовскому же гонцу была выдана адресованная панам рады грамота от бояр, в которой им предлагалось, чтобы они уговорили короля прислать в Москву великих послов, уполномоченных «доброе пожитье постановити к покою християнскому». На переговорах предполагалось обсудить два главных вопроса – о Полоцком повете и о Ливонии, ну а на время их прекратить повсеместно боевые действия^657.

С той грамотой Ленарт Узловский и был отпущен из Москвы 22 августа того же года^658, а вслед за ним 27 ноября в Литву отправился и государев дворянин, везший с собой дополнительно еще и очередной «обидный» список. Из него следовало, что 2 октября 1565 г., т. е. уже после пересылки между боярами и панами рады и предложением о перемирии, приходили в Ржевский уезд, в Заволоцкую волость некий Ян Даруцкий, да пан Высоцкий, да «рохмистр» Верховецкий «со многими людми» и ту волость повоевали. На этом паны Даруцкий и Высоцкий не остановились и следующим объектом для своих набегов избрали Полоцкий повет, Покровскую волость и волость Ясу, «деревни жгли и людей убивали, а иных в полон имали и животы их грабили», а список уведенных в плен и награбленного к сей грамоте прилагается. И это еще не все – с Витебска и Сурожа тамошние казаки приходили в Озерищскую волость, местных мужиков били и грабили, и головами их в плен уводили, и рыбу ловили, и бобров гоняли, и мед драли, и прочие всякие убытки озерищским крестьянам чинили^659.

В Москву царский посланец вернулся не скоро, только 22 февраля 1566 г., и доставил королевскую грамоту. В ней Сигизмунд сообщал, что он отправляет с доставленной опасной грамотой своих послов, и потребовал от пограничных старост и державцев воздержаться от набегов на время переговоров. В свою очередь Сигизмунд жаловался, что-де озерищский воевода Токмаков (тот самый Ю. Токмаков) посылал своих людей грабить витебские села и Усвятскую волость и потому отправил бы его брат, государь московский, аналогичную грамоту с запретом тревожить литовское порубежье с московской стороны^660.

20 апреля 1566 г. в Москву прибыл очередной гонец от Сигизмунда, Ф. Юряга. В привезенной им грамоте в титуле Ивана Грозного были сделаны пропуски – не было титулования царя смоленским, рязанским и понизовных городов господином, не говоря уже о пропуске «Вифлянского титла» (которое король оставил себе – симпломатичный знак готовности короля к переговорам)661. И далее в грамоте Сигизмунд писал, что отправляет в Москву великих послов Ю. Ходкевича, Ю. Тышкевича и М. Гарабурду, а также жаловался на то, что в конце 1565 г. приходили из Озерищ московские воинские люди грабить и в полон уводить в Усвятскую волость, а в Ливонии из Юрьева/Дерпта приходили войной на окрестности замка Руен (Рюен, совр. Руйена. – В. Л.), людей побили и в полон повели и маетности их все поймали»662. Переговоры переговорами, но никто по обе стороны границы не собирался отказываться поправить свои дела за счет жителей неприятельского порубежья.

Однако «малая» война на пограничье давно стала привычной и в Москве, и в Вильно научились при необходимости закрывать глаза на «шалости» пограничных warlord’oB. Так случилось и на этот раз – возобновление дипломатических контактов и переговоров об условиях замирения было делом настолько важным, что порубежными обидами негласно решено было пренебречь. И вот 7 мая 1566 г. смоленский воевода П.В. Морозов отписал в Москву, что из Литвы едет в русскую столицу великое литовское посольство (а оно действительно было велико – в посольской свите было 906 человек и 1289 коней, а для перевозки имущества посольства и подарков требовалось 300 возов, так что пришлось посольство размещать не только на литовском посольском дворе, но и на частных квартирах^663). 30 мая 1566 г. литовские послы въехали в Москву, а 6 июня они были приняты Иваном Грозным, который накануне вернулся из богомолья в Троице-Сергиевом монастыре.

Переговоры с литовцами и на сей раз оказались тяжелыми. Стороны, на словах заявляя о своем искреннем стремлении учинить «добрую смолву» меж двух великих государей, на деле продолжили старую игру – задрав ставки до небес, затем постепенно сбрасывали одно требование за другим, отчаянно при этом торгуясь. Московские дипломаты начали с того, что затребовали у литовцев обещания от имени их государя вернуть Ивану Грозному «Киев со всеми пригороды и с Волынью и с Подолью», не говоря уже о том, чтобы литовцы передали бы весь Полоцкий повет с поветом Озерищским и Усвятской волостью. И само собой, король должен был исправиться перед русским государем, выведя своих ратных из Ливонии. Литовцы, естественно, ответили отказом на эти претензии, в свою очередь затребовав у московских бояр возврата Смоленска, Торопца, Великих Лук, Великого Новгорода, Вязьмы, Пскова, Белой, Дорогобужа, Можайска, Путивля, Чернигова, Трубчевска, Одоева, Воротынска, Любутска, Мосальска и всех северских городов и городков^664.

Ну а затем, согласно привычному сценарию, переговорщики с обеих сторон начали играть на понижение. Условия «вечного мира», предложенные попеременно русской и литовской сторонами, начали постепенно «усыхать», равно как и сроки, на которые предполагалось замириться двумя государям. Под конец переговоров о «вечном мире» речи уже и не шло, как и о серьезных территориальных уступках с обеих сторон. 17 июня на переговорах произошло, по мнению А.Н. Хорошкевич^665, судьбоносное для всей Восточной Европы событие. Литовские послы предложили следующий вариант замирения. «Государь наш ныне поступаетца государю вашему изскони вечные вотчин, города Смоленска, – заявил Ю. Ходкевич, – а город бы Полтеск и город Озерища государь ваш государю нашему вернул назад и вязней бы всех полотцких отпустил и Вифлянских бы вязней отпустил», подтвердив при этом отказ от тех городов, что были взяты у Литвы еще Иваном III. И далее он выдвинул еще ряд положений, относящихся до Ливонии. «Которые замки в Вифлянской земле за государем вашим, и те б замки описати велел государь ваш за собою; а которые за государем нашим, и те б замки велел описати за государем нашим», – заявил посол. Что же до захваченных шведами замков, то Ходкевич со товарищи предложил добывать их, после чего поделить их, отдав каждому из государей те из них, которые ближе прилегали к уже контролируемым ливонским волостям^666.

Итак, литовские послы предложили Ивану Грозному и его боярам разменять признание Смоленска русским городом на возврат Полоцка и Озерищ и раздел Ливонии по принципу uti possidetis. «Подобных уступок литовская сторона ранее никогда не делала, что показывает, насколько насущным для нее было установление добрососедских отношений с Российским царством», – отмечала А.Н. Хорошкевич, добавляя к этому, что теперь «решение о «вечном мире» полностью зависело от русской стороны»667. И вот тут и встал в полный рост вопрос о целях войны, чего хотел добиться Иван Грозный и его бояре, готовы ли они были разменять взятый Полоцк и Озерищи на Смоленск, северские города и Нарву с Дерптом в придачу с признанием того факта, что большая часть Ливонии останется за королем, и заключить тем самым искомый «вечный мир»? На совещании с боярами царь услышал их ответ: «Смоленск от давных лет во государской стороне, и поступаетца король государю того, что за государем готово; а Полтеск и Озерища как королю поступитца и Вифлянские земли писати на перемирие?», а значит, «с королем на докончанье не делати, а извечные бы вотчины государю в королеву сторону не описывати, а говорити бы с послы о перемирие»668.

Итак, московская сторона отказалась подписывать мир на условиях, предложенных литовской стороной, соглашаясь лишь на продолжение переговоров с целью выработать условия перемирия – традиционного исхода последних русско-литовских войн. И второй, не менее важный момент – даже согласие Сигизмунда признать за Иваном Грозным немалого куска ливонского наследства (и в перспективе нарастить его, этот кусок, за счет шведской его доли) не соблазнили московскую правящую элиту на заключение «докончанья». Уступать Полоцк и Озерище Москва категорически отказывалась – выходит, что для нее они были более важной целью, нежели «вифлянские» города и замки. В этом заключалась стратегическая ошибка московских бояр, упустивших шанс урегулировать застарелый русско-литовский конфликт, – так считала А.Н. Хорошкевич. По ее мнению, князья И.Д. Бельский, И.Ф. Мтиславский, И.И. Пронский Турунтай, В.С. Серебряный, М.И. Воротынский и И.П. Федоров, Н.Р. Юрьев, И.В. Шереметев Большой и его брат И.В. Шереметев Меньшой, М.Я. Морозов, И.П. Яковля и И.М. Воронцов в конечном итоге оказались виновны в том, что, переоценив возможности Русского государства, они своим отказом поспособствовали возникновению объединенного государства Польши и Литвы, Речи Посполитой, «в котором возродились прежние территориальные притязания, прежде всего на Смоленск», и в поражении России в пресловутой Ливонской войне^669.

В каком-то смысле А.Н. Хорошкевич, конечно, права, обвиняя бояр в недальновидности, но, на наш взгляд, все не так просто и прямолинейно, как может показаться по первости. Иван Грозный и его бояре действовали в более сложной ситуации, нежели Василий III и тем более Иван III. Отец и дед Ивана IV могли сконцентрироваться на решении «литовского» вопроса, так как Крым был или союзником Москвы (при Иване III), или не слишком мешал ей воевать с Вильно (при Василии III). Активизация же русской экспансии в Поволжье во второй половине 40-х гг. XVI в. способствовала ухудшению отношений Москвы с Бахчисараем и переходу от войны «холодной» к войне «горячей» между двумя государями, Иваном IV и Девлет-Гиреем I. И этот поворот произошел тогда, когда русско-литовский конфликт не был урегулирован и продолжал тлеть. Если стратегическая ошибка первостепенной важности и была допущена, то тогда, когда было принято решение об «инкорпорации» Казанского, а затем и Астраханского ханств в состав Российского государства (вместо продолжения, как прежде, игры на противоречиях внутри казанской и астраханской элит, отношение которых к имперским претензиям Крыма было далеко не однозначным). Похоже, что в Москве в середине XVI в. ставка была сделана на то, что «русская» «партия» при литовском дворе сумеет надавить на Сигизмунда II и добиться заключения союза с Россией, направленного против Крыма. Именно поэтому русская сторона в конце 1550-х гг. и готова была пойти на серьезнейшие уступки литовской ради заключения «вечного мира» и этого союза. Увы, щедрые московские предложения (еще более щедрые, чем те, которые сейчас сделали литовцы) не были тогда услышаны, и мы отнюдь не исключаем, что сейчас в Москве вспомнили об этом как о примере недоговороспособности литовской стороны. И потом, в русской столице помнили о том, что Сигизмунд бездетен, после его смерти династия пресекается, и кто будет новым королем Польши и великим князем литовским – неизвестно, равно как и неизвестно и то, будет ли новый король соблюдать те договоренности, что были заключены при его предшественнике. Наконец, свое решение отвергнуть мирные предложения литовцев бояре Ивана Грозного принимали тогда, когда Москва чувствовала себя еще достаточно уверенно – голод, моровое поветрие, татарские нашествия были еще впереди, да и разногласия между боярской оппозицией и царем еще не достигли критической точки. Кто мог подумать тогда, в эти июньские дни 1566 г., о том, что пройдет пять лет, и мор опустошит русские грады и веси, татары сожгут Москву и возникнет реальная угроза не только утраты контроля над Казанью и Астраханью, но и возобновления выплаты дани Крыму?

Заслушав мнение бояр и приняв его, царь все же не до конца был уверен, что его советники сделали верный ход. Скоропостижный созыв в Москве 28 июня 1566 г. Земского собора, спустя полторы недели после того, как были отвергнуты литовские предложения^670, а последовавший за этим мелочный торг вокруг условий замирения не привел к каким-либо результатам, косвенно свидетельствует об этом. Собравшимся на Земском соборе представителям церкви, Боярской думы, приказным чинам, государевым земским дворянам (опричные дворяне не был приглашены на это собрание! – В. П.), детям боярским с пограничных, прифронтовых уездов Северо-Запада и Запада^671, а также купцам московским и смоленским был задан один вопрос: продолжить ли войну или принять литовские условия? Ведь царь и бояре снова, как и в конце 1540-х гг., оказались перед дилеммой – если согласиться на предложения литовцев, то тогда не только Полоцк и Озерище будут утрачены навсегда (ибо, признав их навечно литовскими, тем самым Москва лишала себя права истребовать их в будущем), но и немалая часть Ливонии с таким важным городом, как Рига, также признавались русской стороной принадлежащими Вильно^672. И в таком случае что выигрывал Иван Грозный от такого раздела Ливонии?

Ответ участников Земского собора был единогласным – воевать! Но здесь стоит привести ответы, которые дали на заданный вопрос участники Земского собора, – тем и интересен этот текст, что в нем ярко выражены те мотивы, которыми руководствовались московские власти, отвергая предложенные им условия (своего рода отголосок обсуждения их, что состоялось в Боярской думе 17 июня 1566 г.). Это редчайший случай, когда мы можем взглянуть за кулисы дипломатической интриги, побывать на политической «кухне», уяснить те мотивы, которыми руководствовались московские политики, принимая судьбоносные решения. И мотивы, по которым предложение Вильно было отвергнуто, весьма разнообразны. Тон задали церковные иерархи, так ответившие на вопрос государя: «Пригоже государю за те городы ливонские стояти, которые городы взял король в обереганье, Ригу, Кесь, Володимерец, Ровной, Куконос и иные городы, которые ко государским х порубежным городом ко псковским и к юрьевским подошли. А не стояти государю за те городы, а укрепятца те городы ливонские за королем, которых городов ныне государь у короля просит, и вперед из тех городов, которые за королем, церквам, которые за государем в Ливонских городех, разорение будет, да не токмо государевым городом Юрьеву и иным городом ливонским государским и Пскову тесноты будут великие, но и Великому Новугороду, и иных городов торговым людем торговли затворятца»673. То есть, с точки зрения «государевых богомольцев, архиепископов и епископов», сохранение за королем ливонских городов и замков севернее Западной Двины означало, с одной стороны, сохранение угрозы и для Пскова и Новгорода, и для Нарвы и Юрьева/Дерпта, а с другой – неизбежность возникновения рано или поздно проблем для русской торговли. Что же касается Полоцкого повета, то и здесь церковные иерархи ответили вопросом на вопрос: «А что королевы послы дают к Полотцку земли по сей стороне вверх по Двине реке на пятнатцать верст, а вниз по Двине реке от Полотцка на пять верст, а за Двину земли не дают, а рубеж чинят Двину реку, – и тому ся сстати мочно ли, что городу быти без уезда? Ано и село или деревня без поль и без угодей не живут, а городу как быти без уезда?»674

В том же духе высказались бояре, окольничие и дьяки^675, а вслед за ними – государевы дворяне, равно как и луцкие и торопецкие дети боярские^676. Государевы дьяки и приказные люди в своем ответе сделали упор на право сильного, по которому Иван Грозный взял на себя Полоцк и ливонские города – их он-де «поймал саблею». И само собой, приказные подчеркнули, как и все остальные, что «без поветов Полотцку быти нелзе»677. Не менее любопытен и ответ, данный представителями «торгового чина». По их мнению, если согласиться на литовские условия замирения, то «городы будут государевы, а земля королева, ино он на своей земле сколко хочет, столко городов поставит», и в таком случае «Полотцку будет великая теснота»678.

Итак, участники Земского собора единодушно отвергли возможность примирения с Литвой на ее условиях и высказались за продолжение войны. 2 июля Земский собор был распущен, а спустя три дня переговоры с литовской делегацией возобновились. Итог их был ожидаем. Обсуждая выдвинутую еще до созыва Земского собора идею устройства «государского съезда», «чтоб государем съехатися на рубеже и постановление учинити»679, участники переговоров не смогли прийти к удовлетворявшему обе стороны решению. Идея съезда двух государей оказалась, как все прочие, похоронена. На совещании Ивана Грозного с боярами было решено, что, поскольку переговоры зашли в тупик, необходимо пустить в ход последний довод королей, но прежде отправить в Литву посольство. «И проведати бы послом в Литве про все литовские вести, – говорилось в приговоре, – как король с цесарем и с Ляхи в еднаньи ли, и что его вперед умышлением, как ему со царем и великим князем быти». И далее в приговоре отмечалось, что, пока послы будут ездить в Литву и обратно, «государь к своему походу к болшему на Ливонскую землю в то время велит готовити всякие запасы и наряду прибавити»680. Так 5 июля 1566 г. было принятое решение готовить большой поход в Ливонию, который должен был если и не завершить, то ускорить приближение конца затянувшейся меры войны.

15 июля 1566 г. литовские послы последний раз побывали на приеме у царя, а 17-го их «отпустили» домой. С собой они увозили грамоту с предложением Ивана Грозного продолжить обмен посольствами с тем, чтобы довести начатое дело до конца. С этой целью, отписывал Иван своему «брату», он отправляет своих «великих послов», суздальского наместника Ф.И. Умного Колычева, волоцкого дворецкого Г.И. Нагого и дьяка В.Я. Щелкалова, «доделывати тех дел, которые дела меж нас з братом нашим постановитися не могли»681. Послы должны были прибыть в Литву под конец 1566 г. или в самом начале следующего, 1567 г. («Рожество Христово или Крещение Христово лета 7075-го»), а до того Иван предлагал воздержаться от боевых действий^682.

22 июля 1566 г. литовские послы покинули Москву. Дипломатия снова оказалась бессильна положить конец войне.

2. Вялотекущая война на «фронтире»

Невозможность мирного урегулирования конфликта создала совершенно новую ситуацию. «Судя по поведению русских властей, – писал А.И. Филюшкин, – они сами не ожидали, что захват Полоцка будет столь легким». Литовцы так и не смогли адекватно ответить на взятие города в феврале 1563 г. И после того, как попытка вернуть Полоцк осенью 1564 г., предпринятая Радзивиллом осенью 1564 г., не задалась, «стало ясно, – продолжал историк, – что царь Иван пришел в Полоцкую землю всерьез и надолго, и никто его в ближайшее время не прогонит». Как следствие, подвел итог исследователь, «проблема Полоцка из военной стала политической и землевладельческой», «на первый план вышли задачи утверждения границ захваченных территорий (не ограничиваться же одним городом Полоцком) и способы закрепления на этих землях»683.

«Всерьез и надолго» – пожалуй, эти слова лучше всего описывают ситуацию, которая сложилась к исходу 1566 г. на Полочанщине с приходом туда московской власти. В предыдущие годы она находилась в состоянии некоей неопределенности, связанной с тем, что прежняя власть ушла, а новая еще не утвердилась. Связано это межеумочное положение было не в последнюю очередь с тем, что, по образному выражению А.И. Филюшкина, русское войско, подобно раскаленной спице сквозь масло, прошло по литовской территории и захватило Полоцк. В итоге «под Полоцком исчезли границы», – писал он, и «Полоцкая земля представляла собой кровоточащую рану с рваными неопределенными краями, причем краями нестабильными, постоянно меняющими свои очертания»684.

Можно сказать, что в 1563–1566 гг. Полочанщина представляла собой своего рода пограничную, буферную зону, зону «фронтира». И тут стоит вспомнить любопытные наблюдения, которые были сделаны российским историком М.Б. Бессудновой относительно ситуации, сложившейся на псковско-ливонском порубежье в позднем Средневековье. Она отмечала, что «из-за сложного ландшафта (густые леса, озера, болота) и малой плотности населения, слабо различавшегося по хозяйственному, культурному, этнически-языково-му и конфессиональному признакам, размежевание псковских и ливонских владений долгое время сохраняло весьма условный характер (выделено нами. – В. П.)…». Как результат, «типы хозяйственной деятельности местных жителей (охота, рыболовство, скотоводство, бортничество) способствовали сохранению границей своей изначальной прозрачности, вследствие чего пограничные территории являлись пространством совместного использования и, как следствие, объектом обоюдных притязаний»685.

Заменим в этой цитате фразу «псковско-ливонское порубежье» на «русско-литовское» и получим отличное описание положения на полоцком «фронтире». И положение это усугублялось тем, что, в отличие от псковско-ливонского «фронтира», здесь отсутствовали мало-мальски значимые природные рубежи и ориентиры, которые могли бы сыграть роль естественной границы, притом что и Вильно, и Москва считали эти земли своими и не собирались от них отказываться.

Эта неопределенность статуса Полочанщины должна была быть ликвидирована, а процесс ее «инкорпорации» в состав Русского государства – ускорен через запуск сценария поместной колонизации и вывода на Полочанщину русских служилых людей с наделением их поместьями и формированием служилой корпорации-«города». Касаясь проблемы поместной колонизации, отечественный исследователь М.М. Бенцианов по этому поводу писал, что она носила организованный характер и «поместья раздавались на направлениях, где необходимо было постоянное присутствие воинских контингентов»686. И, забегая вперед, отметим, что поместные раздачи на территории Полоцкого повета осуществлялись именно после 1566 г., в 1567–1572 гг.687

Однако для начала колонизации нужно было обезопасить занятую территорию. А.И. Филюшкин полагал, что этот вопрос можно было решить двумя путями – дипломатическим и военным, причем второй путь выглядел более сложным и трудоемким. Он предполагал создание более или менее устойчивой системы защиты новой границы, «что при отсутствии ясно выраженных естественных границ (прежде всего крупных рек) было фактически невозможно», ибо для установления надежного контроля за столь обширной и редконаселенной территорией (случайно ли бояре в приговоре 1566 г. отмечали, что лучшие полоцкие волости находятся по ту сторону Двины?) здесь нужно было держать значительные воинские контингенты^688. Ратных же людей и денег (последних в особенности) в Москве никогда не было в избытке. Отсюда, подчеркивал историк, и стремление Москвы сперва закрепить результаты взятия Полоцка через дипломатию.

Однако этот сценарий не сработал, и, когда после отъезда посольства Ю. Ходкевича стало ясно, что переговоры относительно будущего статуса Полоцкого повета затягиваются на неопределенный срок, стратегию решено было изменить. Суть нового подхода заключалась в создании сети крепостей-«замков», которые покрыли бы собой Полочанщину.

Однако можно и не согласиться с таким подходом, поскольку можно провести определенные аналогии со все тем же смоленским «случаем». Как и в Смоленске (а прежде того – во Пскове), на первых порах Москва держала на Полочанщине значительные воинские контингенты – ротируемых ежегодно детей боярских-«годовщиков», а также стрельцов и казаков (сперва, видимо, московских, а затем замененных постепенно на набранных на месте). И, как в Смоленске, эта практика «годования» должна была со временем быть заменена службой местных детей боярских и прочих служилых людей «розных чинов». Поскольку же опыт организации подобного рода службы был уже наработан, то эта перемена на Полочанщине заняла меньше лет, нежели на Смоленщине, – то, что в последнем случае растянулось на десятилетия^689, на Полочанщине свершилось в считаные годы, благо ситуация, сложившаяся сразу после взятия Полоцка, позволяла это сделать. Предположим, что в смоленском случае кардинальные перемены в устройстве местной служилой корпорации тормозились сохранением (в известной степени) действенности условий жалованной грамоты, которую выдал Василий III в 1514 г. смолянам. В полоцком же случае, похоже, достигнутые договоренности были перечеркнуты попыткой сопротивления, которую на развалинах Верхнего замка попытались оказать польские наемники и часть полоцкой шляхты по главе с Яном Глебовичем. Это нарушение позволило Ивану Грозному сразу осуществить «перебор людишек» в Полоцке, осуществить вывод неблагонадежных и подозреваемых в нелояльности полочан, заполнив образовавшийся социальный и политический вакуум русскими служилыми, а в перспективе и посадскими и торговыми людьми.

Почему в таком случае начало процесса «поместной колонизации» Полочанщины было отложено на несколько лет? Предположим осторожно, что это было связано с отмеченной выше неопределенностью ее статуса в новом качестве. В действиях Москвы не видно налета авантюризма, для нее характерна некая методичность вкупе с осторожностью. Взяв Полоцк одним могучим ударом, в Москве на первых порах несколько растерялись: неужели Литва оказалась колоссом на глиняных ногах? Но когда стало ясно, что Вильно и в самом деле не может вернуть Полоцк в обозримом будущем военным путем, вот тогда и было решено приступить к закреплению обретенной мечом государевой отчины на долгие времена через запуск поместной «колонизации». При этом этот ход был подготовлен в Москве еще до того, как начались переговоры с посольством Ходкевича.

В стратегии «инкорпорации» Полочанщины как зоны «фронтира» есть, на наш взгляд, и еще один любопытный момент. Выше уже было отмечено, что Полочанщина, в особенности ее правобережная часть, – территория малонаселенная, покрытая густыми лесами и болотами, в отличие от левобережной, лучше освоенной в хозяйственном отношении. И здесь можно провести аналогию с русским продвижением во второй половине XVI в. на юг, в Поле, которое проходило в сходных условиях. Здесь также Москва закрепляла спорные территории, воздвигая «города» и заселяя их многими служилыми людьми разных чинов. Эти укрепленные «города», не имевшие на первых порах своих посадов, в первую очередь были именно пограничными крепостями, имевшими сугубо военно-политическое и административное значение. «С экономической точки зрения они представляли собой не полноценные „города^44, – писал российский исследователь М.Ю. Зенченко, – а „государевы крепости^4* с населением, полностью зависевшим от поставок из центра (в первую очередь объектами поставок было зерно и «ружейный припас)». И, создавая их, правительство решало, по его словам, комплекс общегосударственных проблем, прежде всего защиту территориальной целостности и населения страны^690.

Как проходило создание «Полоцкого УРа»? А.И. Филюшкин исходил из того, что первые крепости на завоеванной Полочанщине начали строиться чуть ли не сразу после того, как пал Полоцк, – в 1563 г. В его описании ситуация развивалась как своего рода «соревнование» между Москвой и Вильно – кто быстрее «застолбит» за собой спорную территорию посредством возведения укрепленных городков и замков. И начали это соревнование русские и литовцы практически одновременно – по приказу Сигизмунда II витебский воевода Ст. Збаражский на месте впадения р. Каспли в Западную Двину поставил замок Сурож, ну а русские поставили в верховьях Полоты свою крепость – Ситну. Тогда же на р. Оболи, притоком Двины, в одной из ее излучин русские воздвигли еще одну крепость – Козьян. В ответ на строительство Козьяна литовцы заложили замок Ула, однако достроить его не смогли – напавший на строителей замка русский отряд частью перебил, частью разогнал их и остановил стройку^691.

Однако в этой версии есть определенные слабые места. На их обратил внимание еще больше десяти лет назад белорусский историк Ю.Ф. Устинович. Он высказал сомнение относительно того, что и Ситно, и Козьян были построены именно в 1563 г., а не позднее^692. Конечно, соблазнительно считать, что и Ситно, и Казьян были поставлены именно в 1563 г., но отсутствие каких-либо упоминаний о них в русской официальной летописи и в разрядных книгах наводит на мысль о том, что прав все-таки Ю.Ф. Устинович. Поэтому мы все-таки будем исходить из того, что активная фортификационная деятельность на Полочанщине с русской и литовской сторон началась летом 1566 г. Косвенно это подтверждается свидетельством со стороны папского нунция в Польше Ф. Руджиери, который писал в 1568 г., что в бытность его в этой стране русские стремительно возвели четыре замка на русско-литовском пограничье^693.

Итак, вернемся к началу «крепостной войны», «В Литве искренне надеялись, – писал А.Н. Янушкевич, анализируя ход переговоров между Москвой и Вильно летом 1566 г., – что ведение дипломатических переговоров позволит не волноваться за состояние дел на фронте»694. Так ли это было на самом деле – трудно судить сегодня, но вот что касается удивления, с которым в Вильно узнали о том, что московиты вознамерились ускоренными темпами начать строительство сразу нескольких крепостей в спорном районе, то причина этого не совсем понятна. Московские дипломаты давно уже четко обозначили позицию Москвы по этому вопросу – московский государь в своей «отчине» волен ставить города и замки как ему заблагорассудится^695. Другое дело, что Иван Грозный не торопился начинать это масштабное и хлопотное мероприятие, выжидая удобный момент. Но когда в Москве сочли, что время пришло, то работа закипела. Упоминавшийся прежде Ф. Руджиери счел необходимым поделиться секретом той удивившей его быстроты, с которой русские возводили свои замки на Полочанщине. «Обследовав предварительно место, пригодное для возведения крепости, рубят [московиты] в далеких лесах множество деревьев, – писал он, – пригодных для этого строительства, которые после обработки и разметки спускают на воду, а когда они доплывут до этого места, вытягивают их на берег и в соответствии со знаками на каждом дереве одно за другим вбивают в землю, и таким способом в мгновение ока ставят замки, в которые тут же являются собранные неподалеку гарнизоны, так что король получает известие о том, что они построены, прежде того, как ему станет известно о том, что они возводится или замышляются»696.

Первой «ласточкой» стало возведение крепости Усвяты к северо-востоку от Полоцка. Согласно летописному известию, в июле 1566 г. (и, судя по расположению известия в официальной летописи и жалобе Сигизмунда II Ивану Грозному^697, это произошло еще до отъезда литовских послов из Москвы) «повелением государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии поставлен бысть город Усвято в Усвятцской волости Озерицского повету»698. С его возведением к северо-востоку от Полоцка образовалась линия крепостей (Невель – Озерище – Усвяты – Велиж), которая закрепила за Москвой северную часть Витебского повета и создала своего рода «буферную зону» между Витебском и русскими городами Невель, Великие Луки и Велиж.

За этой первой «ласточкой» потянулись другие. Осенью 1566 г. за Усвятами последовал другой замок – Ула, строительство которого началось 12 октября 1566 г. Поставлен же был Ульский городок «повелением государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии» «в вотчине его, в Полотцком повете, на Двине-реке, на Виленской стороне, усть-Улы реки, выше Полоцка сорок верст»699.

И уже под занавес беспокойного 1566 г., в декабре, «в Полотцском повете на реке на Дрыси усть-Нищевского устья» в тридцати верстах к северо-западу от Полоцка была поставлена третья русская крепость – Сокол (также не на пустом месте – в росписи польских наемных рот на службе Сигизмунда II, датированной 1561 г., есть две конные роты, одна, в 300 «коней», стояла в Соколе, другая, в 200, в Озерищах)700.

Какова была цель возведения всех этих замков? Они явно не закрывали собой подступы к Полоцку и не могли служить своего рода «стратегическим предпольем» к нему. Как отмечал А.И. Филюшкин, «логика военных строителей эпохи Ивана Грозного явно отличается от нашей», ибо, продолжал историк, «главным рубежом обороны Полоцкой земли с западной (который, на первый взгляд, вместе с юго-западным направлением был наиболее угрожаемой стороной. – В. П.) в 1563–1579 гг. оказывался сам Полоцк»701. К тому же, если коснуться судьбы полоцких «пригородов»-крепостей в годы Баториевой войны 1579–1582 гг., то их быстрое падение невольно заставляет задать вопрос: так для чего же строились эти и последующие крепости, зачем вкладывались немалые средства, переселялись в возведенные городки ратные люди, свозилась артиллерия и припасы и пр^702., если они оказывались столь уязвимыми перед лицом неприятельской армии?

Ответ на этот вопрос нужно искать не только в военной области. Не вызывает сомнений тот факт, что эти небольшие крепостцы не были укреплениями, способными стать серьезной помехой для неприятеля и опорой для своих войск в случае неудачи в полевом сражении. Для успешного противостояния большой неприятельской армии они были слишком невелики и слишком слабы были их гарнизоны и наряд. Значит, у полоцких «пригородов» была другая функция. Но какая?

Любопытные наблюдения относительно Усвят и их места в планах русских властей сделал российский археолог И.И. Еремеев. Подчеркивая особый стратегический статус Усвят, он писал, что этот город «сыграл особую роль в военной истории Руси и Литвы в XI и XIII вв., а затем и XVI в.», ибо, «расположенный между Луками (Великими Луками. – В. П.) и Витебском в стратегическом «подбрюшье» Новгородской земли, он надолго стал ареной упорной борьбы за коммуникации (выделено нами. – В. П.)…». И дело даже не только в водных коммуникациях (в летнюю кампанию 1580 г. Стефан Баторий, наступая на Великие Луки, сумел доставить по речке Усвяча, возле которой стояли Усвяты, осадную артиллерию^703), сколько в том, что Усвяты были важным узлом сухопутных дорог. «В геополитическом отношении Усвят в первую очередь был важен вовсе не как город, – отмечал дальше исследователь, – стоявший на волоке с Усвячи в область истоков Ловати. Гораздо важнее… были сухопутные дороги, ведшие от Усвята на северо-восток, минуя Луки», а именно три торные дороги «через озеро Сенницу на Луки, вдоль озера Уэанское на Луки и вдоль реки Усвячи на Луки, Холм и Торопец». Кроме того, отсюда можно было попасть также и в Сураж, и в Велиж, и в Озерище^704.

Итак, крепость Усвяты, первая из возведенных русскими на спорных территориях и заместившая собой кое-как укрепленный между Стародубской и Полоцкой войнами литовский городок^705, представлял собой важный узел сухопутных и водных коммуникаций. И снова сошлемся на мнение И.И. Еремеева. Он писал, что «область Витебска и Усвята можно уподобить замку, удерживавшему створки сразу двух ворот. Изначально это два речных пути – Ловатско-Волховский и Западно-Двинский (позднее их дополняет сеть сухопутных дорог). За обладание ключом от этого замка шла борьба на протяжении всего исторического отрезка, попавшего в наше поле зрения, – с 1021 по 1580 г.»706.

Это наблюдение касалось не только Усвят. Со взятием в феврале 1563 г. Полоцка русские владения глубоко вклинились в литовские земли. Однако этот узкий и длинный «язык» оказался весьма уязвим в ходе начавшейся после завершения Полоцкой кампании «малой» войны для действий летучих неприятельских отрядов. Хорошо зная местность и будучи неплохо осведомленными о расположении русских гарнизонов и их намерениях благодаря действиям «шпегков», литовские ратные люди совершали успешные набеги на русскую часть Полоцкого воеводства. Этим рейдами они прежде всего ставили под угрозу коммуникации, связывавшие Полоцк с Невелем, Великими Луками и Себежем. Между тем, как справедливо отмечал А.И. Филюшкин, «снабжение войск, стоявших в Полоцке, еще долго шло в основном из России – местная инфраструктура налаживалась медленно»707. И проблема эта не была полностью разрешена и в начале 1570-х гг., о чем свидетельствуют грамоты полоцкой администрации, датированные летом 1571 г.708

И вот тут-то как раз и пригодились полоцкие «пригороды». Поставленные как будто в не самом удачном месте, в глубоком тылу, они играли другие роли.

Первая из них была связана с отмеченным И.И. Еремеевым, а вслед за ним и А.И. Филюшкиным, коммуникационным фактором. В Москве, рано столкнувшись с проблемой обеспечения значительных ратей, придавали организации правильного и регулярного снабжения полевых войск и гарнизонов изрядное внимание^709. Контроль за коммуникацими имел в этом случае чрезвычайно важное значение. И «если мы посмотрим на карту, – писал А.И. Филюшкин, – то крепостями русские как раз занимали все ключевые коммуникации в регионе»710. Со взятием Полоцка был сделан первый шаг на пути установления контроля за важнейшими водными и сухопутными магистралями на этой территории, а возведением малых замков этот процесс доводился до логического завершения. Эти укрепления, продолжал исследователь, «выступали военными базами, из которых по округе высылались воинские конные разъезды. Эти разъезды и следили за коммуникациями, патрулировали дороги. То есть перед нами что-то вроде опорных фортов американских переселенцев на фронтире»711. И в таком случае удивляться размерам этих крепостей не стоит – для того, чтобы контролировать местность и пролегающие по ней дороги, не нужно строить дорогостоящие первоклассные укрепления со множеством пушек и людей.

Но помимо чисто военной функции контроля за коммуникациями и борьбой с мелкими отрядами неприятеля, которые совершали набеги на государеву отчину, была и другая – административная. Полоцкие крепости-«пригороды» играли роль центров распространения влияния новой власти в завоеванных землях. Они выступали в роли зримых символов принадлежности Полочанщины Москве, закрепляя ее претензии на эти земли и напоминая местным жителям, кто здесь хозяин. Нечто подобное уже было в Ливонии в ходе Ливонской войны 1558–1561 гг., когда русские отряды в 1558–1559 гг., занимая ливонские замки, сразу после этого приступали к наведению нового порядка в тянувших к этим замкам волостях.

Уже на этом этапе четко обозначилась разница в подходах Москвы и Вильно к освоению и удержанию спорных территорий – первая явно опережала второй в темпах фортификационного освоения Полочанщины, и связано это различие было прежде всего с различиями в государственном устройстве Литвы и России. Московское «земско-служилое» государство оказалось более эффективным и быстрее решало задачи по мобилизации необходимых сил и средств для проведения экспансионистской политики, чем государственная машина «другой Руси». То, что русские могли сделать за несколько недель или месяцев, у литовцев растягивалось порой на годы (если вообще начиналось). И это без учета того, что русские отряды, высылаемые из Полоцка и других городов, стремились всячески препятствовать строительству литовских крепостей на порубежье. Ульский замок стал первым таким примером, когда начавшееся под руководством итальянского инженера литовское строительство было сорвано русскими. Другой русский отряд, выступив из Полоцка, 28 октября 1566 г. явился под городище Вороноч к югу от Полоцка, однако, заметив на городище литовский отряд, отступил^712. Обеспокоенный этим, Сигизмунд 9 ноября писал лепельскому старосте Ю. Зеновичу, чтобы тот «з ротою своею и с тыми людьми, которых при собе маеш и которых еще до того способити и звести можеш, ничого не мешкаючи, до того городища ехал» с тем, чтобы «там на Вороночи будучи справовати». Мы же, продолжал король, в свою очередь, «стрелбу (т. е. артиллерию. – В. П.), живность и иныние речи и теж людей триста чоловеков з волости нашое Ушполское и Пенянское… для роботы замковое, чим набордзей быти может, послати»713.

Литовская сторона не осталась в долгу и попыталась противодействовать строительным работам русских. Так, нападению со стороны литовских «украинных врадников», вынужденных отойти с уроном^714, подверглась в октябре 1566 г. недостроенная Ула.

С наступлением зимы военная и строительная активность с обеих сторон пошла на убыль. Связано ли это было с наступлением зимы или с объявившимся мором? Мы склонны принять первую причину. Моровое поветрие объявилось 19 июля 1566 г. в Шелонской пятине Новгорода, затем в августе оно началось в самом Новгороде, Полоцке, Озерищах, Невеле, Великих Луках и Торопце, и, как писал летописец, «многие люди знамением умирали; в Полотцку же и в Торопце и на Луках на посадех и в уезде попы вымерли и не было кому и мертвых погребати; и посыланы попы в те городы из иных городов»715. 1 сентября «лихое поветрие» объявилось под Можайском, «на Добрейском яму», так что по приказу Ивана Грозного там был установлен строжайший карантин, «ис тех мест никаких людей в Москву и в Московьские городы пропущати не велено», В сентябре же мор начался и в Смоленске, о чем 10 сентября писали в Москву царю смоленский воевода боярин П.В. Морозов и тамошний епископ Симеон. Эпидемия прекратила свирепствовать только по весне 1567 г. (в Новгороде она бушевала до мая, а в Смоленске – до марта 1567 г.)716. В довершение всех бед по осени 1566 г. «прииде на Казанские да на Свияжские да на Чебоксарские места мышь малая с лесов, что тучами великим, и поядоша на поле хлеб всякой и не оставиша на единого колоса; да и не токмо по полем хлеб поядоша, но и в житницах и в закромех хлеб поядоша». Оголодавшие мыши даже пытались нападать на людей, «хлеба не дадуще ясти», и чем больше их убивали, тем больше, казалось, их прибывало^717. Однако, несмотря на эти бедствия, строительство крепостей и разведка новых мест для их возведения осенью 1566 г. и в начале 1567 г. не прекращались.

3. Перемирие перемирием, а война – войной…

Лихое поветрие внесло свои коррективы в развитие дипломатических контактов между Москвой и Вильно. Русские великие послы Ф.И. Умной Колычев, Г.И. Нагой и В.Я. Щелкалов должны были отправиться в Вильно, как было договорено летом 1566 г. или в самом конце 1566 г. и в начале января 1567 г. Однако их отъезд в договоренные сроки не состоялся. 10 декабря 1566 г. в Вильно убыл гонец А. Шерефединов с известием, что послы задерживаются из-за мора^718. Затем 25 января 1567 года в Москву приехал литовский посланец В. Загоровский, «а людей с ним 70 человек, а лошадей 75»719. Из-за лихого поветрия ему пришлось по пути в Москву сделать большой крюк и ехать на Москву не через Смоленск прямой дорогой, а кружным путем через Рославль и далее на Брянск и Калугу.

В. Загоровский доставил Ивану Грозному очередное послание от Сигизмунда II, в котором он жаловался московскому государю на нарушение перемирия с его стороны. Летом минувшего года, писал король, было договорено, что, пока идут дипломатические пересылки, «войне не быти». Однако, продолжал он, русскими ратными людьми было отстроено на спорных территориях несколько замков и совершено нападение на Вороноч^720. Ответ Москвы на заявленные претензии был однозначным. «А город на Усвяте воеводы наши поставили в нашей отчине в Озерищском повете, а город Улу и город Сокол воеводы наши поставили в нашей отчине в Полотцком повете, – и мы в своей вотчине городы где хотим, тут ставим, что нам Бог дал, а войною наши воинские люди к брата нашего землю нигде не ходят». Более того, Иван сам обвинил короля в потакании своим warlord’aM, позволив им «украдом» поставить город в государевой отчине в Вороноче. В общем, продолжал Иван, «брат бы наш в нашу отчину в Полотцкой повет не вступался и нашим людям зацепки и обиды делати никоторые не велел, доколе наши великие послы будут у брата нашего»721.

Из этих слов видно, что позиция Москвы не изменилась – со взятием Полоцка вся территория Полоцкого повета наша, и здесь мы делаем то, что считаем нужным. При этом претензии Ивана Грозного распространялись и на левобережную Полочанщину (именно там находился пресловутый Вороноч). Поэтому, по мнению Москвы, ее люди перемирия не нарушали, а Литва – да. «Твои брата нашего люди в наш Полотцкой повет приходят и людей наших Полотцкого повета убивают, – писал царь, – а иных с собой сводят и животы их грабят и места Полотцкого повета на тебя брата нашего заседают». Названы были и конкретные лица, виновные, по мнению Москвы, в нарушении условий перемирия. «А казаки твои Дрыского города и Кобецкого приходят под дорогу невелскую, которая к Полотцку, людей служебных и гостей на дорогах убивают и животы их грабят», – продолжал Иван и далее указывал, что «которые места наши воеводы в нашей отчине в Полотцком повете пристраивают на нас, и твои люди брата нашего на те места и на наших людей приходят войною с пушками и с пищалми и нашим людем многие убытки делают (намек на инцидент под Улой. – В. П.)…»722.

Пребывание Загоровского в Москве ознаменовалось рядом неприятных происшествий. Сперва в отместку за отказ новым наивысшим гетманом Г. Ходкевичем принять гонца, посланного князем Петром Серебряным, Загоровского никто не встретил в Дорогомилове, на въезде в Москву, а затем сам гонец, вопреки установившемуся обычаю, «приехал на двор невежливо» и попытался было проехать на санях до лестницы, что вела к паперти Благовещенского собора. Сопровождавший Загоровского пристав Андрей Зачесломский попробовал было остановить Загоровского, но тот продолжал упорствовать и стоять на своем. Горячую голову литовского посланника не остудил даже прямой запрет самого царя нарушать традицию. В общем, дело дошло до драки между караульными стрельцами и сопровождавшими гонца литовскими шляхтичами^723. Этот эпизод ярко характеризует растущую напряженность в отношениях между Вильно и Москвой. Литовская сторона уже и не пыталась держаться в рамках приличий и, как говорится, «лезла со своим уставом в чужой монастырь» (вряд ли Загоровский, простой гонец, решился бы на нарушение дипломатического этикета, не имея на то одобрения «сверху»).

Инцидент с Загоровским не стал, однако, препятствием для продолжения дипломатических контактов. Обещанное посольство Ф.И. Умного Колычева, дождавшись, когда поветрие в Смоленске пойдет на убыль, было отпущено в Литву, снабженное подробнейшими инструкциями, 3 февраля 1567 г. Правда, покинуло столицу оно только в марте и пересекло русско-литовскую границу 25 марта того же года. Спустя три дня оно было уже в Орше^724.

Инструкции (изрядно отредактированные по дороге), которые вез с собой Колычев, оставляют двойственное впечатление. С одной стороны, послы должны были вести речь не о мире, но о перемирии «на колко лет пригоже», упирая на то, что-де не в их компетенции разрешать столь сложный вопрос и если король и его советники желают именно докончанья, то для этого нужен новый раунд переговоров и обмен великими посольствами^725. Что же до условий перемирия, то послы должны были заявить, что, во-первых, король должен согласиться с тем, что быть под высокою царскою рукою «Полотцкому повету и с пригороды». При этом в наказе послам приводился подробнейший список населенных пунктов и «тянувшим» к ним волостей, что входили, по мнению Москвы, в состав «полоцкого наследства» – по принципу «что тех волостей сел и деревень и всяких угодей во всем Полотцком повете что волостей ни было, как изстари было к Полотцку, те все написати х Полотцку…». Вопрос о возвращении Полоцка в обмен на мир не рассматривался, ибо, как было сказано в инструкциях, «где рати ходят и что где возмут, и где то ведетца, что рати воюют, и то бы отдавати назад (выделено нами. – В. П.)?»726.

Во-вторых, в перемирные грамоты должны были внесены и границы зон влияния царской и королевской в Ливонии. По мнению Ивана Грозного, «ливонское наследство» должно было поделить следующим образом: «Курские земли (т. е. Курляндию. – В. П.) городы и Вифлянские земли городы написати в королеву сторону на перемирье того для, чтоб король город Ригу, город Кесь (Венден. – В. Я), город Ровной (Роннебург. – В. П.), город Володимерец (Вольмар. – В. Я.) и все вифлянские городы описал во государеву сторону, да и Колывань (Ревель. – В. Я.), и Пернов, и Пайду (Вейссенштейн. – В. Я), и Каркус, что за свейским королем, да и те городы, которые за датцким королем, описал на перемирье во государеву сторону». И дальше посол должен был заявить, что «рубеж Вифлянской земли с Курскою землею велел государь учинити Двину реку». При этом Иван, составляя свой наказ, отказался от тех уступок, что были сделаны в «вифлянском» вопросе в ходе переговоров с посольством Ю. Ходкевича^727. А.Л. Хорошкевич увязывала этот шаг Ивана с тем, что царь пошел на определенные уступки Эрику XIV, королю шведскому, «Ирика короля пожаловал, учинил себе в братстве» и изъявил заключить с ним военно-политический союз. И далее она отмечала, что царь, обнадеженный открывающимися перед ним внешнеполитическими перспективами, в итоге «должен был получить права на Ригу, Ревель, Пярну, Вейссенштейн (Пайде), занятые шведскими войсками, и все города, принадлежавшие с недавних пор Дании». «Эти требования, – отмечала она, – по мнению русских дипломатов, отнюдь не противоречили договору о братстве и помощи со шведским королем Эриком XIV»728.

На первый взгляд, действительно, получается какая-то несуразица: затребовав себе и Ригу, и Ревель, и датские города, можно ли рассчитывать, что прежние договоренности с Копенгагеном и Стокгольмом будут работать и дальше? Но здесь, на наш взгляд, нет противоречий. К переговорам московские дипломаты приступали, обложившись древними грамотами и договорами, основываясь на которых они и желали удовлетворения своих требований. И для Ивана Грозного и его дипломатов важно было зафиксировать на бумаге отказ Сигизмунда от претензий на ливонские земли к северу от Западной Двины. Будет ли потом та же Рига русской или же войдет в состав вассального Ливонского государства, правитель которого будет подручником-голдовником Ивана, – это было уже не важным. Добившись признания правобережной Ливонии его сферой влияния, Иван играл на руку и своему старому союзнику датскому королю, и новому, королю шведскому, поскольку они могли теперь не беспокоиться насчет судьбы своих ливонских владений в зависимости от перемены настроений в Вильно или в Кракове.

Полоцким и ливонским казусами перечень условий перемирия со стороны Ивана Грозного в инструкциях Колычеву не ограничивался. Так, послы должны были потребовать выдачи князя Курбского и других государевых изменников, «чтоб промеж нас от тех изменников ссоры не было»729. Отдельно был поставлен вопрос о полном царском титуле. Иван отказался от сделанной в ходе переговоров 1566 г. уступки и потребовал, чтобы в перемирных грамотах его титул был прописан «сполна» – с «царским имянем», с указанием «титлов» «вифлянского», полоцкого и смоленского^730.

В общем, анализ инструкций, выданных Колычеву, наводит на мысль о том, что в Москве не очень-то и стремились к заключению перемирия. Требования, выставленные Иваном Грозным, были чрезвычайно невыгодны для Вильно, а инструкции, данные послам, не оставляли им пространства для маневра. Миссия Колычева де-факто была обречена на провал изначально. Складывается впечатление, что Иван Грозный и его советники окончательно разуверились в договороспособности Сигизмунда и панов рады и сознательно заняли крайне жесткую позицию. Почему так произошло? Осмелимся предположить, что здесь сыграла свою роль уверенность царя и московских бояр в том, что, как бы то ни было, но в вялотекущей войне на истощение Москва все равно имеет перевес. Потому рано или поздно истощенная непомерными военными тяготами Литва будет вынуждена сдаться на милость победителя. А пока этот момент не наступил, нужно продолжать «войну крепостей» и укреплять свои позиции на Полочанщине, благо, с московской точки зрения, никакого нарушения условий временного перемирия не было – крепости-то ставятся в государевой отчине, а не во владениях Сигизмунда. А в своей земле московский государь имеет право делать то, что он пожелает.

В Вильно также не строили особых иллюзий относительно благоприятного исхода нового раунда переговоров с Москвой и готовились к продолжению войны. Посольство Колычева только-только пересекло границу и медленно, с большими задержками и тяготами, двигалось в сторону Гродно, где должны были состояться переговоры, а Сигизмунд 14 апреля сообщал киевскому каштеляну Павлу Сапеге, что «тот неприятель (Иван Грозный. – В. П.) и послов свои до нас шлет, але замков на кгрунте нашом от него побудованных не отступил, и еще к посягненью от панства наглого таковых же замков люди немалые отправил». И потому, продолжал Сигизмунд, «чого же болше терпети не хотечи, складаем збранье войска местцо певное у Молодечно», почему Сапега и должен был «сам, особою своею, конно и збройно, с почтом своим ездным и пешим, ничим не отступаючи от постановленья и ухвалы соймовой и во всем водлуг того заховываючися, у войско на тое местцо назначоное тягнул…»731.

Сейм, который принял упомянутую в письме Сигизмунда «ухвалу», – это вальный сейм, созыв которого был намечен в Гродно 1 декабря 1566 г.732 В своих «листах», разосланных по поветам, Сигизмунд объяснял необходимость срочного созыва сейма известиями с «фронта»733. И хотя далеко не все депутаты смогли прибыть в означенный срок в Гродно, однако же сейм все же приступил к работе. Распущенный 6 января следующего, 1567 г., он успел принять ряд важных решений о продолжении войны с Москвой. Прежде всего делегаты сейма постановили просить короля прибыть в великое княжество и, лично возглавив войско, отправиться воевать в неприятельскую землю, на что Сигизмунд ответил согласием^734. Затем сейм постановил прибавить «почтов земских ездных» и выставить в сей год с десяти служб и волок, а где их нет, то с 20 дымов одного «коня». Выезжающий на службу шляхтич должен был быть на добром коне (оцененном в 10 коп грошей – не меньше) и надлежащим образом снаряженным. Кроме того, с ним должен был быть также «з живностью воз один двемя конми особливыми, кром почтового коня (т. е. не считая коня ратника), прикрытый сукном черленым, также и возница, а при возе мает мети рыдль железный (т. е. лопату. – В. П.), мотыку, сокиру, рогатину»735.

Сеймом решено также было прибавить и драбов. Каждый крупный землевладелец должен был выставить теперь при своем почте на двух конных воинов «двух драбов… з ручницою, а третее з рогатиною и з сокерою» (за исключением «убогих» шляхтичей, прочая же шляхта должна была выставить одного пешего ратника с 20 служб или волок или с 40 дымов). Эти пехотинцы-драбы «мают быти при панех своих в тягненью и на местцу у войску, – говорилось дальше в сеймовой ухвале, – лечь от часу шиху войска до битвы и ку штуръму и до потреб шанцовых мают быть даваны под справою и послушеньством пана гетмана великого»736. Мобилизовать на войну предполагалось даже цыган^737.

Не обойден молчанием был и вопрос финансов. Сейм постановил собрать «на люд служебный, жолънеров на шесть тисечей ездных а на чотыри тисечи пеших драбов» с каждой службы и волоки по 30 грошей, а с каждого дыма – по 15 грошей^738. Отдельно было решено послать послов в Польшу с тем, чтобы уговорить «панов поляков, яко братья свое милое и суседов ласкавых», принять более активное участие в войне и помочь литовским «братьям и суседам» деньгами на покрытие военных расходов^739.

Сеймовые решения показали решимость делегатов сейма, выбранных на поветовых сеймиках, вести войну до победного конца (и в этом отношении этот сейм можно полагать аналогом московского Земского собора 1566 г. – при таком настрое сеймовых делегатов вопрос об успехе миссии Колычева остается сугубо риторическим). Его решения были как нельзя более вовремя, ибо в апреле литовские «шпегки» доносили, что московиты вынашивают планы строительства новых замков. Новый гетман, Г. Ходкевич, 1 апреля 1567 г. отписывал браславскому воеводе, исполнявшему обязанности гетмана дворного князю Р. Сангушко, что до него дошли вести о намерении неприятеля возобновить постройку замков на спорных территориях. «Тот неприятель подлуг звыклости свое зрадливе панство Его Кролевское Милости поседати и замки на отчизне Его Кролевское Милости будовати змыслил и росказал, то есть в Лукомли (Лукомль входил в перечень полоцких «пригородов», которые, по мнению Москвы, были частью полоцкого «наследства». – В. Л.), а на Саре» и для осуществления этих работ в Полоцк нагнано видимо-невидимо посохи^740.

Спустя три недели Ходкевич в новом письме, адресованном Сангушко, отмечал, что «тые новины около умыслу того неприятеля не только не отменяют, але еще што и день слухи больший оттоль там з окраины доходят». И далее он расписывал, о каких именно слухах идет речь. Во-первых, «люд немалый, ездный, пеший и посоха на Нищи и на Уле зобрана» и которая посоха «дерево вжо от килка недель готует, хотячи замки свои на кгрунте короля Его Милости». Во-вторых же, Ходкевич подробно перечисляет места, где, по донесениям «шпегков», московиты намеревались возвести свои городки – в Чашниках, «на Сорице, у пяти милях от Витебска», на реке Саре, «у миле от Дрысы» и «на устьи реки Сволны, где впадывает у Дрису реку, в трех милях от замку Дрисы»741.

17 мая Ходкевич в очередной раз отписывал Сангушко, что неприятель в немалом числе собрался строить замки в Уле, Чашниках, на Сорице и в Лукомле и наказывал князю Роману, чтобы тот, взявши роты «ездные, пешие и козацкие», «тых местец постерегати и боронити и того умыслу неприятелю не допущат доводити рачил»742.

Все эти вести изрядно обеспокоили гетмана. Он, «упережаючи оные места, абы неприятель не убег», с одной стороны, спешно усилил гарнизоны на угрожаемых направлениях, а с другой – начал вынашивать планы строительства замков на полоцком «фронтире», списываясь об этом с другими литовскими военачальниками. В своих посланиях Радзивилл рисовал пред ними программу строительства, не уступавшую по размаху предполагавшимся русским работам, исполнение которой, в случае успеха, «заперло» бы русских в Полоцке и его ближней округе. Лукомльские князья, писал гетман, намерены «будовать» замок в Лукомле, князю Константину Вишневецкому надлежало возвести замок в «местце» Туровля, «збудование» которого привело бы к «великой перешкоде… Полоцку, а Ула без всякое трудности была бы наша». Еще один замок надлежало возвести «ближей от Полоцка на Острове», а также нужно было ускорить процесс строительства или модернизации и исправления замков в Вороноче, Лепеле, Дрисе, Чашника и Сорице^743. При этом, «судя по переписке воевод ВКЛ, – писал А.И. Филюшкин, – они были преисполнены энтузиазма и рассчитывали опередить русских и поставить свои замки раньше»744.

Причина, побудившая гетмана поддержать предложения Р. Сангушко относительно строительства новых замков, очевидна. Если эти замыслы московитов, о которых сообщали «шпегки», были бы реализованы, то цепь московских замков охватила бы Полоцк с северо-запада, юга и юго-востока (а при условии возведения крепости в Вороноче, куда русские уже являлись с разведкой осенью 1566 г., – и с юго-запада). При этом после возведения русских замков в Лукомле и Чашниках под русским контролем оказывалась одна из важнейших дорог, по которой можно было попасть в Оршу. Более того, с возведением этих «фортов» Витебск оказывался с запада, севера и востока окружен русскими владениями. Как долго он продержался бы после этого? Но и это еще не все. Забегая вперед, отметим, что 23 июня гетман писал Сангушко об угрожающей обстановке на Витебщине. Тамошний воевода Ст. Пац сообщал, указывал Ходкевич, что «люди Московские, яко пешие, так ездные на тых часех выходили з Озерищ, огледаючи границою Озерицкою от Витебска городище врочищом на Болицку и на Тесте» и, по слухам, намерены ставить там свои замки. Кроме того, «шпегки», засланные Пацем, писали, что московиты «огледали конца врочищом Городка, который Городок ест село на границе Витебской и Озерицской и в борзде замок будовати хочут»745.

Правда, все эти великие замыслы снова столкнулись с нехваткой самого необходимого – нет денег, нет провианта и фуража, нет артиллерии^746, да и самого плана строительства (не благих пожеланий, а именно поэтапного плана возведения замков) тоже не было. Как обстояло дело, к примеру, со строительством замка на Сорице? Из письма Сигизмунда II Ходкевичу следует, что за его устройство отвечал витебский воевода Ст. Пац. Он поручил организацию работ ротмистру М. Курчу, а тот не справился с поручением. Как писал король, «тое городище ест там широко, про то не видится нам там казати, замку будовати». Посему Сигизмунд предлагал ставить замок «на том городище не на всем», но «в котором моцнейшом местце… каштелю збудовати то ест оплотом обведчи, землею насыпати, а башты з дерева поробити (т. е. король предлагал насыпать земляной вал с деревянным каркасом, укрепив его деревянными башнями. – В. П.)…». Людей для этих работ нужно было изыскать в Могилевской волости, но прежде нужно было решить еще одну проблему – снабдить провиантом тех людей, что уже были собраны на городище. Последние, не получая жалованья^747, «по селам людем шкоду чинят»748, почему Ходкевичу надлежало собрать «живность» в Могилеве и его округе и отправить на Сорицу. Правда, вот с этим была как раз трудность, ибо, как писал Ходкевич Сангушко, могилевцы «суть знищоны и зубожоны», и даже пол сотни яловиц собрать с них сложно^749, не говоря уже о том, чтобы сыскать нужное число рабочих. Так, князь Р. Сангушко предложил гетману собрать 200 «хлопов» в Любошанской волости для работ по возведению Туровли. В ответ 13 июля гетман писал, что «волость Любошанская… же не есть к державе моей, бедже до того врадника, хто тое к держанью своем мает, лист мой писалем, росказуючи имеенм господарским и моим гетманским, абы то, што и набордзей учинил, а оную чловеков двесте там послал», а для того, чтобы эти люди явились на место стройки скорее, гетман отправил туда своего служебного человека, абы тые люди выгнавши, з ними ку Вашей Милости ехал…»750.

Задуманный гетманом план строительства замков тормозился не только нехваткой людей и ресурсов, но и общей его непродуманностью. Ввязываясь в «войну крепостей», наивысший гетман плыл по течению, отвечая на выпады с московской стороны, а не упреждая их. А поскольку сигналы, что московиты проводят рекогносцировку то здесь, то там, поступали весной – летом 1567 г. регулярно, то отсюда и метания гетмана – с какого замка начинать строительство и куда перебрасывать и без того ограниченные силы и ресурсы. «Строить все эти замки одновременно для ВКЛ было непосильно», – отмечал Ю.Ф. Устинович^751. Так, к примеру, отвечая на настойчивые предложения Сангушко о строительстве замка в Туровле, Ходкевич писал ему 2 июля 1567 г., что для этого необходимо иметь «первшое, абы были до роботы люди; другое, живность; трете, стрелба; четвертое, люду рыцерского не мало, бо там пойти потреба, как оку бою и так, ижбы неприятель не спер и потехи с того не взял». А в том, что московиты непременно будут стремиться воспрепятствовать строительству замка, гетман не сомневался, причем он будет иметь преимущество уже потому, что до Туровли можно будет перебросить войска и наряд водой и из Полоцка, и из Улы. Потому лучше ставить замки в Сорице и в Чашниках – там безопаснее^752, да и снабжать строителей и гарнизоны легче^753. Спустя три дня, 5 июля, гетман изменил свое мнение и сообщил Сангушко, что лучше выстроить замок в Кривино, которое есть «наипотребнейшое местцо», ибо замок контролирует течение Двины и проплыть к Витебску, мимо него нельзя. Кроме того, он будет прикрывать и замок в Сорице, и князья Соколинские для постройки замка обещали дать 200 рабочих (стоит оценить размах работ – целых 200 мужиков! – В. П.). К тому же и лес рядом, и помощь из Витебска водой быстро дойдет, и водой же снабжать строителей и охраняющих их жолнеров проще. Поэтому, предлагал гетман, стоит воинских людей с Сорицы перевести в Кривино, туда же перевезти и наряд, а возведенный к тому времени «плетень» раскопать или спалить^754.

По ходу дела гетману приходилось решать и иные проблемы. Тот же Сангушко требовал от гетмана «науки», как поступать с теми московскими посошными людьми, которые «з замъку Московского, з Улы приеждчаючи, в селе короля Его Милости, в Бортниках, древо ку будованью Замку Уленского берут». На этот запрос гетман отвечал, что порубку господарского леса ульской посохой надлежит, конечно, воспретить, но брать в полон посошных и захватывать их лошадей не стоит. По мнению гетмана, пока московские послы пребывают на территории Литвы, Ульский замок надо оставить в покое и не давать Москве повода обвинять Литву в нарушении перемирия. Вот если бы замок сам собою был бы «збурен», «не в обычай битвы умысленое, але яким фортелем», а литовская сторона не была бы обвинена в этом – это было бы хорошо, и пускай пан Роман поразмыслит, как это сделать, подытожил Ходкевич^755.

4. «Война крепостей»: как приблизить поражение, выиграв сражение…

Пока наивысший гетман и литовские воеводы судили и рядили, как им обустроить полоцкий «фронтир», московские воеводы действовали. Задержку с началом русских работ, очевидно, нужно связать, с одной стороны, с лихим поветрием, которое начало ослабевать с началом весны, а с другой стороны, ожиданием известий о судьбе посольства Ф. Колычева. И как только стало возможным, «стратилаты» Ивана Грозного начали действовать, благо они не испытывали тех затруднений, которые приходилось преодолевать Ходкевичу со товарищи.

26 июля 1567 г. оршанский староста Ф. Кмита отписывал князю Р. Сангушко, что его «шпегки» доносят, что «в тых часех до Полоцка тридцать тисеч войска князя великого потегнуло з делы, а до Улы девять тисеч и к тому дей в Можайских полях собрал и положил люд великий, сам [великий князь] поготову есть и тые дей дела, которыя по взятю Полоцком заставил на Холмце, выпровадити и вже к поли поготову казал». И далее Кмита сообщал, что замысел московского государя таков, что если его послы не принесут ему весть о заключении перемирия с Литвой, то он двинется с тем нарядом на Ригу^756.

Прошла пара дней, и король поздравил Р. Сангушко с победой, которую он одержал над московитами. Речь шла о столкновении между русским и литовским отрядами под Сушей. Как писал московский книжник, в августе 1567 г. «повелением государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии поставлен бысть в его государеве вотчине в Полотцком повете за Двиною-рекою, к Виленскому рубежу, на озере на Суше на острову город». По царскому повелению город тот был назван Копьем. От Полоцка новую государеву крепость отделяло 70 верст, от литовского Лукомля – 20, а от Лепля – 35. Ставил город воевода князь Ю. Токмаков, который «пришед на то место безвестно, и сел на острове со всеми людми, и наряд и лес городовой и запасы свои перепровадил на остров; и город поставил вскоре городовыми людми, которыми тут годовати, и посошными людми, и по государьскому приказу укрепил»757.

Псковский книжник рисует картину событий иначе. Он писал, что «который люди московскиа присланы на блюдение делавцов, князь Петр Серебряных да князь Василей Дмитреевич Палицкого, и литовскиа люди пригнав изгоном, на зори, да многих прибили, и князя Василья Палицких убили, а князь Петр Серебряных убегл в Полоцко»758.

В королевских письмах (первое было датировано 28 июля, второе – 11 августа) Сангушко, дополненных сведениями из польских хроник М. Стрыйковского и М. Бельского, изложена третья версия произошедшего под Сушей. Согласно ей, бой произошел под утро 25 июля 1567 г., и в нем с русской стороны приняло участие 17 тыс. человек, русских и татар^759, а с литовской – около 2 тыс. конных и пеших бойцов (почты гетмана и самого Сангушко, 5 конных рот, всего 1350 всадников, 2 или 3 роты драбов общим числом 400 пехотинцев, 150 казаков^760). А началось все с того, что литовские «шпегки» сообщили Сангушко, что московское войско покинуло Полоцк и «положили ся на Урочищи Суши, хотечи там замок будовати»761. Собрав спешно своих людей и взяв небольшой наряд, Сангушко 20 июля выступил из Чашников. В ночь с 24 на 25 июля браславский воевода и его люди разбили передовую русскую сторожу в 100 коней, а затем атаковали главные силы русского войска, разбившие лагерь в 5 верстах от Суши. Согласно тексту второго письма Сигизмунда, Токмаков со своими людьми в бою не участвовал, поскольку был занят строительством крепости на острове, так что под удар войска Сангушко попали четверо других воевод и татары. Расчистив засеки, устроенные русскими на лесной дороге, литовцы на рассвете внезапно атаковали спящих и без труда опрокинули их.

Успех, если верить источникам с «той» стороны, был полным. Князь Петр Серебряный был ранен и едва ушел в Полоцк^762, другой воевода, князь Василий Палецкий, был взят в плен и умер там от ран. Убит был и татарский военачальник Амурат. От 8 тыс. московитов, по словам М. Стрыйковского, «мало кто убег», тогда как литовцы потеряли 12 убитыми и 30 ранеными^763. По словам Сигизмунда, воины Сангушко «увес обоз неприятелский з наметы, кони, зброи, золото, серебро и зо всею их маетностью есте взяли и вязней живых не мало, детей боярских зацных». Сам Токмаков, услышав о разгроме его товарищей, бежал на остров по наскоро возведенной с использованием заготовленных для строительства замка бревен переправе. При этом, писал король, потонула целая тысяча московитов. Увы, достать Токмакова, укрывшегося на острове, Сангушко не смог – оказывается, воевода сумел доставить туда 17 орудий, а у браславского воеводы артиллерии с собой не было – она не поспела за стремительно ушедшими вперед всадниками и пехотой^764.

В общем, как это уже не раз было в истории Полоцкой войны, русская и польско-литовская версии случившегося кардинально различаются, а истина, очевидно, лежит где-то посредине. Отряду Сангушко, воспользовавшемуся оплошностью князя Серебряного и его товарищей, снова не озаботившихся надлежащим образом организовать сторожевую службу^765, удалось неожиданным (не случайно псковский летописец использовал термин «изгои») ударом на рассвете разбить отряд князя, которому было наказано «с Полотцка итти в Полотцкой повет на Сушу проведать вестей, где князь Юрьи Токмаков город ставит, и тут князю Петру быть и город беречь, чтоб князь Юрью город поставить безстрашно»766.

С этой задачей воевода не справился и потерпел неудачу, однако и Сангушко больше ничем похвалиться не мог. Разбив Серебряного, он не сумел помешать Токмакову. Воевода со своими людьми, нарядом и припасами, переправившись на остров, осекся там и отбил попытки литовцев взять его позиции. Сигизмунд в письме от 28 июля указал Сангушко на необходимость не допустить усиления Токмакова новыми войсками и, собравшись «зо всими людми служебными, ездными и пешими с козаками», осадить воеводу, не дать ему достроить замок и согнать его оттуда^767. Но вот с этим-то у дворного гетмана и вышла незадача. 30 июля витебский воевода, поздравляя его с победой, одержанной над московитами, выражал надежду, что «дай то Пане Боже, абых в коротком часе послышал, ижбы Ваша Милость и Токмакова за горло с того копца звел»768. Однако день проходил за днем, а положение вокруг Суши не менялось. 9 августа подканцлер Остафий Волович, поздравляя Сангушко с победой, пожелал, чтобы на изрядно насолившего литовцами Токмакова «перун на него и на них (московитов, засевших на Суше. – В. П.) бил, так бых рад неба на тую с перуна натиснул»769. Следовательно, и по прошествии двух с половиной недель после великой победы, пышно отпразднованной литовской стороной^770, Токмаков продолжал вести строительные работы. И прав был А.И. Филюшкин, когда писал, что главным во всей этой истории было то, что «как и многие другие полевые победы литовцев, этот выигранный бой никак не изменил общую ситуацию» и строительство Суши Сангушко сорвать не удалось^771.

Конечно, присутствие под Сушей литовских отрядов затруднило стройку, однако Токмаков очень скоро нашел выход из этого сложного положения. 13 августа Сигизмунд в письме Сангушко требовал от него, чтобы тот вместе с полоцким каштеляном и лепельским старостой Ю. Зеновичем и ротмистрами «отнял» бы дороги, по которым русский воевода возил лес для строительства замка. При этом король в очередной раз пообещал, что он отпишет гетману о доставке недостающей артиллерии для успешного противодействия Токмакову^772. Три недели прошло после громкой победы, а Токмаков как строился, так и продолжал свое дело, а королевская артиллерия, несмотря на неоднократные просьбы Сангушко и обещания, все так же оставалась на месте! Естественно, что без ее поддержки справиться с Токмаковым Сангушко никак не мог, тем более что у него начались проблемы с его людьми, недовольными невыплатой «заслужоного» и нехваткой провианта и фуража^773. В итоге он был вынужден снять дырявую блокаду с Суши и отступить. 15 августа Ходкевич писал дворному гетману в ответ на его «жалостные» письма, что про «неспособность жадное послуги королю Его Милости и речи посполитое вчинити и того Токмакова, который з стрелбою и людом на острове Суше зостал, достать и ничого ему сделать не мог и зась отступить мусел» он «вырозумел», и от того «недбалого несплошенства и неспособности великое» гетманское сердце каменеет^774.

Итак, под Сушей повторилась невельская и ульская история – громкая победа, изрядно распиаренная и ознаменовавшаяся дождем наград и милостей, пролившихся на ее виновников, в итоге оказалась ничем. «Parturiunt montes, nascetur ridiculus mus» («гора родила мышь») – таким оказался итог этой истории. Сангушко ушел, а Токмаков тем временем продолжал обустраивать остров, и уже 18 августа его люди, покинув остров, напали на окрестности Лепля и тамошних «подданных Его Милости посекли, а инших з собою побрали» и сумели вернуться домой практически без потерь. Как жаловался Ю. Зенович, «отсель с Лепля так рыхло через озеро людей своих за ними выправити не мог», и только под самыми стенами замка его служебные сумели перехватить московитов и немного потрепать их арьергард, взяв пару пленных^775.

Фортификационные работы на Суше тем временем шли своим чередом. 2 сентября 1567 г. Ю. Зенович отписывал Сангушко, что перебежчик с Суши сообщил ему подробности о том, что происходит на острове. По словам москвитина, продолжал полоцкий каштелян, «на том местце, где шанцы наши (т. е. литовские. Следовательно, русские воеводы опередили литовских в строительстве замка здесь. – В. П.) были, [московиты] вежу збудовали и перекоп около нее учинили». Для того же, чтобы обеспечить стройку деревом, русские разбирают по бревнышку дома в деревеньке Кугонь и отвозят их до замка. Явившийся же к каштеляну старик-крестьянин, живший в одной из деревень рядом с Сушей и присягнувший было на верность московскому государю, рассказал, что московиты раскопали прежние литовские шанцы и пустили взятую с них землю на строительство своего вала. Прежнюю же возведенную литовцами башню они надстроили так, что с нее теперь видно то место, где в августе был лагерь обложившего Сушу войска Сангушко. Рассказал старик и о том, как русские совершают экспедиции за деревом для строительства. Осторожный Токмаков основательно готовился к ним. «Они иначей з замочку для браня дерева не выходят, – сказывал Зеновичу крестьянин, – ино ездных выедет коней з двесте, а к тому стрельцов выйдет три, або чотириста; то ж потом посоха и на одном местце оного дерева не берут, ино день, где раз взявши, зась до замочку вернут ся, а в замочку бывши ден, або два, теды засе вжо на другео местцо идут, оного дерева брат, а повторе на одно местце не ходят»776.

В общем, сушинская эпопея закончилась если и не триумфом, то победой русских, а литовцы, громко отпраздновав свой успех, в итоге были вынуждены признать свою неспособность отбить Сушу/Копье и закрепить это место за собой. И отдельные успехи в стычках между русскими и литовским отрядами (как это было, к примеру, в середине сентября^777) на этом направлении ничего не меняли – Суша прочно оставалась за русскими. Но на этом эпизоде крепостная война не закончилась. В сентябре 1567 г. назначенные на годование в Полоцке новые воеводы, боярин князь В.С. Серебряный со товарищи^778, продолжил рекогносцировку, определяя места, где можно и нужно поставить новые замки. 14 сентября диснянский староста Б. Корсак писал Сангушко, что его казаки поймали на дороге под Соколом москвитина, который поведал на допросе, что князь Токмаков выбрал место в 10 верстах от Суши, где и намеревался было поставить городок. Однако московский великий князь запретил ему это делать, а вместо этого лучше бы укреплял Сушу, а малых людей никуда не посылал, только великих – во избежание неудач^779. 26 сентября Баркулаб Корсак доносил Сангушко, что оставшиеся верными ему мужики, жившие в окрестностях Суши, сообщили ему – московские воеводы с Полоцка, Суши и Улы, «осадивши замъки», умысел имеют добывать Вороноч, «чого им Боже Створителю и умыслу их злому не допоможи»780. Спустя два дня Ходкевич писал Сангушко, что, по сведениям полоцкого каштеляна, князь Ю. Токмаков с дозволения великого московского князя намерен поставить замок в 4 милях от Лепля, в местечке Добрицы^781.

Все эти рекогносцировки, породившие слухи о намерениях русских воевод возвести новые замки на порубежье, закончились ничем – похоже, что Москва не дала добро на их постройку, ибо ее помыслы были заняты другим. Однако по меньшей мере один замок по осени 1567 г. был все же возведен – в росписи воевод на новый 7076 год (1567/68) отмечено, что «тово же году на Туровле был воевода князь Юрьи Иванович Лобанов Ростовской да голова стрелецкой Михайло Бурцов, а у нево был в приказе сотник стрелецкой Григорей Вельяминов»782. И поскольку роспись составлялась под осень, когда начинался новый год по старорусскому календарю, можно с уверенностью предположить, что замок Туровля был воздвигнут не в 1566 г., как полагал А.И. Филюшкин^783, но в следующем году^784. В очередной раз порядок побил класс – хотя место в устье реки Туровлянки, там, где она впадает в Двину, и было намечено для постройки крепости литовцами, однако московиты их сумели опередить. Новый замок, воздвигнутый выше по течению от Полоцка, позволял московским властям надежно контролировать течение Западной Двины юго-восточнее Полоцка и прикрыть с тыла Сушу/Копье.

За всеми этими перипетиями «войны крепостей» мы совсем забыли о посольстве Ф. Умного Колычева со товарищи. После долгого пути, сопряженного со многими трудностями и лишениями (сам Колычев писал об этом потом Ивану Грозному, что-де «из-под Орши пошли есмя апреля 4 день, на Святой неделе в четверг, а вели, государь, нас приставы тою дорогою, куда преж сего твои государевы послы не хаживали, тесными месты, и держали, государь, нас по многим местом: в Борисове три дни, в Менску десят ден, а пол Новым городком десять недель в поле, а дворов нам стояти в Новом городке не дали; а в Волковыйску, государь, нас держали девять ден, и недодачи в кормех были многие, и кормов нам приставы продавати не велели, и безчестья, государь, и убытки нам и твоим государским дворяном от приставов были многие, и людем нашим задоры и бои от литовских людей и от приставовых людей многие были, и людей у нас, государь, литовские люди многих скрали^785, а сысков, государь, приставы о тех о всех делех нам не учинили»786), 24 июля посольство прибыло в Гродно.

Прием, оказанный русским послам, был далек от любезного^787. Взаимная неуступчивость сторон только подливала масла в огонь. Русские послы, скованные жесткими инструкциями Ивана Грозного, фактически были лишены возможности маневрировать, а литовская сторона открыто шла на конфликт. Она вела себя так, как будто ее войско одержало великую победу и теперь московитам осталось только подписать продиктованные торжествующими победителями условия мира. О причинах, по которым Сигизмунд II и его паны рады вели себя таким образом, можно лишь догадываться, но факт остается фактом – дело зашло настолько далеко, что 2 августа литовские переговорщики пригрозили московским послам, что те за свое упорство могут и головы лишиться, как это случилось с неуступчивыми венгерскими послами к императору^788.

В общем, взаимные препирательства продолжались, и если московские послы еще старались держать себя в рамках приличий, то литовская сторона и не пыталась скрывать своего раздражения. В ответ на упреки в неприличествующем поведении гордые московиты услышали, что «преж сего в Коруне Полской и в Великом Княжстве Литовском того не бывало, чтобы у Москвы ученья приимати»789. Как знак откровенного пренебрежения требованиями Ивана Грозного 12 августа на торжественном обеде, устроенном королем, приглашенные на него русские послы с изумлением увидели среди восседавших за обеденным столом литовских магнатов и дворян беглого князя Андрея Курбского, выдачи которого требовал русский государь^790.

16 августа, приняв послов в последний раз, Сигизмунд II еще раз выговорил послам свое неудовольствие и изложил свое видение причин, которые довели отношения между двумя государями до столь печального состояния, после чего отослал послов обратно на их подворье, вернув привезенные ими от царя подарки-«поминки»791. Как еще можно расценить этот шаг короля, не назвав его откровенно враждебным и оскорбительным?

19 августа посольство Ф. Колычева покинуло Гродно и с пустыми руками двинулось домой. Как это уже было не раз в русско-литовских отношениях, дипломатия оказалась бессильна, и исход затянувшегося чрез меры конфликта должны были теперь решать воеводы и ратные люди с обеих сторон.

Отъезд послов домой и обратный путь был омрачен очередным инцидентом. 13 сентября из Орши послы тайком отправили во Смоленск к тамошним воеводам полоняника, некоего Ханку Соболева, с вестью, чтобы он «прислал им встречю на рубеже детей боярских и стрелцов, для того, что за ними идут многие люди литовские воинские, а говорят, что тем людем отпустя послов за рубеж, приходити на послов войною до Смоленска, толко не уйдут в Смоленеск». По слухам, теми воинскими людьми командовал Троцкий каштелян Ю. Ходкевич^792.

Насколько соответствовали действительным намерениям литовских властей эти слухи – можно только гадать, но сам факт появления их весьма примечателен. В накаленной до предела атмосфере русско-литовских отношений даже такое событие, как нападение на послов, отнюдь не казалось невероятным, почему смоленские воеводы выполнили просьбу Ф. Колычева со товарищи и выслали на рубеж детей боярских и стрельцов с тем, чтобы сопроводить посольство до Смоленска.

И чтобы закончить с дипломатией и перейти снова к войне и тайным интригам, остановимся еще на одном сюжете, самым непосредственным образом связанным с миссией Ф. Колычева. 18 сентября 1567 г. русско-литовскую границу миновал гонец Сигизмунда II Юрий Быковский в сопровождении свиты из 8 человек. Спустя два дня он покинул Смоленск и поехал дальше в сопровождении приставов в Москву, везя с собою грамоту Ивану от его литовского «брата». Царь тем временем собирался на свое на дело на государево и 21 сентября покинул вместе со старшим сыном столицу, отправляясь в Новгород. Поэтому приставы по дороге свернули и повезли литовского гонца в Тверь, в село Медное, куда ехало и посольство Ф. Колычева с отчетом.

5 октября 1567 г. в Медном Иван Грозный принял Ю. Быковского, зная, каким образом принимали и чествовали его послов в Литве. Потому и прием литовского гонца был обставлен соответствующим образом. «И был посланнику государя на стану на Медне, – сообщал неизвестный подьячий Посольского приказа, – а стоял государь в шатрех (т. е. по-походному. – В. П.)». «А в кое поры был посланник у государя, – продолжал подьячий, – и в те поры государь был вооружен»793. И царь был не одни в доспехе – «и царевич Иван Иванович, и князь Володимер Ондреевич, и все бояре, и дворяне были в шатре в доспесех», а по пути к царскому шатру Быковскому пришлось пройти через строй детей боярских и их людей «перед шатром и по полем в доспесех»794.

Встреча, что и говорить, была более чем впечатляюща и символична. И сам государь и его свита, и его государевы дворяне и их люди, все «цветны и доспешны», символизировали собой силу и мощь Русского государства и готовность Ивана Грозного мечом довести начатое дело до конца.

Королевская грамота, доставленная Быковским, ничего нового к тому, что было известно в Москве прежде, не добавляла^795. Естественно, что Иван принял гонца неласково. Сперва он выговорил посланцу за бесчестье, которое было нанесено его послам в Литве, а затем заявил Быковскому (слова эти стоит привести – неординарная личность царя Ивана в них просматривается более чем наглядно) буквально следующее. «Ты Юрья тому ся не диви, – говорил царь, – что мы сидим в воинской приправе во оружии; пришел еси к нам от брата нашего от Жигимонта-Августа короля со стрелами, и мы потому так и сидим»796.

Царская речь задала лейтмотив приема литовского посланника. Заслушав его выступление, которое Быковский зачитал «с тетрати», Иван приказал забрать ее, а затем пригласил гонца ко столу, не допустив, однако, его к своей руке, как это бывало прежде. И на обеде Быковский сидел перед пустым столом, ибо «в столе ему от государя подачи ести и пити не было». Да и после стола королевского посланца приставы отвели на его «стан в деревню», причем и тут, против прежнего обычая, «посылка к нему с меды не была»797.

Пока несолоно хлебавший литовский посланник сидел в своем «стану» и размышлял над тем, что его ожидает, в царском шатре Иван с двоюродным братом и боярами решал, как быть дальше. 6 октября на совещании было постановлено: «Посланника литовского Юрья Быковского позадержати, потому что писал король в своей грамоте супротивные слова, и сам король на свое дело идет». Правда, лазейку для продолжения переговоров Иван и его бояре все же оставили, отметив в приговоре, что «похочет царь и великий князь ко королю послати посла или посланника, и король на то волю дает, что волно до него послу или посланнику доходити». Что же до Быковского, то приговор гласил: «У посланика рухлядь его всю и товары и кони все переписати, и то все велел государь взятии на себя, а посланника послати в Москву и посадити его на литовском дворе, избы две-три огородите и велети его беречь». Под раздачу попали и те литовские купцы-«гости», которые решили попытать счастья на Москве, – их товары также велено было оценить и переписать. Одного же из них, «лутчего» оршанского «гостя» Игнатия, и вовсе решено было арестовать и отправить в Переяславль-Залесский, где держать под стражей, пока не будет решен вопрос с Васькой Онучей^798.

Так печально закончилась миссия Ю. Быковского и сопровождавших его лиц в Москву. Разрыв отношений между двумя государствами был окончательным, возобновление войны – неизбежным. Впрочем, суровое обращение с посланцем Сигизмунда только лишь поставило точку в затянувшейся на полтора года истории с переговорами. И в Вильно, и в Москве было давно уже решено воевать, и дипломатические обмены 1567 г. стали лишь ширмой для военных приготовлений. И, отправив литовского посланника в заточение, «пошел государь на свое дело к Торшку и к Великому Новугороду»799. Забегая вперед, скажем, что Быковский сидел под стражей до мая 1568 г., когда Иван наконец-то отпустил его домой, причем Сигизмунд все это время никак не обеспокоился о судьбе своего посланца^800.

5. Иван в поход собрался

Прием в Медном подвел итог очередной попытки разрешить спор двух государей из-за Полоцка и Ливонии мирным путем. Вялотекущая «война крепостей» не смогла в корне переломить ход войны и довести ее до победного конца, и в Москве это хорошо понимали. Точно так же там понимали и то, что неуступчивость литовцев на переговорах можно заставить сменить на сговорчивость только большой военной победой. Одним словом, нужно было иное решение, и оно было принято – как уже было отмечено выше, еще 5 июля 1566 г. царь указал, а бояре приговорили готовить большой государев поход против его государского недруга Жигимонта-короля за многие его перед государем неправды. Правда, от этого приговора до реализации на практике принятого решения прошло больше года, но на то были уважительные причины. Первой из них была, вне всякого сомнения, эпидемия, поразившая западные и северо-западные города и уезды Русского государства, а вторая причина – теплившаяся надежда, что посольство Ф. Колычева со товарищи все же закончится успехом.

Однако развитие событий вокруг миссии Колычева чем дальше, тем больше убеждало Москву в том, что рассчитывать на мир без еще одного удара кулаком не имеет смысла. Многочисленные проволочки и задержки, которые чинили литовские власти посольству, оттягивая момент его встречи с королем и панами рады, говорили сами за себя – в Вильно не желают переговоров. А тут еще известия о событиях на Полочанщине и переменчивой удаче русских воевод. В общем, посольство еще не закончилось, Федор Колычев и его люди еще не вернулись назад, а в Москве уже начали готовиться к походу.

Собственно русские источники немногословны на этот счет, так что составить общее представление о военных приготовлениях Ивана можно скорее по литовским материалам. Еще 1 августа 1567 г. оршанский староста Филон Кмита прислал дворному гетману Р. Сангушко письмо. В нем он сообщал, что к нему прибыл из Москвы служебный человек Ст. Довойны с четырьмя письмами от Ивана Грозного до Сигизмунда II. Вместе с письмами этот служебный, Торгоня, принес известия о военных приготовлениях московского государя. Он сообщил Кмите, что «сам дей князь великий ест на Москве, люд збирает и отсылает все до Лук Великих». Кроме того, сообщал Торгоня, «наряд увесь, стрелбу выслал з Холмца до Дмитрова, и казал дей всего в двое готовить, кул и порохов, ниж под Полоцком было». Что же касается цели похода, то служебный заявил, что московский великий князь приказал доставить ему бывшего ливонского магистра, взятого в плен в Ливонии, и «показует дей ему великую ласку; которого за присегою его з иншими Немцами мает слать до Рыги, а сам за ним зо всим нарядом тегнути хочет». А если поход на Ригу не получится, то тогда Иван намерен повернуть на Витебск^801.

Спустя две недели пришли новые вести о военных сборах русского государя. 14 сентября Б. Корсак отписывал князю Сангушко, что, по показаниям московского пленного, царь сам находится в Москве, но собирает войска в Полоцке на День святого Николая зимнего. Кроме того, продолжал диснянский староста, Иван Грозный приказал собрать посошных людей под наряд общим числом 40 тыс. человек^802.

Спустя еще полторы недели наивысший гетман в своем письме гетману дворному сообщал, что «неприятель Его Кролевской Милости, князь великий Московский, насадивши злый умысл свой на панство господаря Его Милости, никоторого перемиря через послв свои з Его Кролевскою Милостью не постановил, але зо всими силами своими при границах есть готов, о чом нам по достатку есть ведомо (опять хорошая работа литовской разведки – пожалуй, это то, в чем литовцы на протяжении всей войны превосходили русских. – В. П.)…». И, видя надвигающуюся с востока угрозу, Ходкевич наказывал Сангушко, чтобы тот пребывал в великой бдительности и старательно собирал отовсюду сведения о намерениях неприятеля и держал его в курсе последних новостей с той стороны^803.

В последующие дни признаки готовящегося московского вторжения продолжали множиться. «Лета 7076 сентября в 3 день приговорил государь царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии поход свой и сына своего царевича князя Ивана Ивановича против своево недруга литовсково короля», – сообщали разрядные записи^804. Этот приговор запустил в действие военную машину Русского государства. Естественно, что активизировавшиеся после 3 сентября русские военные приготовления были замечены литовскими «шпегками» и доброхотами, наводнившими русско-литовское порубежье. 28 сентября Филон Кмита доносил Роману Сангушко, что высланные им на рубеж сторожи сообщили – в Смоленск прибыли в немалом числе воинские люди, правда, куда они двинутся дальше, разузнать пока не удалось. Однако спустя время в Оршу прибежали мужики с порубежного села Любавичи, с женами, с детьми и со своими статками. Они рассказали, что их приятели в Смоленске дали знать – войско, собравшееся в Смоленске, на Е1окров собирается вторгнуться в литовские пределы, но вот куда именно – неизвестно. Чтобы решить эту проблему, продолжал дальше Кмита, он намерен послать своих людей, дабы те добыли московского языка^805. В тот же день Ходкевич отписал дворному гетману, что, по сведениям перебежчика, некоего сына боярского Федора Дмитриевича, бежавшего из Суши, «дела тые вси, которые были под Полоцком, болший вес наряд, з Старое Руси рушил ся сезде ку нам и на самого дей князя великого везде житницы записуют, а сам князь великий з войском до Лук будет»806.

Как видно из всех этих противоречивых слухов, пока русской «ставке» удавалось сохранять противника в относительном неведении по поводу своих планов. Концентрация войск и их перемещения вдоль всего русско-литовского порубежья не позволяли неприятелю в точности угадать, куда на этот раз направит свои полки царь. А военные приготовления Ивана Грозного в конце лета – начале осени 1567 г. были весьма и весьма серьезны. Их масштаб отчасти позволяют представить процитированные выше сведения перебежчиков, пленных и «шпегков», что содержатся в переписке литовских должностных лиц. Добавим к ним то, что известно из русских источников.

К сожалению, московское официальное летописание, которое подробно освещало действия Москвы в первые годы Полоцкой войны, после августа 1567 г. не сохранилось. Однако в разрядных книгах сохранились росписи полков и воевод, участвовавших в этом походе. Ратные люди, которым предписывалось идти в поход, собирались в Боровске (куда съезжались ратные люди, съехавшиеся перед тем в Коломне и Серпухове), Дорогобуже, Смоленске и Ржеве, откуда все воеводы, которым было поручено собрать ратников, со своими людьми обязаны были двигаться в Великие Луки. Этот город должен был стать местом сосредоточения всей рати. В числе воевод, собиравших ратных людей, были такие именитые фигуры, первые лица в русской военной иерархии того времени, как князья И.Ф. Мстиславский и И.А. Шуйский. Сам Иван со своим двором, блестящей свитой и своим государевым полком (три дворовых воеводы во главе с князем Михайло Темрюковичем и 18 голов^807, около 2–3 тыс. детей боярских и их послужильцев без учета государевых стрельцов) собрался выступить прямиком в Великий Новгород. По дороге в Твери царь намеревался присоединить к своему полку двоюродного брата Владимира Андреевича Старицкого с его двором и вассалами. Со своими воеводами, собиравшимися в Великих Луках (во главе их, похоже, должен бы стать князь И.Ф. Мстиславский), царь намеревался стать во Дворцах на Новгородчине.

О численности русского войска в этом походе судить крайне сложно – полноценной полковой росписи с указанием имен воевод и голов в полках не сохранилось, не говоря уже о списках детей боярских и пр. Можно лишь предположить, по аналогии с Полоцким походом, что в этой военной экспедиции участвовало около 20–25 тыс. «сабель и пищалей». Опричное войско, разделенное на три полка и всю весну и лето простоявшее в Вязьме и Ржеве (с Троицына дня)808, похоже, также приняло участие в этой операции.

24 октября 1567 г. Иван прибыл в Новгород, где пробыл неделю, после чего выступил «для своего дела и земского» на короля Жигимонта, имея своей целью ливонские городки и замки Резицу и Лужу (Розиттен и Лудзен, совр. Резекне и Лудза. – В. Л.)809. По дороге он намеревался присоединить к себе великолуцкую рать и наряд, которым надлежало явиться на встречу на Ршанский ям (вероятно, это так называемый Велильский ям, учрежденный в 1540 г. в 150 верстах к юго-востоку от Новгорода, в Деревской пятине, ныне деревня Ям^810). 12 ноября 1567 г. на этом яме состоялась историческая встреча Ивана Грозного со своими воеводами. На ней присутствовали, помимо самого царя, его сына, двоюродного брата и ближних бояр, прибывшие с Великих Лук бояре князья И.Ф. Мстиславский, И.И. Пронский, П.С. Серебряный, а также И.В. Шереметев Меньшой, И.П. Яковлев, Л.А. Салтыков и М.И. Вороной. На совещании обсуждался вопрос о том, стоит ли продолжать поход к «неметцким городом или поход свой отставить»?

Причин для того, чтобы прекратить экспедицию, в посольской книге, сохранившей официальную версию описания событий осени 1567 г., было несколько. Во-первых, сильно опаздывало сосредоточение наряда. «Посошные люди многие к наряду не поспели, – говорилось в книге, – а которые пришли, и те многие розбежались, а которые остались, и у тех лошади под нарядом не идут»811. Без наряду же, полагали воеводы, идти против ливонских городов и замков не имеет смысла, «а ждати государю наряду, и в том государеву делу мотчанье»812.

Другая названная на совещании причина, обусловившая необходимость прекращения похода, была связана с тем, что «многим людем, которые со государем и которые с Лук с воеводами идут, в украинных городех прокормитись не мочно»813. Очевидно, что проблемы со снабжением ратных людей были связаны не только с осенней распутицей. После многолетней войны и мора, опустошивших западные и северо-западные уезды Русского государства, сбор провианта и фуража для идущих на войну ратных людей и их коней столкнулся с серьезными проблемами, решить которые местная администрация не смогла. Стоит заметить, что позднее, отправляя Ю. Быковского после долгой отсидки в Москве обратно в Вильно, Иван Грозный в грамоте указывал, что «поход свой государь отложил затем, что по той дороге поветреи»814. И в этом нет ничего невероятного, ибо то самое лихое поветрие надолго обосновалась на русском западе и северо-западе и ее вспышки еще дадут о себе знать.

Третья причина заключалась в том, что на этот раз, вопреки обычаю, литовцам удалось вовремя собрать войско. «Которых языков литовских из Копья из иных порубежных городов и выходцов литовских ко царю и великому князю воеводы присылают, – отмечалось на совещании, – и те языки и выходцы сказывают, что король с людми сбирается в Менску, а иные сказывают в Городне, а быти ему в Борисове к Николину дни, или как путь станет». Наемные же отряды и панские почты, отмечалось на совещании, «гетманы и рохмистры многие со многими людми в Борисове, и в Чашниках, и в Лукомле, и в других местех стоят (эти сведения совпадают с теми, которые можно почерпнуть из переписки Ходкевича, Сангушко и других литовских воевод. – В. П.)…». «И быти королю со всеми людми в Полотцку, или к Уле, или х Копью, – подводился итог этим сообщениям, – а иные говорили, что королю посылати рать своя на Лутцкие места»815.

В итоге, посовещавшись со своими думными людьми, «царь и великий князь приговорил поход свой отложити, потому что наряду ждати, ино людей томити, а истомити люди, а придут люди литовские ко царевым и великого князя городом или на которые украйны, и теми людми помогали будет истомно». Решено было самому Ивану с сыном и его двоюродному брату вернуться в Москву, воеводам с собравшейся ратью «для береженья» остаться на время в Великих Луках и в Торопце, ну а не дошедший наряд, который шел от Великого Новгорода, оставить временно в Порхове^816.

Кстати, раз уж зашел разговор о военных приготовлениях Сигизмунда к осенней кампании 1567 г., то на них стоит остановиться подробнее. Характеризуя итоги Городенского вального сейма 1566/67 г., А.Н. Янушкевич отмечал, что «его решения засвидетельствовали готовность шляхты вести наступательную войну до победного конца и пожертвовать ради этого необходимые средства»817. Естественно, возникает вопрос: при таком настрое литовской шляхты стоило ли рассчитывать на заключение перемирия и не потому ли Иван Грозный занял на переговорах жесткую позицию, поскольку он был осведомлен своими доброхотами в Литве о стремлении неприятеля продолжать войну? В общем, сейм решил продолжать войну. Как результат, 14 апреля 1567 г. были разосланы по поветам «военные листы», в которых шляхте объявлялось, что она должна «конно и збройно, с почтом своим ездным и пешим» явиться на сбор в Молодечно к 17 мая 1567^818.

Сбор армии с самого начала снова имел неторопливый характер, отмечал А.Н. Янушкевич, связывая эту «неторопливость» с тем, что, вопреки своему обещанию, король не торопился явиться в Молодечно и встать во главе войска^819. Наивысший гетман Г. Ходкевич в письме своему коллеге князю Р. Сангушко так и писал 15 августа 1567 г. (sic!), что «без еханья королевского, кгдыж то им было рецесом соймовым… жадным обычаем так с панов, яко и с поветников не рушитися хотели, што се снать по них и дознало, же мешкаючи мне час немалый у Красном Селе, не был на пописе нихто, одно толко з горсть калек приехало было и тые ся зась по утеханью моем здеся, до короля Его Милости, проч розехали»820.

Вот так – прошло три месяца с назначенного срока, а на место сбора явилась лишь «горсть калек», да и те по отъезде наивысшего гетмана до короля поспешили разбежаться по домам! А все потому, что сам король не стремился лично возглавить войско и вторгнуться в его главе в московские владения. Лишь в сентябре 1567 г. Сигизмунд наконец-то отъехал на войну.

Это известие ускорило мобилизацию шляхты и панов с их почтами. «Интенсивное прибытие почтов радных панов началось лишь с 18 сентября, когда господарь двинулся в военный лагерь», равно как и «основная масса шляхтичей съехалась в войско лишь во второй половине сентября – октябре», – отмечал А.Н. Янушкевич^821. По его подсчетам, в военном лагере под Молодечно, а затем в Радошковичах поздней осенью 1567 г. собралась невиданная для Великого княжества Литовского сила. Только посполитого рушения было около 27–28 тыс. чел.822, не считая примерно 4 тыс. «коней» в наемных конных ротах. В частной переписке того времени упоминается также и о 5 тыс. наемных пехотинцев. При войске находилось также и более сотни артиллерийских орудий всех калибров (95 осадных, полевых и «огнеметательных» в самом войске и еще некоторое количество в панских почтах)823.

По всему в октябре – ноябре 1567 г. Сигизмунд имел в своем распоряжении войска никак не меньше, чем взял с собой Иван Грозный в поход на Ливонию. Даже если предположить, что король намеревался двинуть в бой не всю эту армию, а оставить с собою в Минске в качестве стратегического резерва 12 тыс. бойцов и тяжелую артиллерию, а остальную рать с легкой артиллерией двинуть во главе с гетманами против возведенных русскими замков на Полочанщине и затем вторгнуться во владения Ивана Грозного (план, в чем-то схожий с тем, что был реализован в ходе Стародубской войны в кампанию 1535 г.)824, то все равно в распоряжении наивысшего гетмана и его коллег было весьма внушительное по численности и настроенное по-боевому войско. Однако вся эта немалая сила так и не была пущена в дело. Бесцельно проманеврировав и простояв лагерем в осенней грязи и холоде несколько месяцев, оголодавшее и износившееся посполитое рушение стало разъезжаться по домам. К концу января 1568 г. большая часть шляхты уже покинула «фронт», и Сигизмунд вынужденно разрешил наивысшему гетману распустить жалкие остатки войска.

Но вернемся обратно в осень 1567 г., к совещанию Ивана со своими боярами и воеводами. Формально доводы, обусловившие решение об отмене похода и озвученные на том совещании, более чем убедительные. Но, сопоставляя сведения о военных приготовлениях и развитии событий осенью 1567 г. с той и этой сторон, поневоле приходишь к мысли, что обе стороны умалчивают о чем-то значимом. Отвечая на вопрос, почему король не двинул в поход свою рать, польский историк К- Пиварский отмечал, что в правящей верхушке Великого княжества ходили слухи, что вся эта история с созывом посполитого рушения была обусловлена стремлением короля оказать давление на литовскую шляхту, и в первую очередь на магнатерию, с тем чтобы «продавить» польский вариант унии Польши и Литвы^825. А.Н. Янушкевич поддержал этот тезис^826. Сигизмунду удалось, апеллируя к мнению рядовой поветовой шляхты, переиграть ту часть литовской магнатерии во главе с М. Радзивиллом Рыжим, ставшим к тому времени литовским канцлером, выступавшей против заключения новой унии на столь невыгодных, по их мнению, условиях для Великого княжества.

Безусловно, такой сценарий развития событий не исключен, но, похоже, он не был единственным. Параллельно король рассчитывал добиться перелома в войне «искрадом». Речь идет об одной из загадок правления Ивана Грозного – о так называемом «боярском заговоре» 1567 г.

Для начала немного хронологии событий лета и осени 1567 г. Официальным мотивом для созыва посполитого рушения под Молодечно, объявленного 15 апреля того года (sic!), были, с одной стороны, продолжающиеся попытки Москвы закрепить за собой спорные территории на Полочанщине посредством возведения новых и новых замков. С другой же, причиной было названо неприбытие московского великого посольства, которое должно было продолжить начатый в Москве разговор о прекращении войны. Но вот ведь что любопытно: посольство Ф. Колычева пересекло границу еще в начале апреля 1567 г. и 4 апреля из Орши двинулось, ведомое приставами, кружным путем в Гродно. Сигизмунд об этом знал, однако не стал тормозить военные приготовления. Более того, он продолжает действовать по заранее намеченному плану. Очередное лукавство с его стороны? Мы склонны полагать, что да.

Сбор шляхты, пусть и медленный, начался еще в конце апреля 1567 г., хотя сам король на эти сборы явно не торопился. Шляхта дождалась его лишь к концу сентября. Пять самых лучших месяцев для войны Сигизмунд оставался на месте, чего-то выжидая и всячески оттягивая момент встречи с посольством Ф. Колычева, которое добиралось до Гродно, где находился король, почти четыре месяца. Но каких вестей он ждал и почему оттягивал встречу с московскими послами?

В июне (?) 1567 г. в Полоцк (по предположению Р.Г. Скрынникова, разобравшего эту историю) прибыл из Литвы некто И.П. Козлов, послужилец князей Воротынских (его дед был верным слугой отца М.И. Воротынского)827. С собою Козлов вез грамоты от Сигизмунда II, составленные по инициативе великого маршалка Великого княжества Литовского Я. Ходкевича и адресованные виднейшим московским боярам – князьям И.Д. Бельскому, И.Ф. Мстиславскому, М.И. Воротынскому и полоцкому воеводе боярину и конюшему И.П. Федорову.

«В письмах польского короля выражалось лицемерное сожаление, – писал А.А. Зимин, – что в России «нужа творится как над „великим людми, так середними и меньшими“», – отмечал А.А. Зимин. И далее он писал, что, «пытаясь сыграть на феодальной спеси московских вельмож, Сигизмунд II удивлялся, как это так Иван Грозный «унизил» И.Д. Бельского, сделав его всего-навсего владимирским наместником, а И.Ф. Мстиславского – новгородским». «Льстя М.И. Воротынскому, – продолжал историк, – король писал, что его род о своей знатности не уступает великим князьям московским». Наконец, «не забыл король и того, – отмечал исследователь, – что Иван IV хотел „кровопроливство вчинити“ над И.П. Федоровым». И, изложив все это, король и Ходкевич «всем этим вельможам за измену московскому царю сулили почести и даже „уделы“ в Литве, а гарантией исполнения обещаний являлся пример Курбского»828.

К этому Р.Г. Скрынников добавлял, что «планы вооруженного мятежа в земщине были разработаны до мельчайших деталей. В частности, предусматривалось, что финансировать заговор против Грозного будут известные своими пролитовскими симпатиями английские купцы, ездившие по торговым делам в Вильну, Нарву и Москву»829.

Не вдаваясь больше в подробности этого сюжета, разобранного тем же Р.Г. Скрынниковым^830, отметим, что это был не первый случай, когда литовская сторона пыталась привлечь на свою сторону московских бояр. Если не вспоминать времена боярского правления в годы детства Ивана Грозного, то мотив неуважения Ивана Грозного и его немилосердного отношения к своим воеводам прозвучал уже в письмах, которые М. Радзивилл Рыжий отослал воеводам Тарваста в 1561 г.831 Однако тогда речь шла о рядовых воеводах, теперь интрига была выведена на самый верх русского политического Олимпа.

Создается четкое впечатление, что Сигизмунд ждал летом 1567 г., чем закончится миссия Козлова и удастся ли переманить на свою сторону более значимую в политическом отношении, чем Курбский, фигуру. На это обстоятельство указывала, к примеру, негативно настроенная по отношению к царю А.И. Хорошкевич^832.

Миссия Козлова, как известно, закончилась провалом. Королевский посланец был схвачен (по мнению Р.Г. Скрынникова, он был арестован и выдан царю Федоровым^833) и после произведенного розыска был казнен. Адресаты королевских писем в своих ответах отказались от щедрых предложений с «той» стороны (при этом, по единодушному убеждению историков, ответы Бельского, Мстиславского и Воротынского были написаны чуть ли не под диктовку самого Ивана), причем в достаточно резкой форме. Лишь послание Федорова Ходкевичу было выдержано «в доверительно-укоризненной» тональности, и, как отмечала А.И. Хорошкевич, его ответ «сохранял возможность для продолжения политической дискуссии и даже для заключения перемирия»834. Эти письма были отправлены адресатам между 2 июля и 6 августа 1567 г.835, следовательно, уже к середине августа у Сигизмунда сложилось представление, что его интрига закончилась неудачей.

Так полагал (или делал вид, что полагал?) и Иван Грозный, который в августе 1567 г. заявил английскому послу А. Дженкинсону, что вся эта история с посланиями от короля к его боярам и английским купцам была не чем иным, как попыткой Сигизмунда посеять рознь и недоверие между ними и царем^836. Однако не была ли вся эта история с отправкой Ивана Козлова своего рода «операцией прикрытия», призванной скрыть следы более серьезной интриги?

Несколько свидетельств с «той» стороны. У М. Бельского в его «Хронике» миссия Козлова увязана была с намерением неких неназванных влиятельных московских бояр передаться на сторону короля и выдать ему Ивана Грозного, как только Сигизмунд с войском, собранным в Радошковичах, выступит в поход^837. А. Шлихтинг в своих «Новостях из Московии» писал, обращаясь к Сигизмунду, что «три года назад (эти «Новости» датируются осенью 1570 г.838, следовательно, речь шла о событиях 1567 г. – В. П.) в.к. в были в походе, то много знатных лиц, приблизительно 30 человек, с князем Иваном Петровичем (Шуйским) во главе, вместе со своими слугами и подвластными, письменно обязались, что передали бы великого князя вместе с его опричниками в руки в.к. в, если бы только в.к. в двинулись на страну». Этого не случилось, продолжал Шлихтинг, так как Сигизмунд промедлил с выступлением, и Иван раскрыл заговор (благодаря предательству некоторых заговорщиков, среди которых был двоюродный брат Ивана князь Владимир Андреевич и князья И.Д. Бельский и И.Ф. Мстиславский). Но, чтобы не попасть в руки врагов, Иван Грозный по совету Владимира Старицкого и его конфидентов спешно покинул военный лагерь и отъехал в Москву, передвигаясь без остановки днем и ночью^839. Можно привести и другие иностранные свидетельства, однако, чтобы не повторяться, адресуем заинтересовавшихся этой проблемой к А.А. Зимину, собравшему сводку сведений о боярском заговоре 1567 г.840

Р.Г. Скрынников, дополнив собранные А.А. Зиминым свидетельства, пришел к выводу о том, что дать однозначный ответ на вопрос, был ли заговор, нельзя. «Ясно лишь, что налицо было весьма опасное настроение, общее негодование против насилий и произвола опричнины», и что это недовольство должно было вылиться в некий заговор с целью устранения Ивана Грозного от власти и возведения на трон Владимира Старицкого^841.

На наш взгляд, если добавить к этим свидетельствам показания А. Дженкинсона (случайно ли он в своем отчете о разговоре с Иваном Грозным указывал на просьбу русского царя включить в договор с Елизаветой Английской статью, предусматривавшую возможность получить убежище в стране союзника?842), любопытное место из письма Сигизмунда М. Радзивиллу Рыжему, которое приводит Б.И. Флоря^843, а также странное, если не сказать больше, поведение Сигизмунда II во время осенне-зимней кампании 1567 г. (с перемещениеми лагеря литовского войска и промедлением с открытием боевых действий) и внезапное прекращение Иваном Грозным своего похода, то напрашивается вывод: нет дыма без огня. Слишком много свидетельств с «той» стороны, чтобы их отвергнуть как неправдоподобные^844. Заговор, подпитываемый из-за литовского рубежа, видимо, был – другой вопрос, как далеко зашли заговорщики и насколько верны слухи об их готовности схватить Ивана и передать его Сигизмунду?

В завершение этого сюжета с московским боярским заговором 1567 г. отметим, что не только Сигизмунд пытался использовать литовских «доброхотов» в Москве, чтобы добиться своих целей в войне. Годом ранее Иван Грозный попробовал заручиться согласием Яна Глебовича (того самого полоцкого воеводича) на посреднические услуги в деле «перетягивания» на сторону Ивана видных литовских магнатов на случай, если придется голосовать за московского государя на выборах великого князя Литовского. Этот замысел был раскрыт литовской стороной, и Глебовичу с трудом удалось оправдаться, но выполнить свое обещание после этого он уже не мог^845.

Таким образом, можно предположить, что Сигизмунд как мастер политической интриги сумел выстроить летом – осенью 1567 г. многоходовую комбинацию. Разыгрывая ее, он рассчитывал одним выстрелом убить двух зайцев – внутриполитического (через формирование нужного отношения в литовской правящей элите по отношению к унии, причем эта цель была первостепенной) и внешнеполитического (через отстранение Ивана Грозного от власти посредством дворцового переворота). В первом случае королю удалось добиться желаемого, а вот во втором – лишь частично. Иван был вынужден отказаться от продолжения похода, но, прежде чем повернуть назад, он указал оставить в Торопце и Великих Луках «для приходу литовских людей» немалое войско – 5 полков, 11 воевод во главе с князем И.А. Шуйским (примерно 10–11 тыс. «сабель и пищалей»)846. Так на минорной ноте закончился 1567 г. – шестой год Полоцкой войны. И на этот раз ни одной из сторон не удалось добиться поставленных целей. Война продолжалась.

Глава VI

Шел последний год войны…

1. Пушки продолжают говорить…

Начало 1568 г. ознаменовалось активизацией боевых действий. В разрядных записях после известия о составе войска, сосредоточенного, по литовским вестям, в Торопце и Великих Луках, сказано, что «тое же зимы (т. е. 1567/68 г. – В. П.) посылал государь с Лук Великих воевод своих в литовскую землю воевать под Рую (Друю. – В. Л.), да под Ыскашь, да под Бряславль на три полки»847. Набег этой небольшой (не больше 1,5–2 тыс. всадников, судя по всему, по большей части татар) «лехкой» рати под началом князя И.А. Канбарова не мог нанести большого ущерба литовским волостям^848, однако он должен был продемонстрировать Сигизмунду волю Ивана продолжать борьбу и тщетность расчетов литовского «брата» на внутренние нестроения в Москве.

Сигизмунд и паны рады также не собирались сдаваться. Распуская свое войско в начале 1568 г., король, однако, поставил перед своими воеводами активные задачи. Жмудский староста Я. Ходкевич во главе панских почтов вместе с Р. Сангушко и минским воеводой и старостой Г. Горностаем должны были отправиться добывать Улу, браславский староста Ю. Остик получил предписание идти на перехват опустошавшей Браславщину рати князя Канбарова, а Ф. Кмита «з некоторым рыцерством» (4 тыс., по свидетельству М. Бельского) ушел воевать Смоленщину^849.

Как развивались события дальше? Ст. Пац, воевода витебский, по своей инициативе в январе 1568 г. несколько раз (5, 17, 28 и 29 января) посылал своих казаков и гарнизонных жолнеров воевать окрестности Велижа и Усвята, чем те с удовольствием и занимались, рассчитывая на богатую добычу^850. Русские не остались в долгу, напали на Сураж и спалили один из его посадов, захватив при этом 60 пленных^851. Об этом набеге писал Р. Сангушко 4 февраля 1568 г. витебский воевода.

О действиях Ю. Остика ничего не сообщается, но, видимо, раз уж о его победах над московитами и татарами польские хроники ничего не пишут, следовательно, добиться ему ничего не удалось. Ф. Кмита, если верить польским хронистам, прибыл под Смоленск, его люди на «герцах»-поединках побили немало московитов, выехавших из города померяться силами с неприятелем, после чего, опустошив окрестности города, Кмита повернул назад, к Орше^852.

Жмудскому же старосте под Улой удача не улыбнулась. 12 февраля 1568 г. он, располагая 12 тыс. конницы и 6 тыс. пехоты с артиллерией^853, подступил к замку и начал его осаду. Увы, закончилась она 4 марта 1568 г. совершенно бесславно. О том, как проходила осада, жмудский староста подробно написал в своем отчете, адресованном королю. В нем Я. Ходкевич писал, что на первых порах она шла вполне успешно. «В том часе непогодном зимном, – писал он, – напервей стреляно до одное бакшты, которая ест над Улою; тую-м бакшту и пол стены, которая от нее аж до середнее бакшты походит, також збил и здиравил, иж яко щотка, бервенье з стены и з обламков выпадало». Правда, оказалось, что московские градодельцы потрудились на славу, основательно укрепив каркас стены и забутовав его грунтом и «хрящом». Как результат, разбитая стена и башня отнюдь не торопились рассыпаться в прах и открывать воинам Ходкевича путь внутрь замка^854. Убедившись в невозможности разрушить стены и башни Улы до основания, Ходкевич решил попытать счастья иным путем – послать людей с приказом поджечь оборонительный обвод ульской крепости. Ротмистры, которые должны были вести людей на приступ, требовали от старосты, чтобы он подготовил для них пролом в стене такой ширины, чтобы знаменосец мог свободно махать в нем своим флагом.

Однако драбы и мужики, выставленные панами согласно сеймовой «ухвале», отнюдь не стремились проявлять чудеса героизма на королевской службе. «Вей по лесе, по ровах и по подречью похоронилися», – писал королю Ходкевич, и все его попытки заставить пехоту идти вперед не имели успеха, даже когда жмудский староста обнажил клинок своей сабли и, как он писал, «окровавил» его о спины хороняк. «Чим их (драбов и мужиков. – В. П.) болш до того гнано, – сокрушался Ходкевич, – тым ся болш крыли и утекали» в предрассветных сумерках. Не лучшим образом вели себя и казаки, «которых я был за пенези свои нанял, ледво до перекопу дошедши поутекали». «Я м прозьбою и добротою, а потом теж я уряду моего, – жаловался староста, – который есми на тот час на себе носил, упоминалом, просилом и росказывалом», но все безуспешно. Пехота не желала идти на штурм, не видя перед собою обещанной бреши. Не помог и личный пример воеводы, который, «видечи… непослушенство и нехуть пеших, зсел есми с коня и сам шол на тое местцо, откуль им с приметом ити казал»855.

Лишь под утро, «по долгом напоминанью, прозьбою, грозьбою, везаньем… и забиванием», воеводе удалось заставить своих людей «татарским обычаем, примет, купу за купу, дерева кидать, а так бысьмы ся могли до перекопу, а потом аж и под обламки подметать», так что можно было надеяться с Божьей помощью «к лепшему концу прийти»856. Но не тут-то было! В самый неподходящий момент русский гарнизон предпринял отчаянную вылазку, запалил и разметал примет и уничтожил все материалы для него на выстрел из лука от стен замка и за малым делом едва не захватил лишенную разбежавшегося кто куда пехотного прикрытия литовскую артиллерию в шанцах. Лишь спешив четыре конные роты и послав всадников в шанцы стеречь наряд, Ходкевичу удалось его спасти^857. В конце концов, видя откровенное нежелание пехоты осаждать замок и участвовать в осадных работах, испытывая нехватку соответствующего саперного и инженерного снаряжения, необходимого для завершения осады, к которой присоединился еще и голод, который привел к растущему дезертирству, Ходкевич решил снять осаду. «Ачьбы была дыра в том замку, яко с Кракова до Вильни, предься бы до нее драбы ити не хотели и не смели», – заключил Ходкевич, а тут еще московиты, засевшие в Уле, не испытывали нужды ни в чем: ни в порохе, ни в провианте, ни в людях и артиллерии. И пока не началась весенняя распутица, из-за которой можно было потерять наряд и обоз, 4 марта 1567 г. он приказал начать отступление^858.

Ульская конфузия Ходкевича подвела итог зимней кампании 1567/68 г.859, и с началом весенней распутицы активные боевые действия временно прекратились. В ожидании, пока просохнут дороги и прорастет первая трава, в Москве готовились к новой кампании, продолжая придерживаться тактики Фабия Кунктатора. Заглянув в разрядные записи, мы увидим, что по весне 1568 г. «опришнинский разряд» из трех полков, Большого, Передового и Сторожевого (6 воевод, «большой воевода» князь Михаил Темрюкович Черкасский) встал на Троицын день в Вязьме и Ржеве (т. е. по литовскому рубежу)860. Там же, в Вязьме, «для литовских людей» был развернут и большой 5-полковый разряд, «большим» воеводой в котором был назначен князь И.Ф. Мстиславский^861. Не об этом ли войске писал в своем письме, адресованном Р. Сангушко, Ф. Кмита: «Дал ми знать за заграничя шпегк мой», што не отменне и не похибне, але певне войска великие мают прибыть до Смоленска, которые вторгнене в панство господарское мают чинить и воеват под Оршу, Дубровну, Могилев, Шклов, Копысь и всю сюю Украину»? И далее Кмита сообщал про хитрый царский план, который заключался в следующем: «Князь Московский, маючи ведомость, што войска господаря нашого мают се обернуть под Улу и Сушу, збират войска свои и вжо зо всих сторон на одно местце зрушил их до Лук Великих, а иншое мает прислать сезде, до Смоленска». Расчет московской «ставки», по словам Кмиты, заключался в том, чтобы в тот момент, когда литовские рати повернут назад от Улы и Суши, то смоленская рать отправится делать «уторжки» «в се край», и как только литовское войско двинется ему навстречу, так сразу же «тое войско з Лук на отсечу, а войскам господарским на хрыбет послати [царь Иван] умыслил»862.

Все это время «малая» война продолжалась, и накал ее не ослабевал. Заметим, что не только литовцы успешно действовали на русских коммуникациях (подобно тому, как в 1567 г. витебские казаки во главе с ротмистром С. Бирулей под Ситно напали на московский обоз и разбили его, захватив в качестве трофеев, если верить М. Стрыйковскому, несколько пушек, 120 гаковниц, порох и ядра^863). Б. Корсак писал Р. Сангушко 30 января 1568 г., что из Борисова до Чашник отправлен конвой с артиллерией, которым назначен командовать он, и он просит дворного гетмана усилить охрану дороги между Леплем и Чашниками и от неприятельских отрядов, и от «шпегков», расставив шесть застав^864. Сам факт этого беспокойства косвенно свидетельствует в пользу того, что не только литовские казаки и охочие люди нападали на обозы и отдельные мелкие отряды русских служилых и иных людей на лесных дорогах Полочанщины, но и русские совершали успешные ответные набеги.

Московские пограничные воеводы продолжали и рекогносцировки. Во всяком случае, только так можно трактовать новость, распространившуюся в марте 1568 г. и вызвавшую переполох среди литовских воевод. 30 марта король писал Сангушко, воспрещая тому отъезд от войска по причине того, что большое московское войско прибыло в Полоцк, имея своим намерением вторгнуться в королевские владения – одна колонна должна была атаковать Долгинов, другая – Дрису, ну а третья поставить замок на Березине^865.

Причина этого переполоха была очевидна – в королевской казне снова было пусто, жалованье служебным людям не выплачивалось^866, и дисциплина наемников стремилась к нулю, они толпами дезертировали, занимались грабежом местного населения и мародерством^867, отказываясь повиноваться своим ротмистрам, которые, кстати, сами подавали своим подчиненным примеры небрежения по службе. Дело доходило местами до открытого мятежа^868. В итоге наемники, остававшиеся на службе, компенсировали невыплату «заслужоного» походами «за зипунами» на «ту» сторону^869. Понятно, что вся эта активность носила характер булавочных уколов и никак не могла повлиять на ход войны. Бессистемные и хаотичные набеги, не имевшие никакой иной цели, кроме как пополнить карманы наемников и их ротмистров, не могли вернуть Сигизмунду II Полоцка и выиграть войну.

Отсутствие средств у короля и невозможность вследствие этого финансировать строительство замков на полоцком «фронтире» привело к тому, что и в 1568 г. они оставались недостроенными и недовооруженными, испытывавшими нехватку и людей, и оружия, и припасов^870.

Мартовский переполох не был единственным в этом году. 15 мая 1568 г. Сигизмунд II писал из Гродно Сангушко, что как от самого дворного гетмана, «так и от инших старост и державец замков наших Украинных ведомост нас доходят о злом умысле неприятеля нашого, князя великого Московского, же войско збирает и замки на розных местцах, на кгрунте панства нашого будовати хочет». Поэтому король наказывал Сангушко «для лепшое готовости ку обороне панства нашого с приставства своего, Головчина, до Лукомля ехал и там со всими ротмистрами наших рот ездных на одном местце положил ся», имея задачу «естлибы люди неприятелские в панство нашо обернули, або замки где на кгрунте нашом будовати хотели», то дворный гетман со своими людьми «тым людем непрителским отпор, а панству нашому оборону чинил, сколко тобе Бог допоможет». А деньги, заверил король, «без каждого мешканя посланы будут»871.

Выполняя наказ, Сангушко решил попытать счастья там, где фортуна не улыбнулась жмудскому старосте. В конце августа 1568 г. он совершил молниеносный рейд к Уле. Имея в Чашниках чуть больше 1,1 тыс. конницы и полутысячи пехоты (всего до 1,7 тыс. бойцов)872, он выступил на север и вечером 20 августа вышел на ближние подступы к Уле. О том, что случилось дальше, подробно рассказывает Б. Папроцкий^873, описанием которого мы и воспользуемся, дополнив и скорректировав его повествование сведениями из других источников.

Опытный воин и искусный мастер «малой» войны, дворный гетман выбрал удачный момент для нападения – по донесениям «шпегков», в Уле должен был смениться гарнизон^874, и можно было рассчитывать на то, что новоприбывшие, не освоившись на новом месте, будут не столь бдительны, как прежние бойцы^875. Расчеты дворного гетмана оправдались – то, что не удалось сделать Я. Ходкевичу посредством осады, Сангушко удалось сделать «изгоном».

Как князю удалось взять Улу? Если принять на веру версию польских хронистов, то Сангушко подвел своих людей к Уле двумя колоннами – казаки во главе с ротмистрами Бирулей, Минкой и Оскеркой подошли к Уле водой, по Двине, а сам дворный гетман с главными силами, конными ротами своей, Тышкевича, Войны и князя Лукомского, а также пешими драбскими ротами ротмистров Тарновского и Рачковского по лесным дорогам вышел к Уле с севера, со стороны Туровли, с тем расчетом, чтобы не дать неприятелю прислать подкрепления ульскому гарнизону (впрочем, можно предположить, что в этом случае князь стремился ввести русских в заблуждение – подходящие с севера, со стороны Полоцка войска могли вполне быть приняты за своих)876.

Ула была атакована сразу с нескольких сторон. Казаки Минки зажгли одну из башен со стороны Двины, а затем вместе с ротой Оскерки прорубились через «фортку» («fortka», т. е. небольшие ворота для вылазок) внутрь замка. Бируля со своими людьми тем временем расчистил от завалов и рогаток подступы к замку с другой стороны, со стороны р. Улы и начали рубить ворота, чтобы впустить внутрь замка переправившиеся через Улу и подступившие к ним конные роты. Драбские же роты в это время по приставленным лестницам начали взбираться на валы и стены Улы, причем часть драбов прикрывала действия штурмующих огнем из своих ручниц.

Русский гарнизон Улы, видимо, на первых порах действительно был застигнут врасплох, однако быстро опомнился и оказал неприятелю упорное сопротивление^877. Исход штурма был решен в конечном итоге действиями казаков Бирули – они сумели в буквальном смысле прорубиться через главные ворота Улы и открыть дорогу внутрь замка конным ротам. Ввод в бой свежих сил и численное превосходство неприятеля в конечном итоге и предопределили победу литовцев. Ула пала. В плен, согласно сведениям с «той» стороны, попали оба ульских воеводы, братья Вельяминовы, и 300 «зацных» воинов (надо полагать, из числа тех, кого Б. Папроцкий назвал «людом рыцарским»). Сколько уцелело из 800 ульских стрельцов – польские хронисты и писатели не сообщают, хотя пишут о том, что мало кто уцелел от гарнизона замка, – часть погибла в бою, часть сгорела в пламени, охватившем Улу, третьи утонули в Двине, когда пытались выбраться из пылающей крепости и спастись^878.

Кроме пленников, торжествующим победителям больше ничего не досталось – Ула сгорела дотла вместе со всеми припасами и вооружением^879.

Неожиданная и блестящая (на фоне, почитай, месячного топтания под Улой Я. Ходкевича) победа Р. Сангушко произвела неожиданный эффект. Сам дворный гетман, находясь под впечатлением от своего успеха, предложил Сигизмунду организовать подобный же рейд на Полоцк, где, по его сведениям, было мало ратных людей, и взять его^880. Правда, для того, чтобы повторить ульский успех под Полоцком, Сангушко требовал дать ему больше людей. Сигизмунд уклонился от прямого ответа на это предложение дворного гетмана, переведя стрелки на М. Радзивилла Рыжего, воеводу Виленского, который на тот момент (октябрь 1568 г.) пребывал в Минске. К нему и предложил обратиться король, посовещаться насчет плана похода на Полоцк и заодно поговорить об отправлении к Сангушко дополнительных воинских контингентов. Сам же король, судя по тону его письма князю, полагал первостепенной задачей укрепиться в Уле и не допустить реванша с русской стороны.

В том же, что Москва попытается вернуть Улу, в Вильно и на «фронтире» не сомневались. Практически сразу после того, как стало известно о нападении литовцев на Улу, из Невеля к замку была послана помочная «лехкая» рать (три полка, Большой, Передовой и Сторожевой, три воеводы, не больше 1 тыс. «сабель и пищалей»881) под началом одного из лучших воевод Ивана Грозного И.В. Шереметева Меньшого^882. Естественно, что выступление этой рати на помощь Уле потеряло смысл практически сразу – крепость была взята литовцами молниеносно, и, пока войско Шереметева собиралось и выдвигалось, неприятель успел кое-как укрепиться на пепелище^883. В итоге, не располагая большими силами и явно не имея наряда, Шереметев не рискнул идти на Улу. Но чтобы хотя бы частично поквитаться с неприятелем и заодно дать своим воинам поживиться, он повел полки на Витебск.

29 сентября 1568 г. Шереметев подступил к городу и два дня стоял под ним, разоряя его окрестности и заодно запалив витебский посад (и даже, если верить М. Стрыйковскому, приступал к замку). Город был спасен благодаря хитрости («фортелю») его воеводы Ст. Паца, который подбросил русскому воеводе известие о том, что на помощь осажденному Витебску идет сам дворный гетман со своими войском.

Испуганный русский воевода и его воинство бежали от Витебска, а храбрые витебляне преследовали его по пятам, писал дальше польский хронист (оставим это замечание на его совести)884.

Вторая попытка, сведения о которой сохранились в переписке литовских воевод и ротмистров на «фронтире», была более серьезной. 7 октября 1568 г. поручник дрисский Ш. Жабровский сообщал дворному гетману, что литовские «доброхоты» доносили ему «з земли неприятелское», что в Себеже собирается русская рать под началом некоего Никифора, воеводы Опоцкого, «а при нем повет Новогородцкий, а другой Шоломский, окромя иншого люду военьного» (здесь надо полагать, что речь шла о служилых людях Новгородчины, в том числе и Шелонской пятины). Наряд для этого похода, а также порох и ядра для него Никифор должен был взять в Полоцке. В одной команде с Никифором должен был действовать и князь Ю. Токмаков, который пообещал Ивану Грозному вернуть Улу. Увы, этот поход завершился неудачей, но не по причине успешных действий литовских войск, но из-за «Божьего посещения». Как сообщал оставшийся неизвестным информатор Шимона Жабровского, Никифор «с тым людом тогды тягнул до Улы и вернулся от Полоцка недалеко для поветрея»885.

В общем, литовцам сильно повезло, что русские воеводы сразу, по горячим следам, не сумели (по объективным причинам – из-за эпидемии?) организовать военную экспедицию и вернуть Улу до того, как неприятель сумеет там закрепиться. Между прочим, с этим у литовской стороны снова возникли большие, но вполне традиционные трудности. Удержание Улы, ставшей своего рода «чемоданом без ручки», превратилось в серьезную проблему. Оставить то, что от замка осталось после штурма и пожара, было нельзя – мало того, что это место имело стратегическое значение, но трудно было и представить, насколько серьезным ударом по моральному состоянию литовской шляхты стал бы отказ от сохранения Улы за великим литовским князем. В общем, как отмечал А.Н. Янушкевич, восстановление ульских фортификаций на некоторое время стало основной задачей, которую решали литовские власти^886. Так, 10 сентября 1568 г. наивысший гетман писал Сангушко: «Што так Ваша Милость, милостивый княже, рачиш писати до мене около потреб вшеляких, до будованья замку, на оном же копцу Ульском, спешного и прудкого поратованья, яко людми, жолнери, посохи для роботы, живности, пенезей потребуючи, около того сезде уставичне без перестаня и ден и ночи не всипаючи, пильность и старане працовитое чиню, яковых мог што наборздей подлуг наболшого преможенья и усилованя тыми таковыми потребами Вашу Милость подпереть и посилить»887.

Правда, по установившемуся «обычаю» работы эти велись снова ни шатко ни валко, что дало возможность литовскому подканцлеру О. Воловичу заявить, что «але иж речи лениво идуть, трудно за так короткий час, яко ся осень вжо близко примкнула, может тот замок стати»888. Еще бы – пустая казна и неповоротливость литовской бюрократии вкупе с ее безынициативностью (преодолеть которую могла бы королевская «наука», но Сигизмунд был больше заинтересован вопросами, связанными с унией, чем удержанием какого-то, пусть и важного, замка на полоцком «фронтире») не позволяли ни Ходкевичу, отчаянно пытавшемуся наскрести по сусекам людей, оружие, провиант и деньги и отправить их Сангушко для скорейшего приведения Улы в боеспособное состояние^889, ни тем более самому дворному гетману ускорить работы. Отчаявшись завершить работы в обозримом будущем и опасаясь, что московиты предпримут новую экспедицию с целью вернуть Улу^890, дворный гетман предложил королю отправить в Москву гонца якобы для возобновления переговоров о заключении перемирия, а на самом деле «для того, абы потужнейший способ войны за часом быти мог», т. е. выиграть время для доведения работ по восстановлению Улы до конца^891.

2. И снова дипломатия и война вперемежку…

Когда князь Р. Сангушко писал Сигизмунду о желательности отправить в Москву гонца для того, чтобы выиграть время, он еще не знал, что такой гонец уже пребывал в пути. Еще 30 июля 1568 г., вскоре после возвращения из Москвы Юрия Быковского, Сигизмунд подготовил свой ответ Ивану Грозному. В королевской грамоте царю написано было, в частности, что гонец из Вильно едет в Москву еще и затем, что «посланьца або гоньца нашого послали к тобе, брату нашому, по опасный лист на послов наших великих, которим бы можно было на покой хрестианьский дело доброе за тем опасъным листом твоим, им будучи от нас до тебе посланным, меж нами становити»892.

Предложение, сделанное Иваном Грозным по боярскому приговору в грамоте^893, что доставил Сигизмунду Ю. Быковский, было услышано. Правда, от написания грамоты до отъезда гонца, Улана Букрябы, прошло два с лишком месяца. А.Н. Янушкевич полагал, что причиной столь долгого промедления было или решение Вильно подождать, чем закончится авантюра со взятием Улы, или опасения эпидемии чумы, бушевавшей в уездах и волостях по обе стороны «границы»894. Мы склоняемся ко второй версии – взятие Улы Сангушко его людьми случилось спустя почти полтора месяца после того, как была составлена грамота. И поскольку августовский рейд Сангушко выглядит как типичный акт «малой» пограничной войны, заставший врасплох и русские власти, и власти литовские (а то бы они потом судили-рядили, что делать им с таким свалившимся с неба «подарком»?), то предвидеть за несколько недель успех этого предприятия в Вильно не могли. А вот эпидемия как повод отложить миссию в Москву выглядит вполне правдоподобно.

Так или иначе, но в начале октября У. Букряба двинулся в путь. 11 октября 1568 г. Ф. Кмита писал из Орши смоленскому воеводе боярину С.В. Яковле, что в Оршу прибыл королевский гонец с намерением выехать в Смоленск и далее в Москву и что необходимо встретить его и препроводить дальше. Боярин отписал о том в столицу, и ответ пришел незамедлительно. Воеводе было наказано, чтобы он «к Филону послал на гонца опасную грамоту и против литовского гонца на рубеж пристава отпустил, и подводы и корм гонцу готовы были». «А как литовской гонец на рубеж придет, – говорилось дальше в царской грамоте, – и Семен (Яковля. – В. П.) бы литовского гонца отпустил к Москве без мотчанья»895.

28 октября Букряба был встречен на границе посланным из Смоленска приставом Афанасием Битяговским. 2 ноября смоленский воевода сообщал в Москву, что встреча на границе прошла успешно, пристав же отправил к ним грамоту, которую они пересылают государю. Сведения, которые сообщал Битяговский, весьма любопытны. На основании их A. Н. Янушкевич сделал вывод, что миссия Букрябы носила совершенно секретный характер и предпринята была втайне и от панов рады, и в особенности от поляков, рассчитывавших в обмен на военную помощь против русских получить от литовцев согласие на доступ к властным постам и к землям в Великом княжестве^896.

Так что же сообщал Битяговский? Он писал в своей грамоте, что, действительно, Букряба отпущен в Москву по королевскому слову и решению М. Радзивилла Рыжего и Григория и Яна Ходкевичей, а также подканцлера О. Воловича, «лятцкие паны и все Ляхове того не ведают и литовские люди, опрично Филона, старосты оршанского, на чем послан посланник пошел»897. Далее Битяговский сообщал сведения, которые могли в полной мере быть названы совершенно секретными. По его словам, при короле, находившемся в Варшаве, «людей воинских нет, а гетман Виленский в Менску с своим двором, а было при нем пенежных люден тысечи з две, и он отпустил их ко князю Роману (что, кстати, подтверждается перепиской гетмана с Сангушко. – B. П.), а князь Роман стоит в Белмакех посторонь Чашников, а опрично тех людей о князем Романом не сказывают (о том, что в распоряжении дворного гетмана было не больше 2 тыс. конных и пеших бойцов, говорят и польские хроники, подчеркивая малочисленность его войска. – В. Я); а на Уле ныне ротмистр Торновский (его рота в 1561–1566 гг. насчитывала по списку 150–160 «коней». – В. П.), а с ним посоха да Бирюля с казаки (еще примерно сотни полторы-две бойцов. – В. П.), а опрично того ни в которых городех собранья не сказывают»898.

На основании этой новости А.Н. Янушкевич сделал вывод, что, сообщая в частном разговоре эти сведения, Букряба тем самым выполнял устный наказ своего государя, который тем самым демонстрировал свои мирные намерения, отмечая при этом, что сообщенные гонцом сведения мало чем отличались от действительности^899. Правда, несколько дальше историк дает подробную раскладку по количеству наемных литовских рот, конных и пеших, на осень 1568 г. Из нее следует, что в 12 конных ротах было по списку около 2800 «коней», а в 24 драбских, стоявших гарнизонами в отдельных городах и замках по русско-литовской границе, – примерно 3150, причем список последних был неполным^900. И это без учета панских почтов, казаков и поляков! Так что остается вопрос: кто лукавит в данном случае, Букряба ли, выполняя волю своего господина, или же историк, выдавая желаемое за действительное? Во всяком случае, можно с уверенностью предположить, что в Москве особо не прельщались словами гонца – если на тактическом уровне русская разведка и допускала обидные проколы, то разведка «агентурная» сообщала приграничным воеводам, а значит, и «ставке» более или менее подробные и точные сведения о численности и расквартировании литовских войск.

Еще один момент из истории со встречей Букрябы взывает интерес. Посланный навстречу гонцу подьячий О. Григорьев должен был «выпросити» у литвина, «от короля ли идет ко царю и великому князю, или от королевы рады ко царья и великого князя бояром», и если от рады, то «его вопросити, от литовские ли рады или от полские, и от которых панов именем и х кому именем ко царя и великого князя бояром»901. Вопросы эти заданы были неспроста – ответ на них позволял определить, какой характер носит миссия Букрябы, насколько она серьезна. Кроме того, А.Н. Янушкевич писал о том, что во второй половине 1560-х гг. в литовском руководстве сформировалась группировка, которую, по его словам, можно было назвать «партией войны», В нее входили люди, непосредственно участвовавшие в боевых действиях и руководившие войсками на «фронтире». К числу этих «полевых командиров», заинтересованных в продолжении войны, он относил обоих Ходкевичей, Григория и Яна, Романа Сангушко, а также ротмистров-warlord’oB Ю. Тышкевича, Ю. Зеновича, Ф. Кмиту и некоторых других^902.

Война, в особенности успешная, для литовской «партии войны» означала не только и не столько возможность прославиться и получить богатую добычу. Нет, представляется более важным другое. Война и победы на фронте позволяли членам этой группы, связанной прочными родственными и служебными отношениями, укрепить свои политические позиции в литовской элите и обеспечить более сильные позиции в том же споре вокруг условий объединения Литвы и Польши. Отсюда и стремление того же Г. Ходкевича оказать давление на Сигизмунда II с тем, чтобы вынудить его обратить пристальное внимание на ход боевых действий и принять в них участие.

Король же, напротив, с прохладцей относился к этой идее (кампания 1567 г. наглядно это подтверждает). Война, как рискованное и затратное дело, не прельщала Сигизмунда, склонного решать проблемы закулисными интригами, и к тому же усиление позиций «партии войны» в литовском руководстве явно не входило в его планы, ибо мешало реализации его замысла – объединения Польши и Литвы на более прочных, чем прежде, основаниях. Война, по мнению А.Н. Янушкевича, для Сигизмунда являлась не самоцелью, но средством дипломатической игры, и, как полагал исследователь, король, «не находя возможностей для ведения успешной войны… видел выход из кризисной ситуации, к которому привела Инфлянтская война, в заключении унии с Польшей и наращивании с помощью западного соседа ресурсной базы для участия в войне»903. Правда, есть одно но. Если исходить из того, что Сигизмунд желал перезаключить унию с Польшей на более «тесных» условиях и эта цель определяла его действия в эти годы, то напрашивается предположение, что, втягивая Великое княжество в Полоцкую войну и затем пассивно наблюдая за ее ходом, он тем самым и создавал условия для пресловутой Люблинской унии, в результате которой Литва была разделена^904, ослаблена и «инкорпорирована» Польшей. «Партия войны» в итоге, получается, подыгрывала королю, а канцлер М. Радзивилл Рыжий, ратовавший за выход из войны любой ценой, видя в этом единственный путь для спасения Литвы, оказывался в одиночестве^905.

Позиция московской правящей элиты на этом фоне как будто смотрится более цельной и единой – война до победного конца (что и подтверждает Земский собор 1566 г.). Расхождения начинались лишь вокруг вопросов о том, как вести войну и кто будет главным выгодоприобретателем от нее? Из-за скудости источниковой базы восстановить в такой же полноте, как в литовском случае, борьбу мнений при московском дворе не представляется возможным. Однако можно предположить, что трения между Иваном Грозным и оппозицией, светской и духовной, которые привели к кровавому исходу, были связаны, с одной стороны, с переделом власти при дворе Ивана, а с другой – растущим недовольством новгородской и псковской элит затянувшейся чрез меры войной и связанными с ней тяготами.

Любопытные наблюдения относительно новгородской служилой корпорации-«города» сделал в своем последнем исследовании М.М. Бенцианов. Он отмечал, что новгородский служилый город оформился в целом уже начале XVI в. и далее его состав фактически не менялся. «Это была самодостаточная структура, – писал историк, – специализирующаяся на выполнении службы возле границ Новгородской земли, обладавшая собственной элитой, производившая внутри себя перераспределение имеющихся земельных ресурсов», причем, что, на наш взгляд, немаловажно, эта корпорация очень скоро обрела новую идентичность. Эта новая идентичность была связана с усвоением московскими «сведенцами», продолжал исследователь, местных новгородских обычаев и традиций. В итоге, сближаясь с местным населением, усваивая его традиции, новгородские помещики одновременно отдалялись от представителей других служилых корпораций» и на протяжении нескольких последующих десятилетий новгородский служилый город развивался «в отрыве от основной массы служилых людей Московского государства»906.

В условиях, когда Северо-Запад был слабо привязан к собственно Русской земле в логистическом отношениях и экономически ориентировался прежде всего на торговлю с Западом, эта его служебная и экономическая обособленность создавала определенные политические проблемы – вплоть до формирования и развития сепаратистских настроений. Недовольство действиями московских властей, их неспособностью (кажущейся) быстро завершить затянувшуюся войну (а Северо-Запад фактически находился в состоянии войны с 1555 г., являясь прифронтовым регионом со всеми вытекающим отсюда последствиями, а к участию в казанских походах его служилые люди выбором привлекались с начала 40-х гг. XVI столетия) и возросшими военными тяготами непременно должны были породить глухую оппозицию^907. И пресловутый новгородский «погром» зимой 1570 г., основанием для которого послужила некая «изменническая грамота»908, якобы посланная новгородцами Сигизмунду и предлагавшая ему взять под свою руку Новгород, вполне мог быть результатом этих оппозиционных настроений, беспощадно подавленных Иваном Грозным.

В общем, к исходу 1560-х гг. обе стороны имели все основания, причем преимущественно внутриполитические, обусловленные обострением политической борьбы и экономическим проблемами^909, чтобы уже в который раз сесть за стол переговоров. Приезд 9 ноября 1568 г. в Москву Улана Букрябы, ставший ответом на инициативу со стороны Ивана Грозного, стал подтверждением этого факта.

Незамедлительно по приезде, уже на следующий день, королевский посланец был принят Иваном Грозным. На приеме Иван был поражен речью Букрябы, который поименовал его «царем». Удивленный этим (ведь доселе литовские послы упорно отказывались признавать за Иваном царский титул), Иван приказал расспросить литовца, почему он так поступил, и получил от него ответ, что-де сделано это было по наказу радных панов, которые его отпускали в Москву, – М. Радзивилла Рыжего, Г. и Я- Ходкевичей и О. Воловича^910. 12 ноября Букряба был вторично принят царем и получил от него обещание выдать опасную грамоту для великих литовских послов. Спустя шесть дней, 18 ноября, королевский гонец покинул Москву, имея на руках искомую грамоту и рухлядь (знак доброй воли Ивана и его готовности к возобновлению диалога), которая была конфискована у Ю. Быковского и купцов, приехавших с ним в Москву^911. Иван также пошел и на удовлетворение другой просьбы Сигизмунда, «рать унять и городов бы и мест не заседати и новых городов ставити не велети», отписав ему, что по его королевской просьбе «мы рать свою воротили (уж не о походе ли Никифора с Опочки и Ю. Токмакова шла речь? – В. Я.) и по всем своим пограничным городом бояром своим и наместником и воеводам и всем воинским людем в твою землю брата нашего войной входити и городов и мест заседати и новых городов ставити не велел» до тех пор, пока будет идти переговорный процесс^912. Желание князя Сангушко сбылось – царь пообещал на время обмена послами и переговоров не воевать и не ставить новые замки в спорной зоне, согласившись на время установить де-факто перемирие^913, а значит, князь мог попытаться довести все-таки до ума начатое возведение ульских фортификаций.

Тем временем, пока Букряба снаряжался в путь, добирался до Москвы и возвращался обратно (2 декабря 1568 г. он пересек русско-литовскую границу в обратном направлении), Сигизмунд с головой погрузился в подготовку нового сейма, который должен был решить вопрос об унии. Военные проблемы волновали его все меньше и меньше. Так, в ноябре 1568 г., ссылаясь на письмо Ф. Кмиты, Ходкевич начал бить тревогу, рассказывая о том, что в начале 1569 г. московиты собираются из Великих Лук атаковать Витебск^914. Король спокойно встретил эту новость и предложил перепроверить эти сведения, а главное – сосредоточиться на подготовке к сейму, после чего можно было заняться и обороной зоны «фронтира»915. Одним словом, на первом месте у короля стояли вопросы, связанные с предстоящим сеймом, а вовсе не война, и это небрежение военными делами с его стороны вызывало у Ходкевича сильное огорчение. «Ведаем, как он (т. е. Сигизмунд. – В. П.) скор на словах на расправу в военных делах, как бойки пером его писари, – с горечью писал гетман Сангушко 19 сентября 1568 г., – как боятся господаря и слушаются его, и не только по его, господаря, просьбе, так что властные его, урядники, старосты и державцы именем его ничего делать не хотят, одним словом, каков поп, таков и приход (в оригинале сказано следующее: «iakie oremus, takie benedicite». – В. Л.)…»916

Чем можно объяснить это олимпийское спокойствие короля? Уж не тем ли, что он знал о том, что Москва готова выслушать его предложение возобновить дипломатические контакты и не собирается активизировать военные действия в зоне «фронтира»? Или же Сигизмунд, зная о внутренних затруднениях Ивана Грозного, о его противостоянии с оппозицией и нарастании враждебности по отношению к Москве со стороны Крыма^917, не говоря уже о голоде и эпидемии, поразившей Русское государство, полагал, что его московский «брат» не сможет организовать сколько-нибудь серьезную военную экспедицию по типу Полоцкой? Мы склоняемся к тому, чтобы объединить оба этих предположения. Косвенно эти выкладки подтверждает поведение Москвы в январе 1569 г., когда повторилась ульская история, только с другими участниками и в другом месте. Речь идет о взятии псковского «пригорода» Изборска литовцами 11 января 1569 г.

Что же произошло тогда на Псковщине? О неожиданном падении Изборска нам известно из нескольких источников. Так, например, Иван Грозный с негодованием писал Сигизмунду, что его подданные, «князь Олександр да князь Иван Полубенские, пришедчи некрестьянским обычаем… сослався с нашими изменники, безбожным обычаем в наш пригородок во псковской в Избореск с нашими изменники вьехали и город Избореск… засели». Спустя некоторое время в своем наказе отправленному с грамотами к Сигизмунду Ф.И. Мясоедову Иван указал ему так отвечать на вопрос о том, что же случилось в Изборске. «Государя вашего (т. е. Сигизмунда. – В. П.) люди, – должен был ответствовать посланник, – сослався с изменники, украдом въехали в город, и государь наш послал бояр своих и воевод, и, Божиею милостию, государевы бояре и воеводы город Избореск взяли ко государеве вотчине ко Пскову по старине, как преж того было псковской пригородок; государя вашего люди не умеют имати силою, и они емлют изменою да украдом, а государь наш, надеясь на Бога, да емлет воинским делом (выделено нами. – В. П. Очень примечательная фраза!)…» Псковский летописец указал на точную дату случившегося. По его словам, «Литва взяша Избореск Оманом, впрошалися отпритчиною, генваря в 11 день». Из посольской книги мы узнаем, что «пришли изгоном (как и в случае с Улой. – В. П.) к городу к Изборску из неметцкого города з Володимера (Вольмара. – В. П.) князь Александр да князь Иван Полубенские с литовскими людми, и город Избореск засели, а наместника изборского Офонасья Нащекина з женою и с сыном и городового приказщика и всех изборских посадцких людей з женами и з детми в полон поймали, шли к Изборску, таясь лесными месты, бездорожно». И наконец, немецкий авантюрист Г. Штаден вставил в картину случившегося еще пару деталей. По его сведениям, «губернатор польского короля Сигизмунда в Ливонии Александр Полубенский отправился в путь с 800 поляками, переодетыми в опричных. При нем было, однако, трое русских бояр, бежавших от великого князя: Марк Сарихозин и его брат Анисим, третий звался Тимофей Тетерин и был ранее в Москве у великого князя стрелецким головой». И дальше Штаден сообщал своим читателям, что Полубенский подъехал-де к воротам Изборска и «сказал воротному сторожу: „Открывай, я из опричнины!44 Ворота тотчас же открыли. Так поляки захватили врасплох Изборск, удерживали его не более четырнадцати дней»918.

Взявши Изборск, князь А. Полубенский, уже заслуживший к тому времени славу искусного «полевого командира», прислал псковскому воеводе Никите Замыцкому грамоту. В ней князь писал следующее: «Ведомо вам буди: Божиим соизволением, а государя нашего краля полского счастием и нашими верными послугами город Изборск в руках государя нашего великого короля полского; и вы б о том ведали и вперед не вступались и в волости те, что к Изборску тягнут». И далее вольмарский староста требовал, что «если захочете мир становити межи государи, мир о добром деле, и вы нашим старостам и ротмистром дайте покой до росказанья государей наших»919.

Известие о взятии Изборска «изгоном» немедля вызвало ответную реакцию Ивана Грозного – в Москве, похоже, сразу оценили, чем может обернуться этот казус. Немедля была собрана рать на три полка, во главе которой был поставлен боярин М.Я. Морозов, а его заместителем стал опытнейший воевода И.В. Шереметев Меньшой. Известным нам по прежним походам князь Ю.И. Токмаков командовал в ней нарядом. Кроме того, земская рать была усилена по приказу Ивана опричной ратью, во главе которой стояли боярин З.И. Очин Плещеев^920.

Операция по возвращению Изборска, учитывая русские расстояния, была осуществлена молниеносно. Земские и опричные воеводы, «к Изборску пришед город Избореск осадили и из наряду по городу били; и Божиим милосердием Избореск у литовских людей взяли», пленив около сотни литовских шляхтичей, служебных людей и пахоликов, которые и были присланы в Москву как живое подтверждение одержанной победы^921.

На все про все, если Штаден не ошибся, у русских ушло две недели – быстрота и оперативность более чем достойные удивления, особенно на фоне той организационной и административной неразберихи и медлительности, проявленной литовцами в «крепостной войне» и восстановлении Улы. Сам Иван был чрезвычайно доволен решительными действиями своих воевод и отправил к ним сына боярского Романа Бутурлина «з золотыми» в качестве наград^922. Награду в виде «золотого московского большого» получил и князь Ю.И. Токмаков – надо полагать, что царь тем самым оценил его верную службу не только в изборском походе, но и успешные действия по возведению и обороне от литовцев Суши летом предыдущего года.

Изборский казус вполне мог стать casus belli и привести к срыву только-только возобновившихся дипломатических контактов. Иван Грозный возмущенно писал Сигизмунду о том, как князья Полубенские, «пришедъчи нехрестианъским обычаем через твое слово, брата нашого, и через нашу опасъную грамоту на твои послы, брата нашого, сославъся з нашими изменъники, безбожным обычаем, в наш пригородок во Псковъский в Изборейск с нашими изменъники въехали»923. Однако дальше этого возмущения, высказанного в послании, датированном 24 февраля 1569 г., царь не пошел, хотя мог бы это сделать – 12 января, т. е. спустя день после того, как князь Полубенский со товарищи «засел» Изборск, он получил из Смоленска от тамошних воевод письмо с сообщением, что Сигизмунд отправил своих великих послов, которые вот-вот должны прибыть в Оршу^924. Иван же, посовещавшись с боярами, решил отправить в Литву своего гонца с письмом с изборскими претензиями, а также с новой опасной грамотой, ибо прежняя из-за действий вольмарского старосты была «порушена».

3 февраля Иван получил письмо из Смоленска, что литовское великое посольство явится на рубеж 15 февраля. 21 февраля он был извещен, что 15-го посланники от Сигизмунда пересекли границу. 28 февраля царский гонец с «изборским» письмом, новой опасной грамотой и соответствующими инструкциями покинул Москву^925. 15 марта Мясоедов выехал из Смоленска на русско-литовский рубеж, где его встретили литовские приставы и повели с собою дальше, в Оршу.

Тем временем великое литовское посольство медленно ехало к Москве. 27 февраля Ивану доложили, что оно миновало последний ям перед столицей, и на следующий день королевский гонец Ф. Скумин с сопровождавшими его лицами и купцами, на свой страх и риск решившими попытать счастья на Руси, прибыл в Москву. Сам Иван, правда, в это время отсутствовал в столице, пребывая в своей резиденции в Александровской слободе, откуда он вернулся в Москву только 20 марта и 22-го принял королевского посланца. 2 апреля, выполнив свое поручение, передав грамоту королевскую Ивану и королевские же слова, Ф. Скумин отъехал обратно с царскими грамотами на руках. В первой из них говорилось об обмене гонцами и о том, что Иван ждет великих послов на Петров день, 29 июня, или на день Ильи-пророка, т. е. 20 июля. Во второй грамоте речь шла об обмене тела жены бывшего полоцкого воеводы Довойны, которая умерла в Москве, на тело убитого после поражения на Уле воеводы князя И.И. Шуйского^926. На всякий случай Иван приказал, чтобы Ф. Скумин был отпущен за границу не раньше, чем прибудет на нее Ф. Мясоедов. Этот размен состоялся 17 июля 1569 г., а уже 23-го Мясоедов был в Москве, откуда незамедлительно отъехал в Вологду, где в это время пребывал Иван Грозный.

С собой Мясоедов доставил королевскую грамоту. В ней, помимо всего прочего, Сигизмунд писал Ивану, что рейд Полубенского на Изборск стал ответом на неоднократные набеги, которые учиняли государевы ратные люди на ливонские волости, находившиеся под управлением королевских старост и державцев. По словам короля, 2 декабря 1568 г. некие братья Ивашенины, Григорий и Иван, приходили из Юрьева посылкой тамошнего воеводы князя А. Пронского на окрестности замка Эрмес (ныне Эргеме) «и там сказу и плен чинили, людей многих в полон повели, а статки их побрали». Спустя шесть дней братья с детьми боярскими, казаками и стрельцами снова объявились в литовской Ливонии, на этот раз под замком Кашгельм (Кирхгольм, совр. Саласпилс?) «и также воюючи, много шкод поделали». 11 декабря из Говьи/Адзеля от воеводы князя Г. Оболенского голова Никита Аничков приходил с ратными в Трекатскую волость (за которую, кстати, отвечал князь А. Полубенский) и там «немало пошкодили и в полон людей свели». 12 декабря другой «выходец» из Говьи, некий Лось, пришел под замок Шмильтен (ныне Смилтине), а затем, спустя три дня, он же объявился в Трикатской волости, и везде «шкоды не мало починил, людей бил, мордовал, а других в полон свел». 20 декабря голова Иван Киреев со многими людьми, выступив из Говьи, опустошил волость Тырмо, а 256-го все из той же Говьи другой голова, Никита Аничков, напал на Шмилтенский повет и чинил там немалые козни и мордовал тамошних обитателей. И в завершение этого длинного списка обид, причиненных подданным короля московскими служилыми людьми, Сигизмунд писал о том, как в начале января 1569 г. русские напали на мызу некоего королевского «земянина» Яна Блюма, «его самого взяли и вся люди, маетность его, побрали», после чего попытались взять замок Мариенгаузен (совр. Виляка)927. Естественно, продолжал король, что князь Александр, видя все эти безобразия, решил отомстить и, подступив к Изборску, взял его (каков, однако, неожиданный поворот сюжета изборской истории!).

Как видно из этого «обидного списка», не только литовцы совершали успешные набеги на контролируемые русскими территории, но и русские не менее успешно отвечали ударом на удар и набегом на набег. И такая картина, надо полагать, имела место быть не только в «Ифлянской земле», но и в Полоцкой земле, на Смоленщине и прилегающих к ней литовским волостям – везде, где владения Ивана соседствовали с владениями Сигизмунда.

Возвращаясь к посланию короля московскому государю, отметим, что, перечислив обиды, нанесенные московскими людьми литовским подданным в Ливонии и выговорив Ивану за его прегрешения, Сигизмунд тем не менее сделал шаг к примирению, заявив, что он отпускает вместе со своими послами взятых Полубенским в Изборске пленников и возвращает их имущество и что ждать их нужно будет уже в августе. Иван же, в свою очередь, должен был вернуть пленников и их «статки», что взяли московские служилые люди в Ливонии в декабре – январе 1568–1569 гг.928 Иван приказал передать литовской стороне половину изборских пленников, а другую придержать в Москве до тех пор, пока король не сыщет всех взятых в Изборске подданных Ивана и не вернет их домой^929.

7 августа 1569 г. смоленский воевода князь С. Пронский писал Ивану, что оршанский староста Ф. Кмита прислал грамоту, в которой сообщал – король выслал своего гонца, некоего А. Халецкого, а вслед за ним должны прибыть и великие послы, которых надлежит должным образом встретить. 10 сентября Халецкий приехал в Москву, а 12-го он были принят Иваном Грозным. В своей речи, обращенной к московскому государю, Халецкий от имени своего господаря предложил Ивану Грозному взятых в Полоцке и в иных поветах литовских пленников всех чинов обменять или отпустить под выкуп и передал царю королевское послание. В этом послании, помимо всего прочего, Сигизмунд сообщал Ивану, что «иж помочью Божиею и з позволеньем нашим государьским панства наши Великое Княжство Литовское с Коруной Полскою в одинацство и розную милость братцкую… соединачились», почему он и посылает в Москву своих великих послов, от Коруны пана Яна Скротошина, воеводу иновроцлавского, а от Литвы – пана Юрия Тышкевича, воеводу берестейского^930.

26 сентября 1569 г. А. Халецкий с опасной грамотой для великих послов выехал из Москвы и направился в Оршу, а оттуда – в новое государство, возникшее в результате Люблинской унии, к которой так стремился король, в Речь Посполитую. Сигизмунд не зря приложил столько усилий и не зря манкировал своими обязанностями как военного предводителя. Умело играя на противоречиях в интересах шляхты и магнатерии Великого княжества Литовского, измышляя одну интригу за другой, он довел начатое дело до конца. Люблинский сейм, открывшийся в начале 1569 г., после долгих и ожесточенных споров литовской и польской делегаций, достиг своей кульминации 1 июля того же года, когда был подписан соответствующий акт. «Так закончилось самостоятельное существование Литовско-Русского государства и произошло „втеление“ его в корону Польскую», – подвел М.К. Любавский итог случившегося, «давнишние вожделения поляков получили наконец полное удовлетворение благодаря Ливонской войне, поставившей великое княжество почти в безвыходное положение (выделено нами. – В. П.), и благодаря литовско-русской шляхте, искавшей в унии с Польшей облегчения своего бремени и усиления своего политического значения», ибо она «чувствовала себя слабою перед своими магнатами, которые не только наполняли господарскую раду, но и сейм в лице княжат, панят, урядников земских и дворных»931.

Однако за всеми этими политическими перипетиями мы совсем упустили саму войну и окружавшие ее обстоятельства. А они, эти обстоятельства, к концу 60-х гг. для Москвы (впрочем, и для Вильно тоже, но в меньшей степени) складывались все менее и менее благоприятным образом. «Окно возможностей», приоткрывшееся в начале 60-х гг., спустя несколько лет фактически захлопнулось. Эрик XIV, с которым Ивану Грозному как будто удалось найти общий язык, был свергнут в результате дворцового переворота, и власть перешла к его брату Юхану, от которого ожидать благожелательного настроя по отношению к Москве не стоило уже хотя бы потому, что Иван договорился было с Эриком о том, что жена Юхана Екатерина Ягеллонка (к ней в свое время сватался русский царь) будет передана ему. К тому же Северная война между Швецией, с одной стороны, и Данией в союзе с Любеком близилась к концу и стоило ожидать оживления шведов в Ливонии, Карелии и на Крайнем Севере.

Однако это было не самое опасное. Намного более серьезная угроза обозначилась к исходу 1560-х гг. с юга. Отношения Москвы и Крыма миновали давно уже точку замерзания, и «холодная» война де-факто переросла в «горячую». Возросшая крымская активность в Поле в 1568 г. обозначила эту перемену более чем ясно^932, а в 1569 г. в Москву стали стекаться сведения о том, что готовится совместная крымско-турецкая экспедиция на Астрахань. К исходу весны военные приготовления османов были завершены, и поход начался. 2 сентября 1569 г. турки подступили к Астрахани, однако взять город не смогли и 26 сентября были вынуждены начать отступление, в ходе которого понесли большие потери^933. И хотя в Москве приняли решение не ввязываться в прямое противостояние с османами, оборона южной границы должна была быть усилена. Само собой, при далеко не безграничных ресурсах Русского государства отбиваться от татар и турок, одновременно наступая еще и на литовском «фронте», было невозможно. Добавим к этому еще нарастающую политическую нестабильность в самом Русском государстве и крайне неблагоприятное состояние экономики, переживавшей глубокий кризис не только из-за войны, но и из-за голода и мора. В одном из рукописных сборников XVII в. под 7077 (1568/69) г. отмечалось, что «того ж году недород был великой хлебного плоду: рожь обратилась травою мялицею, и бысть глад велий по всей вселенной». Голод и вызванный им мор в последующие два года затронул не только Русское государство, но поразили равно Польшу и Великое княжество Литовское^934.

В общем, ситуация складывалась неблагоприятная для активизации военных действий на литовском направлении. И тот факт, отмеченный неизвестным литовским книжником, что «москаль сидел тихо от того часу»935, объясняется в первую очередь не столько успехами литовских войск, сколько истощением сил Русского государства и невозможностью с его стороны продолжать активные действия на линии соприкосновения. Объективные обстоятельства диктовали Москве необходимость и далее придерживаться оборонительной стратегии на литовском направлении. Этим и объясняется то обстоятельство, что изборский казус не стал причиной нового витка обострения отношений между Москвой и Вильно и не привел к активизации боевых действий на Полочанщине и вдоль всей линии соприкосновения Москвы и Вильно от Северщины до Ливонии^936. Трезво оценив ситуацию, Иван Грозный и его бояре решили спустить все, как говорится, на тормозах, и за эмоциями, отразившимися в переписке двух монархов, не последовало ничего более серьезного. И витебский воевода Ст. Пац имел все основания написать Р. Сангушко 15 октября 1569 г., что у него «новин на тот час з загранича от неприятеля никаких нет, о которых бы мел до Вашей Милости писат», поскольку «з ласки Божей от неприятеля в покою мешкаем»937.

Нет, конечно, полного покоя на границе не было. Обе стороны, пусть и с меньшей интенсивностью, продолжали вести войну крепостей. Московские воеводы, отказавшись от продвижения вглубь литовской территории посредством возведения своих замков, обратили внимание на укрепление и освоение уже контролируемой территории. Вероятно, во второй половине 1567 г. к северо-востоку от Полоцка, в верхнем течении р. Полота был воздвигнут замок Ситно. На наш взгляд, упоминаемый М. Стрыйковский погром, учиненный отряду московитов витебскими казаками С. Бирули в 1567 г., связан как раз именно с постройкой этого замка – казаки Бирули перехватили русский обоз, доставлявший в эту новую крепость наряд.

За Ситно последовала еще пара замков, важных в стратегическом отношении и прикрывавших московские коммуникации. Первым из них стал Кречет, возведенный в конце 1569 г. «на копейской дороге на озере Тубловине Кугоне». При этом, как выяснилось позднее, в ходе переговоров о заключении перемирия, на этом месте первоначально литовцы планировали поставить свой замок и начали строительство, но нисколько в этом не преуспели. «Пришли было государя вашего люди, – заявили на переговорах московские бояре, – писарь Жук с товарищи, хотели на том месте город ставити королю и лес пасли», однако «государя нашего воеводы на том месте литовским людем города ставить не дали, и поставили государя нашего люди»938.

Важность Кречета была тем важнее, что он был поставлен в тылу все еще удерживаемого русскими замка Копье (он же Суша) и контролировал часть той самой «копейской дороги», связывавшей Копье с Полоцком. Литовцы также не остались в стороне. Взяв Улу, они вышли в тыл Копью и угрожали его сообщениям с Полоцком. Возведением Кречета московские воеводы частично парировали эту угрозу, однако литовцы сделали в конце осени 1569 г. следующий шаг в этой партии и поставили на озере Тетча на полпути из Полоцка в Копье свой замок – Лебедь (или Лебедок)939.

Новый литовский замок оказался в тылу равно как и у Копья, так и Кречета и снова стал угрожать сообщению между двумя этими выдвинутым далеко на юг русскими крепостями и Полоцком^940. Естественно, что полоцкие воеводы не оставили этого без внимания, и в начале 1570 г. чуть ли не напротив Лебедя на озере Плюсна был поставлен русский замок – Красный^941. В росписи воевод на годованье, датированной 7079 (т. е. 1570/71) г., упомянуты воеводы, посланные в Туровлю (князь Ю.И. Лобанов-Ростовский), Красный (Г. Колычев и А. Чеглоков), Копье (князь М. Лыков и В.А. Квашнин), Сокол (князь И.Д. Щепин), Козьян (Л. Хрипунов) и Ситно (С. Колычов), не считая «старых» крепостей – таких как Невель, Себеж, Озерища и Усвят^942.

С возведением этих крепостей Полоцк и выдвинутую далеко на юг Сушу связала единая цепь городов, защищавших весь 50-верстный путь от Полоцка к Копью («а копейскою дорогою от Полоцка до Туровли 20 верст, а от Туровли до Плюсна города 15 верст, а от Плюсна до Копья 15 же верст», т. е. в среднем примерно полдня или несколько больше пути)943. 4 июля 1570 г. полоцкий воевода князь А.И. Ногтев-Оболенский (упоминавшийся нами прежде) писал Ивану Грозному, что «вышли на государево имя в новой город на Плюсне из литовского городка из Лебедка Иванко Глазунов с товарищи сам-четверт и сказали, что литовские люди хотя занята под город место меж Полотцка и нового города Плюсна на озере на Гомне». Всполошившиеся воеводы отправили на то место Плетня Чихачова и Ивана Лыкова с детьми боярскими и со стрельцами. «И то место занели под город и укрепили под город, а от Полоцка то место 20 верст». Однако Иван решил не нарушать своего слова не строить укрепления, пока идут переговоры, и приказал ту крепость разорить и оставить занятое было место^944.

Последняя русская крепость на Полочанщине, Нещерда, была поставлена во все том же 7079 (1570/71) г., о чем сохранилась запись в разрядной книге: «Тово же году на Несщедре город ставили боярин Микита Романовичь Юрьев да воевода Федор Васильевич Шереметев»945. Собственно говоря, это были последние залпы войны. По большому счету, как уже было отмечено выше, после изборского казуса каких-либо серьезных столкновений на Полочанщине уже не происходило. Нет, конечно, «малая» война с обеих сторон продолжалась, о чем свидетельствуют пресловутые «обидные списки» и оговорки в переписке литовских воевод и местных warlord’oB с воеводами московскими. Однако обе стороны, предельно утомленные и самой войной, и обрушившимися на них бедствиями, уже не стремились возобновить полномасштабные боевые действия и постепенно свернули военную активность в зоне конфликта. Пушки умолкли, заскрипели перья дипломатов.

3. Войне конец: заключение перемирия…

Иван Халецкий доставил Сигизмунду опасную грамоту, выданную Иваном, осенью 1569 г. К этому времени все необходимое для отправки великого королевского посольства в Москву было уже готово. Еще 1 августа 1569 г. (т. е. еще до возвращения Халецкого!) Сигизмунд подписал соответствующую «грамоту верющую»946, однако с отправкой посольства он не торопился. Почему? А.Л. Хорошкевич полагала, что, возможно, это было вызвано стремлением Сигизмунда дождаться более или менее точных сведений относительно исхода астраханского похода османов и крымцев^947. Однако такое объяснение представляется маловероятным – то, что поход провалился и не привел ни к каким результатам (для османов), стало ясно уже к концу осени, а посольство тронулось в путь позднее. Более правдоподобным кажется иное объяснение: задержка с отправкой великих послов была обусловлена, скорее всего, трудностями пути в Москву по разоренной и опустошенной многолетней войной земле. К тому же не стоит забывать и про поветрие, которое продолжало бушевать и в Великом княжестве, и в Русском государстве. Наконец, в августе еще продолжал работать Люблинский сейм, доводя до конца начатое еще в начале года дело, – 3 августа был составлен соответствующий акт, согласно которому «Ифлянская земля» присоединялась к Речи Посполитой, а 11 августа в ответ на попытку литовцев вернуть отписанные ранее Польше Волынь, Подляшье и Киевщину в конституцию сейма был внесен дополнительный акт, подтверждавший передачу этих земель Короне^948.

Так или иначе, но весть о том, что великое литовское посольство прибывает в Оршу, достигло Смоленска только 10 января 1570 г. Прошло еще две недели, и в Смоленске же было получено письмо от Филона Кмиты о том, что великие послы приехали в Оршу и готовы двинуться дальше. 30 января к смоленским воеводам было доставлено новое письмо оршанского старосты, которым он извещал их о времени прибытия послов на границы и сообщал подробный перечень-реестр посольской свиты. Посольство действительно было великим не только по названию. С главою его Яном Скротошиным было его свиты 242 человека и 295 коней, с минским каштеляном Миколаем Талвошем ехала свита, состоявшая из 257 человек всякого звания и еще 300 коней. Свою свиту имели и другие великие послы, так что общая численность всего посольства составляла 718 человек и 900 коней, которых всех надо было накормить-напоить, предоставить кров и т. д.949 Одним словом, принимать великое посольство было весьма дорогостоящим и накладным для казны и земли, с которой сбирались и деньги, и провиант с фуражом для послов и их свиты, делом.

Хлопотным было дело встречи столь большого посольства еще и потому, что при таком значительном числе сопровождавших послов лиц трудно было обеспечить порядок во время шествия их от литовско-русского рубежа к столице. В наказ приставам, которые встречали и сопровождали послов, не случайно были включены следующие слова: «Да и того им (приставам. – В. П.) беречи, чтоб литовские люди корму никакова ни у кого силно не имали и обиды от них крестьяном нигде никаковы не было», если же таковые обиды все же случатся, то приставам надлежало «послом о том говорити, чтоб людей своих велели унимати, в том бы себе нечти не чинили»950. Естественно, памятуя о том, что посол не только выполнял свои дипломатические функции, но был также и разведчиком-«шпегком» в неприятельском стане, в наказе приставам упоминалось также и об их обязанности всеми силами стремиться к тому, чтобы надежно изолировать послов и их людей от возможного общения с местными жителями^951.

2 февраля 1570 г. послы, встреченные русскими приставами, миновали границу и, на что было обращено внимание в посольской книге, пошли ко Смоленску не торной дорогой, не трактом, а проселком, в объезд. Из контекста этого сообщения следует, что на этот маршрут послы встали сами, без давления со стороны приставов. Почему? И снова закрадывается мысль, что причиной такого поворота была эпидемия, то самое лихое поветрие, которого не без оснований опасались на тракте великие литовские послы. Или же причина была в другом? 5 февраля Ян Скротошин со товарищи прибыл в Смоленск.

Тем временем, пока послы медленно, не торопясь, всячески демонстрируя свое величие, двигались к Москве, в Смоленск 5 февраля приехал Вислой Булгаков, челядинец князя П.И. Шуйского, который ездил в Литву договариваться об условиях вывоза тела князя в Москву. Булгаков сообщил новости о последних событиях в Литве. По его словам, суть унии-«еднанья» двух государств заключалась в том, чтобы «им (литовцам и полякам. – В. П.) стояти ото всех украин заодно: Ляхом Литве пособляти, а Ляхом Литве пособляти без пенезей (т. е. если раньше помощь Литве в войну против Москвы рассматривалась польскими радными панами как дело сугубо добровольное, и посылаемые в Литву польские конные и пешие роты были наемными, служившими великому князю литовскому при условии регулярных денежных и иных выплат, то теперь ситуация менялась. – В. П.)…». Другой важной новостью, что привез с собой Булгаков, была та, которая гласила: «Собранья… литовским людем нет нигде, опричь тех людей, которые ротмистры по украинным городом»952. Эта новость вкупе с другой, о том, что послы-де едут «мир взяти по своей воле», говорила о том, что о войне в ближайшем будущем можно не беспокоиться – противник к ней не готов и признаков того, что он предпринимает меры к активизации боевых действий в ближайшем будущем, нет.

3 марта 1570 г. литовское великое посольство наконец-то прибыло в Москву и было размещено на литовском посольском дворе. Сопровождавшие посольство литовские купцы и их люди общим числом 643 человека были размещены во дворах за пределами литовского посольского двора, дворы эти были огорожены от внешнего мира «городьбою»953.

Стоит заметить, что встречавшим послов на въезде в столицу приставам П. Волынскому, А. Клобукову и все тому же С. Иванову был дан новый царский наказ относительно порядка встречи и сопровождения послов. Очень многое в ходе переговоров определялось тем, какой информацией о положении Русского государства и его взаимоотношениях с сопредельными державами, не говоря уже о внутреннем состоянии страны, владели послы. Отсюда и строжайшее требование к приставам – послы должны были быть изолированы от внешнего мира и поддерживать связь с ним только через них. Само собой, воспрещалось пускать на двор полоцких пленников, каковы бы они ни были – что сами полочане, что их «жоны, девки или робятки»954. Потчевать же информацией и создавать у послов соответствующее видение мира должны были сами приставы. При этом приставы должны были быть немногословны, не нужно им «речей плодить», ибо они «люди не думные», а раз так, то откуда им про государевы дела знать?955

Одним словом, наказ приставам содержал подробнейшие инструкции о режиме содержания литовских послов и их людей в Москве, и режим этот был довольно суровым, по существу, режимом полной изоляции. Единственным же светом в окошке в промежутках между аудиенциями у московского государя и заседаниями за столом переговоров для послов должны были стать сами приставы. Впрочем, столь жесткое отношение к послам связано было не только со стремлением московских властей ослабить их, литовских переговорщиков, позиции во время обсуждения условий замирения, но и их поведением по дороге в Москву да и в самой столице. В посольской книге сохранились любопытные подробности на этот счет, рисующие поведение королевских послов в весьма непрезентабельном виде^956. Создается четкое впечатление, что в Москву приехали представители державы-победительницы диктовать свои условия проигравшему неприятелю и которым требования принимающей стороны были не указ.

Нервозная обстановка во время приема послов ничего хорошего не предвещала, тем более что послам были даны такие инструкции со стороны короля, которые, по существу, соответствовали тем, что получил в свое время от царя Ф. Колычев. «Проект перемирия с польско-литовской стороны мало чем отличался от проекта 1566 г.», – писал по этому поводу А.Н. Янушкевич. «Как и раньше, – продолжал он, – ВКЛ было готов признать status quo в Ливонии и провести разграничение Полоцкой земли без передачи московитам ее левобережной части»957. Иван Грозный и его бояре, видимо, догадывались о таких условиях, почему в очередной раз был поднят вопрос о создании вассального ливонского «королевства», «королем» которого должен был стать младший брат датского короля принц Магнус^958. Создание такого находящегося под русским протекторатом квазигосударства позволяло обойти условия замирения, предлагаемые со стороны Сигизмунда и его советников, и, более того, рассчитывать на расширение сферы влияния в Ливонии в будущем.

Собственно переговоры в Москве с послами начались после долгой паузы. Еще 15 февраля 1570 г. Иван Грозный наказывал Семейке Иванову заявить послам, что их ждали на Крещение, а они не явились, потому государь отправился «в свою отчину в Великий Новгород и во Псков для земских росправ», и как только он вернется в столицу, так сразу послов и примет. Однако прошел месяц, другой, а прием посольства все откладывался и откладывался. 18 марта Иван, прибывший в Александровскую слободу, велел сообщить послам, что он «был в своих вотчинах в Великом Новгороде и по Пскове для своих земских росправ, и там места далние, и дорога была государю трудна», почему царь и великий князь «для своего покою поехал на свое село в слободу опочинути», а вот после Пасхи можно будет поговорить и о деле^959.

Само собой, затянувшееся ожидание не придавало смирения ни заносчивым польским шляхтичам, ни охранявшим им не менее гордым московским детям боярским, в результате чего список конфликтов между ними продолжал множиться. Наконец, 4 мая 1570 г. Иван въехал в столицу и во главе своей свиты прошествовал в свой опричный дворец мимо литовского посольского подворья, за чем могли наблюдать из-за тына и решеток и послы, и их люди. Но прошло еще несколько дней, пока, наконец, в воскресенье 7 мая 1570 г. Иван принял у себя великих послов. Переговоры начались.

О том, как проходили эти переговоры, сказано было прежде много и не раз^960, поэтому мы не будем останавливаться подробно на бурных перипетиях обсуждения условий прекращения войны. Отметим лишь, что проходили они в ставшей традицией атмосфере упорного торга с обеих сторон. «Переговоры пошли по привычному, давно проторенному пути», – писала по этому поводу А.И. Хорошкевич и, продолжая, отмечала, что «они (т. е. переговоры. – В. П.) открылись непомерными требованиями с обеих сторон»961. Как гласит «Выписка из посольских книг», «послы просили Новагорода, Пскова, Смоленска, Дорогобужа, Вязьмы, Торопца, Лук, Мосалска, Мценска, и всех Сиверских городов, Полотцка, Озерища, Усвята со всеми поветы». С московской стороны переговорщики в ответ запросили «Киева и русских городов, которые к Киеву и Волынской земле, и Береста, и Каменца Берестейского, и всех городов, которые по Днепру х Киеву: Витепска, Могилева, Шилова, Мстиславля, Канева, Черкасского, Кричева, Чичерска, Пропойска»962. И дальше в рамках ставшего уже «стандартным» сценария стороны мало-помалу, делая одну уступку за другой, приступили к выработке некоего соглашения, которое устроило бы всех. Правда, согласование позиций и интересов сторон оказалось, как и прежде, чрезвычайно трудным делом – характерная фраза в «Выписке» гласила, что переговорщики с обеих сторон «говорили спорных речей много, а на дело никоторое не сошли»963.

Столкнувшись с упорством бояр в отстаивании интересов своего государя, 10 июня польские послы попытались зайти с другой стороны и соблазнить Ивана Грозного возможностью стать королем Речи Посполитой – мол, у короля нет наследника, «а королева рада обе тебе прихиляютца и потомству твоему, что у короля детей нет». Потому-то, продолжали послы, пока король жив, то и радные паны, и шляхетство «смотрят на короля», а как «его Бог приберет, и рада обе поспол прихиляетца к тебе ко государю». И в знак своих добрых намерений и готовности быть избранным на трон Речи Посполитой не согласился бы государь на те условия, что привезли с собой послы?964

А.Л. Хорошкевич, рассказывая об этом эпизоде, писала о том, что «царь принял это заявление всерьез» и «легко попался на этот дипломатический крючок», рисуя Ивана Грозного этаким простаком, которого легко обвести вокруг пальца^965. Однако из дальнейшего хода переговоров это никак не следует – царь, приняв к сведению это щедрое предложение^966, продолжал, однако, гнуть свою линию. И линия эта хорошо просматривается в многочасовой речи 10 июня, которую Иван Грозный произнес (именно произнес, а не зачитал) в ответ на лестное, казалось бы, предложение, сделанное польской стороной. В ней царь продемонстрировал недюжинные познания в истории русско-литовских отношений и четко расставил акценты, выделив основные спорные моменты в них и кто, в конечном итоге, виновен в разлитии христианской крови^967.

После этого переговоры продолжались еще несколько дней. Согласование начертания границы оказалось незавершенным. Де-факто стороны молча согласились на ту линию «границы», которая сложилась к моменту начала переговоров по итогам предыдущих боевых действий. Аналогичным образом оказался разрешен и вопрос о границах русских и польских владений в Ливонии. В итоге, поторговавшись о сроках перемирия, стороны решили заключить его на три года, «от лета 7078-го от Петрова дни до Петрова же дни лета 7081-го», договорившись, что в эти годы «на обе стороны войны не быти, и городов не заседати, и новых не ставити». По истечении же срока перемирия предполагалось возобновить переговорный процесс, «слати на обе стороны великих послов, которые б могли меж государей делати и о спорных землях договор чинити»968.

Таким образом, 18 июня 1570 г. в Москве была достигнута договоренность о прекращении войны. Обе стороны, изрядно вымотавшиеся в ходе этого конфликта и испытывавшие серьезные внутренние проблемы, молчаливо согласились с тем, что спорные территории будут поделены по принципу uti possidetis. Однако «по очкам» все же перевес остался на стороне Москвы. Пускай она не смогла добиться установления своего контроля за всей Полочанщиной, оставив ее левобережную часть на литовской стороне, однако сам Полоцк она смогла удержать, превратив правобережную часть Полоцкого повета в укрепленный плацдарм для дальнейшего наступления на теперь уже Речь Посполитую. Была решена и другая, не менее важная задача – Ливония оказалась де-факто поделена между Русским государством, Данией, Швецией и Речью Посполитой, и последнему Ягеллону не удалось наложить свою руку на ливонское наследство целиком.

Мир, конечно, получился шатким и неустойчивым, компромиссным, и условия этого компромисса не удовлетворяли ни ту ни другую стороны. Новая война была неизбежна, но на тот момент и худой мир все же был лучше доброй ссоры, а Москве сейчас, в 1570 г., даже такой мир был очень нужен – на повестке дня стоял крымский вопрос. Ошибка, допущенная в середине 1540-х гг. и не исправленная в 1550-х гг., дала о себе знать в самый неподходящий момент. После Астрахани впереди были сожжение Москвы татарами в 1571 г. и многодневное сражение на дальних и ближних подступах к русской столице, завершившееся победой государевой рати над басурманами при Молодях в 1572 г. И эта победа стала возможной во многом благодаря тому, что Иван Грозный, здраво оценив внешнеполитические перспективы и свои возможности, пошел на серьезные уступки «брату» Жигимонту.

Мир был необходим и Речи Посполитой. Она нуждалась в нем уже хотя бы потому, что Люблинская уния поставила перед литовской и польской правящими элитами целый ряд серьезнейших вопросов внутреннего обустройства нового соединенного государства, не говоря уже о том, что расстроенные войной система государственного управления, хозяйство и финансы бывшего Великого княжества Литовского нуждались в немедленной поправке. К тому же не за горами были и выборы нового короля – у слабевшего Сигизмунда II не было законных наследников, а решать все эти вопросы в условиях войны было весьма затруднительно. Как результат, очередная русско-литовская война подошла к концу, оставив после себя ворох неразрешенных проблем.

Как выиграть сражение, но проиграть войну…

Вместо заключения

Подведем краткие итоги нашего разыскания. Полоцкая война 1562–1570 гг., возникшая из-за не разрешенных ранее противоречий двух государств, претендовавших на доминирование в Восточной Европе, имела непреходящее значение и для них, и для всего региона в целом. Попытка Великого княжества Литовского вернуться к активной внешней политике и вмешаться в процесс раздела «ливонского наследства» обернулись для Вильно горьким разочарованием. Ни общество, ни государство Литвы оказались не готовы к войне и, ввязавшись очертя голову в конфликт, очень скоро показали свою неспособность к напряженной и упорной, требовавшей мобилизации всех сил и средств работе для достижения успеха в этой борьбе. «Литовско-Русское государство, – писал М.К. Любавский, – создавшееся из более устойчивого общественного материала, оказалось менее устойчивым в борьбе за самостоятельное существование, чем государство Московское». Польские права и вольности, продолжал историк, способствовали ослаблению литовской государственности, препятствовали развитию сильной централизованной власти, лишая ее возможности противостоять восточному соседу. Как результат, отмечал он дальше, в критические минуты, когда требовалось приказывать из центра, эти вольности вынуждали Сигизмунда II «сеймовать со „станами^44 и приглашать их к добровольным жертвам на алтарь отечества», однако «воспитанные в областном и вотчинном, а не общегосударственном патриотизме, землевладельцы предпочли пожертвовать не „горлами^44 своими и „статками^44, а самостоятельностью своего государства, дабы с меньшим „накладом^44 давать отпор неприятелю»969.

Быть может, кое-что в этой оценке причин неудачи Великого княжества Литовского в Полоцкой войне сегодня покажется натянутым и даже ошибочным, однако, на наш взгляд, главное было верно уловлено историком – литовская государственность в годы Полоцкой войны провалила экзамен на зрелость, а история не дала ей шанса на пересдачу. Русское же государство, напротив, прошло через это испытание и не сломалось под грузом еще более тяжелых проблем, чем те, с которыми столкнулось Великое княжество Литовское. И самое удивительное в этом то, что, в принципе, и Московия, и Литва как государства сложились на одной и той же исторической «почве», имея своим предшественником средневековую Русь, и в своем развитии прошли в общем схожие до поры до времени этапы. Если же попробовать найти ту точку невозврата, когда исторические пути Руси литовской и Руси московской разошлись, то, пожалуй, мы бы поставили на 30 – 40-е гг. XV столетия, ознаменовавшиеся для будущей Московии «Войной из-за золотого пояса» между Василием II, с одной стороны, и его дядей Юрием Дмитриевичем и сыновьями Дмитрия Юрьевичами – с другой, а для Литвы – междоусобицей 30-х гг. того же столетия за наследство великого князя Витовта^970.

По итогам этой своей усобицы Москва окончательно встала на путь постепенного формирования политических и социальных структур земско-служилого государства. В Литве же ситуация начала развиваться в другом направлении. Как писал С.В. Полехов, «в начале 40-х годов XV в. центральная власть в ВКЛ оказалась в трудном положении, столкнувшись как с внешними угрозами, так и с неповиновением собственных подданных». И чтобы выйти из этого затруднительного положения, она пошла на серьезные уступки своим подданным, прежде всего крупной землевладельческой знати и городам, и посредством раздачи земель и привилеев сумела укрепить, как выяснилось на время, свое положение^971. И хотя и Русское государство, и Великое княжество Литовское в равной степени относились в раннемодерным «лоскутным» («composite») государствам, в которых успешность действий верховной власти во многом предопределялась ее способностью находить общий язык и компромиссы с влиятельными группами и кланами как в центре, так и на местах, дальнейший ход событий показал, что Рюриковичам это удавалось лучше, нежели последним Ягеллонам.

Как результат, Москва сумела создать более эффективный военный механизм, нежели Литва. Начиная с конца XV в. мы видим череду поражений и неудач, которые раз за разом терпит Вильно в противостоянии с Москвой. И что с того, что в отдельных боях и сражениях литовцы и поддерживавшие их поляки могли одерживать победы над русскими. Эти успехи имели тактический характер, не меняя в общем неблагоприятный ход боевых действий что 1-й Смоленской войны 1512–1522 гг., что войны Полоцкой 1562–1570 гг. Порядок бьет класс, и ход этих обеих войн, поразительно схожих друг с другом, только подтверждает это правило. Литовская военная машина, как оказалось, имела недостаточный запас прочности и была работоспособна лишь на коротких дистанциях, тогда как московская держала удар и была способна не только к кратковременному спурту, но и к долгой, изнурительной борьбе. И хотя Москва столкнулась в ходе войны с серьезными проблемами, не только внутренними, но и внешними, тем не менее заложенного в московскую политическую, экономическую, социальную и, само собой, военную подсистемы запаса прочности хватило и на то, чтобы успешно завершить Казанскую и Астраханскую войну, и на войну Свейскую и Ливонскую, а на оставшееся – переиграть по очкам Литву в войне Полоцкой, а Крым – в «войне двух царей». И даже рискованный опричный эксперимент не оказал рокового влияния на способность Москвы вести напряженную войну на два фронта (во всяком случае, до начала 1570-х гг.).

Литва на такое долгое напряжение оказалась не способной и рухнула под тяжестью оказавшегося непомерным для нее груза великодержавных амбиций. «Нельзя сказать, – отмечал в своем исследовании А.Н. Янушкевич, – что княжество не обладало необходимым потенциалом для ведения успешной войны с Московским государством». Дело было в другом, продолжал историк, в том, что «власти не смогли как следует распорядиться им и наладить эффективную организацию вооруженных сил и военно-оборонительных мероприятий (что было связано с особенностями политического и государственного устройства Великого княжества. – В. П.). Чрезвычайно низкая исполнительная дисциплина, отсутствие воли и решимости при принятии решений стали яркими показателями кризиса власти»972.

Возможно, переломить ситуацию могла бы личность великого князя (примером тому может быть судьба Стефана Батория, воина и полководца, настоящего военного вождя), но последний Ягеллон, Сигизмунд II Август, как оказалось, не был тем государем, который смог бы вдохнуть жизнь в мертвеющее тело Великого княжества Литовского. Проявленное им безразличие, если не сказать более того, к ведению войны для Великого княжества, которое представляло собой довольно рыхлую «конфедерацию» отдельных земель с развитым чувством «областного партикуляризма» (термин С.В. Полехова), оказалось смертельным. Полоцкая война поставила точку в его существовании как политического субъекта. Правда, вряд ли это был тот результат, которого желал Иван Грозный^973. Великое княжество Литовское было привычным, хорошо изученным противником, а вот Речь Посполитая как «единое тело», состоящее из двух государств, Литвы и Польши, а по сути одного, польского, поглотившего литовское, было противником в известном смысле новым, к которому еще нужно было приспособиться. И этот итог Полоцкой войны имел для дальнейшей судьбы Восточной Европы важнейшее значение. Люблинская уния, заключение которой было бы невозможно без этой войны, коренным образом изменила расстановку сил в регионе, и последствия этой перемены будут сказываться спустя многие десятилетия и даже столетия.

Примечания

1 См.: Янушкевіч Л.М. Вялікае Княства Літоўскае і Інфлянцкая вайна 1558–1570 гг. Мінск, 2007. В своей работе мы опирались на русское издание 2013 г. (см.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570. М., 2013).

2 Энгельс Ф. Анти-Дюринг // Маркс КЭнгельс Ф. Сочинения. Т. 20. М., 1961. С. 171.

3 См., например: Ленской В.В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. М., 2012; Ленской В.В. Очерки истории Ливонской войны. От Нарвы до Феллина. 1558–1561 гг. М., 2017.

4 См., например: Ленской В.В. Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в. М., 2018; Ленской В.В. «Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в. М., 2017.

5 Филюшкин А.Л. Ливонская война или Балтийские войны? К вопросу о периодизации Ливонской войны // Балтийский вопрос в конце XV–XVI в.: Сб. науч. статей. М., 2010. С. 86–87.

6 Об этих войнах и отдельных кампаниях и сражениях в ходе них см., например: Александров С.В. Смоленская осада. 1609–1611. М., 2011; Алексеев Ю.Г. Походы русских войск при Иване III. СПб., 2007; Кром М.М. Меж Русью и Литвой. Пограничные земли в системе русско-литовских отношений конца XV – первой трети XVI в. М., 2010; Кром М.М. Стародубская война (1534–1537). Из истории русско-литовских отношений. М., 2008; Курбатов О А. Военная история русской Смуты начала XVII века. М., 2014; Лобин А.Л. Битва под Оршей. СПб., 2011; Малов А.В. Русско-польская война 1654–1667 гг. М., 2006; Темушев В.Л. Первая московско-литовская пограничная война: 1486–1494.

М., 2013 и др. И уже когда писалась эта книга, из печати вышло исследование О.А. Курбатова, посвященное 13-летней войне (Курбатов О.А. Русско-польская война 1654–1667 гг. М., 2019).

7 Об этом событии см., например: Кочегаров КЛ. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 годах. Заключение договора о вечном мире. М., 2008.

8 Федотов Г.П. Россия и свобода // Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М., 2003. С. 616–617.

9 Об этой перестройке см.: Кром М.М. «Вдовствующее царство»: политический кризис в России 30 – 40-х годов XVI века. М., 2010.

10 Виппер Р.Ю. Иван Грозный. Рига, 1922. С. 106.

11 Слово по погибели Рускыя земли и по смерти великого князя Ярослава // Воинские повести Древней Руси. Л., 1985. С. 116.

12 Любавский М.К Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. СПб., 2004. С. 42.

13 См., например: Горский А.А. Русские земли в XIII–XIV веках. Пути политического развития. М., 1996. С. 53.

14 Кром М.М. Меж Русью и Литвой. Пограничные земли в системе русско-литовских отношений конца XV – первой трети XVI в. М., 2010. С. 182.

15 Там же. С. 193.

16 См.: Памятники русского права. Т. II. Памятники права феодально-раздробленной Руси. XII–XV вв. М., 1953. С. 252.

17 См.: Московский летописный свод конца XV века // ПСРЛ. Т. XXV. М., 2004. С. 285.

18 Стоит заметить еще один любопытный факт из истории межкняжеских отношений того времени. В 1130 г. киевский князь Мстислав Владимирович, сын Владимира Мономаха, по сообщению летописца, «поточи» полоцких князей «с женами и с детми, в Греки» (т. е. отправил их в почетную ссылку в Константинополь) (см., например: Ипатьевская летопись // Русские летописи. Т. XI. Рязань, 2001. С. 211). Хоть и была Полоцкая волость отдельным княжением, тем не менее выходит, что и Мономах, и его сын полагали для себя возможным вмешиваться в полоцкие дела, распространяя свою власть и на это княжество.

19 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Сигизмунда-Августа. Т. I (с 1545 по 1572 год). СПб., 1845. С. 51.

20 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Крымскою и Нагайскою Ордами и с Турцией. Т. I. С 1474 по 1505 год, эпоха свержения монгольского ига в России // СбРИО. Т. 41. СПб., 1884. С. 439.

21 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. I (с 1487–1533 год) // СбРИО. Т. 35. СПб., 1882. С. 460.

22 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. I. С. 509.

23 Напьерский К.Е. Русско-ливонские акты. СПб., 1868. С. 278; Устюжская летопись // ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982. С. 52. В разрядах упоминается также намерение Василия III «отпустить воевод к Полотцку» с Великих Лук в 1515 г., но был ли этот поход или же в разрядные записи вкралась ошибка – установить пока не представляется возможным, ибо в опубликованных источниках, как русских, так и иностранных, ничего об этом походе не сообщается (см., например: Разрядная книга (далее РК) 1475–1598. М., 1966. С. 55).

24 См.: Милюков П.Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.). М., 1901. С. 57. Ср.: РК 1475–1605. Т. I. Ч. I. М., 1977. С. 148–149.

25 См. подробнее: Лобин АЛ. Оборона Опочки. 1517 г. «Бесова деревня» против армии Константина Острожского. М., 2017.

26 Об этой кампании см. подробнее: Ленской В.В. Чудо на Двине (эпизод из истории 1-й Смоленской войны) // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Труды VI Международной научно-практической конференции 13–15 мая 2015 года. Часть III. СПб., 2015. С. 355–377.

27 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Крымом, Нагаями и Турциею. Т. II. 1508–1521 гг. // СбРИО. Т. 95. СПб., 1895. С. 535.

28 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Крымом, Нагаями и Турциею. Т. II. С. 535; РК 1475–1605. Т. I. Ч. I. М., 1977. С. 167. Владимирский летописец конкретизировал известие о походе на Вильно – по его сведениям, русские полки «Вилна не доходили 30 верст» (Владимирский летописец // ПСРЛ. Т. XXX. М., 2009. С. 143).

29 Под Полоцком русские рати до конца войны успели объявиться еще один раз – в 1519 г. Тогда по приказу великого князя воевода князь М.В. Горбатый с «новгородской силой» и «силой псковской» выступил из Великих Лук «в Литовскую землю» и, пройдя по Полочанщине, соединился южнее с остальными русскими полками, выступившими из Смоленска и Стародуба. После этого соединенная рать двинулась на запад, опустошив окрестности Могилева, Минска, Ошмян, Борисова, и вышла на ближние подступы к Вильно. В следующем, 1520 г. рать под водительством воеводы В.Д. Годунова со товарищи ходила на Витебск и Полоцк и, по словам Василия III, «людей многых побили, а иных поймали, и землю его (Сигизмунда I. – В. П.) воевали, и полону бесчислено вывели…» (см.: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Немецким орденом в Пруссии. 1516–1520 г. // СбРИО. Т. 53. СПб., 1887. С. 142, 143, 203; Софийская 2-я летопись // ПСРЛ. Т. VI. СПб., 1853. С. 263).

30 См.: Кром М.М. Стародубская война (1534–1537). Из истории русско-литовских отношений. М., 2008. С. 14–15; Милюков П.Н. Древнейшая разрядная книга. С. 78.

31 О военных приготовлениях Василия II и о слухах, ходивших в литовских правящих кругах о намерениях московского великого князя, см. подробнее: Кром М.М. Стародубская война (1534–1537). С. 13–17.

32 Об этом сообщал в Вильно бежавший из Москвы бывший жолнер Войцех, попавший в плен в годы 1-й Смоленской войны (см.: Акты, относящиеся до истории Западной России, собранные и изданные Археографическою Комиссиею. Т. II. СПб., 1848. С. 331).

33 Псковская 3-я летопись. С. 228.

34 Псковская 1-я летопись. С. 106; Псковская 3-я летопись. С. 228.

35 Летописный сборник, именуемый Патриаршей, или Никоновской, летописью // ПСРЛ. Т. XIII (далее Никоновская летопись). М., 2000. С. 88, левый столбец.

36 Там же. С. 89, левый столбец.

37 Псковская 1-я летопись. С. 107.

38 Вологодско-Пермская летопись // ПСРЛ. Т. XXVI. М., 2006. С. 322.

39 Только псковичи выставили 500 пищальников, еще 400 пищальников было отослано в Москву, 3000 «коней оу телегах и человека на кони» (Псковская 1-я летопись. С. 107), и это без учета новгородской посохи и детей боярских новгородских и псковских, которые, похоже, были мобилизованы полностью. В Полоцком походе тремя десятилетиями позже новгородский служилый «город» выставил почти 2,7 тыс. детей боярских, а псковский – почти 330, всего около 3 тыс. детей боярских без их послужильцев (см.: Баранов КВ. Записная книга Полоцкого похода 1562/63 года // Русский дипломатарий. Вып. 10. М., 2004. С. 125–128).

40 На все про все ушло, по сообщению Вологодско-Пермской летописи, три недели, Псковская добавляет к этому сроку еще пять дней – заложена была крепость в Петров день, 29 июня, а закончена 25 июля (Вологодско-Пермская летопись. С. 322; Псковская 1-я летопись. С. 107. См. также: РК 1475–1605 гг. Т. I. Ч. II. М., 1977. С. 253–254).

41 См., например, письмо И. Горностая Ю. Радзивиллу: Радзивилловские акты из собрания Российской национальной библиотеки. Первая половина XVI в. // Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. М.; Варшава, 2002. С. 153.

42 См., например: Вологодско-Пермская летопись. С. 322; Псковская 1-я летопись. С. 108.

43 Псковская 1-я летопись. С. 108.

44 Филюшкин А.И. Причины «Полоцкого взятья» 1563 г. глазами современников и потомков // Вестник Санкт-Петербургского университета. 2005. Сер. 2. История. Вып. 3. С. 20.

45 См., например: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II (1533–1560 г.)// СбРИО. Т. 59. СПб., 1887. С. 132, 207–208, 209–210.

46 См., например: Там же. С. 438–439.

47 Цит. по: Кивельсон В. Картография царства: земля и ее значение в России XVII века. М., 2012. С. 72.

48 Там же. С. 59.

49 См., например: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II. С. 216, 220–221.

50 Там же. С. 278, 291–292.

51 О «Войне двух царей» см.: Ленской В.В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. М., 2016.

52 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II. С. 572.

53 См. там же. С. 573.

54 См.: Вебер Д.Л., Филюшкин А.И. От Ордена осталось только имя… Судьба и смерть немецких рыцарей в Прибалтике. СПб., 2018; Ленской В.В. Очерки истории Ливонской войны. М., 2017.

55 Цит. по: Вебер Д.И., Филюшкин А.Л. От Ордена осталось только имя… С. 144.

56 О «войне коадъюторов» см. подробнее: Филюшкин А.Л., Попов В.Е. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2009. № 1 /2 (5/6). C. 151–184.

57 См.: Филюшкин А.И. Изобретая первую войну России и Европы: Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков. СПб., 2013. С. 687.

58 Там же. С. 675.

59 Monumenta Livoniae Antiquae. Sammlung von Chroniken, Be-richten, Urkunde und anderen schriftlichen Denkmalen und Aufsatzen, welche zur Erlauterung der Geschichte Liv-, Ehst- und Kurland’s dienen. Bd. V. Riga und Leipzig, 1847. S. 704–705. Москва же затребовала с ливонцев «за прошлые залоги и за нынечной подъем (т. е. для покрытия расходы на сбор рати. – В. П.) полпятадесят тысяч ефимков, а Московьскоя османатцать тысяч рублев…» (Летописный сборник, именуемый Патриаршей, или Никоновской, летописью // ПСРЛ. Т. XIII. С. 287). Следовательно, Москва запрашивала с Ливонской «конфедерации» 45 тыс. талеров, или 18 тыс. рублей по русскому счету.

60 Форстен Г.В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). Т. I. Борьба из-за Ливонии. СПб., 1893. С. 38.

61 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II. С. 578.

62 Там же. С. 575.

63 Там же. С. 579.

64 Там же. С. 583–584.

65 См., например: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II. С. 590.

66 См. там же. Т. II. С. 592.

67 Любавский М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства. М., 1900. Приложения. С. 95–97.

68 Ответы великого князя Сигизмунда Августа на просьбы и заявления княжат, панов и всей шляхты Великого княжества Литовского, представленные ему на Виленском сейме // Русская историческая библиотека. Т. XXX. Юрьев, 1914. Стб. 270–271.

69 Янушкевич А.И. Ливонская война. С. 28. О складывании европейской «мир-экономике» и о той роли, которую играл в ней экспорт сельскохозяйственной продукции из Восточной Европы, прежде всего зерна, см., например: Валлерстайн И. Мир-система Модерна I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. М., 2015. С. 78–79, 88, 106–108, 112–116, 374–375 и далее.

70 Любавский М.К. Литовско-русский сейм. Приложения. С. 96.

71 А.Н. Янушкевич в своей работе отмечал, что «военная тревога» на русско-литовском пограничье, в том числе и в Полоцке, была объявлена еще в конце 1558 г., тогда же было принято решение и начать сбор «серебщины» (военного налога) за 1556 и 1557 гг., который не собирался из-за продления перемирия с Москвой (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 38). То есть посольство В. Тышкевича ехало в Москву, уже имея за плечами такой тяжелый груз, и насколько искренним было доставленное ими предложение о мире, остается вопросом.

72 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II. С. 595–596.

73 Там же. С. 603, 604–605.

74 Там же. С. 601.

75 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 47. В подтверждение этого он приводит выдержку из выписки о дипломатических сношениях России и Польско-Литовского государства, где шла речь именно о некоей договоренности о Ливонии (Выписка из посольских книг…) // Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. М.; Варшава, 1997. С. 213).

76 См.: Karwowski S. Wcielenie Inflant do Litwy i Polski 1558–1561. Poznań, 1873. S. 92–93.

77 Никоновская летопись. С. 323.

78 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II. С. 595.

79 См. там же. С. 609.

80 Там же. С. 609–611.

81 Выписка из посольских книг… С. 215.

82 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II. С. 623–624. Ср.: Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 185–186.

83 См., например: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 49.

84 Там же. С. 50.

85 Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. Warszawa, 1846. S. 411.

86 Летописный сборник, именуемый Патриаршей, или Никоновской, летописью // ПСР. Т. XIII. С. 325.

87 Там же.

88 См.: Лебедевская летопись // ПСРЛ. Т. XXIX. М., 2009. С. 286.

89 См.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 168.

90 См. соответствующие инструкции: Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографическою Комиссиею. Т. I. 1361–1598. СПб., 1863. С. 147–148.

91 Курбский А.М. История о делах великого князя московского. С. 116.

92 Псковская 3-я летопись. С. 240.

93 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 194.

94 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III (1560–1571)// СбРИО. Вып. 71. СПб., 1892. С. 223.

95 См.: Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографическою Еомиссиею. Т. I. С. 148; Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 170.

96 Именно незначительностью этих стычек и их обыденным характером и объясняется, на наш взгляд, отсутствие упоминания о них в том же Лицевом своде, но не тем, что, как полагает А.Н. Янушкевич, русские проиграли этот бой и понесли потери (см.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 51).

97 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II. С. 627–628.

98 Никоновская летопись. С. 329.

99 См., например: Elementa ad Fontium Editiones. T. L. Docu-menta ex Archivo Regiomontano ad Poloniam Spectantia. Romae, 1980. P. 133.

100 Elementa ad Fontium Editiones. T. XXVI. Res Polonicae ex Archivo Mediceo Florentino. I pars. Romae, 1972. P. 17.

101 Никоновская летопись. С. 331.

102 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. III. С. 17–20.

103 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 51.

104 Никоновская летопись. С. 331.

105 Там же. С. 331.

106 См.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 170–171; Lietu-vos Metrika. Rn. 564 (1553–1567). Vilnius, 1996. P. 38, 40.

107 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 33, 40, 41, 44.

108 РК 1475–1598. С. 182; РК 1475–1605. Т. II. Ч. I. М., 1981. С. 87.

109 Псковская 3-я летопись. С. 241.

110 См.: Lietuvos Metrika. Rn. 564 (1553–1567). Р. 43–45, 45–47, 48, 49–51.

111 Ibid. Р. 53–54.

112 Псковская 3-я летопись. С. 241; Stryjkowski М. Rronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 412.

113 Никоновская летопись. С. 339; Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 158; Псковская 3-я летопись. С. 241; М. Rronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 412.

114 Псковская 3-я летопись. С. 241.

115 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 264.

116 См.: Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). Р. 69.

117 Ibid. Р. 72–73, 75.

118 Ibid. Р. 76, 81–83.

119 Впрочем, что война неизбежна, в Вильно и в Кракове предполагали уже весной 1561 г. Во всяком случае, папский нунций в Польше Б. Бонджованни писал в мае кардиналу Дж. Морони, что король оплатил наем 8-тысячной польской конницы и, имея 2 тыс. всадников своего двора и 20 тыс. литовской конницы, с 30-тысячным войском, готов выступить на защиту Ливонии от Московита (Elementa ad Fontium Editiones. T. LVIII. Romae, 1984. P. 16).

120 Выписка из посольских книг… С. 221.

121 О выборе свободы вместо тирании см. послание гетмана Радзивилла тарвастским воеводам (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 235).

122 Никоновская летопись. С. 340.

123 Собрание грамот и государственных договоров, хранящихся в Государственной Коллегии Иностранных дел. Часть I. СПб., 1813. С. 470–473.

124 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 209; Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 51.

125 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 54.

126 О ходе литовской мобилизации в конце 1561 – начале 1562 г. см.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 132–133, 170–171, 202.

127 Еще прежде, летом 1560 г., когда шли переговоры и обмен послами между ним и Иваном Грозным, Сигизмунд посылал в Крым своего дворянина, чернобыльского державцу С. Тышкевича, с посланием к хану, в котором настаивал на том, чтобы хан отправил в набег против Ивана своего сына и наследника Мухаммед-Гирея (Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 184).

128 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 199.

129 О русском наступлении на Крым и развитии русско-крымских отношений в конце 50-х – нач. 60-х гг. XVI в. см.: Виноградов А.В. Русско-крымские отношения 50-е – вторая половина 70-х годов XVI века. Т. I–II. М., 2007; Ленской В.В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. М., 2016.

130 О перехваченных грамотах см., например: Никоновская летопись. С. 340.

131 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 63.

132 Там же. С. 67.

133 См.: Никоновская летопись. С. 340–341.

134 См., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 97–98.

135 Роспись смоленских воевод см., например: РК 1475–1598 гг. С. 196.

136 РК 1475–1598 гг. С. 10.

137 Послужной список старинных бояр и дворецких, окольничих и некоторых других придворных чинов… // Древняя российская вивлиофика. Ч. XX. М., 1791. С. 35, 36.

138 РК 1475–1598 гг. С. 128–129.

139 См. там же. С. 134, 176, 178, 184, 189. Первый воевода Сторожевого полка по местническому счету в 50-х гг. XVI в. был четвертым в иерархии полковых воевод «стандартной» 5-полковой рати (см.: Корзинин А.Л. Порядок иерархии полковых воевод в Ливонскую войну // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв.: Сборник научных статей. М., 2010. С. 161).

140 Шигалей и его татары, согласно разрядным записям, отправились из Москвы 9 марта 1562 г. (см.: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 103).

141 Текст наказа см., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 101–103.

142 О Шереметеве Большом см., например: Пенской В.В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. С. 31–32.

143 Полковую роспись см., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 104.

144 См.: Баранов КВ. Записная книга… С. 127–129; Буганов В.И. Документы о сражении при Молодях // Исторический архив. 1959. № 4. С. 176–177; РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. III. М., 1982. С. 473.

145 См. соответствующий пассаж в наказе: РК 1475–1598 гг. С. 197.

146 Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). Р. 92.

147 Ибак – астраханский царевич Ибак (Ибрагим) б. Ак-Кобек, правнук хана Ахмеда (Ахмата). Взят в плен казаками на Волге в 1558 г. и доставлен в Москву (Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. Казань, 2006. С. 289). О Ибаке см. подробнее: Беляков А.В. Чингисиды в России XV–XVII веков. Просопографическое исследование. Рязань, 2011. С. 61, 64, 194–195, 283, 315, 328.

148 Тохтамыш – астраханский царевич, правнук хана Ахмеда. Бежал на Русь из Крыма в 1557 г. Подробнее см.: Беляков А.В. Чингисиды в России XV–XVII веков. С. 61–63, 193–195, 197.

149 Бекбулат (Бек-Булад) – астраханский царевич, брат Тохтамыша. Приехал в Москву в свите черкесской княжны Марии Темрюковны в 1561 г. Подробнее см.: Беляков А.В. Чингисиды в России XV–XVII веков. С. 61–62, 194–195, 381.

150 Никоновская летопись. С. 340.

151 Там же. С. 340.

152 См.: Буганов В.И. Документы о сражении при Молодях. С. 174–175; Русский исторический сборник. Т. V. М., 1842. С. 27–28.

153 Псковская 3-я летопись. С. 243.

154 Сигизмунд писал в конце января 1562 г., что в условиях снежной и морозной зимы вражеское наступление маловероятно и можно не торопиться со сбором войска, выдав тем самым недостаток за достоинство. Шляхта и летом неохотно выступала на службу, а зимой и подавно (см.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 133).

155 Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). Р. 89–90.

156 Ibid. Р. 91–92.

157 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 133.

158 Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). Р. 100–101.

159 Метрыка Вялікага княства Лйтоўскага. Кн. 44. Кніга запісаў 44 (1559–1566). Мінск, 2001; Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). C. 41–43.

160 См.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 202; Jasnowski J. Materiały do działnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego // Prze-gąd Historyczno-Wojskowy. T. IX. Warszawa, 1937. S. 297, 300; Plewczyński M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku. T. II. Lata 1548–1575. Zabrze, 2012. S. 155.

161 Cm.: Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). P. 98—100, 101–102, 105–116.

162 Ibid. P. 100–101, 106, 107.

163 См.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 136.

164 Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). P. ПО—111. Спустя шесть дней, 24 июля, аналогичные листы были отправлены и в Жемайтию, шляхта которой также не торопилась являться на назначенное место сбора (Ibid. Р. 111–112).

165 См.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 175.

166 Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). Р. 94.

167 Симеон Касаевич – крещеный астраханский царевич Ядгар-Мухаммед б. Касим, правнук Ахмеда. Бывший казанский «царь», взят в плен во время штурма Казани в октябре 1552 г., доставлен в Москву и вскоре после этого был крещен. О нем подробнее см.: Беляков А.В. Чингисиды в России XV–XVII веков. С. 61, 65, 83, 108, 121, 159, 187, 193–198, 280, 281, 309–310.

168 Кайбула – Абдула б. Ак-Кобек, астраханский царевич, правнук Ахмеда, выехал в Москву в 1552 г. О нем см.: Беляков А.В. Чингисиды в России XV–XVII веков. С. 61, 63–64, 98, 149, 187, 193, 195–199, 281.

169 Никоновская летопись. С. 340–341.

170 См., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 105–106.

171 См., например: РК 1475–1598. С. 167, 156.

172 О И.Ф. Мстиславском см., например: Володихин Д.М. Воеводы Ивана Грозного. М., 2009. С. 70—122.

173 О П.И. Шуйском см., например: Абрамович Г.В. Князья Шуйские и российский трон. Л., 1991. 103–105, 106–108.

174 Александр Сафакиреевич – казанский «царь» Утямиш-Гирей, сын казанского «царя» Сафа-Гирея, племянника крымского «царя» Сахиб-Гирея I. В России с 1551 г., крещен в 1553 г., воспитанник Ивана Грозного. О нем см.: Беляков А.В. Чингисиды в России XV–XVII веков. С. 57, 59, 83, 92, 96, 116, 122, 124, 160, 308, 127.

175 Никоновская летопись. С. 341.

176 Псковская 3-я летопись. С. 242.

177 Метрыка Вялікага княства Лйтоўскага. Кн. 44. С. 46.

178 Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). Р. 34–35.

179 А.Н. Янушкевич связывал проблемы со снабжением поляков с тем, что приграничные районы были опустошены и разорены (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 203), однако с этим нельзя согласиться. Это утверждение справедливо для последующих лет войны, в особенности для второй ее половины, а в самом начале войны кем была разорена Полочанщина настолько, что небольшой польский наемный контингент не мог найти там себе пропитания? Явно проблемы с его обеспечением были связаны с нежеланием местного населения торговать с ним по установленным твердым ценам и неприязнью местных русинов к полякам, которых они полагали не защитниками, а нахлебниками.

180 Jasnowski J. Materiały do działnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego. S. 281.

181 Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 412.

182 Никоновская летопись. С. 341.

183 Псковская 3-я летопись. С. 242–243.

184 Никоновская летопись. С. 343.

185 Псковская 3-я летопись. С. 242–243. В переписке Ф. Зебржидовского с М. Радзивиллом Рыжим упоминается, что в этом набеге участвовали «piszczelniki», т. е. пищальники, один из которых, опочанин, был взят в плен (Jasnowski J. Materiały do dz-iałnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego. S. 288).

186 См. роспись «берегового разряда» 7070 г. в: РК 1475–1606. Т. II. Ч. I. С. 97–98.

187 О князе М.И. Воротынском см., например: Володихин Д.М. Воеводы Ивана Грозного. С. 157–196.

188 Никоновская летопись. С. 341–342.

189 Об обороне Мценска от татар см., например: Ленской В.В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. М., 2016. С. 130–133.

190 Никоновская летопись. С. 342.

191 Баранов К.В. Записная книга… С. 128.

192 Никоновская летопись. С. 342.

193 Там же.

194 Там же. С. 344.

195 Там же. С. 342.

196 Там же. С. 348.

197 Еще 14 апреля 1562 г. Иван Грозный отрядил Дмитрия Вишневецкого с его людьми «на Днепр», «недружбу делати царю Крымскому и королю Литовскому» (Никоновская летопись. С. 341). По опыту предыдущих лет пребывание русских ратных людей в низовьях Днепра означало, что хан и его воинство не решатся выйти за Перекоп и уйти в поход на «государеву украйну», рискуя в противном случае получить набег на крымские владения. Измена же Вишневецкого означала, что эта угроза для хана больше не актуальна и у него развязаны руки. И не был ли поход Девлет-Гирея на Мценск результатом этой измены, поскольку Вишневецкий давно вел переговоры с Сигизмундом о переходе на его сторону?

198 Псковская 3-я летопись. С. 243. На наш взгляд, версия, излагаемая псковским книжником, более или менее адекватно отражает случившееся, потому что псковская летописная традиция, более «приземленная», нежели московская, и не столь официозная, в описании боевых действий обычно более точна.

199 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 106.

200 Послания Ивана Грозного. СПб., 2005. С. 56.

201 См.: Филюшкин А.И. Мифология и реалии битвы под Невелем 1562 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2012. № 1 (11). C. 197–202.

202 Cm.: Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 412–413.

203 Cm.: Kronika Marcina Bielskiego. T. II. Sanok, 1856. S. 1151–1152.

204 Из письма коронного гетмана М. Радзивиллу Рыжему следует, что невельская экспедиция была предпринята в том числе и потому, что в лагере польского войска под Езерищами ощущалась острая нехватка провианта (Jasnowski J. Materiały do działnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego. S. 291, 292).

205 Янушкевич A.H. Ливонская война. С. 204.

206 Jasnowski J. Materiały do działnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego. S. 269.

207 Gwagnin A. Kronika Sarmacyey Europskiey. Krakow, 1611. S. 137.

208 Jasnowski J. Materiały do działnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego. S. 297, 298.

209 M. Плевчиньский дает и того больше – 2300 бойцов, в том числе 1300 конницы и 300 пехоты польской (драбская рота В. Верхлейского), 300 всадников двора Ст. Довойны, 200 литовской конницы (наемной?) и 200 городовых казаков (с Витебска?). См.: Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 159.

210 Jasnowski J. Materiały do działnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego. S. 300.

211 Ibid. S. 291.

212 См. соответствующий наказ в: PK 1475–1605. Т. III. Ч. III. М., 1989. С. 89–90.

213 Нельзя, впрочем, исключить, что Курбский присоединил к своему отряду часть Невельского гарнизона. М. Плевчиньский насчитывал в нем 300 детей боярских, 100 стрельцов, 700 казаков и 1000 «piechoty chłopskiej» (пищальников? посохи?). См.: Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 159. Также из письма Ф. Зебржидовского следует, что в отряде Курбского были татары (Jasnowski J. Materiały do działnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego. S. 291), но дворы и Симеона Касаевича, и Кайбулы были небольшими. Но даже в таком случае если и был численный перевес русских над поляками, то небольшим.

214 Jasnowski J. Materiały do działnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego. S. 291.

215 Plewczyński M. Wojny I wojskowość polska… T. II. S. 161–162.

216 Филюшкин А.И. Мифология и реалии битвы под Невелем 1562 г. С. 197.

217 Там же. С. 199.

218 Там же. С. 200.

219 Там же. С. 199–200.

220 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 171, 173; Fietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). Р. 107.

221 Псковская 3-я летопись. С. 243.

222 Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси, издаваемый при управлении Виленского учебного округа. Т. IV. Вильна, 1867. С. 7.

223 Его нет среди «годовщиков» ни предыдущего, 7070, ни следующего 7071 г. (см.: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 98, 141). Значит ли это, что Темкин был одним из сотенных голов стародубского гарнизона?

224 Никоновская летопись. С. 344.

225 Там же. С. 344. В.М. Воробьев связывал эту опалу не только с медлительностью князей Воротынских в ходе преследования хана после попытки его взять Мценск, но и с попыткой побега князя И.Д. Бельского, изменой Вишневецкого и неудачей Курбского под Невелем (Воробьев В.М. Предыстория Полоцкого похода // От Древней Руси до современной России. СПб., 2006. С. 164). По его мнению, эти события свидетельствовали о росте напряженности в отношениях между Иваном и частью боярства, и поход на Полоцк призван был, считал историк, сломить глухое недовольство в боярской среде и изменить ход войны (Там же. С. 164–165).

226 Баранов К.В. Записная книга… С. 120.

227 Отечественный исследователь К.В. Петров на основе анализа текста «Записной книги» пришел к выводу, что рукопись была составлена не раньше середины августа 1564 г. (см.: Петров К.В. Об истории текста и рукописи книги полоцкого похода 1563 г. // Книга Полоцкого похода 1563 г. (Исследование и текст). СПб., 2004. С. 10).

228 Исходную роспись Полоцкого похода см., например: Баранов К.В. Записная книга Полоцкого похода. С. 121–122. Для сравнения – большой государев поход на «берег» в 1559 г. насчитывал 6 полков (см.: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 45–46, 49–56). Шесть полков было и под Казанью в 1552 г. (см., например: РК 1475–1605 гг. Т. I. Ч. III. М., 1978. С. 428–429).

229 В справочнике Ю.М. Эскина отмечен лишь случай местничества между царскими оруженосцами-рындами (Эскин Ю.М. Местничество в России XVI–XVII вв. Хронологический реестр. М., 1994. С. 55). Федор Басманов, рында при 3-м саадаке, бил челом на рынду при 2-м саадаке князя Ивана Лыкова, «что ему быть меныни князь Ивана невмесно» (РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 112). Однако эта местническая тяжба не касалась полковых воевод, да и из контекста разрядной записи следует, что это случай как будто имел место весной 1562 г., когда была объявлена роспись можайского похода Ивана Грозного.

230 См. соответствующую роспись по воеводам и пунктам сбора в: Баранов К.В. Записная книга… С. 122–123.

231 См. там же. С. 123.

232 См.: Лисейцев Д.В., Рогожин Н.М., Эскин Ю.М. Приказы Московского государства XVI–XVII вв.: Словарь-справочник. М.; СПб., 2015. С. 158.

233 Косвенный намек на это есть в разрядных записях – так, в росписи Полоцкого похода отмечено, что «а рынды были у государя, как под Полотеск пошол, по росписи, как государь стоял в Можайску в 70-м году…» (РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 112). Правда, в «Записной книге Полоцкого похода» и в Государевом разряде приводится иная роспись рынд (см., например: РК 1475–1598 гг. С. 199). Впрочем, в той же Разрядной книге 1475–1605 гг. отмечено, что по приходу к Полоцку Иван Грозный переменил рынд (РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 113).

234 См.: Баранов К.В. Записная книга… С. 123.

235 Никоновская летопись. С. 344.

236 Соответствующую роспись см.: Баранов К.В. Записная книга… С. 123).

237 Баранов К.В. Записная книга… С. 123.

238 В этой связи нельзя не вспомнить про «дело» на р. Листани на Рязанщине морозной и снежной зимой 1444 г., когда «полк» татарского «царевича» Мустафы был разбит двором великого князя Василия II, на помощь которому пришли на «ртах» мордовские воины и рязанские казаки «с сулицами и с рогатинами и с саблями» (см., например: Летописный сборник, именуемый Патриаршей, или Никоновской, летописью // ПСРЛ. Т. XII. М., 2000. С. 61–62).

239 Пример такой грамоты, датируемой 1554 г., см.: Акты служилых землевладельцев. Т. I. М., 1997. С. 207.

240 Баранов К.В. Записная книга… С. 124.

241 См. там же. С. 124.

242 Эта слаженная работа военной машины Русского государства того времени была отмечена канадским историком Дж. Кипом, который полагал ее пусть и несколько хаотичной и громоздкой, но, тем не менее, более гибкой и эффективной, чем военно-бюрократический аппарат Российской империи (см.: Keep J.L.H. Soldiers of the Tsar. Army and Society in Russia 1462–1874. Oxford, 1985. P. 14).

243 Хорошкевич A.JI. Россия в системе международных отношений середины XVI века. М., 2003. С. 301.

244 О переговорах в Копенгагене см., например: Форстен Г.В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). Т. I. Борьба из-за Ливонии. СПб., 1893. С. 291–293.

245 Никоновская летопись. С. 345.

246 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 69–70.

247 Там же. С. 72–73.

248 Там же. С. 74.

249 Там же. С. 74–75.

250 «Выписка из посольских книг» о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. // Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. Т. II. М.; Варшава, 1997. С. 224–225.

251 Там же. С. 225.

252 Там же. С. 226.

253 См., например, инструкции встречавшему литовского посланца приставу Третьяку Чабукову: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 89–90.

254 Никоновская летопись. С. 345.

255 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 97–98.

256 Выписка из посольских книг… С. 228.

257 Никоновская летопись. С. 345.

258 Баранов КВ. Записная книга… С. 124. Отметим, что в официальной московской истории войны известию о выступлении Ивана IV из Москвы на свое дело государево и земское предшествует другое, свидетельствующее о соответствующей религиозно-идеологической подготовке похода (см.: Никоновская летопись. С. 345). Она призвана была придать операции характер «крестового» похода в защиту православия от поругания со стороны еретиков и тем самым позиционировать ее как акт справедливой войны. Об идеологической составляющей Полоцкого похода см., например: Bogatyrev S. Battle for Divine Wisdom: the rhetoric of Ivan IV’s campain against Polotsk // The military and society in Russia, 1450–1917. Leiden, 2002. P. 325–363.

259 Так, M. Стрыйковский писал о 200 тыс. конных и 80 тыс. пеших московитов, А. Гваньини – о 300 тыс. конных и пеших воинов, некий немец сообщал по меньшей мере о 145 тыс. русских, не считая мобилизованных крестьян в обозе и пр. (см.: Точное описание завоевания и взятия Московским великим князем большого торгового города Полоцк, находящегося в Литве, 15 февраля 1563 года//Витебская старина. Т. IV. Витебск, 1885. С. 119–120; Gw again A. Kronika Sarmacyey Europskiey. S. 126; Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 413).

260 Баранов KB. Записная книга… С. 124. Анализ текста наказа воеводе князю М.И. Воротынскому накануне Молодинской кампании 1572 г. позволяет утверждать, что во 2-й половине XVI в. окончательно сложился «алгоритм» исчисления походных ратей. Накануне похода в Разрядном приказе составлялась предварительная роспись войска и составлялись списки служилых людей «по отечеству», которые получали на руки полковые воеводы. При этом дьяки и подьячие Разрядного приказа имели на руках более или менее точные данные о числе детей боярских тех или иных служилых корпораций-«городов», что же касается их послужильцев, то такой информацией они (во всяком случае, точной) не располагали (К.В. Петров полагал, что нормативы, заложенные в «Уложение», носили рекомендательный характер. См.: «…и бе их столько, еже несть числа»: сколько воинов воевало в Русской армии в XVI в.? // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2009. № l/2 (5/6). C. 125. На это обстоятельство указывал и О.А. Курбатов (см.: Курбатов О.А. «Конность, людность и оружность» русской конницы в эпоху Ливонской войны 1558–1583 гг. // Русская армия в эпоху Ивана Грозного. Материалы научной дискуссии к 455-летию начала Ливонской войны. СПб., 2015. С. 241). Поэтому после окончательного сбора служилых людей воеводы устраивали смотр, и, «пересмотри всех людей в конех и в доспесех», составляли окончательную роспись с точным указанием всех служивых (см.: Буганов В.И. Документы о сражении при Молодях. С. 170–171).

261 Подсчитано авт. по: Баранов К.В. Записная книга… С. 125–129.

262 Там же. С. 358.

263 Никоновская летопись. С. 269.

264 См.: Акты служилых землевладельцев. Т. I. С. 51, 75, 100, 101, 102, 209.

265 Баранов К.В. Записная книга… С. 124.

266 Любопытный пример «переменности» численности послужильцев содержится в ввозной грамоте, выданной недорослю Евстигнею Нелединскому в марте 1566 г. Его отец Степан Нелединский, имея в пользовании поместья в Бежецком Верху 93 чети пашни, в августе 1564 г. на смотр в Холму явился сам «на коне в доспехе и в шеломе, людей ево три человека на конех, два в доспехех, третей в тегиляе в толстом, и в шапках в железных, конь прост, два человека на меринах в кошу» (Акты служилых землевладельцев. Т. I. С. 155). Как видно из текста грамоты, Степан Нелединский, согласно «Уложению о службе», должен был явиться на службу сам по себе, однако он умудрился снарядить в поход еще и трех бойцов сверх «комплекта», не говоря уже о двух кошевых.

267 См., например, материалы дискуссии о численности русского войска в XVI в. на страницах журнала «Studia Slavica et Balca-nica Petropolitana» («…и бе их столько, еже несть числа»: сколько воинов воевало в Русской армии в XVI в.? С. 45—150).

268 Подсчитано авт. по: Баранов КВ. Записная книга… С. 126, 127, 128.

269 См.: Аграрная история северо-запада России XVI века. Новгородские пятины. Л., 1974. С. 38.

270 Об отношении детей боярских к службе см., например: Курбатов О. А. Морально-психологические аспекты тактики русской конницы в середине XVII века // Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2003/2004. Новые научные направления. М., 2005. С. 194.

271 Р.Г. Скрынников полагал, что численность армии Ивана Грозного под Полоцком достигала примерно 50–60 тыс. чел. при примерно такой же численности обозной прислуги и посохи (Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 155). О 50—80-х тыс. «комбатантов» в войске Ивана Грозного говорил Д.М. Володихин при общей численности рати вместе со всей прислугой не менее 130 тыс. чел. (Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках. С. 91). А.Н. Янушкевич поддержал точку зрения Р.Г. Скрынникова (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 68). Наши расчеты дают цифру существенно меньшую, чем у Р.Г. Скрынникова, но за счет того, чтобы мы очень осторожно подошли к оценке численности выставляемых детьми боярскими послужильцев (Р.Г. Скрынников полагал, что их было около 20–30 тыс.).

272 Псковская 3-я летопись. С. 244.

273 Точное описание завоевания и взятия Московским великим князем большого торгового города Полоцк, находящегося в Литве, 15 февраля 1563 года. С. 119.

274 О дорожных работах см., например: Никоновская летопись. С. 348. Отечественный историк А.Н. Лобин пришел к выводу, что только действия наряда в походе обеспечивали примерно 30–33 тыс. посошных людей (Лобин А.Н. Русская артиллерия в Полоцком походе 1563 года // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. Сборник научных статей. М., 2010. С. 127).

275 См., например: Дополнения к актам историческим, собранные и изданные Археографическою Комиссиею. Т. I. СПб., 1846. С. 129–131. Подробнее о московской военной логистике того времени см., например: Пенской В.В. «…И запас пасли на всю зиму до весны»: логистика в войнах Русского государства эпохи позднего Средневековья – раннего Нового времени // История военного дела: исследования и источники. 2016. Т. VIII. С. 85— 106. URE: http://www.milhist.info/2016/03/3l/penskoy_8 (дата обращения 04.04.2019 г.).

276 См., например: Вотчинные хозяйственные книги XVI в. Ужинно-умолотные книги Иосифо-Волоколамского монастыря 1590–1600 гг. Т. I. М.; Л., 1976. С. 32–33.

277 См., например, описание царского наряда в конце 50-х гг., сделанное неким англичанином: The Discovery of Muscovy. From The Collections of Richard Hakluyt. With The Voyages of Othere and Wulfstan from King Alfred’s Orosius. P. 131–132.

278 Никоновская летопись. С. 349. Немецкий «журналист» писал в своем «точном описании», что пушки государева наряда тащили посошные люди – четыре самых тяжелых стенобитных (или, по русской терминологии того времени, «проломных») орудия тащили «первое стенобитное орудие… 1040 крестьян. Второе – 1000 крестьян. Третье – 900 крестьян. Четвертое – 800 крестьян…» (Точное описание завоевания и взятия Московским великим князем большого торгового города Полоцк, находящегося в Литве, 15 февраля 1563 года. С. 119). Спустя 40 лет после Полоцкой осады польский шляхтич С. Немоевский, описывая военные обычаи московитов, сообщал, что у них орудия «никогда не везут лошадьми, но только людьми» (Pamiętnik Stanisława Niemo-jewskiego (1606–1608). Lwów, 1899. S. 159).

279 Псковская 3-я летопись. С. 243–244.

280 См.: Кройника литовская и жмойтская // ПСРЛ. Т. 32. М., 1975. С. 109; Точное описание завоевания и взятия Московским великим князем большого торгового города Полоцк, находящегося в Литве, 15 февраля 1563 года. С. 119, 122; Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 413. O «перекочевке» сведений из исторического нарратива в работы современных историков см., например: Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках. С. 93; Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 68.

281 См.: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. III. М., 1982. С. 464–465.

282 Никоновская летопись. С. 356.

283 Курбский А.М. История о делах великого князя московского. С. 110.

284 См., например: Лобин А.Н. Артиллерия в царствование Ивана Ррозного // Труды кафедры истории России с древнейших времен. Т. II. СПб., 2007. С. 304–305; РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. III. М., 1982. С. 464–465.

285 См.: Лобин А.Н. Русская артиллерия в Полоцком походе 1563 года. С. 124, 137.

286 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 138–140, 143.

287 В ревизии 1552 г. было отмечено, что «под тым замком гора замъковая на многих местцах попсовала и упала», при этом восстановление «упавших» мест превратилось в серьезную проблему, ибо часть замковых укреплений должны были делать посошные с Себежской волости, отошедшей к Москве по условиям перемирия 1537 г., а часть – людьми волостей, принадлежавшим вдове бывшего полоцкого воеводы Ст. Глебовича и витебскому воеводе Ст. Кишке, которые упорно уклонялись от строительной повинности (Рэвізія Полацкага ваяводства 1552 года. Менск, 2011. С. 33).

288 Рэвізія Полацкага ваяводства… С. 26–35; Тарасау С.В. Полацк IX–XVII стст. Псторыя і тапаграфія. Менск, 2001. С. 44.

289 Рэвізія Полацкага ваяводства… С. 35–36.

290 Тамсама. С. 34–35.

291 Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 163.

292 Никоновская летопись. С. 356.

293 Тарасау С.В. Полацк IX–XVII стст… С. 54.

294 См. тамсама. С. 58. О наличии рва и «острога» в Заполоцком посаде можно судить по наказу Ивана Грозного сыну боярскому П. Зайцеву и дьяку Б. Щекину, руководившим работами по восстановлению полоцких укреплений.

295 Рэвізія Полацкага ваяводства… С. 33.

296 Тамсама. С. 33.

297 2-й раздел Литовского статута 1529 г. определял, что обязанные службой должны были выставлять от себя на войну «пахолка на добром кони, чтобы конь стоял за чотыри копы грошей, а на нем панцэр, прылбица а корд, павезка а древце с прапорцом» (Статут Великого княжества Литовского 1529 года. Минск, 1960. С. 42). Один такой «пахолок» с 1554 г. выставлялся с каждых 10 «служоб» или «волок» (см.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 130).

298 Рэвізія Полацкага ваяводства… С. 58–66, 151.

299 Подсчитано авт. по: Рэвізія Полацкага ваяводства… С. 81 – 149.

300 Jasnowski J. Materiały do działnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego. S. 297, 299.

301 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 368; Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 166.

302 Mienicki R. Stanisław Dowojno wojewoda połocki // Ateneum Wileńskie. R. 12. 1937. S. 459.

303 Отец Яна, Я.Ю. Глебович, воевода витебский на то время, в 1528 г. выставлял почт из 148 «коней» и еще 88 – с имений своей жены (Перапіс войска Вялікага княства Літоўскага 1528 года // Метрыка Вялікага княства Літоўскага. Кніга 523. Кніга публічных спраў 1. Мінск, 2003. С. 50). Сам воеводич в 1567 г. выставил почт в 47 «коней» и 69 драбов-пехотинцев (Попис войска литовского 1567 г. // Литовская метрика. Отдел первый. Часть третья: Книги Публичных Дел. Переписи войска Литовского. Пг., 1915. Стб. 505).

304 См., например: Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 166. А.Н. Янушкевич называет цифру в минимум 2,5 тыс. бойцов, А.И. Филюшкин – 2–2,5 тыс. (Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 24; Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 68–69).

305 Elementa ad Fontium Editiones. T. XXVI. P. 27.

306 Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). P. 120–121.

307 Ibid. P. 121–122.

308 Ibid. P. 126.

309 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 137–138.

310 Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). P. 127, 130, 131–132.

311 Ibid. P. 132–133.

312 Ibid. P. 136, 137. Литовский Статут 1529 г. предусматривал, что в случае неявки обязанного военной службой на сбор «нетчик» лишался своего имения (Статут Великого княжества Литовского 1529 года. Ми., 1960. С. 143).

313 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 138.

314 Попис войска литовского 1567 г. Стб. 450.

315 Описание торжественных проводов царя на войну см.: Никоновская летопись. С. 346–347. Составить представление о царской свите можно, к примеру, из Государева разряда: РК 1475–1598 гг. С. 198–200.

316 Там же. С. 347.

317 Воробьев В.М. Предыстория Полоцкого похода. С. 176.

318 Баранов КВ. Записная книга… С. 134. Летописная повесть, уточняя сведения о начале Полоцкого похода, сообщает о том, что царь выступил из Можайска 17 декабря и пошел на Торопец, а оттуда – на Великие Луки (Никоновская летопись. С. 348).

319 Баранов КВ. Записная книга… С. 134.

320 Великолукскую роспись воевод см., например: Никоновская летопись. С. 349.

321 См. там же. С. 348.

322 Филюшкин А.Н., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 27.

323 Американский историк У. Мак-Нил по этому поводу отмечал, что «московские цари устанавливали свою власть повсюду, куда судоходные реки позволяли доставить тяжелые пушки…» (Мак-Нил У. В погоне за мощью. Технология, вооруженная сила и общество в XI–XX веках. М., 2008. С. 120).

324 Стоит заметить, что масштабные дорожные работы, осуществляемые русской посохой в районе Псков – Невель – Заволочье, были отмечены литовским «шпегками» еще в ноябре – декабре 1562 г., равно как и о концентрации войск, о чем и было сообщено литовскому канцлеру М. Радзивиллу Черному (см.: Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений… С. 322; Grala И. Źródła do dziejów stosunków polsko-moskiewskich w XVI w. (nowe znaleziska w archiwum warszawskim Radziwiłłów // Miscellanea Historico-Archivistica. Warszawa, 1997. T. VII. S. 148).

325 А.И. Филюшкин полагал, что главная проблема, которую нужно было решить Ивану Грозному и его воеводам, – как обеспечить скрытный марш большого войска по густонаселенной местности, чтобы как можно дольше сохранить неприятеля в неведении относительно своих намерений (Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 28). Осмелимся не согласиться с этим предположением, ибо и сама местность, по которой должно было двигаться русское войско, отнюдь не была густонаселенной, и военные приготовления Москвы были своевременно вскрыты литовской стороной, и вряд ли в русской «ставке» сомневались в том, что противник остается в блаженном неведении относительно образа действий столь большой рати.

326 Никоновская летопись. С. 348.

327 Там же. С. 349.

328 Баранов КВ. Записная книга… С. 134–135.

329 Там же. С. 135.

330 Никоновская летопись. С. 349–350.

331 Там же. С. 350.

332 Баранов КВ. Записная книга… С. 135.

333 Никоновская летопись. С. 350.

334 Известно по меньшей три таких «перелета», бежавших в эти дни в Литву и предупредивших литовцев о намерениях Ивана Грозного. Об одном из них, Богдане Хлызневе-Колычеве, говорит летописная повесть о Полоцком походе (см.: Никоновская летопись. С. 350), о двух других, Семене Буйко и Семене Кутузове, сообщают литовские источники (см.: Grala И. Źródła do dziejów stosunków polsko-moskiewskich w XVI w. S. 148; Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). P. 138).

335 См.: Курбский A.M. История о делах великого князя московского. С. 144. Почему Иван поступил таким образом, стоит только гадать. А.Л. Хорошкевич увязала почему-то смерть князя с поражением князя Курбского здесь, под Невелем, в августе прошлого 1562 г. (см.: Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений… С. 326), хотя какова здесь связь – совершенно неясно. Мы склоняемся к тому, чтобы полагать причиной смерти князя (если таковая имела место быть) или выявившееся намерение князя бежать в Литву (или его связь с Хлызневым-Колычевым), или же нераспорядительность и бестолковость (или мздоимство?) князя, когда он выполнял поручение Ивана по разгребанию тех же заторов на дороге. Кстати, историк отмечает, что в переписке Сигизмунда II с Радзивиллами есть любопытное упоминание о письме, которое было прислано Курбским от своего имени и имени князя И.Ф. Мстиславского витебскому воеводе князю С.А. Збаражскому, в котором якобы князья предложили свои услуги в роли посредников в заключении перемирия между Иваном Грозным и Сигизмундом (см.: Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений… С. 326. Ср., например: Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 183–184. По мнению историка, Курбский тем самым вступил в переговоры с неприятелем, которые потом привели его к измене и побегу в Литву.

336 Баранов К.В. Записная книга… С. 136. Стоит обратить внимание на эту деталь – косвенно она подтверждает предположение, что основная масса ратных людей на походе двигалась без доспехов и оружия, которые везли в обозе.

337 Там же. С. 137.

338 Р.Г. Скрынников, характеризуя марш русского войска от Невеля к Полоцку, писал, что «под конец полки утратили всякий порядок, пехота, конница и обозы перемешались между собой и движение вовсе застопорилось» (Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 155). Все же мы не согласимся со столь категорическим выводом – да, проблемы были, и их размах с переходом границы только вырос, однако говорить о том, что движение остановилось и на полоцком тракте воцарился полный хаос и неразбериха, было бы преувеличением.

339 Там же. С. 133–134, 138.

340 Никоновская летопись. С. 350.

341 См.: Баранов К.В. Записная книга… С. 138; Никоновская летопись. С. 350.

342 См., например: Никоновская летопись. С. 350, 353.

343 Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках. С. 95.

344 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 32.

345 Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках. С. 90.

346 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 74–75. Надо полагать, что и среди городской верхушки были московские симпатизанты-«доброхоты». Во всяком случае, в наказе воеводам, остававшимся управлять Полоцком после отъезда из него царя, называются два полоцких бурмистра, Тишка Антусов и Петр Федаев (оба были внесены в описание Полоцка в «Ревизии» 1552 г.), с которыми воеводы должны были советоваться относительно вопросов организации судопроизводства и вместе с ними судить (Баранов К.В. Записная книга… С. 145–146). Очевидно, что нелояльным к новой власти представителям городской элиты такого доверия оказано не было бы, и завоевать такое доверие оба бурмистра могли только прежде, во время осады или до нее.

347 Там же. С. 350, 353.

348 Там же. С. 351–352.

349 Никоновская летопись. С. 353.

350 Анхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах // Русский дипломатарий. Вып. 10. С. 163; Баранов К.В. Записная книга… С. 130.

351 Видимо, именно тогда и был убит деревянной щепой, отколовшейся в результате попадания русского ядра в одну из полоцких городен или веж, польский ротмистр Г. Голубицкий, которого А.Н. Янушкевич считает фактически руководителем обороны Полоцка в первые часы осады (см.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 70–71; Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 413). Правда, в «Записной книге» отмечено, что Голубицкий руководил вылазкой из города ночью 12 февраля (Баранов К.В. Записная книга… С. 140–141), однако эта запись в «книге» сделана была со слов пленного поляка. Кто прав в этом случае, польский хронист или наемник – остается вопросом. Мы склонны принять версию М. Стрыйковского.

352 См., например: Баранов К.В. Записная книга… С. 138–139.

353 Анхимю к Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах. С. 163–164; Никоновская летопись. С. 354.

354 Никоновская летопись. С. 354.

355 Анхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах. С. 164.

356 Никоновская летопись. С. 354.

357 См., например: Баранов К.В. Записная книга… С. 139.

358 См. там же. С. 139. Эта информация не подтверждается ни летописной повестью о взятии Полоцка, ни разрядными повестями, однако мы склонны доверять этому известию, учитывая характер и происхождение «Записной книги».

359 Анхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах. С. 164. Ср.: Никоновская летопись. С. 354.

360 Никоновская летопись. С. 354–355. А.Н. Янушкевич полагает, ссылаясь на свидетельство Лебедевской летописи, что стрельцы Голохвастова были выбиты из посада и башни контратакой полоцкого гарнизона (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 71), однако ни сама летопись (Лебедевская летопись. С. 309), ни хроника М. Стрыйковского (Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 413), содержащая наиболее полный и более или менее связный рассказ об осаде Полоцка с «той» стороны, никак не позволяет сделать такой вывод. Поэтому мы полагаем, что объяснение причин отвода стрельцов, приведенное в русских источниках, более соответствует действительности, чем другие.

361 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 33.

362 Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). Р. 138–139.

363 Ibid. Р. 139–140.

364 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 138.

365 Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 413. Неизвестный итальянец писал из Петркува 27 февраля 1563 г., что у наивысшего гетмана было 1,3 тыс. польской и 4 тыс. литовской конницы (Elementa ad Fontium Editiones. T. XXVI. P. 27). M. Плевчиньский полагал, что у Радзивилла после соединения с польским наемным контингентом было около 3,5 тыс. литовцев, 1,1 тыс. польской конницы и 2,2 тыс. польской же пехоты с артиллерией (Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 170). Составитель же «Хроники литовской и жмойтской» полагал, что гетман имел 6 тыс. литовского и 2 тыс. польского войска (Кройника литовская и жмойтская. С. 110).

366 Анхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах. С. 164. Ср.: Никоновская летопись. С. 355.

367 Д.М. Володихин предполагал, что причиной, по которой Довойна решил вступить в переговоры, стал длившийся несколько дней обстрел города из орудий «лехкого» и «середнего» наряда (Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках. С. 99). А.Н. Янушкевич не согласился с этим мнением, поскольку, как он считал, «источники не сообщают о задействованности артиллерии вплоть до 8 февраля 1563 г., не считая локального обстрела из острова на Двине 31 января 1563 г.» (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 71). Представляется, что не правы оба историка. Артиллерия «лехкого» и «середнего» наряда, по сути, полевая артиллерия, за несколько часов стрельбы явно не могла нанести укреплениям Полоцка и его гарнизону таких потерь, чтобы Довойна поторопился начать переговоры. Однако и писать о том, что артиллерия до 8 февраля практически не была задействована в осаде Полоцка, также неверно – в той же летописной повести о взятии Полоцка под 5 февраля записано, что Иван отдал указание вести непрерывный обстрел города (Никоновская летопись. С. 354–355).

368 Баранов К.В. Записная книга… С. 134, 138. Д.М. Володихин полагал, что неудачный поиск стрельцов Голохвастова в ночь на 5 февраля был не чем иным, как попыткой штурма Великого посада, и попыткой неудачной, поскольку Полоцк «славился своими укреплениями и представлял собою крепкий орешек для осаждающих» (Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках. С. 98–99). Все же мы не согласимся с таким выводом – в русских источниках ничего не говорится именно о штурме, а атаковать Великий посад силами одного только Стрелецкого приказа, имея далекоидущие цели, – бессмысленно. Равно мы не согласимся и с тем, что Полоцк был мощной крепостью, – с тех пор, как в распоряжении московских государей появился «болшой» наряд, сила полоцких укреплений была обращена в ничтожество.

369 Никоновская летопись. С. 355. Срок, затребованный Довойной, косвенно намекает на то, что у полоцкого воеводы были причины на то, чтобы потянуть время, – напрашивается предположение, что он был обнадежен Радзивиллом о том, что через неделю подойдет помочная рать и осада будет снята.

370 Анхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах. С. 165; Никоновская летопись. 355. Ряд историков полагает, что Довойна допустил серьезную ошибку, не выговорив себе в качестве предварительного условия не только прекращение артиллерийского огня, но и осадных работ (см., например: Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках. С. 99). Однако стоит, на наш взгляд, согласиться с мнением А.Н. Янушкевича, который считал, что в тех условиях, в которых находился Полоцк, Довойна никак не мог диктовать Ивану условия, на которых он был бы согласен вступить в переговоры (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 73). В самом деле, в руках Довойны не было никаких козырей, выложив которые на стол он мог вынудить московского государя принять его условия. Осадные работы с русской стороны шли по плану, Радзивилл не подавал признаков жизни, никаких очевидных успехов с литовской стороны не было – так с чего бы Ивану Грозному идти на уступки Довойне? Другое дело, что Иван и сам был не прочь заключить временное прекращение огня для того, чтобы, во-первых, завершить осадные работы, а во-вторых, подтянуть сильно отставший «болшой» наряд и вывести его орудия на позиции.

371 Никоновская летопись. С. 355.

372 См., например: Лнхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах. С. 165.

373 Никоновская летопись. С. 355. О вмешательстве М. Безнина в переговоры подробнее см.: Пенской В.В. «Центурионы Ивана Грозного». Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в. М., 2017. С. 145–148.

374 Анхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах. С. 166. Ср.: Никоновская летопись. С. 355. Не получил ли Довойна каким-то образом очередное «ободряющее» письмо от наивысшего гетмана с обещанием вот теперь уж точно через неделю подступить к Полоцку? Ведь радные паны как раз 7 февраля разослали очередной призыв к шляхте явиться на службу с обещанием оплаты службы.

375 Разрядная повесть, опубликованная В.В. Бугановым, раскрывает причины некоторого удивления Чересиминова. Согласно ей, выходит, что литовские переговорщики пообещали дать утром в понедельник окончательный ответ, а весь ход переговоров как бы подводил к заключению – ответ будет положительный. См.: Буганов В.В. «Взятье полоцкое Литовские земли» – описание похода 1563 г. в разрядной книге Музейного собрания // Записки отдела рукописей ГБЛ. Вып. 31. М., 1969. С. 219.

376 Анхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах. С. 166.

377 Там же. С. 166. Летописная повесть сообщает, что 8 февраля переговоры вел М. Безнин (Никоновская летопись. С. 355–356). Мы склонны принять к сведению разрядную версию, которая выглядит более логичной.

378 Никоновская летопись. С. 356.

379 Там же. С. 356.

380 Анхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах. С. 166. Ср.: Буганов В.В. «Взятье полоцкое Литовские земли»… С. 218.

381 Никоновская летопись. С. 356.

382 Там же. С. 356.

383 По поводу того, что произошло и почему несколько тысяч полочан оказались в русском плену («февраля в 12 день царь и великий князь приказал, а велел тот полон роздати по бояром и по дьяком, и по всем приказным людем, и князем, и детем боярским в своем полку, да и во все полки велел по всем бояром и воеводам розослати, а велел воеводам по детем боярским роздати»: Баранов К.В. Записная книга… С. 140), есть несколько версий. Так, М. Стрыйковский писал о том, что Довойна приказал не пускать в замок 20 тыс. полоцкой черни (Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 413). A.H. Янушкевич считал, что полоцкие мещане и крестьяне оказались заложниками неудачного боя полоцкого гарнизона с русскими ратниками и, не имея возможности отойти в замок, были вынуждены искать спасения в русском лагере (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 72). На наш взгляд, версия, предложенная польским хронистом, ближе к реальности. В самом деле, площадь замка относительно невелика, и несколько тысяч человек, которые должны были там оказаться после падения Великого посада, только затруднили бы дальнейшую оборону замка, не говоря уже о том, что воеводе нужно было бы кормить множество ртов, непригодных для обороны. Рассчитывая затянуть осаду, воевода поступил в данном случае рационально.

384 Никоновская летопись. С. 356.

385 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 71. Мнение белорусского историка поддержал и А.И. Филюшкин (см.: Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 34).

386 А.Н. Янушкевич полагал, что просчет полоцкого командования состоял в том, что оно было уверено в отсутствии у русских тяжелой артиллерии, что позволяло рассчитывать продержаться в замке до подхода подкреплений (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 73). Нам представляется, что это маловероятно. Перебежчики обязательно рассказали бы Довойне, с чем Иван Грозный идет на Полоцк, да и не заметить подход к осаждающим тяжелой артиллерии с замковой горы было невозможно – в морозном февральском воздухе шум и крики, сопровождавшие выход «болшого» наряда из леса, возвестили бы о его приходе задолго до того, как его пушки появились бы на виду у защитников замка.

387 Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 413. О разногласиях между Довойной и Глебовичем сообщает также и составитель «Хроники литовской и жмойтской» (Кройника литовская и жмойтская. С. 110).

388 Никоновская летопись. С. 356.

389 ЛобинА.Н. Русская артиллерия в Полоцком походе 1563 года. С. 127–128.

390 Анхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах. С. 166–267.

391 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 35.

392 См.: Баранов КВ. Записная книга… С. 141.

393 Там же. С. 141.

394 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 36.

395 Соответствующую роспись см.: Баранов КВ. Записная книга… С. 141.

396 Анхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах. С. 167; Баранов КВ. Записная книга… С. 141. Составитель «Хроники литовской и жмойтской» и на этот раз нарисовал картину иную, чем сообщают московские источники. По его словам, гетман, «перебывши Березин реку и Черницу реку, положился от Полоцка в милях осмии, зачим колко загонов московских в пицованю поразили наши поляки и погромили». Впрочем, продолжал он, несмотря на эти одоления московитов, их царь по-прежнему продолжал (Кройника литовская и жмойтская. С. 110).

397 Отметим, что М. Плевчиньский полагал, исходя из опыта столкновения под Невелем в августе 1562 г., что у гетмана был реальный шанс разбить 13-тысячную рать Ибака силами одних только поляков, после чего можно было попробовать с определенными шансами на успех заставить Ивана Грозного снять осаду с Полоцка (Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 172). Насколько оправданны такие расчеты, предоставляем судить читателям.

398 Никоновская летопись. С. 356.

399 Шерифа X. Зафер наме-и вилайет-и Казан // Гасырлар авазы (Эхо веков). 1995. № 1. URL: http://www.archive.gov. tatarstan.ru/magazine/go/anonymous/main/?path=mg:/numbers/ 1995_may/04/3/ (дата обращения 15.04.2019 г.).

400 Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 413. Псковский летописец сообщал своим читателям, что огнем русской артиллерии и пожаром были разрушены 300 сажен замковой стены. См.: Псковская 3-я летопись. С. 244.

401 Баранов КВ. Записная книга… С. 141; Никоновская летопись. С. 357.

402 Никоновская летопись. С. 357.

403 Там же.

404 Баранов КВ. Записная книга… С. 141–142.

405 Никоновская летопись. С. 357.

406 Там же.

407 Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 413.

408 Никоновская летопись. С. 357.

409 Там же.

410 Там же. С. 358.

411 Баранов КВ. Записная книга… С. 142; Никоновская летопись. С. 358–359.

412 Никоновская летопись. С. 359.

413 Там же. С. 359–360.

414 Относительно цели войны среди историков нет единого мнения. Так, А.Л. Хорошкевич полагала, что экспедиция на Полоцк имела своей задачей принудить Сигизмунда II признать за Иваном IV царский титул и, поскольку этого сделано не было, то она, эта победа, обернулась чувствительным, «серьезнейшим», поражением (.Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений… С. 337, 339). А.Н. Янушкевич не согласился с такой трактовкой «Полоцкого взятья», полагая, что остановка боевых действий после взятия Полоцка была продиктована сугубо военными и логистическими соображениями (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 80). А.И. Филюшкин, точку зрения которого мы поддерживаем, полагал иначе. Он отмечал, что в зимнюю кампанию 1562/63 г. Иван Грозный и не ставил перед собой иных целей, кроме как взятия Полоцка. Действуя в рамках стратегии, успешно опробованной прежде, он и его советники рассчитывали после взятия Полоцка закрепиться на обретенной территории, «инкорпорировать» ее в состав Русского государства и только потом, закрепив добычу за собой, продолжить экспансию (Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 38–39). Такой взгляд на дальнейшее развитие событий вкупе с соображениями А.Н. Янушкевича представляется более соответствующим действительности.

415 См.: Lynn J. The French Wars 1667–1714. The Sun King at War. Oxford, 2002. P. 33.

416 Баранов KB. Записная книга… С. 133.

417 Видимо, именно этот поиск имел в виду неизвестный итальянский «корреспондент», когда писал 27 февраля из Петркува о том, что под Полоцком произошло столкновение между русской и польско-литовской конницей, в которой русские одержали верх (Elementa ad Fontium Editiones. T. XXVI. P. 27). M. Плевчиньский полагал, что имело место столкновение литовского авангарда под началом пана Баркулаба Корсака, с передовыми русскими отрядами (Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 170–172).

418 Баранов КВ. Записная книга… С. 143.

419 Согласно официальной летописной повести, во время осады русское войско потеряло казацкого атамана, 4 детей боярских, 15 боярских людей да 66 стрельцов (Никоновская летопись. С. 359). Список этот, конечно, неполный, однако не подлежит сомнению, что даже с учетом раненых и заболевших русское войско за все время осады потеряло самое большее несколько сот человек, и эти потери никак не отразились на его боеспособности.

420 Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений… С. 340. Стоит заметить, что исследователь запуталась в показаниях летописной повести и «Записной книги» и в итоге «отправила» войско «царевича» Ибака и воеводы князя Ю.П. Репнина воевать Литву, но не подходить к литовской столице ближе, чем на полсотни верст, не 13 февраля, как оно было согласно «Записной книге», но 16-го, после падения Полоцка (Там же. С. 337).

421 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 38–39.

422 См.: Ленской В.В. Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в. М., 2018. С. 67.

423 Wood J.B. The King’s Army. Warfare, soldiers and society during the Wars of Religion in France, 1562–1576. Cambridge, 1996. Op. cit. P. 5.

424 См. Баранов KB. Записная книга… С. 143.

425 Этот наказ, также в значительной степени сохраненный в «записной книге Полоцкого похода», не менее интересен, чем отданный П. Зайцеву и Б. Щекину. См. текст наказа: Баранов КВ. Записная книга… С. 144–147.

426 Новицкий Г.А. Новые известия из истории дипломатической борьбы во время Ливонской войны // Вестник МГУ. История. 1963. № 3. С. 37–38; Listy oryginalne Zygmunta Augusta do Mikołaja Radziwiłła Czarnego, wojewody wileńskiego marszałka I kanclerza W.X.L. Wilno, 1842. S. 188.

427 Полоцкий казус был классическим примером формирования поместной системы в завоеванной земле, о котором писал М.М. Бенцианов. «Поместная колонизация носила организованный характер. Поместья раздавались на направлениях, – отмечал исследователь, – где необходимо было постоянное присутствие воинских контингентов» (Бенцианов М.М. «Князья, бояре и дети боярские». Система служебных отношений в Московском государстве в XV–XVI вв. М., 2019. С. 77).

428 Иван Грозный – завоеватель Полоцка: (новые документы по истории Ливонской войны). СПб., 2014. С. 37. О политике земельных раздач и формировании полоцкого служилого «города» см. также: Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 94—113.

429 Об отражении взятия Полоцка в немецких так называемых «летучих листках» см.: Саеановіч Г.Н. Захоп Полацка Іванам IV паводле нямецкіх «лятучых лісткоў» 1563 г. // Псторыя і археалогія Полацка і Полацкай зямлі (матэрыялы III Міжнароднай навуковай канферэнцыі, 21–23 красавка 1997 г.). Полацк, 1998. С. 263–270.

430 См., например: Сагановіч Г.Н. Полацкая вайна: 1563–1579 гг. // Адраджэнне. Пстарычны альманах. Вып. 1. Мінск, 1995. С. 64–66.

431 См.: Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений… С. 329–334.

432 Стоит заметить, что М. Стрыйковский писал о том, что часть защитников Полоцка продолжала отбиваться от русских уже после того, как завершились переговоры о сдаче (Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 413). Отрицать вероятность такого развития событий не стоит, поскольку есть все основания полагать, что хронист мог получить такие сведения из первых рук (к тому же сведения о том, что завершающая стадия взятия Полоцка не обошлась без боев внутри замка, дают и другие современники (см., например: Elementa ad Fontium Editiones. T. XXVI. P. 29). Но в таком случае, если внутри замка все-таки произошел бой уже после того, как был оформлен акт капитуляции, дальнейшие жесткие действия новых русских властей по отношению к полочанам можно в определенном смысле считать оправданными.

433 Янушкевич А.Л. Ливонская война. С. 77. Впрочем, белорусский исследователь не до конца последователен и сам себе противоречит: отрицая массовый характер казней и убийств во взятом городе, он тут же критикует Д.М. Володихина, подвергшего сомнению «свидетельства» о массовых казнях и насилиях, творившихся в городе после его взятия, хотя, на наш взгляд, отечественный исследователь аргументированно и с фактами на руках разобрал наиболее «вопиющие» случаи пресловутых «зверств» Ивана Грозного и его ратных людей во взятом городе (Александров Д.Л., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках. С. 104–105).

434 О стародубской трагедии см.: Кром М.М. Стародубская война (1534–1537). С. 76–81. О тарвастском казусе мы уже писали выше (см. также: Ленской В.В. Очерки истории Ливонской войны. От Нарвы до Феллина 1558–1560 гг. М., 2017. С. 146–148). Об оршанских пленниках и их трагичной судьбе см., например: Антонов А.В., Кром М.М. Списки русских пленных в Литве первой половины XVI века // Архив русской истории. Вып. 7. М., 2002. С. 149–196.

435 См., например: Сагановіч Г.И. Захоп Полацка Іванам IV паводле нямецкіх «лятучых лісткоў» 1563 г. С. 264; Elementa ad Fontium Editiones. T. XXVI. P. 28–29.

436 Иван Грозный, обвиняя верхушку полоцкой шляхты в неверности, мотивировал свое решение «депортировать» ее из города тем, что она преступила крестное целование верно служить ему и попыталась добиться разрешения вернуться на службу своему прежнему суверену (см.: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 258–259).

437 Баранов К.В. Записная книга… С. 146; Рэвізія Полацкага ваяводства… С. 50, 52.

438 Баранов К.В. Записная книга… С. 145–146.

439 Listy oryginalne Zygmunta Augusta do Mikołaja Radziwiłła Czarnego. S. 180.

440 Никоновская летопись. С. 364. Литовский гонец с посланием от радных панов приехал на сторожевые заставы полка Правой руки на виленской дороге (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 121).

441 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 123–124.

442 Никоновская летопись. С. 364.

443 См.: Баранов К.В. Записная книга… С. 149.

444 Баранов К.В. Записная книга… С. 149–150. Летописная повесть о взятии Полоцка сообщает, что Иван Грозный со своим полком отбыл из Полоцка 26 февраля (Никоновская летопись. С. 364), однако мы отдаем предпочтение версии графика отбытия русских полков из Полоцка, помещенной в «Записной книге Полоцкого похода».

445 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 136.

446 Баранов К.В. Записная книга… С. 150.

447 Там же.

448 О «соборе примирения» февраля 1549 г. см., например: Кром М.М. «Вдовствующее царство»: Политический кризис в России 30—40-х годов XVI века. М., 2010. С. 353–354.

449 К.Ю. Ерусалимский писал, что с началом войны «русская высшая знать была засыпана письмами с приглашением на королевскую службу», да и «случаи перехода на королевскую службу русских детей боярских целыми семьями свидетельствуют о том, что и для этих социальных категорий дорога в Речь Посполитую не была заказана» (Ерусалимский К.Ю. Ливонская война и московские эмигранты в Речи Посполитой // Отечественная история. 2006. № 3. С. 72).

450 Баранов К.В. Записная книга… С. 150.

451 Там же. С. 151.

452 Там же.

453 Никоновская летопись. С. 365.

454 Там же. С. 366. Об опале, наложенной Иваном Грозным на Курбского, посланного в Дерпт наместником, см.: Хорошие вин А.Л. Россия в системе международных отношений… С. 341.

455 Никоновская летопись. С. 366.

456 Там же. С. 366.

457 См.: Виноградов А.В. Русско-крымские отношения (50-е – вторая половина 70-х годов XVI века). Т. I. С. 181–182; Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 222.

458 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 224–225.

459 Виноградов А.В. Русско-крымские отношения (50-е – вторая половина 70-х годов XVI века). Т. I. С. 188.

460 См., например: Новосельский АЛ. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века. М.; Л., 1948. С. 426. Под Михайлов пришел калга Мухаммед-Гирей, его брат Алп-Гирей, правая рука Девлет-Гирея и «дума царева» Дивей-мурза и несколько других мурз. Вернувшись домой, Мухаммед-Гирей отписал об этом Сигизмунду (Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 244).

461 См.: Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II.

S. 107–108.

462 Никоновская летопись. С. 367.

463 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского.

T. I. С. 235–236.

464 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 186.

465 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 236.

466 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 81.

467 См., например: Выписка из посольских книг… С. 232.

468 Там же. С. 232. Напрашивается предположение, что Иван выжидал, чем закончится миссия Афанасия Нагого в Крым, поскольку он пока оставался в неведении относительно действий своего посланника при ханском дворе (и будет оставаться в неизвестности до сентября 1563 г. См.: Виноградов А.В. Русско-крымские отношения (50-е – вторая половина 70-х годов XVI века). Т. II. С. 19–20).

469 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 152.

470 Там же. С. 167. М.К. Любавский отмечал, что стремление Сигизмунда II продлить перемирие до весны связано было с его желанием уладить до момента его истечении проблемы, связанные с заключением более тесной, чем прежде, унии между Королевством Польским и Великим княжеством Литовским (Любавский М.К. Литовско-русский сейм. С. 669).

471 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 172–173.

472 См.: Виноградов А.В. Русско-крымские отношения (50-е – вторая половина 70-х годов XVI века). Т. II. С. 22.

473 См. там же. С. 23–24.

474 Никоновская летопись. С. 371–372.

475 Там же. С. 369.

476 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 186–187.

477 Там же. С. 189.

478 О ходе переговоров см. подробнее: Хорошкевич Л.Л. Россия в системе международных отношений… С. 367–381.

479 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 284.

480 Никоновская летопись. С. 370.

481 Там же. С. 378.

482 Там же. С. 377.

483 Там же. С. 378.

484 Там же. С. 377; Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 415.

485 Письмо гетмана литовского, Радивила, о победе, одержанной при Уле, 1564 года, генваря 26-го // ЧОИДР. 1847. № 3. III. Материалы иностранные. С. 2.

486 Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною // Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. III. СПб., 1848. С. 134.

487 Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. Kraków, 1858. S. 854.

488 Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 414–415.

489 Kronika Marcina Bielskiego. T. II. Sanok, 1856. S. 1153.

490 Кройника литовская и жмойтская. С. 110.

491 РК 1559–1605 гг. М., 1974. С. 18.

492 Псковская 3-я летопись. С. 244.

493 Росписи, помещенные в различных частных разрядных книгах, несколько различаются друг от друга – ср., например: РК 1550–1636 гг. Т. I. М., 1975. С. 126–128; РК 1559–1605 гг. С. 18–19; РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 147–149. Учитывая, что эти книги составлялись задним числом спустя больше полувека, а то и больше, от описываемых событий, мы сочли, что версия росписи, которая содержится в официальном «Государеве разряде», более точна.

494 РК 1475–1598 гг. С. 204.

495 Любопытно, но кардинал Дж. Коммендони в своем письме, датированном 4 февраля 1564 г., писал о том, что Шуйский выступил из Полоцка с 8 тыс. людей (Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Borromeusza // Pamiętniki o dawnej Polsce z czasów Zygmunta Augusta. T. I. Wilno, 1851. S. 46).

496 Там же. С. 204.

497 Kronika Marcina Bielskiego. T. II. S. 1153; Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 414.

498 PK 1475–1598 гг. C. 205.

499 О головах при татарах см.: PK 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 149. Упоминаемый в летописях (см., например: Продолжение Александро-Невской летописи // ПСРЛ. Т. XXIX. С. 329) воевода С.В. Яковля вряд ли участвовал в походе – в «Государевом разряде» он назван в числе воевод, что были назначены в Полоцк на смену ушедшим в поход «годовщикам» (РК 1475–1598 гг. С. 205). Называемый литовским анонимом в числе воевод Шуйского некий Яков Болтин (см.: Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною. С. 134), видимо, был одним из сотенных голов в «полку» боярина. В «Тысячной книге» 1550 г. упоминается некий Яковец Федоров сын Болтин, луцкий дворянин (Зимин АЛ. Тысячная книга 1550 г. и Дворцовая тетрадь 50-х годов XVI в. М.; Л., 1950. С. 102). Возможно, это и есть пресловутый Яков Болтин.

500 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 139.

501 Listy oryginalne Zygmunta Augusta do Mikołaja Radziwiłła Czarnego. S. 234–235.

502 Ibid. S. 183–184.

503 О проблемах со снабжением собранных войск в окрестностях столицы Сигизмунд II писал, к примеру, 15 марта 1563 г. (см.: Listy oryginalne Zygmunta Augusta do Mikołaja Radziwiłła Czarnego. S. 187).

504 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 139.

505 См. там же. С. 75.

506 Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства. С. 265.

507 См., например: Там же. С. 265.

508 Литовская Метрика. Отделы первый – второй. Часть третья: Книги Публичных Дел. Т. I // Русская историческая библиотека. Т. XXX. Стб. 661.

509 Там же. Стб. 699.

510 Там же. Стб. 721–722, 757–758.

511 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 144.

512 Литовская Метрика. Отделы первый – второй. Часть третья: Книги Публичных Дел. Т. I. Стб. 644–645.

513 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 180.

514 Литовская Метрика. Отделы первый – второй. Часть третья: Книги Публичных Дел. Т. I. Стб. 750–751.

515 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 204.

516 Там же. Я- Ясновский дает 899 «коней» в 4 ротах на конец 1563 г. – на двести с лишком меньше, чем у Янушкевича. Также польский исследователь сообщал, что в польском наемном контингенте в декабре 1563 г. было 6 серпентин, 2 квартершланга, 2 камнемета и 10 фальконетов, больших и малых – итого 20 артиллерийских орудий (Jasnowski J. Materiały do działnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego. S. 299–300).

517 Никоновская летопись. С. 373.

518 Псковская 3-я летопись. С. 244–245.

519 Письмо гетмана литовского, Радивила, о победе, одержанной при Уле, 1564 года, генваря 26-го. С. 1.

520 Там же.

521 Lietuvos Metrika. Kn. 531 (1567–1569). Vilnius, 2017. P. 164, 173, 175. Стоит заметить, что М. Радзивилл Рыжий сообщал, что информация, доставленная ему Федором Оскеркой, сыграла важную роль в победе над русским на Уле. Столь же важные сведения о Шуйском и его войске доставил гетману другой служивший ему «шпегк», некий Федор Якимович, «за певными повестми» которого Радзивилл на Уле «гетмана московского кн[я]зя Шуйского зов сим и людми наголову поразил» (Ibid. Р. 160).

522 См., например: Скрынников Р.Г. История Российская. IX–XVII вв. М., 1997. С. 294–295.

523 М. Стрыйковский писал о 4 тыс. бойцов в распоряжении гетмана, папский нунций кардинал Дж. Коммендони – об тыс. отборной конницы при общей численности литовского войска в 8 тыс. (Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Bor-romeusza. S. 45, 47; Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 414). M. Бельский писал о 10-тысячном литовском войске (Kronika Marcina Bielskiego. Т. II. S. 1153). Эта его оценка была подвергнута сомнению А.Н. Янушкевичем, который полагал, что, преувеличивая численность литовского воинства, тем самым польский хронист пытался приуменьшить значение литовской победы (см.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 86). Однако, на наш взгляд, если приплюсовать к названной Коммендони цифре в 8 тыс. бойцов еще и численность польского контингента, то как раз и выходят те самые 10–11 тыс. конных и пеших воинов.

524 Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною // Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. III. СПб., 1848. С. 133. Об этом же писал и М. Стрыйковский (Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 414).

525 См.: Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною. С. 133; Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Borromeusza. S. 47.

526 Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Borromeusza. S. 47.

527 Никоновская летопись. С. 377.

528 См.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 91–92.

529 Записка о царском дворе, церковном чиноначалии, придворных чинах, приказах, войске, городах и пр. // Акты исторические. Т. II. СПб., 1841. С. 426.

530 Кардинал Коммендони писал, что основу войска Шуйского как раз составляли служилые люди Северо-Запада Русского государства – торопчане, псковичи и новгородцы (Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Borromeusza. S. 47). В отличие от «низовских» служилых людей, искушенных в тонкостях «малой» войны, новгородцы и их соседи были менее опытны и вполне могли допустить промашку при организации и несении «подъездной» службы.

531 Никоновская летопись. С. 377; РК 1559–1605 гг. С. 19.

532 Письмо гетмана литовского, Радивила, о победе, одержанной при Уле, 1564 года, генваря 26-го. С. 2.

533 Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною. С. 133–134.

534 См., например: Псковская 3-я летопись. С. 245; Кройника литовская и жмойтская. С. 110; Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 415.

535 Похоже, что лагерь Шуйский предполагал разбить в селе Чашники и на подступах к нему («поле немалое под село при реце Уле»). См.: Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною. С. 133.

536 Там же.

537 Там же.

538 См., например: Письмо гетмана литовского, Радивила, о победе, одержанной при Уле, 1564 года, генваря 26-го. С. 2 и Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Borromeusza. S. 47.

539 Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси, издаваемый при управлении Виленского учебного округа. Т. IV. С. 208–209; Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною. С. 134.

540 Например, в роте того же Ф. Кмиты на смотре 1 июня 1567 г. на 152 «коня» вооруженных копьями пахолков было 113, а в легковооруженных казацких почтах «рогатинки» имели на вооружении все 48 всадников (Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси, издаваемый при управлении Виленского учебного округа. Т. IV. С. 214–224). Для русских детей боярских «стандартом» вооружения был комплект из саадака и сабли, копья были далеко не у всех (см., например: Ленской В.В. Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Федоровича. Вторая половина XV – начало XVII в. М., 2018. С. 227).

541 Письмо гетмана литовского, Радивила, о победе, одержанной при Уле, 1564 года, генваря 26-го. С. 2. «Вестовая отписка» говорила о 3 тыс. возов (Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною. С. 134). Неизвестный литвин писал, кстати, о том, что в обозе было взято 2 тыс. комплектов доспехов, – это намекает об истинных размерах войска Шуйского.

542 Письмо гетмана литовского, Радивила, о победе, одержанной при Уле, 1564 года, генваря 26-го. С. 2; Кройника литовская и жмойтская. С. 110; Kronika Marcina Bielskiego. Т. II. S. 1153; Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Borromeusza.

S. 49; Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 415.

543 Никоновская летопись. С. 377; Пискаревский летописец // ПСРЛ. Т. 34. М., 1978. С. 190.

544 Псковская 3-я летопись. С. 245.

545 Пискаревский летописец. С. 190; Kronika Marcina Bielskiego. Т. II. S. 1153; Stryjkowski AL Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 415.

546 См., например: Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною. С. 134; Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi.

T. II. S. 415. Потери литовского войска традиционно исчисляются согласно письму Радзивилла примерно в два десятка убитых и несколько сот (600–700) раненых. Сам Радзивилл писал, что в бою «в роте Князя Соломирского почти все рядовые и обозные переранены, а в роте г. Зеновича также почти все, да и сам он ранен в голову» (Письмо гетмана литовского, Радивила, о победе, одержанной при Уле, 1564 года, генваря 26-го. С. 3). Из грамоты Сигизмунда, адресованной Ф. Кмите, следует, что его рота в Ульской битве «приняла немалую шкоду» (Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси, издаваемый при управлении Виленского учебного округа. Т. IV. С. 208). Такие потери косвенно намекают, что бой между ротами польного гетмана и Передовым полком был довольно упорным.

547 Никоновская летопись. С. 377.

548 Там же.

549 Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною. С. 135. Кардинал Коммендони писал об отступлении русского войска из-под Орши в письме, датированном 10 февраля, следовательно, князь Серебряный начал отводить свои войска назад минимум за неделю до этой даты, т. е. 2–3 февраля 1564 г. (Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Borromeusza. S. 59).

550 См., например: Paprocki B. Herby rycerstwa polskiego. S. 854.

551 Согласно литовскому анониму, Кмита взял такие богатые трофеи, что «оршанцы поведают, иж такое великое добычи и при великой битве Оршанской (т. е. в 1514 г… – В. П.) не взято» (Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною. С. 135).

552 Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 415. Cp: Кройника литовская и жмойтская. С. 111.

553 Письмо гетмана литовского, Радивила, о победе, одержанной при Уле, 1564 года, генваря 26-го. С. 3.

554 Стоит заметить, что новость о победе, одержанной на Уле литовцами (без участия поляков), имела и далекоидущие политические последствия. Литовские делегаты на проходившем в это время сейме в Варшаве заняли более жесткую, чем прежде, позицию относительно условий объединения, и в итоге решение вопроса было отложено на будущее (см., например: Любавский М.К. Литовско-русский сейм. С. 671–674).

555 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 99.

556 Там же.

557 Archiwum хх. Sanguszków w Sławucie. Т. VII. 1554–1572. Lwów, 1910. S. 82, 83.

558 См., например: Plewczyński М. Wojny i wojskowość polska… T. II. S. 108.

559 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 145. См. также: Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Borromeusza. S. 173.

560 Там же. С. 224.

561 См.: Любавский М.К. Очерки истории Литовско-русского государства до Люблинской унии включительно. С. 265; Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 246.

562 Характеристику этого государства см.: Алексеев Ю.Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа. СПб., 2001. С. 431–433.

563 Князь, который в своем литературном и эпистолярном наследии выставлял себя едва ли не как лучший друг Ивана Грозного, по меньшей мере несколько месяцев перед бегством пребывал в переписке с Радзивиллами и, похоже, судя по его переписке с Иваном Грозным, опасался того, что его тайные дела с литовским магнатами могут всплыть на поверхность. Кроме того, как полагает А.И. Филюшкин, на должности ливонского наместника он явно не справлялся со своими обязанностями, и это также не добавляло князю уверенности в будущем (Филюшкин А.И. Андрей Курбский. М., 2008. С. 113–115).

564 Любопытный момент – из переписки Курбского с Иваном Грозным и эпистол его единомышленника и «перелета» стрелецкого головы Тимофея Тетерина следует, что одной из причин недовольства действиями царя с их стороны было и то обстоятельство, что Иван оказывает предпочтение «новым верникам», homo novus, людям незнатного и неродовитого происхождения, которые оттесняли прежних хозяев жизни от кормила управления государством и связанных с этим привилегий (см., например: Ленской В.В. «Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в. М., 2017. С. 217). Позднее, уже при «царе Борисе», старая аристократия возьмет верх над «выдвиженцами» времен Ивана Грозного (см., например: Павлов А.П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове. СПб., 1992. С. 27–31 и далее).

565 См. Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 174–176.

566 См., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 150–156.

567 См. там же. С. 156–158.

568 Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси, издаваемый при управлении Виленского учебного округа. Т. IV. С. 209.

569 См.: Янушкевич А.И. Ливонская война. С. 248. Например, рота Ф. Кмиты из-за отсутствия средств на оплату была распущена 16 мая 1564 г. (Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси, издаваемый при управлении Виленского учебного округа. Т. IV. С. 236).

570 Псковская 3-я летопись. С. 245. М. Плевчиньский сообщал, что в феврале 1564 г., вскоре после победы над Шуйским, Радзвилл отправил два отряда в набег на владения Ивана Грозного. Один, состоявший из польских наемников и приданных им на усиление литовских хоругвей, насчитывал 4 тыс. конницы. Под началом ротмистра М. Сенявского он опустошил окрестности Себежа и Опочки, другой, слабейший против первого, подверг разорению смоленское пограничье. В ответ на это в конце марта 1564 г. 4-тысячный русский отряд вторгся во владения Сигизмунда (со стороны Смоленска? Себежа? Мы склоняемся к последнему варианту), разбил несколько мелких литовских отрядов, взял пленных, а затем некоторое время осаждал Сенявского в его походном лагере (Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 182).

571 Согласно данным М. Плевчиньского, 2,3 тыс. польской наемной конницы М. Сенявского весной 1564 г. были расквартированы в городах Друе, Икажне, Дрисвятах, Браславле, Динабурге и ряде других (Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 183).

572 Псковская 3-я летопись. С. 246.

573 Там же. С. 246. М. Плевчиньский указывает, что под удар Вешнякова попал А. Полубенский со своими людьми (Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 183).

574 Псковская 3-я летопись. С. 246.

575 Никоновская летопись. С. 385.

576 Янушкевич А.И. Ливонская война. С. 100.

577 Wypisy Źródłowe do Historii Polskiej Sztuki Wojennej. Zeszyt V. Polska Sztuka Wojenna w latach 1563–1647. Warszawa, 1961. S. 23–25.

578 Plewczyński M. Wojny I wojskowość polska… T. II. S. 183.

579 PK 1475–1605 гг. T. II. 4. I. C. 151.

580 Никоновская летопись. С. 384.

581 Там же.

582 Там же. С. 385.

583 Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 415. Cp.: Gwagnin A. Kronika Sarmacyey Europ-skiey. S. 127–128. Гваньини дает число убитых московитов 8 тыс.

584 Piwarski К. Niedoszła wypraw t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567 – 68) // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. R. IV. Z. 13. Wilno, 1927. S. 263.

585 Отметим, что в разрядных книгах нет полковой росписи похода на Озерищи, равно как и в летописи рать Токмакова не расписывается по воеводам и головам (см., например: роспись воеводских назначений в 7072 г.: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 146–164). Косвенно это свидетельствует в пользу предположения о немногочисленности русского войска, задействованного во время первой попытки взять Озерищи.

586 В ноябрьском походе того же 1564 г., завершившемся взятием Озерищ, Токмаков был первым воеводой при наряде, а потом оставлен первым воеводой во взятой крепости (РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 168).

587 См.: Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 185.

588 Никоновская летопись. С. 390.

589 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 165–166. Правда, в общем итоге у составителя разрядной книги получилось в сумме 70 тыс. литовцев и поляков. И еще одна любопытная деталь – неизвестный книжник разделил литовское войско по русскому обычаю на пять полков: Ертаул, Передовой, Правой руки, Большой и Сторожевой, не считая отдельного «прибылого» полка, составленного из поляков.

590 Plew czyń ski М. Wojny I wojskowość polska… T. II. S. 185.

591 Филюшкин A.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 60–61.

592 Никоновская летопись. С. 390; Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 61.

593 М. Стрыйковский объяснял отсутствие осадного парка в лагере Радзивилла тем, что вывезти артиллерию из Вильно и доставить ее под Полоцк оказалось затруднительным из-за мора (Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 414).

594 См., например: Tapacay C.B. Полацк IX–XVII стст. Гісторыя і тапаграфія. С. 48–51.

595 Никоновская летопись. С. 390.

596 См.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 101; Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 414.

597 Янушкевич A.H. Ливонская война. С. 101.

598 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 61.

599 Еще при составлении росписи воевод и полков на кампанию 1564 г. в Москве рассматривал возможность неприятельского наступления на Великие Луки или на Полоцк (см., например: РК 1475–1598 гг. С. 209–210). Известия о том, что литовцы выступили в поход и вероятной целью их являются Великие Луки, привели к переброске в Великие Луки полков из Вязьмы, где они были развернуты еще в начале кампании 1564 г. 7 октября отправленные из Вязьмы войска прибыли в Великие Луки (РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 165), но необходимость в их выступлении к Полоцку к тому времени уже отпала.

600 Никоновская летопись. С. 390.

601 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 102.

602 См.: Виноградов А.В. Русско-крымские отношения (50-е – вторая половина 70-х годов XVI века). Т. II. С. 31–33.

603 Никоновская летопись. С. 388; РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 155–158.

604 Никоновская летопись. С. 388.

605 Виноградов А.В. Русско-крымские отношения 50-е – вторая половина 70-х годов XVI века. Т. II. С. 44.

606 Никоновская летопись. С. 388.

607 Там же.

608 Об осторожной политике Девлет-Гирея по отношению к Москве в эти месяцы см., например: Виноградов А.В. Русско-крымские отношения (50-е – вторая половина 70-х годов XVI века). Т. II. С. 46–47.

609 Никоновская летопись. С. 389.

610 Роспись рязанских воевод и голов на 7073 (1564/65) год см., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 180.

611 Никоновская летопись. С. 389.

612 Там же.

613 Виноградов А.В. Русско-крымские отношения (50-е – вторая половина 70-х годов XVI века). Т. II. С. 48–49.

614 Никоновская летопись. С. 389.

615 Псковская 3-я летопись. С. 246–247; РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 166.

616 См., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 167–169.

617 Никоновская летопись. С. 391.

618 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 104.

619 Listy oryginalne Zygmunta Augusta do Mikołaja Radziwiłła Czarnego. S. 244.

620 Ibid. S. 228.

621 Ibid. S. 229, 275.

622 Иванишев Н.Д. Жизнь князя Андрея Михайловича Курбского в Литве и на Волыни // Акты, изданные Временною Комиссиею, Высочайше учрежденной при Киевском Военном, Подольском и Волынском Генерал-Губернаторе. Т. I. Киев, 1849. С. VI; Ср.: Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 189.

623 См., например: Акты Литовской Метрики // Устрялов Н.Г. Сказания князя Курбского. СПб., 1868. С. 395; Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 267.

624 Псковская 3-я летопись. С. 247.

625 Согласно М. Стрыйковскому, в этом отряде было по меньшей мере три конные роты ротмистров Я. Сецигневского, Ст. Лесневольского и Ст. Турского (в сумме около 900 «коней» по списку). См.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 211–212; Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II.

S. 416.

626 Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси, издаваемый при управлении Виленского учебного округа. Т. VII. Вильна, 1870. С. 30.

627 О составе войска Шуйского см., например: РК 1475–1605 гг.

T. II. Ч. I. С. 171–172.

628 Псковская 3-я летопись. С. 247.

629 Во всяком случае, так следует трактовать сведения, приводимые М. Плевчиньским. См.: Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 190.

630 Псковская 3-я летопись. С. 247.

631 См.: Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 190.

632 Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 416.

633 Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси, издаваемый при управлении Виленского учебного округа. Т. IV. С. 210. История с походом на Чернигов Ф. Кмиты имела, судя по всему, продолжение. «Майя в 11 день писал к государю из Чернигова Офонасей Колычов, что вышол из Литвы выходец, а сказал, что хотят быти многие литовские люди к Чернигову с нарядом», – отмечалось в разрядных записях, и на этот случай в Москве были приняты соответствующие меры – составлена соответствующая роспись воевод «лехкой» рати, которая должна была собраться в случае вторжения литовских или крымских людей (РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 181–182). И поскольку о новом набеге на Черниговщину или Северщину известий нет, то, похоже, эти меры сработали.

634 Listy oryginalne Zygmunta Augusta do Mikołaja Radziwiłła Czarnego. S. 270. Уж не в честь ли его «победы» над 7-тысячным московитским войском, вышедшим из Полоцка, был отслужен торжественный молебен в Вильно в марте 1565 г.? См.: Elementa ad Fontium Editiones. T. XXVI. P. 30.

635 В Псковской летописи было отмечено (см.: Псковская 3-я летопись. С. 248), что в 1565 г. из Юрьева были высланы и разосланы по русским городам многие юрьевские бюргеры – не связана ли эта высылка с неким заговором среди дерптцев, благо подобные примеры их поведения известны из истории Ливонской войны?

636 Никоновская летопись. С. 397.

637 Там же. С. 398.

638 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 195–196. Не об этом ли походе говорит Псковская летопись, упоминая в числе участников его астраханских татар? Правда, воеводой назван в этом известии псковского книжника Василий Бутурлин, который был до того послан во Псков вместе с князем Серебряным (Псковская 3-я летопись. С. 248).

639 Володихин Д.М. Иван IV Грозный. М., 2010. С. 163.

640 См., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 178–196.

641 См., например: РК 1475–1598 гг. С. 220.

642 Да и не только одна она. Как позднее писал Ивану Грозному его посол в Крыму Афанасий Нагой, многие рядовые татары в расчете на богатую добычу влезли в немалые долги, занявшись экипировкой для нового похода. Поэтому, когда Девлет-Гирей, находясь на походе, встретил в степи русского гонца С. Бертенева, спешившего в Крым с новыми предложениями Ивана, ознакомился с ним и решил повернуть назад, татары «на царя и на царевича пришли землей со всем войском, что им воротиться немочно, потому что многие люди пошли на войну, а лошадей покупали заимья» (Виноградов А.В. Русско-крымские отношения (50-е – вторая половина 70-х годов XVI века). Т. II. С. 56).

643 См., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 182–183.

644 Никоновская летопись. С. 399.

645 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 179.

646 Никоновская летопись. С. 399.

647 См., например: Никоновская летопись. С. 399; РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 197–199.

648 Никоновская летопись. С. 399.

649 РК 1475–1598 гг. С. 224.

650 Там же.

651 Псковская 3-я летопись. С. 248.

652 Ливонский хронист Б. Рюссов писал, что в Ливонии мор объявился осенью 1565 г., но особенный размах принял в следующем году (см.: Рюссов Б. Ливонская хроника // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. I. Рига, 1879. С. 157).

653 См.: Филюшкин А.И. Орден раздора: кто развязал Ливонскую войну? // Родина. 2002. № 3. С. 46–51.

654 Летописный сборник, именуемый Патриаршей, или Никоновской, летописью // ПСРЛ. Т. XIII. С. 398.

655 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 306.

656 Там же. С. 310.

657 Там же. С. 314.

658 Стоит заметить, что Узловский уехал в Литву не один, а в сопровождении одного из полоцких пленников, Яна Глебовича, отпущенного Иваном в знак доброй воли. Взамен Сигизмунд II отпустил в Россию ульских пленников, злосчастного Захарью Плещеева и князя Ивана Охлябинина (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 399).

659 Там же. С. 319–320.

660 Там же. С. 325–327.

661 Выписка из посольских книг… С. 247.

662 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 382–383.

663 Там же. С. 338, 346.

664 Выписка из посольских книг… С. 249. Любопытно сравнить этот перечень городов с тем перечнем русских городов, которыми жаловал своего верного улусника Сигизмунда I Менгли-Гирей в 1507 г. (см.: Ярлык крымского хана Менгли-Гирея литовскому великому князю Сигизмунду // Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. II. СПб., 1848. С. 4–5. Ср.: Лист от цара татарского Менъдли Кгирея до панов рад и всихъ русских людей о Киевъ и иныни замъки // Lietuvos metrika (1506–1539). Kn. 7. Vilnius, 2011. P. 90.

665 Хорошкевич А.Н. Россия в системе международных отношений середины XVI века. С. 440.

666 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 380.

667 Хорошкевич А.Н. Россия в системе международных отношений середины XVI века. С. 440.

668 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 380.

669 Хорошкевич А.Н. Россия в системе международных отношений середины XVI века. С. 440.

670 История созыва и работы этого собора уже неоднократно становилась предметом изучения отечественных ученых (см., например: Зимин А.А. Опричнина. М., 2001. С. 108–129; Черепнин JI.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978. С. 106–115 и др.). Ряд историков (например, В.Д. Назаров) полагают, что созыв этого собора был делом поспешным, буквально за пару дней. Однако, учитывая важность поднятой проблемы и особенности политического устройства Русского государства того времени, такой вариант представляется маловероятным.

671 Так, А.А. Зимин, проанализировав персональный состав участников собора, отмечал, что «города, расположенные по западной окраине, как наиболее заинтересованные в решении вопроса о войне с Великими княжеством Литовским, были наиболее широко представлены на соборе». От них на соборе присутствовали 83 человека из 191 (Зимин А.А. Опричнина. С. 119–120).

672 «А которые немецкие городы за королем, те бы за королем и написати; и толко те городы Немецкие написати в перемирную грамоту за королем, и вперед как за те городы и стояти? (выделено нами. – В. П.)…» (Никоновская летопись. С. 402). Стоит также обратить внимание на то упорство, с которым литовские послы отстаивали право своего господаря на уже занятые к тому времени ливонские города и замки – для Сигизмунда Рига, Вольмар, Вейден и «иные городы» были даже важнее, чем Полоцк.

673 Антонов А.В. Притворная грамота 1566 года // Русский дипломатарий. Вып. 10. М., 2004. С. 172–173.

674 Там же. С. 173.

675 Там же. С. 174.

676 Там же. С. 176.

677 Там же. С. 178.

678 Там же. С. 179–180.

679 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 401.

680 Там же.

681 Никоновская летопись. С. 403.

682 Там же.

683 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 68.

684 Там же.

685 Бессуднова М.Б. Специфика и динамика развития русско-ливонских противоречий в последней трети XV века. Липецк, 2016. С. 70.

686 Бенцианов М.М. «Князья, бояре и дети боярские». М., 2019. С. 77.

687 См.: Иван Грозный – завоеватель Полоцка (новые документы по истории Ливонской войны). СПб., 2014.

688 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 69.

689 М.М. Бенцианов, анализируя развитие ситуации на Смоленщине, пришел к выводу, что первые поместные раздачи и запуск процесса поместной «колонизации» могут быть отнесены к началу 40-х гг. XVI в. (Бенцианов М.М. «Князья, бояре и дети боярские». С. 168).

690 Зенченко М.Ю. Южное российское порубежье в конце XVI – начале XVII в. М., 2008. С. 72, 193.

691 См.: Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 74–75. Ср., например: БрэжгоБ. Замки Віцебшчыны. Вілня, 1933. С. 26, 28, 29; Города, местечки и замки Великого княжества Литовского. Минск, 2009. С. 176, 271.

692 Устинович Ю.Ф. Система укреплений Великого княжества Литовского и Московского государства во время Ливонской войны на территории Полоцкого воеводства и Витебского повета (1558–1570) // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. С. 145.

693 Relacye nuncyuszów apostolskich i innych osób o Polsce od roku 1548 do 1690. T. I. Berlin; Poznań, 1864. P. 207.

694 Янушкевич А.И. Ливонская война. С. 108.

695 См.: Никоновская летопись. С. 406.

696 «Upatrzywszy naprzód miejsce dogodne do obwarowania, ścinają w dalekich lasach mnóstwo drzew przydatnych do takiej budowy, które obrobiwszy i poznaczywszy spuszczają z wodą, a gdy te przy płyną do owego miejsca, wyciągają na ląd, i podług znaków na każdem drzewie jedno przy drugiem w ziemię wbijają, i tym sposobem w oka mgnieniu powstają zamki, do których obsadzenia przygotowane były w pobliżu załogi, tak iż król wprzód odebrał wiadomość o ich zbudowaniu, nim się mógł dowiedzieć że je budować zaczęto lub zamyślano» (Relacye nuncyuszów apostolskich i innych osób o Polsce od roku 1548 do 1690. T. I. P. 207–208).

697 См.: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 438; Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 258. Надо полагать, что решение строить Усвяты было принято вскоре после завершения работы Земского собора 1566 г.

698 Никоновская летопись. С. 403.

699 Там же. С. 405; Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 438. Согласно письму Сигизмунда II витебскому воеводе Ст. Пацу, в строительстве и защите Улы принимали участие служилые люди новгородские и псковские (Любавский М.К. Литовско-русский сейм. Приложения. С. 185).

700 Никоновская летопись. С. 406; Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). Р. 77.

701 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 69.

702 Псковский летописец позднее обвинял Ивана Грозного в том, что он «наполни грады чюжие русскими людьми, а свои пусты сотвори» (Псковская 3-я летопись. С. 262).

703 Гейденштейн Р. Записки о Московской войне (1578–1582) // Гейденштейн Р. Записки о Московской войне (1578–1582); Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного; Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Рязань, 2005. С. 163.

704 Еремеев И.И. Древности Полоцкой земли в историческом изучении Восточно-Балтийского региона (очерки средневековой археологии и истории псковско-белорусского Подвинья). СПб., 2015. С. 265, 299, 311, 313, 317.

705 См.: Писцовые книги XVI века. Ч. I. Отд. II. Местности губерний: Ярославской, Тверской, Витебской, Смоленской, Калужской, Орловской, Тульской. СПб., 1877. С. 434.

706 Еремеев И.И. Древности Полоцкой земли в историческом изучении Восточно-Балтийского региона. С. 369.

707 Там же. С. 70.

708 См.: Грамоты и «Обидный список» полоцкого воеводы кн. А.И. Ногтева-Суздальского 1571–1572 гг. // Памятники истории Восточной Европы. Т. III. Документы Ливонской войны (подлинное делопроизводство приказов и воевод) 1571–1580 гг. М.; Варшава, 1998. С. 11–41.

709 См., например: Печской В.В. Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в. М., 2018. С. 12–44.

710 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 70.

711 Там же. С. 72.

712 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 258.

713 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 108.

714 Нападение на Улу было предпринято по инициативе витебского воеводы Ст. Паца (Любавский М.К Литовско-русский сейм. Приложения. С. 184), но было отбито русскими «с немалою шкодою» для литовцев, потерявших в ходе отступления три пушки (см.: Любавский М.К Литовско-русский сейм. С. 757).

715 Никоновская летопись. С. 403–404.

716 Там же. С. 404.

717 Там же. С. 405.

718 Выписка из посольских книг… С. 252; Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 433.

719 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 434.

720 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 258.

721 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 442.

722 Там же. С. 444–445.

723 Там же. С. 436, 472–473.

724 Никоновская летопись. С. 407, 408; Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 496–497.

725 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 454–455.

726 Там же. С. 448–449, 452, 455, 460.

727 Там же. С. 449, 450.

728 Хорошкевич А.Н. Россия в системе международных отношений середины XVI века. С. 460.

729 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 454.

730 См., например: Там же. С. 456.

731 Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. III. С. 140.

732 Любавский М.К. Литовско-русский сейм. Приложения. С. 184.

733 Там же. С. 183.

734 См.: Литовская Метрика. Отделы первый – второй. Часть третья: Книги Публичных Дел. Т. I. Стб. 409–410.

735 Там же. Стб. 412.

736 Там же. Стб. 413. Эти дополнительные драбы должны были быть выставлены только в том случае, если во главе литовского войска встанет сам Сигизмунд.

737 Там же. Стб. 414.

738 Там же. Стб. 415.

739 Там же. Стб. 428–429.

740 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 118.

741 Ibid. S. 126.

742 Ibid. S. 128.

743 Archiwum xx. Sanguszków… T. VII. S. 134.

744 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 84.

745 Ibid. S. 140. Гетман предлагал Сангушко опередить русских и самим поставить на этом месте замок, для чего туда нужно было выслать с Витебска казака Бирулю с его людьми и половину княжеского почта.

746 18 июля 1567 г. Ходкевич писал Сангушко, что для вооружения строящихся замков в Туровле и Кривине он отправляет со своим служебным 4 пушки с 200 ядрами и 10 гаковниц с 300 пулями к ним, а также центнер пороха для пушек и центнер – для гаковниц вместе с формами для литья пуль и ядре и олово. Еще одну пушку и 20 гаковниц для князя гетман позаимствовал в Могилеве (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 163). 5 пушек и 30 тяжелых ружей-гаковниц на два замка! При этом гетман просил Сангушко, чтобы тот немедля отослал к нему обратно по прибытии обоза возчиков и телеги, ибо за неимением оных он взял для подвоза своих людей.

747 Так, Ст. Пац писал Сигизмунду в начале июня 1567 г., что жолнерам Витебского гарнизона не выплачено жалованье за полгода службы (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 139).

748 23 июня 1567 г. Ходкевич писал Сангушко, что тот должен запретить ротмистрам и жолнерам самовольно реквизировать у местной шляхты и крестьян провиант и фураж (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 139).

749 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 137, 139.

750 Ibid. S. 159.

751 Устино вин Ю.Ф. Система укреплений Великого княжества Литовского и Московского государства… С. 146.

752 Этот вопрос очень беспокоил и гетмана, и местных war-lord’oB. 11 июля 1567 г. князь К. Вишневецкий писал Ходкевичу из Чашников, что московиты намерены напасть на строящийся замок, прогнать находящимся там литовских строителей и ратных и занять это место. Чтобы не допустить этого, гетман предписал Р. Сангушко, взяв свою роту, посланных людей от гетмана и три другие конные роты, поспешить на помощь князю. 13 же июля Ст. Пац сообщал ротмистрам М. Яцыничу и М. Курцевичу, стоявшим со своими ротами на Сорице, что, по сообщению выбежавшего из московского плена некоего Игната Ивановича, князь Ю. Токмаков «горлом подказал» изгнать литовцев с Сорицы и с 700 стрельцами, 60 большими и 10 «мнейшими» «делами» и «великим людом» выступил из Полоцка до Улы, а оттуда намерен идти до Сорицы. А еще 20 тыс. детей боярских и 20 тыс. татар собрались в Смоленске и готовы выступить на помощь Токмакову, продолжал Игнат. Посему, писал Пац, удвойте бдительность и непременно оповестите и меня, и гетмана о появлении врага (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 156–157, 158).

753 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 146.

754 Ibid. S. 150. Замок в Кривино между тем не был достроен и в сентябре 1568 г., что следует из письма Ходкевича Сангушко, датированного 2 сентября 1568 г. (Ibid. S. 281–282).

755 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 142.

756 Ibid. S. 165.

757 Летописный сборник, именуемый Патриаршей, или Никоновской, летописью // ПСРЛ. Т. XIII. С. 408.

758 Псковская 3-я летопись. С. 249.

759 Мацей Стрыйковский дает цифру в 8 тыс. русских и татар (Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 416). Безусловно, и эта цифра представляется завышенной. Даже если судить по сведениям с «той» стороны, русский отряд возглавляли 5 воевод и татарский военачальник («царевич», мурза?), т. е. перед нами типичная «лехкая» рать, численность которой не могла быть больше 2–3 тыс. «сабель» и «пищалей». С обозными слугами и посохой, конечно, будет больше – может быть, и те самые 8 тыс. человек, но тогда нужно взять в расчет литовскую обозную прислугу.

760 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 175; Kronika Marcina Bielskiego. Т. II. S. 1164; Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 416.

761 Archiwum xx. Sanguszków… T. VII. S. 174; Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 416.

762 С князем приключалась неприятность – во время бегства им был утерян саадак, найденный неприятелем, а в нем оказались грамоты и наказы, выданные воеводе при его выступлении из Полоцка. Эти грамоты потом были использованы литовским дипломатами во время переговоров с посольством Ф. Колычева как свидетельство нарушения московской стороной условий перемирия (см.: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 533).

763 Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 416.

764 См., например: Archiwum xx. Sanguszków… T. VII. S. 174; Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 416.

765 Любопытно отметить, что литовское командование и пограничные warlord’bi придавали организации разведки и контрразведки немаловажное значение, и о соответствующих мероприятиях неоднократно упоминается в переписке гетмана с полевыми командирами, старостами и державцами пограничных замков и городков (см., например: Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 133–134, 152, 156, 158, 165 и др.). Правда, справедливости ради заметим, что русские воеводы в Полоцке пытались ввести неприятеля в заблуждение относительно задачи, которая была поставлена перед Серебряным и Токмаковым, – так, в письме, которое 7 июля 1567 г. Ходкевич отправил Сангушко, было сказано, что, по слухам, которые ходят среди собранной в Полоцке посохи, русские будут ставить замок то ли в Лукомле, то пойдут на Чашники, то ли займутся возведением города на Бобре (Ibid. S. 152).

766 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. I. С. 219.

767 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 166–167.

768 Ibid. S. 169.

769 Ibid. S. 173.

770 На отличившихся в сражении ротмистров и дворян, сражавшихся во главе своих почтов, пролился в буквальном смысле золотой дождь – эта победа была нужна и королю, и панам рады, и литовскому «поспольству», павшим было духом от непрестанных неудач и проблем. См., например, письмо Сигизмунда Сангушко от 11 августа 1567 г. (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 175).

771 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 88.

772 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 177.

773 Ibid. S. 177. См. также: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 111.

774 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 179.

775 Ibid. S. 184.

776 Ibid. S. 188–189. Наряду с такими оставшимися верными прежнему господарю местными жителями были и другие, которые, присягнув царю, верой и правдой служили московским воеводам. Об одном таком случае сообщал дворному гетману ротмистр М. Яцынич. По его словам, посылал он казаков под Улу, чтобы те, засев в засаде на дороге, связывавшей Улу с Полоцком, взяли языка. Однако этих казаков заприметили местные мужики, «которые поблизу Улы живут», и эти «здрайцы», «напервей до Улы зараз давшы знат, сами за ними (казаками. – В. П.) шли, их шпекгуючи, гдебы, а на котором месцу могли на них ударыт ся, олиж заледве тыи козаки от них одошли». А еще казаки сообщали ротмистру, что те мужики «живностю, которую везут до Улы, яко Двиною, так теж суходолом, не перетакаючи, идут, а сами до нас наконец жадное ведомости не чынят, толко ся до Улы, замка неприятелского, дундуют и живност на зиму готуют, а теперь сами толко душами живут, а скоро збоже с пола знавшы, з жонами и з детми там пойдут, а некоторые уже и жоны там мают». И еще те мужики, писал Яцынич, «ся грозят, поведаючи, же мы ведаем, кто што от Вашей Милости и з ыных Украинных замков шпегками ходят, мы сами их имати будем, а Москве их поотводим» (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 190).

777 См., например: Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 195. А.Н. Янушкевич отмечал, что в этом бою, который состоялся 23 августа 1567 г., шедший из Улы в Сушу отряд князей Осипа Щербатого и Юрия Барятинского (около 2 тыс. человек), был атакован на марше отрядом князя Р. Сангушко (чуть больше 2 тыс. всадников и 4 пеших роты) и был наголову разбит, причем в плен попали оба русских воеводы и 80 «зацных» детей боярских (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 112). М. Стрыйковский писал, что в этом бою был разбит 6-тысячный русский отряд, при котором было еще 3 тыс. татар (Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 416–417), а Б. Папроцкий подробно расписывает состав отряда Сангушко и численность каждой из рот, принявших участие в этом бою (Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 830). Еще одну подробность сообщал польский историк Ст. Бодняк. Он отмечал, что в частной переписке того времени сообщалось, – в ходе этой стычки было убито 900 московитов и еще 7 тыс. «chlopów»-B034HKOB, а также взято в качестве трофеев 1300 возов с 4 колоколами, пушками, порохом, ядрами и провиантом для гарнизона Суши (Bodniak St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8 // Ateneum Wileńskie: czasopismo naukowe poświęcone badaniom przeszłości ziem Wielkiego X. Litewskiego. R. 7. Z. 3–4. Wilno, 1930. S. 806). В общем, не подлежит сомнению, что 23 августа Сангушко и его людям удалось перехватить на лесной дороге, связывавшей Сушу и Улу, русский обоз и внезапной атакой разгромить конвой, сопровождавший его, захватив при этом богатые трофеи и около сотни пленных, в том числе двух русских воевод, командовавших конвоем. Князь О.М. Щербатый по росписи 7075 (1566/67) г. был приставом при городецких татарах, но осенью 1567 г. он был сотенным головой в Государевом полку в незаконченном походе Ивана Грозного в Ливонию, да и позднее он неоднократно упоминается в разрядных записях (РК 1475–1598 гг. С. 227–228, 236, 243 и далее), следовательно, не мог попасть в плен под Сушей. Правда, о князьях упоминает А. Шлихтинг как об обмененных на литовских пленников, причем Ю. Барятинский, согласно его рассказу, прогневал Ивана Грозного своей лестью и лукавством и, похоже, оказался в опале (Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного // Гейденштейн Р. Записки о Московской войне (1578–1582); Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного; Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. С. 355). Насколько его сведения согласуются с данными разрядных записей – вопрос.

778 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. М., 1982. С. 227.

779 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 192.

780 Ibid. S. 202.

781 Ibid. S. 207.

782 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 231. Правда, есть и иное свидетельство, позволяющее датировать постройку Туровли маем 1568 г., – 28 мая того года ротмистр И. Райковский из Лепля сообщал наивысшему гетману, что московиты заложили новый замок в Туровле между Полоцком и Улой (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 269).

783 Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 78.

784 То, что Туровля была построена после Суши, отмечал также и Ю.Ф. Устинович (см.: Устинович Ю.Ф. Система укреплений Великого княжества Литовского и Московского государства… С. 148).

785 Речь идет о смоленском «воже» Ваське Онуче, которого литовцы «скрали» и отказались его сыскивать (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 554).

786 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 524.

787 См., например: Хорошкевич А.Н. Россия в системе международных отношений середины XVI века. С. 477.

788 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 538.

789 Там же. С. 539.

790 Там же. С. 545.

791 Там же. С. 553.

792 Там же. С. 522–523.

793 О вооружении царя в том походе можно посмотреть в разрядных записях. См., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 223–224.

794 Выписка из посольских книг… С. 255.

795 Там же. С. 256.

796 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 555.

797 Там же. С. 556.

798 Там же. С. 561.

799 Там же. С. 561–562.

800 Выписка из посольских книг… С. 256.

801 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 187.

802 Ibid. S. 192.

803 Ibid. S. 197.

804 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 221.

805 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 205.

806 Ibid. S. 207.

807 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 225–226.

808 РК 1475–1598 гг. С. 229.

809 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 563.

810 См.: Васильев В.Л. Архаическая топонимия Новгородской земли (Древнеславянские деантропонимные образования). Великий Новгород, 2005. С. 105–106; Неволин КА. О пятинах и погостах новгородских в XVI веке. СПб., 1853. С. 178.

811 Любопытное известие сообщает А. Шлихтинг. Он писал, что по возвращении из Великих Лук (из того самого похода) Иван Грозный приказал казнить «канцлера» Казарина Дубровского (дьяк Казенного приказа К.Ю. Дубровский), обвиненного «обозниками и подводчиками в том, что он обычно брал подарки и равным образом устраивал так, что перевозка пушек выпадала на долю возчиков самого великого князя, а не воинов или графов» (Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. С. 338–339). В «Синодике» Ивана Грозного, куда были занесены имена тех, кто был казнен по приказу царя, имя Дубровского стоит в самом начале. Исследовавший синодик Р.Г. Скрынников отмечал, что вместе с Дубровским был казнен и ряд других земских дьяков, проходивших с ним по одному делу. Ярость царя в данном случае вполне понятна – корыстолюбие дьяка и его подельников сорвали важнейший государев поход, который, в случае успеха, мог ускорить завершение войны. И хотя С.Б. Веселовский и сомневался в точности известия Шлихтинга (см.: Веселовский С.Б. Синодик опальных царя Ивана, как исторический источник // Проблемы источниковедения. Сб. III. М.; Л., 1940. С. 282), однако, допуская возможность неточностей в рассказе Шлихтинга относительно деталей казни Дубровского, сам факт взяточничества (памятуя о прежних упущениях по службе дьяка в бытность его в Новгороде) и соответствующего дела мы отнюдь не считаем возможным отрицать. Скорее наоборот, это одно из немногих свидетельств Шлихтинга, не искаженное в угоду политической конъюнктуре.

812 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 563. В псковской летописной традиции под 7078 (1569/70) г. помещено любопытное известие о том, что в этом году царь Иван «повеле правити посоху под наряд и мосты мостити в Ливонскую землю и Вифлянскую, и зелейную руду збирати; и от того налогу и правежу вей людие новгородцы и псковичи обнищаша и в посоху поидоша сами, а давать стало нечево, и тамо зле скончашася нужно от глада и мраза и от мостов и от наряду». «А во Пскове байдаки и лодьи больший посохой тянули под ливонские городы, – писал далее книжник, – под Улех, и, немного тянув, покинули по лесом, и тут згнили, и людей погубили» (Псковская 3-я летопись. С. 261–262). Описанные события подходят как раз под обстоятельства осеннего 1567 г. похода Ивана Грозного, почему мы считаем возможным приложить эту выдержку из Псковской летописи к событиям той осени.

813 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 563.

814 Выписка из посольских книг… С. 256.

815 Там же. С. 256.

816 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 563.

817 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 156. Ср.: Любавский М./С. Литовско-русский сейм. С. 774.

818 Акты, относящиеся до истории Западной России, собранные и изданные Археографическою Комиссиею. Т. III. С. 139–140; Любавский М.К. Литовско-русский сейм. С. 779.

819 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 159.

820 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 179.

821 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 160.

822 См.: Попис войска Великого княжества Литовского 1567 года // Русская историческая библиотека. Т. XXXIII. Пг., 1915. Стб. 471 —1378. Есть и иные цифры. Так, М. Плевчиньский дает 30 тыс. посполитого рушения, 12 тыс. королевской наемной конницы и пехоты (в том числе почти 2,5 тыс. польской надворной конницы) и еще 5 тыс. наемной литовской конницы и пехоты – итого 47 тыс. конных и пеших воинов (Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 197–198). Любопытная подробность – 20 сентября 1567 г. в лагерь явился князь А. Курбский, выставивший почт в 80 «коней» «по гусарску», т. е. имевших в качестве основного вооружения копья и щиты-тарчи, 100 «коней», снаряженных «по казацку», с саадаками и саблями, и 58 пехотинцев с ручницами (Попис войска Великого княжества Литовского 1567 года. Стб. 468).

823 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 161, 192; Bodniak St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8. S. 800–801.

824 См., например: Bodniak St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8. S. 803.

825 Piwarski К. Niedoszła wypraw t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567 – 68) // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. R. V. Z. 14. Wilno, 1928. S. 101.

826 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 319–320.

827 Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 307–308.

828 Зимин А.А. Опричнина. С. 172–173.

829 Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 308.

830 Там же. С. 307–310.

831 См. подробнее, например, в: Ненской В.В. Очерки истории Ливонской войны. От Нарвы до Феллина. 1558–1561 гг. С. 148.

832 См.: Хорошкевич А.Н. Россия в системе международных отношений середины XVI века. С. 476. Ср.: Зимин А.А. Опричнина. С. 175.

833 Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 308.

834 Хорошкевич А.Н. Россия в системе международных отношений середины XVI века. С. 475.

835 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 497–498.

836 См.: Толстой Ю. Первые сорок лет сношений между Россиею и Англиею. 1553–1593. СПб., 1875. С. 40.

837 Kronika Marcina Bielskiego. Т. II. S. 1163.

838 См., например: Дубровский И.В. Новые документы о России Ивана Грозного // Русский сборник: исследования по истории России. Т. XI. М., 2012. С. 28.

839 Шлихтинг А. Новости из Московии, сообщенные дворянином Альбрехтом Шлихтингом, о жизни и тирании государя Ивана // Гейденштейн Р. Записки о Московской войне (1578–1582); Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного; Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. С. 377–378.

840 См.: Зимин А.А. Опричнина. С. 173–175. Правда, сам Зимин, кропотливо собрав важнейшие свидетельства в пользу существования заговора, решил, что никакого заговора в реальности не существовало. «Недостаточно тщательная подготовка похода и опасное движение польско-литовских войск по направлению к Полоцку лишили Ивана IV надежды добиться победой над Ливонией того, что он не смог получить дипломатическим путем», – писал историк и далее отмечал, что, «вернувшись с театра военных действий, царь и решил найти виновников постигнувших его неудач» (Там же. С. 175). А.И. Хорошкевич пошла еще дальше, обвинив Ивана Грозного в фальсификации «заговора» с целью «расправиться с людьми, проявлявшими независимость» (Хорошкевич А.Н. Россия в системе международных отношений середины XVI века. С. 470).

841 Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 315–319.

842 Толстой Ю. Первые сорок лет сношений между Россиею и Англиею. 1553–1593. С. 40.

843 Флоря Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII в. М., 1978. С. 45.

844 Любопытное свидетельство приводит Б.Н. Флоря. Ссылаясь на К- Пиварского, он указывал, что еще в 1563 г. Сигизмунд заявлял адресованной делегатам сейма «пропозиции» – если он самолично во главе большого войска вторгнется в Московию, то многие бояре, недовольные тиранством Ивана Грозного, перейдут на его сторону (Флоря Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы… С. 44). Выходит, что и в самом начале Полоцкой войны Сигизмунд был не прочь выиграть ее «искрадом». Не на это ли он рассчитывал вместе с панами рады, когда вел Великое княжество Литовское к войне с Россией?

845 См., например: Скрынников Р.Г. Царство террора. С. 307.

846 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 226–227.

847 Там же. С. 227.

848 Стоит заметить, что 13 января Ходкевич писал Сангушко, что, по сведениям речицкого подстаросты, в Брянске собрана рать московская из 7 тыс. татар и 4 тыс. московитов, имея своей целью нападение на Радогощ и Стародуб. Другое войско, 12 тыс. московитов, идет с Москвы к границе, но куда именно пойдет оно дальше, пока неизвестно (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 219). Вернулась эта рать домой в конце января 1567 г. – во всяком случае, 28 января Ф. Кмита сообщал Р. Сангушко, что ногайские татары, которые воевали Браславщину, уже как неделю назад вернулись в Дорогобуж. Также он писал, что в Дорогобуж прибыли касимовские татары, 300 стрельцов – в Смоленск. И в Смоленске велено готовить «корм» для ратных людей (Ibid. S. 228).

849 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 164; Kronika Marcina Bielskiego. Т. II. S. 1163.

850 См., например: Gwagnin A. Kronika Sarmacyey Europskiey. Krakow, 1611. S. 142. Ст. Пац похвалялся дворному гетману, что во время одного из таких набегов под Велижем была погромлена московская застава в 500 детей боярских, высланная из Торопца. Командовавший ею некий Полуект Тимофеевич был убит, а в плен был взят некто И.М. Головин, назвавшийся подчашим великого князя (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 234).

851 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 233–234. В ходе ответного набега на Усвят люди витебского воеводы сожгли посад и захватили 14 гаковниц, не считая ручниц (Ibid. S. 234).

852 Kronika Marcina Bielskiego. T. II. S. 1165.

853 Plewczyński M. Wojny I wojskowość polska… T. II. S. 201. А.Н. Янушкевич со ссылкой на переписку Сигизмунда с Г. Ходкевичем отмечает, что жмудский староста получил в свое распоряжение 2 тыс. конницы и 6 тыс. пехоты (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 114). Учитывая характер задач, которые предстояло решить Я- Ходкевичу, такой расклад цифр выглядит более правдоподобным.

854 Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. III. С. 141.

855 Там же. С. 142.

856 Там же. С. 143.

857 Там же.

858 Там же. А. Гваньини добавлял к этому, что в Улу прошла помощь из Полоцка (Gwagnin A. Kronika Sarmacyey Europskiey.

S. 139–140). Литовцы, согласно М. Стрыйковскому, понесли под стенами Улы большие потери, среди убитых был и ротмистр Я. Курницкий, павший среди своих людей во время штурма (Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi.

T. II. S. 417).

859 Русский посланник в Литву, Вислой Булгаков, в 1570 г. в своем отчете писал, что «Яна Еронимова (т. е. жмудского старосту. – В. П.) не любят всею землею, что ходил к Уле и многих людей истерял, до пяти тысяч человек». При этом, писал Булгаков, Ходкевич умудрился поссориться с наивысшим гетманом. По его словам, жмудский староста «наряд большой имал из Борисова у Григория Ходкевича сильно и пушку большую Витовтову» (Акты, относящиеся до истории Западной России, собранные и изданные Археографическою Комиссиею. Т. III. С. 152). Любопытные подробности взаимоотношений Я. Ходкевича с панами рады сообщал и пристав Андрей Клобуков, сопровождавший посланца Сигизмунда Ю. Быковского в Литву. «Нынеча сказывают, – писал он в своем «отчете» Ивану Грозному, – что в раде староста подляшский Ероним говорил, чтоб го король отпустил под Улу опять, а люди наймовати хотел своими грошми, сколко ему надоба». Однако иницатива жмудского старосты не нашла поддержки – «Панове рада ему отказала и осенесь деи ты у нас людей перетерял, а не достали ничего» (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 571).

860 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 228–229.

861 Там же. С. 230–231. Примечательно, но в официальном «Государевом разряде» сведений об этой рати нет.

862 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 223. Ст. Пац сообщал Р. Сангушко 4 февраля 1568 г., что в Великих Луках «для осторожности» «положено» 15 тыс. москвы и 5 тыс. татар и пятигорцев, во главе которых стоит князь А. Шуйский, А. Шеин и ряд др. воевод (Ibid. S. 234). Названные в письме Паца Андрей Шуйский и Андрей Шеин – воеводы из рати Мстиславского. И далее витебский воевода писал о том, что на тот случай, если королевские люди нападут на Сушу или «иншие замки московские», то на помощь им придет войско под водительством князей И.Ф. Мстиславского и И.И. Пронского, И.В. Шереметева Меньшого и других воевод. Новость эта любопытна, во-первых, тем, что в ней поименованы воеводы из разрядной записи, а во-вторых, в том, что касается планов русского командования, то она совпадает с известиями, принесенными оршанскому старосте Ф. Кмите его «шпегки». Отметим, что в конце июня 1568 г. оршанский ротмистр Б. Селицкий доносил дворному гетману, что в Вязьме и в Дорогобуже стоит по 20 тыс. москвы и татар, однако непонятно, «где обернутца, в которую сторону», но люди говорят, продолжал ротмистр, что они «отомсту за тое чинит будут, што деи наши под Рославлем были (набег литовцев на Рославль состоялся незадолго до этого. – В. П.)…» (Ibid. S. 272).

863 Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 416. Этот ротмистр Семен Бируля, похоже, был удачливым воином. Так, все тот же М. Стрыйковский сообщает, что он со своими людьми разбил большой отряд русских под Велижем 28 декабря 1567 г. (Ibid. S. 416).

864 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 231.

865 Ibid. S. 245–246.

866 Например, 28 мая 1568 г. ротмистр И. Райковский жаловался наивысшему гетману, что его служебные люди не имеют ни денег, ни провианта и помирают с голоду (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 268–269). 25 июня Ст. Пац просил дворного гетмана ускорить присылку денег, ибо его люди, казаки и жолнеры, разбегаются и не желают служить безденежно (Ibid.

S. 274).

867 См., например, письмо Сигизмунда Р. Сангушко от 21 июля 1568 г. (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 278).

868 Ibid. S. 232, 251.

869 См., например: Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. С. 90.

870 См., например: Акты, относящиеся до истории Западной России, собранные и изданные Археографическою Комиссиею.

T. III. С. 143–144; Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 251.

871 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 257.

872 Plewczyński М. Wojny I wojskowość polska… Т. II. S. 204.

873 Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 830–831.

874 Здесь есть определенная нестыковка. Если вести речь о го-довальщиках, то новый год начинался тогда на Руси 1 сентября, а здесь смена прибывает на полторы недели (минимум) раньше срока. Но вот в посольской книге есть интересное указание, которое позволяет уяснить причину столь ранней посылки смены и зачем вообще она понадобилась. В 1570 г. Иван Грозный заявил литовским послам, что «брата же нашего люди наш город пустой Улу пришед засели, в тое время было на нем Божие посещение (т. е. эпидемия. – В. /7.), поветрием люди повымерли, и нашим людем убытки многие поделали о те поры» (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 688). Если принять во внимание это свидетельство, то тогда все встает на свои места – и ранний приход смены, и та легкость, с которой Сангушко удалось взять Улу, об которую обломало зубы войско жмудского старосты. В пользу версии об эпидемии в Уле говорит косвенно и письмо наивысшего гетмана киевскому каштеляну Павлу Сапеге от 11 декабря 1568 г. В нем Г. Ходкевич сообщал, что «тою Улою, з Божьего допущенья, на многих местцах, от поветрея в людех великий упад стал, яко в Витебску, в Чашниках, в Могилеве, в Воронычу и на инших местцах», т. е. выходит, что со взятием Улы эпидемия, поразившая тамошний гарнизон, перекинулась и на литовцев. И дальше гетман отмечал, что поветрие утихло только в первых числах декабря («на сесь час то вже утихло»). См.: Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. III. С. 147.

875 Польские хронисты М. Стрыйковский и М. Бельский писали о том, что московский гарнизон Улы, состоявший из стрельцов, по случаю благополучного прибытия на новое место службы перепился и был небоеспособен (см., например: Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 417).

876 Paprocki B. Herby rycerstwa polskiego. S. 831.

877 А. Гваньини в своей «Хронике» писал, что во время «гвалтовнего» штурма Улы был ранен выстрелом из пищали некий ротмистр М. Венет с Лепля, командовавший пехотой в войске Сангушко. Доставленный в Витебск, он спустя несколько дней скончался там от полученной раны (Gwagnin A. Kronika Sarmacyey Europskiey. S. 141).

878 См., например: Gwagnin A. Kronika Sarmacyey Europskiey. S. 140–141. Отметим, что цифры в 300 пленных и 800 стрельцов, гуляющие по страницам польских хроник, явно завышены. Но даже если принять их, все равно численное превосходство было на стороне «изгонной» рати Сангушко.

879 См., например: Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 417. Правда, у Б. Пароцкого упоминаются ульских 27 пушек и 300 гаковниц (Paprocki В. Herby rycerstwa polskiego. S. 831), а А. Гваньини писал о том, что в ульском замке литовцам и полякам все-таки удалось взять некоторое количество «strzelby», среди которой было и несколько пушек-«dział», а также немало пороху, тогда как припасы большей частью сгорели (Gwagnin A. Kronika Sarmacyey Europskiey. S. 141). Кто из них прав и чьи сведения можно принять на веру – сегодня вряд ли представляется возможным определить. Мы допускаем, что все-таки часть вооружения ульского замка была захвачена, но это точно была не артиллерия, которую нельзя было быстро эвакуировать из горящего замка.

880 Archiwum xx. Sanguszków… T. VII. S. 297. Судя по переписке Сангушко с Ходкевичем, эта идея обсуждалась и с наивысшим гетманом (Ibid. S. 298).

881 М. Стрыйковский, традиционно завышая численность русского войска, писал о том, что к Витебску подступило аж 6 тыс. ногайских татар (Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodz-ka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 418). Приняв на веру эту цифру, А.Н. Янушкевич отмечал, что русское войско не предпринимало под Витебском активных действий (Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 119). Однако стоит ли удивляться видимому бездействию рати Шереметева, если его войско снаряжалось для совсем другой цели, имело многократно меньшую численность и состояло, судя по всему, преимущественно из конницы?

882 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 230, 239.

883 5 сентября 1568 г. Сигизмунд писал из Варшавы Сангушко, благодаря его за отчет о взятии Улы и за те меры, которые дворный гетман предпринял для его укрепления. Из письма следует, что Сангушко и его люди сразу после взятия Улы воздвигли на месте сгоревшего русского замка «вежу» (т. е. башню) и окружили ее наскоро сплетенной из хвороста оградой (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 285). Надо полагать, что в данном случае речь шла о шанцах из тур.

884 Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. S. 418.

885 Archiwum xx. Sanguszków… T. VII. S. 296.

886 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 118.

887 Archiwum хх. Sanguszków… T. VII. S. 288–289.

888 Ibid. S. 287.

889 См., например, письмо Ходкевича Сангушко от 17 сентября 1568 г. (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 289–290).

890 Кстати, а ведь, анализируя действия Москвы после взятия литовцами Улы, невольно приходишь к мысли о том, что Иван Грозный, его бояре и воеводы вздохнули с облегчением. Удержание Улы, глубоко вклинившейся во владения Сигизмунда, в условиях, когда приграничные уезды и волости были изрядно опустошены равно как прохождением войск, своих и вражеских, так и эпидемией и голодом (о море, поразившем русскую землю в 7076–7079 или 1567–1571 гг., см., например, Летописчик Игнатия Зайцева в: Зимин А.А. Краткие летописцы XV–XVI вв. // Исторический архив. Т. V. М.; Л., 1950. С. 21–22), очень скоро превратилось в весьма нетривиальную задачу – и не столько военную, сколько логистическую. Если принять во внимание свидетельства польских хронистов о том, что новоприбывшие в Улу накануне штурма стрельцы были к моменту его начала пьяны, то объяснить этот факт можно и тем, что стрельцы основательно выпили по той простой причине, что трудный и опасный путь в Улу был благополучно завершен, – это ли не повод для радости? А теперь эта проблема стала предметом постоянной головной боли у литовцев. И не потому ли с русской стороны были предприняты две довольно вялые попытки вернуть Улу в конце лета – осенью 1568 г.? Впрочем, эта версия, на наш взгляд, является лишь частью целого – пассивность русских воевод на «литовском» «фронте» связана была, видимо, не в последнюю очередь, с одной стороны, с внутренними неурядицами в самой Москве (мы имеем в виду прежде всего обострившуюся политическую борьбу, внешним проявлением которой стало дело боярина Федорова, бывшего полоцкого воеводы). С другой же стороны, Москва все больше была вынуждена отвлекаться на «крымский» «фронт». После того как попытка заключения соглашения между Иваном Грозным и Девлет-Гиреем не задалась из-за сопротивления «партии войны» при крымском дворе, требованием хана отказаться от заключения мира с Сигизмундом и крайнего недовольства Бахчисарая из-за растущей русской активности на Северном Кавказе напряженность в русско-крымских отношениях только увеличивалась и до возобновления войны между двумя государями оставался один шаг (см. подробнее, например: Ленской В.В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. С. 152–162). Естественно, что растущая угроза со стороны Крыма обусловила и перенос внимания Москвы с «литовского» направления на южное. Этот перенос хорошо заметен при анализе разрядных записей за 1566–1568 гг., где «крымским» разрядам отводится не в пример большее место, нежели «литовским» (см., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 238–265).

891 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 297.

892 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 272.

893 См.: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 564–565, 567, 569.

894 См.: Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 120.

895 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 571–572.

896 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 120.

897 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 573. Ср. там же. С. 575. Обращает на себя внимание список лиц, допущенных к этой миссии. И М. Радзивилл Рыжий, и оба Ходкевича были противниками унии на польских условиях. Напрашивается предположение, что Сигизмунд в очередной раз начал хитрую интригу, нацеленную не только и не столько на достижение перемирия, сколько на решение своих внутриполитических целей, а именно ускорить заключение унии, подставив лидеров «партии мира» при литовском дворе неудачей этой миссии.

898 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 573. Ср. там же. С. 575.

899 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 121.

900 Там же. С. 196–199.

901 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 573–574.

902 Андрей Янушкевіч. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г. // Беларускі Пстарычны Агляд. Т. 15. Сш. 1–2. 2008. URLhttp://www.belhistory.eu/andrej-yanushkevich-nyavykarystanyya-shancy-revanshu-vkl-u-kancy-inflyanckaj-vajny-1558 %Е2%80%931570-g/ (дата обращения 02.06. 2019 г.).

903 Тамсама.

904 Через передачу Польше Подляшья и Волыни, а затем и Киевщины, что серьезно ослабило позиции сторонников литовской независимости на Люблинском сейме и фактически предопределило их поражение. См., например: Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства. С. 296–301.

905 На это обстоятельство и указывал А.Н. Янушкевич. См.: Андрей Янушкевіч. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г.

906 Бенцианов М.М. «Князья, бояре и дети боярские». С. 123, 125.

907 См., например: Шапошник В.В. Церковно-государственные отношения в России в 30 – 80-е годы XVI века. СПб., 2006. С. 334–335, 337, 341–343, 345.

908 Некая «польская память» из Новгорода упоминается в описи царского архива (Описи царского архива XVI века и архива Посольского приказа 1614 года. С. 44).

909 Эти проблемы были вызваны, на наш взгляд, не столько войной, сколько объективными причинами – начиная от ухудшения природно-климатических условий и эпидемии до продолжавшейся перестройки экономики Европы, которую И. Валлерстайн связывал с формированием европейской мир-экономики (см.: Валлерстайн И. Мир-система Модерна I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейской мир-экономики в XVI веке. М., 2005).

910 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 578–579.

911 Там же. С. 580.

912 Там же. С. 581.

913 11 декабря 1568 г. Г. Ходкевич писал киевскому каштеляну П. Сапеге, что, поскольку на порубежье установилось перемирие, то необходимо запретить любые рейды в неприятельские владения и не чинить «никоторых зацепок», на что есть прямое и недвусмысленное запрещение со стороны короля (Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. III. С. 147).

914 См.: Андрэй Янушкевіч. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г.

915 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 119–120. Любопытно, но в разрядных записях отмечено, что зимою 7077 г. (т. е. в конце 1568 – начале 1569 г.) «по вестям послал государь в Смоленеск боярина и воеводу Микиту Романовича Юрьева, а велел ему быти в городе и посаду беречь». «По вестям» же были посланы дополнительные воеводы с людьми, причем не только земские, но и опричные, в Дорогобуж, равно как два опричных воеводы были отосланы в Великие Луки (РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 241–242). Выходит, что перемещения литовских войск и посохи осенью 1568 г., обусловленные стремлением Ходкевича и Сангушко удержать Улу, были восприняты в Москве как подготовка вторжения в царские владения, а предпринятые по приказу Ивана контрмеры были расценены литовской стороной как подготовка большого зимнего похода? Или же литовская «партия войны» желала сорвать наметившиеся было переговоры о заключении перемирия, распространяя слухи о готовящемся масштабном вторжении неприятеля?

916 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 293.

917 См., например: РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 239.

918 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 584, 588, 593; Псковская 3-я летопись. С. 261; РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 239–240; Штаден Г. Записки о Московии. Т. 1. М., 2008. С. 131, 133.

919 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 584. Складывается впечатление, что рейд этот был предпринят для того, чтобы взятием Изборска дать в руки литовских дипломатов хороший козырь на переговорах – можно было потребовать обменять Изборск на какой-либо из спорных городков на полоцком «фронтире». Вопрос только в том, чья это была инициатива – послать Полубенского в набег. Участие в нем королевских дворян и государевых изменников позволяет предположить, что тут не обошлось без согласия, пусть и молчаливого, Сигизмунда II. Или же это была акция, предпринятая с согласия вождей литовской «партии войны»?

920 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 240.

921 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 585.

922 Там же. С. 241.

923 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. Т. I. С. 279.

924 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 585.

925 Инструкции, данные гонцу, см.: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 592–593.

926 Там же. С. 599–601.

927 Там же. С. 607.

928 Там же. С. 608.

929 Там же. С. 609.

930 Там же. С. 614.

931 Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства. С. 302–303.

932 См., например: Ленской В.В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. С. 158–162.

933 См. там же. С. 163–165.

934 См., например: Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 210, 226. Эпидемия, поразившая Великое княжество Литовское, упоминается, к примеру, также и в переписке Сигизмунда II с Р. Сангушко (см.: Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 305). О «меженине», поразившей Московское государство, упоминается и в разрядных книгах (РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 265).

935 Кройника литовская и жмойтская. С. 111.

936 Впрочем, донесения литовских «шпегков» и «доброхотов» показывают, что определенные меры Москвой после взятия Изборска все же были приняты и гарнизоны пограничных замков были усилены, от чего на литовской стороне случилась военная тревога (см., например: Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 314–315).

937 Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 335. Кстати, отметим, что 5 декабря 1569 г. король пожаловал Р. Сангушко званием дворного гетмана (ранее князь всего лишь исполнял обязанности гетмана), отметив этим его заслуги в войне (Ibid. S. 348–349).

938 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 695.

939 Во всяком случае, в письме, отложившемся в архиве князей Сангушко, известие о постройке датируется 25 декабря 1569 г. (Archiwum хх. Sanguszków… Т. VII. S. 355–356).

940 О местоположении Лебедя на Тетче относительно рядом стоящих русских крепостей см., например: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 697.

941 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 123. Ср.: Устинович Ю.Ф. Система укреплений Великого княжества Литовского и Московского государства… С. 145.

942 РК 1475–1605 гг. Т. И. Ч. II. С. 273. Козьян, если верить географическому описанию Российской империи, составленному в начале XX в., был возведен еще в 1563 г. (Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Т. IX. Верхнее Поднепровье и Белоруссия. СПб., 1905. С. 452). Однако представляется маловероятным, что эта крепость была поставлена так рано, – о том, что ее возвели, нет упоминания ни в официальной летописи, ни в разрядных книгах, ни в дипломатической переписке на то время, и вряд ли это молчание, как и в случае с Красным, Ситно и Кречетом, было случайным.

943 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 701.

944 Там же. С. 747.

945 РК 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II. С. 275.

946 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 640.

947 Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений… С. 536–537.

948 Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства. С. 302.

949 Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 620–621. Обращает на себя внимание тот факт, что это посольство включало в себя представителей и от польской и от литовской правящих элит – состав посольства, таким образом, стал наглядной демонстрацией того, что Литва и Польша стали теперь действительно «одним телом».

950 Там же. С. 622. В словах и действиях что литовцев, что поляков по отношению к московитам достаточно четко просматривается тенденция полагать их, подданных московского государя, «другими», «иными», этакими татарами (или турками), по отношению к которым законы и обычаи цивилизованного мира если и применимы, то постольку-поскольку, не более того. Что уж там тогда говорить о московских простолюдинах!

951 Там же.

952 Там же. С. 625.

953 Там же. С. 630.

954 Там же. С. 627.

955 Там же. С. 629–630.

956 Там же. С. 714. Справедливости ради отметим, что и сами послы были недовольны оказанным им приемом. Сохранился любопытный документ, в котором подробно расписаны бесчинства, которые учинили московские приставы и их свита по отношению к послам и их свите (Przeździecki A. Jagellonki polskie w XVI wieku. T. V. Kraków, 1878. S. 166–172). Впрочем, вряд ли стоит удивляться реакции московитов, у которых собственной гордости было не меньше, чем у ляхов, на действия послов и их служебных людей – в чужой монастырь со своим уставом не ходят, а королевские посланцы именно это и попытались сделать.

957 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 124–125.

958 Из последних работ по проблеме ливонского «королевства» и его предыстории см., например: Бессуднова М.Б, «Апология» Магнуса Голштинского из шведского государственного архива // Studia slavica et balcanica petropolitana. Петербургские славянские и балканские исследования. Селарт А. 2013. № 2. Июль – декабрь. С. 120–136; Иван Грозный, кайзер ливонский? К истории возникновения идеи о российском вассальном государстве в Ливонии // Studia slavica et balcanica petropolitana. Петербургские славянские и балканские исследования. 2013. № 2. Июль – декабрь. С. 180–197; Филюшкин А.И. Проект «Русская Ливония» // Quaestio Rossica. 2014. № 2. С. 94—111.

959 С. 624, 632.

960 См., например: Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений середины XIX века.

961 Там же. С. 542.

962 Выписка из посольских книг… С. 262.

963 Там же. С. 263. Любопытная деталь – 29 мая послы выговорили себе Улу, которой Иван Грозный решил поступиться «для покою хрестьянского» (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 669).

964 Там же. С. 263.

965 Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века. С. 547.

966 Забегая вперед, отметим, что идея поучаствовать в выборах нового короля Речи Посполитой в Москве была воспринята как нечто само собой разумеющееся, и проекты выбора или самого московского царя или кого-то из его детей на польский трон рассматривались еще в годы Тринадцатилетней войны 1654–1667 гг. И если кто и клюнул на эту уловку, так это Алексей Михайлович, решивший, что у него есть реальные шансы стать королем. Надо ли говорить, что с польской стороны это была уловка, позволившая отвлечь внимание московского государя от добивания Речи Посполитой и дать ей шанс выиграть время, собраться с силами и затем попытаться вернуть утраченные в начале войны территории? (См., например: Флоря Б.Н. Русское государство и его западные соседи (1655–1661 гг.). М., 2010. С. 97 и далее.)

967 См.: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III. С. 677–688.

968 Выписка из посольских книг… С. 264.

969 Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства. С. 306–307.

970 Об этих войнах см., например: Зимин А.А. Витязь на распутье. М., 1991; Полехов С.В. Наследники Витовта. Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30-е годы XV века. М., 2015.

971 Полехов С.В. Наследники Витовта. С. 488–489.

972 Янушкевич А.Н. Ливонская война. С. 342.

973 И только в этом смысле можно отчасти согласиться с мнением А.Л. Хорошкевич, которая считала, что итоги Полоцкой войны «продемонстрировали полное фиаско внешней политики Грозного на западном направлении» (Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений… С. 554). В противном же случае можно вести речь о полном фиаско внешней политики Ивана II и Василия III на западном направлении, причем последнего в еще большей степени, чем Ивана III и Ивана IV.

Краткая хронология важнейших событий войны

1502 г. – в ходе Русско-литовской войны 1500–1503 гг. русские отряды опустошили окрестности Полоцка

1513 г. – в ходе Смоленской войны русские отряды опустошили Полочанщину

1515 г. – новый набег русских войск на Полоцк и его окрестности

1518 г. – неудачная осада Полоцка русскими войсками

1519 г. – очередной набег русских войск на Полоцк

1534/35 г., зима – Полочанщина подверглась опустошению со стороны русских войск

1535 г., лето – возведение русскими Ивангорода-на-Себеже

1536 г., конец зимы – неудачная попытка литовских ратей взять Ивангород

1549 г. – на совещании Ивана IV с боярами решено отложить решение «литовского» вопроса до лучших времен

1558 г. – начало Ливонской войны

1559 г. – неудачная попытка заключить «вечный мир», Ливония – камень преткновения на пути урегулирования застарелого русско-литовского конфликта и обещание Ивана Грозного «додержать перемирие до срока», после чего начать войну

1560 г. – первые столкновения русских и литовских войск в Ливонии

1561 г. – Тарвастский казус, фактическое начало русско-литовской войны

1562 г.:

25 марта – окончание перемирия

26 марта – вторжение русских войск в Литву на смоленском и стародубском направлениях

21 мая – выступление Ивана Грозного на войну

Май – июль – обмен набегами с русской и литовской сторон

Июль – приход крымцев под Мценск

19 августа – невельская «поторжка»

Сентябрь – начало подготовки Полоцкого похода

30 ноября – выступление Ивана Грозного из Москвы в Полоцкий поход

6 декабря – срок сбора русского войска для похода на Полоцк

1563 г.:

5 января – Иван Грозный прибыл в Великие Луки

9 января – выступление русского войска из Великих Лук

19 января – Иван Грозный прибыл в Невель

30 января – голова русского войска подступила к Полоцку. Первая рекогносцировка города Иваном Грозным

31 января – начало осады Полоцка

4 февраля – стрельцы приказа Ивана Голохвастова предприняли успешную попытку проникнуть в Великий посад Полоцка

5 февраля – начало обстрела Полоцка русской артиллерией и переговоров между Иваном Грозным и полоцкими властями

7 февраля – выход «большого» наряда к Полоцку

8 февраля – прекращение переговоров, возобновление обстрела Полоцка

9 февраля – бой за Великий посад

13 февраля – единственная вылазка полоцкого гарнизона

14 февраля – начало бомбардировки Полоцка «большим» нарядом

15 февраля – начало переговоров о сдаче Полоцка

18 февраля – торжественный въезд Ивана Грозного в Полоцк

21 февраля – предложение литовской стороны о перемирии

24 февраля – отпуск литовского гонца из русского лагеря под Полоцком с грамотой о согласии на перемирие

27 февраля – отъезд Ивана Грозного из Полоцка

24 марта – возвращение Ивана Грозного в Москву

Декабрь – начало переговоров о замирении

1564 г.:

Январь – завершение переговоров о перемирии, возобновление боевых действий

26 января – поражение русских войск на Уле

Июль – попытка князя Ю. Токмакова взять крепость Озерищи

Сентябрь – «стояние» литовского войска под Полоцком Начало октября – набег Девет-Гирея I на Рязань

6 ноября – взятие русскими войсками Озерищ

1565 г.:

Октябрь – осада Девлет-Гиреем Волхова

1566 г.:

Июнь – возобновление переговоров о заключении мира, Земский собор в Москве

Июль – завершение переговоров, возобновление боевых действий, возведение русскими крепости Усвяты

12 октября – начало строительства русскими крепости Ула Декабрь – возведение русскими крепости Сокол

1567 г.:

25 июля – бой под Сушей, неудачная попытка литовцев воспрепятствовать возведению русскими крепости Копье

Осень – возведение русскими крепости Туровля и Ситно

21 сентября – Иван Грозный отправляется в поход в Ливонию

12 ноября – совещание Ивана Грозного с воеводами на Ршанском яме, отмена похода

1568 г.:

Февраль—март – неудачная осада литовцами Улы

21 августа – взятие литовцами Улы

1569 г.:

11 января – взятие литовцами Изборска

25 января – Изборск отбит царскими войсками

Сентябрь – неудачная попытка турецких и татарских войск взять Астрахань

Конец года – строительство русскими крепости Кречет

1570 г.:

Начало года – строительство русскими крепости Красный

18 июня – заключение в Москве перемирия сроком на три года. Завершение войны

Избранная литература и источники

I. Источники

1. Акты, относящиеся до истории Западной России, собранные и изданные Археографическою Комиссиею. Т. II. СПб., 1848.

2. Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографическою Комиссиею. Т. I. 1361–1598. СПб., 1863.

3. Антонов А.В. Приговорная грамота 1566 года // Русский дипломатарий. Вып. 10. М., 2004.

4. Анхимюк Ю.В. Полоцкий поход 1563 года в частных разрядных книгах // Русский дипломатарий. Вып. 10.

5. Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси, издаваемый при управлении Виленского учебного округа. Т. IV. Вильна, 1867.

6. Баранов К.В. Записная книга Полоцкого похода 1562/ 63 года // Русский дипломатарий. Вып. 10. М., 2004.

7. Бессуднова М.Б. «Апология» Магнуса Голштинского из шведского государственного архива // Studia slavica et balcanica petropolitana. Петербургские славянские и балканские исследования. 2013. № 2. Июль – декабрь.

8. Буганов В.В. «Взятье полоцкое Литовские земли» – описание похода 1563 г. в разрядной книге Музейного собрания // Записки отдела рукописей ГБЛ. Вып. 31. М., 1969.

9. Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною // Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. III. СПб., 1848.

10. Владимирский летописец // ПСРЛ. Т. XXX. М., 2009.

11. Вологодско-Пермская летопись // ПСРЛ. Т. XXVI. М., 2006.

12. Выписка из посольских книг о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. // Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. М.; Варшава, 1997.

13. Гейденштейн Р. Записки о Московской войне (1578–1582) // Гейденштейн Р. Записки о Московской войне (1578–1582); Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного; Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Рязань, 2005.

14. Дубровский И.В. Новые документы о России Ивана Грозного // Русский сборник: исследования по истории России. Т. XI. М., 2012.

15. Зимин А.А. Краткие летописцы XV–XVI вв. // Исторический архив. Т. V. М.; Л., 1950.

16. Иван Грозный – завоеватель Полоцка: (новые документы по истории Ливонской войны). СПб., 2014.

17. Иванишев Н.Д. Жизнь князя Андрея Михайловича Курбского в Литве и на Волыни // Акты, изданные Временною Комиссиею, Высочайше учрежденной при Киевском Военном, Подольском и Волынском Генерал-Губернаторе. Т. I. Киев, 1849.

18. Книга Полоцкого похода 1563 г.: Исследование и текст. СПб., 2004.

19. Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Сигизмунда-Августа. Т. I. (с 1545 по 1572 год). СПб., 1845.

20. Кройника литовская и жмойтская // ПСРЛ. Т. 32. М., 1975.

21. Курбский AM. История о делах великого князя московского. М., 2015.

22. Лебедевская летопись // ПСРЛ. Т. XXIX. М., 2009.

23. Летописный сборник, именуемый Патриаршей, или Никоновской, летописью // ПСРЛ. Т. XIII. М., 2000.

24. Львовская летопись // ПСРЛ. Т. XX. М., 2005.

25. Милюков П.Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.). М., 1901.

26. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. I (с 1487 по 1533 год) // СбРИО. Т. 35. СПб., 1882.

27. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II (1533–1560 гг.) // СбРИО. Т. 59. СПб., 1887.

28. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III (1560–1571)// СбРИО. Вып. 71. СПб., 1892.

29. Попис войска литовского 1567 г. // Литовская метрика. Отдел первый. Часть третья: Книги Публичных Дел. Переписи войска Литовского. Пг., 1915.

30. Послания Ивана Грозного. СПб., 2005.

31. Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. Казань, 2006.

32. Продолжение летописи по Воскресенскому списку // ПСРЛ. Т. VIII. М., 2001.

33. Псковская 1-я летопись // ПСРЛ. Т. V. Вып. 1. М., 2003.

34. Псковская 3-я летопись // ПСРЛ. Т. V. Вып. 2. М., 2000.

35. Писцовые книги XVI века. Ч. I. Отд. II. Местности губерний: Ярославской, Тверской, Витебской, Смоленской, Калужской, Орловской, Тульской. СПб., 1877.

36. Письмо гетмана литовского, Радивила, о победе, одержанной при Уле, 1564 года, генваря 26-го // ЧОИДР. 1847. № 3. III. Материялы иностранные.

37. Радзивилловские акты из собрания Российской национальной библиотеки. Первая половина XVI в. // Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. М.; Варшава, 2002.

38. Разрядная книга 1475–1598. М., 1966.

39. Разрядная книга 1475–1605. Т. I. Ч. I. М., 1977.

40. Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. I. Ч. III. М., 1978.

41. Разрядная книга 1475–1605. Т. II. Ч. I. М., 1981.

42. Разрядная книга 1550–1636. Т. I. М., 1975.

43. Собрание грамот и государственных договоров, хранящихся в Государственной Коллегии Иностранных дел. Часть I. СПб., 1813.

44. Список Быховца // ПСРЛ. Т. XVII. М., 2008.

45. Статут Великого княжества Литовского 1529 года. Минск, 1960.

46. Точное описание завоевания и взятия Московским великим князем большого торгового города Полоцк, находящегося в Литве, 15 февраля 1563 года // Витебская старина. Т. IV. Витебск, 1885.

47. Устрялов И.Г. Сказания князя Курбского. СПб., 1868.

48. Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного // Гейденштейн Р. Записки о Московской войне (1578–1582); Шлихтинг А. Новое известие о России времени Ивана Грозного; Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Рязань, 2005.

49. Штаден Г. Записки о Московии. Т. 1. М., 2008.

50. Брэжго Б. Замки Віцебшчыны. Вілня, 1933.

51. Метрика Вялікага княства Лйтоўскага. Кн. 44. Кніга запісаў 44 (1559–1566). Мінск, 2001.

52. Перапіс войска Вялікага княства Літоўскага 1528 года // Метрика Вялікага княства Літоўскага. Кніга 523. Кніга публічных спраў 1. Мінск, 2003.

53. Рэвізія Полацкага ваяводства 1552 года. Менск, 2011.

54. Archiwum książąt Lubartowiczów Sanguszków w Slawucie. T. VII. 1554–1572. Lwów, 1910.

55. Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Bor-romeusza I I Pamiętniki o dawnej Polsce z czasów Zygmunta Augusta. T. I. Wilno, 1851.

56. Elementa ad Fontium Editiones. T. LVIII. Romae, 1984.

57. Elementa ad Fontium Editiones. T. L. Documenta ex Archivo Regiomontano ad Poloniam Spectantia. Romae, 1980.

58. Elementa ad Fontium Editiones. T. XXVI. Res Polonicae ex Archivo Mediceo Florentino. I pars. Romae, 1972.

59. Grala H. Źródła do dziejów stosunków polsko-moskiewskich w XVI w. (nowe znaleziska w archiwum warszawskim Radziwiłłów // Miscellanea Historico-Archivistica. T. VII. Warszawa, 1997.

60. Gw again A. Kronika Sarmacyey Europskiey. Krakow, 1611.

61. Kronika Marcina Bielskiego. T. II. Sanok, 1856.

62. Lietuvos Metrika. Kn. 7 (1506–1539). Vilnius, 20П.

63. Lietuvos Metrika. Kn. 531 (1567–1569). Vilnius, 2017.

64. Lietuvos Metrika. Kn. 564 (1553–1567). Vilnius, 1996.

65. Listy oryginalne Zygmunta Augusta do Mikołaja Radziwiłła Czarnego, wojewody wileńskiego marszałka I kanclerza W.X.L. Wilno, 1842.

66. Relacye nuncyuszów apostolskich i innych osób o Polsce od roku 1548 do 1690. T. I. Berlin; Poznań, 1864.

67. Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. T. II. Warszawa, 1846.

68. Wypisy Źródłowe do Historii Polskiej Sztuki Wojennej. Zeszyt V. Polska Sztuka Wojenna w latach 1563–1647. Warszawa, 1961.

II. Литература

1. Абрамович Г.В. Князья Шуйские и российский трон. Л., 1991.

2. Аграрная история северо-запада России. XVI век. Новгородские пятины. Л., 1974.

3. Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках. М., 1994.

4. Анхимюк Ю.В. Частные разрядные книги с записями за последнюю четверть XV – начало XVII века. М., 2005.

5. Беляков А.В. Чингисиды в России XV–XVII веков. Просопографическое исследование. Рязань, 2011.

6. Бенцианов М.М. «Князья, бояре и дети боярские». Система служебных отношений в Московском государстве в XV–XVI вв. М., 2019.

7. Буганов Б.И. Разрядные книги последней четверти XV – начала XVII в. М., 1962.

8. Вебер Д.И., Филюшкин А.И. От Ордена осталось только имя… Судьба и смерть немецких рыцарей в Прибалтике. СПб., 2018.

9. Веселовский С.Б. Синодик опальных царя Ивана, как исторический источник// Проблемы источниковедения. Сб. III. М.; Л., 1940.

10. Виноградов А.В. Русско-крымские отношения (50-е – вторая половина 70-х годов XVI века). Т. I–II. М., 2007.

11. Виппер Р.Ю. Иван Грозный. Рига, 1922.

12. Володихин Д.М. Воеводы Ивана Грозного. М., 2009.

13. Володихин Д.М. Иван IV Грозный. М., 2010.

14. Володихин Д.М. Опричнина и «псы государевы». М., 2010.

15. Воробьев В.М. Предыстория Полоцкого похода // От Древней Руси до современной России. СПб., 2006.

16. Еремеев И.И. Древности Полоцкой земли в историческом изучении Восточно-Балтийского региона (очерки средневековой археологии и истории псковско-белорусского Подвинья). СПб., 2015.

17. Ерусалимский К.Ю. Ливонская война и московские эмигранты в Речи Посполитой // Отечественная история. 2006. № 3.

18. Зимин А.А. Опричнина. М., 2001.

19. Корзинин А.Л. Порядок иерархии полковых воевод в Ливонскую войну // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв.: Сборник научных статей. М., 2010.

20. Кочегаров К.А. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 годах. Заключение договора о вечном мире. М., 2008.

21. Кром М.М. Меж Русью и Литвой. Пограничные земли в системе русско-литовских отношений конца XV – первой трети XVI в. М., 2010.

22. Кром М.М. Стародубская война (1534–1537). Из истории русско-литовских отношений. М., 2008.

23. Курбатов О. А. Морально-психологические аспекты тактики русской конницы в середине XVII века // Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2003/2004. Новые научные направления. М., 2005.

24. Лисейцев Д.В., Рогожин Н.М., Эскин Ю.М. Приказы Московского государства XVI–XVII вв.: Словарь-справочник.: М.; СПб., 2015.

25. Лобин А.Н. Русская артиллерия в Полоцком походе 1563 года // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв.: Сборник научных статей. М., 2010.

26. Любавский М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства. М., 1900.

27. Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. СПб., 2004.

28. Неволин К А. О пятинах и погостах новгородских в XVI веке. СПб., 1853.

29. Новосельский А.А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века. М.; Л., 1948.

30. Ненской В.В. Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в. М., 2018; Ненской В.В. «Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в. М., 2017.

31. Ненской В.В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. М., 2012.

32. Ненской В.В. Очерки истории Ливонской войны. От Нарвы до Феллина. 1558–1561 гг. М., 2017.

33. Ненской В.В. «Центурионы» Ивана Грозного. М., 2017.

34. Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Т. IX. Верхнее Поднепровье и Белоруссия. СПб., 1905.

35. Русская армия в эпоху Ивана Грозного. Материалы научной дискуссии к 455-летию начала Ливонской войны. СПб., 2015.

36. СелартА. Иван Грозный, кайзер ливонский? К истории возникновения идеи о российском вассальном государстве в Ливонии // Studia slavica et balcanica petropolitana. Петербургские славянские и балканские исследования. 2013. № 2. Июль – декабрь.

37. Скрынников Р.Г. Царство террора. СПб., 1992.

38. Темушев В.Н. Первая московско-литовская пограничная война: 1486–1494. М., 2013.

39. Устинович Ю.Ф. Система укреплений Великого княжества Литовского и Московского государства во время Ливонской войны на территории Полоцкого воеводства и Витебского повета (1558–1570) // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв.: Сборник научных статей. М., 2010.

40. Филюшкин А.Н. Андрей Курбский. М., 2008.

41. Филюшкин А.И. Изобретая первую войну России и Европы: Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков. СПб., 2013.

42. Филюшкин А.И. Ливонская война или Балтийские войны? К вопросу о периодизации Ливонской войны // Балтийский вопрос в конце XV–XVI в.: Сб. науч. статей. М., 2010.

43. Филюшкин А.И. Мифология и реалии битвы под Невелем 1562 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2012. № 1(11).

44. Филюшкин А.И. Причины «Полоцкого взятья» 1563 г. глазами современников и потомков // Вестник Санкт-Петербургского университета. 2005. Сер. 2. История. Вып. 3.

45. Филюшкин А.И. Проект «Русская Ливония» // Quaestio Rossica. 2014. № 2.

46. Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. Полоцкая кампания Ивана Грозного 1563–1579 гг. М., 2017.

47. Филюшкин А.И., Попов В.Е. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2009. № 1/2 (5/6).

48. Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2003.

49. Флоря Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII в. М., 1978.

50. Форстен Г.В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). Т. I. Борьба из-за Ливонии. СПб., 1893.

51. Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века. М., 2003.

52. Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978.

53. Янушкевич А.И. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570. М., 2013.

54. Тарасау С.В. Полацк IX–XVII стст. Псторыя і тапаграфія. Менск, 2001.

55. Янушкевіч Андрэй. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г. // Беларускі Пстарычны Агляд. Т. 15. Сш. 1–2. 2008.

56. Bodniak St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8 // Ateneum Wileńskie: czasopismo naukowe poświęcone badaniom przeszłości ziem Wielkiego X. Eitewskiego. R. 7. Z. 3–4. Wilno, 1930.

57. Bogatyrev S. Battle for Divine Wisdom: the rhetoric of Ivan IV’s campain against Polotsk// The military and society in Russia, 1450— 11917. Eeiden, 2002.

58. Jasnowski J. Materiały do działnosci wojskowej Floriana Zebrzydowskiego // Przegąd Historyczno-Wojskowy. T. IX. Warszawa, 1937.

59. Karwowski S. Wcielenie Inflant do Litwy i Polski 1558–1561. Poznań, 1873.

60. Paprocki B. Herby rycerstwa polskiego. Kraków, 1858.

61. Piwarski К Niedoszła wyprawa t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567—68) // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. R. IV. Z. 13. Wilno, 1927.

62. Piwarski К Niedoszła wyprawa t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567—68) // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. R. V. Z. 14. Wilno, 1928.

63. Plewczyński M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku. T. II. Lata 1548–1575. Zabrze, 2012.

Content

Виталий Пенской
Полоцкая война. Очерки истории русско-литовского противостояния времен Ивана Грозного. 1562-1570

От автора

Глава I «Откуда есть пошла» Полоцкая война?

1. «Государева отчина»…

2. «Большая игра» в Восточной Европе, «малая» война на русско-литовском порубежье в 40—50-х гг. XVI в. и проблема «ливонского наследства»

3. Последний шанс

Глава II Первые залпы войны: кампания 1562 г

1. Последние дипломатические попытки остановить войну

2. Начало боевых действий

3. Литовская мобилизация и второй акт кампании 1562 г

4. Невельская «поторжка»

Глава III «Полоцкое взятье»: триумф Ивана Грозного и русской артиллерии

1. Недолгие русские сборы

2. Дипломатия вместо пушек…

4. «Конъно, збройно, у барве, маючи тарчи, древа…»: литовское войско в Полоцкой кампании

5. Полоцкий поход: начало

6. Полоцкое взятье: день первый

7. «Полоцкое взятье»: день второй и последующие

8. «Полоцкое взятье»: переговоры

9. «Полоцкое взятье»: «последний довод королей» в деле

Глава IV После взятия Полоцка: война как процесс

1. После полоцкого взятья…

2. Ни мира, ни войны: большая игра в треугольнике Москва – Вильно – Бахчисарай…

3. Головокружение от успехов: Ульская

4. Начало войны на истощение: кампания 1564 г

5. Война на истощение: кампания 1565 г

Глава V Война продолжается, но не заканчивается…

1. Возобновление дипломатических контактов. Переговоры лета 1566 г. и воля Земского собора

2. Вялотекущая война на «фронтире»

3. Перемирие перемирием, а война – войной…

4. «Война крепостей»: как приблизить поражение, выиграв сражение…

5. Иван в поход собрался

Глава VI Шел последний год войны…

1. Пушки продолжают говорить…

2. И снова дипломатия и война вперемежку…

3. Войне конец: заключение перемирия…

Как выиграть сражение, но проиграть войну… Вместо заключения

Примечания

Краткая хронология важнейших событий войны

Избранная литература и источники