Екатерина Барсова

Тайный код гения

Следует помнить, что всякое художественное произведение является плодом вымысла.

Пролог

Он стоял и смотрел на глобус, который на его глазах наливался нежно-розовым светом и становился похожим на теплый минерал, имеющий сложную слоистую структуру. Эти жилки мысленно перенеслись на разлинованную голубым и охристо-желтым поверхность и теперь напоминали ярко-алые нити, подобные мышцам человека в анатомическом атласе. Глобус уже терял свои привычные очертания и превращался в шар, пронизанный алым током. Но это был тревожный алый цвет, ничуть не напоминающий мирный закат, напротив, один уже оттенок этого цвета внушал чувство смутного беспокойства и тревоги.

— Вар-рава, — говорил он хриплым гортанным голосом — Иешуа Га-Ноцри… И с каждым слогом голос его креп.

Еще немного, и он запел бы арию из оперы «Фауст». Но стояло раннее утро, и он боялся разбудить жену, которая спала в соседней комнате. Но от избытка чувств хотелось петь или ходить бодрым шагом.

Теперь он знал, как ему сделать ту самую ключевую сцену романа, более того, он знал, что в ней будет зашифрован тайный код, благодаря которому можно изменить мир, но об этом никто не узнает раньше времени. Он об этом позаботится.

Он с детских и юношеский лет любил разного рода тайны, шарады. О, как он любил спрятать внутри слова еще один тайный смысл, или набор слогов, которые только предстоит разгадать. И вот теперь ему нужно зашифровать загадку, которую смогут обнаружить немногие. Если вообще доберутся до нее.

Теплый утренний свет лизнул окна, и они налились как елочные золотистые шары.

Ну что ж! Ему осталось только воплотить свой замысел в жизнь. И чем скорее, тем лучше…

Глава 1

Путешествие длиною в жизнь

Москва, какой огромный,

Странноприимный дом,

Всяк на Руси бездомный,

Мы все к тебе придем.

Марина Цветаева

Москва. Наши дни

Она смотрела, как самолет, медленно кружа, приземляется в аэропорту — вдали горела ровная полоса огней, молодая женщина перевела взгляд на пассажиров — они сидели притихшие, ожидая завершения длинного рейса.

Лица в неярком свете были как на старинных полотнах — бледно-восковые и вытянутые, словно на них уже легла печать смерти.

Это ожидание последних минут чаще всего было особенно невыносимым. Мысленно все уже находились там — в аэропорту, среди встречающих, со своими хлопотами и заботами, которые наваливаются на пассажира в момент прибытия.

И тут в салоне самолете погасли огни.

Мысленно она молилась, это стало у нее привычкой последних лет; после того, как один друг — умерший — пояснил ей, что молитва в такие мгновения скрашивает время ожидания. Ты ведешь диалог с богом, и тебе не до земных дел и забот.

«А кроме того, — прибавил он, — это крайне полезная психотерапевтическая вещь, и это тоже не следует сбрасывать со счетов. Вообще господь бог — лучший психолог и психотерапевт в одном лице. Если что, настоятельно рекомендую».

Женщина невольно улыбнулась, вспомнив эти слова. Но тут же нахмурилась, человек был мертв, и воспоминания о нем были болезненными.

Она откинулась назад и беззвучно повторяла про себя слова молитвы «Отче наш».

Впереди нее тоже молились, женщина прислушалась к бормотанию. Молились на итальянском языке, точнее латыни… Это была молитва Богородице…

Голос был мужским: страстным, убежденным. Ей внезапно захотелось посмотреть в лицо молившемуся, так бывало, когда она еще в детстве пыталась представить себе окружающих людей со спины или по одному голосу. Когда воображаемый образ хоть немного совпадал с реальным, она радовалась, словно решила трудную головоломку.

Самолет кружил и кружил над аэропортом, словно раздумывая, где лучше приземлиться. Это удивляло, потому что ничего не предвещало никаких сюрпризов. Полет прошел нормально, и оставался последний штрих… — посадка.

Она откинулась назад, и здесь самолет резко и неприятно тряхануло, женщина вжалась в кресло и ощутила, что голодна: в желудке урчало, мысленно перед ней возник бокал красного вина и хороший сыр… она устала, да… Все-таки перелет, длившийся через Атлантику, ее вымотал.

Самолет мощно загудел, пассажиры ощутили тяжелую вибрацию, махина взмыла на краткое мгновение вверх, потом амплитуда пошла вниз… со скрежетом шасси коснулись земли, и авиалайнер покатился по взлетной полосе… Через некоторое время вспыхнул свет, раздались аплодисменты. Правда, она читала, что летный экипаж страшно раздражают эти хлопки, но вслух своего недовольства никто не высказывает.

На борту самолета разом возник шум, и все пришло в движение. Люди стали спешно снимать свои пакеты и сумки с верхних полок и торопиться к выходу. Она поднялась и сняла с полки небольшой рюкзак и пакет. Раздался звонок мобильного.

— Ты здесь? — услышала она в трубке мужской голос.

— Да, мы только что совершили посадку, скоро буду дома.

— Жду. Интересно, узнаешь ли ты меня, — в голосе мужчины послышалась легкая ирония. — И почему ты не захотела, чтобы я тебя встретил.

— Хочу привыкнуть к Москве в одиночестве.

— Это твое право, тогда до завтра. Звони утром, — легкая пауза и щелчок, потом — частые гудки.

Тряхнув волосами, она встала в очередь к выходу: здесь образовалась небольшая давка, все торопились выйти на свежий воздух, утомившись полетом.

Екатерина Сыромятникова никуда не торопилась. Ее никто не встречал, и поэтому она могла позволить себе роскошь задержаться на несколько минут подольше, чем остальные пассажиры. Она прикрыла глаза, чтобы не видеть людскую толчею. Когда открыла — очередь уже заметно поредела. Женщина включила мобильный, и на дисплее возникло лицо отца. Он улыбался, словно хотел подбодрить Екатерину и сообщить, что все в порядке и ничего плохого случиться с ней не может, пока он рядом.

«Да-да, папочка, — мысленно послала она ему сигнал, — я приехала в Москву, и все в порядке».

Вот только ее отца не было в живых уже как три года. Следом за ним ушла и мать. Екатерина скучала по родителям, особенно по отцу, и с годами все чаще ощущала, как ей его не хватает. Интересно, как он отнесся бы к тому, что она сейчас прилетела в Москву, в которой не была с детских лет? Обрадовался бы или, наоборот, сказал, что это слишком опасно?

Екатерина издала едва уловимый вздох: понимая, что это — риторический вопрос и ответа на него она не получит.

В такси водитель пытался разговориться с ней, но она молчала, ей хотелось погрузиться в воспоминания наедине с собой.

Катя даже не ожидала, что придет в такое волнение, когда машина проехала по Тверской, мимо памятника Пушкину, она помнила, как девочкой гуляла здесь вместе с мамой и отцом, как ей покупали мороженое, помнила собственный восторг, разметавшиеся кудряшки и папин запах: табака и терпко-свежего одеколона.

— Вы в Москве первый раз? Туристка? — донеслись до нее слова шофера.

— Не-нет. Я жила здесь. Но давно…

— Москва в последнее время похорошела, стала красивой… Мэр старается. Парк отстроил «Зарядье», слышали, наверное? Сходите непременно, как только появится свободное время. У меня сын был: красота, говорит.

Екатерина хотела сказать, что наряду с помпезным градостроительством в последние годы сносят старые уютные особнячки и здания. Сносят тихо и незаметно. Воровато. Под видом того, что они не представляют собой никакой исторической ценности. Сначала здание обносят декорациями, якобы ставят на ремонт, а потом их убирают. Она читала об этом в Интернете.

— А вы откуда?

— Из Нью-Йорка!

— А, — шофер повертел головой и умолк.

Машина притормозила около старого особняка в одном из московских переулков, Екатерина машинально посмотрела на часы. Около двух часов ночи. Как странно, она столько времени не отдыхала, но спать ей совсем не хочется!

Шофер помог выгрузить вещи из машины, и она посмотрела, как он отъезжает, освещая фарами то одну, то другую часть маленького дворика.

«Вот я и в Москве», — с непонятной грустью подумала она.

Знал бы папа!

В квартире, которую она открыла ключом, стояла тишина. Включив свет в коридоре, молодая женщина стояла и какое-то время молчала, охваченная воспоминаниями. Это была квартира, в которой они когда-то жили, потом, когда они уехали, в ней поселилась дальняя родственница. Они не продали эту квартиру, хотя целесообразнее было это сделать, но что-то останавливало семью от этого шага.

Правда, теперь после смерти родителей, она могла бы сделать это. Но вместо продажи Катя попросила родственницу освободить квартиру во время ее приезда. Ключ лежал в банке с гвоздями, которая, в свою очередь, стояла в картонной коробке слева от входной двери.

В прихожей все было по-другому, не так, как в детстве: старую мебель выкинули, заменив современной: длинный шкаф-купе, зеркало, постеры в рамах.

Екатерина сняла пальто и положила его на табурет. Раздевшись, она прошла на кухню. Здесь ее тоже ждало разочарование — вместо кухонного гарнитура в мелкий цветочек блестела серебристо-белая стенка. Женщина развернулась и, как сомнамбула, пошла в комнаты, обходя их по очереди.

Трехкомнатная квартира состояла из спальни родителей, собственной комнаты и гостиной.

Настоящий сюрприз ждал ее в спальне. Там ничего не изменилось. Все та же кровать родителей, гардероб, стулья с высокими спинками. Мамино трюмо.

А вот ее комната полностью изменилась, она не могла бы здесь найти следов собственного детства, как ни старайся. Может, оно и к лучшему?

Екатерина нахмурилась.

В гостиной из прежней обстановки было пианино, сервант с посудой, два кресла. Все остальное — принадлежало новым жильцам. В том числе плазменный телевизор, контрастировавший с несовременной мебелью.

В мечтах Екатерина иногда представляла себе, как она приедет в Москву, но здесь она растерялась. Ей казалось, что она должна испытывать ностальгию по прошлому, но ничего этого не было. Время стерло все следы сентиментальности, оставив только воспоминания, но без слез и грусти.

Попив чай и съев мюсли с орехами, она легла спать в родительской кровати. Предварительно она нашла в шкафу выстиранное белье и перестелила кровать.

Ночью проснулась, снился сон, странный до невозможности: бродяга в лохмотьях, пески, хриплый голос: «Вар-рава».

К чему? Она стиснула зубы и зарылась лицом в подушку.

Утро началось со звонка.

— Привет! — услышала она знакомый голос. — Прилетела, моя ласточка?

— Да, все нормально.

— Мог бы тебя встретить, вчера я говорил тебе уже об этом.

— Не стоит, я нормально доехала. Но спасибо за беспокойство, Константин Петрович.

— Не за что, — в голосе мужчины звучала досада. — Никакого беспокойства, даже сама мысль об этом — ерунда. Где и когда встречаемся?

— Я сейчас завтракаю, и можем встретиться в Терлецком парке. У входа.

— Подальше от любопытных глаз? — хмыкнули на том конце провода. — Все правильно: уроки жизни не прошли для тебя даром.

Екатерина вздохнула: о, сколько раз она говорила сама себе: как хорошо, если бы у нее было нормальное детство, как у всех людей, без этих самых «уроков», которые, по мнению современных психологов — закаляют личность. Красивая фраза «все, что нас не убивает, делает нас сильнее» всего лишь слова, имеющие к жизни весьма косвенное отношение.

За завтраком она прислушивалась, как тоненько жужжит кофемолка, этот звук успокаивал. Екатерина привыкла пить по утрам крепкий кофе с молоком, при этом молока она наливала примерно два пальца и клала один кусок сахара, считая, что подслащенный кофе убивает его вкус. В холодильнике была еда, как ее и предупредила родственница.

За окном плескалась золотая осень, она подумала, что надо перестать трусить. А встать и пойти навстречу неизбежному…

Она не знала, как одеться, женщина привыкла к мягкой нью-йоркской погоде, а здесь климат был более суровым, резким, хотя солнце светило ярко, и дождевых тучек на горизонте не просматривалось.

«Унылая пора, очей очарованье! Приятна мне твоя прощальная краса…»

Пушкина любили и часто цитировали в их доме. Родители страшно боялись, что она забудет русскую речь. Разговоры в доме велись на родном языке, они читали и перечитывали русскую классику. Любимыми поэтами были Пушкин, Тютчев, Гумилев, а писателями — Достоевский и Булгаков.

Булгакова любили особенно. «Мастер и Маргарита» была настольной книгой. Мать и отец любили читать из нее отрывки вслух.

Катя столько раз слушала эту книгу, что знала почти наизусть. Ее охватывало волнение и торжественность, когда мама звучным красивым голосом начинала: «Однажды весною в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина…»

Это было как начало странного и волнующего приключения, которое не заканчивалось с последними страницами, а продолжалось дальше, даже когда герои уходили в вечность, по мостику через ручей по направлению к дому, обвитому виноградом.

Катя понимала, что в ее воображении все еще живо, и, более того, время и повествование поворачиваются вспять, и она снова оказывается на той самой скамейке на Патриарших, с которой все и начиналось.

Герои книги: и свита Воланда, и сам Владыка Преисподней, обольстительный и недоступный, и незадачливый Иванушка Бездомный, страдающая Маргарита, Мастер — человек трагической судьбы и излома, — все были для нее родными и живыми.

Вымыв за собой посуду, она прошла в спальню и раскрыла рюкзак.

Темно-серая водолазка и черные брюки. Сверху кожаная куртка светло-шоколадного оттенка. Длинные волосы она скрутила в пучок и заколола заколкой. Краситься не стала, только припудрилась и нанесла блеск для губ.

«Все будет хорошо», — сказала она своему отражению.

И в довершение облика — темные очки, скрывающие ее от мира.

Константина Петровича она увидела прогуливающимся на дорожке и одетым в спортивную куртку и темно-синие джинсы.

Она помахала ему рукой. А подойдя ближе — чмокнула в щеку.

— Привет! Привет! — сказал он, окинув ее быстрым взглядом. — Похудела. На два-три килограмма. Когда я был у вас в гостях пять лет назад, ты была полнее.

— От вас ничего не скроется, — рассмеялась она и сняла темные очки.

— Стараюсь не терять проницательности, особенно по отношению к молодым девушкам, — улыбнулся он. — Рад, что ты здесь.

— Взаимно.

— Погода стоит невероятная. Сто лет не было такой осени, — воскликнул он. — Я, как старый пес, наслаждаюсь каждым мгновением.

— Почему пес?

— Потому что обострены все чувства.

Она задержала дыхание, а потом резко выдохнула.

— Неудача на любовном фронте? Поверь, он не стоит твоих слез.

— Какая хорошая и стандартная фраза для психолога, — съязвила она. — Для тех, кто берет по триста долларов за сеанс.

— У нас намного дешевле и проще. И желающие впарить женщинам всякую туфту всегда найдутся. Но о чем это мы говорим?

— И правда, — мгновенно откликнулась она.

Они молча пошли по дорожке, усыпанной желтыми шуршащими, как золотистая фольга, листьями. Впереди шли две девчонки с кокер-спаниелем.

— Чарльз! — позвала его одна из них.

— Всех спаниелей обычно зовут «Чарльзами», — сказал мужчина. — Но я назвал Гарри.

— Хоть в этом есть постоянство.

Они словно кружили вокруг, отделываясь краткими, ничего не значащими фразами, словно боялись приступить к главному. Или просто оттягивали время и копили силы для серьезного разговора.

Ветра не было. Погода стояла ясная, солнце светило мягко, скользило по деревьям, едва касаясь, словно отдавало приветственный поцелуй в щеку.

— Начинай! — попросил он.

Катя остановилась.

— Ты думаешь, это так легко? — И тут же осеклась. — Простите.

Он похлопал ее по руке.

— Ничего-ничего, так мне нравится больше. Говори мне «ты». Твое «вы» делает меня глубоким стариком.

Она молчала.

— Ладно, дорогая трусиха, тогда начну я, если что-то не так, ты меня поправишь. Договорились?

Она кивнула, опустив глаза, девушка боялась слез, которые могли появиться в любой момент.

Два небольших пруда были разделены песчаной дорожкой, вдоль берегов стояли скамейки; сидевшие на них люди наслаждались последними лучами осеннего солнца.

— Думаю, что нам следует уединиться, — предложил он.

— Как скажете, — откликнулась Катя, сейчас она снова надела темные очки, ей нравилось выстраивать между собой и людьми непроницаемую стену. Темные очки — это была безопасность, укрытие и покой.

Дорожка закончилась тротуаром, за ним мелькнула серебристой прорезью вода, и еще один пруд вскоре вырос перед ними — уже начинающий высыхать, утки рассекали воду, как ласточки воздух перед грозой. Вблизи вода была синей со стальным оттенком, словно лед, а сильные кряжистые деревья клонились к воде, казалось, еще немного, и они сольются с ней.

— Красиво-то как! — вполголоса сказал он. — С годами природа радует больше всего… В ней есть нечто величественное в отличие от людей, которые мельтешат и стряпают свои делишки, не думая ни о ком и ни о чем. Кроме самих себя. Да и о себе-то порой не думают.

Она откликнулась не сразу, завороженно смотря на воду, уток и ржавую позолоту, рассыпанную вокруг.

Девушка снова сняла очки и потерла виски.

— Была бы тут лавочка.

— Зато сзади нас есть пенек, вполне пригодный для двоих.

Они сели боком друг к другу, и у Кати возникло искушение прижаться к этому мужчине, ощутить его силу и поддержку. Он был другом ее отца…

— Тебе нелегко начать, и поэтому я возьму это на себя.

Теперь она смотрела не на воду, а прямо себе под ноги.

— Тебя смущает все.

Она кивнула и смотрела на него прямо, не отводя глаз.

— Смущает смерть отца, в которой больше вопросов, чем ответов.

Она кивнула и поспешно нацепила очки, чтобы спрятать выступившие слезы.

— Да… — ее голос звучал странно и отрешенно. — Почему он выпал из окна?

Возникла пауза.

— Почему ты молчишь, дорогая? — С тревогой спросил он, дотрагиваясь до ее плеча.

— Я думаю, как лучше приступить к этой разгадке.

— Но стоит ли… Может быть, лучше никого не тревожить?

Она посмотрела на него, и в глазах полыхнуло яростное пламя.

— Н-нет, — и Катя тряхнула головой. — Нет! Я не могу это оставить, если бы даже и хотела. Он мне снится, — добавила она уже тише. — С некоторых пор снится почти каждую ночь, он не находит себе покоя там… — подняла она глаза вверх. — И просит меня разобраться во всем этом, иначе он так и будет между небом и землей.

— Он давно уже нашел покой.

— Отец не приходил бы ко мне просто так. Я записывала эти сны в дневник. Хочешь прочитаю?

И, не дожидаясь ответа, провела пальцем по экрану дисплея.

— А где дневник? — не понял мужчина.

— Он здесь в электронном виде. Я перенесла страницы сюда, чтобы он был под рукой в любое время.

Про себя ее собеседник усмехнулся.

Как изменились времена. При слове «дневник» в воображении обычно возникала распухшая тетрадь, исписанная неровным от волнения почерком, а сейчас вместо тетради — электронный вариант.

«Сегодня я проснулась с легким чувством недоумения. Сон был таким ярким, что просыпаться не хотелось, но, проснувшись, я поняла, что сон — как вещий знак. Или символ перемен, которые неизбежны и сопротивляться им бесполезно. Мне снился отец — исхудавший, в каком-то странном пространстве, напоминающем не то пустыню, не то марсианский пейзаж. Он смотрел не на меня, а сквозь меня. И это пугало, хотелось поймать его взгляд, увидеть радость или восторг от встречи со мной, но я была с ним и в то же время — бесконечно далеко и от него, от этого пейзажа, выглядевшего, как рамка для чьих-то смутных воспоминаний…»

— Красиво! — в голосе Константина Петровича прозвучала легкая насмешка. — Ты писателем стать не собираешься?

Но ему ничего не ответили.

— Меня мучает его смерть, похожая на убийство, хотя все утверждают обратно. Но у меня такое чувство, что если я не отвечу на все вопросы, то не смогу жить дальше. Не знаю, смогу ли я это четко объяснить.

— Я понимаю.

— Он умер, как вы знаете, во время своей поездки в Москву. Кто его вызвал и зачем, мы с матерью не знаем. Мы много раз потом все это обговаривали. И ответа не находили.

— Хочешь все восстановить.

Она кивнула.

— Да. Мы были в Бостоне, когда за ужином он нам внезапно сказал, что должен поехать в Москву. Именно должен, — она потерла лоб.

— А как твои дела? Как диссертация?

— Работаю…

— Сложная тема?

Она кивнула, смотря на темную гладь озера, по поверхности которого кружились, скользили золотистые листья, уносимые течением.

— Если повезет, то получу со временем место профессора в университете или пойду политологом в какую-нибудь корпорацию.

— Ты и серьезность? Как странно, что когда-то маленькая девочка сейчас мне говорит о серьезности!

Она коснулась его руки.

— Мне и самой многое кажется странным. Словно не было всех этих лет, а мне снова семь, и я гуляю в этом лесу… Какая загадочная непонятная штука время, вроде бы оно есть и вместе с тем — его нет.

— Философствуешь? — усмехнулся ее собеседник.

— А что еще остается делать в этом лесу, когда такая тишина, — она сделала судорожный вздох, и с губ слетел странный звук, словно всхлип.

— Ты кофе не хочешь?

— Откуда кофе? — подняла она глаза на мужчину.

— Позаботился. Раньше я своей Лере все время кофе с бутербродами готовил, — на его лицо легла тень.

Катя понимающе пожала ему руку. Его жена и дочь погибли в катастрофе двадцать пять лет назад. Лере было восемнадцать, жене — сорок пять. Остался сын, у которого были уже дети. Сын работал экономистом в крупном банке, ему удалось сделать хорошую карьеру. Но рана от смерти родных у мужчины не заживала.

Екатерина постаралась перевести тему.

— Так что я уже не та маленькая Катя, а серьезное создание.

— Я вижу, — он прислонился к дереву и посмотрел на воду.

— Только со всем этим надо быть осторожной.

Едва уловимо она нахмурилась.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего конкретного, говорю абстрактно. Осторожность никогда не повредит. А потом, мне кажется, ты не до конца договариваешь.

Катя вздохнула.

— От вас ничего не утаишь!

— И не надо. Лучше рассказать все как есть.

Со слов Екатерины вырисовывалась следующая ситуация: она писала диссертацию на тему, связанную с российско-американскими отношениями в тридцатые годы. И здесь неизбежно вырисовывалась фигура Уильяма Буллита, того самого, с которого, по некоторым версиям, Булгаков списывал Воланда. Буллит попал в Россию в судьбоносное время. 1933 год, когда уже не за горами были чистки 1937 и 1938 годов, надвигалась Вторая мировая война, и весь мир вообще катился в тартарары.

Про себя Константин отметил, что Екатерина, похоже, неплохо изучила Булгакова. Буллит был фигурой легендарной, он отбрасывал тень на многие события, происходившие в те годы, был в гуще дипломатических и политических интриг. Ей хочется изучить этот период получше, потому что это тема ее диссертации. И по совпадению, это были проблемы, над которыми когда-то работала их группа.

— Так-так… — рассеянно сказал мужчина, по-прежнему смотря на воду. Ему показалось, что в глубине что-то шевельнулось — не то коряга медленно плыла под водой, не то подземные ключи забили с новой силой.

— Вы меня слушаете? — спросила Катя.

— Конечно, но лучше, если мы сможем на «ты». Я уже об этом говорил.

Она посмотрела на него изумленным взглядом.

— Это… — ему показалось, что она сейчас скажет слово «невозможно», но здесь озорная улыбка скользнула по губам молодой женщины. — Это непочтительно!

— Вот как! Это я уже настолько и безнадежно стар.

Он нагнулся и поднял с земли камешек. Бросил его так, что он подскочил и срезал несколько кругов. Получилось семь. Он посмотрел на свою собеседницу. Она открыла рот.

— Не уверена, что у меня получится также.

— Попробуй. — Он взял камешек и вложил его в Катину руку, обратив внимание, какая она теплая и мягкая.

Девушка встала и, нагнувшись, запустила камень в воду, который подсек два круга и с легким вплеском пошел на дно.

— Мазила!

— Здесь нужна определенная тренировка, как и во всем.

— Я понимаю.

— Ну, так что? Кофе с бутербродами? Не пропадать же еде?

После того как с едой было покончено и все было аккуратно сложено обратно в темно-синюю спортивную сумку с логотипом «Пума», они еще какое-то время в молчании смотрели на воду, думая каждый о своем.

Незаметно Константин перевел взгляд на свою собеседницу.

Двадцать семь лет — возраст серьезный. Переход от молодости к зрелости. Время, когда иллюзии безвозвратно рассеиваются в нашем мире, чтобы обзавестись… новыми?

— Вы так на меня смотрите, — заметила его собеседница. — Словно хотите… Прочитать мои мысли.

— Это было бы неплохо. Но, увы! Я не волшебник.

Вернувшись домой, Катя сняла куртку, стянула одежду и включила воду. Ей нужно было понежиться, отмокнуть в ванной, чтобы решить для себя кое-какие вопросы.

Сегодняшняя встреча всколыхнула в ней воспоминания детства: парк, залитый солнцем, родители, идущие рядом, и она бежит впереди. Все прошло и безвозвратно рассеялось в этом мире.

Раздался телефонный звонок. Это звонил ее друг. Она слушала его, и внутри все закипало от нежности, обреченности и чувства надвигающейся катастрофы. Он просил ее приехать, и ее долг — быть рядом с ним.

Глава 2

Театральный детектив

Все материальное очень скоро исчезает в мировой сущности, каждое причинное начало очень скоро поглощается мировым разумом. И память обо всем не менее скоро находит могилу в вечности…

Марк Аврелий

Москва. Начало 30-х гг.

Роман, который, как он понимал, должен стать главным романом его жизни, начинался спутанными всполохами. Ему хотелось вместить в него так много, но начинался он как водевиль.

И здесь ничего нельзя было поделать. Он никогда не писал черновиков, текст рождался сразу набело, но прежде всего он рождался внутри него — сухим чеканным ритмом, фразами, которые вторили шагам, настроению, печали, отголоскам пережитых чувств и эмоций.

Несмотря на то что он не был стариком, порой — и со временем все чаще — он ощущал внутри себя неизбывную тоску, печаль и ощущение конечности этого мира, что и есть предвестники старости.

Главный критерий человеческого существования — время — страшно нивелируется с течением жизни. Если в пору детства и юности время тянется бесконечно, и сама мысль о смерти если и приходит в голову, то только как еще одна эмоция, то с годами конечность времен переживается как трагедия.

Он сразу почувствовал, что роман будет сложным, каким он станет в конечном итоге — предсказать невозможно.

Он был летописцем времени сегодняшнего, но еще больше — прошлого и будущего, доступного не всем. Булгаков любил еще с далекой киевской поры всевозможные шарады и загадки, и вот сейчас ему нужно было зашифровать в романе главный смысл, то, что он непременно собирался донести до читателя. Он любил все свои произведения — относился к ним с трепетом и вниманием, помнил и радовался, когда их печатали, но этот роман — станет особенным.

Роман зрел еще с двадцатых годов — его проблески таились и в «Белой гвардии», и в «Роковых яйцах», и в «Ханском огне»…

Герой, Воланд, Сатана… появился первый раз еще в «Белой гвардии».

В восемнадцатом году город сотрясал мор. Разруха и горе… И появляется он — неизвестный… в черном пальто. Он открыл журнал с напечатанным романом: вот те самые строки, когда народ уже схлынул за войском, а Щур сел с размаху на тротуар, неистово смеясь. Его еще сопровождали два спутника. Один из них в бобровом воротнике, известный прототип, прощелыга и пройдоха Шкловский-Шполянский. А вот второй спутник Щура… высокий человек в черном пальто… Он попросит закурить… И Шполянский, вытащив золотой портсигар, предложит ему немецкую безмундштучную папироску.

Эти персонажи стояли перед ним как живые. Неизвестный, высокий человек в черном пальто, Шполянский с золотым портсигаром, портсигар непременно. Но пусть будет не маленьким, а большим. А немецкая папироска… — он усмехнулся.

Вечное напоминание на великого немца — Фауста!

Они быстро сворачивают за угол и исчезают…

Он прочитал еще раз этот отрывок вслух и довольно потер руки, да так все и есть.

«Роковые яйца» — о преображении, о нашествии гадов на Москву, но здесь будут гады почище многих — настоящая свита Сатаны, о которой вслух и говорить-то страшно, не то что — видеть.

И ханский огонь — пламя, сметающее на своем пути все. Старое должно быть непременно предано огню. Там горела старинная усадьба. А здесь.

Он посмотрел в окно… здесь, пожалуй, будет гореть Москва. Слишком много скопилось в ней несправедливости и боли, которые должны быть уничтожены очищающим пламенем.

— Феся! Феся! — сказал он вслух и рассмеялся. И все начиналось с Феси. Он не будет давать разгадку, что это за Феся. И ведь никто не догадается. Там на Пречистенке он познакомился с Фесей, еще в доме своего дяди, милейшего Николая Михайловича Покровского.

Феся — представитель рода Фаберже Александр Фаберже.

Он скажет, что граф как мужик — и это подтрунивали над самим Фесей. Он развернет иллюстрированный журнал и воскликнет: «Клянусь Мадонной! Россия необыкновенная страна! Графы в ней вылитые мужики». И Феся не солжет…

Причудливые образы томились внутри него. Что же — вперед! Только вперед!

Москва. Наши дни

В зале пахло йодом. Анна не любила этот запах с детства. Однажды она пролила полфлакона йода на пол, забыв плотно закрыть крышечку, и на полу — на линолеуме было выжжено темно-коричневое пятно, напоминающее своими очертаниями Африку. На ее плач прибежал отец и больно ударил по руке, отчего она зарыдала еще больше… из носа пошла кровь. Ее слезы и кровь смешивались с запахом йода, как будто бы она глотала его внутрь — солоновато-едкую влагу, от которой не было никакой возможности избавиться — ни выплюнуть, ни проглотить.

Удар по руке был болезненным, мать потом шептала, что до свадьбы заживет — но это далекая мифическая свадьба никак не вязалась с ее сегодняшним состоянием — жалким и растерянным от несправедливости мира, от того, что рука болела, и на месте отцовского удара была красноватая припухлость.

Ночью она проснулась и, вспомнив о вечере, снова заплакала, уткнувшись в уголок одеяла — так было уютней и безопасней.

…И вот теперь этот запах настиг ее в маленьком экспериментальном театре с говорящим названием — «Булгакофф». Директором театра был ее одноклассник Марк Крамнин — эрудит и человек неуемной креативной фантазии. Идеи били в нем ключом еще со школьных лет. Марк был заводилой в классе, и, если где-то что-то случалось, надо было искать «руку Марка».

Все думали, что Марк поступит в театральный или исторический вуз, но он выбрал скучную профессию экономиста и оттрубил в институте пять лет. Потом, правда, его жизнь сделала крутой вираж — он отправился в Париж, в Сорбонну, где проучился два года.

У него во Франции жила какая-то дальняя родственница, которая и приютила российского заморыша, как назвала она его. Бросив Сорбонну, он отправился в Берлин, где тоже были родственники и тоже дальние, затем следы Марка теряются. Его биография, как сказал другой одноклассник Павел Коротков, приобретала оттенок легендарности. Париж, Берлин, Рим, Амстердам, Марокко и даже Индия.

Что там было правдой, что — выдумкой, сказать трудно. Но три года назад Марк вернулся в Москву. Сначала работал на бирже, вспомнив свое экономическое образование, а потом вдруг переключился на театральные дела. И создал свой театр, назвав его «Булгакофф».

Театр носил статус экспериментального, но некоторые вещи были выдержаны во вполне реалистичном стиле. Во всяком случае, определенную славу в узких кругах театр имел. Его любили студенты и поклонники авангарда во всех его видах.

Марк был худым, его можно было назвать даже тощим, слегка сутулый, темные кудрявые волосы спускались почти до плеч. Он ходил в мешковатых свитерах благородных расцветок и джинсах. И еще его слабостью были длинные шарфы.

С момента возвращения в Москву Марк изредка звонил Анне, приглашая на свои спектакли. Пару раз она сходила, но ей не понравилось, и с тех пор она уклонялась от приглашений под любыми благовидными предлогами. И вот Марк в очередной раз позвонил Анне и пригласил в свой театр на спектакль. Она хотела было отказаться, но настойчивость Марка с добавлением — «мне нужно тебе кое-что сказать» — сделала свое дело, она сказала, что будет.

Спектакль был по ранним рассказам Михаила Булгакова, главным его действующим лицом был змей, возникавший легкими зелеными сполохами на белом экране, который, по замыслу режиссера, был внутренним «Я» героя, с которым он вел диалог и нескончаемую борьбу.

И вот где-то в середине спектакля возник этот странный запах йода. Анна хотела было выйти, но осталась на месте. Она достала платок из сумки и прижала его к носу… Ей почему-то казалось, что сейчас у нее пойдет кровь из носа, как в детстве от удара отца.

Спектакль закончился, и она вышла в фойе. Там уже находился Марк вместе с блондинкой с коротко стриженными волосами и с большой папкой в руках.

— Привет! — взмахнул рукой Марк. — Это моя помощница Наташа, — показал он на блондинку.

— Добрый вечер всем, — сказала Анна.

— Как спектакль?

— Понравилось. В этот раз ты не экспериментировал, — поддела она его.

Марк рассмеялся.

— Жизнь сейчас состоит из новых форм и средств выражения, технологии рулят.

— Может, я чего-то не понимаю. Если честно, то я не поклонница театрального искусства, — сказала Анна. И это было чистой правдой.

— А зря! Театр — это вещь! — и он прищелкнул пальцами. — У меня к тебе разговор есть один. Так что, приглашаю в свой кабинет. Любимое место, где я могу предаться сладкому ремеслу режиссера. А иногда и остаться здесь, — и он подмигнул Анне. — Натали! Мы с тобой созвонимся завтра утром. Будь на связи, в боевой готовности часов в девять утра. Но сейчас не уходи, ты можешь понадобиться. Идет?

Натали издала какой-то звук, похожий на писк придушенной мыши, и исчезла из поля зрения.

— У тебя дрессированный персонал!

— Да. — Один конец темно-зеленого шарфа волочился по земле. — С персоналом по-другому нельзя. Иначе разбалуются и сядут на шею, причем в буквальном смысле. Так что тут строгость, строгость и еще раз строгость. Ну что, пошли? — И он взял Анну за плечи. — Приглашаю тебя в святая святых. Кабинет режиссера — это его храм. И кого попало он туда не пустит, учти!

Кабинет Марка представлял собой маленькую комнатку с высоченным потолком примерно под пять метров. Большое окно наделяло кабинет дополнительным объемом и светом. Вдоль одной стены тянулся диван, похожий на пухлую банкетку. Почти до потолка высились книжные шкафы, набитые книгами. На столе вперемешку лежали — толстые альбомы по искусству с золотыми обрезами, книги по философии, художественные романы; в глаза бросился молитвенник в черном переплете с выпуклым крестом на обложке. На этом столе, напоминавшем корабль после кораблекрушения, еще стоял старинный письменный прибор, несколько фотографий Булгакова в рамках и без, а также пепельница в виде улитки, на краю красовалась кобальтовая чашка, синяя с золотым ободком, на дне которой скукожилась темная жидкость засохшего чая.

— Д-а, экстравагантно у тебя тут!

Но Марк, словно не слышал ее усмешки, он опустился в массивное черное кресло и сделал жест.

— Садись. Чай, кофе? Или что-то покрепче? У меня есть настоящее шотландское виски, которое хорошо принимать, когда нужно подзарядиться. Кажется, сейчас именно такой случай.

— Н-нет, — помотала головой Анна. — Давай чай. Крепкий и хороший. Настоящий. А не ту подделку, которую продают в наших магазинах. Если у тебя, конечно, он есть.

— Минуту.

Он позвонил по телефону и кому-то сообщил.

— Чай, и побыстрее. А я не стану изменять самому себе. По вечерам хорошо пьется именно виски.

Он нагнулся, достал бутылку виски, плеснул напиток в прямоугольный стакан, который снял с полки, и сделал глоток.

— Не думал, что мне понадобится твоя помощь.

— Именно помощь? Я не ослышалась?

— Никак нет…

Вплыла Наташа с небольшим подносом, на котором стояли две чашки чая, отдельно на блюдце нарезанный лимон и коричневый сахар с щипчиками.

Поставив поднос на стол, Наташа, ни слова ни говоря, скрылась за дверью. А Марк произнес:

— Прошу!

Чай был крепким, какой Анна и любила. Она положила в чашку кружок лимона и опустила два куска сахара. Марк смотрел на нее, сложив руки домиком, а потом выпалил:

— У меня пропал актер.

Анна подняла брови вверх.

— Каким образом?

— Каким, каким! — Марк сделал отчаянный жест, как будто бы рубанул воздух. — Самым тривиальным, если так можно сказать. Ушел из дома и не вернулся. Все у меня не как у людей. Даже в этом. Накануне премьеры один из актеров, играющий главную роль, исчезает. Если бы моя покойная мать знала это, то она бы не удивилась. Мама будто предчувствовала мою судьбу и приговаривала: «Все не как у людей». Слушай, а, может, она напророчила, а? — спросила Марк, смотря на Анну так, словно от ее ответа зависела его жизнь.

— Не знаю. Лучше в это не верить.

— Вот и моя бабушка так говорит.

— Она еще жива?

— Ты еще жива моя старушка. Конкордия Германовна приняла эликсир бессмертия. Иногда мне кажется, что она граф Сен-Жермен в юбке, ей-богу, Ань… Я даже боюсь показываться ей на глаза. Страшно!

— Почему?

— Кажется, она всех людей видит насквозь. А меня — в первую очередь. Согласись, чувство не из приятных. Хочется спрятаться в какую-нибудь норку и уже оттуда не высовываться.

— Ты у нее хоть бываешь?

— Бываю. Чаще всего, когда деньги заканчиваются…

— И она снабжает?

— Выговаривает, но дает. Правда, я не злоупотребляю. Но сейчас я лежу на земле нокаутированный. Нет, но ты послушай! Через две недели выпуск спектакля, о котором трубит уже вся московская пресса, ну, положим, не вся, но наиболее продвинутая ее часть, и вдруг исчезает актер, который должен был там играть.

— Давай все по порядку. Можно? Ты перескакиваешь с одного на другое, и я никак не могу сосредоточиться.

— Понимаю, понимаю… Серые клеточки должны работать в логическом порядке. Женская логика.

— Марк, еще один намек, и я уйду.

— Все, молчу, молчу… Феминизм побеждает, мужики скрючились, как хоббиты, и заползли в свои хоббитанские норки, откуда их не вытащишь… Но ты права, надо все по порядку объяснить. Я закурю, с твоего позволения?

— Хозяин — барин.

— Сейчас все помешаны на ЗОЖе, вот я и спросил. Но я сильно не надымлю. После — проветрю. Просто здесь без сигары не разберешься… Короче, Рыжикова. Слушай и вникай.

В изложении Марка случившаяся с ним история выглядела следующим образом. Он вознамерился поставить спектакль по «Мастеру и Маргарите». Многие покушались на этот роман: от театральных режиссеров до кинематографистов. Но чаще всего выходило не очень, а попросту говоря, пшик… Но это мало кого останавливало, и каждый считал, что вот он уж внесет незабываемую лепту в «Булгаковиаду». Не избежал этой участи и Марк. За дело он взялся с энтузиазмом, более того, как ему казалось, он ухватил некую изюминку. Правда, в чем она состояла, Анне он не объяснил. Марк также позаботился о пиаре, сделал классический промоушен. Привлек актеров, собрал команду. И на тебе! Актер исчезает.

Марк закурил солидную трубку, что придало ему сходство с Шерлоком Холмсом.

— Ну, что ты скажешь? — наконец, выдохнул он.

— Ты не сказал главное. О спектакле я вроде все поняла, насколько могу судить. Он должен был стать прорывом сезона.

— И номинантом на «Золотую маску».

— Угу. Но кто пропал, конкретно?

— Актер. Владимир Вольф. Приметы перечислять?

Анна кивнула. Ее клонило в сон, сама обстановка этого маленького кабинета-раковины была необыкновенно уютной и располагала к дреме.

— Ты спишь?

— Н-нет, дай мне еще кофе покрепче. И расскажи мне о Вольфе…

Глубокие тени легли в комнате, как языки пламени. Марк молчал.

— И, кстати, какую роль он должен был сыграть?

— Воланда, — выдавил Марк.

Здесь уж остатки сна слетели с Анны, и она расхохоталась.

— Ну, тот еще сюжет, похлеще многих.

— Да, действительно, смешно. — Огонь в трубке погас, Марк попытался раскурить трубку, но руки его дрожали, и огонек гас.

— Не переживай, Марк.

— Легко сказать, два года кропотливой работы — коту под хвост. Столько я вложил в этот театр, физических сил. Душевных тоже. И такой облом. Полный абзац. — Марк чуть не плакал. — Насчет Вольфа, я попрошу Наташу, она выдаст его биографические данные.

— К нему домой ездили?

— А то! Два раза. И звонили, и стучали, все без толку.

— Соседей опрашивали?

— Рыжикова, не учи меня следовательским приемам. Шерлока Холмса с Агатой Кристи читали, телесериалы смотрели. Опрашивали, конечно, но так как человек он был одинокий, задача усложняется.

— И что ты хочешь от меня?

— Найти его, — выдохнул Марк. — Во чтобы то ни стало. Я за деньгами не постою.

— Я попробую, Марк, но обещать в таком деле — уронить свою репутацию.

— Я все понимаю, но… — Вид у мужчины был несчастный донельзя, и Анне стало жаль его. Чего ей стоило обнадежить человека, но она помнила заповедь, которую внушил ей начальник: «Не разбрасывайся словами зря. И помни — надежду, как лекарство, нужно выдавать в определенных дозах, иначе убьет организм. Не переусердствуй».

— Я попробую, — сказала Анна еще раз. — Не боишься ставить Булгакова? Столько всего рассказывают: непременно разные мистические истории случаются. Вот как все свалится на твою голову. Или ты об этом даже и не думал?

— Думал! — откликнулся Марк каким-то меланхоличным тоном. — Как же не думать-то! Действительно, прежде чем взяться за Михаила Афанасьича, нужно прикинуть: что и как… Но меня все это не смущает…

— А как же исчезновение актера?

Марк почесал голову…

— Ну это да! — мрачно изрек он. — Но все же надеюсь, что найдется! Надежда умирает последней… Кстати, вот тут у меня собраны различные случаи, касающиеся булгаковских постановок… — Он снял сверху папку и раскрыл ее… — Говорю вкратце, так сказать, пробегая глазами… Слушай… Начнем с последнего варианта — фильма Виталия Бортко, который вышел на экраны в 2005 году. Во-первых, получив предложение снять фильм «Мастер и Маргарита» после того, как он закончил «Собачье сердце», к реализации этого замысла он смог приступить только через восемнадцать лет. Так просто Булгаков никому не дается. Учти!

— Учту! — кивнула Анна. — Только это мне вряд ли понадобится.

— Не говори гоп, — моментально ответил Марк. — Кто знает, не зарекайся… Но вернемся к Бортко… Вторая попытка была предпринята в 2000 году спустя 13 лет! — чуешь, тринадцать любимое число Булгакова! Он успел утвердить актерский состав: Галину Тюнину, Дмитрия Певцова, Сергея Маковецкого, Виктора Сухорукова. Но наследник писателя перепродал права на экранизацию американским продюсерам, и все остановилось. Попытка номер три наступила, когда права были выкуплены государственным телеканалом «Россия». При этом Воланда должен был играть Олег Янковский, однако он отказался, а мастера — Владимир Машков, но автокатастрофа, в которую попал актер, перечеркивает эти планы.

Мелкая чертовщина возникает на съемках постоянно, был даже приглашен священник, для того чтобы освятить студию. Но, похоже, это не помогло. К числу расхожих баек о фильме относится и тот факт, что перед началом съемок на Патриарших прудах неизвестный человек подошел к Бортко и сказал: «Ничего у вас не получится!» И пошествовал дальше… Смешно? По-моему, не очень… Бортко пытался пригласить на роль Воланда после отказа Янковского западных звезд — Гэри Олдмана и Жана Рено, но романа с зарубежными актерами не случилось. Поэтому Воланда в конце концов сыграл Олег Басилашвили. С которым тоже не обошлось без трагического происшествия. Прямо на съемках он теряет голос. Не слабо, да? — Марк оторвался от папки и посмотрел на Анну.

Она кивнула.

— Интересно, что снимать «Мастера и Маргариту» хотел не только Бортко, но также Климов и творческий тандем Алов и Наумов. У Климова не получилось, хоть размах был широкий — с участием зарубежных и отечественных звезд, у Алова и Наумова — тоже не вышло. В этой связи Наумов вспоминал любопытную историю, что однажды ему приснился сон, в котором Елена Сергеевна Булгакова оказывается в его квартире и просит не трогать «Мастера и Маргариту». Вдова писателя пошла к выходу, Наумов — провожая, за ней. По пути ударился коленом о тумбочку. Уже около лифта Булгакова добавляет слова, чтобы никто не трогал последний роман писателя. Утром Наумов просыпается и думает: какой странный сон. И в этот момент видит на колене огромный синяк. Хочешь верь, как говорится, хочешь — нет.

Марк позвонил Наташе, и через десять минут у Анны в руках был адрес Владимира Вольфа, его фотография и биографические данные.

Она вышла на улицу, когда фонари уже кое-где погасли, и от этого пространство как-то сразу обезлюдело. Анна подумала, что никогда у нее не было такого фантастического задания — найти то, не знаю что.

На следующий день на работе Анна поделилась со своим боссом возникшей проблемой и услышала от него непонятное бурчанье.

— Говори громче? Что ты там ворчишь себе под нос.

— Могу и громче, — сказал с ехидцей Вася. — Даже с удовольствием повторю. Нам скоро подводить баланс за год. Итоги не особо радуют. В последнее время наблюдается спад деловой активности. Что сказывается на наших финансах и зарплатах. Что я и хочу до тебя донести. На показатели, которые были запланированы, мы не вышли. Кто виноват, не знаю. Если учитывать, что начальник всегда прав, остается стрелки перевести на подчиненную, что я и собираюсь сделать. И на фоне такого кризиса ты мне заявляешь о какой-то фигне, которую на тебя навешал твой бывший одноклассник. Во внерабочее время, Рыжикова, можешь заниматься чем угодно, хоть танго танцевать.

— Почему танго?

— Ну, калинку-малинку. Это — без разницы. А вот в рабочее время прошу уделять силы работе. Официальной. Надеюсь, я выразился ясно?

— Куда уж яснее, — буркнула Анна.

Настроение было разом испорчено. Она посмотрела в окно. Но Вася не унимался.

— Когда нечего возразить, обычно смотрят в окно, надеясь, что там прилетит волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино. Нет, Рыжикова, не прилетит. Кина не будет, эскимо бесплатного — тем более. Да и что такое в данной интерпретации волшебник? Прилетит, поматросит и бросит. Только и жди его теперь.

— Все сказал?

— Почти.

— Если есть еще, можешь выплескивать. Настроение уже ничем не испортишь…

Вася почесал свою рыжую гриву.

— Ну ладно, все.

— А теперь послушай меня. У меня скопилось несколько отгулов. Я собираюсь использовать их по назначению — то есть прогулять. Сейчас я напишу тебе заявление, и ты подпишешь его как миленький. И я пойду с работы заниматься делом своего бывшего одноклассника на вполне законных основаниях. Идет?

Вася хотел что-то возразить. Но поглядев в отчаянные глаза Анны, сухо сказал:

— Ну, если так, пиши заявление…

— Отлично.

Анна накатала на белом листе бумаги заявление и протянула его Васе, тот подписал, не глядя.

— Я свободна?

— Да.

— Три дня у меня есть? Есть! Так что до понедельника. — И она повернулась к нему спиной.

— Да, кстати, — крикнул ей вдогонку Вася. — Если ты вздумаешь заниматься этим делом, советую перечитать «Мастера и Маргариту», вспомнить, чем заканчиваются контакты с нечистой силой.

— Непременно, Курочкин, перечитаю. Можешь даже не советовать, чем заняться в мини-выходные. Решу сама!

Анна вышла на улицу почему-то в хорошем настроении. Может быть, перспектива провести три дня так, как захочется, вдохновила не на шутку. А может быть, ей поскорее хотелось приступить к поручению Марка. Ее уже охватил привкус тайны, который витал вчера в маленьком волшебном театре.

Все, что связано с Булгаковым, Анне представлялось загадочным и таинственным. Она читала о том, что каждый, кто собирается экранизировать или ставить произведения Булгакова, непременно попадают под власть магии и чародейства. И еще никому не удавалось пройти это испытание без потерь. Какая-то чертовщина обязательно случалась с людьми, вовлеченными в постановку, да и сама сценическая площадка становилась полем невидимого боя.

Случилось ли то же с Марком, или здесь было другое? На этот вопрос Анна и собиралась ответить в самое ближайшее время. Но вместе с тем она не собиралась ссориться с Васей или идти с ним на конфронтацию. Она дорожила своим начальником и местом работы — историко-консультативным центром «Клио», где сотрудников было всего два человека: Василий Курочкин, ее шеф, и она, Анна Рыжикова.

Ее встреча с Василием Курочкиным, очевидно, предопределенная сверху, стала для нее кардинальным поворотом в судьбе. Ради Васи, точнее, для того, чтобы работать с ним, она даже поменяла тему диссертации.

После они организовали собственную фирму и пустились в свободное плавание. Было сложно и трудно, но они не сдавались и ни разу не пожалели о принятом решении. Вопросами они занимались самыми разными — от справок и консультаций по истории до расследований детективного характера, с которыми к ним обращались. Вася был известен в исторических кругах, и ему прочили большое будущее. Анна же до сих пор не определилась — стоит заниматься наукой дальше или нет. Во всяком случае, над диссертацией она работала без особого энтузиазма и конца этой работе пока не было видно.

Иногда Анна ругала себя за это, но переломить ситуацию сил не было.

«Лень-матушка, — говорила она себе. — Надо браться за ум и доделать то, что уже наработано».

Но потом эти благие намерения куда-то испарялись, и все оставалось по-прежнему — то есть длилось в вялотекущем режиме.

Но в свою работу она была влюблена. Ей нравилось все: и задания, и расследования, и люди, которые приходили к ним… Домашняя обстановка. Можно было забраться с ногами на диван и с чашкой кофе в руках слушать Васю, увлеченно излагавшего свои теории и выводы.

Ее начальник за последний год остепенился. Раньше его личная жизнь напоминала карусель: одни блондинки сменяли других. Серьезных отношений шеф не хотел и бежал от них, больше всего боясь, как и почти все мужчины, потерять свою драгоценную свободу.

Но сейчас у Васи была Надежда, женщина, которой он был покорен и восхищен. Она была старше Васи на восемь лет, и ее судьба была не очень-то счастливой. Она жила в маленькой квартирке, доставшейся ей после двух грабительских обменов с бывшим супругом, вместе с дочерью и больным внуком. Она ни на что не жаловалась, хотя ей приходилось много работать. По профессии Надежда была орнитологом, кандидатом наук, с работой было то густо, то пусто, и приходилось браться за любые заработки, чтобы обеспечить лечение любимому внуку.

Свою подругу Вася называл «героической женщиной», уважал ее, любил и ценил.

Было около двенадцати часов дня, солнечная дымка, как туман, окутывала деревья. Анна вдруг неожиданно почувствовала себя легкой и молодой, как уже давно не было…

Она взяла телефон и позвонила Марку.

— Алле! — пропела она. — Марк, это я, Анна. Я сейчас еду к Вольфу по тому адресу, который мне дала Наташа.

— Хорошо. Если понадобится помощь, звони мне.

— Договорились.

Владимир Вольф жил в районе недалеко от метро «Достоевская». Анна свернула вправо и пошла между домов, невысоких, крепких, как грибы-груздовички.

Опрос соседей ничего не дал, Владимир Вольф переехал сюда примерно полгода назад. Квартиру он, оказывается, снимал. И куда актер делся, сказать никто не мог, и вообще сложилось впечатление, что его жизнь для окружающих людей была закрыта.

Глава 3

На Патриарших все спокойно…

Великая любовь и огромные достижения всегда требуют большого риска.

Мудрость тибетских монахов

Москва. Начало 30-х гг.

Он проснулся от того, что где-то играла музыка «Фауста». А может, эта музыка звучала внутри него? Опера, которую он в Киеве смотрел более сорока раз, в этот раз звучала как-то тревожно, и он сел на кровати, ощущая, что сердце скачет вверх-вниз практически без остановок. Он вдруг подумал, что роман — это бессонница и учащенное сердцебиение: когда просыпаешься среди ночи и не можешь уснуть, потому что непреходящее беспокойство призывало сесть к столу и писать, но кто-то другой внутри него отговаривал делать это немедленно, потому что ночью нормальные люди спят, а не марают бумагу.

Жизнь в Москве требовала своего летописца, после Киева, который он описал в «Белой гвардии», наступал черед Москвы, города, который он принял далеко не сразу. Роман — это то, на что можно потратить силы в отличие от фельетонов и заметок, которые он когда-то строчил в «Гудке», презирая себя, презирая сослуживцев, и самая ужасная правда состояла в том, что уйти ни от себя, ни от окружения было никак нельзя. Трудно было вспоминать о том времени: оно сливалось в сплошную конвейерную ленту — без лиц, без событий, без красок и запахов. Это была настоящая «Дьяволиада»!

Но одновременно он знал, что роман, который зреет в нем, уже однажды сожженный и который дает о себе знать таким вот способом: бессонницей и сердцебиением, от чего становится сухо во рту, он обязан написать. Но контуры окончательного замысла не проглядывали, перед ним словно возникал легкий и удивительный абрис, который еще только следовало наполнить внутренней архитектурой и сложными связями, однако любимый вальс из «Фауста» как будто сигналил: все непременно сбудется.

Он вспомнил один случай, который никак не мог забыть.

Булгаков любил это место — Патриаршие пруды, они притягивали его. Он помнил, как гулял там с Любой, и она весело смеялась, запрокинув голову в ответ на его слова и шутки. Он любил ее тогда. Любовь к Любе настигла его внезапно, чем-то она напоминала ему яркую птицу, без спроса ворвавшуюся в его жизнь.

Впервые он встретил ее на вечере, на котором чествовали литераторов, приехавших из Берлина. Булгаков неожиданно понял, что эта встреча не пройдет для него даром. Такие вещи он всегда предвидел заранее. Предвидел и страшился их, пытаясь оттянуть неизбежное. Он всегда тянул до последнего, но это была не трусость в ее обычном понимании, это, скорее, была осторожность и неверие, что жизнь предложит ему лучший вариант. И еще его всегдашний скептицизм. Это профессия врача заставляла его смотреть на людей и окружающий мир трезвым взглядом, отмечая все недостатки, всю изнанку жизни.

Патриаршие. Патриаршие. В жару здесь было приятно, хотя пруд небольшой, как лужица, но от воды веяло свежестью и прохладой. Сильные деревья давали тень, и духота летних дней здесь переносилась легче. Он вспоминал тех, кого называл «одесской бандой». Он глубоко презирал их, так же, как и они его.

Иногда они встречались здесь на Патриарших. Эти неразлучные двое — выныривали из тени, и солнечные пятна или чаще всего закатное солнце светило им в спину. Они появлялись словно из сгустившегося воздуха, иногда он думал, что в их появлении есть что-то от гоголевской мистики. Неразлучная парочка! Если вдуматься, то выглядели они прекомично — высокий Катаев и маленький низенький Олеша. Он видел их еще издалека, и эти две фигуры прочно отпечатались в памяти. И вот однажды… Однажды с ними появился третий.

И в этом явлении было нечто страшное и инфернальное. Этот третий… в нем было что-то от дьявола: он шел, прихрамывая на ногу, высокий, лысый…

Булгаков прищурил глаза, смотря на них.

В мареве фигуры расплывались и приобретали темные очертания. Он не знал: кто был этот третий… Но, когда подошел ближе, в памяти вспыхнула вспышка узнавания. Это был Владимир Нарбут — поэт, попавший в жернова революции, из которых вышел покалеченный — без кисти левой руки, хромал же он с детства. Говорили, что его родным повезло меньше; в результате налета «красных партизан» брат Сергей был убит.

В нем было нечто ужасное, то, что отталкивало, и один его вид внушал страх и отвращение. Но троица уже стремительно приближалась к нему. Он помнил, как в Киеве в девятнадцатом году этот самый Нарбут читал стихи в кафе «ХЛАМ», стихи богохульные, внушавшие ужас. Где-то они были ему смешны, как неуклюжая попытка самовыражения. Все эти люди не имели никакого понятия об изяществе и стиле. Он помнил, как его семья, когда еще жила в Киеве на Андреевском спуске, выписывала журнал «Сатирикон», и все они, Булгаковы, прочитывали его. Как восхищались Чеховым, Аверченко, Тэффи.

Но эта приближавшаяся троица олицетворяла силы, глубоко враждебные ему.

Булгаков подтянулся. Сейчас они подойдут сюда, к скамейке, на которой он сидел, и надо будет общаться с ними, говорить.

На секунду показалось, что, когда они к нему приблизятся, кто-то из них достанет нож и вонзит к него. Или отрежет голову. Эта мысль почти развеселила его. Отрежут голову. Как Иоанну Крестителю. И он станет мучеником. Святым. Эта мысль ужаснула его своей правдоподобностью. С тех пор как он приехал в Москву, ему стало казаться, что здесь от него ждут жертвы.

Троица стремительно приближалась. Он не знал: встать или оставаться сидеть на скамье. Он решил не делать никаких телодвижений.

Валя Катаев, подойдя, насмешливо выдохнул.

— Уф! Жара! — И, вынув из кармана платок, вытер шею.

— Там вода, — показал он на киоск на углу. — Выпей воды. Абрикосовой.

— Вы знакомы? Владимир Нарбут.

Нарбут стоял и молча смотрел на него. Сверху вниз. Под этим взглядом было тоскливо и неуютно.

— Михаил, — кивнул он. — Булгаков.

Нарбут важно кивнул в ответ. Потом присел рядом на скамейку.

— Давно здесь?

— Нет. Примерно полчаса.

— Я не об этом, в Москве давно?

— А… это, — Булгаков повертел головой, было чувство, что воротничок жмет шею. — Почти два года.

— И как?

— Возможности есть, нужно уметь воспользоваться ими. Вот сейчас работаю в «Гудке». С ними.

— Нравится?

Это походило не то на допрос, не то на неумеренное любопытство.

— Работа как работа… Хочется писать не только фельетоны, но и большие вещи. Романы…

Нарбут кивнул.

Он еще не знал, что пространство вокруг него уже искривилось, и каким-то странным способом окружающие его люди и обстановка перемещались в пространство романа.

— Мне кажется, твое лицо знакомо.

Здесь он похолодел. И опять непонятно — почему.

— Киев, — внезапно тихим голосом сказал он. — Девятнадцатый год. Кафе «ХЛАМ». Ты читал там стихи.

Глаза Нарбута расширились.

— Точно! — воскликнул он громовым голосом и хлопнул себя по лбу. — Точно! Киев — хорошее было место это кафе. Жаль, что закрылось…

Булгаков хотел сказать еще о Шкловском, но замолчал. Вспоминать этого типа совершенно не хотелось. Холодком веяло от Нарбута, словно в жаркой летней Москве вдруг дохнуло стужей. Или это зимний Киев воскрес в памяти. Презанятное место было это кафе «ХЛАМ» — что расшифровывалось как художники, литераторы, артисты и музыканты. А по буквам — было смешное слово «ХЛАМ». Хлам и есть, лучше не скажешь…

— Я сейчас за водой. Туда и обратно… — сказал Катаев, срываясь с места…

Он пошел к киоску за водой…

Олеша топтался рядом, словно не решаясь сеть.

— Вот издательство открыл, — будничным тоном сказал Нарбут. — «Земля и фабрика».

— Современное название, — в голосе Булгакова прозвучала насмешка. — Вполне в рабоче-крестьянском стиле. — Он на секунду закрыл глаза, а, когда открыл, увидел немигающие глаза Нарбута, он утонул в них, потом вынырнул.

«Аки змий, право, — подумал он. — Страшный человек. Богохульник».

Странная тоска нахлынула на него. Вдруг захотелось бросить работу в «Гудке» и заняться романами, писать, писать и писать.

Он глубоко вздохнул. Этот ветер, который доносил пресновато-горький запах воды и земли, и распустившейся зелени… Но вместо этого — поденщина, фельетоны!

— Что вы сказали, — перебил его Нарбут. — Фельетоны?

— Я говорил вслух? — удивился он.

— Да.

— Нехорошо, заговариваюсь.

Хотелось попроситься в издательство к Нарбуту, с еще ненаписанным романом, захватить эту территорию, сделать ее своей. Упрочить шаткое положение, но что-то мешало легко и беззаботно отдаться текущему моменту.

«Никогда и ничего не просите».

А Нарбут сейчас был явно сильнее, чем он, Булгаков.

— Вы ведь, кажется, сын священника? — спросил его Нарбут.

— Кто сказал? — в притворном ужасе воскликнул Булгаков. — Зарэжу, — и он комично схватился за голову. Он всегда любил разыгрывать людей шутливыми сценками. Но сейчас это было не как в юности — от избытка сил и энергии. Сейчас это была форма защиты, юродство, которое спасало от того темного и страшного, что гнездилось в Москве.

Легкая сардоническая ухмылка скользнула по губам Нарбута, но он ничего не ответил.

— А вы знаете, что Бога не существует?

— Как не существует? — возразил Булгаков. — Вы можете представить доказательства?

Олеша рассмеялся.

Но во взгляде Нарбута показался нехороший блеск.

— Могу, — сказал он с каким-то непонятным упрямством. — И докажу.

Вернулся Катаев с кружкой абрикосовой воды в руках.

На губах, как усики была пена.

— О чем спор?

— Вот он, — кивнул Булгаков на Нарбута, — сказал, что Бога нет.

Катаев смотрел на него спокойно. Чересчур спокойно.

— Что ты скажешь?

— Есть, есть! — в комичном ужасе Булгаков воздел руки к небу. — Как это нет? Быть не может, чтобы Бога не было, милосердного и грозного…

Валентин смотрел на него, прищурившись.

— Все юродствуешь, — сказал он с какой-то зловещей интонацией. — Пижонишь! Белогвардейские штучки проглядывают.

Булгаков как-то вдруг сник.

— Да. — Опустил он голову, словно в притворной печали. — Каюсь…

«Лавочка на Патриарших, закат… эта троица… спор о Боге… все могло бы стать началом неплохого романа», — подумал он.

Но о чем? О том, что эти люди нагрянули в Москву и решили здесь заняться дьявольщиной. Точно! Развеселился он. Эти бесшабашные шумные одесситы, левантийцы, пожалуй, ничем другим заниматься и не могут. Чертовщина явно в их вкусе. Особенно этот Нарбут… Но и его, скорее всего, ждет страшная судьба. Виденье промелькнуло и исчезло. Больной Нарбут тонет в темной холодной воде.

— Мы сейчас собираемся в одно место, на литературное собрание. Ты с нами, али как? — спросил Катаев.

— С вами. С вами, а впрочем, не знаю. Расхотелось куда-либо идти.

— Тогда, если передумаешь — догоняй! — Они поднялись и словно растаяли в теплых весенних сумерках.

Он остался на скамейке один.

— В час небывало жаркого заката, — задумчиво сказал Булгаков. — Однако…

Москва. Наши дни

Теперь Екатерина Сыромятникова была в Москве с совсем другим настроением, чем это было семь месяцев назад. Тот водораздел, который пролег в ее душе, заставил по-другому смотреть на некоторые вещи, в частности, то, что вчера еще казалось важным, сегодня уже потеряло свое значение.

Смерть близкого друга, потрясшая ее, вдруг совсем по-иному высветила ценность жизни. А еще пришло понимание, что жила она, тратя время на ерунду, которая не стоит и выеденного яйца.

«Боже, ну, почему я была такой глупой? — повторяла она, как заведенная. — Ну, почему?…»

Когда ее друг-наркоман, с которым она в последнее время то ссорилась, то мирилась, умер, то она уехала в Тибет.

Как сказал один монах, который на краткое время стал ее Учителем, она уехала в поисках «внутреннего моря». Звучало это очень красиво «в поисках внутреннего моря». Но где же оно было? И что подразумевалось под этим самым «морем»?

Никогда она не думала или, точнее, не задумывалась, что все, что мы видим — иллюзия, майя, и все рождается в нашем сознании и там же умирает… Не привязываться к вещам, не привязываться к людям. На все смотреть беспристрастным отстраненным взглядом.

После Тибета, где она поднялась на высоту, от которой захватывало дыхание, она вернулась в Америку, а потом в Москву и готова продолжить начатый путь. Ведь ее расследование — тоже путь. Было время, когда она хотела все забыть, но ей сказали, что нельзя уклониться от собственного пути, даже если он извилист и пролегает не так, как это виделось вначале. Если есть искушение свернуть — ты вправе это сделать, но тогда твой путь закончится, и начнется какой-то другой. Уже не твой.

Она собиралась продавать квартиру в Бостоне и начать новую жизнь, и вот, разбирая бумаги в родительской квартире, она наткнулась на странный список, где, как она поняла, были имена и фамилии коллег отца и еще разрозненные листки, начинавшиеся словами:

«Спешу сообщить Вам, господин посол, что подопечный объект — Михаил Афанасьевич Булгаков».

И во всем этом ей предстояло разобраться.

Напротив одного имени — Виктора Алексеевича Сокольского — стояло три плюса. Почему-то он был выделен особо.

В информационной базе ей дали адрес, она поехала туда. Но его вот уже как полгода не было, во всяком случае, где он находился сейчас, никто не знал.

Но одна соседка, молодая женщина с ребенком на руках, сказала, что он устроился работать в театр и даже приглашал ее на премьеру. Но просил пока никому об этом не говорить.

— Какой театр? — наморщила она лоб.

— Что-то связанное с Булгаковым. Кажется, так и называется, «Булгаков».

Москва. Час спустя

— Что. Вам. Надо? — спросил Марк, отчетливо выделяя слова, словно появившаяся перед ним молодая женщина была инопланетянкой, не способной понимать обычную человеческую речь.

На ней была одета легкомысленная черная курточка и не менее легкомысленные обтягивающие джинсы. Шею обвивал шарф лавандового цвета.

Она посмотрела на него с удивлением и задала вопрос в свою очередь:

— От вас ничего, я ищу одного человека.

— При чем здесь я? — спросил Марк, все более и более раздражаясь.

С утра у него болела голова, таблетки не помогали, не помог и стопарик виски, опрокинутый одним махом.

— Но вы же директор театра…

— Ну да, ну да… И кого вам надобно?

— Виктора Алексеевича Сокольского.

— У нас таких нет.

— Вы уверены?

Марк начал терять терпение. Эта девица, смотревшая на него огромными глазищами, напомнила ему другую, о которой он хотел бы забыть. Но вот вытравить из души и сердца эти страницы прошлого, пока никак не получалось. Данный факт вызывал порой досаду, порой — сожаление. А порой — желание повернуть время вспять…

— Я еще из ума не выжил. Как это сделал бы любой на моем месте. Работа ли, знаете, такая архитрудная… То да се…

— Я знаю, что этот человек у вас работает.

— Уверяю вас. Вы ошиблись дверью.

— Я только что была на квартире, откуда он недавно съехал. И соседи сказали, что он пошел работать в театр.

— Какие соседи?! — Марк откинулся в кресле и забарабанил пальцами по столу. Он снова ощутил приступ головной боли и поморщился.

— Я думаю, что разговор окончен. Человека, которого вы разыскиваете, в нашем театре нет и не было.

— Не может быть, — у нее был надменный вид, как у королевы, разговаривавшей со своими слугами. — Посмотрите на эту фотографию. — И она протянула ему небольшой снимок.

Марк, прищурившись, вгляделся в него.

И здесь от неожиданности у него перехватило дыхание. Это был Владимир Вольф, которого он вот уже несколько дней безуспешно разыскивал.

— П-постойте, — от волнения Марк стал заикаться, что случалось с ним крайне редко. — Откуда у вас этот снимок? Здесь изображен актер нашего театра. Владимир Вольф. И он недавно пропал. Кстати, вы не представились. Я, Марк Крамнин, директор этого театра. А вы?

В воздухе повисло молчание.

Молодая женщина внимательно рассматривала Марка, словно решая про себя непосильную задачу: достоин ли он, Марк, того, чтобы ему назвали свое имя. Потом она медленно, словно нехотя протянула ему руку.

— Можете звать меня Екатериной. Я Екатерина Сыромятникова.

Рука была мягкой и прохладной, Марк осторожно пожал ее, словно рука была хрустальной.

Марк потер кончик носа. Вся ситуация внушала ему смутное беспокойство. И непонятно чем. Кроме исчезновения актера, здесь примешивалось что-то еще, но вот что, Марк пока не мог определить.

— Очень приятно, — пробормотал он. — присаживайтесь.

В кабинет заглянула девушка с короткой стрижкой.

— Я нужна?

— Да. Чай. Кофе, виски, коньяк?

— Кофе.

— Наташ! Организуй! Мне — тоже.

Наташа скрылась за дверью. А Марк, видимо выполняя привычную процедуру, отодвинул толстый том древнегреческой философии и достал оттуда графин с виски. Налил в стаканы, себе плеснул немного. А вот своей новой знакомой налил почти до верха.

— Как говорится, за знакомство.

— Может, вы все-таки мне проясните, что происходит? — задала ему вопрос Катерина.

Марк со вздохом признал, что его опередили: точно такой же вопрос он хотел задать и ей.

— Товарищ Вольф, то есть господин Вольф, так как этого человека мы здесь в театре знаем под этим именем, пропал примерно неделю назад. И с тех пор мы его не можем найти.

— Кем он работал? — спросила Катерина, взяв стакан в руки.

Жидкость горчично-янтарного цвета полыхнула тяжелым огнем в лучах лампы.

— Кем? Кем? — от неожиданности Марк уставился на женщину. — А вы не знали? Актером!

Теперь пришел черед удивиться ей.

— Актером? — произнесла она протяжно. — Ну, надо же! — и здесь раздался ее смех, легкий, переливчатый. Марк даже заерзал.

Демоны воспоминаний, немного приглушенные за последний год, снова показали свои клыки.

«Ты думал, что ты сильный, что ты избавился от прошлого? — вопрошали они. — А вот и нет, вспомни, как она любила по утрам поворачиваться к тебе в постели и смотреть сонными распахнутыми глазами, а потом качать головой, и ее волосы ложились на подушке каштановыми прядями, извиваясь, как побеги вьюнка. Ты думал, что расстался с тем, что когда-то было дорого? Нет, дружочек, не получится!»

«Слаб человек, слаб, почему-то вертелось в голове…»

— Вам плохо? — участливо спросила Катерина. — Вы побледнели.

— Я? Да, голова с утра болит, — пожаловался Марк и удивился. Обычно он был не склонен изливать свои горести и проблемы незнакомым людям.

— У меня есть таблетка.

При этих словах прелестное создание раскрыло свою сумочку и достало упаковку таблеток, название которых Марк прочитать не смог.

— Это что?

— Хорошее лекарство. Американское.

— Вы из Штатов?

— Да.

— М-мм, — промычал он.

Таблетка, пусть и с опаской, Марк втайне не доверял лекарствам, была проглочена и запита водой, и он внимательно посмотрел на молодую женщину.

— А почему вы смеетесь? — спросил он с легкой обидой.

Он не любил, когда над ним смеялись, почему-то вспоминались детские обиды и как его дразнили: «Марк-поросенок, мало силенок».

— Да, так. Просто я не думала, что Владимир Вольф — актер.

— А кто же он, по-вашему? — теперь уже пришла пора удивляться Марку.

— Ну… я его знаю как бывшего военного… правда, может быть, он стал актером-любителем на старости лет.

— Постойте, как это любителем? — чуть ли не вскричал Марк. — У него диплом ГИТИСА. Секундочку! Вы что-то путаете? Наташа! — закричал он.

Секретарша вплыла с подносом, на котором были расставлены чашки, сахарница с щипчиками, печенье и конфеты.

— Вот, не кричите, я быстрее не могла.

— Я не о том, помнишь, нам Владимир Вольф показывал диплом ГИТИСа. Мы еще сняли с него копию.

— Помню…

— Дай эту копию сюда и побыстрее.

Принесенная копия ничего не прояснила, а напротив, еще больше напустила туману. Копия подтверждала наличие у Владимира Вольфа театрального образования, но Катерина отрицала это напрочь. Хотя под конец смягчилась и сказала, что, возможно, она не знает каких-то деталей…

После ее слов Марк удовлетворенно откинулся на спинку стула и закончил все расхожим объяснением, что времена меняются, а с ними и люди. Но наличие или отсутствие диплома никак не объясняло факта исчезновения Владимира Вольфа… и наступил момент, когда в маленькой комнате воцарилось молчание, густое и плотное, как взбитый крем.

— И? — спросил Марк, откинувшись в кресле. — Что будем делать?

— Не знаю. А можно еще кофе?

— Конечно, я схожу за ним сам.

Марк вернулся с чашкой кофе и поставил ее перед Катериной.

— Не слишком ли горячий?

— Я к такому привыкла…

Расставшись, они договорились созвониться завтра и обговорить сложившуюся ситуацию, если она к тому времени не прояснится, но что-то подсказывало Марку, что ничего не прояснится, и все останется по-прежнему: Владимир Вольф — не объявится, и, значит, что вопрос, куда он исчез, будет все еще актуальным.

Катя, выйдя из театра, прошла несколько метров и остановилась. Куда идти, она не знала, включив навигатор, свернула вправо и зашагала по направлению к метро. Но почти подойдя к букве «М», встряхнула волосами и приняла совсем другое решение: она вызвала такси и поехала не к себе домой, а к Константину Петровичу.

Он ничуть не удивился, когда в такси она набрала его номер и сказала, что хочет поговорить с ним по одному делу, которое не требует отлагательств. Выслушав ее, он только сказал, чтобы она купила по дороге закуску, вино у него имеется, а вот закуски нет.

Через сорок минут Катя стояла и звонила в дверь, нетерпеливо нажимая на кнопку звонка. Дверь была обита темно-коричневым дерматином, внизу клочья дерматина свисали вниз.

Дверь распахнулась, и Константин Петрович отступил в сторону, пропуская Катерину вперед.

— Проходи. Замерзла? На улице такой ветер, что, кажется, продувает насквозь. Я с Гарри погулял, а в магазин сходить уже поленился, вот и попросил тебя об этом. Хотя гонять дам в магазин — дело последнее.

— Все нормально, — откликнулась Катерина. — Я еды тут накупила, острое, соленое, вредное. То есть образцовую закуску.

Спаниель шоколадного цвета вышел в коридор и посмотрел на Катерину, забавно сморщив нос.

— Какая красота! Это и есть Гарри?

Услышав свое имя, пес гавкнул.

— Тише, Гарри! Свои… Проходи на кухню.

На маленькой кухне было чисто и уютно. Тикали старинные ходики, на плите урчал чайник. Рыжик кот лежал на подоконнике, сощурившись, и смотрел на Катю.

— У вас еще и кот имеется! Счастливый вы человек.

— Подобрал беднягу на помойке два года назад, кто-то выбросил: чистенький был, ухоженный. Прижился разбойник, и не жалуется…

Мужчина ловко расставлял тарелки на столе, доставал хлеб, резал сыр и колбасу.

— Давайте я вам помогу, а то сижу без дела.

— Ты моя гостья, вот и сиди. Что-то тебя сильно удивило, раз ты приехала ко мне.

— Да. Я хотела сказать, что…

— Подожди, давай поедим, а потом будешь рассказывать. Выпьем хорошего вина.

Водрузив еду на понос, Константин Петрович пошел в комнату.

— Есть будем здесь…

Катерина, когда переступила порог комнаты, невольно замерла: в комнате была хорошая мебель, не современное ДСП и не советские стенки, а что-то более старинное, в углу стояла деревянная скульптура девушки — древнегреческой или древнеримской богини, опирающейся на копье. На окнах — тяжелые шторы, как в музее.

Увидев ее удивление, Константин Петрович пояснил, что мебель досталась от матери…

Съев закуски и выпив по бокалу хорошего вина, Катя откинулась в кресле. Ей не терпелось начать разговор, но что-то в движениях и взгляде собеседника останавливало ее. И только когда мужчина допил бокал и отодвинул тарелку, она сказала, подавшись вперед:

— Дело, кажется, все более и более запутывается. Тот, кого я разыскиваю, оказывается, работал в театре, и он — исчез.

— Да? — но Кате показалось, что ее собеседник ничуть не удивился. — Ну, что ж! Чего-то подобного я ожидал.

— Почему? — с удивлением спросила Катя. — У вас были какие-то подозрения?

— Ничуть! Просто интуиция, которая редко ошибается. — А потом добавил тише: — Круг все более и более сужается. Ты не находишь?

— Нахожу… Кто там у тебя следующий в списке?

— Супруги Колосовы.

Он вздернул голову вверх. Супруги Колосовы были убиты несколько дней назад на даче. Говорили, что залез какой-то приезжий гастарбайтер и убил их. Никто не видел его, но все были уверены — это сделал один из тех, кто строил дома в округе. И только Константин Петрович прекрасно понимал, что этого «гастарбайтера» никто никогда не увидит, и тем более не поймает.

Колосовы переехали на новое место жительства. Вряд ли у Кати их новый адрес, пока она найдет, пройдет время. Не стоит ее тревожить раньше времени. Пусть пока побудет в неведении о случившемся. Он сам постарается принять меры. По своим каналам.

— Я все думаю о теме своей диссертации, — тихо сказала Катя. — И прежде всего, о Буллите, сыгравшем такую важную роль в русско-американских отношениях, и вообще в дипломатии двадцатого века…

Москва. Начало 30-х гг.

Роман шел с трудом, не то чтобы не было вдохновения… Оно было, но отвлекали дела разного рода, большие и мелкие. Он рвался к театру, к пьесам. Пространство театра было для него священным, как и тогда, в далеком незабвенном Киеве: как тогда замирало его сердце от рампы, от золотистых солнечных пылинок, пляшущих в воздухе!

О, волшебная пыль театра. Незабвенное время.

При малейшей возможности он играл, актерствовал. Он был готов играть всю жизнь и неважно кого, само упоение игрой, словами, которые вроде бы принадлежат тебе, но в то же время другому персонажу… Эта возможность побыть другим человеком, оторваться от бренности мира, который давил немыслимой тяжестью.

Жизнь упорно возвращала его к роману. Он порой ненавидел его, как ненавидят кандалы, которые ты надел на себя сам. Он понимал, что этот договор он волен в любой момент расторгнуть: он никому не был обязан и был в этом смысле вольной птицей.

Только, пожалуй, самому себе.

И еще Господу Богу…

Мысли его вернулись к Киеву.

«Весной зацветали белым цветом сады. Одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты!»…

«И было садов в Городе так много, как ни в одном Городе мира…»

Так писал он о Киеве, где ему посчастливилось родиться.

Как же Булгаков любил свою малую родину — сильно, пламенно и нежно! Тосковал по ней и рвался туда — к вольному ветру и Днепру. Он подумал, что людям никуда не деться от городов, где они родились, и от прошлого, заключенного в этих городах. Воспоминания детства самые стойкие, потому что время в детстве обладает странной парадоксальностью. Оно течет быстро и одновременно медленно. Каждое событие пролетает мгновенно и вместе с тем растягивается до бесконечности.

В последнее время он часто вспоминал и родителей. С обеих сторон — это был род священников, то есть людей особого духовного склада, приверженцев традиций и внутреннего порядка.

Вспоминал он и дом на Андреевском спуске, хотя до него семье несколько раз приходилось менять жилье. Воздвиженская, Госпитальная, Прозоровская… Обычно при доме был садик, который являлся полноценной частью домашнего обихода.

Мать любила возиться с цветами. Возделывать клумбы, цветники.

С легкой материнской руки — а она вообще была женщина легкая, звонкая — быт преображался в бытие: восходили, колосились цветы, росли дети, дом был наполнен смехом, весельем и радостью. Мише запомнился ее смех и обращение к ней было под стать сути и характеру: «Мама, светлая королева!».

Потом — «светлой королевой» он назовет Маргариту. Не есть ли это один корень вечной женственности, обращенной в мир?

Именно зеленые краски Киева, его многоцветье, белые свечки каштанов впечатались в память маленького Миши. Это было так здорово — открыть глаза, подойти к окну и увидеть сад, кусочек сада-рая.

Своих главных героев он тоже наградит садом. В доме-особняке в саду близ одного из Арбатских переулков поместит Маргариту, Мастеру достанется подвал — скромный приют, но во дворике — садик, еще будут лепестки роз, книга и, конечно, — Маргаритины глаза.

Он вспомнил панораму «Голгофа», которая была открыла около польского римско-католического костела в специально построенном круглом павильоне. Там была воссоздана сцена казни Христа.

Он помнил, как гимназистом ходил туда, и как мурашки по коже пробегали от этой страшной и одновременно величественной картины. Казнь Христа. Вар-рава. Но если казнь Христа центральная тема его романа, то должно быть еще одно действо, которое уравновешивало бы ее композиционно и стилистически. Что там может быть? Что?

Глава 4

Дипломат, отмеченный роком

Он не носил в сердце Бога; во взглядах его по-прежнему царил хаос; по-прежнему была при нем и боль воспоминаний, и сожаление об ушедшей юности, и все же воды разочарований не начисто оголили его душу — осталось чувство ответственности к жизни, где-то слабо шевелились старые честолюбивые замыслы и несбывшиеся надежды…

Фрэнсис Скотт Фицджеральд. «Ночь нежна»

Москва. Середина 30-х гг. XX века

Кем он был? Пожалуй, он и сам не мог ответить на этот вопрос… Иногда он пытался вызвать в памяти картины детства, они вставали перед ним яркими и живыми, но через минуту тускнели, словно детство уже находилось в заповедной стране, куда ему не было хода, или он перевертывал страницу старой книги без права прочитать ее снова.

Уильям Буллит, первый посол США в России родился 25 января 1891 года в Филадельфии; его предки по семейной легенде вели свой род от французских гугенотов, бежавших от гонений в Америку. Родовым гнездом они считали древний город Ним в Провансе. Настоящая фамилия Буле с момента эмиграции вскоре превратилась в американизированный вариант — Буллит.

Он был мальчиком из респектабельной семьи, владевшей домом в престижной старой части города. Его детство состояло из домашних приемов и праздников, степенных прогулок и поездок в Европу; несколько лет он провел в Мюнхене и Вене, где научился говорить по-немецки. Французским, языком предков, он владел почти в совершенстве.

После престижной частной школы Буллит поступил в Йельский университет, где утвердил себя в качестве редактора университетской газеты, а также снискал славу на поприще ораторского искусства. Ему прочили карьеру юриста, но скучное крючкотворство никак не могло стать для него занятием всей жизни. Ему нужно было нечто иное, что будоражило бы нервы и давало пищу для ума. Он хотел быть в гуще событий, а не сидеть в офисе, разбирая дела, которые длились годами.

Кем он будет? Вопрос витал в воздухе…

Но жизнь сама внесла коррективы в его неустойчивое существование. В 1914 году умер отец; он вместе с матерью предпринял вояж в Европу, чтобы оправиться от утраты, и по удивительному стечению обстоятельств, которых в дальнейшем на его жизненном пути будет немало, в августе они оказались в Москве, остановившись в отеле «Националь».

Это было его первое знакомство с городом. Перед ним протекали шествия людей под патриотическими лозунгами и знаменами… Он вдруг понял, что хотел бы, пожалуй, стать репортером, чтобы мгновенно откликаться на происходящие события, посылать свои заметки в газеты и назавтра уже видеть их…

Его мечта сбылась, он стал репортером, но чувство острого счастья, которое охватывало его в первое время, потом сменилось другим — более спокойным и взвешенным. И тогда он понял, что счастье не может длиться слишком долго…

Он был первым послом в Советской России, и это ко многому обязывало. Он ощущал в себе дух первых первопроходцев, которым необходимо было застолбить свой участок и найти в нем золотоносную жилу. Он был полон рвения, здорового честолюбия и амбиций. Ему хотелось стать не просто первым, но и лучшим, оставить свой след в истории. Он смутно завидовал писателям, актерам, музыкантам. Они явно могут оставить след своего присутствия на земле более весомым, чем они, политики. Зато у них есть оружие пострашнее. Они способны низвергнуть целые страны и империи в ад, разрушить их как по мановению волшебной палочки, и никто, абсолютно никто, не мог помочь погибающим народам, которые вели между собой ожесточенные сражения.

Он был дитя эпохи. Когда карта мира, которая казалась столь прочной и незыблемой, дала крен, трещины, которые прошили ее насквозь, изменили все самым радикальным образом. Старые империи потерпели крах, но на их руинах появилась новая Красная империя. Возвышение Советов было молниеносным и стремительным. Не успела расцвести нежным и болезненным цветом Февральская революция, в которой красивый и честолюбивый Керенский увлекал своими речами толпу, особенно женщин, как страна пришла в хаотичное движение, и к власти прорвалась упрямая орда большевиков.

Их сокрушительный натиск и упорство поражали воображение. Они казались колоссами, поднятыми с хтонических глубин океана мировой политики. Эти колоссы — Ленин, Каменев, Свердлов, пламенный Троцкий и хитрый Сталин — были для него героями древнегреческой трагедии, повторяющейся на этот раз не в пейзажах Эллады, а на просторах суровой и снежной России.

Конечно, такое стремительное возвышение не было совсем уж неожиданным. Тайные реки и ручейки издавна подтачивали фундамент российского исполина, но все равно мало кто мог предвидеть, что на арену истории вырвутся эти парни, готовые в любой момент пустить в ход «маузер». Эти большевики не церемонятся ни с кем и ни с чем, и потому их взлет закономерен…

Церковь и православие, которые были столпами Российской империи, оказались на деле хлипкими сооружениями. Здесь впору было воскликнуть популярное изречение: «колосс на глиняных ногах». Так оно и было. Справедливости ради надо сказать, что церковники сопротивлялись, но и этот бунт был подавлен и беспощадно уничтожен.

Разруха сменилась военным коммунизмом, затем наступил НЭП, следующим шагом было плановое хозяйство.

Международная изоляция Советской России была прервана, когда ее признала Латвия, потом Германия, Польша, Финляндия, и уже следом — Великобритания, Италия, Австрия.

США долго не устанавливали с Россией дипломатических отношений.

Советы отказывались платить по долгам Временного и царского правительств, отказывались возвращать те деньги, которые ранее ссудила Америка. Для налаживания отношений в США со стороны партии большевиков прибыл Максим Литвинов, матерый ас ленинской гвардии. С американской стороны над договором трудился Уильям Буллит.

Переговоры шли трудно. Временами казалось, что они в тупике, и Литвинову ничего не остается, как купить обратный билет на пароход в Москву. Все висело на волоске, но здравый смысл, в конце концов, возобладал; Литвинову удалось найти компромисс в вопросе о старых долгах, а также решить проблему новых американских займов.

Дипломатические отношения были установлены, несмотря на то, что не все американцы были в восторге от «братания с большевиками». А его родной дядя, филадельфийский пастор, назвал это договор — позорным.

Все было уже позади, и он, Уильям Буллит, возглавил американский дипломатический корпус в России. Он прекрасно понимал тяжесть возложенной миссии и свою ответственность. В его задачи входило составить как можно более полное и точное представление об СССР, обо всем, что происходит вокруг. Неточность могла слишком дорого стоить. На кону судьбы целых стран и народов и, возможно, будущая война, удастся ли ее предотвратить?

В Германии между тем вовсю царил фашизм.

Он, Уильям Буллит, обязан был все держать под контролем, в силу своей дипломатической миссии, и не только политику. В том числе знать, что происходит в культуре и умонастроениях советских граждан.

В России писатели традиционно были более значительными фигурами, чем где-либо в мире. Толстой и Достоевский являлись при жизни людьми, к чьему мнению прислушивались даже цари и правящие круги. Сегодня в Советской России на самом верху пьедестала находился Горький, фигура титанической мощи и влияния. Хотя он уже сдавал в силу возраста и старости, но все равно его почитали и уважали. Сам Сталин вознес его на вершину советской литературы, и негласно Горький носил титул писателя номер один. Но это не значит, что не было других литераторов, интересных и талантливых.

При слове «писатель» он вспомнил покойного Джона Рида и его супругу Луизу, которая впоследствии стала его, Буллита, женой. Но она так и не смогла до конца полюбить его, словно навсегда оставшись в том времени, когда они с Джоном были в самой гуще революционных событий.

«Десять дней, которые потрясли мир» и тот отрезок жизни, когда она находилась рядом с Ридом, всегда жили в ее сердце. Это была запретная зона, куда она его не пускала, ревниво ограждая свою молодость от его, Буллита, посягновений. Тогда многими владело чувство, что в мире можно многое изменить, нужно лишь хорошо постараться.

Возможно, такой порыв свойственен молодости. Позже все куда-то уходит. И навсегда.

Он встретил Луизу в Париже. И этот дивный волшебный город был самой роскошной декорацией их любви. Он все-таки хотел верить в то, что она любила его, не обманывала и не обманывалась сама.

Париж 20-х годов был пропитан джазом, лихорадкой веселья, которое не должно было затухать ни днем, ни ночью. В моде было праздное времяпровождение, бесконечные вечеринки, вино, лившееся рекой; после него оставалось похмелье, разбитые надежды и привкус исчезнувшего мгновения, которое уже не вернется. Все было непрочным, зыбким, неустойчивым.

Париж действительно напоминал, как выразился его друг Эрнест Хемингуэй, «праздник, который всегда с тобой».

Он поддался очарованию Парижа, но ведь для любого политика мир обязан рано или поздно обрести очертания порядка, политика не могла базироваться на шатком фундаменте чувств и хаоса. Одна его часть тосковала по парижским дням, другая призывала к хладнокровию и собранности. Но Париж все же навсегда облюбовал себе уголок в его сердце, и он нет-нет да предавался ностальгии, пускаясь вплавь по опасным лабиринтам молодости.

Он вспомнил общение с Зигмундом Фрейдом; после того как его брак потерпел крушение — хотелось разобраться в себе, своих мыслях и чувствах. Буллит поехал в Вену к знаменитому психоаналитику. Сначала он был его клиентом, но из этого общения впоследствии родилась дружба и литературное сотрудничество. Их захватила идея написать психологический портрет американского президента Вудро Вильсона, однако практическая реализация этой идеи растянулась на долгие годы.

Уильям вернулся мыслями к литературе. Писатели всегда больше чем писатели. И не только в России. За каждым талантливым писателем стоит некая эманация его идей, шлейф от которых можно без труда найти в истории, культуре, обществе. Он внимательно присматривался к Михаилу Булгакову; этот писатель казался ему чем-то похожим на друга его молодости Фицджеральда.

Ему как дипломату нужна была картина происходящего, того, что уже свершилось или вот-вот произойдет.

Всех беспокоил Гитлер. Никто не знал, что будет дальше, и многие боялись об этом думать. Буллит считал, что Америка должна вносить более весомый вклад в политику, быть в фарватере европейских и мировых событий…

Он работал с Рузвельтом во время его предвыборной кампании и поэтому ждал награды за свою работу. В то время другой популярный бизнесмен, возомнивший себя политиком, настойчиво прокладывал себе и своим сыновьям дорогу на политический Олимп. И ни за что не соглашался на меньшее, чем быть послом в Лондоне.

Этого настырного человека звали Джозеф Кеннеди, он был главой известного в Штатах клана Кеннеди и собирался устроить своим сыновьям великолепную карьеру с прицелом на Белый дом.

А вот ему, Буллиту, дали назначение в Советскую Россию, где завязывался узел международной политики, ввиду событий происходивших в Европе. Гитлер рвался к власти, тщательно выстраивая свое восхождение.

Как отнесется СССР к будущему конфликту? А в том, что он возникнет, Уильям даже и не сомневался. Все шло к этому. У него было хорошее чутье и здравый смысл, они-то и подсказывали, что впереди грядет большая заварушка.

Он молился, чтобы конфликт был отложен; потому что прекрасно понимал, что в будущей войне отсидеться не удастся никому, все ведущие страны будут втянуты в этот кровавый смерч. И Америке придется сделать серьезный выбор — вступить в войну.

Удастся ли Сталину перехитрить Гитлера? Кто из тиранов сделает первым ход? И чем ответит другой? Что будет с Европой, которая еще недавно приходила в себя после сокрушительной войны и зализывала последствия Версальского мира? Он задавал себе эти вопросы снова и снова.

И для того, чтобы быть в курсе событий, которые происходили здесь в Москве, он внимательно читал новое донесение своего агента.

«Спешу сообщить, что означенный объект по-прежнему пребывает в желчном состоянии. Неудача с театром явно выбила его из колеи…»

Буллит оторвался от донесения и усмехнулся. А что, могла быть какая-то другая реакция? Конечно, человек рассержен, не находит себе места.

«Он даже позволил себе несколько выпадов против власти. Чего раньше за ним не наблюдалось… Похоже, субъект нервничает, и нервничает изрядно…

Нужно сказать, что сейчас его дела и правда в крайнем расстройстве…»

Буллит отложил в сторону сообщение и взялся за самое первое, полученное по этому «объекту».

«Согласно договоренности начинаю наблюдение за писателем. М.А.Б. Забавно сказать, что если заменить букву „б“ на „г“, то получится „маг“, что ближе к истине. В среде советских писателей МАБ стоит особняком, не смешиваясь с пролетарской идеологией, которая сейчас главенствует в литературе. Булгакова обвиняют в уклонизме и мелкобуржуазности, что имеет место быть при его образе жизни и взглядах. Но, наверное, надо все по порядку.

Михаил Булгаков не принадлежит к числу идейно-пролетарских или крестьянских писателей, которые вышли из народной среды. Он происходит из благопристойной семьи священников, родился в Киеве, там же прошли и его детские и юношеские годы. Далее студент-медик, во время учебы женился на Татьяне Лаппа, родом из семьи саратовского чиновника, управляющего Казенной палатой Николая Лаппа.

Его профессия — врач, и он успел потрудиться на этом поприще. Сначала в военных госпиталях с начала войны, затем работал уездным врачом в селе Никольское под Смоленском, следующий пункт назначения — город Вязьма. В это время стал писать первые рассказы, на докторской службе успел пристраститься к морфию, с трудом вылечился, но, по некоторым данным, наркотик временами еще пользует. В период революции демобилизовался и уехал в Киев, где продолжал свою врачебную деятельность. С целью быстрого обогащения стал врачом-гинекологом и открыл частный прием на дому. Практика была поставлена хорошо, и клиенты шли исправно. Литературные опусы во времена работы и жития в Киеве забросил. С писателями и художниками специально не сходился, если только по случаю. Иногда, по слухам, его видели в популярном кабачке „ХЛАМ“, куда ходили тогдашние деятели культуры.

Во время очередного наступления белой гвардии ушел вместе с ними. Оказался во Владикавказе. Там означенный объект пробыл до весны 1921 года, потом уехал в Тифлис и дальше в Батум, где пытался эмигрировать, но безуспешно. По тайным донесениям, его не отпустили, и он был вынужден уехать в Москву. Перед этим он побывал в Киеве у матери. В Москве в начальный период жил, бедствуя, без жилья и стабильных заработков.

Первой серьезной работой была газета „Гудок“ — издание профсоюза железнодорожников. С тех пор дела медленно пошли в гору. Помимо фельетонов — весьма недурственного характера, была написана скандальная книга „Белая гвардия“ после переделанная в пьесу „Дни Турбиных“. Пьеса очень понравилась Самому, который смотрел ее несколько раз и дал высокую оценку. В 1925 году МАБ женился повторно. На некой Любови Белозерской-Белосельской — даме артистического склада, темпераментной и насмешливой. По некоторым данным, с обеих сторон шли измены…»

Буллит отложил донесения и задумался. Надо познакомиться с этим писателем поближе и лично.

Москва. Наши дни

Вадим Колосов стоял на кладбище и смотрел на могилы отца и матери. Неотступно грызло чувство вины в том, что он был далеко не самым лучшим сыном. Смерть оглушила его и притупила чувство боли. Так бывает под легким наркозом, когда ты вроде в сознании, но ничего не чувствуешь и смотришь на все взглядом постороннего наблюдателя.

После похорон он пришел в родительскую квартиру и ощутил пустоту. Казалось, они вышли ненадолго в магазин и скоро вернутся. Кошка Муся, бессовестное зажравшееся создание, встретила его жалобным мяуканьем и терлась об ноги, преданно заглядывая в глаза.

— Так. Так, сейчас я тебя покормлю. — сказал он и полез в холодильник.

Накормил кошку и вдруг воскресли воспоминания — мамина пища; готовка, еще она делала прекрасные пирожки, не те, которые он иногда покупал в пекарнях, с резиновой начинкой, клеклым тестом. Нет, мамино тесто пахло так аппетитно. Начинки всегда было много, и он мог за один присест умять целую горку пирожков. Мама смеялась и говорила, что уж в следующий раз она напечет больше.

Он вдруг понял, что немного стыдился своих родителей, оставшихся как бы не у дел. Простыми пенсионерами, со своими хлопотами и суетой. Его родители не были бизнесменами, успешными людьми, обладающими статусом, влиянием или интересной родословной. Как, например, у его друга Миши Кротова, у которого в родословной раскопали целое фамильное древо, больше напоминающее рога оленя в период брачных игр.

Миша к месту и не к месту хвастался своими предками, которые воевали чуть ли не со шведами в Ливонской войне, а ему приходилось скромно помалкивать, не зная, что сказать на эти пышные тирады…

Когда его спрашивали о родителях, он обычно что-то бурчал в ответ и переводил тему.

Теперь же его постепенно охватывал мучительный стыд. Этот стыд подстерегал его чуть ли не в каждой вещи: в оторванной дверной ручке, которую отцу, видимо, было трудно сделать, в отклеившихся обоях, старых очках, перевязанных скотчем. Вероятно, отец не имел возможности приобрести новые очки, а к нему обратиться постеснялся. Хотя он с радостью отдал бы требуемую сумму, ни о чем не спрашивая.

Господи! Да что же это такое.

Только теперь он посмотрел на эту квартиру, скромную, запущенную, требующую ремонта, о котором его тоже никто не просил. Но когда он наткнулся на мамину тетрадь, где аккуратным почерком были выведены цифры: сколько она потратила денег на магазин и лекарства, а напротив стояла сумма в пять тысяч и написано — «долг соседке», он не выдержал и разрыдался.

После слез он забылся тяжелым сном на диване, где-то в середине сна он заворочался, смутно возникло видение, что его укрывают стареньким клетчатым пледом. Он открыл глаза: нет, пледа не было. Он лежал на диване в пустой и безжизненной квартире, и здесь мысль о смерти родителей возникла снова.

Он подошел к окну: двор, зеленые деревья, низкое серое небо. Кажется, собирается, дождь.

Какая у них была прекрасная квартира на Соколе в хорошем доме, но, когда встал вопрос об его обучении, они продали шикарную трехкомнатную квартиру и переехали сюда, в скромную двушку, чтобы он получил самое лучшее первоклассное образование экономиста. И даже денег хватило на стажировку в Англии в течение полугода.

А он? Чем он оплатил родителям?

Мутная тяжесть поднялась в душе, и стало невыносимо гадко. Хотелось напиться, но он знал: спиртное родители в доме не держали. Отцу с его больным сердцем пить было нельзя.

Ах, черт! Сукин он сын, просто сказать, тварь последняя. Родители жили ради него. А он, все в своих делах, заезжал редко. Снимал квартиру в престижном доме, весь был в работе, а когда выпадала пауза, предавался личной жизни. Без романтики: легко сходился, легко расходился. Ему было так комфортно: жить без лишних обязательств. И он проглядел, прошляпил родителей.

Если бы он повез их на дачу и остался бы там, ничего бы этого не случилось… Не влез бы ночью какой-то оголтелый бандит и не убил бы родителей из-за нехитрого скарба и небольших денег. Что он искал? Зачем полез к ним?

Сидеть вот так и предаваться ужасным мыслям было невыносимо. Он вспомнил про запись в тетради: «пять тысяч долга соседке». Надо отдать немедленно. Заодно расспросить о последних днях.

Кошка спрыгнула с подоконника на пол.

— А ты оставайся здесь. Я скоро вернусь.

Соседнюю дверь долго не открывали, и он уже собирался уйти, как раздались тяжелые шаги, потом шуршанье, и, наконец, дверь открылась. Перед ним стояло создание женского пола лет двадцати с небольшим — рыжая девица с дредами и с серьгой в носу. Создание смотрело на него молча, а потом также молча захлопнуло дверь у него прямо перед носом. Этот звук вывел его из столбняка.

— Эй! — и он забарабанил снова. — Вы давали в долг вашим соседям Ирине Сергеевне и Алексею Александровичу?

Дверь открылась снова.

— Ну, — голос девушки был хриплым, зеленые глаза смотрели с вызовом.

— Я пришел отдать вам долг.

— А вы кто? А… — она наморщила лоб. — Вы, видимо, тот самый славный сыночек Вадим, о котором мне говорила Ирина.

— Он самый.

— Вы родителей решили раньше времени списать в утиль? В последнее время практически не появлялись у них.

— Я, мне стыдно, — сказал он, тяжело дыша.

— Раньше было надо думать.

Он неожиданно рассердился.

— Мне и так тяжело, а вы тут читаете нотации.

Девушка молчала. Он достал из кармана деньги.

— Вот возьмите. И спасибо, что выручили, хотя почему они не обратились ко мне, ума не приложу. Я бы приехал в любое время и дал деньги. Без проблем.

— Так уж и в любое. Небось, вечная занятость… А родители сами по себе: колупаются, как хотят.

— Простите, мне и так, — он сложил руки, и деньги разлетелись по полу.

Они нагнулись одновременно, стукнувшись лбами. От девушки шел горьковато-тревожный запах. Это были странные духи. Уж в женских духах он разбирался.

— Вот, — в его руке было пять бумажек.

Девушка забрала их и кивнула.

Нужно было развернуться. Поблагодарить еще раз и уйти. Но вместо этого он почему — то сказал:

— Можно зайти? Я хотел спросить вас о них. Вы же общались в последнее время.

— Проходи! — Девушка посторонилась. — Но не на кухню, а прямо в комнату. На кухне — бардак.

Комната странной девушки выглядела совершенно не подобающе для ее облика. Большую часть пространства занимали книжные полки: подойдя ближе, Вадим разглядел Юнга, Арендт, Тойнби, еще с десяток классиков философии, психологии и социологии. Дальше шли книги на французском, немецком и английском языках.

Он с трудом отвел глаза от полок и перевел их на девушку, но она стояла у окна и смотрела вниз.

У стены находился черный диван с серым пледом. Шторы на окнах были черными. Стены — темно-серыми, время шло уже к вечеру, и от этого комната выглядела несколько зловещей… Девушка тоже была в черном… легинсы и свободная футболка почти до колен.

— Чай предлагать не буду. Кофе есть перуанский.

— А водка? — произнес он чуть ли не с мольбой…

Она строго посмотрела на него.

— Есть. Могу предложить еще виски и ром.

— Набор пирата? — попробовал он пошутить.

Но его новая знакомая только подняла вверх одну бровь и ничего не ответила…

Через пятнадцать минут они сидели на полу, прислонившись к дивану, на низком столике стояло три бутылки, стаканы и пепельница. Ему хотелось плакать и одновременно ругаться. Но он себя сдерживал. Сколько выпил — не помнил. В голове шумело. Он пробовал курить, но сигареты то ломались, то зажигалка барахлила. Он попросту был уже пьян, и руки дрожали. Незнакомка же взяла сигарету и красиво закурила, пуская колечки дыма в воздух.

— Как в-вас зовут! Мы даже не познакомились.

— Арина.

— Родионовна…

— Филипповна, — без тени улыбки сказала она.

— Да. Простите, я все не могу смириться, что… Я был для них светом в окошке, они едва на меня не молились, а я… Скотина, просто скотина.

— Не будьте столь самокритичны. — Дым вился красивыми колечками, и он, как завороженный, смотрел на него.

В темноте эти белые кольца казались чем-то инфернальным, словно видение из другого мира.

— Смерть — это всегда не про нас. Так мы думаем, и ошибаемся. Нам все нет времени, чтобы задуматься о смысле смерти. Мы о жизни-то не думаем. А о смерти — подавно. Она что-то для нас далекое и непонятное. А она рядом и близко. Совсем рядом.

— Боже, как глубокомысленно, — в его голосе прозвучала ирония, и он испугался, что его не так поймут.

— Я не о том.

— Понимаю.

— Кто вы? Я имею в виду, чем занимаетесь?

— Аспирантка. Мой научный руководитель профессор Голубицкий, слышали о таком?

— Да. Конечно.

— Я пишу диссер под его руководством.

— Тема тоже касается смерти? — и снова ирония.

— Не совсем.

Он на минуту отключился, словно провалился в черную холодную дыру. А очнулся от того, что его коснулась чья-то шерсть, открыв глаза он увидел в темноте два фосфоресцирующих глаза, хотел закричать, но вовремя понял, что это Муська.

— Муська? — пробормотал он. — Она уже стала призраком и проходит сквозь стены?

— Нет. Вы просто забыли запереть дверь, и Муся пробралась сюда…

Девушка взяла кошку и отодвинула от него.

— Нужно пойти закрыть дверь.

— Я уже это сделала.

— Вы ангел, — попробовал он пошутить.

— Ну, не совсем. И такими комплиментами не разбрасываются.

— Я говорю правду, честное слово. И комплиментами я не разбрасываюсь. — Но тут же он оборвал себя самого.

— А кем работаете вы?

Он чуть было не протрезвел: где он работает, нельзя было говорить ни в коем случае.

— В одной фирме, но это весьма скучная работа, ничего интересного.

— Тетя Ира говорила, что работа у вас хорошая.

— Можно сказать и так.

Кошка уткнулась в стакан с виски и чихнула.

— Муся, отойди! — взмолился он. — Прошу… У вас, кстати, нет никакой живности? А то Муся слопает. У нее по весне инстинкт на всяких птичек, рыбок. Боюсь, мы не сможем проконтролировать.

— Был кролик Степа, но он умер. — Ему показалось, что в темноте на глазах девушки блеснули слезы…

— Извините, — он попытался встать, но тут ноги, да и все тело отказалось повиноваться, и он рухнул на ковер, зацепившись за край стола…

Арина подхватила его вовремя.

— Я вас доведу до туалета, — просто сказала она.

Наутро Вадим открыл глаза и понял, что он находится в чужой квартире. Голова с похмелья трещала, он провел рукой по волосам и чуть не свалился с узкого дивана. Он был заботливо укрыт пледом, очевидно, принесенным из его квартиры.

Где он? Что за черт? И тут он все вспомнил: и вчерашнее отчаяние в квартире после смерти родителей, и распитие спиртных напитков со странной девушкой со странным именем, вот только как ее звать, он забыл. Кажется, Агафья?

Нет, не то. Алевтина? Тоже — мимо!

— Алиса! — крикнул он.

В ответ — тишина.

— Авдотья!

Тоже — ни звука. Неужели он здесь один?

Решительно отбросив плед, Вадим, прихрамывая пошел в коридор… В туалете висело зеркало во всю стену. Да, оригинально!

Он прошел на кухню. На столе лежала записка, написанная крупными буквами.

Вадим! Я ушла по делам. Захлопни дверь. Надеюсь, тебе после вчерашнего получше. Если хочешь есть, открой холодильник. Муся пока может остаться у меня. Арина.

Итак, она звалась Ариной… Прекрасное русское имя! Вчера Арина выступила в роли его спасительницы. Ему и правда стало лучше и легче. Но вот надолго ли? Или сегодня вечером все вернется на круги своя?

Вадим помрачнел. Есть ему особо не хотелось, но холодильник он все-таки открыл. Там стояло соевое молоко, какие-то маленькие кастрюльки, масло, круглый сыр, помидоры. Что-то еще.

Он закрыл холодильник и размашистым почерком написал на записке свой телефон.

Вечером она позвонила. Он почему-то был уверен, что она позвонит, так все и получилось.

— Как ты? — осторожно спросила она. — Все в порядке?

— Ну да, ничего, — в горле запершило, и он откашлялся. — Все просто зашибись.

— Хотя бы держись в рамках.

Он подумал: «Какие рамки, о чем она?» И внезапно разозлился…

— Большое спасибо за поддержку. Впрочем, это женская функция спасать мужчин и вдохновлять их. Быть, так сказать, сестрами милосердия.

— Я никогда и никого не спасала.

— В самом деле? — он не мог унять раздражение, и злился на самого себя, но на свою собеседницу еще больше.

— Вадим! — в голосе прозвучала грусть. — Я все понимаю. Держись, малыш. И чао.

На том конце дали отбой, а он растерялся. Малыш! Сто лет никто не называл его так! Надо же… Если только мама в далеком детстве.

В носу защипало. Сейчас никто бы не смог увидеть в самоуверенном Вадиме, с легкостью разбивавшем женские сердца, этого растерявшегося человека. Никто! Захотелось перезвонить Арине, и он с трудом сдержался от этого порыва.

Он прошел на балкон. Из его квартиры открывался прекрасный вид на Москву-реку. Он любил здесь сидеть и любоваться закатами с чашкой кофе. Или со стаканом виски. Вот и сейчас закат был ярким, тревожным.

Родителей — нет, и надо как-то жить с этим дальше.

Он позвонил Арине с телефона, чей номер было невозможно определить. Стыдно сказать: ему просто захотелось услышать еще раз ее голос — чуть хриплый, звонкий.

Она сказала: «Алло!». И он с чувством удовлетворения дал отбой.

И здесь, не успел мужчина как следует расположиться на балконе позвонил начальник.

— Вадим! — в голосе была тревога и озабоченность. — Завтра жду тебя на работе.

Глава 5

Особняк со львами

Не думай, однако же, после этой исповеди, чтобы я сам был такой же урод, каковы мои герои. Нет, я не похож на них. Я люблю добро, я ищу его и сгораю им; но я не люблю моих мерзостей и не держу их руку, как мои герои; я не люблю тех низостей моих, которые отдаляют меня от добра. Я воюю с ними, и буду воевать, и изгоню их, и мне в этом поможет Бог…

Николай Гоголь. «Выбранные места из переписки с друзьями»

Москва. Наши дни

На другой день, созвонившись с Марком, Катя снова приехала в театр.

— Не знаю, что мне и делать, — сказала она, входя в кабинет.

Марк посмотрел на Екатерину, откинув голову назад, он прищурился. Профиль и львиная грива чем-то напоминали классический портрет Бетховена, но в более молодом варианте.

— Могу посоветовать сходить на одну лекцию.

— Какую? — спросила она, отмечая, как внутри нее что-то радостное и легкое откликается на слова Марка.

Он посмотрел на часы.

— Еще несколько дней назад меня пригласили послушать светило в области Булгаковедения. Думаю, это будет нам полезно. Вдруг появятся какие-то плодотворные мысли по поводу нашего дела. Да и обогатиться знаниями лишний раз не мешает.

— Не возражаю, — пробормотала Катя, щелкнув замочком сумки: ей очень хотелось посмотреть на себя в зеркальце и убедиться, что с ее внешним видом все в порядке. Но при Марке было неудобно доставать пудру, и она лишь провела рукой по волосам.

Лекция проходила в центре Москвы, в очаровательном старом особняке с колоннами и двумя львами по бокам. Оказавшись в просторном вестибюле, Катя подняла глаза вверх, потолок был щедро украшен лепниной: девы с вазами, купидоны со стрелами. В большом до пола зеркале отразилась ее фигура — тоненькая молодая женщина в брючках и черной куртке. Они сдали верхнюю одежду в гардероб и поднялись по лестнице на второй этаж. Марка окликнули.

— Кого я вижу? — молодой человек с волосами, зачесанными наверх, поднял руку в знак приветствия. — Марк!

— Данила!

— Жутко модный писатель, — шепнул Марк Кате.

— Да ну! — пробормотала она, окидывая «модного писателя» взглядом. Он был одет в джинсы и ярко-желтый свитер. Вид у него был такой, словно он только что сошел с обложки модного мужского журнала.

— Представь меня даме, — попросил писатель.

— Екатерина. Кейт.

— О! Иностранка? Раньше я тебя с такими девушками не видел.

— Данила! Кончай балагурить.

— Вы пришли сюда на лекцию Голубицкого?

— Бинго! А что, есть другие варианты?

— В последнее время у него со здоровьем неважно, иногда в последний момент лекцию отменяют. Или назначают другого лектора с другой тематикой. Но надеюсь, что сегодня все будет в порядке.

— Да уж! Хотелось бы верить, что пришли не зря! Будет досадно, если лекцию по каким-то причинам отменят.

Катерина осматривалась вокруг, словно когда-то уже была здесь…

— Странно, — пробормотала она. — Очень странно.

— Что? — спросил Марк.

— Это я говорю сама с собой.

Данила посмотрел на нее с интересом и хмыкнул.

Народ постепенно прибывал. Толпа была самая разношерстная: молодежь в джинсах и бесформенных свитерах, пожилые старушки в бархатных платьях и юбках, блузках с рюшами и кружевами и с большими серебряными брошами на груди.

Профессор появился в зале в самый последний момент. Он был невысокого роста, лысый, с карими глазами и перстнем с красивым изумрудом на мизинце. Обведя зал взглядом, он поднялся на кафедру. Девушка-ассистентка принесла бутылку воды и поставила рядом пластиковый стаканчик. Раскрыв разбухший черный портфель, лектор достал листы бумаги и положил прямо перед собой.

— Валентин Христофорович волнуется, — пояснил Данила.

Они заняли места в третьем ряду слева и сидели, переговариваясь.

— Ты, похоже, на каждое выступление Голубицкого ходишь? — поинтересовался Марк.

— А то! Человек он занятный. И в каждой лекции, нет-нет да что-то интересное приоткроет. Из жизни Михаила Афанасьевича Булгакова, который для нас фигура культовая и которого мы все нежно любим.

— Почитатель, блин! — беззлобно выругался Марк.

Катя сидела безучастная ко всему и смотрела прямо перед собой…

Профессор поднял голову и откашлялся.

— Сегодня у нас речь пойдет о персонажах «Мастера и Маргариты» — неявных, не о тех, которые на слуху, о тех, о которых мы, кажется, знаем все, но в них таятся свои подвохи. Итак, действие, как мы помним, начинается в час небывало жаркого заката. Сидят себе тихо Миша Берлиоз и Иванушка Бездомный, и вдруг появляется Воланд. Понимаете, Царь тьмы и его свита… У кого есть какие догадки? Кто такой Воланд?

И не дожидаясь ответа, профессор, сказал:

— Многие сейчас сделают прямую отсылку на Фаустовского Гете и будут правы. «Фауст» был любимой оперой Михаила Булгакова, он смотрел ее больше сорока раз в Киеве, и, конечно, «Фауст» не мог не повлиять на него. Булгаков отдал ему дань в романе сполна, даже в деталях. Как известно, у Фауста Гете есть черный пудель. А у Воланда — трость с набалдашников с вырезанным черным пуделем. Одной из ключевых сцен в романе является сцена бала у Воланда или, как ее называют, сцена бала у Сатаны.

Почему ключевой? Потому что она является центральной в романе, именно на этом балу Маргарита наконец-то получает своего Мастера и соединяется с ним. Это некий финал или предфинал. Давайте рассмотрим сцену бала поподробнее.

Катерина подалась вперед.

— Итак, — профессор посмотрел на часы. Как будто бы сцена бала должна была начаться в это время. — Все начинается с того, что Маргарита собирается на бал, приглашение на него ей передал Азазелло. И как это было?

— Они встретились на скамейке под Кремлевской стеной, когда хоронили Мишу Берлиоза, — крикнул с места Данила.

— Так-так, похвально, что вы знаете роман. Дальше…

— Он передал ей мазь, которой надо было натереться, чтобы на этот бал попасть…

— Отлично, — профессор потер руки. — Вот наши исходные постулаты. Одна смерть, точнее похороны, влекут за собой другую смерть, потому что Маргарита все равно что умерла, когда намазалась мазью Азазелло. Ясное дело, что это мазь Воланда, и полетела на черную мессу. Интересен и круг тех, кто побывал на балу Сатаны. Попробуем очертить этот круг. Милости просим.

Из зала раздались возгласы.

— Госпожа Тофана.

— Так, принимается… Отравительница Тофана. Дама с весьма интересной биографией. В конце ХVII века в итальянских городах Палермо и Неаполе богатых мужей молоденьких дам внезапно охватил повальный мор. Власть имущие заинтересовались таким обстоятельством, и спустя некоторое время было установлено, что в этом замешана сицилианка по имени Тофана, которая торговала водой для притираний, не имеющей ни вкуса, ни запаха. Дамы покупали эту воду, а вскоре становились вдовами. Сотни мужей были отправлены на тот свет, Тофана, заподозрив за собой слежку, скрылась в монастыре, но это ей не помогло, она была схвачена, и возмездие не заставило себя ждать. Среди колоритных персонажей — госпожа Минкина, или домоправительница и любовница Аракчеева Настасья Минкина, это она жгла лицо своей служанки раскаленными щипцами, император Калигула, известный своей жестокостью и распутством, распутница Мессалина, Малюта Скуратов, прославившийся службой у Ивана Грозного. Это он руководил опричниками…

Продолжаем список. Господин Жак с супругой, лицо не вымышленное. Это Жак Ле-Кёр, живший в XV веке. Он был обвинен во мнимых преступлениях, но ему удалось оправдать свое честное имя. Граф Роберт Лестер, фаворит королевы Елизаветы I, государственный английский деятель обвинялся в гибели жены, но на самом деле она была не отравлена, как это говорит Коровьев, а, по слухам, упала с лестницы, не без помощи мужа. О чем говорят все эти факты и персонажи? — профессор обвел взглядом зал. — Согласитесь, здесь есть реальные отравители, но есть и те, кто был обвинен несправедливо, или вина в преступлении была не доказана. Но они все равно оказались на балу. Можно сказать, что здесь есть намек на репрессии, когда рядом оказывались виновные и без вины виноватые. Одним из самых колоритных персонажей на балу, без сомнения, был император Рудольф II, покровитель алхимиков и астрологов, человек, занимавшийся оккультными науками и пытавшийся найти философский камень. При его дворе работали английские астрологи и алхимики Эдвард Келли и Джон Ди, а также знаменитый астроном Тихон Браге. Вот такую вереницу героев мы наблюдем у Булгакова. Также следует упомянуть несчастного барона Майгеля, которому оторвали голову… Барон Майгель — отсылка к древним остзейским родам. Понимаете, да? — профессор хихикнул и потер руки. — Но разгадка будет позже. Итак, дважды в романе «Мастер и Маргарита» происходит обезглавливание. Первый раз отрезало голову Берлиозу. Отрезало трамваем, под который он попал из-за Аннушки, разлившей масло. Второй раз голову отрезал, точнее, оторвал Жоржу Бенгальскому не кто иной, как кот Бегемот за то, что тот был «соврамши». И наконец, барон Майгель, на знаменитом балу Воланда за свое стукачество и шпионство подвергся нападению со стороны Абадонны. Его кровь наполняет череп-чашу, сделанную из головы Миши Берлиоза. Итак, дважды в романе происходит усекновение главы, выражаясь по-старинному. И кому у нас усекали голову. А?

— Иоанну Крестителю. — машинально негромко сказала Катя. — Усекновение главы Иоанна Крестителя. Эти трое представляют разные сословия. Писатель, праздный гуляка и, наконец, идеологический предатель.

Далее профессор рассказывал о лестнице, уходящей в бесконечность, о купании Маргариты в реке, о танце русалок в лунном свете, о том ритуале, который состоялся перед балом. О страданиях Маргариты и распухшем колене, и о том, что каждому дается по вере его…

— В чем смысл этот бала? — возвысил голос Голубицкий. — Там несколько смыслов, но все же постарайтесь выделить основной. Продолжим на следующей лекции.

Когда все встали, Марк посмотрел на Катю.

— Как тебе?

Она пожала плечами.

— Любопытно.

— Хочешь, я тебя с ним познакомлю? — Она только кивнула. — Тогда пойдем. Пока его не утащили куда-нибудь фанатки Булгакова. Знаешь, это почти неизлечимо. У нашего Михаила Афанасьевича преданная стая почитателей и почитательниц.

В самом деле, профессор стоял около кафедры в окружении стайки девиц, выглядевших весьма экстравагантно.

Марк взял Катю за локоть и решительно протиснулся вперед.

— Валентин Христофорович! Прошу. Моя знакомая Екатерина Сыромятникова. Хотелось бы уединиться для беседы. Буду премного благодарен.

Профессор сфокусировал взгляд на Марке. Потом перевел его на Катерину.

— Марк! Рад, — и энергично потряс ему руку. — Твой последний спектакль мне очень понравился. Но когда же премьера «В час небывало жаркого заката»?

Марк повертел головой, словно ворот свитера жал ему.

— Э… — откашлялся он. — Скоро, весьма скоро. Но где мы можем побеседовать?

— Везде! — воскликнул экспансивно профессор. — Где пожелаете. Но, наверное, лучше пройти ко мне домой. Моя домработница уже ушла, и мы можем спокойно поговорить. Если вас устраивает такой поздний час. Лично я привык полуночничать.

— Я тем более, — ответил Марк, и мужчины дружно посмотрели на Катю.

— Ой, я девушка дисциплинированная, — ответила она. — Но здесь покоряюсь воле большинства.

Стайка фанаток поредела. Но все же одна с ярко-рыжими дредами протиснулась вперед.

— Валентин Христофорович! Мне кажется, что вы неправы насчет Маргариты, это не страдающая Гретхен, это настоящая Валькирия из древнегерманского эпоса. А Воланд — Один, которому нужна Маргарита-Валькирия. Он собирает гостей на пир как на Валгаллу.

— Аришечка, весьма ценное замечание, — сказал он. — Жду тебя на следующий семинар. Приходи непременно, будет интересная тема.

— Я приду. — Ярко-рыжие дреды взметнулись в воздухе.

— Колоритная девушка, — пробормотал Марк.

— Моя аспирантка и очень умная. У нее, я бы сказал, нестандартный ум… Лучшая на моем потоке. Надеюсь, что все свои таланты она не растеряет, а приумножит дальше. А то бывает и так — сначала человек блестит и искрится, а потом — линяет. То ли обстоятельства задавили. То ли человек сам остановился в развитии.

Они вышли из здания.

— Предлагаю пройтись пешком. Я живу в исторической части Москвы, свой дом нежно люблю и не собираюсь из него переезжать, даже если мне предложат какие-то элитные хоромы с видом на Москву-реку. Я привержен своему гению места, и изменять ему не собираюсь.

Дом, где жил Голубицкий, таился в одном из очаровательных переулков среди других таких же старинных зданий. Они поднялись на лифте на пятый этаж… В коридоре их встретил огромный дымчато-серый кот.

— Проголодался Бегемотик, — ласково сказал профессор. — Тот еще разбойник. Я собирался взять черного кота, точь-в-точь как у Булгакова, но этот разбойник сам выкатился мне в ноги, когда я приехал на смотрины котят к одной знакомой, и ничего не поделаешь — пришлось его взять. Уж очень он набивался ко мне.

Кот сидел и щурился.

— Понятно, еды много не бывает. Но вы раздевайтесь пока и проходите в комнату.

Комната, куда они попали, буквально утопала в книгах. Книги находились за книжными шкафами, книги лежали стопками на столе, на полу, на стуле. В углу стояло цитрусовое дерево с небольшими лимонами, похожими на святящееся монисто. Около окна раскинулось роскошное большое темно-бордовое кресло, чьи изгибы внизу напоминали львиные лапы.

Кресла поменьше и попроще стояли полукругом у журнального столика. Вдоль одной из стен находилось пианино, накрытое кружевной салфеткой.

Профессор вошел в комнату.

— Единственное, что могу вам предложить, это чай или кофе. Без молока. Молока нет, есть конфеты и печенье.

— Не беспокойтесь, — сказал Марк. — Мы не голодны.

— Но это же ритуал вежливости. А Вера забыла купить молока. Надо же, хотя я ее предупреждал.

С этими словами Голубицкий вплеснул руками и снова удалился.

— Настоящее родовое гнездо потомственного интеллигента, — вполголоса сказал Марк.

— Да… — Катерина осмотрелась вокруг. — Как будто бы попала в позапрошлый век.

— Отчасти так оно и есть, когда я стал заниматься спектаклем по Булгакову…

Вплыл профессор с подносом, чашки, стоявшие на нем, были разнокалиберными. Одна повыше — с золотистым горохом, другая — белая широкая, как распустившийся цветок с мелкими розочками. В маленькой вазочке были сушки и конфеты.

— Вот, угощайтесь, завтра Вере дам нагоняй по поводу отсутствия молока. Безобразие.

Профессор сел за стол и провел по нему ладонью.

— Я пью крепкий чай с лимоном. Этому ритуалу не изменяю уже много лет. Видите ли, привык.

Он наклонил голову набок.

— Итак, о чем же вы хотели со мной побеседовать?

Марк издал глубокий вздох.

— Профессор! Собственно, о Булгакове. О ком же еще? Как вы уже понимаете, эта леди, приехавшая из Штатов, интересуется Михаилом Афанасьевичем. Если ставить задачу более узко, балом Воланда.

— Так, так, — профессор наклонил голову. Катерине показалось, что его глаза за стеклами очков блеснули. — Да, тема интригующая. А что вас подвигло на нее?

Катя досчитала до трех. Она прекрасно понимала, что этот вопрос ей будут задавать не раз и не два.

— Я историк. Работаю на кафедре, в университете, в настоящий момент аспирантка. Взяла эту тему, мне она показалась перспективной. И вот я здесь.

Профессор на секунду вытянул губы трубочкой. А потом быстро втянул их.

— Ну-ну, никогда не думал, что американские университеты заинтересуются этой темой. Хотя Булгаков популярен во всем мире и входит в пятерку самых читаемых авторов, наряду с нашими столпами — Львом Толстым и Достоевским. Так что ваш выбор, с одной стороны, не удивителен. А с другой… — он задумался.

Марк с Катей сидели тихо, за стеной слышались завывания ветра.

— Да. — Профессор поправил на носу очки. — Задумался.

— Говорят, что вы знаете о Булгакове почти все.

Но тот протестующе поднял вверх правую руку.

— Категорически отрицаю это, как говорил Фагот: «Поздравляю вас господин соврамши». Прощу за такую грубоватую цитату. Знать творчество любого писателя невозможно, тем более такого, как Булгаков. Можно только приблизиться к его пониманию. И то понимание требует значительных усилий и знаний. О Булгакове пишут многие. — Он обвел руками пространство. — Здесь на полках много книг о Михаиле Афанасьевиче. Кажется, что его рассмотрели чуть ли не под лупой, настолько все хорошо изучили, но… — профессор засопел.

Резкий порыв ветра ударил в окно, и раздался тоненький посвист. Ветер разбушевался.

Чай в мягком свете настольной лампы выглядел густо-янтарным, почти черным. Профессор размешал ложечкой сахар.

— За последнее время я узнал о Булгакове столько, сколько не узнал, пожалуй, за всю свою жизнь.

Он замолчал.

Катя сидела и смотрела прямо перед собой. Мелькнуло какое-то виденье, но она сразу отогнала его прочь, что-то смутное и непонятное.

— Вам не приходило в голову, что Михаил Афанасьевич живет и развивается вместе с нами? Как и мы, грешные. Он уже принадлежит даже не истории, а дню сегодняшнему. Кто-нибудь мог бы ответить прямо и непредвзято: в чем такая сумасшедшая популярность Булгакова? В чем тут дело? Кто объяснит? — и профессор, прищурившись, откинулся на спинку стула, словно находился в зале экзаменаторов.

Марк посмотрел на Катю, она на него.

— Наверное, в актуальности реалий. Мы словно ходим по одному и тому же кругу, и, когда читаем Булгакова, лишний раз убеждаемся в этом.

— Какой такой круг? Поясните, а?

— Ну, хотя бы то, что москвичей испортил квартирный вопрос.

— И все? Маловато будет. Какие есть еще версии?

— Актуальность выбора, — четко ответила Катя. — Выбор между добром и злом.

— Так уж прямолинейно? — в голосе профессора послышалась ирония.

— Нет, не прямолинейно, наоборот, все достаточно тонко. Выбор между трусостью и смелостью, предательством и помощью. И какая помощь нужней, непонятно. То есть иногда помощь оборачивается провалом. Человеку необходимо что-то другое. Но как это понять?

В глазах профессора мелькнул интерес.

— Поясните подробнее.

Катя вздохнула, а потом резко выдохнула.

— Ну вот Маргарита… — при этом в ее висках заломило. — Она действует как обычная женщина — растворяется в своем возлюбленном, помогает ему, печатает рукопись, вместе с ним переживает, наконец, спасает рукопись от огня… — Возникла пауза.

— И?

— А это ему оказывается не нужно. Он от этого сходит с ума. И попадает в психушку.

— Твоя трактовка неверна, — возмутился Марк.

— Еще чего? Самая верная. Я над этим много размышляла и пришла к такому выводу.

— А что ему нужно? — тихо спросил профессор.

— Покой. Не случайно Воланд говорит в конце, что он заслужил не свет, а покой. И в этих словах вся награда Мастеру. А Маргарита поощряла в нем успех, подогревала честолюбие. В ней было слишком много женского. И это на определенном этапе сломало Мастера.

— А потом?

— Страдание выявило в ней подлинную натуру, но для этого пришлось пройти многое.

— Я бы добавил насчет актуальности. Все эти персонажи: Степа Лиходеев, Варенуха, Римский — все как будто взяты из сегодняшнего дня. Выражаясь современным языком, они апгрейдились и вылились в деятелей сегодняшней эстрады, культуры, массмедиа.

— Ну да, ну да. Вечные архетипы, поэтому и актуальность.

— Буфетчик, который ради мелкой наживы готов на многое. Толпа, ринувшаяся за бесплатной халявой, чем не людишки, рванувшие за прибылью в МММ и прочие пирамиды. Все так узнаваемо, — вставил Марк.

— Что даже противно, — подхватил профессор и потер ладони.

— Булгаков был прекрасный психолог, — тихо сказала Катя. — Он отлично понимал людскую натуру, видел ее насквозь и поэтому не просто описал пороки, а вывел их в таком гротескном виде, что их хватило и на наш век.

— А распределение дач?! — с жаром подхватил Марк. — Как они их делили. Цирк, да и только. Сейчас так пилят какие-нибудь офшоры. Кому сколько.

— В одной из редакций романа делили квартиры.

— Еще актуальней. Мы сами, того не замечая, живем в пространстве булгаковского романа. Я вот думаю порой, для чего профессору Кузьмину явился пьяный воробей. Да для того, чтобы показать ограниченность всякого ума, который начинает слишком умничать. Как говорил Экзюпери: «Зорко одно лишь сердце», Достоевский же говорил об «умном сердце». Любой рационализатор от науки, да и вообще человек рациональный должен быть посрамлен, потому что есть вещи выше человеческого разумения. Иногда они являются нам в виде простых истин, чтобы напомнить о том, что мы — не венцы творения.

— Даже критики Латунский, Ариман и литератор Мстислав Лаврович, это вечные завистники, которые возникают, когда создается произведение, недоступное для их ума, и вот тогда спускается крючок травли, и возникает рой злых сплетен и критики.

— Ящик Пандоры, — Катя посмотрела на профессора, потом перевела взгляд на Марка. — Когда Мастер выпустил в свет свое произведение, он тем самым открыл ящик Пандоры, и на него посыпались все неприятности.

— Маргарита взяла на себя меч правосудия. И что?

— Она сделала то, что считала нужным, но когда возник ребенок, она как бы понимает, чтобы войти в Царствие Небесное, нужно быть как дети.

— А что тогда бал у Воланда — Царствие Небесное?

— Скорее, антицарство, — задумчиво сказала Катя.

Профессор сделал несколько глотков чая и посмотрел на Катю.

— Антицарство, антиматерия…

— Что вы можете сказать о бале Воланда?

— Полотно, достойное кисти Рембрандта или Тициана. Рембрандта все-таки больше. Так и видятся свет и тени, темнота, и золотистая нагота Маргариты, нежная, лунная, выступающая из темноты, как факел. Рядом — Воланд — тьма, Маргарита — свет.

— Бал Воланда, и гости, на их лице видны все пороки. Жадность, трусость, растерянность. Фатоватый кот Бегемот.

— У этого бала был прототип — бал в американском посольстве.

— Я знаю об этом. Ну, не совсем прототип, хотя можно сказать и так.

— Меня интересует больше всего именно эта страница булгаковского романа.

Профессор как будто бы разом поскучнел.

— Мне хотелось бы понять пружины политики того времени.

— Ну, это было довольно беспокойное время, и это еще очень мягко сказано. Уже все пришло в движение и бурлило. Понимаете? Гитлер вовсю готовился к войне. В России раскачивался маховик репрессий. Но 1935 год — еще некая точка, когда политика могла качнуться в ту или другую сторону. До мировой войны оставалось четыре года, все еще было возможно, но мир упрямо шел к кровавой бойне. И этот год был предвестником страшных событий, многие после были казнены, погибли от репрессий, этот бал поистине, как пир во время чумы.

— Это еще как венецианский карнавал, — тихо добавила Катя.

— Да, так оно и есть, так и есть, — с любопытством взглянул на нее профессор. Он посмотрел на часы.

— Кажется, уже поздновато. Может быть, встретимся в другой раз.

— Когда вам удобно? — встрепенулась Катя. — Определите день, и я подъеду к вам.

— Я дам вам свою визитку, мы предварительно созвонимся и все решим.

Катя опустила визитку в сумку и вышла, задумчивая, за Марком в коридор.

На улице Марк шепотом сказал ей:

— Профессор просто замечательный и светило в своей области. Больше него никто не знает о Булгакове, он сейчас у нас номер один в этой сфере.

— Господи! — устало возразила Катя. — Ну, что значит «номер один»? О Булгакове писали все, кому не лень. И разные версии выдвигали, и пытались опорочить, оклеветать. А между тем, я чувствую, что Булгаков — это за-гад-ка, — сказала она раздельно.

— Ну да! — Марк достал сигареты и закурил, уворачиваясь от ветра. — Я и сам это чувствую. Я ведь пришел к нему не сразу. Как будто бы что-то витало в воздухе. Я тогда обитал в Индии, — с жаром сказал ей Марк, — и вот однажды, когда я сидел почти что в нирване…

— Экспериментировал? Как тебя туда занесло?

Катя увидела, что Марк невольно смутился.

— Это вообще отдельная тема, — пытался небрежно сказать он. — Так на ходу не объяснишь.

— Может, тогда поедем к тебе в театр?

— Ты хоть знаешь, сколько времени?

Катя махнула рукой.

— И пусть.

В театре их шаги как-то по-особому гулко раздавались в воздухе. Катя ощущала в себе необычайную легкость, как будто бы выпила шампанское.

В маленьком кабинете Марк повернулся к Кате и достал из шкафа бутылку шампанского.

— Откроем?

— Я только что об этом подумала.

— Телепатия в действии.

Когда шампанское пенилось в бокалах, Марк сказал ей таинственным шепотом:

— Булгаков как Христос явился мне в Индии, когда я жил в ашраме. И тогда я понял, что должен вернуться в Москву, закончить свои поиски смысла жизни и заняться конкретным делом.

Москва. Конец 1933 года — начало 1934-го

Он ощущал, что ему иногда становится трудно дышать и просто физически не хватает воздуха. Снился Париж, яркий, недосягаемый.

В газете «Известия», которую он купил, было сообщение о новом американском после и его фотография.

Лена, приглядевшись, сказала, что вроде симпатичный. Никаких предчувствий не было. Вот только остро и сильно кольнуло в сердце: к чему?

Спустя несколько дней был приятный подарок от Жени: пасынок сделал вырезку из «Вечерней Москвы». Американский посол Буллит посетил спектакль «Дни Турбиных» и сделал запись в книге отзывов: «Прекрасная пьеса и прекрасное исполнение».

Неожиданно он почувствовал странное волнение: было лестно, стыдно и приятно. Почему-то подумалось, что вот человек, который может все оценить достойным образом. Давно не было признания, которое спасало бы от ужаса и безнадежности, давно.

Американский журналист Лайонс подбивал клинья, хотел, чтобы он передал пьесу в другое издательство.

Подумалось: «Подвох!»

Он любил в жизни четкость и определенность, вот ее как раз и не было. Все было ненадежно и зыбко. И от этого сдавали нервы.

Неожиданно обнаружилось, что договор на «Турбиных» с Фишером закончился, и он решил все-таки передать пьесу Лайонсу.

Некий товарищ из его окружения крикнул, что теперь ему открыта дорога за границу, и он может ехать. Один.

Он стиснул зубы. Это отдавало явной провокацией, и нужно было не поддаться ей. Он громко и внятно сказал, что никуда не поедет без Лены, и для большей убедительности перекрестился. Не зная, поверили ему или нет. Он ощущал, что вокруг роятся провокаторы, которые выслушивали и высматривали каждый его промах, каждую деталь рассматривали под лупой. Он нервничал от того, что вынужден был внимательно следить за собою и не делать никаких поспешных или ложных шагов. Хотелось поскорее въехать в новую квартиру в Нащокинском переулке и писать, писать и писать.

Булгаков уже предвидел: как все наладится, и он еще сможет сделать то, что ему предназначено. Но въезд затягивался: проводка, окраска, вроде бы мелочи, но без этого нельзя, и все тянулось до невозможной тоски.

Казалось, это тянется жизнь, которую уже не перепишешь и не вернешь при всем желании.

И странный случай, который еще раз убедил его в том, что слово тонко связано с реальностью, особенно его слово. Он диктовал жене о пожаре в квартире Берлиоза, и вскоре в квартире вспыхнул настоящий пожар.

Лена нечаянно рванула таз с керосинки, которая полетела в угол, где был керосин. Этот случай стал настоящим потрясением. Он тушил огонь и до последнего не хотел вызывать пожарных, собирался справиться в одиночку. Пожарные с милицией приехали, когда все было кончено.

В голове мелькнуло: «Ведь смог же, смог!»

В конце марта переехали на новую квартиру в Нащокинском, и почти сразу же другая приятная новость: записка от американского посла Буллита с просьбой дать экземпляр «Турбиных». Он отказал, решил, что не время.

Было предчувствие, что эта история не закончилась, может быть, он хотел лично познакомиться с послом, а не давать ему пьесу по первому требованию. Наверное, в глубине души все было именно так. Он знал себе цену.

Все вокруг завертелось с фантасмагоричной силой.

Он по-прежнему писал пьесу «Блаженство» об Иоанне Грозном и машине времени. Сюжет был хорош. Но одновременно требовалась переделка под сценарий «Мертвых душ» Гоголя по заданию Пырьева. Но главное было в другом. Отказ, отказ, в заграничных паспортах. Он так надеялся на это. Прощай, зарубежная поездка. Всем мхатовцам выдали паспорта, а им с Леной — отказ. И сразу на улице прихватило сердце. С трудом добрались до квартиры. Ужас! Настоящий кошмар…

Глава 6

Вход в царство Персефоны

Возьми на радость из моих ладоней

Немного солнца и немного меда,

Как нам велели пчелы Персефоны…

Осип Мандельштам

Москва. 1935 год

Он сидел за столом, нахмурившись.

Москва, которая была для него такой притягательной вначале, постепенно теряла свою магию и очарование. Здесь все было не так, как виделось на первых порах. Ему хотелось внести свой вклад в мировую политику, он не скрывал, что всегда был честолюбив. Но чем дальше, тем больше он понимал, что его слова теряют вес. Рузвельт все меньше и меньше прислушивался к нему и поступал по-своему.

Так какого черта он тут делает?!

Эти слова он произнес вслух по-русски и невольно рассмеялся, прихлопнув ладонью лежавшие перед ним бумаги.

Если бы не роман с прелестной балериной Олей Лепешинской, стало бы совсем тоскливо. Он был увлечен Олей, Лелей, яркой, живой, непосредственной, и эта вспышка флирта скрашивала его существование.

Его всегда тянуло к богеме. Он не мог этого скрыть, несчастная больная спившаяся Луиза была из той же когорты артистических натур, но все же Леля была другой. Он угадывал в ней за легкостью, порханием железный характер.

Быть балериной — это не шутка. Здесь и вправду нужны стальные нервы, попробуй пробиться на балетный Олимп! Столько соперниц, недругов, завистников, постоянные тренировки и спектакли, когда пальцы на ногах стираются в кровь.

Неожиданно он вспомнил Зельду Фицджеральд. Она тоже одно время брала уроки балета, хотя менее всего походила на балерину, но ей было важно доказать свою самостоятельность любой ценой, как, впрочем, и Луизе.

Во рту стало горько. И чего ей не хватало? Ведь было все, но он не удержал Луизу в своих руках, хотя так старался и так многое прощал! Измены, попойки, лесбийские связи.

Но она не ценила его усилий, с радостью бросаясь все в новый и новый омут приключений, не желая ставить точку в круговороте страстей.

У них была дочь! Как она, мать, могла с такой легкостью отречься от собственного ребенка? Ведь ясно, что при таком образе жизни доверить воспитание ребенка ей ни в коем случае нельзя…

За фасадом нового мира в Москве воцарился культ тирании. Так, за снежной пеленой уже угадывался каркас льда, непроницаемого и прочного. Люди жили в постоянном страхе, за ними могли в любой момент прийти и арестовать, сослать в лагерь. В России шел террор, а этот беспечный Рузвельт ничего не хотел замечать и все больше и больше попадал под обаяние Иосифа, или Джозефа, как звали на американский манер Сталина.

Он помнил свой первый прием в Кремле. Буллит понимал, что Советы захотят очаровать его, и ждал приема в стиле византийской роскоши. Но все же действительность превзошла его ожидания.

Кремль явно хотел показать новому послу, что его принимают как друга и дорогого гостя.

Свое волнение, которое он пытался скрыть под маской непроницаемости, Буллит помнил до сих пор. Его не только разместили в гостинице «Националь», в которой он находился в свой самый первый приезд в Москву с матерью в 1914 году, но и сделали дружеский залп в его честь, разместив на страницах главной советской газеты «Правда» заявление Ленина о приезде Буллита весной 1919 года в составе американской делегации, и вот теперь снова — Москва!

На банкете были самые главные и важные лица советского правительства: Молотов, Литвинов, Каганович, Орджоникидзе, Куйбышев. Столы ломились от яств, и один тост следовал за другим.

И тут по особому выражению на лицах окружающих: восторженному и одновременно испуганному — он понял, что сейчас появится ОН! Сам Сталин! Несмотря на все свое самообладание и дипломатическую выучку, Уильям почувствовал, как вспотели ладони. А голова стала тяжелой, словно налитой железом.

Появление Сталина было подобно разряду молнии. После нескольких фраз за столом они уединились для беседы, и здесь он испытал на себе в полной мере то, что называли обаянием и магнетизмом советского вождя.

Буллит высказал пожелание построить дом для резиденции на Воробьевых горах. Он так и представлял себе это здание в классических традициях, парящее над городом и которое москвичи могли бы видеть издалека.

На прощание Сталин ошеломил его тем, что поцеловал, взяв голову обеими руками. Еще было сказано, что Буллит может обращаться к нему в любое время дня и ночи, он найдет время, чтобы встретиться с ним.

Это невольно окрыляло и давало надежду, что он, Уильям Буллит, сможет войти в историю и внести свое весомое слово не только в отношениях между США и Советским Союзом, но и в мировую политику, чьи течения и изгибы зависят теперь и от него, уроженца Филадельфии.

Но все оказалось не так, как он себе представлял, возвести здание на Воробьевых горах ему не дали. Вместо этого в распоряжение предоставили особняк сибирского промышленника и банкира Николая Второва, построенный в 1914 году на месте старого разросшегося сада родовой вотчины Лобановых-Ростовских.

Здание или вилла в стиле ампир было помпезным и роскошным.

«Как раз на вкус разбогатевшего промышленника из Сибири», — подумал он.

Впрочем, у Николая Второва была незавидная судьба. Он погиб в 1918 году: не то самоубийство, не то его застрелили. А может быть, он, Уильям Буллит, не прав, и судьба предпринимателя закончилась счастливо, учитывая те времена, которые наступили. Все равно бы Второв сгинул в застенках ЧК, только, вероятно, перед этим бы его жестоко истязали и пытали.

Особняк, в котором расположилось американское посольство, окрестили «Спасо-Хаусом», причудливо соединив два названия: первое — «Спасо» было от церкви Спаса на Песках, расположенной неподалеку в одном из арбатских переулков, и второе — «Хаус» — от английского «дом».

С момента воцарения Буллита и его команды во Второвском особняке там закипела жизнь. Приемы шли один за другим, но Сталин, этот великий и ужасный тиран, вождь, которого одни неистово обожали, а другие так же неистово ненавидели, больше не встречался с ним. И от этого московская жизнь имела привкус ненужности и нереальности.

Он и сам словно был призраком, огороженным от мира. За зубчатыми башнями Кремля вершилась политика на одной шестой части суши. Но именно туда, в эту цитадель, его больше и не пускали. А сам Джозеф Сталин тоже теперь казался легендой из прошлого. И от этого часто портилось настроение, и даже легкокрылая Леля Лепешинская не спасала от тоски.

Часто он задавал себе вопрос: а не следит ли и она за ним? И ответ чаще всего был утвердительным.

Буллит понимал, что в стране, где развита шпиономания и все за всеми следят, вряд ли он мог избежать этой участи. И роман был окрашен этими тонами кровавых зарниц политических процессов, подозрительности, страха и тревоги. Его беспокоила и Луиза, которая, по слухам, спивалась все больше и больше, и уже ничем, растолстевшая и обрюзгшая, не напоминала любовь его молодости.

Пожалуй, нет ничего мимолетней и печальней молодости. Вот и его старый друг Фрэнсис Фицджеральд с такой тоской воспевал ее быстротечность и неумолимость, что порой от этого пересыхало в горле.

Что он делает здесь, наивный мечтатель, собиравшийся войти в историю? Кто позволит ему сделать это? Ну, разве он не безумен? Что значат его мечты и желания, когда СССР превращается в один громадный лагерь, где становится почти физически трудно дышать.

Приемы в посольстве, где были животные из цирка и о которых говорили и шептались в Москве, не производили на человека, ради которого он все это и затевал, ровным счетом никакого впечатления. Иногда Буллиту казалось, что о нем все забыли, и он, как стойкий оловянный солдатик, стоит на своем посту, всеми забытый и брошенный.

Но работа была работой. Нужно было налаживать контакты, вести аналитическую разведку, в том числе среди рядов московской интеллигенции. Он взял на прицел одного автора, которому, как говорили в кулуарах, покровительствовал сам Сталин.

Более того, говорили, что это любимейший автор вождя, Михаил Булгаков. Хотя первое место было занято Горьким, но Булгаков был любимцем. Он нес с собой дух Фронды и свободы.

Поставить в самом сердце кумачовой Москвы «Белую гвардию» — пьесу, где показана жизнь по ту сторону большевизма, жизнь белых, «мелкобуржуазного элемента», как писали в газетах, для этого нужен был особый талант и смелость. Но раз сам Джозеф Сталин полюбил эту пьесу, значит, он не такой тиран, каким кажется, и ему не чужды сентиментальность и любовь к искусству. Или здесь был еще более тонкий расчет, чем он, Уильям Буллит, мог себе вообразить.

Здесь была загадка. И как каждая загадка она требовала разгадки. Но тайна ускользала от него, это мучило и тревожило.

Он сам несколько раз был на представлении «Белой гвардии», пытаясь через Михаила Булгакова приблизиться к разгадке писателя, а вместе с тем и Сталина.

Позже на представлении «Дни Турбиных» он познакомился с писателем и его женой Еленой, по-европейски элегантной женщиной, он отметил про себя, как же тот напоминает старину Фицджеральда.

Буллит пытался создать разветвленную агентурную сеть. Как и подобает настоящему дипломату. И потому один из агентов следил за М.А.Б. и слал ему донесения.

Самое интересное было в том, что никто не предполагал, кто же был этот соглядатай в самом близком и тесном кругу писателя…

Москва. Наши дни

На работе готовность была номер один. Вадим понял это сразу, как только переступил порог офиса. Все были тут. Варвара Епифанова кивнула ему и, опустив глаза, раскрыла блокнот.

— Так! Все в сборе? — Шеф обвел собравшихся взглядом. — Вадим, тебе от лица всего коллектива искреннее сочувствие в связи со смертью родителей.

Он кивнул. В горле стоял комок.

Варвара, сидевшая рядом, сжала его руку, но он сердито мотнул головой. Всякая жалость и сочувствие были для него оскорбительны.

— Спасибо.

— Если что, обращайся, — сказал шеф. — Не стесняйся. Ну, а теперь я перехожу к делу. Мы собрались тут в связи с чрезвычайной ситуацией. Дело в том, что по Москве прокатилась череда смертей сотрудников бывшего элитного подразделения КГБ, структурная единица аналитического отдела. Что стоит за всем этим? Я не знаю. К нам поступил заказ: отработать это дело и посмотреть, куда ведут нити. Дело, скажу сразу, сложное и муторное, потому что многих исходных данных мы не знаем. Приходится фактически плавать в темноте. Что не совсем приятно, как вы сами понимаете. Но делать нечего: работа есть работа. Кстати. Все они сейчас на пенсии. По сведениям, которые имеются у меня, в живых пока трое. Один из них скрывается. Эти люди не должны знать, что находятся в разработке, иначе можно спугнуть того, кто за ними охотится. Вот такая стоит перед нами задача. Надеюсь, она ясна?

— Яснее некуда, — пробормотал Вадим, рисуя на листе женскую фигуру.

Он поднял глаза и увидел, что все на него смотрят.

— Я хочу сказать, что задание понятно.

— Мы слышали, — мягко сказал шеф. — Не глухие.

— Теперь можно приступать?

— Я, кажется, выразился исчерпывающе.

— Детали мы потом уточним, — вставила Епифанова.

— Вольно. Можете разойтись.

На кухне, где они обычно собирались в перерывах и пили чай или кофе, а иногда и более горячительные напитки, Епифанова сказала, наливая себе кофе из кофемашины:

— Вадим, если хочешь, можем сходить в кино или в боулинг или куда-нибудь еще.

— Это из разряда, чтобы мне не оставаться одному, — мрачно ответил он.

Варвара смутилась.

— Но и вправду лучше быть в такие минуты на людях, — тихо сказала она.

— Я все понимаю, Варвара, солнце мое, я вообще-то держусь. Не пью, не слетаю с катушек, просто, Варечка, все это так больно и тошно, что и жить не хочется.

Он смотрел на Варвару. От его пристального взгляда она вспыхнула и залилась нежным румянцем.

«Ей-богу, Варя — как девочка», — подумал он.

Мысли его вернулись к тому моменту, как они впервые познакомились. Он тогда вел слежку и увлекся, хотя его предупреждали быть осторожным. Из преследующего он превратился в жертву. Их было двое — мужчина и женщина, они успели его ранить, и был момент, когда он подумал: «Все, конец, и такой бездарный, зачем он только превысил свои полномочия?» Он свернул в переулок, там силы оставили его, и Вадим сполз по стенке. Его заметила девушка и подошла к нему.

Варвара удивила его выражением лица: строгим и одновременно чистым. Ну, вроде старинных Мадонн. Но проводить дальше свои искусствоведческие штудии было некогда, та парочка могла в любой момент обнаружить его и устроить «Последний день Помпеи». Они скрылись в кафе. Варвара его тогда здорово выручила, можно сказать, спасла от смерти. Он оставил ей свой телефон, а когда она позвонила, пригласил в офис, где ей и предложили работу. Она не стала отказываться и пополнила ряды их небольшого, но дружного коллектива.

Варвара была замечательной, вот только никаких чувств она в нем не вызвала. Бывает и так.

Он ощущал, что Варя во время их встреч и общения словно чего-то ожидает от него. Это немного напрягало, и он старался разбавлять разговор шутками и иронией, боясь, что она может неверно истолковать те знаки внимания, которые он ей оказывал и которые не выходили за рамки дружеских отношений. Он считал, что фантазия женщин не знает границ, и если мужчина им нравится, то любой жест с его стороны они готовы воспринимать как еще одно подтверждение влюбленности. Когда у Вари появился сердечный друг, бывший одноклассник, проживающий в данный момент в Америке, Вадим невольно обрадовался. Но он и правда желал Варе счастья. И вот сейчас он смотрел на Варю и предавался воспоминаниям.

— Как Гоша?

— Расстались, — в глазах Вари мелькнули слезы.

— Помиритесь. Еще сто раз поссоритесь и помиритесь. Поверь моему опыту. Главное, не раскисать и верить, что все наладится. А хандрить — последнее дело.

— Нет, это серьезно.

Он хотел крикнуть, что серьезна только смерть, потому что она все обнуляет и отменяет, но сдержался и вместо этого неожиданно предложил:

— Поехали ко мне, посидим.

Варя с готовностью откликнулась:

— Давай.

В квартире он быстро сервировал немудреный ужин: пара салатов, которые хранились в холодильнике, нарезка сыра, копченая колбаса, надо всем возвышалась бутылка красного испанского сухого.

Мужчина подумал, что можно было бы заказать что-то на дом, но Варя заверила его, что не голодна и вполне обойдется этой трапезой.

Они ели притихшие, и почему-то больше молчали, изредка обмениваясь репликами. Он включил тихую музыку и подумал, что все идет по классическому сценарию соблазнения. Но где-то в глубине души он этого не хотел. Тогда зачем пригласил? — возражал кто-то внутри него. Просто хотелось провести вечер в обществе коллеги и милого симпатичного человека. Милых и симпатичных не спаивают вином и не включает тихую музыку с далекоидущим прицелом. И правда, я веду себя как подонок. Зачем? Потому что мне хреново, и я собираюсь в качестве средства утешения использовать Варвару?

Варя смотрела на него так, словно желала прочитать в его глазах ответы на свои вопросы.

Она встала и вышла в коридор. Потом вернулась.

Мужчина перехватил ее руку, она села рядом с ним, теперь расстояние между ними стремилось к нулю. Он провел пальцем по ее щеке: она была мягкой и горячей. Хотелось поцеловать в лоб и попросить рассказать что-нибудь хорошее. Но Варя молчала. Молчал и он. И здесь раздался телефонный звонок. Он торопливо вытащил из кармана мобильный.

Номер был знакомым, но кто, вспомнить не мог.

Вадим нажал на кнопку.

— Привет. Это я, Арина.

— А… Привет-привет.

— Как дела, малыш? — и почему от этого хриплого «малыш» так ноет в сердце? Почему?

— Вот сижу ужинаю.

— Вадим! — обмолвилась Варвара.

На том конце раздалось молчание.

— Ну, желаю приятного ужина и хороших впечатлений, — отчеканила Арина. И она дала отбой, а он вдруг почувствовал себя глубоко несчастным.

Варя смотрела на него во все глаза.

— Ну, я пошла, — выдохнула она.

Он не стал ее удерживать. Не прошло и пяти минут после ухода Варвары, как он ощутил беспокойство. Сидеть дома было просто невыносимо. И скоро он уже торопливо собирался…

Арина открыла дверь и бросила ему будничное:

— Проходи! Есть будешь? — Здесь он вспомнил, что даже толком не поужинал.

— Еда тяжелая и калорийная, предупреждаю сразу. Сегодня у меня наваристый борщ и куриные котлеты с пюре.

— Калорийная, — обрадовался он. — Это же здорово.

Муся потерлась о ноги.

— Скоро я тебя заберу, красавица, — пообещал он. — Потерпи еще немножко.

— Она может оставаться здесь столько, сколько надо, даже не думай об этом.

— Хорошо, так где же борщ? И котлеты?

После еды они перебрались в комнаты. Так и сидели у стены, возникла пауза. Захотелось курить.

— Сигареты есть?

— В том доме есть все. Даже кальян.

— Балуешься?

— Под настроение.

— Как-нибудь надо попробовать.

— Ловлю на слове.

Дымок сигареты вился в воздухе. Как же классно Арина курила, пуская колечки дыма в воздух.

— Слушай, расскажи мне о Булгакове.

— Что именно?

— Каким ты его себе представляешь? Я читал «Мастера и Маргариту», помню, люблю, но смутное чувство, что многое упустил.

— Это правда. Булгаков не так прост, как это лежит на поверхности: кот Бегемот, Дьявол и его свита, москвичи, которых испортил «квартирный вопрос». Все гораздо глубже. И многое связано с личностью самого Михаила Афанасьевича. Человек, который прожил удивительную жизнь — полную тайн, боли, цинизма и предательства. Он бился в тисках и в конце концов недруги и болезни одолели. Но эта победа мнимая. Смерть, где жало твое, ад, где твоя победа? Он ускользнул ото всех в подлинное бессмертие, о котором многие могут только мечтать. Корни всегда идут из детства. Смерть отца, когда он был гимназистом, и дальнейшая жизнь без него. Мать была женщиной своеобразной: с одной стороны, она старалась держать детей под контролем. С другой — шагать в ногу со временем. Насколько ей это удавалось, сказать трудно. Если бы был жив Афанасий Иванович, все было бы по-другому. И Булгаков был бы другим. Не таким, каким мы его знаем. Но все в этом мире предопределено некими обстоятельствами. — Теперь Арина говорила совершенно серьезно, даже с какой-то мрачной торжественностью.

— Мать вскоре после смерти отца сошлась с доктором Воскресенским, практически соседом, жившим тоже на Андреевском спуске. К тому же значительно моложе матери. И этого бедный Михаил Афанасьевич не мог ей простить. Предательство матери определило его отношение к женщинам. Он с самых нежных юношеских лет стал относиться к ним как к существам, способным на предательство и ложь. Булгаков видел в женщине всего лишь игрушку, развлечение, не рассматривая ее всерьез. Он выбирал, пленяясь внешностью, и это сыграло самую зловещую роль в его жизни. Он не искал в женщине родственную душу, и это стало причиной его внутреннего одиночества и разочарования. — Арина говорила о Булгакове так, как будто знала его лично. Уже полутьма вползала в комнату, ветер с улицы надувал занавески: они взмывали, как паруса, и сразу же опадали от потоков воздуха. — Рана, которую нанесла ему мать, кровоточила все время. Ты же помнишь: кого он назвал королевой. Только двух женщин в своих произведениях. Мать в «Белой гвардии», как он говорил о ней. Мама, светлая королева мама. И, конечно, Маргарита! Королева Маргарита. Ты помнишь, что умирает мать, и порядок в мире начинает рушиться: кровавые перевороты накатывают на город именно после ухода светлой королевы. Вся хтонь мира вырвалась наружу, и нет никакой силы, которая может справиться с этим. Вот, смотри, что я написала в рукописи.

Одним движением Арина взяла с полки листы бумаги, и, найдя нужную страницу, стала читать:

— Мать Булгакова отпевали в феврале, но в романе мать умирает в мае. День рождения самого писателя — тоже в мае. Значит, смерть светлой королевы стала началом рождения Булгакова как писателя. Но рождения метафоричного. Смертию смерть поправ, после смерти матери Булгаков действительно словно рождается заново. Меняется даже стиль письма. Он, познав всю горечь мира, воскресает как гений, который запечатлел нашу эпоху и предвидел будущее. Ведь не случайно же — май! У Булгакова ничего случайного — нет. И начинаются разворачиваться все эти бури и страсти, все эти вихри, после смерти «светлой королевы». Материнское наследство, милое и земное, подробно описывается Булгаковым. Слушай, там идет перечисление: мебель старого красного бархата, кровати, потертые ковры, бронзовая лампа под абажуром, лучшие на свете шкапы с книгами, пахнущие таинственным старинным шоколадом, так и написано «шкапы» — прелестно, правда? Золоченые чашки, серебро, портреты и портьеры. К чему такие подробности? Детали. — Арина посмотрела на него.

— Этим самым мама как бы олицетворяет земной милый и уютный мир, но, как говорил Христос: «Нагими придете в этот мир, нагими и уйдете». Подлинное преображение начинается с расставания с милым и земным, восхождение происходит поэтапно. Но первый этап отмирания старого начался еще раньше. С момента революции. Смерть матери довершает расставание с земными приметами. Русский раскол Булгаков запечатлел очень хорошо. Но самое главное, — теперь она приблизила свое лицо к его, — он гениально предвидел будущее.

Наступило молчание.

— А вот теперь мы вернемся к Елене Сергеевне, — и глаза Арины блеснули озорным блеском. — Мы привыкли к ней, как к даме, чья биография известна и почти безупречна лакирована. Родилась в Риге в благополучной семье. Первый муж — военный офицер, второй — уже рангом выше. Начальник штаба, крупный советский военачальник, Евгений Шиловский. По меркам того времени она обеспеченная дама, у которой налаженный быт, хорошее финансовое положение, статус. И вдруг она сходится с Булгаковым. Что двигало ею? Скука? Пресыщение? Почему она обратила внимание на человека, далекого от образа жизни и профессии первых двух мужей? По распространенной версии — любовь. Но способны ли такие дамы, как Шиловская, на любовь? Они, у которых все рассчитано и выверено. Да, ее охватила тоска, потому что она, кажется, на первый взгляд всего достигла. Ей нечего больше желать. По меркам того времени жизни состоялась. Но вот в душе — тоска и печаль. Сохранилось ее письмо к сестре, которое широко цитируется, где она жалуется на свою жизнь и говорит, что ей надо «еще чего-то» помимо обычных житейских радостей. И признается, что тихая семейная жизнь не для нее. Ей хочется встреч, людей, словом, другой обстановки. Дома ее ничего не интересует, что делать и куда бежать, по ее словам, она не знает, но очень этого хочет. И слегка завидует сестре, потому что у нее есть театр.

Арина повернулась к нему.

— Какие тут напрашиваются выводы?

Вадим пожал плечами.

— Кто из нас филолог?

— Кто? Кто? Конь в пальто. — Арина замолчала, а потом продолжила: — На что могли поймать скучающую богатую даму, что и кто мог ей предложить нечто более захватывающее, чем житие простой домохозяйки. Тем более сестра Елены Сергеевны уже была связана с театром. Вспомни салон Лили Брик, которая собирала вокруг себя блестящих людей. Елене Сергеевне могли предложить сотрудничество с органами. Вот где простор для скучающей женщины. Вот где возможность «жизни» и «встреч», опять-таки ничего экстраординарного в этом нет. Просто веяния эпохи. Власть прощупывала интеллигенцию, искала формы сотрудничества. Богатая красивая дама, к тому же образованная, умеющая вести беседу, могла сыграть здесь важную роль. Выбор пал на Булгакова. Он был нужен подотчетным и подконтрольным. Кто, кроме жены, мог лучше справиться с этой задачей? Никто! Елене Сергеевне выпала роль сыграть Стража. И с этой ролью она справилась.

— А Булгаков?

В глазах Арины блеснула печаль.

— С ним все сложнее. Но давай об этом позже, — она замолчала, а потом продолжила: — Булгаков входил в силу, Любовь Белозерская-Белосельская свое уже сыграла. Ему была нужна другая жена, другая женщина, другой страж. И на авансцене появляется Елена Сергеевна.

— Почему был тот перерыв? В полтора года. Зачем? Они расстались и не виделись друг с другом.

— Потому что, обрати внимание, была написана уже первая версия романа. Но никто не знал: во что выльется этот роман. И будет ли Михаил Афанасьевич продолжать его. Вот еще один важный факт, и это из тех фактов, которые Елена Сергеевна старалась не афишировать, так как он, возможно, бросает на нее тень. Где же все-таки она познакомилась с Булгаковым? Когда описывается в литературе этот факт, то стоит ремарка «у общих знакомых». Скорее всего, это были Уборевичи, но Уборевич впоследствии — расстрелянный командир, из тех, кто был связан с Тухачевским. Связь с ним наша героиня не считает нужным афишировать. Хотя есть зафиксированный факт, что дочь Владимира Уборевича говорила, что Елена Сергеевна познакомилась с Михаилом Афанасьевичем у ее мамы. И это похоже на правду. В 20-30-е годы Уборевичи держали литературно-музыкальный салон. Так что все сходится. Но Елена Сергеевна напускает туман, флер, не раскрывая, ни где они познакомились, ни точную дату. Последнее сделано с той же целью: скрыть подлинные обстоятельства первой встречи. При том, если бы все было так невинно: к чему эти тайны? Ответ, думаю, очевиден: не хочет раскрывать факт близкого знакомства с Уборевичами. Далее обстоятельства идут по нарастающей. Булгаков и Шиловская встречаются. Между ними тайный роман, но рано или поздно все тайное становится явным. Между тем Булгаков в отчаянии — его пьесы не ставят, он без работы, в подвешенном состоянии. Он пишет в отчаянии письмо Сталину. Елене Сергеевне известно о нем. И через десять дней Михаилу Афанасьевичу звонит сам Иосиф Виссарионович. Думается, что было оперативно доложено об этом письме наверх. Поэтому и такая реакция. Но и вторая встреча Булгакова и Елены Сергеевны — мифологична. Если рассматривать роман «Мастер и Маргарита», то их встреча случилась внезапно, на улице, об этом тоже упоминает Елена Сергеевна. Но есть свидетельство самого Булгакова.

Арина уткнулась в свои записи:

— 6 сентября 1932 года он писал Е. А. Шиловскому, что виделся с Еленой Сергеевной по ее вызову, и они объяснились. Убедились в том, что по-прежнему любят друг друга, как и раньше. Значит, все-таки Елена Сергеевна сама проявила инициативу и встретилась с Булгаковым. По велению сердца? Или по чьему-то заданию? Я считаю, правильный ответ — второй.

Глава 7

Старые песни о новом

Троянцы, чем виноваты, скажи?

Почему для них, претерпевших

Столько утрат, недоступен весь мир,

кроме стран Италийских?

Вергилий. Энеида

Они встречались не так уж часто, и каждая встреча с годами давалась все труднее и труднее. Когда-то они были друзьями и коллегами, но время развело их в разные стороны. Здесь, можно сказать, была идеологическая подоплека, хотя Константин не любил этого слова. Но оно выражало самую суть.

Во времена Советского Союза все было относительно ясно и понятно. Жизнь протекала по определенным параметрам; каждый знал, что будет завтра, и это знание согревало и скрашивало жизнь. Даже в простом и нехитром наборе советских благ крылась своя мудрость. И на самом деле это было не так уж мало: своя квартира, пусть и не хоромы, но все же — отдельное жилье, бесплатные медицина и образование, у кого-то были и вожделенные шесть соток. А главное, была уверенность в завтрашнем дне, о которой сегодня можно только мечтать. Причем мечтать всем: от олигарха до последнего трудяги. Уверенности в будущем нет ни у кого.

Правда, у советского прошлого были противники, выдвигавшие собственные резоны. Квартиры давали стандартные и маленькие. Медицина отставала от западной, образование — тоже. На каждый пункт находились свои защитники и обвинители, и казалось, этим спорам не будет конца и края. Все спорили шумно, ожесточенно, вербуя все новых и новых сторонников, выдвигая свежие и сокрушительные аргументы.

На массу людей вывались железобетонные данные в виде цифр и статистики: и получалось, что каждый был по-своему прав.

Такая свистопляска была везде. Он вспомнил популярное выражение: «Сон разума рождает чудовища». Чудовища были всюду, так как сон разума наблюдался повсеместно.

Они бойцы невидимого фронта во времена СССР служили Родине в соответствии с теми задачами, которые выдвигало перед ними начальство. Перебежчики были, но каждое дело подобного рода становилось громким событием и имело резонанс долгое время. Ущерб от таких «разоблачителей» и «борцов с режимом» был колоссальный. Никто не говорил: сколько агентуры на местах было ликвидировано или свернуто в результате таких громких дел.

С развалом Союза дело стало еще хуже. Начальство менялось часто, отделы расформировывались. Перебежчиков стало еще больше. Кто друг, кто враг, определить теперь было трудно, а порой и непонятно. Еще недавно ты мог служить с человеком в одном отделе, а через какое-то время становилось известно, что он ушел работать в крупную частную корпорацию, и сколько в результате этого будет слито тайн и секретов, можно только догадываться.

Другие тихо исчезали из поля зрения, а потом, по смутным слухам, оседали в престижных пригородах Лондона. И было ясно, что не за красивые глаза.

Отдел, где они работали, расформировали, в скором времени стала регулярно проваливаться агентура, и через некоторое время было понятно: сдает кто-то из «своих». Думать об этом мучительно не хотелось, более того, сама мысль, что тот, с кем ты работал плечом к плечу над самыми сложными и трудными заданиями, спокойно тебя сдает, невзирая на последствия, была невыносима. Удобнее всего была позиция, спрятать, как страус, голову в песок, и гори все синим пламенем. Но это была неправильная и провальная позиция. Вроде бы ты, боевой офицер, трусишь оказаться лицом к лицу с правдой.

Но оказалось, что это и есть самое тяжелое — столкнуться с нелицеприятной правдой. И действительно, порой лучше ее не знать.

Через несколько лет после Перестройки трое из их отдела умерли, причем при весьма странных обстоятельствах. И тогда его друг, Катин отец, принял решение уехать в Америку, где он когда-то работал нелегалом. Он обосновался в Бостоне, устроился работать инженером на заводе, потом в консалтинговой фирме, но ему понадобилось зачем-то поехать в Москву. Во время той поездки он умер, выпав из окна собственного дома.

Само воспоминание о Сыромятникове, с которым так многое связывало, было мучительным и болезненным.

А вот теперь ему предстояла встреча с Павлом Линьковым, с которым он тоже когда-то работал. В отличие от него и от Сыромятникова, Линьков довольно быстро устроился при новой власти и пошел в гору. Сначала он работал помощником депутата одной из проправительственных партий, потом — представителем от коммунистов. Затем на некоторое время он пропал из поля зрения и уже спустя пару лет объявился в крепкой аналитической структуре при президенте, затем его следы периодически терялись. При встречах он говорил, что работает в аналитической структуре при правительстве, но что это значило, не расшифровывал и только многозначительно отмалчивался, говоря, что обязан хранить гостайну.

Слышать такое было довольно противно. Но приходилось соблюдать рамки приличий и общаться как ни в чем не бывало.

Константин прекрасно понимал, что с распадом Союза переменилось все: люди, окружающая обстановка, архитектура, отношения, эмоции, язык. Сложнее было понять, что осталось прежним.

Про себя он решил, что останется прежним, несмотря ни на что…

Однако сидеть на пенсии было бессмысленно, поэтому пришлось пойти работать. Работы были одна скучнее другой. Одно время он даже работал сотрудником Министерства экологии, но длилось это недолго.

В последние годы он ничем не занимался, сидел и писал мемуары, когда его спрашивали, зачем, он пожимал плечами, прекрасно понимая, что их не опубликуют, но сама возможность сидеть и описывать не такое уж далекое прошлое, грела душу. И как-то легче переносился сегодняшний день с его неприятностями, и нелепицей, когда он отдавался работе и забывал обо всем.

И понемногу отступала боль, которая поселилась в нем после автокатастрофы, в которой погибли его жена и дочь. Этот день он тщательно похоронил в памяти, но забыть его было невозможно. Еще никому в мире не удалось полностью освободиться от воспоминаний, если только не сделать лоботомию, и вместе с памятью не лишиться и рассудка.

С Линьковым он старался не встречаться, но игнорировать его не получалось, все-таки хотелось иногда прикоснуться к прошлому братству, так капитан корабля рад встрече со своими матросами. Даже если они и превратились в сухопутных крыс.

Такие противоречивые чувства раздирали его, когда он пересекал холл лобби-бара. В отеле только что закончилась конференция, и Линькову было удобно встретиться именно здесь, о чем он уведомил вчера в сообщении, отправленном своему бывшему коллеге. После у Линькова был еще один круглый стол, и в промежутках между двумя мероприятиями он смог выделить полчаса Константину Петровичу.

Все было изначально противно и досадно: и само пребывание в этом лобби-баре, где он ощущал себя скованно и непривычно, и встреча с Линьковым, который раз от разу выглядел все вальяжней и спокойней. Он никуда не торопился, и время для него словно застыло.

«Прибавил килограмма три или четыре», — отметил про себя Константин Петрович, когда увидел своего давнего коллегу, который шел к нему, наклонив голову и слегка болтая в воздухе портфелем.

Когда он подошел ближе к столу, то выдавил из себя некое подобие улыбки и плюхнулся в кресло напротив.

— Привет! Привет, — сказал он, отдуваясь. — Ну, и задали нам жару эти департаментщики. Кто бы мог подумать? Не ожидал такой жаркой дискуссии. Думал, все пройдет тихо и спокойно, а тут… — Он потряс головой и остановил свой взгляд на Константине.

— Закажем по вину или по пиву холоденькому?

— А как же твоя встреча? Не развезет?

Он рассмеялся, от чего мелко затрясся его живот.

— Разве это норма? Не помнишь, как мы пили?

Давний образ Паши Линькова так не вязался с этим пухлым самодовольным господином, что при всем желании нырнуть в прошлое не удавалось.

— Тогда пива, да.

Позвав официанта и сделав заказ, Линьков снова откинулся в кресле и забарабанил пальцами по подлокотникам. Дорогой кожаный портфель жался к его ногам, как испуганная собачонка.

— Как твои дела?

— Как обычно. Я ведь на пенсии.

— А… — он скользнул по нему взглядом и уперся куда-то поверх головы. Он изо всех сил старался не встречаться со старым товарищем глазами. Слишком разными сейчас были их жизненные полюса. И Константин Петрович чувствовал, что Линьков тяготится общением с ним и пришел сюда только потому, что иногда отдать долг старой дружбе менее хлопотно и затратно, чем избегать звонков и вынужденных объяснений.

К чему обязывает это получасовое общение на ходу? Да ни к чему? И они это прекрасно понимали.

Принесли заказ.

Пиво было как раз таким, каким ему и полагается быть, с пеной, холодненьким.

— Голодный, сейчас перекушу.

Линьков налег на салат, потом умяв половину, поднял голову и спросил.

— Ты просто так захотел встретиться со мной или какие-то проблемы?

Последний раз, когда они встречались, Константин просил за одного знакомого, которому требовалась хорошая больница. Просьбу Линьков выполнил, но как-то неохотно, и своего недовольства не скрывал, сетуя на массу дел и плотную занятость.

Константин напрягся: то, что он сейчас собирался сообщить своему бывшему коллеге, грозило разбить тот уютный мирок Линькова, в котором он пребывал в настоящее время. Он представил, как сморщится это холеное лицо и на нем появится гримаса раздражения.

Ну и пусть! Уклониться от этого разговора он не мог.

— Да, — сказал он. — Не просто так.

Линьков, доев салат, взялся за второе.

— Павел! — Константин ощущал, как у него перехватило дыхание. — Приехала дочь Гены Сыромятникова и хочет разобраться в смерти своего отца.

— А что? Там было что-то не так? Насколько я помню, выпал из окна собственной квартиры.

— Да. Но ты не думал, с чего бы это здоровому мужику выпадать из окна, а?

Какое-то время они смотрели друг на друга в упор, Линьков первым отвел глаза.

— Чего ворошить старое? — пробурчал он. — Генку не вернешь. Там же дело даже не возбуждали.

— Не возбуждали. Но желание узнать правду никуда не делось. Правда, она срока давности не имеет.

— Переезд из Америки мог сказаться на нервах. То да се, и голова закружилась.

— У нас у всех был устойчивый вестибулярный аппарат, и на головокружения никто не жаловался, и Гена еще не старым был.

— Что ты хочешь от меня?

После этого вопроса, заданного без обиняков и в лоб, стало как-то легче, словно гроза разрядилась, и воздух, насыщенный озоном, заискрился свежестью.

— Что я хочу… — повторил он вслух. — Катя собирается узнать правду.

— А кому она нужна? Вот эта правда? Кому? — Вопрос был резонным. — Отца она уже не вернет. Подозревать: кого? И зачем? Если тогда никого и ничего не нашли, что говорить теперь: прошло почти три года.

— Она собирается встретиться с людьми, работающими над темой, которой занимался ее отец еще здесь, в СССР. Тогда пытались спрогнозировать развитие страны на альтернативной основе, поднимали документы тридцатых годов.

— Поднимали. Но это же бред! — сказал Линьков довольно громко, так что сидящие впереди обернулись на них и посмотрели с удивлением. — Бред, Костя. — Это были простые слова, но старое не возвращалось: не было уже никакого Кости, не было и Паши Линькова, весельчака и балагура. Прошлое умерло. Как бы они ни пытались его реанимировать.

— Бред, не бред. Сейчас Катя вышла на человека, работавшего по той же проблематике. Помнишь Виктора Сокольского? И он исчез. Он работал в театре.

— Ну, ты даешь? — Теперь Линьков развеселился и чуть ли не смеялся. — Какой такой театр? Мы что, теперь актеры?

— Забыл Шекспира? «Весь мир — театр. А люди в нем актеры».

— Вильяма нашего я не забыл и его изречение отлично помню: просто не могу поверить всему этому. Мы же давно уже отошли от наших дел, ты на пенсии, у меня другая работа. Мы солдаты в отставке, и чем мы можем помочь Катерине. Кстати, как она? Я видел ее еще совсем девчонкой.

— Красивая молодая женщина. Учится в Америке в магистратуре.

— Молодец! Встроилась в загнивающий капитализм. Но все это для меня слишком… экзотически. Ты уж извини.

— Я понимаю.

Разговор был закончен, и в знак этого Линьков демонстративно посмотрел на часы. Даже портфель у ног, как показалось Константину Петровичу, шевельнулся, словно собачка, ждущая заветной прогулки с хозяином.

— Мне, пора. Ждут, встреча, — слова вылетали, как шарики, от которых он не успевал увертываться, — звони.

— Я думаю, с тобой Катерина тоже захочет встретиться.

На лице Линькова возникло обреченное выражение. Он развел руками, как бы говоря: что тут поделаешь?

Мужчина взмахнул на прощание рукой и ушел, прижимая к себе портфель. Судя по сгорбленной спине, неприятный осадок от разговора у старого коллеги остался.

— И что мне теперь делать? — говорила Катя вслух, меряя кухню шагами.

Владимир Вольф пропал. А Константин Петрович, похоже, не собирается помогать ей. Более того, ей показалось, что он с неудовольствием отнесся к ее попыткам поднять старое. Он, наверное, решил, что она ввязалась не в свое дело. А может быть, понимал, что все это опасно, и пытался таким способом предостеречь ее.

Но такая постановка вопроса Катю никак не устраивала. С детских лет она привыкла добиваться своего, во что бы то ни стало, вот и сейчас все происходящее толкало ее вперед.

«Карл у Клары украл кораллы».

Эта поговорка с детских лет приходила Кате на ум, когда она пыталась сосредоточиться и решить возникшую проблему.

«Карл у Клары…» — от этой поговорки веяло детством, уютным абажуром с его теплым светом, большой куклой, когда-то подаренной отцом матери.

У куклы были длинные волосы и черные ресницы. Когда ее переворачивали, она моргала, издавая жалобный звук. Это была дорогая кукла, которую отец приобрел у одного знакомого, вернувшегося из служебной командировки в Германию. Кукла находилась в спальне родителей, потом она перекочевала к Кате. Она любила засыпать, обнимая игрушку, от ее волос пахло мамиными духами.

Ей вдруг захотелось найти эту куклу, увидеть ее.

В комнате куклы не было. Катя подумала, что ее могли убрать на антресоль. Так и есть, кукла обнаружилась там, в дальнем углу, лежащей на боку. Одной туфли не было. Волосы спутались, розовое платье сбилось.

Когда ее перевернули, ресницы взлетели вверх, звук был какой-то приглушенный и слабый. Катя отвела волосы со лба и поцеловала куклу в лоб. Стеклянные глаза, казалось, смотрели на женщину с удивлением: словно кукла не ожидала, что ее достанут и вытащат на свет Божий. Через столько лет!

Она положила куклу на стол, раздался звонок.

В осторожных выражениях Константин Петрович сообщил ей, что он встречался со своим старым товарищем: коллегой и человеком, который ей может помочь, Павлом Линьковым.

Катя ахнула про себя. Именно Павел Линьков стоял на первом месте в списке отца.

В лобби шикарного отеля явно без дела слонялась смуглая женщина в ярко-розовом брючном костюме и сосредоточенно жала на кнопки своего гаджета.

Катерина встретилась с Константином Петровичем пораньше, чтобы успеть переговорить до того, как они начнут беседу с Линьковым.

— Я его помню, — на лбу Кати от волнения выступили маленькие капли пота. — Он был таким высоким, насмешливым, громогласным. Мне он напоминал Деда Мороза на утреннике.

— От Деда Мороза почти ничего не осталось. Разве только возраст может об этом напомнить.

— Мне как-то не по себе, — призналась женщина.

Вместо ответа Константин накрыл ее руку своей и пожал.

— Да-да, я все понимаю, я должна быть крепкой и мужественной, но вот как-то не получается.

— Потому что сражаться с внутренними демонами сложнее, чем с внешними.

— Похоже на цитату из средневекового трактата.

Линьков вынырнул из лифта и, увидев их, издали взмахнул рукой. Но, по мере приближения, шаги становились все медленнее и медленнее, словно он принял решения не подходить, а остановиться в нескольких метрах от столика, где его ждали.

Константин подумал, что бывший коллега явно хотел бы удрать и не встречаться с ними, и, наверное жалел, что согласился на встречу, но, наконец, тот собрался с силами и, подойдя к ним, засиял лучезарной улыбкой.

— Ба, Катюша! Давно я тебя не видел, можно сказать, целая эпоха прошла. В последний раз мы встречались, когда ты была маленькой девочкой. Гена бы порадовался.

По лицу Кати пробежала тень, и Линьков посерьезнел. Они сделали заказ.

Катя откинулась в кресле; она почти физически ощущала неприязнь к Линькову, хотя сразу же одернула себя: ну, ты что, зачем даешь волю воображению, настройся на беседу. Эй, не разгоняйся.

Линьков заказал себе полноценный обед, Катя ограничилась кофе, а Константин Петрович — кружкой пива и маленькими солеными крекерами.

— Я слушаю вас, — сказал Линьков, расправляясь с лобстером.

— Надеюсь, вы вкратце знакомы с предметом разговора.

Не разжимая челюстей, Линков кивнул.

— Я хотела бы знать правду об убийстве моего отца. Я не верю в то, что он выпал случайно. Я прошу вас помочь мне в этом.

Челюсти разжались, и кусок лобстера упал на тарелку со звучным шлепком.

— Как? Подскажите? — В голосе прозвучала ирония.

— Я понимаю, что вопрос сложный, — Катя замолчала, а затем подалась вперед, стиснув руки. — Но я не верю в его смерть. Такую глупую и нелепую.

— Это эмоции. В конце концов, состава преступления не нашли.

Линьков положил вилку с ножом на салфетку и посмотрел на нее.

— Я вас прекрасно понимаю, поверьте, но это бесполезная трата времени. Ваш отец мертв, зачем поднимать и ворошить старое, учитывая, что у вас нет никаких зацепок утверждать, что вашего отца убили?

Возникла пауза, Константин Петрович почувствовал необходимость вмешаться:

— Я это объяснял Кате, — его голос прозвучал неожиданно мягко, — но она не хочет останавливаться.

— Не хочу.

— Чем я могу помочь? — вилка и нож снова очутились в руках, и трапеза возобновилась.

— Над чем работал мой отец в последние годы? Я понимаю, что эта информация секретна. Но ведь уже прошло время. Я знаю, что он работал над альтернативными версиями развития России в двадцатом веке. Или все-таки дело в другом? Я буду собирать все факты и гипотезы, его последние контакты, встречи. Мы не знаем до сих пор, кто вызвал его в Россию.

— Мне это тоже неизвестно. И вообще в тот приезд я его не видел, и ничем помочь не могу.

— У вас есть адреса остальных членов группы.

Линьков и Константин Петрович обменялись быстрыми взглядами.

— Да-да, я понимаю: интересы фирмы превыше всего, — с некоторым вызовом произнесла Катя. — Но прошло время.

— Некоторые вещи не имею срока давности, — сухо сказал Линьков.

Константин Петрович поднял вверх руку.

— Надо вспомнить и подумать, — его реплика была, как платок перемирия, брошенный между двумя противниками.

— Вы надолго в Москве? — поинтересовался Линьков.

— Не знаю. Зависит не от меня.

— А от кого?

Но она ничего не ответила.

Они зашли в какое-то маленькое кафе, где пахло книжной пылью и свежей выпечкой.

Кате хотелось курить, хотя курила она редко, но это назойливое солнце, весна, нервы, история, в которую она ввязалась непонятно зачем. Нужно было все оставить, как есть. Отца она уже не вернет. И какие у нее основания думать, что его убили? Это только ей кажется, что ему помогли выпасть из окна, столкнули, хотя никто никого не видел.

Если бы не этот список, найденный в отцовских бумагах, она бы не стала приезжать в Москву. И все бы осталось по-прежнему.

— Хочется курить, — сказала она вслух.

— Это не проблема, но здесь нельзя.

— Тогда кофе. Черный и крепкий.

Две чашки с черным кофе вскоре стояли на столе. Свет падал в окно, оставляя на полу косые полосы, и от этого пол напоминал свежеструганое дерево: молочно-теплое, душистое. Наступала весна: надрывная, сумасшедшая, пьяная. Она рассмеялась, уставившись в чашку с кофе. Ее собеседник молчал.

По дороге они обсудили ситуацию и решили пока сделать паузу на день-два. Константин Петрович поможет ей достать адреса членов группы, тех, кто остался. Те адреса, что есть у нее, устарели.

Курить хотелось еще сильнее. Словно прочитав по глазам это желание, мужчина встал и вернулся через несколько секунд с пепельницей.

— Курить можно, — сказал он, — нужно только открыть верхнее окно.

Она отодвинула стакан и подвинула пепельницу.

— А сигареты?

— Купил. — Он достал из кармана пачку сигарет и зажигалку.

— Расскажи мне о себе, — неожиданно попросил он.

Ее руки задрожали.

— Рассказывать нечего. — Сигарета зажглась со второй попытки. — Закончила университет, училась в аспирантуре, сейчас пишу диссер. Вроде все.

— А твоя личная жизнь?

Она затрясла головой.

— Ноу комментс, как говорят.

— Это было так больно?

Катя вскинула на него глаза.

— Об этом даже говорить не стану. И не просите.

— Воля твоя, — мужчина поднял и развел руками. — Нет так нет.

Она потянулась наверх, чтобы открыть окно, и тут взгляд упал на полку. «Мастер и Маргарита». Какое совпадение! Она открыла книгу наугад и прочитала вслух абзац про глобус, который стал живым и налился кровью и смертью.

— Глобальная политика в действии. Поворот истории. Было в этом что-то или нет. Как разобраться?

— Не все сразу.

— Это ужасно бесит. — Катя курила неумело, колечки дыма шли одни за другим. — Бесит невозможность сделать все и сразу. Мы привыкли тянуть эту жизнь, а она, если вдуматься по существу, страшно короткая. Короче не бывает. А мы тянем ее, как резину, надеясь на то, что она бесконечна. Когда у меня умирал любимый человек, жених, я чувствовала себя такой гадкой. Он был наркоманом, я не могла его вылечить, и когда он умирал, почему-то думалось, вот отмучается. Может быть, даже в рай попадет. А когда он умер, я вдруг поняла, что ничего нет. Вообще. Есть только реальность сегодняшнего дня, какая есть: хромая, косая, глупая, паскудная, но она есть. А тот свет — это как утешение для тех, кто не умеет жить на этом. И надежда, если вдуматься, большая глупость. Потому что ты идешь на нее, как на свет маяка, и не видишь ничего вокруг. А, может быть, прекраснейшие шансы лежат у тебя прямо под ногами. Само трудное — это жить одним моментом. Когда я потеряла смысл жизни, мне тибетский монах это объяснил. Я тогда полностью ушла в себя; жила в Нью-Йорке, и мне казалось, что для меня лично наступил вот такой маленький конец света. И ничего уже больше не будет. Я чувствовала себя маленькой старушкой: сгорбленной и забитой. И вот случайно я набрела на лавочку, где учили освобождению и просветлению, так и было написано на вывеске. Сначала я даже не поняла, куда попала, а когда осмотрелась, то увидела небольшую комнату, почти пустую, какие-то раскрашенные картинки на стенах, монаха в белом одеянии, перед ним кувшин, откуда доносился аромат курений. И все. Я подошла ближе, заплатила деньги. В голове мелькнуло: «шарлатан чистой воды», стало жалко потраченных денег, подумала: «вот влипла». Но раз уж пришла сюда, то глупо поворачивать обратно. Нужно досидеть до конца, и вот, когда мы разговорились, точнее, говорил монах, с таким сложным именем, что я и не запомнила, так вот, он объяснил, что самое трудное — жить каждой секундой, потому что она реальная, а все остальное — майя, иллюзия. И мы мучаемся от тех химер, которые рождаются у нас в голове, меняя одни химеры на другие, как меняют одежду. И вот мы видим, что эта одежда нам не подходит: то мала, то велика, то потерта, то дырява. И он так хорошо говорил, что я успокоилась, а потом заплакала; плакала я долго, и он меня не прерывал. Я еще подумала: вот садист. А после он сказал, что со слезами от меня уходит часть души, которая томилась в темнице и боялась выйти наружу. Душа она ведь как цветок, ее нужно холить и лелеять. Я пришла к нему еще два раза, и после этого он мне посоветовал ни о чем плохом не думать и себя не накручивать. Начинать каждый день жизни как с чистого листа. Чем больше хлама мы тащим за собой в настоящее и будущее, тем труднее нам. Ведь этот скарб, который прибавляется с каждым днем, мы тащим на себе, а с ним надо безоговорочно расстаться. И чем скорее, тем лучше.

Катя улыбнулась.

— Он здорово прочистил мне мозги этот монах. А потом пригласил меня в Тибет. Я сказала: «Хорошо, как-нибудь», а он строго сказал: «Ну, почему „как-нибудь“, ведь это может никогда и не наступить?» Я не стала долго раздумывать и отправилась в Тибет.

Катя перевела дух и посмотрела на Константина Петровича, но тот рассеянно смотрел мимо нее.

— Вы меня слушаете? — мягко спросила она.

— Да-да, — откликнулся он.

— Тибет был захватывающ, но это отдельная история. Вернулась я оттуда притихшая, психологи сказали бы умиротворенная. Сейчас я пишу диссертацию. И все могло бы и дальше идти по накатанной колее, если бы не визит в Бостон и не разбор старых папиных вещей. Я взяла билет на самолет, и вот я тут.

— Кофе остыл, — мягко сказал ее собеседник.

Катя выпила залпом холодный кофе и с вызовом посмотрела на него.

— Ну, что вы скажете? Расклеилась девушка? Совсем никуда не годится? Скажите честно: ведь вы думаете обо мне именно так? После первого приезда осенью я уже хотела оставить все как есть, но возникли новые обстоятельства…

— Ничего не скажу, — бросил он. — Если кофе допит, то оставаться нам здесь резона нет, поговорить мы можем и на улице.

— Я там еще покурю. Вторую сигарету.

На улице были все те же теплые косые лучи солнца, которые падали, как светоносные дожди. По небу стайками неслись небольшие кучерявые облака. Листья деревьев, казалось, острыми концами были нацелены прямо в сердце, чтобы оно смягчилось и растаяло. Но Катя так просто сдаваться не собиралась. И на фиг ей эта весна, если в сердце такая глубокая неизбывная грусть.

Она закурила, прислонившись к дереву. Константин Петрович смотрел на нее.

— Красиво! — молвил он. — Весна, девушка, солнце.

— Угу! — буркнула она. — И девушка занимается расследованием убийства отца.

Он обнял ее за плечи и притянул к себе, а потом резким движением отстранил.

— Не будем забегать раньше времени.

— Но вы мне поможете? — не то вопросительно, не то утвердительно сказала Катя.

— А то, — глаза мужчины весело блеснули. — Даже и не сомневайся.

Глава 8

Ласточки и колонны

Душа моя — Элизиум теней,

Теней безмолвных, светлых и прекрасных,

Ни помыслам годины буйной сей,

Ни радостям, ни горю не причастных.

Федор Тютчев

Киев. Конец XIX века

Он писал роман об Иисусе, страдающем и кротком, роман о Сатане, который вечно искушает и чье присутствие в этом мире явно и неоспоримо. Но он помнил свою первую встречу с ангелом, которая была так давно, что всех обстоятельств уже и не помнил. Но, если постараться, воспоминания воскреснут…

Миша открыл глаза, сквозь зеленые листья деревьев лился свет, широкий, ровный. Это был океан света, он протянул к нему руки, слез с кровати и подошел к окну.

За окном был целый мир, росли цветы, летали бабочки, листья деревьев трепетали от ветра. А еще выше виднелся кусочек неба и белый купол с золотым крестом. Все было залито светом, а на самом верху золотого креста парило некое существо, излучавшее свет. Лица маленький Миша не мог различить, главное было чувство света, в котором купалось все.

Мише показалось, что этот сидевший смотрит на него и хочет что-то сказать, он был далеко и одновременно близко. Но вместо слов полилась музыка, нежная и тихая.

Никого вокруг не было, и Мише показалось, что сейчас он может войти в эту картину, в этот пейзаж, и остаться там навсегда. Он перекинул ногу через подоконник и спрыгнул на землю. Было невысоко, но он упал и ушибся, нахмурился и потер ушибленное место рукой. Мать была на кухне, он слышал ее голос, ее песни, она что-то напевала младшей сестре Варе. Никого нет, и можно выйти на улицу. За калитку.

Незаметно Миша дошел до калитки, она была неплотно закрыта, и, толкнув ее, очутился на улице. Прямо перед ним шла дорога вверх, а в конце была церковь, солнце заливало ее, и он какое-то время стоял, сощурившись, нежась в этом облаке света.

Миша посмотрел на траву, росшую по бокам дороги. Показалось, она изменила цвет. Из зеленой стала бело-золотистой. И словно она была живым существом, внимала ему и смотрела на него. Миша прислушался. Сладкая тихая музыка стала громче. И тот, сидевший наверху, все еще был там. Он ждал его.

Миша сделал шаг, другой. А потом побежал, и ему чудилось, что он летел, парил, тело стало невесомым. Еще немного, и он оторвется от земли, полетит. И здесь он услышал крик матери.

— Миша! Куда ты пропал? Ах ты, непоседа, разбойник.

Мать догнала его и, шлепнув, схватила под мышку.

— Я тебя зову-зову, ищу-ищу, а ты вот где. Не спросившись, ушел и пропал. Разве можно маленьким мальчикам выходить одним за калитку, на улицу. Ни-ког-да.

Мать поставила его на землю и для большей убедительности шлепнула еще раз.

— Я пошел туда, — сказал он таинственным голосом.

— Куда?

Сын махнул рукой перед собой.

— Там был он, в золотом свете.

— Кто он?

Миша зажмурился.

Но как можно было рассказать то, что он видел?

— Как на картинке, которую мне вчера дали, — пробасил он.

— Ангел?

— Да, — обрадовался Миша, теперь он понял: кто это. Ангел!

— Господи. Батюшки, — сказала Варвара Михайловна, щупая лоб сына.

Не заболел ли он? Только этого еще не хватало. Тогда Вера и Надюня расквасятся. Да и маленькую Варю трудно уберечь от хвори. Но Мишин лоб горячим не был.

— Пошли, — мать взяла его за руку. — Больше так никогда не делай, понял?

И они отправились в обратный путь. Домой.

— А если он позовет?

— Если позовет? — задумалась Варвара Михайловна. — Скажи, что ты не можешь никуда пойти без разрешения папы и мамы. Так ему и скажи.

— Он умеет говорить?

— Конечно, только не все могут услышать. Дети могут.

— И ангел станет мне другом?

— Если только ты будешь себя хорошо вести. И слушаться взрослых.

В разговорах они дошли до дома, Варвара Михайловна толкнула калитку. И услышала голос подруги.

— Нашелся?

— Да, слава богу, едва поймала. Такой пострел. Шустрым будет. Иди в комнату, я скоро приду.

Он забрался на кровать и заснул. Ему снился ангел, который взял его за руку, и они пошли вместе по дороге. На этот раз мать его не окликала и не отводила домой.

Проснулся Миша, когда мать вошла в комнату и позвала его ужинать.

За ужином она пожаловалась отцу.

— Ушел без спроса за калитку. Сказал, что видел ангела, который и позвал его. Едва поймала. Так бы и искали до вечера.

— Хм, — отец положил вилку, наклонил голову набок и спросил: — Молодой человек, и зачем же вы так вашу любезную матушку напугали? Нехорошо.

От строгого голоса отца он хотел было зареветь, но передумал. Он не маленький.

— Вот, когда пойдете в гимназию, там вас дисциплинируют. Будет плодотворное влияние на ваши умственные и душевные порывы, — продолжил отец.

Допивая компот, Миша подумал: скорее бы гимназия, а то с ним совсем не считаются, не верят и относятся, как к сестре Наде, которая только под ногами путается и смеется.

До гимназии было еще несколько лет. В семье Булгаковых рождались дети. Один адрес сменялся другим, возрастающая семья требовала новых условий. В доме звенели детские голоса, смех, и над всем реял повелительный голос матери. Царицы, Королевы, Владычицы.

Миша легко представлял себе мать с короной на голове. Как она сидит на троне и отдает всем приказания. А дети выполняют их.

Варвара Михайловна иногда с тревогой смотрела на Мишу, почему-то его взгляд был не по-детски серьезен, но одновременно в нем пряталась смешинка, знак, что это ее сын. Унаследовавший легкость, юмор, искрометность.

Муж был другим, его серьезность и основательность счастливо дополняли ее. Это был ладный гармоничный союз двух людей, прекрасно осознававших, для чего они вступили в брак. Для воспитания большой дружной семьи.

Они решили, что дадут детям хорошее образование и ничего не станут для этого жалеть.

Александровская гимназия, куда пошел учиться Миша, была лучшей в Киеве. Долгое время единственным учебным заведением города являлась Киевско-Могилянская Академия (позже ставшая Духовной Академией).

Но в 1809 году открылась Первая мужская гимназия, разместившаяся на Печерске, в Липках. Позже она переехала на Бибиковский бульвар. Название Александровская — напоминало о победе Александра I над Наполеоном.

Важным моментом для определения в гимназию был ее статус. Особым уставом 1811 года она была отнесена к высшим учебным заведениям и после основания в Киеве университета гимназисты имели преимущества при поступлении. Путь в университет был для них открыт.

Первый день учебы со временем как-то стерся в памяти. Миша помнил вихрастые головы мальчишек, собственную напускную серьезность и желание поскорее очутиться дома. Скинуть форму и снова стать свободным человеком.

— Как тебе первый день? — спросила дома мать, а подскочившая маленькая Варя потрогала блестящую пуговицу на сюртучке.

— Хорошо, — сказал Миша.

— Устал?

Он мотнул головой.

— Нет.

— Ты теперь туда каждый день ходить будешь? — поинтересовалась Вера.

— Тебе Вера тоже скоро за учебу, — весело сказала мать. — Будешь учиться письму, математике, рисованию. Получишь кол, лишу сладкого.

— А два кола — будешь сидеть дома и разучивать гаммы, никуда не выходя, — подхватил Миша.

— Мой руки и иди за стол. Не пугай Веру, — сказала мать. — Сам не вздумай колы получать.

— Что такое «кол»? — спросила Надя, прижимаясь к матери.

— «Кол» — это хуже не бывает. Значит, мальчик или девочка ленивые и не старательные. И, когда вырастут, ничего хорошего из них не получится. Учиться надо прилежно, с чистым сердцем.

— А ты, мама, хорошо училась?

— Я и сама учила. Преподавала в женской гимназии. Была строгая-строгая, и меня все слушались.

— Это давно было?

— Очень давно. Вас, дорогие дети, еще и на свете не было.

Как странно! Детство вставало перед ним, близкое и родное. Мама! Кажется, он сейчас расплачется. Этот роман вытягивает все соки. Любимый, проклятый и единственный…

Москва. Наши дни

Адрес профессора Голубицкого Екатерина запомнила. Было искушение позвонить Марку и поехать туда вместе, но что-то останавливало ее, потому что есть вещи, которые лучше делать без свидетелей. Например, тот разговор, который должен был состояться.

Она даже не знала: как приступить к нему. Потому что в воображении прокручивались разные картины, и каждый раз картина складывалась по-новому. Но она должна показать ему те листы с записями человека, который следил за Булгаковым.

Не зная, на чем остановиться, Екатерина старалась держать в памяти основную канву предстоящей беседы, и была твердо намерена не отступать от нее. Но вместе с тем в голову лезли посторонние мысли вроде той, как Марк мил, и, кажется… Здесь она говорила себе: «стоп, стоп», делала глубокий вздох и дальше уже дышала размеренно, чтобы унять возникшее сердцебиение. Все это было ни к месту и ни к чему.

Те старые отношения были, как рана, которая зарубцевалась, но, оказалось, не до конца…

Катерина боялась, что отношения опять будут запутанными и тяжелыми. А хотелось легкости, смеха и беспечальности. Кроме того, сейчас, «ну, совсем не время», — разговаривала она сама с собой.

«А когда будет время?» — возражал кто-то внутри нее. Когда? И может ли для чувств быть специальное время. Они ведь такие спонтанные.

«Ну все, Катерина, все, — сказала она себе. — Успокойся».

Так, сердясь на саму себя, она дошла до нужного дома и задрала голову вверх. Теперь при свете дня она рассмотрела этот дом лучше — прелестный особнячок, из тех, что притаились в самом центре Москвы в тесных милых переулках.

Катерина нажала на кнопку домофона, но ответа не было. Мелькнуло предположение, что профессор спит, хотя время было уже около двенадцати, но от ученых людей и представителей богемы можно ожидать всего.

Самое время развернуться и уйти, но что-то заставляло ее стоять на месте и регулярно нажимать на кнопку вызова, пока дверь с той стороны не распахнулась, и из подъезда не вывалилась жизнерадостная пара хипстеров в узких штанах и растянутых куртках.

Парень и девушка выглядели почти одинаково, если бы не розовые волосы девушки, которые торчали в разные стороны, как зубцы короны.

Воспользовавшись моментом, она нырнула внутрь, и там, когда тяжелая дверь захлопнулась за ней, перевела дух. Это был не рядовой московский подъезд, а настоящая парадная — гулкая, с высокими потолками и лифтом в шахте.

Широкие ступеньки лестницы вились справа, но Катя решила поехать на лифте. На пятом этаже лифт остановился, и она решительно вышла из него. Она вообще сейчас была полна той самой решимости, которая на самом деле является предвестницей откровенного мандража.

Катя чувствовала себя как пловец перед прыжком в холодную воду: страшно, но прыгать нужно. И вообще — взялся за гуж, не говори, что не дюж. Ей было нельзя останавливаться на полпути, и она сделала еще один шаг по направлению к двери. А потом — еще.

Она стояла и держала палец на кнопке звонка. Здесь тоже была тишина.

Ничего страшного: всякое бывает. Но она почему-то не уходила. Провела рукой по обивке, словно желая исполнить: «Сезам, откройся». Наконец, женщина развернулась и на этот раз не воспользовалась лифтом, а пошла по лестнице, медленно спускаясь вниз. И здесь она услышала, как лифт остановился на пятом. Она подошла ближе к перилам и подняла голову вверх.

В проеме было видно, что какая-то девушка в кожаной куртке стоит и звонит профессору в дверь. Катерина замерла. То, что девушка сделала дальше, изрядно удивило. Та достала из сумки ключи и открыла ими дверь.

Катя моментом влетела на этаж. Она стояла у двери, когда та распахнулась, и девушка налетела прямо на нее: бледная, с трясущимися руками.

— Там… там… — пыталась выдавить она.

— Что? — Катя сильно тряханула ее за плечи.

— Он мертв. Его застрелили.

— Постойте, я вас знаю. Мы виделись на лекции Голубицкого, которая была недавно.

Девушка судорожно вздохнула.

— Да? Простите, мысли путаются. Но мне ваше лицо тоже кажется знакомым. Вы шли к нему?

Катя кивнула.

— Тогда зайдем вместе. Надо вызвать полицию.

— Но я не хотела бы светиться. Я иностранка, когда-то жила в Москве, но потом с семьей эмигрировала.

С минуту-другую девушка сосредоточенно размышляла, наконец, кивнула.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему. Меня зовут Арина.

— Екатерина.

— Оставьте ваш телефон. Я вам позвоню.

Дома она не находила себе места. Связано ли убийство профессора с визитом к нему? Или там были другие разборки, хотя трудно было себе представить: в чем мог быть замешан пожилой мужчина с безупречной репутацией ученого, чья жизнь, казалось, была ограничена сугубо сферой научных интересов. И все же его убийство — жуткая реальность, отмахнуться от которой невозможно.

Она ждала звонка от странной девушки с певучим русским именем Арина. И когда та позвонила вечером, они договорились встретиться на следующий день в кафе в Лялином переулке.

В этих переулках только и сохранился дух уже исчезающей Москвы. Поездив по миру, Катя была вынуждена констатировать, что урбанизация повсеместно сделала свое дело, и все современные дома похожи друг на друга, как уменьшенные копии спичечных коробок, а вот различия наступали на уровне «древности», когда каждый город еще хранил «лица необщье выраженье».

«Булошная» в Лялином переулке, напоминавшая корму корабля, отправившегося в бурное море, внутри была по-европейски изыскана и уютна. Арина уже сидела в углу, уткнувшись в смартфон. Когда Катя подошла ближе, она вскинула глаза:

— Привет! — и Катя опустилась на стул.

— Ужасно все это. Он был мне как отец. Его жена умерла, детей не было. Я была его аспиранткой, он называл меня «Аришечкой-малышечкой» и еще «Аришей посадницей». И сильно гордился мной, считая, что я подаю надежды в филологии, и я — будущее светило науки. Я-то так не считала, но все равно было ужасно приятно. Год назад он дал мне ключи от квартиры, сказав: «Так, на всякий случай». И кто бы мог подумать, что этот случай и наступил. Я даже не могу об этом думать, настолько все ужасно, и я честно до конца не поняла этой потери. Все кажется дурным кошмаром: я проснусь, а все в мире на своих местах. И врагов у него никаких не было. По крайней мере, мне известных, — прибавила Арина после недолгого молчания. — Вас-то каким ветром занесло к нему?

Катя задержала вдох. Объяснять все было слишком долго. Но и от ответа уклониться нельзя. Пришлось объяснять, опустив многое.

На поверхности Катина версия выглядела следующим образом: она приехала из Америки для сбора материала по диссертации — в частности, по аспектам русско-американских отношений в 20-30-е годы XX века.

Здесь всплыл интересный эпизод — бал в американском посольстве, его интерпретация Булгаковым. Да и вообще все, что связано с Буллитом, бывшим в то время послом США в России.

Выслушав ее, Арина нахмурилась:

— Мне он почему-то о вашем визите ничего не сказал, а ведь привык многим делиться.

На ответ Кати, что, возможно, не придал визиту никакого значения, ее собеседница качнула головой.

— Не думаю, скорее, все наоборот.

Многоярусная люстра поблескивала золотисто-хрустальным светом.

— Заказывайте, — предложила Арина. — Я заявилась сюда пораньше и успела уже выпить чашку кофе. Но за компанию закажу еще одну.

Кофе они пили в молчании.

— Нет, я все-таки не пойму, — стукнула кулачком по столу Арина, — почему он промолчал о том, что вы были у него? Почему я ничего не знаю? Почему? А вдруг в этом и есть разгадка? Бал Воланда — вещь прелюбопытная. Кому было адресовано это послание? Или, выражаясь по-современному, этот «месседж»?

Катя кратко рассказала о себе, хотелось выложить все как есть, но что-то мешало это сделать.

Насколько она может доверять Арине? Все-таки это секретная информация. Не ей принадлежит это все, не ей. Но несколько минут спустя Арина сказала об интересном факте — профессор упомянул ей, что как-то к нему приходил один человек с просьбой прокомментировать документы, связанные с Булгаковым.

Больше Валентин Христофорович ничего не сказал, но напустил таинственный вид и многозначительно обронил, что это может стать сенсацией.

Москва. 1934 г.

Он понимал, что без кота ничего не получится. И почему ему сдался этот кот — хитрый, блудливый. Он прямо стоял перед глазами. Кот напоминал одного приятеля. Тот все время назойливо мельтешил перед глазами.

— Господи, помилуй, — воскликнул он с раздражением, — избавь меня от него!

Роман рождался мучительно, хотелось бросить и больше к нему не возвращаться. Но что-то выше его упрямо вело вперед.

«Нельзя сдаваться, — уговаривал он самого себя, — никак нельзя. Это — скверно!»

В такие моменты он вспоминал своего отца и ощущал его незримое присутствие рядом.

Во МХАТе на «Днях Турбиных» он и увидел впервые Буллита. Посол сидел с дочкой во втором ряду, он с Леной — в шестом. Во втором антракте Вельс подвел Буллита для знакомства. И сразу все пошли за кулисы знакомиться с актерами.

Взгляд американца прожигал. Ледяной пожар, так можно было назвать его. И еще была в нем некая бесовщинка, от чего хотелось перекреститься. Буллит хвалил пьесу и говорил, что смотрит ее в пятый раз, при этом смотрел прямо в глаза, в них полыхало тяжелое пламя. Было чувство, что встретятся еще. Вечером размышлял о нем — странный персонаж. Яркий и колоритный. И при этом явно литературен, без всяких скидок. Хоть вставляй в раму и пиши.

Мучал «Мольер». Чехарда во МХАТе. Постоянная смена лиц, интриги. И тоска. Грызли предчувствия, что «Мольера», скорее всего, так и не поставят, затянут, сократят и в результате выкинут. От начинал уже уставать от МХАТа, подумал, что точно родился не вовремя, надо было родиться сто лет назад, о чем он когда-то писал в письме к сестре Надюше.

С годами он ощущал все большую усталость от текстов, жизни и самого себя. Да еще эта боязнь открытых пространств.

Продолжалась работа над пьесой, посвященной Пушкину. Он писал ее совместно с Вересаевым. Булгаков вспомнил, как возник замысел — пьеса без Пушкина. Без.

Это будет чудесно и живо, только бы никто не испортил замысел, не превратил в пошлость или тривиальность. Его бесило, что Станиславский разбирал Мольера, но не игру актеров, а судил его пьесу своими нелепыми и наивными замечаниями, требуя бесконечных переделок.

Весна чувствовалась все сильнее, а вместе с ней снова звучал в душе вальс из «Фауста» — мощный торжествующий, как разливы Днепра.

«Весной непременно что-нибудь случится, — шептал он. — Непременно».

Апрель — месяц коварный. Но луна сейчас замечательная, и там над Днепром, и здесь, в Москве.

Незримая и неслышимая музыка всегда рядом.

Пришло приглашение на бал в американское посольство. Костюм — фрак.

Боже милостивый, где его взять?

Вспомнилась безумная мечта стать оперным певцом, вот тогда уж у него был бы фрак. Непременно. Лена предложила пойти к портному и заказать черный костюм. Он согласился, подумав, какая несправедливость, что у него нет даже фрака.

Почему-то эта мысль засела в мозгу. Ни Парижа, ни фрака.

Но бала он ждал с нетерпением. Подумалось, что там все будет великолепно. Мысли вертелись вокруг бала.

Секретарь Буллита пригласил обедать, но он решил сделать зеркальный жест — пригласить к себе. На ужине были два секретаря из посольства, оба весьма сносно говорили по-русски. Так что вечер был приятным. И снова разговор о паспортах. Он надеялся, что они помогут, поддержат, если не явно, то тайком, украдкой.

В предчувствии события почему-то стала сильнее болеть голова. Пройдет ли она там? Неизвестно.

Что это за бал? Луна, весна, сбор людей в черных фраках. И музыка, музыка…

«Спешу сообщить в своем донесении, что МАБ сильно упал духом после неудачи с паспортами. Он надеялся с женой выехать за границу, но не получилось. Отказали только им, на улице означенному субъекту стало плохо. Все видел своими глазами.

К тому же постоянные придирки во МХАТе, неизвестно выйдет ли „Мольер“. Идет работа над пьесой „Пушкин“, которую он пишет вместе с другим писателем Вересаевым. Они знакомы давно. Оба врачи, оба интеллигенты и относятся друг к другу с уважением. Но Вересаев писатель старой школы, приверженец истории и фактов, тогда как Булгаков доверяет своему воображению и любит вольные трактовки.

Между двумя авторами зреет напряжение и непонимание. Вересаев не хочет отступать от исторической правды, Булгаков — за более сложные персонажи.

Пьеса Пушкин носит название „Последние дни“, возможно, писатель подразумевает себя, так как жалуется, что жить и работать ему здесь не дают.

Хочет вырваться за границу, но свое желание маскирует, так как боится, что тогда его точно не выпустят. Поэтому внешне старается выглядеть безразличным и спокойным. Надеется на американцев, поэтому от дружбы с посольскими не отказывается.

Внимание Буллита ему явно льстит. Надеется на помощь с его стороны в распространении пьес за границей, а также в выдаче заграничных паспортов.

Жена Елена ограждает мужа от старых знакомств, в частности с пречистинским кругом, а также от общения с родными. Сестры Булгакова видятся с ним редко.

Главный человек для него — жена. Он живет с ее сыном и относится к мальчику хорошо, как к собственному ребенку. У Елены, как я уже писал, сестра Ольга Бокшанская, секретарь Немировича-Данченко. Сестры дружат, но и между ними случается непонимание и размолвки.

Вполне возможно, что Бокшанская — тайный осведомитель. И сестры… (далее неразборч.) Турбины — вещь явно антисоветская, но яркая и получившая популярность, хотя целый ряд пролетарских писателей, идеологически подкованных, не были согласны с такой трактовкой и выступали против пьесы.

Темы, за которые берется МАБ, неоднозначны и сложны для рабоче-крестьянского мировоззрения. „Адам и Ева“, „Блаженство“, о машине времени. Ранее были „Зойкина квартира“ и „Багровый остров“, которые можно рассматривать как водевиль или гротеск. Пародию на советскую действительность. Не говоря уже о насквозь антисоветском „Беге“.

Немудрено, что у писателя с таким неустойчивым мировоззрением всегда возникают проблемы. Если бы он исправился… (далее зачеркнуто) или написал бы пьесы во славу Партии или Самого, то все бы для него изменилось.

Булгакова не выпускают, потому что не верят, что он вернется, у него есть родственники за границей. Брат в Париже, не исключено, что он захочет остаться во Франции, не будет связывать свою жизнь и работу с Советской Россией.

Тот самый тайный роман пишется. Непонятные герои. На этот раз антисоветская тематика сменилась поповско-христианской. Герои — Иисус Христос и Дьявол, Иешуа Га-Ноцри и Воланд, что дает Булгакову мало шансов на публикацию романа и его признание в широких читательских кругах. На что он надеется — непонятно.

Это еще один вызов сообществу писателей и генеральной линии Партии, которую писатели должны выражать. Чтение романа на дому показывает, как писатель далек от нужд простых людей. Он смотрит на слушателей и ждет их реакции.

Сцены с Христом — унылы и скучны. Христос показан как человек, который хочет, чтобы его распяли, он не делает ни малейших попыток к спасению. Есть еще один герой Понтий Пилат, олицетворение права и римской власти, он передает Христа в руки Синедриона.

Так вот Синедрион… (неразборч.). Это похоже на суд, который царит в СССР во главе с Вышинским, когда шли приговоры и чистки. А Пилат, в таком случае, намекает на Ст… так как верховный властитель предает Мастера в руки Синедриона… Так и Сам отдал Булгакова на растерзание литературным критикам, не вмешиваясь в развернувшуюся травлю. Описание суда производит гнетущее впечатление, думается, что в дальнейшем писатель его уберет, так как намек слишком очевиден, и это может не понравиться (далее зачеркнут).

Нельзя не дать описание жене Булгакова. Елена Булгакова прежде носила другую фамилию — Шиловская. И Булгаков являлся ее третьим мужем. Как и она у него. Дама примечательной наружности, ухаживающая за собой, умеет принять гостей и поддержать беседу. Она дает меткие характеристики окружающим, но главное ее качество — она очень наблюдательна, и ее трудно обмануть или обвести вокруг пальца»…

Буллит отложил донесение в сторону и подумал, что судьба Булгакова напоминает ему драму древнегреческого размаха.

Наши дни. Москва

Анна сидела в кабинете Марка и смотрела на него, Он звонил по телефону — нахмуренный и несчастный, Анна понимала, что, наверное, премьеру придется перенести, а это для него — удар!

Наташа стояла рядом — тоже несчастная, потому что настроение начальника не может не отражаться на его подчиненных…

— Никакой зацепки по этому Владимиру Вольфу, — сокрушалась Анна. — Как сквозь землю провалился.

— Ага! — шмыгала носом Наташа, у нее была аллергия на цветение и красный распухший нос и слезящиеся глаза были негласным укором всему остальному человечеству, устойчивому к природным явлениям.

— Лето скоро! — сказал Марк, закончив разговор. — Я думал триумфатором отдохнуть на брегах Южных морей.

— Мальдивы? — спросила Наташа, внезапно строгим и высоким голосом, словно Мальдивы были крайне неприличным местом, за которое нужно сделать выговор.

— Какие Мальдивы? — махнул рукой Марк. — Сдались всем эти Мальдивы. Есть и другие красивые места. Например, Греция! Сардиния, Корсика!

— Да… — мечтательно сказала помощница Марка. — Греция — Афины и Парфенон, Корсика — Наполеон Бонапарт… Я, наверное, в Турцию поеду в августе, а в июле буду отдыхать в России. В Тверской области… у меня там родственники живут… Да, вот… — наморщила она лоб, — вспомнилось: однажды мы разговорились с Владимиром Вольфом. И он сказал, что жил в тех местах. Назвал город в Тверской области. Я сразу спросила: он оттуда родом или у него там дом-дача, но он как-то смутился и быстро перевел разговор на другую тему.

— А что! — сказала Анна. — Вдруг это и есть зацепка?

— Боже! — простонал Марк, схватившись за голову. — Ну сделай же что-нибудь, Анна. Съезди туда, вдруг он и правда там…

— Это вряд ли, но надежда…

— Не умирает, — подхватил Марк. Он раскрыл кошелек и достал оттуда четыре пятитысячные бумажки. — Это тебе на первых порах, надеюсь, хватит. Если что — сигналь! Подкину…

Глава 9

Город забытой мечты

— Нынешнее время, — начал он сам, помолчав минуты две и все смотря куда-то в воздух, — нынешнее время — это время золотой средины и бесчувствия, страсти к невежеству, лени, неспособности к делу и потребности всего готового. Никто не задумывается; редко кто выжил бы себе идею.

Федор Достоевский «Подросток»

Наши дни. Город N*

Анна ехала в город N со смешанными чувствами: с одной стороны, не хотелось уезжать из Москвы, когда мог вот-вот приехать Данила. Хотя, если положить руку на сердце, то ее возлюбленный отличался крайне непостоянным графиком работы: и любая запланированная поездка могла сорваться в самый последний момент только потому, что нужно было ехать в другое место или возникли неожиданные обстоятельства.

Поэтому на его приезд она особо и не рассчитывала, но в глубине души жила все же надежда, такая робкая и пугливая, что при любом приближении железобетонных доводов и умозаключений она сразу же куда-то испарялась. С другой стороны, хотелось поехать и развеяться подальше от Москвы.

Анна пришла к выводу, что несмотря на то, что в глубине души она считала себя законченной урбанисткой, не любила дачи и возни на свежем воздухе, тем не менее, перспектива провести несколько дней в уездном городе, который не был еще охвачен «небоскребоманией» и сохранял свою в хорошем смысле провинциальность, привлекала. Это был повод отвлечься от собственных мыслей и забот, и, как говорил ее шеф Вася Курочкин, перезагрузить голову.

Ее мысли плавно вернулись к Васе. Сейчас Вася находился на подъеме. Он был увлечен одним историческим проектом и поэтому не обращал на нее особого внимания. Текущей работой занималась она одна. Да и то сказать, работы сейчас почти не было.

У них так всегда — то ничего, то идет поток. И неизвестно, что лучше. Есть работа — хорошо. Значит, ты востребован и занят, да и материальные выгоды и преференции еще никто не отменял, нет работы — плюс в том, что больше свободного временя для себя и отдыха.

Но без денег любой отдых превращается в домоседство и сидение у компа или валянье на диване с книжками. Ну, еще могут быть вылазки в парк или за город.

Анна ехала в электричке и смотрела в окно. Деревья закипали нежной зеленью. Она подумала, что именно весной зелень имеет такие нежные светлые оттенки, как будто деревья только что окунули в чистую воду. Она достала из сумки книгу и стала читать, но спустя несколько минут задремала. Потом проснулась и снова стала глядеть в окно, посмотрев на экран мобильного, поняла, что скоро уже станция назначения.

Дореволюционный вокзал был прекрасен, она подумала, как замечательно, что первым делом взгляд упирается в это старомодное милое здание, а не в современный уродливый новодел.

Гостиница, сведения о которой она нашла в Интернете еще в Москве, размещалась на главной площади, которую увенчивал белоснежный собор. Перед собором стоял памятник Ленину, который указывал рукой куда-то вдаль, наверное, звал к строительству коммунизма и светлого будущего. От площади убегали улицы с низкими двухэтажными и трехэтажными домиками, выкрашенными в нежные светлые тона от голубого до розового. От этого город имел какой-то пасхальный праздничный вид, что прибавило Анне настроения, и она ускорила шаг, направляясь к гостинице.

Ее зарегистрировали и выложили на стойку ключи. Подхватив их, Анна пошла по боковой лестнице на второй этаж.

Номер был чистым, простыни прохладными и накрахмаленными. Из окна открывался вид на домики, чьи крыши утопали в высоких деревьях.

Анна подумала, что можно сходить на речку, а потом уже приступать к заданию, но прежде следовало найти приличное кафе и пообедать.

Кафе находилось на полпути к реке. Местная жительница, которую она остановила и спросила о кафе, показала рукой вниз.

— Кафе «Серебряная рыба», — громко сказала она.

Как блесна, сверкнула крыша.

— «Серебряная рыба» очень хорошее кафе, мы там любим дни рождения отмечать и праздники. Сходите, не пожалеете.

У входа в кафе развевались воздушные шарики в виде рыб и стояла скульптура серебристой рыбы, почти утонувшая в высокой траве, от чего складывалось впечатление, что она плывет по этим зеленым волнам.

В кафе было два зала — побольше и поменьше.

Анна зашла в зал поменьше, и оттуда открывался вид на реку, которая блестела внизу темно-серой водой. Река виднелась не полностью, ее закрывали высокие деревья с раскидистыми кронами.

Неожиданно Анна поняла, что проголодалась. Она заказала отбивную с пюре и салат. Потом клюквенный морс и пирожок с абрикосовым вареньем.

Народу в зале было немного. Ее внимание привлек худощавый мужчина лет сорока или моложе, в клетчатой рубашке и джинсах непонятного цвета. Он был светло-рыжим с небольшой бородкой. На шее висел массивный крест на цепочке. Перед ним стоял стакан чая. Он, прищурившись, посмотрел на Анну, и та почувствовала, что невольно краснеет.

Анна уткнулась в тарелку, но через пару секунд почувствовала, что над ней нависла тень.

— Можно присесть? — и не дожидаясь ответа, мужчина плюхнулся на стул. — У нас тут вкусно кормят. Галка старается. Повариха она классная, раньше в Москве работала, но умерла мать, и она вернулась сюда, говорит, что родные места на душную Москву больше не променяет. Сейчас Галка здесь главный повар, но собирается открыть собственное кафе или это выкупить. Но это ее дела, и нас они не должны волновать. Может, познакомимся. Григорий.

— Анна.

— Замечательное имя. По-древнееврейски «благодать». Знаете?

— Мне столько раз об этом говорили.

— А я напоминаю.

Он смотрел, как она ест, и Анна смутилась.

— Хотите, я вам закажу еду?

— А-то думаю, как вас деликатнее об этом попросить. Я тут свободный художник, заработки случайные. Поэтому то сыт, то голоден. А здесь является столичная фея типа вас и дает художнику тарелку супа. Ангел!

— Заказывайте, — со вздохом сказала Анна.

Вот чем объяснялся интерес «свободного художника» к ней. Он хотел, чтобы его элементарно накормили. А уж она-то подумала, что тот питает к ней мужской интерес. Но не тут-то было!

Художник заказал тарелку наваристого борща, два салата и отбивную с рисом. Расправившись с салатом и борщом, вскинул глаза на девушку и добродушно улыбнулся.

— Два дня не ел. Вы моя спасительница.

— Я рада! — пробормотала Анна.

Она ощущала неловкость, которую не могла преодолеть.

— Вы не подумайте ничего плохого, в такой безденежной ситуации может оказаться каждый из нас.

Она кивнула.

— И что вас сюда привело?

Анна насторожилась.

— Просто так. Приехала полюбоваться красотами города.

— Ну, это вы слишком. Город у нас, конечно, красив, но ничем особенным от других русских городов не отличается.

— Вы считаете, что я не могу просто так приехать сюда на несколько дней отдохнуть?

— Можете, не обращайте на меня внимания.

Солнце бликовало в деревьях, ныряло в речку, лучики скользили по стакану с холодной водой, который стоял перед Анной.

— Я ведь и вправду художник. Летом выезжаю сюда на пленэр, рисую пейзажи. Осенью и зимой устраиваю выставки.

— И как? Получается?

Художник несколько секунд вслушивался в ее слова, словно проверяя: не ерничает ли она над ним.

— Выставки персональные делать сейчас дорого, мы вскладчину аренду зала оплачиваем и выставляем сборные «солянки».

— Успешно?

Гриша насупился.

— Нормально. Могло быть и хуже. Слушай, а ты меня кофе не угостишь с пирожным? Я сладкое люблю — жуть!

— Угощу.

Они обменивались репликами, в перерывах между разговором возникали паузы. При этом говорил больше Гриша, он хвалил окрестности, рассказывал историю города. Да еще так подробно, что Анне показалось, что он набивается в гиды. А что? Наверняка рассчитывает на регулярный харч в обмен на городские истории. Наступил момент, когда она встала из-за стола и сказала:

— Ну, я пошла!

— Ты на речку? — вскинулся Гриша. — Я с тобой… Там пройти нужно с умом, можно поскользнуться и скатиться вниз кубарем. Я тебя проведу.

Подумав, что, во-первых, легко от него не отвяжешься, а, во-вторых, без провожатого и вправду плохо, Анна решила принять предложение своего нового знакомого.

Дорога до реки ныряла в кусты и оттуда вилась серпантином вниз. На особо обрывистых местах Гриша помогал ей спуститься, придерживая за руку.

Вскоре они вышли к реке с извилистыми берегами, прямо перед ними старое дерево склонялось к воде, нижний корявый сук напоминал очертаниями перевернутый холм. Неподалеку стоял рыбак с удочкой и сосредоточенно смотрел на воду.

— Это дядя Миша. Он всегда здесь стоит. Говорит: заповедное место, хорошо клюет. Но, по-моему, он просто отдыхает от жены. Она у него еще та мегера.

— Мог бы выбрать другой отдых.

— Да ты что? — Гриша окинул ее взглядом и покачал головой. — Что может быть лучше? Тишина, зелень, вода нервы успокаивает. Сплошной дзен, бери и лови!

Анна смотрела на воду, да, в этой благости есть, конечно, своя прелесть, что и говорить. Раздался легкий шум. Дядя Миша подсек небольшую рыбешку и, причмокнув губами, вытащил ее из воды и кинул в ведро, стоявшее сзади него.

— Хочешь, ко мне сходим в мастерскую, картины посмотришь?

— Надеюсь, без глупостей, — строго ответила Анна.

Но Гриша, погладив рыжую бороденку, сказал, что все в порядке, и за свою честь она может не волноваться. Он — настоящий джентльмен.

Почему Анна согласилась пойти в мастерскую к Грише, она и сама не могла бы объяснить. Наверное, есть внутренние импульсы, которые не поддаются рациональному объяснению.

Гриша жил почти на окраине в покосившемся доме с хлопающей калиткой.

— Ты не смотри на обстановку, руки у меня до всего не доходят.

Он усадил ее за стол на веранде. И сказал, что он мигом.

Через десять минут позвал ее, и, переступив порог мастерской, Анна поняла, что он спешно прибирался, чтобы достойно встретить гостью.

В углу стояло ведро с непонятной жидкостью, а мусор был спешно сметен к стене. Картины стояли, прислоненные к стене; Гриша поворачивал так, чтобы Анна могла их рассмотреть. Пейзажи были хорошими, в них проглядывались теплота, мастерство и еще нестандартный взгляд; Гриша старался подметить что-то особенное в каждом ракурсе. Понравился один двухэтажный домик с белыми наличниками, утопавший в высокой сирени.

— Миленький.

— Да. Красивый дом. Почти в самом центре города находится, вроде бы пустой был, но кто-то недавно объявился в нем. Я проходил мимо и видел мужчину, копавшегося в сарае. Я здесь все как свои пять пальцев знаю, поэтому сразу секу: что и как. Кто приехал, а кто уехал. Я его специально окликнул, чтобы поздороваться и познакомиться, вдруг чем-то полезен окажется, А он как-то быстро посмотрел на меня и тут же голову опустил, я понял, что никого знать он не хочет. Ну, что ж! Я никому не навязываюсь. Не хочет и не надо, у меня и без того знакомых — полгорода. Если не больше.

— Не скучно здесь жить?

— Не-а. Каждый день что-то новое, да и рисую много, скучать не приходится. Иногда компании собираются, тоже развлечение. Так и лето проходит. А осенью обратно в Москву. Время летит. Глазом не моргнешь.

— Ты знаешь, — неожиданно сказала Анна, — я ведь приехала сюда не просто так.

— Я так и понял, — быстро воскликнул Гриша, словно обрадовавшись своей проницательности.

— Мне нужно одного человека найти.

— К твоим услугам! Кто, кроме меня, лучше тебе расскажет обо всех. Я же сюда уже десять лет езжу. Дом мне от бабки достался.

Молча Анна выложила перед ним фотографию.

— Вот этого человека нужно найти, и чем скорее, тем лучше.

Гриша внимательно смотрел на снимок. Потом поднес его к глазам.

— Ч-черт! — свистящим голосом сказал он. — Этого человека я и видел у того дома, который ты только что смотрела на картине. Он это! Точно! У меня память на лица хорошая. Стоит раз человека увидеть, так непременно запомню. Все-таки художник, нас учили запоминать лица, детали. Привычка такая, на каждого человека невольно смотришь, как на персонажа. Прикидываешь, как его в картину лучше втиснуть.

— То есть ты сейчас можешь отвести меня прямо к этому дому?

— Так точно! Чего медлить?

Гриша пришел в легкое возбуждение, воодушевленный перспективой стать для Анны полезным и нужным человеком.

— Может, ты, того… хочешь чаю выпить? У меня, правда, только заварка и сахара немного. Еще хлеб есть.

Анна отказалась от еды, и через пять минут они уже выходили из дома.

Закатное солнце косыми лучами скользило по траве, робко трогая верхушки деревьев. Ветер утих, и стояло спокойное безветрие, казалось, все замерло и не дышит.

Они вернулись на площадь, храм был залит солнцем, у Анны возникло желание войти внутрь и помолиться. Гриша согласился подождать ее около фонтана на скамейке.

Внутри храма было темно и прохладно. Горели свечи. И словно тонкий луч протянул нить воспоминаний от настоящего в прошлое.

Вспомнилась такая же церковь в одном из подмосковных городов, куда она ездила с бабушкой к ее подруге. Они шли по дороге, она вертелась, а бабушка крепко держала ее за руку, боясь, что внучка убежит. Какая же она была в детстве непоседа!

Тугая дверь церкви отворилась, и она оказалась в таинственном пространстве, где было почти безлюдно. И сверху падал свет, он лился ровным мощным потоком, и было видно, как редкие воздушные пылинки танцуют в воздухе в бесконечном водовороте. Свет был ярким, лился, как кипящее молоко, и казалось, он мог обжигать. Анна подставила руку, и рука была в этом белом сказочном свете. Бабушка подходила к иконам и крестилась, шепотом объясняя ей: «Вот Никола-угодник, наш святой любимый, помогает всем нуждающимся, подсобляет в ситуациях трудных. Если дело какое предстоит, молись Николе, он поможет. Вот Мария Египетская, жила в беспечности и мерзости, отступилась, а потом поняла свою жизнь неправедную и в пустыне жила, свой грех замаливала».

В памяти еще воскрес маленький домик бабушкиной подруги, тети Вали, чистая накрахмаленная белая скатерть с острыми режущими уголками. По краям скатерть топорщилась, как юбка для танцев. Помнила еще горку пирожков самых разных: с капустой, рисом, картофелем. На подоконнике стоял кувшин с крупными ромашками.

Она елозила за столом, пару раз вскакивала со стула и убегала на крыльцо. Дальше простиралось поле, и садилось солнце, растворяясь в ровной розово-алой полосе. Была в этом некая таинственность: в переходе неба от светлого с алой каймой в синеву, густевшую на глазах, застывавшую, стекленевшую. Вечером квакали лягушки, все звуки были слышны, они сидели в уютной комнате и пили чай. Незаметно она заснула и ее перенесли на кровать с горкой подушек, где она провалилась в блаженный сладкий сон.

И все это сейчас вспомнилось, уже не было бабушки, осталось позади детство, но тишина в храме, неровное пламя свечей, и этот небесный свет, окутавший ее, всплыл так живо, словно это было совсем недавно.

Она купила свечи, зажгла их и помолилась.

Гриша ждал ее у киоска, он внимательно рассматривал витрину, и, когда она подошла ближе, сказал:

— Не купишь блокнот для записей, карандаш или ручку?

— Это зачем? — удивилась Анна.

— Но мы же идем по делу, вдруг что-то записать потребуется.

Блокнот с ручкой был куплен. Гриша сунул его в карман и зашагал быстрым шагом, Анна едва поспевала за ним.

— Город наш небольшой, стоит в стороне от основных трасс, и поэтому его не слишком жалуют. Вроде глухомани. Для того чтобы сделать из него конфетку и привлечь туристов, надо вложить деньги, много денег. А никто не хочет. Между тем популярный туристический маршрут сделать можно, и все были бы довольны. Я бы картины прямо на набережной продавал. Все деньга была бы. У нас город забытой мечты. Видишь памятник Ленину? Таких осколков прошлого у нас хватает. В сквере скульптуры стоят, есть дома еще дореволюционные, красивые.

За храмом тянулась старая часть города, одноэтажные деревянные дома с большими палисадниками. Деревья тоже были старыми. Раскидистыми.

— Сейчас уже совсем близко.

Дом с нарядными, но уже облупившимися наличниками смотрел на них темными окнами. Складывалось впечатление, что в нем никого нет. Калитка была закрыта.

Гриша смущенно потоптался и предложил пойти на разведку. Его план был таков. Он перемахивает через забор и пробует докричаться до хозяина. Если все будет нормально, то он открывает калитку Анне, и она заходит на территорию.

Не успел Гриша подойти к дому, как Анна приняла решение и тоже перелезла через калитку, чуть не зацепившись брючиной за выступающую доску.

На звук ее шагов Гриша обернулся.

— Кажется, никого нет, — подергал он бородку. — Что будем делать: ждать хозяина здесь или придем сюда завтра?

— А вдруг он уехал и ждать его мы можем до скончания века?

— И такой вариант не исключается, вдруг он приехал сюда на пару дней и уже уехал обратно.

Все же они решили немного подождать: и Анна уселась на крыльцо, Гриша — рядом. Ступени под ними скрипнули. Участок был заросшим: в глаза бросилось, что за ним давно не ухаживали. Все вымахало в полный рост: ни грядок аккуратных, ни пышных клумб. Взгляд зацепился за сарай, стоявший под старой узловатой яблоней. Маленькое слепое окно напоминало блестевшую слюду.

— Ты говорил, что тот мужик был в сарае?

Светлые глаза Гриши воззрились на нее.

— Ага! Копошился там.

Ни слова не говоря, Анна поднялась и направилась к сараю. Предчувствие не обмануло ее: там среди досок и разобранных кроватей, ящиков с непонятным содержимым лежал труп того, кого называли Владимиром Вольфом.

Анна собиралась вскрикнуть, но Гриша ловко обхватил ее за талию и прижал к себе.

— Ти-ше! — зашептал он ей в ухо.

— Пусти!

— Только без штучек и в обморок не падай.

— Не буду.

Она хотела выбежать из сарая, но что-то удерживало ее. Взглядом она окинула пространство, Владимир Вольф лежал лицом вверх, и около него уже запеклась лужица крови.

— Выстрелили! — изрек Гриша. — Или зарезали. Народ, бывает, балуется у нас, так что любые версии могут быть приняты к рассмотрению. Кому-то мужик крепко насолил. Но, ей-богу, раньше я его здесь не видел, и откуда он взялся, понятия не имею. При всем желании ничего подходящее в голову не лезет.

Гриша говорил свистящим шепотом, смотря то на Анну, то на труп.

— А что он делала в сарае в прошлый раз?

— А я почем знаю? Не видел.

От трупа шел жуткий запах, Анна закрыла лицо и закашлялась.

— Слушай, — скомандовала она; — давай тут немного посмотрим кое-что.

Всю ночь они таскали коробки из сарая в дом и осматривали их. В три часа ночи им повезло. У Анны внезапно засосало под ложечкой, когда она увидела старую тетрадь с расплывшимися чернилами. Быстрым движением она поднесла листки к глазам:

«спешу сообщить, что означенный объект начал писать роман по-другому, вводя новых героев. На чтениях были все те же люди, что и в прошлый раз. Не всем роман нравился…»

— Нашла, что искала? — спросил Гриша, заглядывая через плечо.

— Да.

— И что это?

— Пока не могу сказать, если только позже. Не обижайся, но правда не могу.

— Такие секреты? Документ исторической важности?

Анна подумала, что Гриша даже не подозревает, настолько он близок к истине.

— Просто эти документы представляют ценность исключительно для меня, — как можно небрежней сказала она, пряча листы в сумку.

— Значит, завтра, то есть сегодня ты уедешь?

Анна кивнула.

— Минуточку! А что с мне с трупом-то делать?

Какое-то время они молчали. Наконец, Гриша почесал макушку.

— Э, кажется, я нашел выход. Сделаю в милицию анонимный звонок и скажу им про труп. Пусть выезжают и разбираются.

— Этот вариант хорош, если нас никто не видел.

— Вряд ли. Здесь глухомань, старая часть города, но, если что, ловушка судьбы.

Всю обратную дорогу до Москвы Анна предвкушала, как она останется одна и будет читать эти записи.

О чем они? Наверное, здесь хранится какая-то загадка. Но могут ли эти бумаги пролить на нее свет?

При прощании Гриша взял с нее слово, что она приедет сюда еще. Они обменялись телефонами, и Гриша обещал позвонить в самое ближайшее время.

В квартире была тишина. Анна сбросила туфли и прошла на кухню. Нажала на автоответчик городского телефона.

С легким шипеньем прокрутилась лента и раздался голос Данилы: «Дорогая, все в самый последний момент сорвалось. К сожалению. Приехать в Москву сейчас никак не могу. Думаю, что дела утрясутся позже, и я дам тебе обязательно знать… Возникла пауза… Обнимаю и целую».

Вот так вот! Так что все правильно она сделала, что не стала сидеть и ждать его, а поехала расследовать исчезновение Владимира Вольфа.

Как она и думала, у Данилы все отменяется в последний момент. Его работа, график, занятость, командировки. Ей нет места в его жизни. Как бы она ни уверяла себя в обратном. Для сладенького самоуспокоительного внушения, что она кому-то нужна.

Было обидно и жалко себя. Все-таки она надеялась на его приезд и ждала. А здесь — облом. Натуральный!

Анна стянула с себя одежду и отправилась в душ разгонять раздражение.

Сначала была ледяная вода, от которой по спине пошли мурашки, поворот ручки, и льется почти кипяток, снова ледяная, и снова горячая.

Мысли бурлили. В этих отношениях она жертва.

Продвинутые коучи от психологии такие отношения называют «токсичными», то есть ядовитыми.

Эти отношения разъедают ее: вроде бы человек есть, и в то же время его нет.

Вот где он сейчас шляется? Толком же не объяснил. Просто сказал, что отменяет поездку И все. Кратко и доходчиво. Остальное додумывай сама.

Так все-таки по современным понятиям у нее есть бойфренд или нет?

Анна отогнала этот насущный вопрос с трудом, ей нужно было сосредоточиться на работе, а свои личные проблемы она решит потом. Если захочет решать.

Она вытерлась досуха большим полотенцем, пошла на кухню и поставила чайник. В холодильнике еды было немного, но выходить на улицу не хотелось, и она собралась обойтись тем, что есть.

Мелко порезанная колбаса (знаем-знаем, что вредно! Но иногда так хочется колбаски с кружочками жира), два яйца для яичницы-глазуньи, помидоры, хлеб с итальянскими травами. Еще было полузасохшее печенье. Кажется все, но одеваться и шлепать в ближайший гастроном категорически не хотелось.

Она наскоро приготовила обед и села за стол. Рюкзак был рядом, она с волнением достала листы и углубилась в чтение.

Вопросов все равно оставалось больше, чем ответов: каким образом этот убитый Владимир Вольф, актер театра (или не актер?), связан с этими листами, где упоминается Михаил Булгаков? Но ведь он играл в театре, носящем имя Булгакова, значит, все-таки имел. Каким образом эти листы попали к нему? И кто его убил?

Анна пришла в возбуждение. Спать не хотелось. Она посмотрела на часы. Без пяти минут одиннадцать. Можно еще позвонить Марку. Наверняка тот не спит.

Марк взял трубку сразу.

— Ну? — рыкнул он.

— Мог бы повежливее, — проворчала Анна.

— Прости, нервы. Ну, что там у тебя?

— Я нашла его! Но…

Возникла пауза.

— Да, не тяни же, — бросил Марк. — Говори, прошу тебя.

— Он мертв.

На том конце воцарилось молчание.

— Ты уверена в этом?

— Марк, — рассердилась Анна. — Я своими глазами видела труп. Мертвее не бывает.

— Вот как! — раздался свистящий шепот. — Труп. Отличная инсценировка, чтобы всех оставить в дураках. Прости. Я несу чушь. Но я просто потрясен.

— И это не все, Марк. Я нашла листы бумаги с очень интересным содержанием, и ты даже не представляешь каким. Там упоминается Булгаков. И, похоже, это чей-то дневник. Но вот какое он имеет отношение к Вольфу?

— Записки? Дневники? — Марк был по-настоящему взволнован. — Постой-постой. Я тут не один. Со мной одна американка. И она хочет с тобой поговорить.

Американка оказалась на самом деле русской эмигранткой, ее звали Екатериной Сыромятниковой, она работала над диссертацией, где упоминался Булгаков, и ей интересно все, что относится к нему.

— Эта находка просто замечательна, — сказала госпожа Сыромятникова.

— Послушай, — взял трубку Марк, — еще не поздно. Можно сказать, пионерское время. Бери такси и приезжай к нам. Машина — за мой счет.

— Я еще платежеспособна, Марк, — сказала Анна. — Ждите, скоро буду.

Русская американка, как окрестила ее Анна, оказалась милой женщиной, ее ровесницей. Все вместе они уселись в кабинете Марка, и он сразу поинтересовался:

— Не тесно? Может, перейдем в другое помещение?

— Нормально, — ответила Анна.

Пробормотав, как мантру, свое неизменное «кофе, чай, виски, ром, текила, водка?», Марк поставил перед ними водку и виски, а сам пошел варить кофе.

— Вы не представляете, как все это важно, — сказала Катя Сыромятникова. У нее были изящные руки, которые Анина бабушка называла «благородными», и грустные глаза.

Если бы только эта Анна Рыжикова знала, каких трудов ей стоило не выхватить эти листы прямо у нее из рук и не начать читать там же, разбирая уже выцветшие буквы, и как у нее в голове сразу складывался этот трагический пазл, о котором знала только она одна. И она должна была молчать, но иначе было нельзя. Не могла она никому сказать всей правды, да и не принадлежали только ей эти открывшиеся знания. И, следовательно, не могла она ими и распоряжаться по своему усмотрению.

Москва. Терлецкий парк. Наши дни

— Итак, — он стоял и смотрел на нее, засунув руки в карманы. А она вспомнила их осеннюю встречу. И сумасшедшую золотую осень. Никогда не видела она раньше такой буйной золотистой щедрости.

— Прошло больше полугода с того момента, как мы были тут, — сказал он, словно подслушав ее мысли.

Она кивнула в знак согласия.

— Все так, и вместе с тем по-другому. Нашлись листы того самого осведомителя, который следил за Булгаковым, и нашелся актер Владимир Вольф, или, по-другому, Виктор Сокольский.

— Член нашей боевой группы. Коллега, товарищ. Он был убит. Но почему?

— Причина в том, что… — она запнулась.

— Нас убивают, — сказал он почти сердито, — ты права. Мы даже знаем, кто следующий. Дело в том, что следующий это либо я, либо Паша Линьков. Надо признать, больше из нас никого не осталось.

Глава 10

Московский гамбит

Несбывшееся нередко является для нас, по своим последствиям, такой же реальностью, как и то, что свершилось.

Чарльз Диккенс «Дэвид Копперфильд»

Москва. 1935 г.

Булгаков сидел и работал над романом, но память улетала в детство и юность. Наверное, это было необходимо — вспомнить светлое время, которое уже никогда не вернется.

Летом был футбол, в зимнее время каток. Миша носился на коньках, мечтая кататься лучше всех. Но самое заветное желание стать певцом, великим певцом. Стоять на сцене и петь. И все будут слушать его и плакать, вытирая платочком слезы. Просить автографы и дарить пышные букеты. Но главное, у него будет власть над людьми. Они будут замирать, внимая пению, восторгаться, любить, смеяться. Он будет царить над ними. Станет кумиром и божеством.

Мать играла на пианино, а Миша представлял себя на сцене.

— Миша! — говорила мать, не прерывая игры. — У тебя такое выражение лица, что ты сейчас муху поймаешь.

— Почему муху?

— Рассеянный и мечтательный. Говорят же, не лови мух, будь внимательным.

Но он не мог быть внимательным: музыка и театр задевали в нем такие струны, что душа улетала куда-то далеко-далеко и с трудом возвращалась к прозе жизни. На землю. Одно время он брал уроки скрипки у отца друга Саши Гдешинского.

Но потом решил прекратить занятия.

— Ты больше не будешь заниматься? — спросил его Саша.

Миша покачал головой.

— Почему?

Ответить на этот вопрос не мог. Может быть, интуитивно понял, что хорошего музыканта из него не получится. А он хотел быть первым в том деле, которым собирался заниматься по жизни.

После года учебы наступало лето. А лето — это поселок Буча. Дача под Киевом в тридцати километрах от города. Деревянный дом, куда все приезжали отдыхать. Пять комнат и две большие веранды.

И начиналось раздолье.

Он хорошо помнил, как родители сказали им о даче. Сначала раздался тоненький голосок Нади: «и-и-и-и-и», визжащей от восторга, потом подхватила Вера, и вскоре все гудели от восторга.

— Ладно, — пробасил Миша. — Жизнь на природе имеет свои опасности. Всякие там бабочки, стрекозы. Угадайте, кто там схватит Надю, — и он понизил голос. — Первый слог — место, где много деревьев, второй слог — первая буква того, что я сейчас составляю. А третий слог… — он выдержал драматическую паузу. — Если отнять первую букву известной повести Гоголя. А оставить остальные. Ну, кто первый?

Вера сосредоточенно шевелила губами.

— Леший, — выпалила она.

— Молодец, — похвалил ее брат. — Вы, мадемуазель, определенно делаете успехи. А Надя слишком отвлекается. Поэтому, когда она, подняв вверх взоры, пойдет в лес, ее схватит леший.

Буча — это была воля, радость, хождение босиком, игры на воздухе и любительские спектакли, спектакли, спектакли.

Миша был неутомим и азартен. Поначалу режиссером спектаклей была Варвара Михайловна, потом — Миша. Брал «пиэсы» и распределял роли. Все ходили за ним по пятам и декламировали на ходу.

— Тише! — командовал Миша, когда они заходили в комнату для репетиций. — Не так все, надо по-другому. Не таращь глаза, Вера. Больше чувства, тяни слова и закатывай глаза. Стискивай руки и говори: «Ах, сударь, пощадите честную девушку. Не губите меня, спасите моего отца. Я вас умоляю!»

Маленький Коля путался под ногами. Торопясь за Надей, он упал и поднял рев.

— Ну, вот, — сказал Миша, — сейчас прибежит мама и поднимет бучу. Бучу в Буче, скажет: «Обижаете моего мальчика».

В комнату заглянула мать.

— Обижаете моего мальчика? — сказала она, увидев зареванного Колю.

Ответом был дружный хохот.

— Смотрите у меня, — пригрозила она, — актеры загорелого театра.

— Почему «загорелого»? — спросила Варя.

— Обычно говорят «погорелого», а вы у меня все, как цыганята, загорелые или как турки османские. Вот театр и «загорелый».

Мать любила придумывать и употреблять разные смешные словечки. Она была с ними, а отец приезжал на дачу после экзаменов, переодевался и шел косить траву или заниматься хозяйством.

Господи. Как давно это было! Словно сто лет назад!

Москва. 1935 г.

Буллит собирался сделать весенний бал в посольстве событием, которое запомнится москвичам надолго. Он хотел удивить, поразить, восхитить всех и собирался приложить для этого немало усилий. Подготовку к балу он поручил своему помощнику Чарльзу Тейеру, молодому восторженному человеку, который с энтузиазмом взялся за это дело. Вопросов было много.

А времени — мало. И сразу возникла проблема с озеленением, нужно было сделать к празднику зеленеющие березки и зеленую лужайку. Но вскоре подсказали правильное решение — воткнуть березы в мокрый войлок. И все получилось! К празднику были готовы распустившиеся деревца.

По крайней мере, с этой стороной справились. Насчет зверей было сложнее. Буллит помнил, как эффектно перед Новым годом выглядели три морских льва, предоставленные Уголком Дурова вместе с самим дрессировщиком. Черные львы среди белых колонн на задних ластах. Это было еще то зрелище. Но, в конце концов, все превратилось в настоящий конфуз.

Дрессировщик оказался подвержен Бахусу и быстро отрубился, чем и воспользовались его подопечные. Они вырвались на свободу и принялись бегать по посольству, хулиганя и увертываясь от швабр, с помощью которых их пытались призвать к порядку. Выход был найден с трудом. Утихомирить морских львов удалось благодаря сковородке с рыбой, сыгравшей роль ловушки. Иначе расшалившихся морских львов было не поймать.

Ирен Уайли был предложен вариант с козочками. Наконец, остановились на горных козочках, и специально для них оборудовали вольер. Но Ирене этого показалось мало.

В голову пришла мысль о медвежатах, их нашли в московском зоопарке, милых зверушек, которых также поместили в специальное место. По замыслу, на балу должно было быть много цветов. Но весна в Москве запаздывала, и цветы не распускались. Попробовали заказать цветы на Кавказе, но там тоже подвела погода. Пришлось обратиться к голландским мастерам, но они не так поняли заказ и доставили тюльпаны не в горшках, как было оговорено, а срезанными. Но их вовремя поставили в воду и до конца праздника они выглядели свежими.

Ирен предложила покрыть пол в большом танцевальном зале стеклом, сделать там аквариум и на нем танцевать. Эта идея была сразу отвергнута. Слишком хлопотно. Хотя замысел был красив.

Было еще принято решение для оживления обстановки пустить под потолком птичек, предварительно натянув сетку, выкрашенную золотой краской. Однако птички были слишком миниатюрными и грозились выскользнуть в любой момент из ячеек сетки. Ото всего голова шла кругом и все нужно было предусмотреть.

И пригласительные… Втайне Буллит надеялся, что приедет Сам. Почему бы Сталину не посетить этот праздник, который всем запомнится надолго?

Европа шла к войне, это было ясно, но никто не хотел задумываться над этим всерьез. Никому это не было нужно. Все прятали голову в песок и делали вид, что ничего не происходит. Между тем в марте Гитлер опубликовал закон о введении в Германии всеобщей воинской повинности. В Америке, напротив, расписались в собственном миролюбии: в присутствии Президента Рузвельта был подписан Пакт Рериха «Договор об охране художественных и научных учреждений и исторических памятников». Символом пакта стало знамя мир.

Все это хорошо, но Америка должна взять на себя исключительную роль — не дать развязаться новой мировой войне. Она ведет себя слишком пассивно, Рузвельт не прислушивается к нему, и зачем тогда его письма?

Буллит ощущал раздражение, которое старался гасить. И к чему все это? Плохо скажется на дочери.

Москва. Наши дни

Екатерина позвонила Анне и попросила о встрече. Они пересеклись в одном из московских кафе, и тогда русская американка, как почему-то про себя называла ее Анна, рассказала, что у ее отца были архивные доносы на Булгакова.

Она внимательно изучала листы, которые отдала ей Анна, и на одном из листов, обнаружила адрес на Спиридоновке с указанием дома и квартиры.

Не могла ли Анна ей помочь установить фамилию владельца этой квартиры в 30-е годы? А на обороте другого листа, свернутого пополам, — была приписка карандашом: «был на Воздвиженке 5 апреля у Пар…»

Похоже, что Владимир Вольф, он же Виктор Сокольский, писал эти слова уже умирая.

Анна ответила:

— Да-да, попробую, — а сама подумала, что придется обратиться за помощью к Васе. А как он к этому отнесется, одному Богу известно!

Василий выслушал ее, но, к удивлению Анны, не стал распекать ее или говорить, что она занимается посторонним делом, а обещал помочь.

Он направил Анну к своему знакомому, работавшему в архиве, и прибавил, что тот толковый парень и сделает все как надо.

Тонкий юноша в очках и в самом деле оказался профессионалом своего дела. Через пару дней он выдал Анне справку с указанием всех владельцев квартиры, начиная с 20-х годов. И последним ее владельцем числился прямой потомок Николая Шабельского, проживавшего здесь в 30-е годы, Дмитрий Парамонов, олигарх, основатель торговой сети «Рядом с вами». Здесь им крупно повезло, потому что квартира могла быть уже несколько раз продана и перейти в другие руки. Но нет, очевидно, жители дорожили традициями и оставались верными родовому семейному гнезду.

Анна вспомнила, что ее сестра Елена, которая была популярной телеведущей, как-то брала интервью у этого Парамонова. И здесь она подумала, что нужно нанести визит Елене.

Киев. Начало XX века

Он писал о машине времени, которая переносит в эпоху Ивана Грозного, но сам с удовольствием переносился в собственную юность.

Шли дни, летели годы. Юность перелистывала страницы жизни.

Миша — послушный сын, но озорство, нет-нет, берет в нем верх, и лукавая улыбка растягивает губы, он готов в любой момент выдать шутку или придумать шараду. Он обожает смех, розыгрыши, веселье и ненавидит скуку и рутину. И еще любит театр — там, где в воздухе вьются золотые пылинки, и рампа отделяет один мир от другого — сон от яви. Там, на сцене — трепетные сердца и пылкие чувства. И всех влюбленных ждет награда — любовь до гроба. А иногда и после. И невозможно оторваться от представления, пока оно идет, и каждый миг проживается с такой полнотой, что, кажется, еще немного, и сердце выскочит из груди от восторга.

После спектакля представление снова прокручивается в голове и кажется, что можно было сказать по-другому, подобрать более выразительные слова. Так шутка будет острее, а монолог ярче.

Миша открыл в себе дар рассказчика и любил собирать вокруг публику. Дома это были домашние, в школе товарищи по гимназии. В такие минуты он чувствовал, что на него снисходит вдохновение, и он может придумать тысячу и одну историю.

Самые смешные вещи он говорил с серьезным выражением лица, и никто не знал: шутит он или нет. Он понимал, что находится в состоянии поэта. Как на картинке в хрестоматии. Поэт с лирой в руках смотрит куда-то ввысь и декламирует вирши.

Он придумывал людям биографии, имена, события.

А еще он любил собирать друзей весной во время разлива Днепра на затопленной Слободке.

В сумерках трактиры и чайные на сваях представлялись гимназистам далекой Венецией. Очертания становились зыбкими, легкими.

Миша воображал, что они на острове, к которому подступает вода, и скоро все погибнут. Или после жестокого шторма их выбросило на сушу. Они спаслись и коротают время до прихода корабля, который уже спешит им на помощь.

Однажды, когда он рассказывал очередную историю, вдруг ощутил присутствие еще кого-то. Как будто вызванные силой его воображения люди обрели плоть и находились рядом. Он смотрел в воду, в которой отражались слабые огоньки, и по спине прошла дрожь. Словно дыхание иных миров долетело до него и заполнило собой пространство.

Тогда он понял странную вещь: придуманные истории, ярче и жизненней настоящих, к тому же грань между воображением и реальностью очень тонка. Иногда она стирается и невозможно определить: что фантазия, а что взаправду. Люди охотно верят выдумке, потому что реальная жизнь часто скучна, ужасна или трагична. А в голове всегда можно все исправить, сделать так, как захочешь сам.

Но после того как история рассказана, ощущаешь странный холодок волнения и грусть, будто расстался с чем-то дорогим, и в этот момент возникает желание остаться одному и побродить по улицам Киева, заглядывая в лица встречным девушкам.

У них ясные глаза и быстрые улыбки. Легкие движения. Когда-то он влюбится, и все будет как в водевилях или драмах. Страдания, разлуки влюбленных, интриги родных. Но все закончится хорошо и счастливо.

Столько разных удовольствий. Хочется и того, и другого, но кажется, отец серьезно болен, и невозможно даже подумать, что все может измениться. Пусть все будет по-старому, по-прежнему. И сегодня, и долгие годы. Уютный большой дом, много людей, близких, родных, которые понимают с полуслова. Тепло дома осязаемо, оно как воздух, которым дышишь. И жить без этого нельзя. Все можно пережить, если есть дом, где ты можешь быть самим собой: сочинять, придумывать или просто сидеть в тишине.

Последний дом, где они сейчас жили, был похож на маленькую крепость или раковину, просмоленную солнцем и морем. И находится он на лучшей улице, Андреевском спуске, а наверху в небе плывет церковь Растрелли, нарядная, красивая.

И он хочет жить в этом доме долго-долго.

И внутри него начинает звучать музыка — блаженно-сказочный вальс из «Фауста». Когда он услышал его, то понял, что заболел этой музыкой. И уже ходил несколько раз на эту оперу. И пойдет еще. Бесподобная музыка, от которой замирает сердце, от восторга и предчувствия чего-то важного, необыкновенного. Волнующего.

Иногда он заходил в кабинет отца и подходил к книжному шкафу. Книги внушали ему почти благоговейный трепет. Он проводил пальцем по корешкам книг и читал названия. «Труды Духовной Академии», «Ориген», «Современное франкмасонство в его отношении к церкви и государству», «Августин Блаженный». Иногда он брал книги и читал.

Когда он вырастет, прочтет всю библиотеку отца. Но это позже.

Он взял в руки книгу Августина Блаженного «Исповедь».

Открыл ее.

«Совершенно ясно теперь одно, ни будущего, ни прошлого нет, и неправильно говорить о существовании трех времен: прошедшего, настоящего и будущего… есть три времени — настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего. Некие три времени эти существуют в нашей душе, и нигде в другом месте я их не вижу: настоящее прошедшего — это память; настоящее настоящего — это непосредственное созерцание; настоящее будущего — его ожидание».

Он запнулся, а потом продолжил: «душа и ждет, и внимает, и помнит: то, чего она ждет, проходит через то, чему она внимает, и уходит туда, о чем она вспоминает»…

Он не заметил, как сказал эти слова вслух.

Сзади он услышал характерное отцовское покашливание.

— Хм. Похвально, что ты этим интересуешься.

— Как поэтично! — вырвалось у него. — И как печально!

Отец подошел к столу и сел в кресло.

— Августин Блаженный почитаемый святой. На заре христианства церковь была другой и воззрения были несколько иные.

— Какие?

— Хм, — услышал он во второй раз. — Боюсь, что сейчас ты не сможешь понять это в полной мере. Вот когда вырастешь. Могу только сказать, что церковь тогда обращалась к незамутненному источнику. Меня радует, что по Закону Божьему у тебя пять. Остальные предметы идут не так хорошо.

— А будет ли время, когда в мире не останется загадок?

Отец спрятал в усах улыбку.

— Я приветствую твой пытливый ум, пусть не остановит тебя на этом поприще никто и ничто. Если ты сам вложишь свой труд в познание истины, это уже приблизит момент, когда тайны мира будут раскрыты. Но Тайна Бога раскрыта не будет, к Богу можно только приблизиться, путем жизнью праведной и исполнением его заповедей. Вот кем ты, например, хочешь стать?

— Медиком. Или писателем.

— Врачом — это хорошо, облегчать страдания людей — жить в русле христианских добродетелей. По поводу писателя я бы так не сказал. Среди них людей по-настоящему благочестивых мало. Взять хотя бы историю со Львом Толстым. Его стремление пойти наперекор церкви — не есть хороший поступок. Граф является возмутителем общественного спокойствия.

— Но вы же сами сказали, что раньше церковь была другой. Может быть, Толстой пытается ее переделать?

На Мишу из-под очков глянули пытливые глаза Афанасия Ивановича.

— Это сложный вопрос. Церковь должна очиститься изнутри, но я повторяю, в полной мере ты можешь постигнуть наши речи по мере взросления. Кажется, мама зовет нас к ужину. Со временем мы вернемся к этому разговору.

Но больше вернуться не удалось.

Папа такой незлобивый, домашний. С виду строгий, а на самом деле — мягкий, добрый, слег. Хлопоты врачей были бессильны перед стремительно развивающейся болезнью.

Отец умер от болезни почек. Еще весной 1906 года он почувствовал недомогание. И вскоре врачи поставили страшный диагноз.

Варвара Михайловна сбилась с ног, стараясь выходить больного.

— Фаня! — шептала она. — Не уходи, Фаня! Скоро будет лето, и мы поедем в Бучу. Как же мы там будем без тебя?

Миша напротив — не хотел видеть отца. Ему казалось, что, если он не будет видеть отца больным, тот выздоровеет. И эта странная мысль засела в Мишиной голове.

Почему все так получается? Почему люди внезапно уходят от тех, кто их любит? Почему?

Отца не будет, а все останется по-прежнему. Как же так?

После гимназии он шел не домой, а на берег Днепра и смотрел, как темнеет в сумерках вода и постепенно становится совсем черной.

«Как о воде протекшей будешь вспоминать», — вспомнилось библейское. О другом, но тоже о жизни — о ее краткости, мимолетности и неповторимости.

Миша снимал фуражку. Ветер холодил щеки и лоб, но он ничего не замечал. Иногда он плакал, вокруг никого не было, и своих слез он не стыдился.

Приближалась весна. Небо становилось все голубей, пронзительней, ветер приносил запахи свежести, дыма и талой воды, и эти дурманящие запахи странно контрастировали с болезнью отца, его немощью и призраком смерти, витавшим в доме.

В день, когда отец умер, Миша тоже пришел на берег Днепра. Но уже не плакал.

Вспоминалось, как отец читал Евангелие по выходным. И родной голос всплыл в памяти.

«И увидел я мертвых, малых и великих стоящих перед Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими…

…и увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали»…

Миша понимал: что-то ушло безвозвратно. Пошатнулась вера в бога, в его силу и справедливость.

Он повертел в руках фуражку и надел ее. Пора было идти домой. Теперь он старший в семье.

От матери он взял жизнестойкость, умение не сдаваться, даже когда все против. От отца — любовь к труду, дисциплину, любовь к научному знанию, пытливость в деле. Сейчас он словно спорил с отцом на богословские темы. И в своем романе он поднимет эти вопросы.

Глава 11

Вальс торжествующей любви

Чернила соблазнительны. Они имеют нечто общее с вином, если не сказать с кровью.

Петр Вяземский

Москва. 23 апреля 1935 г.

Сладкое предвкушение было уже с утра. Почему-то казалось, что все будет замечательным и неповторимым. И еще будет какое-то откровение — то, чего не было раньше. И он этого ждал. С волнением и нетерпением.

— Миша! — голос Елены был тонким и нежным. И вместе с тем пронзительным.

Он вдруг подумал, что Лена могла бы быть одновременно огненной Саламандрой из «Золотого горшка» и ведьмой, той самой старой ведьмой, которая смеялась над Ансельмом. Может быть, чисто колдовская натура Лены и манила его, но иногда хотелось сбросить эти чары-наваждение, этот дурман, который плотно окутывал его. Но здесь он осознавал свое бессилие и поэтому молчал.

Наверное, в старости Лена будет сгорбленной, со скрипучим голосом, а может быть, ей не будет дарована старость, и она умрет, не ощутив страха тления, первых глубоких морщин и дряхлых десен.

Он ощущал, что Лена внимательно смотрит за ним, словно хочет проникнуть в его мысли, он поднял голову выше и забарабанил пальцами по столу, как будто отстукивая неслышимую мелодию. Пам-пам…

Лена поморщилась.

— Не надо.

— Не буду, Леночка. Не буду, — услужливо подхватил он.

Хотелось скорчить рожицу. С некоторых пор он вдруг понял, что игра стала его второй сутью. Великий карнавал задавал свои правила, которые никто не мог, даже если бы и хотел, отменить. Он не знал, какая у него маска, и поэтому по очереди примерял сразу несколько. Талантливый писатель, рассеянный шут, услужливый кавалер, он был готов в любую минуту всех разыграть, передразнить, бросить реплику собеседнику, который и не просил у него об этом.

Он ловил себя на мысли, что стал почти юродивым, наверное, это была единственная возможность как-то сохранить свое «я» в том безумии, которое повально охватило всех.

Он с тоской, с неведомой печалью думал о Париже, который в годы юности был мечтой, подернутой дымкой. С годами Париж стал почти наваждением, реальным и оттого пугающим, он был тем более реален, что практически недосягаем.

Писатель мысленно воображал себе Париж, надеясь как-то умилостивить судьбу, сыграть с ней в последний игру и обрести козырную карту, которая с легкостью покроет любой расклад.

И Люба, и Лена — его девочки, женщины, несущие в себе ген парижского шика, привлекали его этим, как будто бы он женился на парижанке.

Он помнил, как жадно выспрашивал Любу о Париже, потому что эти милые мелочи и детали дразнили воображение и, закрывая глаза, он словно ощущал легкий и прозрачный воздух Елисейских полей.

А тут… бал в посольстве.

С тоской и отчаянием он понимал, что не дадут, не дадут ему уехать.

Роман зрел постепенно, не мог он сесть и разом написать его. Постоянно возвращался к уже написанному, осознавая несовершенство и желание переделать.

Когда они прибыли в особняк, его взяла легкая оторопь, он как будто бы уже когда-то видел его, или это был всего лишь сон?

Он понимал, что обязательно вставит это великолепие в роман. Это будет его кульминация.

Булгаков задумался — пожалуй, да, кульминация романа.

Этот бал, где все определится. Кому — свет. Кому — покой. Кому — спуск — в преисподню. Бал расставит все по своим местам.

И опять отрезанная отрубленная голова. Он поморщился. Голова Иоанна Крестителя. Бал, на котором отрежут голову. Все должно быть трижды. Первый раз — вначале, отрезает комсомолка-вагоновожатая. Но еще раньше Аннушка разлила масло, это вечная Аннушка, которая следит за всеми и разносит сплетни.

Ну да, трамвай и конец, конец! Был жив Миша Берлиоз, и нет его. Только что спорил, мечтал, думал о предстоящем заседании литераторов и вдруг!

Он рассмеялся тихо. Про себя. Да, человек не просто смертен, а внезапно смертен. И это великая беда жизни. Все планы летят под откос, саркома легкого или отрезанная голова, какой смысл считать себя венцом природы? Он поморщился.

Его черный костюм вместо фрака, ну, не было фрака. И Ленино платье темно-синее с бледно-розовыми цветами. Наверное, со стороны они хорошая пара. Но воображение услужливо рисовало Елисейские поля, кафе, вечернюю грусть после только что прошедшего дождя.

Он слегка тряхнул головой, прогоняя эту некстати возникшую картину. Здесь был цвет Советской страны, приглашенный на бал к американцам, были актеры — неверное племя Терпсихоры. Он вдруг понял, как он ото всех них устал — чудовищно и невероятно. Если бы кто сказал ему, что он будет нежно любить и одновременно ненавидеть театр, он бы не поверил.

Но, в конце концов, так все и случилось: бесконечные проволочки с пьесами, придирки, требования все немедленно исправить и так, как хочет Его Величество Режиссер.

Все это сводило с ума, спасала ирония — нужно было рассматривать происходящее как непрерывную фантасмагорию, которая когда-нибудь выльется в пьесу или роман.

Он видел цвет русской сцены: Берсенева и Гиацинтову, Мейерхольда и Райх, Таирова и Коонен.

Мейерхольд был, конечно, экспансивным и эмоциональным в противовес степенным и размеренным Станиславскому и Немировичу-Данченко. Они олицетворяли тот Театр, который он любил и чтил. Но много ли было в том проку, если все получалось шиворот-навыворот и никакого творческого удовлетворения.

Булгаков прогонял эти грустные мысли и старался сосредоточиться на окружающем.

К ним спустились Боолен и Файмонвилл, сотрудники американского посольства. Драматург Афиногенов был с палкой. Перед ним мелькали Буденный, Тухачевский, Бухарин, Радек. Радек почему-то в каком-то туристическом костюме. По поручению посла миссис Уайли была им гидом на этом весеннем балу.

Зал с колоннами и танцы, танцы. Разноцветные прожектора, за сеткой птицы. Какая прелесть! Вот, если бы их выпустить, и они порхали бы по залу, садясь на головы и столы, это было бы веселье и переполох.

Его сразу пленил дирижер во фраке до пят. Вспомнился дирижер в таком же фраке в Киеве, в Царском саду, как он тогда дирижировал «Фаустом». Чуть не прихватило сердце от воспоминаний! Он взял жену за руку.

— Тебе плохо? — шепотом спросила она.

— Нет, — ответил он, — давай не будем о плохом, будем веселиться.

Вокруг розы, тюльпаны, Ирен Уайли говорит, что привезли их прямиком из Голландии. И опять воспоминания, «Саардамский плотник» — любимая книга детства, о царе Петре, который ездил инкогнито в Саардам и был там плотником. Как все причудливо переплетается в этой жизни!

Роскошь показная, нарочитая, бьющая через край. Березки, выгоны с козлятами, овечками, медвежатами, клетки с петухами.

Наверное, так американцы и представляют себе Россию — березки и медведи, что еще здесь можно ожидать? Вот Маяковский был в Америке, а он — нет. И снова засосало под ложечкой от обиды и несправедливости.

Ну почему судьба так немилосердна и жестока к нему? Он хотел всего лишь покоя. Спокойно творить и дышать в полную грудь.

Кусочек европейской жизни здесь в Москве, розы, шампанское, запах сигар, и как все бесконечно далеко от него.

— Для ужина к посольскому особняку специально пристроили столовую, — пояснила Ирен.

Играла нежная музыка.

На глазах выступили слезы: все-таки нервы, нервы, нервы. Как его измучила сегодняшняя нелепая, суматошная жизнь, которая его не устраивала. Он был заточен в пещере Платона, откуда нет никакой возможности выбраться. Каждый день был наполнен головными болями, суетой, нелепыми распоряжениями по пьесе «Мольер» или «Кабала Святош».

С каждым разом Станиславский хотел видеть что-то другое. Он собирался сделать из Мольера куклу, а не живого человека со своими страстями и чувствами.

Булгаков вздрогнул: между собой и Мольером он ощущал невидимую связь, вокруг него тоже сжималось все плотнее невидимое кольцо. Но этот бал такой нежный, яркий, страстный, где музыка говорила и пела о том, как прекрасна жизнь, хрупка и мимолетна. Этот бал, после которого все изменится.

Он вздрогнул. Сцена выступила перед ним совершенно отчетливо: вот там на помосте будет стоять Маргарита — и все они будут подходить к ней и целовать колено — великий обряд посвящения. Великая ночь! И этот дирижер в длинном фраке почти до пят неожиданно умилил его, да, он опишет эту ночь, и этот бал, и эти цветы: розы и тюльпаны.

Он опишет эту ночь. И все, что там будет происходить, наполнится таинственным и блаженным смыслом.

Он закрыл глаза.

— Как ты? — Услышал он рядом голос Лены. — Что-то случилось? Голова?

— Все в порядке, — он улыбнулся через силу.

Глаза жены были тревожными. Всепонимающими. Она стерегла его покой. Стерегла.

Он вспомнил бал в «Пушкине» — тоже действо, где вершатся судьбы, объяснения и предательства, завязывается узел событий, который выстрелит потом. И там, и там убийство. Да, здесь он убьет предателя и доносчика.

Его на секунду охватило веселье. Он убьет того, кто шпионит за всеми. И это будет справедливая смерть.

Волна ярости взмыла вверх и окатила его с головы до ног. Он ненавидел предательство, потому что сам знал за собой эту слабость. Если бы ему хватило побольше твердости, он бы не оказался в сегодняшнем положении. Как сейчас. Надо было эмигрировать тогда в Батуми, бросив все, не думая о последствиях.

Именно его осторожность и стремление все просчитать, прежде чем сделать решительный шаг, в конце концов и погубили многое. Но здесь, в своем романе, он волен над своими героями, он может вершить все, что хочет. Справедливый и беспристрастный суд. Доносчик и предатель будет казнен, его кровь наполнит чашу. Чашу Грааля.

Нужен тот, кто вершит судьбы мира. И его будут звать Абадонна. Он станет тем, кто развяжет войны, принесет смерть и хаос.

Абадонна не пощадит никого.

Нежный штраусовский вальс плыл над всеми, в воздухе реяло беспечной Веной. Ах, неужели он и вправду никогда не увидит ни Париж, ни Вену? Тоска. Тоска. И нет от нее спасения.

Вальс качал, убаюкивал, уносил вдаль, туда, где уже ничего не оставалось.

Великий хаос противопоставляется шахматам, шахматной игре, где все рассчитано и выверено, и где царствует логика, где каждый действует только в пределах допустимого, где невозможно вырваться за пределы шахматной доски. Вот будет здорово, если кто-то через много лет напишет труд «Великие шахматы» или «Великая шахматная игра». И политику низведет до клеток — черных и белых. Шахматы — это всегда двоично, всегда жесткая заданность. А он всегда выступал против этого и стремился к свободе.

Но как, как он может вырваться за пределы этого бренного прекрасного и бесконечно грустного мира?

Вальс зазвучал громче.

Боже мой, вальс, и сразу вспомнился другой вальс, великий вальс его жизни — Гуно, «Фауст». Тот вальс, который он любил всю жизнь и который он впервые услышал в Киеве. Но Киев остался далеко, а он сейчас в Москве, хочется туда, на родину, но разве расстояния имеют какое-то значение.

Он подавил приступ кашля. Как странно, что голова не болела, хотя было шумно, ярко и беспокойно. Напротив, на краткое время его охватило чувство ликования.

В его романе не хватало великого восхождения вверх, туда, где стирались все границы и все пространства.

Только теперь он понял, что комната, где жил Воланд, должна преобразиться в залу. Здесь должны быть нарушены все законы геометрии.

Но ведь это — правильно! Он сам мог попасть из своей квартиры в любую точку земного шара. Абсолютно любую!

Он посмотрел на Елену. Элегантная, умная.

Женщины с юных лет влекли его необычайно. Ему нравилось в них все: и узкая стопа, и волнующий запах духов, и небрежно развившиеся локоны, эти трогательные женские головки как на старинной миниатюре, но больше всего пленял женский взгляд — таинственный, мерцающий. Он всегда был окружен целым сонмом женщин с детских лет: и мать, и сестры, и знакомые. И еще была кузина Лиля, жившая в их семье. Но прочь, прочь все воспоминания!..

Он женился на Татьяне всем назло: но ее женская прелесть волновала его. Нравилось, что Татьяна или Тася, как он ее называл, всегда была рядом. Под рукой. По-своему он ее любил и привык. Может быть, потому что трогала его красота Евиных дочерей, и был в том грех, но грех невообразимо сладкий. Пряный и душный. Он всегда подсмеивался над поэтами и поэзией. Но однажды прочитал у Пушкина в раннем возрасте о «хладных персях», которые лобзал герой. И почему-то этот образ русалки-ундины, с персями хладными, как темно-зеленая вода, где тонет солнце, сформировал в нем женский образ — таинственный как русалка, в чем-то далекий и недосягаемый. Неземной.

С Любой все было еще сложнее. Парижанка! Он так и звал ее про себя. Он влюбился сразу, ощутив холодок в сердце, предвестник смешных и глупых любовных мук. Люба дразнила его: то приближала, то отталкивала. Он боялся обнаружить в ней цинизм, но где-то в глубине души понимал, что удел красивой женщины в этом мире один — продать себя подороже.

Женская красота — дар недолговечный, дар случайный и темный. И кто будет осуждать красивую женщину за то, что она хочет окружать себя красивыми вещами и жить красивой жизнью.

Елена… С Еленой их связывал рок и судьба!

Уехали они в шесть утра на посольском «Кадиллаке».

Глава 12

Притяжение вешних лун

Человек может говорить языком человеческим или ангельским, но без любви голос его все равно останется гудящей медью и кимвалом бряцающим.

Томас Манн

Москва. Наши дни

— Привет!

— Привет!

Елена чмокнула Анну в щеку и окинула ее взглядом.

— Похудела.

— Было с чего, — откликнулась Анна.

— Что-то случилось?

Елена держала на руках малышку и внимательно смотрела на Анну.

— Немедленно на кухню!

Елена была сводной сестрой Анны по отцу и одновременно популярной ведущей телевизионной программы «Утренний драйв». Елена была ничуть не похожа на Анну — светло-рыжая, с лебединой шеей и прозрачно-зелеными глазами. Ее программа благополучно проходила все подводные камни и буруны телевизионного моря и пользовалась неизменной популярностью у зрителей.

То ли был удачно выбранный формат, то ли сам вид Елены, спокойный и женственный, притягивал к экрану, сказать трудно. Но свою работу Елена любила и даже рождение ребенка не заставило ее долго сидеть дома. Она пробыла в декрете несколько месяцев и снова вышла в телеэфир, утверждая, что работа ее и вдохновляет, и кормит, и держит на плаву.

Муж Елены был не из светской тусовки, напротив, устав от мужчин зацикленных на собственной особе, Елена вышла за «нормального парня», при этом обстоятельства их знакомства «нормальными» назвать было трудно[1].

Муж был человеком надежным, и Елена с трудом, но на собственном опыте поняла старую поговорку: «Не по милу хорош, а по хорошему мил».

Подрастала малышка, названная в честь нее, Анечкой. И Анна радовалась за сестру, которая пусть путем проб и ошибок, но, в конце концов, обрела простое «женское счастье».

Когда Елена в беседах пыталась сказать Анне, что ей нужно спуститься с небес на землю и осмотреться вокруг; что Данила с его работой и бешеным графиком ей никак не подходит и нужно обратить внимание на более надежных товарищей, Анна обычно обрывала сестру, понимая, что настоящая правда всегда горька, и поэтому лучше воспринимать ее дозированно и по частям. А не всю сразу.

Жила Елена в элитном доме, в большой квартире с зимним садом и длинным коридором.

Но особенно Анна любила кухню, выходившую на просторную лоджию, которая была переделана под зимний сад. На кухне можно было беседовать о своем, девичьем, и одновременно поглощать разные вкусности. Анна не была гурманкой, Елена же ценила еду как одно из жизненных удовольствий; при возможности любила готовить, говоря, что готовка ее успокаивает и радует.

Вот и сейчас, когда Анна сидела на кухне и смотрела на то, как Елена разогревает ей в микроволновке ужин, еду, от которой по кухне плыл необыкновенный аромат, тревоги и страхи исчезали и казалось, что впереди будет только хорошее.

Через какое-то время перед Анной стояла тарелка с аппетитной картофельной запеканкой с грибным соусом. Она поймала улыбку маленькой Анечки и улыбнулась в ответ.

— Растем не по дням, а по часам, — сказала Елена. — Скоро потопаем, и все. Нужен будет глаз да глаз, чтобы от разных металлических штучек уберечь, — она провела рукой по волосам, — ну, рассказывай, что там у тебя. Но сначала поешь.

Когда Анна поела, сестра спросила:

— Кофе, чай, молочный коктейль?

— Давай кофе, все вкусно, но твой кофе обалденный просто. Как ты его готовишь?

— Рецепт нужно знать, — улыбнулась Елена. — Ну, и еще пару секретов.

После ароматного кофе Анна сказала, не глядя на Елену.

— Тут есть одно дело. Весьма серьезное. Скажи, пожалуйста, ты знакома с неким Парамоновым Дмитрием?

Брови Елены взлетели вверх.

— Так-так, давай выкладывай, что там еще случилось.

Анна почувствовала внутреннюю потребность исповедаться, но промолчала. Нельзя было вываливать на Елену всю информацию.

— Может, пойдем в зимний сад? — предложила она.

— Сейчас, только памперс Аньке поменяю.

В зимнем саду в окружении кофейного дерева с изящными листочками, парочки пальм и причудливых орхидей, не говоря уже о других растениях и цветах, стоящих в кадках самых разнообразных форм и цветов, Анна ощутила, как напряжение постепенно отпускает ее, и в душу вливается покой.

За большим окном простиралась панорама ночной Москвы, дома с сияющими огнями и темное небо с едва обозначенными облаками, похожими на взбитую вату.

Елена выключила яркий свет и зажгла ночник.

— Анчоус уснул, — иногда она любовно звала дочь «Анчоусом».

Елена забралась на кушетку с ногами.

Теперь она сидела, прижавшись к Анне, и ее глаза мерцали в полутьме таинственным блеском.

— Сейчас. Принесу еще кофе и очень вкусные пирожные.

Две чашки кофе стояли на кованом столике, рядом тарелка с пирожными, обсыпанными шоколадной крошкой. Анна смотрела с любовью на Елену и думала о своем.

— Ну!

— Я тут расследую одно дело, и Парамонов в нем фигурирует.

Елена слегка присвистнула.

— Прости! Но это звучит почти абсурдно! Где все мы и где Парамонов? Какие у тебя могут быть с ним дела?

— Ты у него, кажется, брала когда-то интервью? — ответила вопросом на вопрос Анна.

— Брала, и что?

— Каким он показался тебе?

— Каким? — Елена на секунду задумалась. — Уверенным, наглым человеком, который возьмет то, что причитается, и переступит через всех, кто стоит у него на пути. Да зачем он тебе сдался? Я бы не советовала тебе иметь с ним никаких дел. Но, может, ты все-таки объяснишь ситуацию?

— Объясню, он, оказывается, является потомком одного человека, который был вхож в круг Булгакова и который писал на него доносы.

Елена с удивлением посмотрела на нее.

— Ты стала литературоведом?

Анна невольно рассмеялась.

— Конечно, нет. Хотя почему бы и не сменить профессию? Иногда мне кажется, что, может быть, я выбрала не ту стезю? В последнее время мне попадаются дела, связанные с писателями[2]. Разве это плохо?

— Все, что расширяет нашу жизнь, прекрасно. И даже я бы сказала, изумительно! Поверь, я зря говорить не стану. Так что там у тебя с человеком, следившим за Булгаковым? Ты говоришь, что Парамонов его наследник? В смысле, потомок?

— Да. Он живет в том же самом доме и по тому же адресу, что жил и тот человек.

— Но это крайне невыгодная для него информация, — сказала задумчиво Елена, наматывая волосы на палец. — Более того, она способна его погубить. Он же собирается идти в политику с дальним прицелом. Его биографию будут пристально разбирать, и если этот факт всплывет, то политическую карьеру Парамонова это здорово подпортит. А может, вообще поставит крест.

— Люди, которые обладают этой информацией, умирают один за другим.

— И ты думаешь?! — охнула Елена, не закончив фразы.

— Не знаю, но ему ведь это выгодно.

— На него это, в принципе, похоже. И что ты думаешь делать?

— Не знаю. Мне нужно точно установить, что Парамонов был во время последнего убийства в Москве. Он встречался с неким Сокольским, а после тот был убит. Видимо, шантаж не прошел, и Парамонов решил, что лучше убрать своего визави. Елена! Ты можешь мне помочь в этом? В том, чтобы установить дату: был он или все-таки нет в это время в Москве.

— Каким образом?

— Ты же брала у него интервью.

— Брала, — эхом откликнулась Елена.

— Позвони и как-нибудь аккуратно спроси.

— Легко сказать! Ты хоть представляешь, что ты мне предлагаешь?

— Я все понимаю, но другого выхода нет. Я влипла в это дело. И должна довести его до конца.

— Правдорубка!

— Правдолюбка!

— Ума не приложу, как это лучше сделать.

— Ты же такая умная! Подумай.

— Не льсти и не подлизывайся! Это дело серьезное!

На некоторое время они замолчали.

Анна сделала несколько глотков кофе. Елена смотрела прямо перед собой, механически наматывая волосы на палец. Наконец, она воскликнула.

— Эврика! Я, кажется, придумала. Я могу ему позвонить и спросить, звонил ли он мне в это время по телефону, типа высветился его номер.

— Ты хочешь звонить прямо сейчас?

— А чего откладывать? Выйду в скайп. А ты сиди и молчи.

Связь наладилась не сразу; сначала на экране были помехи, потом треск, и вот на экране компьютера возник мужчина.

— Лена, привет! — помахал он ей рукой. — Рад тебя видеть!

— Спасибо, Дмитрий! Отдыхаешь?

— Да, я в Майами. У нас тут жара и все отлично. Сейчас я на яхте.

— Хорошего отдыха, Дмитрий! Слушай, у меня твой телефон недавно высветился пятого апреля. Я подумала, что ты хотел встретиться со мной. Или какие-то другие вопросы возникли. Ты был в Москве?

Возникла легкая заминка.

— Точно не помню, надо посмотреть. У меня, сама знаешь, жизнь такая. Сплошные перелеты, то одно место, то другое, не уследишь.

— Понятно!

— Мне один друг сказал, что видел тебя в районе улицы Воздвиженка.

Анна впилась глазами в экран.

И ей показалось, что Парамонов вздрогнул, Его улыбающееся лицо на секунды исказила гримаса растерянности и ужаса. Но он тут же взял себя в руки.

— Ну, таких деталей я уж точно не помню. Меня вызывают по внутренней связи. Пока! — и он снова помахал рукой, выдавив улыбку как оскал.

Но Парамонов не сразу отключил связь по скайпу, потому что последнее что услышали от него сестры, была смачная трехэтажная брань с возгласом:

— Кто пронюхал???

Они посмотрели друг на друга.

— Ты слышала?

Елена кивнула.

— Все сходится, — тихо сказала Анна. — Все.

— И что с этим делать?

— Не знаю. Я скажу Марку, тому, кто все это затеял, а там пусть решает он.

— Как странно!

— Что именно?

— Эта история. Мне кажется, что она будет иметь продолжение.

Анна не успела ничего сказать, как раздался звук открывающейся двери, и в к ним ворвался белый лабрадор Дэн, Дэник. Он уткнулся мордой в колени Анне, а потом поднял голову: она почесала его за ушками.

— Дэник хороший, хороший, — промурлыкала она.

На морде собаки расплылось нечто напоминающее улыбку.

Елена пошла в коридор, вслед за ней и Анна.

Игорь стоял в коридоре, большой, громогласный. Его голос напоминал рык.

— Добрался с трудом! Пробки такие, думал все, приеду за полночь.

— Тише, Анчоус спит!

— А я думал с ней поговорить.

— Игорь у нас приверженец теории, что младенцы все понимают. Он читает ей вслух Пушкина, Тютчева, Агнию Барто.

— А что не так? Последние теории гласят, что младенцы все осознают уже в момент зачатия. Разве ты сама не слушала классическую музыку, когда Анчоус была у тебя в животе?

— Помню, помню, — заворковала Елена, прильнув к мужу.

«Как хорошо, что они нашли друг друга», — подумала Анна.

Хороший брак — вещь настолько иррациональная, что бесполезно размышлять: почему это так, а не иначе. Действительно, браки заключаются на небесах, лучше не скажешь. Столько Елена претерпела от своих бывших ухажеров, которые только пользовались ею. Как она страдала и переживала, а сейчас у нее нормальная женская жизнь.

— Ты, наверное, голодный.

— Есть маленько.

— Разогрей все, пожалуйста, сам, я сейчас с Анютой закончу разговор.

— Нет проблем.

Они прошли снова в зимний сад. Тарелка с пирожными, которая стояла на столике, была пуста. Куда делись пирожные было понятно, посмотрев на Дэника, он сидел под кофейным деревом и облизывался.

— Так-так, мелкий воришка! — сказала с укоризной Анна.

— Разве ты забыла, что всю еду надо убирать или ставить повыше, куда он не может дотянуться, — рассмеялась Елена. — Но у меня есть еще пирожные, не переживай.

Они договорились, что Анна передаст все данные и информацию о разговоре Марку, тот уже распорядится ею по своему усмотрению. Елена предложила Анне заночевать у нее, но та отказалась. Ей хотелось домой.

Москва. 1935 год

Он знал и предчувствовал, что мир уже никогда не станет таким, каким он был до этого знаменитого весеннего бала. То хрупкое равновесие, которое установилось на нем, было самым грубым и резким образом впоследствии оборвано, и уже никто не пришел к тому согласию, которое обещалось вначале. Это было как перемирие во время войны, или, точнее, репетиция настоящего мира, когда все могло быть иначе, но история двинулась по другому пути развития. И кто был в этом виноват? Великая шахматная доска предполагала много вариантов развития, но почему-то был выбран самый кровавый и жестокий.

Глобус налился кровью, Абадонна закрутил его, и началась война. До войны было еще несколько лет, но уже невозможно было уклониться от нее, даже несмотря на жгучее желание мира.

Было объявлено перемирие, как во время засухи в джунглях. Но и это не помогло. Герои и преступники, палачи и жертвы, как все было хрупко и на грани. И те, кто еще вчера сидел, и пил за одним столом, после встали по разные стороны баррикад.

Были расстреляны маршалы Тухачевский и Егоров, убит журналист Радек, Райх и Мейерхольд, все они стали невольными жертвами того самого глобуса, который зажег страшный и ужасный Абадонна.

Мир точно стал бы иным, если бы не было этих расстрелов, тюрем, страха, доносов.

Доносчик Штейгер тоже угодил в тюрьму и был расстрелян. Маховик репрессий набирал обороты. Но этот бал, нежнейший и прекраснейший из всех балов, которые когда-либо проводились на земле, был настоящим явленным воочию Апокатастасисом, когда все примирились друг с другом и мирно сосуществовали хотя бы и в течение этого вечера, одного вечера. И не было греха, который нельзя было бы простить. И тому свидетельство — Фрида, которой подавали платок. Все должны быть прощены, обняться и закружиться в последнем вальсе. Волшебном вальсе Гуно.

Теперь он видел все своим внутренним беспощадным зрением: он видел структуру романа, где этот бал был важнейшим элементом, скрепляющим каркас. И эта лестница, уводящая в бесконечность, и Маргарита наверху вместе с Воландом, и поклонение королеве Марго, и вся та страшная и тяжелая вереница людей, которые проходили перед ним, чтобы навеки остаться на страницах романа. Убийцы, палачи, предатели, те, кто был своим на этом балу и кто присягал Князю Тьмы.

Бал был невозможен без прелюдии, без того, чтобы Маргарита не села на скамейке под Кремлевской стеной при похоронах Миши Берлиоза, и чтобы к ней не подошел посланец Воланда. Чтобы попасть на бал, Маргарита должна измениться, натереться волшебной мазью, стать иной, в том земном виде на бал не попасть!

Он потер виски, которые болели, и тихо прошептал:

— Чтобы знали.

Маргарита в сборах на бал оставляет все, и нагая летит на событие, которое перевернет ее жизнь. Но по пути она окунется в сладостную весеннюю ночь под звуки бессмертного вальса из «Фауста» Шарля Гуно. Этот вальс, который обещает так много, но потом тихо растворяется в ночи.

Он рассмеялся. Ночь королевы Марго начнется с веселья. А закончится трагедией. Она получит своего Мастера, но ведь ничего не заканчивается с этим событием. И все по-прежнему обреченно, остро и непонятно, что здесь можно поделать?

Эта фаустовская ночь, и пруд, и река, и вся веселая нечисть, которая славит эту ночь. Но путь Марго пролегает дальше, дальше. Туда, где ее ждут.

Ее встречает сам Воланд и его свита. Они принимают Маргариту как свою, со всеми почестями, но тут должен появиться еще один персонаж, которого раньше не было.

Абадонна! Тот, кто несет войны, конфликты, кровь и смерть.

И символично, что он появится именно здесь! На этом балу. Раньше его не было. Тогда все еще можно было переписать и отменить. Но не теперь. Когда события завертелись со страшной силой. Глобус ожил и налился кровью…

Москва. Наши дни

На следующий день Анна сидела уже в театре у Марка и рассказывала ему то, что ей удалось узнать. Марк слушал ее со страдальческим выражением лица, когда Анна закончила, он схватился за голову:

— Бог мой! Бог мой! Даже не предполагал, как это все ужасно! Кто бы мог думать, что исчезновение скромного актера, который вовсе и не актер оказывается, втянет меня вот в такие интриги и хитросплетения. И что он будет убит! И что теперь делать? Кому нести эту информацию? И как можно обвинить этого владельца заводов, газет, пароходов? Кто мне поверит? И не окажусь ли я сам жертвой? Боже мой.

Всегдашний длинный шарфик Марка обвился вокруг его шеи всепонимающей змеей, один конец свисал до пола, и Анне казалось, что шарфик тоже дрожит от возбуждения хозяина.

— Ясное дело, что нужно все рассказать Кате, ну, той самой американке.

— Поступай, как считаешь нужным.

У Марка зазвонил телефон: «Саша, ты помнишь наши встречи». Старая забытая мелодия. Ее кажется пела Изабелла Юрьева, ушедшая певица ушедшей эпохи.

— Одну секунду, бабушка звонит. Стой, стой, где ты говоришь, он жил на Спиридоновке? Опа! Там же бабуля жила с семьей какое-то время! Может быть, у нее спросить?

— Почему бы и нет?

— Конкордия что-нибудь да вспомнит. И расскажет интересное. Поехали, и не будем ничего откладывать в долгий ящик.

На ходу Марк позвонил Кате, и она сообщила, что сейчас же выезжает. Они договорились встретиться у метро «Пушкинская» и дальше уже идти вместе.

Катя выглядела озабоченной. Она поздоровалась с ними и сказала:

— Вы мне что-нибудь объясните?

Анна рассказала ей вчерашний разговор с Еленой. Выслушав, Катя нахмурилась.

— Все складывается даже сложнее, чем я думала.

Они шли быстрым шагом.

— Как вы помните, — сказал Марк, понизив голос, — именно на Спиридоновку убегала свита Воланда. И за ней бежал Иван Бездомный. Как все складывается. И там же жил осведомитель, следивший за Булгаковым.

— Да, — Катя немного отстала, запыхавшись, она кому-то звонила.

— Я подумала, что неплохо, если к нам подключится Арина, аспирантка профессора Голубицкого, уже покойного, она специалист по Булгакову и может нам помочь…

Арина присоединилась к ним почти у самого дома. Рыжие дреды горели на фоне зелени.

— Кажется, все в сборе, — тихо сказала Катя.

— Я думаю, что не все, — задумчиво откликнулась Арина. — Но сейчас это не важно.

Конкордия Германовна встретила их в коридоре, опираясь на палку.

— Марк! — экспансивно воскликнула она. — Я думала, что ты придешь один. А здесь целая компания! Ты не находишь, что это слишком! У меня коньяка на всех не хватит.

— Бабуля! Какой коньяк! Мы люди трезвые, смирные.

— Иногда нужно выпить, чтобы скрепить беседу, — вставила Арина.

— Хоть один человек меня здесь понимает, — проворчала Конкордия Германовна. — Прошу в комнату, как я люблю говорить, в гостиную.

В большой комнате царила прохладная полутьма. Хозяйка раздвинула шторы, и в комнату хлынул свет.

— Нет, так слишком ярко, не люблю, когда меня рассматривают при ярком свете. Все-таки женщина остается женщиной до гробовой доски. Не обессудьте, друзья, если света не будет хватать. Потерпите. Уважьте старуху. Вы пока посидите здесь, а я быстро закуску поставлю. Марк, помоги мне.

В комнате стояла старинная мебель, в углу тикали напольные часы с маятником, вдоль одной из стен находилось пианино с раскрытыми нотами. Посередине овального стола красовалась изящная хрустальная ваза с бордовыми розами.

— Как в другой век перенеслась, — вполголоса сказала Арина. — Прохлада, покой, тишина, и все вокруг аутентичное, выражаясь по-современному.

Марк с Конкордией Германовной вернулись с великолепным жостовским подносом с тарелками и овальным блюдом с колбасой, сыром и нарезанными помидорами. Марк еще принес пузатую бутылку с коньяком; на ней играли отблески света и солнца, отчего темно-шоколадная жидкость мерцала янтарными искорками.

— Марк! Рюмки из серванта.

Когда все заняли места за столом, Конкордия Германовна сказала:

— Теперь можно приступить к беседе.

Анна сидела недалеко и могла рассмотреть бабушку Марка более внимательно. Несколько раз она видела ее в школьные годы, когда бабушка приходила в школу на праздники, в которых участвовал ее внук. Тогда Конкордия Германовна еще поразила ее своей прямой осанкой и величественным видом, то есть тем, что называют «породой» и «аристократизмом».

За прошедшие годы Конкордия Германовна, казалось, ничуть не изменилась. Только морщин вокруг глаз стало больше. А так, все та же яркая помада, прямая осанка и быстрый взгляд живых глаз.

— Марк! Разливай коньяк, а вы налегайте на закуску и коньячок. И рассказывайте: с чем пожаловали, не стесняйтесь. Я могу многое выдержать.

— Бабуль, ничего тебе выдерживать не придется.

— Избавь меня от бабули, — поморщилась Конкордия. — Называй по имени. И все.

— Хорошо. Будет сделано. Мы хотим тебя расспросить об одном человеке, жившем в том же доме, где жила и ты с родителями. На Спиридоновке. Его зовут Николай Шабельский. Помнишь такого? Он точно жил в этом доме. Ты, правда, была девчонкой, но, может быть, что-то вспомнишь?

Конкордия посмотрела на него с укоризной.

— Я из ума еще не выжила и все прекрасно помню. Николай Шабельский жил на одной площадке с нами. У него была семья — жена и дочь, и прекрасная квартира — солнечная, большая. В то время существовала категория людей, которые получали хорошие квартиры в знак особых заслуг перед властью. Старую элиту уплотняли, а вот новая вполне себе неплохо устраивалась. Николай Шабельский — никто не знал, откуда он приехал и кто он. Время было такое, все всех боялись и особо не откровенничали. Поэтому не было лишних вопросов, как не было и откровенных ответов. Все жили в себе. Наша семья не была исключением. Я, моя сестра Вера и брат Темочка старались быть со всеми приветливыми, но не дружить и не болтать лишнего. Мы здоровались и быстро проскальзывали мимо людей. Моя мама любила цитировать Марину Цветаеву:

А может, лучшая победа

Над временем и тяготеньем —

Пройти, чтоб не оставить следа,

Пройти, чтоб не оставить тени.

Такое было время — выживали только те, кто сумел пройти, не оставив ни следа, ни тени.

Как я уже сказала: никто не знал, откуда Николай Шабельский, и чем он занимался. Но однажды моя мама все же разговорилась с его женой, и та обмолвилась, что ее супруг работает в какой-то театральной комиссии. Но, возможно, всей правды она и не знала. Все старались молчать, иногда и жены не знали, чем занимаются их мужья. Информация могла быть не просто опасной. А смертельно опасной. Вполне возможно, что Шабельский следил за Булгаковым. Потому что его график работы был странным. Было видно, что он не служил в офисе или конторе, где требуются присутственные часы. Нет, он мог уйти рано, а прийти поздно. Мог вообще несколько дней отсутствовать. Но где он служил, для нас была загадка. Но вот однажды я с ним даже разговорилась. Я хотела уйти погулять в сквер и оставить маме записку. А он как раз открывал дверь своей квартиры. Сбоку у него был массивный портфель. Я сказала, что хочу уйти ненадолго и написать маме записку, но у меня нет бумаги и карандаша. Он достал из портфеля лист бумаги и ручку, черкнул несколько строк, и я воткнула эту записку в дверь.

Глаза ее неожиданно блеснули.

— Самое забавное, что у меня эта записка, сохранилась, потому что на обратной стороне папа нарисовал мой автопортрет. Такой шутливый набросок.

— Вот это да! — выдохнула Анна.

— Конкордия! — взревел Марк. — Можно посмотреть?

— Да. Но, Марк, не кричи так. Учила, учила тебя хорошим манерам, но все без толку.

Тяжелый бархатный фотоальбом был снят с полки, Марк положил его на стол. Конкордия взялась сама найти этот автопортрет. И вскоре она держала в руках пожелтевший листок бумаги. Она протянула его Анне. Сомнений не было, это тот самый почерк!

— Все сходится! — проговорила Анна.

— А что потом случилось с Шабельским?

— Что? Сложно сказать. Он исчез, исчезла и его семья, а после войны объявилась мать с дочерью и новым мужем. Мы вскоре съехали оттуда, и больше я ничего о нем не знаю.

— Спасибо. Вы нам очень помогли, — сказала Катя. — Очень.

— Спиридоновка! — протяжно сказала Арина. — Ведь с нее началось это круженье по Москве, эта вакханалия… Там же находится дом приемов МИД, на Спиридоновке.

Все невольно вздрогнули от голоса Арины.

— Да, — обвела всех взглядом Конкордия. — Круженье по Москве и выход к свету, восхождение к Богу, все так и есть. Все так и будет!

Глава 13

Шахматы и глобус

Слетает огненная колесница.

И я готов, расправив шире грудь,

На ней в эфир стрелою устремиться,

К неведомым мирам направить путь.

Гете «Фауст»

Париж. Вторая половина 30-х гг. ХХ века

Буллит уже буквально считал часы и минуты, когда он может уехать из России, то очарование и те надежды, которые были с ним раньше, растаяли. Остался привкус чего-то тяжелого и мрачного. Он не знал, выполнил он свою миссию или провалил, и в чем по большому счету состояла его миссия? Только в том, что он должен был наладить отношения с Москвой, проложить мосты и исчезнуть, уступив дорогу другим? Или здесь дело было в чем-то другом?

Мир пытались изменить романтики, но они потерпели фиаско, и поэтому на смену им пришли прагматики. И так ли все просто на самом деле?

Уильям Буллит пытался достучаться до Рузвельта, описывая страх и ужас, в котором жили советские люди в ожидании ночного стука в дверь. Он не мог рисовать в посланиях лакированную действительность и поэтому пришелся не ко двору. Америке не нужна была в то в время правда, как понимал ее он, Уильям Буллит, пытавшийся понять и узнать советский народ изнутри. Он любил все анализировать, сопоставлять, размышлять.

Сменивший его посол США Джозеф Э. Дэвис был противоположностью Буллиту. Он не стал пытаться открыть глаза Рузвельту на то, что творилось в Советской России, напротив, его послания были весьма благожелательны и рисовали ту действительность, которая, вероятно, нравилась самому Сталину.

Во всяком случае, со стороны кремлевского руководства чете Дэвисов были дарованы весьма ощутимые блага, которые не шли ни в какое сравнение с его, Буллита, образом жизни. Его называли приверженцем роскоши и аристократом, но, бог мой, Дэвисы переплюнули его во всем. Дэвису была дана возможность держать личную яхту в Финском заливе. А также скупать произведения искусства из запасников российских музеев.

В результате чета Дэвисов собрала хорошую коллекцию искусства. В обмен на лояльность Советам.

Тогда как он, Уильям Буллит, не мог молчать. В то время как Дэвисы рисовали пасторальную картину происходящего в России, не давая оценки ни развернувшимся репрессиям, ни показательным московским процессам в отношении «троцкистско-бухаринских шпионов».

Но если бы Буллит знал, что тот самый бал, который он дал в своем посольстве, войдет в роман Михаила Булгакова, в его последнее прощальное произведение «Мастер и Маргарита»! Булгакова пригласят на еще один бал в американское посольство в 1937 году, но писатель откажется.

После Москвы Буллиту будет предложена должность посла США во Франции, и он согласится, отправившись в Париж, с которым у него было связано столько сладких и одновременно горьких воспоминаний юности. И вечеринки с Фицджеральдом, и любовь с «красной вдовой» Джона Рида, Луизой Брайант.

Луизы уже на свете не было, и поэтому Париж был окрашен неувядающими нотами ностальгии, печали и надежды на то, что когда-то они все встретятся вместе. Его друг Фицджеральд был жив, но в жизни писателя настала черная полоса. Обожаемая жена Зельда сошла с ума и уже не покидала сумасшедшего дома, куда Фицджеральд регулярно приезжал ее навещать.

Буллит знал, как сильно и нежно Джон любил свою жену, что она навсегда оставалась для него самой любимой, единственной и желанной женщиной на свете, и поэтому сознавал, что жизнь для его друга во многом осталась в прошлом.

Париж был полон светлых воспоминаний и еще мыслей о том, что все имеет обыкновение заканчиваться — и хорошее и плохое. Любая жизнь подходит к концу и остается только перебирать драгоценные мгновения былого, сокрушаясь об их мимолетности и невозвратности.

Да и он сам, Буллит, разве не похоронил уже свою молодость? Зрелость хороша тем, что жизнь уже не кружит голову, как прежде. Разум заставляет смотреть на людей и окружающий мир трезвым взглядом. Но, Бог мой, как многое бы отдал он за один миг, который перенес бы его в сладкое прошлое.

В Париже он развернул бурную и кипучую деятельность, он много ездил: Лондон. Париж, Брюссель. Это было нужно для налаживания связей с американскими послами в европейских столицах, и вообще он старался быть полезным для собственной страны. Старался заглушить в себе боль и отчаяние, которые подступали к нему тогда, когда он видел, как мир неминуемо катится в пропасть.

Он отправлял много корреспонденции лично Рузвельту, и тот был в курсе того, что творилось в Европе.

Буллит писал Рузвельту о том, что Европа напоминает пороховую бочку и что Гитлер вынашивает далекоидущие планы. Он предупредил президента, что Гитлер, скорее всего, осуществит аншлюс Австрии, и Франция не станет помогать оккупированной стране. Это звучало дико и неправдоподобно. Но он-то видел, куда катится мир! И пытался предотвратить предстоящую бойню. Он не понимал, что Рузвельт вел свою игру и, доверяя ему, Буллиту, не всегда прислушивался к его мнению.

Аншлюс Австрии совершился. Как и предсказывал Буллит, и в это время он сделал поступок, которым потом гордился всю жизнь. Он возглавил операцию по вывозу из Австрии Зигмунда Фрейда, которому из-за своего еврейского происхождения оставаться в стране, где установился нацистский режим, было небезопасно.

Ученый не хотел уезжать из Вены. Но когда пришли описывать и конфисковывать его имущество, он сдался и согласился эмигрировать. Благодаря Буллиту, а также греческой и датской принцессе Анне, внесшей за Фрейда необходимый выкуп, ученый смог покинуть Австрию.

Буллит лично вместе с принцессой встретил Фрейда в Париже, расстелив перед ним красную дорожку. Он не знал, что знаменитому ученому осталось жить совсем немного. Но они вернулись к биографии американского президента Вудро Вильсона и даже успели немного над ней поработать.

Он не хотел войны и считал, что Америка должна быть лидером в мировой политике, вмешаться на решающем этапе и сказать свое слово. Веско и решительно. Буллит был, несомненно, романтиком. Но постепенно от его иллюзий практически ничего не осталось.

Он не знал, что в это время Булгакову, писателю, так сильно заинтересовавшему его, будет дана возможность «исправиться», написав пьесу «Батум» о юных годах Иосифа Сталина. Но эта пьеса будет отвергнута, и больной, измученный испытаниями великий русский писатель умрет, не достигнув и пятидесяти лет. Но он все же сумеет закончить свой последний закатный роман, где будет дана сцена бала, осуществленного им, первым послом США в Советской России, Уильямом Буллитом.

Москва, вторая половина 30-х гг.

Почему надо было непременно писать пьесу о Самом? Он не знал. Да, конечно, подсказала Лена. Но и он понимал, что это его шанс выбраться из ловушки, в которую он угодил. Елена была права, что подсказала ему. Но сможет ли он?

Господи! И за что такие испытания? За что?

Он всю жизнь старался писать ярко, искрометно, и как он может описать Того, перед которым благоговели, проклинали, восхищались и боялись. Как он сможет все это описать? Как?

Он писал без вдохновения и энтузиазма, и поэтому пьесу отвергли. Но все же такого результата он не ожидал, удар был силен. После этого он как-то сник и перестал надеяться, что ситуация изменится в лучшую сторону.

Москва. Наши дни

Вадим сидел и смотрел на Арину! Он только что выслушал ее о походе к Конкордии Германовне, и для него недостающие звенья сплелись воедино. Он не стал ей говорить, что фирма, в которой он работал, организовала круглосуточную охрану оставшихся в живых членов бывшей элитной группы КГБ, чтобы уберечь их от возможных покушений со стороны Парамонова. Он узнал, кем был его отец, и было стыдно, что он думал о нем, как о рядовом пенсионере.

— Все теперь ясно, — выдохнул он.

— Да, — сказала она хриплым голосом.

— Болит горло? Плакала или курила много?

— Плакала.

— Почему?

— Ты будешь смеяться, но мне так жалко Михаила Афанасьевича, над ним все время довлело предопределение судьбы, рок, от которого не уйти. Он пытался убежать от Судьбы, но не сумел. Она настигла и раздавила его. Увы! Он хотел уйти от стези писателя. Был период, когда в Киеве, после того как он демобилизовался и уехал из Вязьмы, Булгаков занимался исключительно врачебной практикой и не притрагивался к бумаге. Но потом жизнь все равно вывела его к творчеству! И он заплатил за это по самому высокому счету. Это ужасно! И все, кто так или иначе соприкасаются с Булгаковым, восхищаются и ужасаются теми безднами, которые открываются перед ними, когда они изучают его жизнь и творчество.

— Дорогая! — Вадим прижал ее к себе.

Они сидели у него дома и смотрели на Москву-реку. На воде играли лучи закатного солнца, как будто бы на нее вылили масло и волны от него блестели.

— Судьба — вещь страшная, потому что от нее никуда не деться. Вот если бы мои родители не взяли у тебя в долг, — его голос дрогнул, и Арина сжала ему руку, — то мы бы и не познакомились. Хотя я — свинья, свинья и мне прощенья никакого нет и не будет.

— Ты не виноват в их смерти, не казни себя.

— Не оправдывай меня. Я в этом не нуждаюсь. Мне жить с этим всю оставшуюся жизнь.

— Постепенно боль и чувство вины уйдут.

Он ничего не ответил, нахмурившись. Они сидели на диванчике, прижавшись друг к другу. Внезапно Вадим дотронулся до головы Арины.

— Какие у тебя волосы? Мне иногда хочется распутать дреды, ощутить их шелковистость и тяжесть.

В знак согласия она наклонила голову.

Он бережно распутывал волосы, и они, освобожденные, взметались вверх, подхваченные ветром. Когда волосы легли одной волной, порыв ветра растрепал их, и они упали на лицо, наполовину закрыв его.

Арина смотрела сейчас на него сквозь рыже-золотистое пламя, а он целовал пряди, как будто бы выпивая драгоценную влагу, неспеша и нежно. Мужчина отвел волосы с лица и поцеловал в губы. Она смотрела на него, на реку, на небо, где расплескалось закатное ало-оранжевое сочное солнце, выйдя из небесных уже темнеющих берегов.

— Как хорошо! — выдохнула она.

Он приблизил свои губы к ее уху и шепнул:

— На свете еще случается много чудес.

Арина улыбнулась.

— Особенно — в час небывало жаркого заката…

* * *

Через несколько дней они собрались дома у Елены и стали подводить итоги этому столь необычному делу. Первой слово дали Кате. Она обвела присутствующих взглядом. Анна, Марк, Арина и Елена смотрели на Катю внимательно и с интересом. Она вздохнула и начала свой рассказ.

— Наверное, об этой истории нужно начать издалека. Но на самом деле я не знаю, как к ней и подступиться… здесь переплетена история моей семьи, а говорить об этом всегда тяжело, — она замолчала, а потом продолжила. — Мой отец со своими коллегами работали в одном из подразделений КГБ, и в тот период, о котором мы говорим, они занимались рассмотрением российско-американских отношений в ретроспективе. И в частности — тридцатыми годами, когда завязались дипломатические отношения с Советской Россией. Их интересовало альтернативное развитие истории: были ли другие варианты развития российско-американских отношений и как они могли сказаться на дальнейших международных процессах. Они рассматривали большой корпус документов, в том числе работали и в архивах НКВД. И вот однажды мой отец наткнулся на любопытный документ — это были доносы на писателя Михаила Булгакова. Доносы, которые писались первому американскому послу в Советской России Уильяму Буллиту. Доносы написаны на русском языке, очевидно, после Буллиту их уже переводили на английский. Отцу документ показался любопытным, он взял его в работу. Потом, как известно, в 90-е годы у нас наступила новая эпоха, в ведомстве КГБ начались преобразования, их отдел ликвидировали и все они остались не у дел. Отец тяжело переживал наступившее время. Наконец было принято решение уехать, он не видел здесь никаких перспектив ни для себя, ни для меня. — Екатерина опустила голову. — Мы уехали в Америку, где отец когда-то работал нелегалом, еще до моего рождения, и постепенно жизнь там наладилась. Отец сначала трудился на заводе, после устроился в консалтинговую фирму. И вот как-то раз, вспомнив о том документе, отец подумал, что интересно было бы написать книгу о Михаиле Булгакове, где можно было бы использовать этот текст. Отец справедливо рассудил, что будущая книга будет иметь успех, так как Булгаков — автор сверхпопулярный. Отец перезванивался и общался иногда со своими коллегами. Разговаривал по скайпу. И вот однажды он, видимо, обмолвился об этом своему коллеге, который быстро смекнул, что этот материал может стать сенсационным. Он вызывает моего отца в Москву и решает узнать у него подробнее насчет имеющихся у него материалов. Отец, ничего не подозревая, берет часть материалов и назначает своему визави встречу. Тот, видимо, просит скопировать материалы, потому что при их внимательном рассмотрении он видит адрес на Спиридоновке, в голове складывается комбинация, что нужно разузнать: кто там живет. Он обращается за помощью к Голубицкому, признанному историку и булгаковеду. Тот помогает ему. И таким образом Виктор Сокольский узнает, что потомок доносчика — богатейший человек Дмитрий Парамонов. Все это происходит в течение нескольких дней, и тогда Сокольский понимает, что может воспользоваться этими данными, но не в качестве писателя, а в качестве шантажиста, что позволит сорвать большой куш. Он понимает, что за такие данные можно получить огромные деньги. Сокольский забирает у моего отца часть материалов и «помогает» ему выпасть из окна. Но сразу пустить документы в ход он не решается, потому что нужно добыть еще одну часть материалов и сложить их все вместе. Там тоже могут быть оглушительные сенсации! Он ждет несколько лет! Но потом жадность и нетерпение все-таки берут верх, и он встречается с Парамоновым. Он вышел на человека, которого собрался шантажировать, но он не учел одного: перед ним был матерый хищник. Прошедший огонь и воду, Дмитрий Парамонов. Он собирался идти в политику, и понятное дело, что пятно в биографии, тем более обвинение предка в стукачестве, и вообще в том, что он имеет какое-то отношение к репрессиям — очень плохо! Понимая, что информация может просочиться к другим людям, он убирает всех, кто когда-то работал в этом подразделении КГБ. Он не знает: кто в курсе этих доносов, работали-то все вместе, и поэтому лучше подстраховаться. По своим каналам он установил: где, когда и с кем работал Виктор Сокольский и устраняет его коллег, которые могли знать о тех документах. Так погибли ваши отец и мать, — обратилась она к Вадиму, — так умер в конце концов сам Владимир Вольф, или Виктор Сокольский. Так убили профессора Голубицкого, потому что именно он вычислил Николая Шабельского и Дмитрия Парамонова. Очевидно, Виктора Сокольского пытали, и он проговорился о Голубицком. Сокольский понял, что его ждет печальный конец, но спрятаться не успел. Его вычислили. Парамонов нанимает специалиста, и Сокольского-Вольфа убивают в маленьком городе, куда он поехал, чтобы спрятать драгоценные листы. Спрятать он успел, но уйти от преследования — нет. Если бы не остановилась эта цепочка, то, без сомнения, были бы еще жертвы.

— А обвинения Парамонову?

— Все передадим по назначению. Пусть следователи копают в этом направлении.

— Но роман Булгакова продолжает жить своей жизнью, — тихо сказала Арина. — Можно обо всем этом написать, только видоизменив имена. Получится, думаю, интересно!

— А что сталось с Буллитом, который и устроил этот бал?

— Он умер в 1967 году в Париже, успев написать книгу под интересным названием: «Великий глобус», посвященную мировой политике.

— Опять глобус! — тихо присвистнул Вадим, но Арина укоризненно посмотрела на него.

— А почему Владимир Вольф, или Виктор Сокольский, решил пойти играть в театр? Что это? Бравада, вызов? Или что-то другое?

— Точно сказать трудно. Может, еще повод для шантажа. Если что, мол, объявлю со сцены. Или здесь были какие-то другие мотивы. Он даже переезжает на другое место жительства, чтобы замести свои следы, но это ему не помогло.

— Наверное, он читал рассказ Борхеса — «Сад расходящихся тропок» и, возможно, хотел сделать свою роль Воланда еще одним элементом для шантажа, но он сильно заигрался. И перепутал вымысел с реальностью. А может, он вдруг на старости лет возомнил себя могущественным Воландом, который может вершить судьбами людей.

— Даже подделал диплом ГИТИСа, — вставила Анна.

— Но жизнь, как и игра, имеет свои законы, и преступать их не дано никому…

Закричала Анька-младшая, и сестра встрепенулась.

— Я пойду к ней.

И вышла из комнаты.

— Конец — делу венец, — сказала вслух Анна.

— Кто знал, что все закончится этим.

— Никто! Но жизнь часто диктует такие вот сумасшедшие повороты…

Катя прощалась с Марком, она уезжала обратно в США, обещав ему писать и звонить. Она ощущала смутное недовольство собой, потому что не знала, что ей ждать от этого знакомства. Перерастет ли оно во что-то большее или нет? И нужно ли ей все это? Не лучше ли заняться всерьез наукой, а все, что касается личных дел, оставить на потом. И все же, все же.

Она сидела в кабинете Марка, он отвечал на звонки, между звонками разговаривал с Катей. Но разговор не клеился. Уже вышло время, ей нужно торопиться в аэропорт, иначе она опоздает.

Они вышли в коридор, там Марк проводил ее до дверей. И когда дверь открылась, скороговоркой сказал:

— Был страшно рад знакомству, провожать тебя не стану, иначе совсем расклеюсь. Удачи, счастья, успеха.

Она обернулась в дверях.

— Но если не будешь писать и звонить, застрелюсь, ей-богу. Все-таки не забывай.

Она протянула руку, чтобы погладить по щеке, но он перехватил ее и поцеловал Кате пальцы.

— Ну, все! Жду! Кстати, спектакль переносится на осень. Буду искать другого актера. Приезжай на премьеру.

Дверь с тугим звуком захлопнулась.

Катя вздохнула, хотелось повернуть обратно. Но это была бы глупость!

В аэропорту, когда она стояла в очереди к стойке регистрации, раздался звонок. Это был Константин Петрович.

— Я здесь, поверни голову направо.

Катя повернула и увидела его. Он подошел к ней.

— В этот раз я все-таки провожу тебя, раз не удалось встретить. Я хотел сказать: не замыкайся в себе, помни, что у тебя в Москве есть друзья, и, если ты приедешь сюда, тебя ждет радостный прием. Не думай о том, что ты далеко и одна. Это не так. Нельзя жить прошлым и считать, что жизнь закончилась. Даже если позади смерти близких людей и утраты. Помни, что говорил Булгаков: «Жизнь остановить нельзя». Вот пусть эти слова станут и твоим девизом.

— Спасибо, вы сегодня уже второй, кто говорит мне афоризм Михаила Афанасьевича.

— Ну, значит, это сущая правда. Какие тебе еще нужны подтверждения?

— Я и сама почти уверовала в это.

— Почему почти?!

— Потому что все-таки до того, чтобы окончательно поверить этому, нужно время.

— Я понял, — он заключил Катю в объятья и тут же выпустил.

— Удачного тебе полета, моя девочка, и все-таки не забывай меня. Буду рад твоим письмам и звонкам.

— Конечно, — Катя опустила голову, а потом подняла ее; на глазах блестели слезы.

— Я буду все и всегда помнить.

Уже в самолете, когда он оторвался от земли, Катя воскрешала в памяти все то, что случилось с ней во время этого приезда в Москву, словно и вправду боялась хоть что-то упустить из этих воспоминаний.

Примечания

1

Читайте об этом в книге Е. Барсовой «Роковое пророчество Распутина».

2

Читайте об этом в книгах Екатерины Барсовой: «Итальянская любовь Максима Горького» и «Заветный ковчег Гумилева».

Content

Екатерина Барсова
Тайный код гения

Пролог

Глава 1 Путешествие длиною в жизнь

Глава 2 Театральный детектив

Глава 3 На Патриарших все спокойно…

Глава 4 Дипломат, отмеченный роком

Глава 5 Особняк со львами

Глава 6 Вход в царство Персефоны

Глава 7 Старые песни о новом

Глава 8 Ласточки и колонны

Глава 9 Город забытой мечты

Глава 10 Московский гамбит

Глава 11 Вальс торжествующей любви

Глава 12 Притяжение вешних лун

Глава 13 Шахматы и глобус

Примечания