Евсей Яковлевич Яцовскис

ЗАБВЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ

БОИ ЗА ВЕЛИКИЕ ЛУКИ

Знакомство состоялось. Новое назначение. Семинар. Оборона на реке Ловать. Подвела ли 186-я стрелковая? В окружении. На новый рубеж.

Более недели войска нашей 22-й армии вели ожесточенные бои за Великие Луки. Несмотря на огромные потери, превосходящие силы гитлеровцев упорно лезли вперед. 16 июля 1941 г. врагу удалось западнее Невеля окружить 51-й стрелковый корпус. 20 июля немецкие танковые соединения ворвались в город, но на следующий день наши подоспевшие резервы выбили гитлеровцев из Великих Лук, атаковали их в районе Невеля, чем облегчили выход из окружения 51-го стрелкового корпуса.

В боях активно участвовали части 179-й стрелковой дивизии, которые, в частности, помогли нескольким подразделениям армии вырваться из окружения в районе города Невель.

Однако враг имел большое превосходство в живой силе, танках и авиации, и нашей дивизии пришлось отступить за реку Ловать и на ее крутых берегах в 15–20 километрах юго-западнее Великих Лук занять оборону. Противник предпринимал отчаянные попытки сломить наше сопротивление, но безуспешно. Бойцы дивизии отбивали одну атаку за другой. Наконец на участке фронта, занимаемом на рубеже верхнее течение реки Ловать, Великие Луки, озеро Двинье соединениями 22-й армии, положение стабилизировалось. Происходили лишь эпизодические перестрелки из стрелкового и артиллерийского оружия. Нашему командованию было необходимо выяснить дальнейшие намерения противника, разведать его силы и средства. Для получения этой информации срочно требовался «язык». Его взяла группа разведчиков дивизии, перебравшихся ночью на левый берег реки Ловать. Пленный ефрейтор из противостоящей нашим частям немецкой пехотной дивизии во время захвата был ранен.

В штабе дивизии переводчика еще не было, и ефрейтора привели ко мне — поручили допросить. Впервые пришлось разговаривать с вражеским солдатом. Я не знал, как начать допрос, но в землянку пришли начальник разведки дивизии старший лейтенант П. Волков и комиссар отдельного автомобильного батальона дивизии старший политрук Е. Каре. Волков начал задавать вопросы, а я их переводил: в какой части пленный служил, ее точное наименование, какие занимает позиции, какое имеет вооружение, какую имеет боевую задачу, фамилия командира части?..

Пленный с готовностью отвечал, рассказывал даже сам, не ожидая расспросов. Он не новичок — участвовал в кампаниях в Польше и Франции, а на Восточном фронте — с первого дня войны. Немец не ожидал, что русские оставят его в живых. Был удивлен, когда его прежде всего отвели в санчасть, где перевязали рану.

Старшего политрука Каре интересовало другое — моральный дух фашистских солдат. Он указал пленному на его раненую руку и спросил:

— Ну как, приятно воевать?

Ефрейтор отрицательно мотает головой:

— Нет, нет, это проклятые нацисты виноваты, Гитлер!

И тут я вспомнил 1930 год. Вместе с матерью короткое время гостил в Берлине у дяди. Видел, как по улице двигались колонны демонстрантов — рабочие шагали сомкнутыми рядами с красными знаменами и транспарантами: «Долой нацистов!», «Гитлер — это война!».

Коммунистическая партия Германии неустанно предупреждала тогда немецкий народ о грозящей опасности войны в случае прихода к власти фашистской партии национал-социалистов. Так это и случилось!

Допрос окончен. Пленного отправили под конвоем в штаб 29-го стрелкового корпуса, а я, оставшись один, мысленно перенесся в недалекое прошлое…

…В ночь на 23 июня 1941 г. части дивизии заняли оборону в окрестностях города Пабраде, что в 50 километрах к северо-востоку от столицы Литвы Вильнюса.

На позиции 234-го стрелкового полка, в котором я работал оперативным уполномоченным Особого отдела НКВД, разыскал меня младший лейтенант государственной безопасности Валентин Пименович Бельтюков, заместитель начальника отдела. Он с ходу засыпал разными вопросами.

Беспокойство моего начальника понятно — дивизия сформирована на базе частей бывшей литовской буржуазной армии, в которой офицерская каста воспитывалась в духе оголтелого национализма и враждебности ко всему прогрессивному. Летом 1940 года победоносная социалистическая революция в Литве смела ненавистный режим кровавого диктатора А. Сметоны, правившего со дня фашистского переворота 17 декабря 1926 г. до 15 июня 1940 г., когда он, опасаясь возмездия народа за свои кровавые преступления, трусливо бежал в Германию. В республике была восстановлена Советская власть. Эти исторические события не могли обойти стороной армию — она сначала была реорганизована в литовскую Народную армию с учреждением в ней института политических руководителей, а после вступления Литовской ССР в семью братских народов Союза ССР соединения и части Народной армии вошли в состав Красной Армии в виде отдельного литовского 29-го стрелкового территориального корпуса Прибалтийского Особого военного округа. Кроме нашей 179-й стрелковой дивизии в состав корпуса входили 184-я стрелковая дивизия, 615-й артиллерийский полк и другие отдельные корпусные подразделения.

Естественно, всем этим реорганизациям и переформированиям сопутствовал процесс очищения соединений и частей корпуса от наиболее реакционно настроенных офицеров и унтер-офицеров сверхсрочной службы. И все же замаскировавшихся врагов народной власти в нашей среде оставалось достаточно. В боевой обстановке от них можно было ожидать любых пакостей.

— Воздух! Воздух! — вдруг со всех концов послышался сигнал тревоги.

Самолеты с черными крестами на крыльях приближались с запада. Они развернулись и пошли бомбить лес, где еще вчера в лагере располагались части дивизии. Теперь там почти никого не было, и могли пострадать только палатки да временные деревянные постройки.

— Это дело рук «пятой колонны»! — Бельтюков поймал мой недоуменный взгляд: — Что, не слышал о такой?

— Почему же, слышал — во время гражданской войны в Испании франкистские мятежники осаждали Мадрид четырьмя колоннами, а «пятую колонну» в тылу у республиканских войск составляли контрреволюционеры, помогавшие врагу.

— Вот, вот, и у нас здесь не обошлось без участия предателей из «пятой колонны». Это они навели немецкие самолеты на летний лагерь дивизии. Соображаешь?

Он был прав.

На рассвете 24 июня части дивизии снялись с занимаемых позиций — получен приказ отходить на восток. Миновали знакомый город Швенчёнис и незнакомое местечко Адутишкис. Здесь граница Литовской ССР. Дальше Белоруссия.

За городом Глубокое штаб дивизии и его подразделения остановились в рощице недалеко от дороги на короткий привал. Штабные машины рассредоточили в лощине у небольшого ручья. Одни решили привести себя в порядок — умывались, брились, другие улеглись в тени подремать. Здесь я застал своего непосредственного начальника Владаса Крестьяноваса и доложил ему об обстановке, сложившейся в полку. Участник революционного движения в Литве, коммунист-подпольщик Крестьяновас был, как и я, в сентябре 1940 года направлен партией на работу в армейские органы государственной безопасности, и ему поручили руководить Особым отделом НКВД 179-й стрелковой дивизии. Азы чекистской работы мы постигали одновременно.

Во время нашей беседы неожиданно вблизи разгорелся бой — застрекотал пулемет, началась ружейная стрельба. Сначала было непонятно, что происходит, но, когда над нами засвистели пули, стало ясно — обстреливают штаб дивизии. Послышались крики, стоны раненых. Все бросились в укрытия — под автомобили, за деревья, в придорожную канаву — и начали отстреливаться. «Наверное, гитлеровский десант», — промелькнула мысль. Укрывшись за небольшим бугром, я несколько раз выстрелил из пистолета в сторону опушки леса, откуда предположительно обстреляли штаб. Вдруг вблизи ударили орудия; и пулемет замолчал. Некоторое время все еще раздавались одиночные выстрелы, а потом все затихло.

Вскоре выяснилось, что один фашиствующий офицер-сметоновец, занимавшийся подстрекательством, склонил группу бойцов к нападению на штаб дивизии, с тем чтобы вызвать замешательство и воспрепятствовать частям соединения совершать марш на восток. Однако его преступный замысел полностью провалился — верные присяге командиры и политработники подняли красноармейцев в атаку и ликвидировали предателей. Исключительной смелостью и, находчивостью при этом отличился командир дивизиона 618-го артиллерийского полка дивизии майор Антанас Раугале. Даже будучи тяжело раненным в этой схватке, он продолжал руководить своими артиллеристами.

Примечателен дальнейший жизненный путь этого кадрового офицера литовской армии. После выздоровления А. Раугале более двух лет преподавал в Новосибирском артиллерийском училище, а в 1944 году прибыл на фронт в 16-ю литовскую стрелковую дивизию, где сначала служил начальником штаба 224-го артиллерийского полка, позже заместителем командира и командиром этого полка. В послевоенные годы А. Раугале преподавал в Вильнюсском государственном университете имени В. Капсукаса, а с 1957 года работает в Госплане Литовской ССР.

27 июня колонну полка догнал оставленный в летнем лагере с красноармейцами хозяйственной роты политрук Григорий Колесник. Воспаленные глаза, впавшие щеки, весь его внешний вид свидетельствовали о тяжелых испытаниях, которые довелось пережить в последние дни этому, в прошлом шахтеру из Донбасса, сильному духом человеку. Он подробно рассказал о предательстве нескольких бывших сметоновских офицеров. В Пабраде они убили начальника библиотеки полка младшего политрука Аркадия Авдеева и его помощника.

— Я чудом спасся от преследования гитлеровских сообщников, — закончил свой печальный рассказ Колесник.

В этот день в моем блокноте появилась такая запись:

«Сжимаются кулаки, охватывает жгучая ненависть ко всем тем, кто так подло обманул наше доверие. Вот еще одно доказательство, что нельзя доверять всякого рода фашистским приспешникам, пытающимся примазаться к Советской власти!»

Эта запись была весьма характерна для моих тогдашних настроений и определяла мое мнение по вопросу использования офицерских кадров бывшей литовской армии. Вспоминаю, какие горячие споры из-за этого у меня возникали с политруком 9-го пехотного полка литовской Народной армии Йонасом Клейвой. Выходец из крестьян-бедняков Гуджюнской волости Кедайнского уезда, Клейва состоял членом Коммунистической партии Литвы с 1924 года. На первую встречу в июне 1940 года с личным составом полка, построенным на плацу, он пришел в обычном солдатском обмундировании и внешне от рядового солдата отличался лишь своим возрастом и двумя красными полосками да пятиконечной звездой на левом рукаве гимнастерки — знаком отличия политрука полка литовской Народной армии.

Посмотрев внимательно в лица солдат, Клейва тогда громко сказал:

— Товарищи солдаты! Коммунистическая партия Литвы легализована, и нам теперь нет нужды скрывать, что мы коммунисты. Кто среди вас коммунисты и комсомольцы — отзовитесь!

Я отозвался первым, поскольку был секретарем подпольной коммунистической ячейки полка.

Затем услышал знакомые голоса:

— Ефрейтор Груновас!

— Рядовой Мацкевичюс!

— Младший унтер-офицер Микалькявичюс!

Всего в полку оказалось около десятка коммунистов и комсомольцев. О некоторых из них наша ячейка ничего не знала и никаких связей с ними не поддерживала. Конспирация!

Так состоялось мое знакомство с товарищем Клейвой, которое вскоре переросло в искреннюю дружбу.

Я горячился, пытаясь доказать, что все офицеры — это сметоновцы, фашисты, что им доверять нельзя!

Клейва возражал, разъяснял, что и среди них есть немало честных людей, желающих добросовестно служить народу, напоминал о бывших офицерах царской армии, которые перешли на сторону Советской власти.

Лишь позднее я понял, что политрук полка был совершенно прав. Хотя немало бывших офицеров буржуазной армии, нарушив присягу, дезертировали из Красной Армии, стали предателями и активно пособничали гитлеровским оккупантам, тем не менее многие из старого офицерского корпуса самоотверженно дрались с врагом на фронтах Великой Отечественной войны. Славный боевой путь в рядах Красной Армии прошли генералы Винцас Виткаускас, Владас Карвялис, Адольфас Урбшас, Пранас Пятронис, полковники Владас Мотека, Стасис Гайдамаускас, Антанас Шуркус, Владас Луня, Бронюс Битинайтис, Антанас Станисловавичюс, подполковники Повилас Симонайтис, Пятрас Саргялис, Валентинас Апейкис и другие — всех не перечесть! Младший лейтенант Винцас Римас получил боевое крещение в самом начале войны. В первых числах июля 1941 года подразделение под его командованием уничтожило прорвавшуюся в районе Полоцка группу мотоциклистов противника. Римас связкой гранат подбил фашистский танк.

Литовские буржуазные националисты не простили коммунисту Винцасу Римасу его преданности Советской власти. Уже в послевоенные годы бандиты, узнав, что капитан Римас гостит у сестры в своей родной деревне Гудяляй-Будвечяй Вилкавишкского района, устроили засаду у дороги и зверски его убили.

На территории оккупированной гитлеровцами Литвы от рук убийц из «пятой колонны» погиб также и Йонас Клейва, которого в 1941 году партия направила работать директором Кедайнской МТС. Когда пришли немцы, он не успел эвакуироваться в глубь страны.

Некоторые подробности того, что происходило в первые дни войны на территории Литвы, рассказал нам младший политрук 184-й стрелковой дивизии Иван Егоров, который вскоре присоединился к нам. Отступая через Вильнюс, он был ранен каким-то литовским буржуазным националистом, но обнаружил стрелявшего и обезвредил фашиста. Егоров рассказал, что сразу же после нападения гитлеровской Германии в Литве во многих местах подняла голову «пятая колонна». Вооруженные бандиты, в основном скрывавшиеся бывшие полицейские, сотрудники охранки, члены военизированной фашистской организации «Шаулю саюнга», начали нападать из засад на советско-партийный актив, зверски расправляться с коммунистами, комсомольцами, новоселами, получившими землю от Советской власти. От Егорова узнал, что убит мой друг — оперуполномоченный Особого отдела 184-й стрелковой дивизии Стасис Баляцкас. Погибли и многие другие товарищи.

30 июня части дивизии расположились на привал в лесу километрах в 30 от Полоцка — одного из старейших городов Белоруссии. Комиссар полка рассказал, что вдоль бывшей границы имеются укрепления, которые заняты нашими войсками.

Мимо нас проходили вереницы беженцев. Женщины несли голодных плачущих детей. На восток подались все — и стар и млад. Взятый из родного дома в спешке скарб многими был уже брошен в пути. Многие натерли ноги до крови, совершенно обессилели, но упрямо продолжали идти. Наши красноармейцы делились с ними своим пайком, брали детей на подводы и на попутные автомашины.

В эти минуты мы с особой тревогой думали о домашних, о близких. Где они теперь, что с ними? Может, и они где-нибудь вот так же маются по дорогам…

Утром 5 июля я получил приказ явиться в расположение Особого отдела, который находился в окрестностях города Великие Луки.

Туда из Москвы прибыл представитель НКВД СССР, который провел оперативное совещание. Он вкратце рассказал об особенностях работы военных чекистов в условиях боевых действий:

— Первая и главная наша задача — во что бы то ни стало не допустить проникновения в войска, а также в тыл действующей армии вражеской агентуры — шпионов, диверсантов, вредителей… Чекисты обязаны всегда тесно сотрудничать с командирами и политработниками частей и подразделений, постоянно оказывать им помощь в повышении боеспособности личного состава… Наш долг — решительно бороться с распространением всяких ложных слухов, пресекать панику, проявление трусости…

Были в нашем отделе сделаны кое-какие кадровые перестановки. Начальником Особого отдела дивизии назначили В. Бельтюкова. Имея солидный стаж работы в органах государственной безопасности, он много помогал нам всем. В. Крестьяновас был направлен в распоряжение Особого отдела фронта. Заместителем начальника назначили вновь прибывшего товарища. Он представился — сержант государственной безопасности Степан Степанович Асачёв.

Помню, еще в Вильнюсе Бельтюков нам, молодым работникам, растолковал особенности чекистских званий:

— Сержант государственной безопасности носит в петлицах два кубика, и это соответствует общевойсковому званию «лейтенант». Младший лейтенант госбезопасности соответствует армейскому старшему лейтенанту, лейтенант госбезопасности носит шпалу, как и капитан в войсках, а капитан госбезопасности — три шпалы — это подполковник. Далее идет майор госбезопасности — он носит ромб, и это уже первое чекистское генеральское звание…

Московский товарищ и Бельтюков со мной имели особый разговор. Они сообщили, что по штатам военного времени в Особом отделе дивизии предусмотрена должность следователя, на которую решено назначить меня.

— Но ведь я не имею никакого юридического образования, — пытался было я возразить.

Бельтюков протянул мне изрядно потрепанные Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы РСФСР и приказал:

— Тебе необходимо за два дня изучить эти две книжечки и приступить к работе. Все остальное постигнешь на практике.

Что ж, приказ есть приказ! Остаюсь в отделе. Возвращаться в полк нет надобности, ибо все мое богатство при мне — в вещевом мешке.

В штабе дивизии я узнал, что наш 29-й стрелковый корпус вошел в состав 22-й армии. Кроме 179-й стрелковой дивизии в корпус, который в условиях действующей армии перестал быть территориальным литовским формированием, вошли 23, 126, 188-я стрелковые и 48-я танковая дивизии.

О местонахождении частей литовской 184-й стрелковой дивизии пока ничего достоверно не было известно. Ходили непроверенные слухи о том, что во время отступления из Варенского летнего учебного лагеря на юге Литвы дивизия и некоторые отдельные корпусные подразделения были окружены крупной танковой группировкой гитлеровцев. Кое-кому удалось прорваться к своим, но многие погибли или попали в плен.

Также не знали мы и о судьбе курсантов Вильнюсского пехотного училища. Правда, одна небольшая группа курсантов во главе с майором Пятрасом Саргялисом, в первые дни войны оставленная для охраны своего летнего лагеря около города Швенчёнеляй, вышла к своим в районе Невеля. Эта группа была направлена на восток по тому же маршруту, что и наша дивизия. Основной же курсантский состав был выведен из летнего лагеря в сторону Вильнюса, и никто не знал об их дальнейшей судьбе.

Тем временем я постепенно начинал входить в круг своих новых обязанностей — допрашивал задержанных, военнослужащих, отставших от своих частей, возбудил дело в отношении членовредителя, который прострелил себе ладонь левой руки. Врачи определили — стрелял с очень близкого расстояния, почти в упор, ибо вокруг пулевой раны и в поврежденных от ранения тканях обнаружили обилие пороховых инкрустаций.

Обвиняемый даже не пытался отпираться — признался, что испугался передовой, хотя и пороха еще не нюхал.

Полки дивизии получили пополнение — прибыло много новичков. С ними я провел немало бесед о необходимости высочайшей революционной бдительности, особенно в тех трудных условиях, в которых дралась с врагом наша дивизия.

9 июля соединения нашей армии, не закончив сосредоточения и развертывания, вынуждены были вступить в бой с противником на рубеже Идрица, Дрисса, Витебск.

Стояла сильная жара. Несколько дней полки 179-й стрелковой дивизии вели бои с превосходящими силами противника. Тогда мы еще не могли знать, что против 6 стрелковых дивизий, которые входили в состав 22-й армии, брошено 16 дивизий, в том числе 3 танковые и 3 моторизованные.

Упорно обороняя каждый мало-мальски выгодный рубеж, контратакуя, мы отходили на восток…

Мои воспоминания внезапно прервал телефонный звонок. Поступило приказание утром 4 августа явиться на НП дивизии. Причина вызова уже была известна. Дело в том, что Бельтюков был переведен к другому месту службы. На должность начальника Особого отдела дивизии пришел новый человек. Очевидно, он хотел познакомиться со мной, дать указания по работе.

Полдень. Солнце стояло над головой и безжалостно палило. Шел я проселочной дорогой, местность на этом участке знал плохо. К счастью, встретившийся мне командир из штаба разъяснил, как попасть на дивизионный НП.

Я представился своему начальнику. Он в это время беседовал с незнакомым майором и просил меня подождать. Оглядываюсь: для наблюдательного пункта выбрана большая воронка от бомбы на вершине небольшого холма. Никаких щелей, укрытий нет. За холмом — неширокая река Ловать, а на ее западном берегу окопался противник. Новый командир дивизии полковник Николай Гвоздев, сидя на плащ-палатке, что-то обсуждал с начальником артиллерии дивизии подполковником Дмитрием Плеганским. Тут же находилось и другое дивизионное начальство: Немного в стороне у полевого телефонного аппарата сидел связист и монотонно вызывал:

— «Лебедь», «Лебедь», я — «Чайка»… «Лебедь», я — «Чайка»…

Капитан-артиллерист наблюдал за расположением противника в стереотрубу.

Начальник политотдела дивизии полковой комиссар И. В. Евдокимов рассказывал сидящим вокруг политработникам о том, что в составе 22-й армии воюет сын героя гражданской войны Василия Ивановича Чапаева — капитан Александр Васильевич Чапаев. Он командует артиллерийским противотанковым дивизионом, который в недавних ожесточенных боях успешно отражал атаки вражеских танков, наступавших вдоль шоссе Городок — Великие Луки.

— Надо, чтобы личный состав знал — в наших рядах сражается сын Чапаева! Надо рассказать, как геройски он воюет! Это известие поднимет боевой дух бойцов, — увлеченно говорил полковой комиссар.

В период буржуазного правления мне в Каунасе довелось не менее десяти раз смотреть фильм о Чапаеве, на который фашистская цензура то накладывала, то снимала запрет. С какими искренними переживаниями рабочий люд каунасского предместья Вильямполе в кинотеатре «Унион» следил за действием на экране, как эмоционально он реагировал на эпизод гибели Чапаева в водах реки Урал. Многие плакали. «Было бы интересно посмотреть на сына Чапаева, продолжателя дела своего легендарного отца». — подумал я.

Мои размышления прервал начавшийся минометный обстрел. Мины в основном ложились в стороне от нашей воронки. Но вдруг одна из них влетела в наше нехитрое убежище, ударилась о противоположный край воронки и… не взорвалась.

Все как подкошенные упали наземь. В том месте, куда в песок вонзилась мина, угрожающе торчали крылышки стабилизатора.

Слышу голос командира дивизии:

— Воем уходить немедленно!

Осторожно друг за другом выползаем из ямы. Когда мы отползли на безопасное расстояние и, обессиленные, свалились в окоп, подполковник Плеганский, тяжело дыша, сказал:

— Думаю, что нас спас рыхлый песок!

Может быть, и так… А может, мы обязаны рабочим-антифашистам, изготовившим такую мину? Как знать…

Новый начальник Особого отдела дивизии, отдышавшись, пожал мне руку и полушутя сказал:

— Ну вот, наше знакомство состоялось. Такое вовек не забудешь! А теперь о деле. Мы направляем вас, товарищ Яцовскис, в корпус на совещание-инструктаж следователей особых отделов.

Этой командировке я очень обрадовался — прежде всего, там можно набраться профессионального ума-разума, а кроме того, в разведотделе корпуса я надеялся встретить своего школьного товарища Леонаса Мацкевичюса — он там служит переводчиком. В свое время в 9-м пехотном полку литовской армии мы вместе состояли в одной подпольной коммунистической ячейке, а после образования 29-го литовского стрелкового территориального корпуса он работал литературным сотрудником редакции корпусной газеты на литовском языке «Раудонарметис» («Красноармеец»). Когда после допроса мы отправляли в штаб корпуса пленного ефрейтора, я, пользуясь оказией, через конвоиров послал другу коротенькую записку. Теперь, возможно, и увидимся.

В мое распоряжение была выделена грузовая автомашина-полуторка. Наш путь лежал через Великие Луки и совхоз «Ушицы», в окрестностях которого разместился Особый отдел корпуса. Великие Луки сильно пострадали от налетов вражеской авиации. Многие здания разрушены до основания. К моей большой радости, почта уцелела и действовала — принимала письма, телеграммы, продавала марки. Отправил весточку по следующему адресу: Москва, Центральный Комитет ВКП(б), вручить первому секретарю ЦК КП(б) Литвы тов. Антанасу Снечкусу. Написал, что нахожусь в действующей армии, сообщил свой адрес — Полевая почта № 609. Сделал я это в надежде на то, что это известие дойдет до родителей и брата, если им только удалось эвакуироваться из Каунаса.

Совещание-инструктаж продолжалось три дня. Открыл его начальник Особого отдела корпуса полковник Юозас Варташюнас. Его я знал еще по Вильнюсу. Занятия проводили специально прибывшие из особых отделов армий и с Калининского фронта опытные следователи. Кое-что, чему здесь учили, мне уже было известно по практической работе, но очень многое нам, молодым следователям — и по возрасту, и по стажу работы, — довелось услышать впервые: большинство из нас были еще совсем зелены в области юриспруденции.

Приказано было на занятиях вести конспекты — всего в голове не удержишь! Хотя статья 136 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР нам всем уже хорошо известна, велено было текстуально ее переписать в тетрадку: «Следователь не имеет права домогаться показания или сознания обвиняемого путем насилия, угроз и других подобных мер». И еще — о нашей обязанности при производстве предварительного следствия в равной мере выяснять и исследовать обстоятельства как уличающие, так и оправдывающие обвиняемого, как усиливающие, так и смягчающие степень и характер его ответственности. Об этом гласила статья 111 УПК РСФСР.

Много внимания было на совещании уделено выступлению по радио 3 июля Председателя Государственного Комитета Обороны И. В. Сталина, а также изучению Указа Президиума Верховного Совета СССР от 6 июля 1941 г. «Об ответственности за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения».

Один час на совещании был отведен вопросам истории чекистских органов в нашей стране, в частности образованию в конце 1918 года Особых отделов при ВЧК для борьбы с контрреволюцией и шпионажем в Красной Армии и Военно-Морском Флоте.

В моем конспекте появилась такая запись слов Ф. Э. Дзержинского:

«Только доверие рабочих и крестьян дало силу ВЧК, а затем ГПУ выполнить возложенную революцией на них задачу — сокрушить внутреннюю контрреволюцию, раскрыть все заговоры низверженных помещиков, капиталистов и их прихвостней. Это доверие пришлось завоевывать долгой, упорной, самоотверженной, полной жертв борьбой, в результате которой ВЧК стала грозным защитником рабоче-крестьянской власти»[1].

Состоявшееся совещание-инструктаж было бы точнее назвать семинаром, который прошел весьма успешно и был для всех его участников очень полезным.

…А друга своего я так и не увидел — Л. Мацкевичюс все эти дни находился где-то на передовой, и мы с ним разминулись.

Должен признаться, что раньше ничего не слышал о реке Ловать, которая размеренно течет через Великие Луки с юга на север и впадает в озеро Ильмень. А ведь эту не очень широкую в ее верхнем течении реку наши войска превратили в надежный оборонительный рубеж, который в течение целого месяца преграждал гитлеровским полчищам продвижение на восток.

Все это время в Особом отделе дивизии шла напряженная работа. Оперативным уполномоченным порой целые сутки приходилось быть без сна и отдыха, знакомиться с прибывающим в части дивизии пополнением, которое необходимо было тщательно изучить. Вместе с тем для обеспечения безопасности нашего ближнего тыла от проникновения агентуры противника работники отдела объездили буквально все окрестные деревни и хутора, где договаривались с местными жителями о том, чтобы они сигнализировали о появлении в прифронтовой полосе незнакомых или подозрительных лиц. Советские патриоты самоотверженно помогали органам государственной безопасности в борьбе с вражескими лазутчиками.

Колхозник из деревни Михалки, что юго-восточнее Великих Лук, прискакал на лошади в Особый отдел дивизии и сообщил, что заметил какую-то странную группу красноармейцев, направлявшуюся в наш тыл. Он обратил внимание на то, что идут они почему-то не по дороге, а опушкой леса, причем цепочкой и явно скрываясь за кустарниками. Кроме того, подозрение вызвало их оружие — какие-то короткие винтовки или автоматы, и гранаты необычного вида с длинными деревянными ручками. Всего в этой группе колхозник насчитал 10–12 человек.

Сформированный в срочном порядке отряд был на грузовой автомашине выброшен в район совхозов «Ушицы», «Жигалово». О появлении этой группы было сообщено в Особый отдел корпуса и нашим соседям по обороне слева и справа.

Отряд настиг подозрительную группу южнее железнодорожной станции Кунья. В ответ на команду «Руки вверх» раздались автоматные очереди. Схватка длилась недолго, на месте боя обнаружили девять трупов, экипированных в красноармейское обмундирование. Наши потери — один убитый и один раненый. Захваченный раненый гитлеровский агент показал, что в задание диверсантов входила разведка расположения частей Красной Армии в районе городов Торопец и Андреаполь, а также выявление в этой местности полевых аэродромов.

Ко мне этот агент на допрос не попал — его сразу отконвоировали в Особый отдел корпуса.

Начальник Особого отдела корпуса полковник Ю. Барташюнас группе чекистов объявил благодарность за бдительность и мужество, проявленные при ликвидации этой банды гитлеровских диверсантов.

…21 августа в дивизии был получен приказ о наступлении. В тот же день наши части довольно успешно форсировали реку Ловать и продвинулись на четыре километра западнее деревни Бабино.

22 августа наша дивизия еще продолжала наступать.

Начальник отдела поручил мне доставить под конвоем в Особый отдел корпуса одного задержанного — весьма подозрительного типа. Его задержали в прифронтовой полосе — никаких документов, никакого оружия, обмундирование красноармейское. Дает показания путаные, противоречивые. Такое впечатление, что он уже несколько дней ничего не ел. Предполагаем, что это один из участников ликвидированной немецкой диверсионной группы, которому во время боя удалось скрыться. Однако твердой уверенности в этом нет. Посмотрим, что покажет очная ставка с раненым, уже разоблаченным гитлеровским агентом.

Выполнив несложную миссию, около 7 часов вечера отправились в обратный путь. Проезжая совхоз «Ушицы» зашли в сельский магазин, купили спичек, карандашей, перья. До командного пункта дивизии добрались благополучно.

В 9 часов вечера в отдел заглянул адъютант командира дивизии и сообщил: в Ушицах немецкие танки!

Не поверили своим ушам:

— Может, в каких-то других Ушицах, но не в совхозе «Ушицы»!

— В Ушицах, Ушицах, тех самых, — взволнованно повторил адъютант и пояснил, что 186-я стрелковая дивизия на левом фланге 22-й армии не устояла перед натиском противника.

Гитлеровцы захватили железнодорожные станции Кунья и Великополье, а также совхоз «Жигалово». Теперь ворвались в Ушицы!

— Этого не может быть! — пытался возразить я. — Всего час тому назад я был в Ушицах. Вот спички, которые там купил в сельмаге!

— Значит, ты счастливчик, вовремя проскочил! — услышал в ответ.

Вскоре эти сведения подтвердились: действительно, гитлеровцы в нашем тылу и над частями армии нависла реальная угроза окружения.

Наше наступление было остановлено, и полки дивизии получили приказ сосредоточиться для удара во фланг прорвавшихся гитлеровских войск, Однако на рассвете следующего дня выяснилось, что противнику удалось взять дивизию в клещи и мы уже находимся в окружении. Еще точно не было известно, какие части 22-й армии оказались в этом котле, но мы узнали, что атакованы тылы дивизии — склады, пекарня, санитарная часть, автобатальон, полевая почта и другие подразделения, которые квартировались в поселке совхоза «Жигалово».

— Подвела 186-я, подвела! — в сердцах сетовал начальник штаба дивизии на нашего бывшего соседа слева. В штабе только и слышались нелестные слова в адрес этой дивизии, ее ругали вовсю!

А ведь зря ругали! Не знали мы тогда, что для прорыва нашей обороны в стыке 22-й и 29-й армий противник на узком участке фронта сосредоточил крупные силы танков и пехоты, которыми и нанес мощный удар по оборонявшимся на этом рубеже поредевшим частям 186-й стрелковой дивизии. Силы оказались явно неравными…

В ночь на 24 августа полки 179-й стрелковой дивизии сосредоточились вблизи деревни Ушаны. В нескольких километрах от нее — совхоз «Ушицы». Там расположились гитлеровцы. Командованием армии отдан приказ — прорвать в этом направлении оборону еще не успевшего закрепиться противника и через образовавшуюся брешь вывести из окружения наши войска.

Командный пункт дивизии оборудовали на опушке леса. Сюда также прибыла группа офицеров штаба 29-го стрелкового корпуса, среди которых был мой друг Л. Мацкевичюс. Вот так наконец мы и встретились! Накоротке обменялись новостями. Где его родители, не знает. Я о своих близких тоже не имею никаких вестей. Страшно даже подумать, что с ними сталось, если они не смогли эвакуироваться.

Зашла речь о гитлеровцах, и Мацкевичюс рассказал, что среди последней группы опрошенных им пленных оказался ефрейтор-перебежчик, который добровольно перешел на нашу сторону. Немец заявил, что является коммунистом и выполнил свое решение при первой возможности сдаться в плен Красной Армии.

— К сожалению, очень мало встречаем таких сознательных, — с досадой сказал Мацкевичюс.

Начался очередной налет вражеской авиации — группы самолетов из 25–35 машин почти беспрерывно бомбили расположения наших войск. Лежим в наспех отрытых щелях, а фугаски взрываются то тут, то там. Осколки со свистом проносятся над головой. Кажется, начинаем ко всему этому привыкать.

В это время работникам штаба корпуса было приказано следовать в деревню Михалки. Прощаюсь с другом. Обнялись, расцеловались. Свидимся ли еще когда-нибудь?

Вскоре наши полки пошли на прорыв. С передовой докладывают командиру дивизии, что 234-й стрелковый полк ворвался в поселок совхоза «Ушицы». Полковник Гвоздев доволен:

— Молодцы ребята!

Комдив отдает распоряжение всему личному составу штаба приготовиться к выходу из окружения следом за подразделениями прорывающегося через немецкую оборону полка. Однако оказалось, что это распоряжение было преждевременным — 234-й стрелковый полк из Ушиц отступил — силы противника здесь оказались более крупными, чем предполагалось. 259-й стрелковый полк вел в это время бой на правом фланге. Командир полка капитан К. Ушаков — смелый и решительный воин, однако связь с ним потеряна, и он, видимо, ничего не знал о критическом положении других частей дивизии. Впереди нашего КП сражаются 215-й стрелковый полк и мелкие подразделения дивизии. Командир соединения лишен возможности руководить боем — о полками прервана связь…

Внезапно с левого фланга на дороге появились мотоциклисты! Гитлеровцы! Оттуда же к нам приближаются шесть танков противника, которые ведут огонь на ходу. Наши артиллеристы подбивают один танк, и его охватывает пламя. Просочившиеся немецкие мотоциклисты открывают огонь по КП дивизии. Отстреливаемся. Отходим…

После трудных боев и выхода из окружения всю ночь с 26 по 27 августа я спал как убитый, и никто меня не будил, пока сам не проснулся в полдень.

Помылся холодной родниковой водой и ожил — как будто и не довелось пережить кошмары последних дней и ночей.

Вышел на деревенскую улицу, а меня уже разыскивает посыльный — в Озерцах находится временно исполняющий обязанности начальника Особого отдела 22-й армии капитан государственной безопасности Николай Миронович Куприянов, хочет меня видеть.

Представился я капитану. Об этом начальнике я слышал и раньше, но увидел его впервые — высокий, широкоплечий, представительный и… улыбчивый. Расспросил о моих мытарствах в окружении. Рассказал со всеми подробностями.

Я получил от Куприянова подробную информацию о намечаемом месте сосредоточения подразделений 179-й стрелковой дивизии, вышедших из окружения. Где начальник отдела, его заместитель, какова судьба командования 29-го стрелкового корпуса — ничего не известно.

— Нельзя терять времени. До назначения к вам нового начальника тебе придется заправлять всеми делами отдела.

Куприянов объяснил, о чего начинать: выяснить, кто есть из оперсостава, и обеспечить оперативным обслуживанием полки; тесное сотрудничеству с командирами и комиссарами частей, всеми политработниками; постоянная связь о территориальными органами НКВД прифронтовых районов; организация патрулирования на возможных путях проникновения вражеской агентуры — засады, секретные посты, контрольные пункты.

— И не забывай: обстановка требует — никакой пощады дезертирам, паникерам!

Немедля начал выполнять указания руководства. В окрестностях деревни Оверцы разыскал вырвавшихся из окружения сотрудников отдела оперуполномоченных Стасиса Валайтиса, Витаутаса Мяшкуса и еще нескольких товарищей. Тут же встретил начальника артиллерии дивизии подполковника Д. Плеганского и некоторых других работников штаба, которые наспех формировали стрелковый батальон и готовили оборону южнее деревни. Командиром батальона назначили капитана В. Ширяева. Общее руководство — в руках начальника штаба дивизии капитана М. Мельцера.

Передышку мы получили не долгую — 28 августа на нашем участке разгорелся бой с танками противника. 6 вражеских машин запылали на поле боя. Красноармейцы захватили вполне исправную немецкую бронемашину с заправленными бензином баками и почти не израсходованным боекомплектом. Пригодится!

Противник был остановлен!

Удачно проведенный бой был омрачен гибелью капитана Мельцера…

31 августа части 179-й стрелковой дивизии заняли оборону на восточном берегу реки Западная Двина. Река здесь не очень широка, но все же представляет неплохую естественную преграду. На возвышенностях, на крутых берегах бойцы начали рыть окопы и землянки, сооружать блиндажи. Артиллеристы готовили позиции для орудий, маскировали их от вражеских самолетов-разведчиков. По всему видно, что наше командование прилагало все усилия, чтобы окончательно остановить здесь врага.

Оперативному составу отдела приходилось в эти дни часто бывать в деревнях Рысино, Федораново, Ключевая, Жукона. Местные жители оказывали чекистам всяческое содействие. Всюду мы находили надежных людей, готовых помогать Особому отделу в ликвидации вражеских лазутчиков, забрасываемых в наш тыл. Мы подробно договаривались о том, каким путем наши добровольные помощники будут сообщать необходимые сведения сотрудникам отдела.

Вот так Особый отдел дивизии приступил к исполнению своих обязанностей на новом оборонительном рубеже.

ОТ ЗАПАДНОЙ ДВИНЫ — ЗА ВОЛГУ

Дружинин и Петров. Второй эшелон. Особое поручение. Странный приказ. Казис Тринкунас. Второй день рождения. У тихой Осуги. Ну, наконец-то! 10 дней наступления.

1 сентября к нам прибыл назначенный на должность начальника Особого отдела дивизии капитан госбезопасности Сергей Павлович Дружинин. Человек в летах, чекист с 1920 года. Ему довелось работать под руководством Вячеслава Рудольфовича Менжинского, одного из близких соратников Феликса Эдмундовича Дзержинского, а затем Дружинин много лет служил на Кавказе, овладел грузинским языком. С первых же дней знакомства с ним бросилось в глаза, что он человек вспыльчивый, с подчиненными временами бывает весьма резок, нередко срывается в разговоре на крик. Видимо? решили мы, работать с ним будет нелегко.

Есть теперь у нас также и новый заместитель начальника отдела — лейтенант госбезопасности Виктор Анатольевич Петров. Это симпатичный и милый человек. Отличился в советско-финляндской войне 1939–1940 годов и был удостоен медали «За отвагу». Полная противоположность Дружинину — спокойный, говорит не торопясь, тихо. Если что-нибудь не ясно — повторит еще и еще. Петрову поручено курировать работу следователя отдела, и я этому очень обрадовался! С ним мы найдем общий язык, сработаемся!

Петров приехал не один — вместе с ним в распоряжение отдела прибыл взвод пограничников. Все они уже обстрелянные бойцы. Задача взвода — охранять отдел, нести патрульную службу, конвоировать задержанных, участвовать в операциях против перебрасываемых в наш тыл шпионов и диверсантов, а также выполнять и другие поручения руководства отдела.

Командовал взводом лейтенант Петр Коляда — молодой, красивый, чернобровый украинец, веселый, дружелюбный. Бойцы под его началом не раз участвовали в боях и доверяли своему командиру.

— С ним не пропадешь! — это сказал о Коляде старшина взвода Филипп Архипович Семиволос, у которого самый богатый послужной список боевых действий. Он служил в Литве в составе 14-й пограничной заставы и между городами Кибартай и Кудиркос-Науместис один из первых встретил пулеметным огнем вторгшихся в нашу страну гитлеровцев.

В помощники себе я взял рядового Якова Храмцова — грамотный, очень толковый парень. А почерк у него — просто каллиграфический! Познакомился я и с двумя друзьями — украинцем Хмарой и азербайджанцем Атаевым.

И еще во взводе есть неразлучные друзья — красноармеец Дзюба со своей овчаркой по кличке Рекс. Она понимает хозяина с полуслова, по одному, почти незаметному движению руки.

— Рекс, вправо! — И овчарка послушно переходит с левой стороны по правую руку собаковода.

Весь состав нашего отдела и взвода охраны представлял собой настоящий интернационал — представители разных национальностей делали все для Победы!

Комендантом отдела стал дядя Леня, добродушный младший лейтенант Алексей Васильевич Левинский, депутат Харьковского городского Совета. На должность старшего оперуполномоченного прибыл младший лейтенант госбезопасности Василий Филиппович Шевченко.

Вскоре Дружинин и Петров провели первое оперативное совещание. Они поставили задачи всем работникам отдела и каждому в отдельности.

Петров излагал обязанности следователя отдела, подчеркнул, что он должен постоянно обучать оперативный состав правильному оформлению следственных документов: протоколов задержания, обыска, допроса свидетелей, очной ставки…

Дружинин закончил совещание словами:

— Вы не новички! Оперативную работу знаете! Идет война — никаких поблажек от меня не ждите! Вопросов нет? Совещание окончено. Все по местам!

Следователю отдела и основной группе личного состава взвода охраны приказано находиться во втором эшелоне — вместе с тылами дивизии.

Оказалось, что наши тыловые подразделения почти не пострадали во время окружения. Им, правда, немного досталось от внезапно нагрянувших в поселок совхоза «Жигалово» немецких танков, потеряли несколько автомашин, кое-какое имущество, но все успели до прихода основных сил противника отступить к Торопцу. Так что вражеские клещи их не захватили.

Наша полевая почтовая станция № 609 завалена письмами. Три штатных работника ППС не могут с ними справиться. Многие воины приходят сюда и копаются в связках писем, ищут долгожданные весточки от родных. Я тоже урвал немного времени и просматриваю пачку за другой…

Нашел письмо А. Судьину. Пишет мать. Заныло тяжело сердце от одной мысли, что придется ей сообщать о смерти сына — моего боевого товарища. Никогда еще не приходилось такое писать. С чего начать? Как утешить?..

Когда уже оставалось просмотреть всего несколько связок писем, нашел адресованную мне открытку из Москвы. Какая радость! Близкие успели эвакуироваться. Отец и брат Александр — в Казани, мать — в городе Котелънич Кировской области.

Но где же моя невеста Лия? Удалось ли ей вырваться?..

Своей радостью поделился с заместителем командира дивизии по тылу батальонным комиссаром Юозасом Кончюнасом. Вспомнили Вильнюс, наше первое знакомство осенью 1940 года. На партийном собрании работников Особого отдела НКВД 179-й стрелковой дивизии он присутствовал в качестве представителя политотдела 29-го стрелкового территориального корпуса. Невысокий, худощавый, немного сутуловатый, приятные черты лица и живые, улыбающиеся глаза. Когда Кончюнасу предоставили слово, он предельно точно, причем очень наглядно охарактеризовал задачи чекистов в начальной стадии строительства социализма в Советской Литве. Вскоре мы кое-что узнали и о его прошлом. Пастушок, сынишка малоземельного крестьянина из деревни Вельбишкес Утенского уезда, он еще до первой мировой войны оказался у родственников в Петербурге, где некоторое время лечился — его пырнул бык и сильно повредил ногу. После начала войны остался в столице, поступил на фабрику, стал рабочим. Февральская, а затем Октябрьская революции застали Кончюнаса на срочной службе в армии. Классовое чутье подсказало ему правильный путь, и он решительно встал на сторону большевиков, воевал на фронтах гражданской войны и навсегда связал свою судьбу с партией Ленина.

Уже после войны Ю. Кончюнас рассказал мне о том, как, вернувшись в Литву 27 лет спустя, он посетил родной дом в деревне Вельбишкес. Там все давно считали, что его нет в живых. Сестра не узнала брата, но полуслепая старушка мать вся подалась навстречу нежданному гостю — офицеру Красной Армии и вдруг сквозь слезы прошептала: «Юозялис!..»

Долгие годы Ю. Кончюнас работал военным комиссаром Укмергского района Литовской ССР. Ушел он от нас в 1960 году в 65 лет.

Во второй эшелон вести с передовой приходили с некоторым опозданием. Мы знали, что там идут тяжелые бои. Гитлеровцам удалось форсировать Западную Двину около деревни Ивашково, но закрепиться на захваченном плацдарме врагу не дали. 5 сентября наши части решительно контратаковали врага и отбросили немцев с большими потерями на западный берег реки.

8 сентября всех потрясло известие о гибели командира дивизии полковника Николая Григорьевича Гвоздева. На следующий день узнали подробности этого трагического события. После того как на нашем участке фронта стихли бои и наступило относительное затишье, командир дивизии направился на передовую проверить надежность нашей обороны. Когда подошли к переднему краю, сопровождавший Гвоздева командир предложил более безопасный маршрут через лес — идти пришлось бы немного дальше, но в обход обстреливаемой снайперами противника лощины. Но командир дивизии махнул рукой и зашагал напрямик к окопам. Как только он вышел из лесочка — раздался выстрел, и… полковник Гвоздев замертво упал. Командир дивизии, конечно, не имел права так рисковать.

В первой половине сентября пришло особо секретное задание. Дело в том, что мне и нескольким работникам особых отделов других дивизий было поручено оказать помощь партийным и советским работникам, а также сотрудникам территориальных органов государственной безопасности Андреапольского района в создании совершенно секретных партизанских баз для использования их на случай захвата гитлеровцами этой местности. В течение трех недель вместе с будущими командирами партизанских отрядов бродили по густым зарослям и болотам Андреапольских лесов, по тропам, которые были известны лишь местным товарищам. По фамилиям никто друг друга не называл — как в подполье: известны только партийные клички. Я для своих спутников — товарищ Максютов. Мать хотела меня назвать Максютой, записали по деду Евсеем, а в семье пристало имя Сюта.

Наша задача — подобрать надежных партизанских связных, обучить их правилам конспирации, договориться о паролях, тайниках для передачи корреспонденции. Вдали от районного центра, от крупных сел в надежных чащобах люди, готовившиеся к партизанской борьбе, рыли землянки, строили блиндажи, складские помещения, в которые скрытно доставляли боеприпасы, запасы продовольствия, обмундирование. Так как к этой работе нельзя было привлекать посторонних людей, всем участникам данной операции пришлось быть и землекопами, и грузчиками, и носильщиками. Намаялись изрядно!

В конце сентября в основном завершили работу, и я смог вернуться, к исполнению своих прямых обязанностей. Трогательным было прощание с новыми друзьями, о которых я узнал только то, что это всей душой преданные делу партии люди.

Фронт у Западной Двины в это время стабилизировался, и части дивизии вели лишь бои местного значения.

7 октября в штаб дивизии поступил приказ: оставить позиции по Западной Двине и отходить. Новый рубеж обороны намечен аж за Волгой, в ее верховье. Странный, непонятный приказ, думал я. Как это без боя, без единого выстрела уступить врагу солидную территорию — нам предстояло отойти на 80–90 километров.

Марш совершали только ночью, тщательно маскируя колонны. Автомашины шли с закрытыми фарами, и лишь узкая щелка пропускала луч синего света, еле освещавшего коротенький отрезок дороги.

В темноте увидели зарево: пылало Саблаго — железнодорожная станция. Ее подожгла вражеская авиация. Со станции Саблаго пути уходят на северо-восток через города Пёна и Осташков на Бологое, а другой путь почти прямо на восток через Селижарово и Кувшиново в древний русский город Торжок.

Подъезжаем к Волге. Где-то поблизости, немного севернее — ее истоки, поэтому здесь она не очень широка. На сооруженных саперами плотах переправляемся на восточный берег.

Полки дивизии занимают рубеж на восточном берегу Волги, к югу от села Ельцы. Кое-где находим уже подготовленные к обороне окопы, отрытые в полный профиль, добротные блиндажи в 3–4 наката, позиции для артиллерии и другие инженерные сооружения — благородный труд местного гражданского населения.

Мне было приказано обосноваться в большом селе Орешки Луковниковского района Калининской области.

Вместе с оперативными уполномоченными объездили окрестные деревни: Ильигоры, Шураевка, Гришкино… Задача все та же — привлечь местных жителей для оказания практической помощи военным чекистам в борьбе со шпионами и диверсантами.

Позднее нам стала известна причина поспешного отхода за Волгу. В начале октября гитлеровские войска с юго-запада прорвались в сторону Ржева, обошли левый фланг обороны 22-й армии, и над всей нашей группировкой нависла реальная угроза окружения.

Наше командование своевременно разгадало замысел противника и умелым маневром отвело наши войска за Волгу.

Так что ничего странного в этом приказе не было — мы просто были плохо осведомлены о ситуации, сложившейся на фронте.

В эти дни я получил открытку от Казиса Тринкунаса — школьного товарища моего брата Александра. Из письма брата он узнал мой адрес и написал несколько слов. Как я понял по его намеку — воевал он где-то рядом.

Это было единственное письмо, полученное мною от К. Тринкунаса. В ответ несколько раз ему писал, но больше вестей от него так и не дождался. Лишь после войны узнал, что он служил в разведотделе соседней 29-й армии Калининского фронта и воевал в то время южнее 22-й армии.

Вечером 22 апреля 1942 года руководимая майором К. Тринкунасом группа «Мститель» из шести советских разведчиков поднялась на четырехмоторном бомбардировщике с прифронтового аэродрома, и воздушный корабль взял курс на запад, в Литву. В полночь разведчики на парашютах приземлились в Укмергском уезде, и на следующий день радиоцентр партизанского штаба вблизи Москвы принял первую радиограмму Казиса. Однако вскоре связь прервалась, и долгое время о группе ничего не было известно. Ее считали без вести пропавшей. После освобождения Литвы из обнаруженных немецких архивных документов выяснилось, что в июне того же года фашистам через предателя удалось установить местонахождение Казиса и его товарищей в Каунасе. Гитлеровцы окружили дом. Завязался бой, который длился два часа. Силы были неравные. Из обгоревшего дома извлекли труп Стасиса Кятурки — участника группы Казиса. На следующий день гестаповцы обнаружили Казиса без сознания в канализационном колодце: «…голова опущена на грудь. Волосы и брови обгорели. Левая рука обмотана лоскутами белья, пропитанными кровью. В правой зажат пистолет. Обойма пустая. Сражался до последнего патрона…»[2]

Мне довелось видеть фотографии Казиса, сделанные в гитлеровских застенках. Эти ужасающие фотодокументы свидетельствуют о том, какие страшные пытки ему пришлось перенести. Казис выстоял — фашисты убили патриота, так ничего у него и не узнав.

Казис Тринкунас был большим другом нашей семьи. Он и брат Александр вместе учились в Каунасском политехникуме, оба состояли членами подпольной комсомольской ячейки и, как руководители забастовки учащихся, были исключены из этого учебного заведения. В 1934 году оба вступили в ряды Компартии Литвы. В 1940–1941 годах после восстановления Советской власти в Литве Тринкунас работал в органах государственной безопасности Литовской ССР, его фотографию теперь можно увидеть на мемориальном стенде чекистов, героически погибших в борьбе за свободу и независимость нашей Родины.

Но тогда, в селе Орешки, мне все это было неведомо. Открытка Казиса воскресила в памяти лишь события недавнего прошлого, на ходу спрятав ее в карман гимнастерки, я отправился по срочному вызову на передовую. Закончив дела, на следующий день, примерно часов в двенадцать, на попутной грузовой машине поехал обратно в Орешки. Вместе со мной следовали два бойца из взвода охраны, которые конвоировали арестованного. Ночью этот тип пытался пробраться через линию фронта, но был задержан. При обыске в его одежде обнаружили зашитые поддельные документы. На первом же допросе он полностью признался и подробно рассказал о задании, полученной от немецкой военной разведки. Его напарник был, очевидно, убит при попытке перейти линию фронта. Мне приказали доставить арестованного в Особый отдел армии.

Кроме нас в грузовике ехало четверо бойцов из отдельного батальона связи, а в кабине — командир из этой части.

Проехали деревню Липки. Уже недалеко и село Орешки. Впереди на дороге увидели группу красноармейцев. Я еще подумал, что это боевое охранение тыловых частей дивизии. Но вдруг «красноармейцы» открыли огонь. Это вражеская засада! Машина на полном ходу проскочила вперед, но, немного отъехав, свернула в канаву и остановилась. Все тут же выпрыгнули из кузова и побежали в сторону ближайшего леса. Лишь я один немного замешкался — доставал лежавшую в кузове под шинелью полевую сумку со служебными документами. Наконец спрыгнул с машины, держа в левой руке сумку, а уже рядом, на расстоянии нескольких шагов, — гитлеровец в красноармейской форме. Он, видимо, не ожидал моего появления и, испугавшись, взмахнул винтовкой вверх и выстрелил. Эта секундная растерянность позволила мне перепрыгнуть через придорожную канаву и скрыться в кустах. Обернувшись на миг, увидел бегущих за нами и стреляющих на ходу фашистов. В то же время заметил, что впереди от группы наших бойцов кто-то отделился и повернул вправо, мне наперерез. «Лазутчик», — мелькнула мысль, и я, выхватив из кобуры наган, закричал:

— Вперед, застрелю!

Я не ошибся, это был действительно задержанный. Моя угроза на него подействовала, и он побежал вперед. Благополучно достигли лесочка. Стрельба преследующих стала более прицельной — пули засвистели над головой, срезали ветки почти рядом. Видимо, гитлеровцы начали стрелять не на ходу, а с колена или лежа. Внезапно лесок и кустарники кончились, и мы выбежали к небольшой речке. Я приказал арестованному лезть в воду и идти к другому берегу. Речка Малая Коша — приток Волги — неширока, но довольно глубока. Холодная осенняя вода достигала до груди. Как только выбрались на противоположный берег, где-то впереди застрекотал пулемет, а с холма к нам побежал человек. Я сразу узнал Анатолия Андреевича Рукавишникова — оперуполномоченного Особого отдела дивизии по обслуживанию 505-го отдельного инженерно-минометного батальона. Радостно бросились в объятия друг к другу. С возвышенности он наблюдал в бинокль, как фашисты пытались меня захватить или пристрелить. Когда мы перебрались через речку, наши пулеметчики открыли отсекающий огонь по моим преследователям и спасли меня.

— А это что у тебя? — спросил Рукавишников, показывая на кобуру. Сбоку на одной петле болтались какие-то клочья — все то, что осталось от кожаной кобуры. К тому же я только сейчас заметил, что у ручки нагана, который все еще держал в руке, отбита правая щечка. Несколько дней спустя артиллерийский мастер, ремонтируя наган, объяснил мне, что, когда он находился в кобуре, в рукоятку угодила немецкая разрывная пуля…

Рукавишников выделил двух красноармейцев для охраны арестованного и, когда его увели, ознакомил меня с обстановкой: немцы на рассвете просочились в наши тылы, обошли лесом деревню Веретье и выбили из села Орешки наши тыловые подразделения, которые не ожидали появления врага. Много бойцов погибло, еще больше было ранено. 505-й отдельный инженерно-минометный батальон быстро окопался севернее Орешек и пресек дальнейшее продвижение противника в сторону деревни Гришкино.

На вершине холма встретил другого своего боевого друга — каунасца Михаила Гольдаса, оперуполномоченного нашего отдела по обслуживанию 137-го отдельного противотанкового дивизиона.

Рукавишников привел нас в свою теплую уютную землянку, мне принесли сухое белье, обмундирование, в которое я тут же облачился. Рукавишников из фляги налил водку в солдатскую кружку и протянул ее мне. Как убежденный абстинент, я пытался возразить:

— Ты ведь знаешь, я непьющий…

— Пей, черт побери, это теперь для тебя не водка, а лекарство от воспаления легких! Пей, говорю!

Тем временем Гольдас начал мне рассказывать о злоключениях этого дня. Утром, по пути в Орешки, он встретил нескольких красноармейцев, которые его предупредили, что в село ворвались гитлеровцы. Гольдас немедленно сообщил об этом начпроду дивизии В. Смирнову, а тот, в свою очередь, — заместителю командира дивизии по тылу Ю. Кончюнасу, который в это время спокойно пил чай в соседней деревне Гришкино. Не поверив сообщению Гольдаса, он вспылил, выбежал из дома и закричал:

— Где этот паникер? Как же могут быть в Орешках немцы? Ведь там пекут хлеб для всей дивизии!

Но вскоре Кончюнасу пришлось убедиться, что это, к сожалению, не слухи, а горькая правда, и он немедленно энергично приступил к организации обороны подразделениями тыла.

Гольдас мне что-то еще рассказывал, но я уже ничего не слышал. Непривычное «лекарство» возымело действие, и, вытянувшись на нарах, я заснул мертвым сном.

Все это произошло 25 октября, этот день с той поры я всю жизнь считаю вторым днем своего рождения…

Позже неоднократно приходилось слышать и читать о том, что и на других фронтах противник посылал в бой своих солдат, переодетых в красноармейскую форму. Факты существования такой практики нарушения международного права признали в послевоенные годы и сами гитлеровцы — высокопоставленные армейские чины третьего рейха.

На рассвете прибыл конвой Особого отдела армии, которому я передал арестованного вместе с его делом. Через два часа, согласно полученному приказанию, направился с группой красноармейцев в город Кувшиново — центр Каменского района Калининской области. Шли лесными и полевыми дорогами. Расстояние до города свыше 50 километров, а его необходимо было преодолеть за один день, причем в сильную осеннюю распутицу и под непрерывным холодным дождем. На место пришли поздней ночью, смертельно усталые. Остановились в районном отделе НКВД, дежурный разрешил нам заночевать в пустой комнате на голом полу.

Утром пошел побродить по улочкам Кувшиново. Через город протекает тихая речушка Осуга. Главная достопримечательность Кувшиново — огромный бумажный комбинат. Здесь теперь проходит прифронтовая полоса, враг наседает, и поэтому основная часть оборудования предприятия уже эвакуирована на восток.

Вскоре получаю приказ перебраться в деревню Тарасково, примерно в 10 километрах к западу от Кувшиново. Здесь расположились наши тылы и резервы. Через деревню также протекает красавица Осуга. Окрестности лесистые, много, болот. Все петляем вокруг да около истоков Волги. Удастся ли увидеть место, где берет она начало?

Пешком обхожу окрестные селения. Я уже знаком с деревнями Сорокино, Лысово, Красные Углы, Высоково, Раменье. Повсюду чувствуешь гостеприимство, доброту, сердечность простых русских людей, их готовность во всем помогать Красной Армии.

В последних числах октября для организации патрулирования в прифронтовой полосе в Тарасково прибыл заместитель начальника отдела В. Петров. Он тщательно проинструктировал группу бойцов взвода охраны, которым было приказано наглухо закрыть все дороги к северу и западу от Кувшиново, проверять появляющихся в тылу дивизии неизвестных лиц и задерживать всех подозрительных. Руководителем группы назначил Ф. Семиволоса.

Петров ознакомил нас с очень важной инструкцией Центра — о выявленных особых приметах в поддельных документах, изготовленных гитлеровской разведкой и вручаемых шпионам. В подлинных красноармейских книжках на одной из страничек допущена корректорская ошибка — там, где должна была быть точка, поставлена запятая. В немецкой «продукции» — то бишь в фальшивой красноармейской книжке — в этом месте отпечатано все правильно — точка! По ней, по этой самой точке, и следует распознавать подложный документ, а вместе с тем и гитлеровских лазутчиков. Аналогичные приметы имелись и в других документах, которыми снабжалась вражеская агентура. Этот способ разоблачения шпионов работники органов военной контрразведки использовали до конца войны.

Петров привез мне из разведотдела дивизии целую кипу немецких писем, обнаруженных у убитых вражеских солдат.

— Разберись, пожалуйста, со всей этой макулатурой. Если обнаружишь что-либо ценное для нашей работы или войсковой разведки — сообщишь.

Большинство писем было отправлено из Германии и носило сугубо семейный характер. Лишь в нескольких письмах содержались призывы из пропагандистского арсенала Геббельса. В юношеские годы я одно время увлекался филателией, и мне бросилась в глаза одна гашеная почтовая марка на конверте: обычная, красноватого оттенка серийная марка почтового ведомства Германии достоинством 8 пфеннигов с изображением Гитлера и надписью «Дойчес райх». Однако в верхней части черной краской допечатка: «Остланд». На почтовом штемпеле видно, что место отправления письма — Кауэн. Все ясно! Значит, уже не существует Литвы! Есть колония гитлеровского рейха Остланд, то есть Восточный край, а мой родной город уже не литовский Каунас, а немецкий Кауэн!

В территорию Остланда оккупанты кроме Литвы включили также Латвию, Эстонию и часть Белоруссии. В составе Остланда Литва была превращена в так называемый генеральный округ, безраздельная власть в котором принадлежала рьяному исполнителю гитлеровской политики колонизации Литвы А. фон Рентельну, разместившемуся в Каунасе.

Несколько дней спустя я вместе со своим помощником Я. Храмцовым возвращался из Кувшиново. Уже подошли к крайним избам деревни Тарасково, когда услышали характерный для немецких «юнкерсов» гул. Спустя несколько минут появились и сами бомбардировщики — они вынырнули из-за облаков и стали пикировать на деревню. Мы тут же прыгнули в воронку у дороги. Укрытие не очень надежное, но все-таки лучше, чем лежать на голом поле.

Раздались первые взрывы. Черный столб дыма встал над деревней, а потом и второй, и третий. Вдруг сквозь страшный вой и грохот послышались пулеметные очереди. Строй вражеских стервятников распался. Вскоре увидели и тех, кто стрелял по немецким самолетам, — три краснозвездные «Чайки» преследовали фашистов. Один немецкий самолет, оставляя за собой черный шлейф дыма, упал и взорвался где-то по ту сторону деревни. Остальные пустились наутек, беспорядочно сбрасывая бомбы. Одна разорвалась близко от нашего укрытия. Осколок с визгом влетел в яму и вонзился в землю. Выкопал его, но тут же отбросил прочь — горячее железо обожгло пальцы.

Когда воздушный бой закончился, поспешили в деревню. Дом, в котором мы жили и работали, превращен в груду развалин. Соседний дом горел. Однако никто из бойцов и местных жителей не пострадал — спасли своевременно вырытые щели, в которых все успели укрыться.

А обстановка на нашем участке фронта сложная. Войска противника предприняли наступление, и части дивизии вынуждены были отойти за реку Большая Коша. У деревни Брилёво продвижение врага удалось остановить. Бои шли ожесточенные, некоторые населенные пункты переходили из рук в руки. Лютуя, безо всякой на то военной необходимости гитлеровцы сожгли Заречье. Эта красивая деревня стояла на небольшом холме, утопая в зелени. Теперь, кроме голых, обугленных очагов, печально чернеющих среди дымящихся развалин, от нее ничего не осталось.

Не стихали бои и в годовщину Великого Октября.

Был объявлен приказ, подписанный начальником Особого отдела 22-й армии Петром Калиновичем Прищепой. По случаю знаменательной даты группа сотрудников особых отделов была награждена ценными подарками. Мне вручили именные карманные часы. Приказ заканчивался словами: «Приказываю всем работникам еще больше повысить нашу чекистскую бдительность, еще сильней наносить удары по врагам нашей Родины!»

5 декабря началось контрнаступление советских войск под Москвой. Начало ему положила Калининская наступательная операция нашего фронта.

Мы восторженно радовались успехам войск 29-й и 31-й армий, у всех приподнятое настроение. Только непонятно, почему на нашем участке фронта без перемен. Прошла целая неделя с начала наступления под Москвой, а у нас все бои местного значения…

Рано утром 17 декабря обычно спокойный, скуповатый на эмоции Яша Храмцов ворвался ко мне с криком:

— Ур-р-р-а-а-а! Вчера освободили Калинин!

Еще одна замечательная победа, опять на нашей улице праздник!

Однако на войне радости часто сопутствует горе и печаль. Не успели мы вдоволь наговориться и обсудить хорошие вести с фронта, как узнали о постигшем нашего начальника несчастье — в бою геройски погиб его единственный сын, лейтенант, командир подразделения. Извещение, которое бойцы называли непривычным для — меня словом «похоронка», Дружинин получил вчера к вечеру.

В этот день ко мне привели на допрос немецкого летчика, самолет которого несколько дней тому назад сбили в нашем тылу. Лейтенант немецких люфтваффе спасся, выпрыгнув с парашютом. Он скрывался в лесу, дожидаясь прихода своих. Но недалеко от деревни Раменье его заметили местные жители, которые оперативно дали нам об этом знать. Прибывшие красноармейцы задержали летчика.

Пытаюсь вызвать на разговор пленного, выяснить, из какой он части, какое имел задание от своего командования. В ответ — упорное молчание. Повторяю вопрос — опять ни слова. Внезапно он напыщенно встает по стойке «смирно» с вытянутыми по швам руками и торжественным тоном заявляет:

— Я — немецкий офицер. Я ничего вам не скажу!

Затем, немного выждав, высокомерно добавляет, что, когда немецкая армия возьмет Москву и победит Россию, если мы хорошо с ним будем обращаться, он сохранит нам жизнь.

Ни больше ни меньше!

Под усиленным конвоем отправили пленного в штаб армии.

24 декабря ударная группировка Калининского фронта в составе 39-й, 29-й и части сил 22-й армий перешла в наступление из района южнее Торжка в направлении Ржева. В ходе боев 2–7 января в ряде мест соединения нашей армии вышли на рубеж Волги.

В эти дни в нашем отделе сменился начальник. С. Дружинина перевели в другое соединение, а отдел возглавил старший лейтенант госбезопасности Иван Сергеевич Щербаков.

Новый, 1942-й год мы еще встретили на старом месте — в деревне Тарасково. Вечером собрал у себя свободных от наряда бойцов взвода охраны, чтобы прослушать по радио новогоднее послание Председателя Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинина. На всю жизнь запомнились его слова:

«Наши силы в борьбе с врагом растут. Мы уверены в победе. Мы знаем, что ни один советский человек не успокоится до тех пор, пока хотя бы один гитлеровец будет топтать священную советскую землю, пока гитлеризм не будет выжжен каленым железом».

Войска Калининского фронта 9 января 1942 года начали Сычевско-Вяземскую наступательную операцию. Наша 22-я армия перешла в наступление из района Селижарово 15 января и начала глубокий охват с северо-запада оленинской группировки гитлеровцев. Погнали фашистов по заснеженным полям и лесам. К январю всюду намело огромные сугробы. Морозы стояли суровые — 25–35 градусов!

В один из дней наступления в отдел поступили сведения о том, что в Селижарово в немецкой комендатуре содержатся советские патриоты, подвергающиеся жестоким пыткам. Мне приказали с группой бойцов взвода охраны вместе с передовыми частями как можно скорее прийти на выручку узникам. Наступая в боевых порядках подразделений приданного нашей дивизии 653-го стрелкового полка, ворвались в Селижарово. Полк форсировал Волгу и пошел дальше, а мы бросились к комендатуре. Опоздали! Во дворе обгоревшего здания бывшей комендатуры обнаружили пять полуобнаженных изувеченных трупов. Гитлеровские злодеи замучили трех женщин и двух советских летчиков — выкололи глаза, отрезали уши, груди, выжгли на телах свастики.

Никаких документов при погибших не оказалось… Весь день разыскивал вероятных свидетелей, которые могли что-либо сообщить по поводу этого чудовищного преступления оккупантов. Безрезультатно — никто из немногочисленных местных жителей не смог опознать погибших женщин и тем более летчиков. Прибывший врач из санчасти дивизии сделал заключение, что эти люди были умерщвлены более суток назад.

Мы стояли в скорбном молчании вокруг жертв фашистов, а в сердцах закипала та святая лютая ненависть к врагу, без которой солдату невозможно воевать…

В Селижарово я получил распоряжение И. С. Щербакова перебраться вместе с отделом в деревню Бредки. Путь наш лежал через деревню Дубовцы Кировского района Калининской области. В низине текла небольшая речушка Ворчала. Все вокруг сожжено, и лишь один добротный дом стоял нетронутый среди гнетущего хаоса печных труб и мертвого безмолвия. Такая картина сначала вызвала у нас недоумение — как же этот дом уцелел? Однако вскоре все выяснилось: этот дом, оказывается, принадлежал изменнику Родины А. Голубеву. Бывший царский урядник и до революции верный холуй местного помещика встретил 6 ноября 1941 года ворвавшихся в деревню гитлеровцев хлебом-солью, низкими поклонами в пояс, угощал их медом, самогоном и салом. Он стал верным пособником оккупантов, и они не сожгли его дом, ничего у него не забрали из хозяйства.

Колхозники сообщили мне, что по доносу Голубева гитлеровцы обнаружили и расстреляли прятавшегося в сарае раненого красноармейца. Предателю бежать с немцами не удалось — попался! Прокурор дивизии дал санкцию на арест. 20 января я составил по делу Голубева обвинительное заключение, прокурор его утвердил и дело направил в военный трибунал. Преступник понес заслуженную кару…

А мы опять в дороге. Снова с восхищением любуемся Волгой, но теперь уже закованной в лед, серебряной лентой ускользающей вдаль среди заснеженных лесов.

Заночевали в деревне Копылы, которую гитлеровцы, панически убегая, не успели сравнять с землей. Утром, проснувшись, выбежали голые по пояс во двор, умылись ледяной водой из колодца, растерли тело снегом — и стремглав в натопленную избу.

Тем временем хозяйка, у которой мы остановились, приготовила завтрак и позвала к столу:

— Отведайте свининки, родненькие. Для вас, освободителей наших, приберегла. Только вчера закололи!

Едим, хвалим хозяюшку и удивляемся ее находчивости. Сумела же спрятать от немцев свинью!

Во время завтрака открылась дверь и в комнату вошел работник штаба дивизии капитан Ш. Гайнутдинов.

Мы пригласили составить нам компанию.

— Прекрасная конина. Видимо, от молодого жеребца.

— Вы ошибаетесь, товарищ капитан! Это свинина, — возразил ему Храмцов. — Может, вам ее кушать нельзя?

Капитан засмеялся:

— Я все ем. Но меня, татарина, на конинке не проведешь. Наш брат конину от любого мяса отличит!

Хозяйка этого разговора не слышала — она в это время вышла во двор, и мы начали допытываться у ее десятилетнего сынишки Алеши, откуда, мол, мясо.

Мальчик охотно рассказал:

— Наши пушки как начали стрелять, как начали стрелять, так все фашисты разбежались и оставили убитую лошадь. Тогда вся деревня ее на куски разрубила. Кто ногу взял, кто что. Маманя тоже кусок принесла.

Все расхохотались и продолжали завтракать как ни в чем не бывало.

Мы прекрасно поняли, почему хозяйка нас обманула. Она, безусловно, знала, что, если кто-то из нас откажется кушать конину, угостить его будет нечем — фашисты все отобрали. А оставить без завтрака своего освободителя она не могла. Поэтому, прощаясь, мы ее горячо поблагодарили за угощение.

Под вечер двинулись дальше. Мне приказано обосноваться в деревне Бредки.

— Большая деревня, пятьдесят дворов. Там и будешь работать, — сказал начальник отдела и пожелал счастливого пути.

Ночью на санях по льду переправились на западный берег Волги. Завернули в деревню Бобры. До Бредков еще около двух километров. Закутавшись в теплые крестьянские тулупы, помчались по заснеженной лесной дороге. Ехали долго. Наконец у опушки леса сквозь редкие сосенки показался черный силуэт церкви, а дальше увидели мерцающий в окне избы свет керосиновой лампы. Вошли. Люди спят на полу, укрывшись разным тряпьем, немецкими шинелями. Старушка хлопочет по дому.

Спрашиваю:

— Здесь Бредки?

— Нет, здесь Оковцы.

— А где же Бредки?

— Проехали! Были Бредки и нет Бредков! Там теперь голая поляна в лесу, да и только! Сожгли ироды!

Решили дальше не ехать и заночевать здесь же.

Оковцы до войны были большой деревней, здесь размещался сельсовет. Сохранились же сейчас церковь, пять домов, несколько хозяйственных построек. На улице громоздились подбитые немецкие танки, искореженные грузовые и легковые автомашины, пушки, повозки с различными пожитками. Гитлеровцы здесь основательно испытали силу нашего удара.

Не стало Оковцев… Остались лишь одни трубы. Храмцов невесело пошутил: «Симфония печных труб…» Закопченные, почерневшие, стояли они рядами, будто поднялись из-под земли, взывая к мести. Смотрели мы на разрушенные большие русские печи и думали о том, что еще недавно своим теплом они согревали человеческое жилье…

Отступая под напором Красной Армии, современные варвары предавали огню села и деревни, города и поселки. Гитлер приказал применять тактику «выжженной земли». Полыхал весь горизонт. Куда только ни глянешь — на запад, юг, на север, — всюду зарево пожарищ, огонь, дым, пепел. Специальные команды поджигателей, состоявшие чаще всего из эсэсовцев — этих так называемых истинных «представителей высшей расы», безжалостно подносили факелы к крышам домов. Полураздетые люди выбегали из горевших построек, укрывались в лесах, а когда возвращались к своим превращенным в пепелище очагам, убеждались, что все нажитое ими и их предками с ужасающей методичностью было уничтожено, разграблено. В Оковцах мы увидели, как одетая в тряпье старушка копошилась, что-то искала на пепелище своего дома. Другая ломом долбила землю на огороде, выкапывая оставшиеся после уборки урожая мелкие картофелины… Лишенные крова жители сожженных сел отогревали кострами промерзшую землю и рыли землянки. Огонь добывали первобытным способом — выбивая его кремнем…

О наличии приказа Гитлера — отступая, все сжигать дотла — я впервые услышал на допросе захваченного эсэсовца из команды поджигателей. Он все время неустанно повторял:

— Фюрер приказал все уничтожать огнем.

Сначала предположил, что эсэсовец выдумывает, пытается таким образом избежать ответственности — я, мол, только исполнял приказ! Однако вскоре показания пленного подтвердились, а после войны во время Нюрнбергского процесса над главными фашистскими военными преступниками это обстоятельство было установлено документально. Подписанный Гитлером приказ от 3 января 1942 года гласил: «Если… данный пункт должен быть нами оставлен, необходимо все сжигать дотла, печи взрывать…»[3] Еще раньше, 20 декабря 1941 года, начальник генерального штаба сухопутных войск немецкой армии генерал-полковник Ф. Гальдер в своем дневнике записал следующий приказ Гитлера: «У пленных и местных жителей безоговорочно отбирать зимнюю одежду. Оставляемые селения сжигать»[4].

24 января мы выехали в деревню Большие Клочки, где гитлеровцы расстреляли 26 пленных красноармейцев. В центре деревни лежала груда обнаженных окровавленных тел, брошенных поспешно бежавшими извергами. Документов никаких.

Предстояла трудная работа. Надо было установить, кто эти безымянные жертвы фашистских палачей…

В эти дни местные жители много рассказывали нам о секретаре Пёновского райкома комсомола, отважной партизанке Лизе Чайкиной, о ее боевых подвигах в тылу врага. Фашисты повсюду ее разыскивали, но не смогли напасть на след. Только с помощью предателя гитлеровцы ее схватили, подвергли страшным пыткам и, ничего от нее не добившись, расстреляли 23 ноября 1941 года.

Встретиться бы с этим предателем!..

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 марта 1942 года Елизавете Ивановне Чайкиной посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Вот уже 10 дней части нашей дивизии с боями иду; вперед, на запад, по земле, политой кровью советских людей.

Неожиданно для нас оперуполномоченных отдела М. Гольдаса и С. Валайтиса отозвали из дивизии в распоряжение Особого отдела армии. Вскоре стало известно, что где-то в тылу формируется литовская дивизия, куда, они, видимо, и будут направлены. Туда же уехали комиссар нашей дивизии полковой комиссар Йонас Мацияускас и политработник батальонный комиссар Бронисловас Мажейка, а также батальонный комиссар Юозас Кончюнас.

Обо мне еще речь пока не идет, и я занимаюсь своими обычными делами. Но не только делами: наизусть выучил напечатанное в «Правде» стихотворение К. Симонова «Жди меня». Оно понравилось многим моим боевым друзьям. Особенно близка и понятна каждому фронтовику третья строфа…

Многие переписывают это стихотворение и отправляют его близким. Однако во взводе охраны служит много жителей оккупированной фашистами украинской и белорусской земли, которые не знают, по какому адресу да и кому посылать письма…

1 февраля на КП дивизии меня вызвал начальник отдела:

— Нам на днях придется расстаться. Из армии звонили, что есть приказ откомандировать тебя в НКВД СССР.

Скорее всего, направят в литовскую дивизию, — сообщил мне И. С. Щербаков без особого энтузиазма.

3 февраля в деревне Большие Ясновицы я тепло простился с боевыми товарищами Щербаковым, Петровым, Шевченко, красноармейцами и сержантами взвода пограничников, которые за короткое время стали для меня родными, и выехал в штаб 22-й армии…

179-я стрелковая дивизия, продолжая наступление, вступила в те дни на территорию Смоленской области и готовилась к штурму города Белый. Штаб дивизии уже переместился в Нелидово, откуда удобней было руководить частями.

О том, как развивались события, я узнал лишь много лет спустя, когда довелось встретиться со своим бывшим начальником Иваном Сергеевичем Щербаковым. До поздней ночи в его уютной московской квартире мы предавались воспоминаниям. С горечью я узнал, что, хотя под городом Белый дивизия действовала активно, освободить тогда город так и не удалось.

Впоследствии 179-я стрелковая дивизия отличилась во многих боях и прошла славный боевой путь вплоть до Дня Победы.

Мне было приятно узнать, что И. С. Щербаков после войны продолжительное время преподавал в высшей школе, был удостоен почетного звания заслуженного чекиста, а после ухода на пенсию продолжал заниматься активной общественной деятельностью.

В МОСКВУ

На перекладных. Гостиница «Москва», 6-й этаж. Брат. Москва — Казань — Горький.

В Особый отдел 22-й армии прибыл 4 февраля. Капитан госбезопасности Н. М. Куприянов встретил меня радушно, как старого знакомого:

— Помнишь Озерцы?

— Еще бы не помнить!

Капитан госбезопасности вручил мне запечатанный пакет, который я должен доставить в отдел кадров Народного комиссариата внутренних дел СССР.

— Там тебя ждет новое назначение. Где-то формируется литовская дивизия, и тебе, видимо, в ее рядах воевать. Смотри, друг, не посрами там чекистов 22-й армии! — напутствовал меня добрым словом Николай Миронович.

Он по телефону договорился с работниками тыла армии, чтобы мне разрешили воспользоваться попутным транспортом. Назавтра я отправился с почтовым грузовиком на восток. Проехали уже хорошо знакомый и милый городок Кувшиново, изуродованный бомбежками древний Торжок. Здесь пересел на другую машину. Еду — как в старину — на перекладных. Без приключений добрался до Калинина, где всего три недели назад хозяйничали оккупанты. Город сильно пострадал. Куда ни глянь — всюду развалины, груды битого кирпича, чернеющие пустыми глазницами дома с искореженными балконами и свисающими с крыш кусками жести.

Но что меня поразило! По улицам ходит трамвай! С заделанными фанерой окнами, пробоинами и вмятинами, он все же возит работниц на текстильную фабрику «Пролетарка».

Дальше почтовый грузовик не идет. Попутными машинами кое-как доехал до Клина. Повсюду следы ожесточенных боев и панического бегства фашистов. Почти вся заснеженная дорога декорирована разбитой немецкой техникой.

В Клин прибыл поздно вечером, замерзший, усталый, голодный. К счастью, у меня не было никаких вещей: полупустой вещевой мешок, кожаная полевая сумка через плечо и трофейный немецкий парабеллум на ремне — все мое богатство.

Разыскал районный отдел НКВД. Зашел, предъявил документы. Дежурный долго вертел в руках мое удостоверение личности и командировочное предписание, но, когда увидел запечатанный пакет с адресом «Отдел кадров НКВД СССР», всякие сомнения у него как рукой сняло, провел меня в пустой кабинет и разрешил там переночевать. Помещение не отапливалось, и только в дежурке стояла «буржуйка» с трубой, выведенной наружу через окно. Спал на полу. Не замерз — выручили добротный военный полушубок да валенки.

Весь следующий день провел в Клину в поисках попутного транспорта. Только вечером повезло — поехал прямо в Москву!

На Ленинградском шоссе военный патруль тщательно проверил документы, и нам разрешили въехать в затемненный город. Время позднее — около половины одиннадцатого. Выпрыгнув из кузова грузовика, долго стоял на одном месте. От сознания того, что впервые в жизни нахожусь в столице нашей Родины, сердце начало чаще биться.

Подошел к милиционеру и спросил, как пройти в военную комендатуру. Он объяснил, что она находится на 2-й Мещанской, но, так как скоро начнется комендантский час, я туда не успею добраться. Пропуска для передвижения в ночное время у меня, конечно, нет, и, во избежание недоразумений при встрече с патрулем, милиционер дружески посоветовал:

— Видите, на той стороне площади мерцает синий огонек? Попросите, может, там разрешат вам переночевать.

Открываю дверь. В комнате светло и тепло, за столом сидят несколько сотрудников милиции. Объясняю, что прибыл с фронта в распоряжение отдела кадров наркомата. Проверяют документы:

— Следователь Особого отдела НКВД, свой человек!

Отвели в отдельную комнату с чисто застеленной постелью. Показали, где умыться. Впервые после долгих месяцев сплю не в землянке, не на полу, а в нормальной кровати.

Проснулся поздновато. Умылся, оделся и вышел в дежурку. За столом сидит незнакомый товарищ, — видимо, сменились дежурные.

Надо рассчитаться за проживание в милицейском общежитии. Спрашиваю:

— Сколько я должен заплатить за ночлег?

— Ничего не надо! Мне передали, что вы не были пьяным.

Я в недоумении:

— А при чем тут пьяный или не пьяный?

— Как при чем? Ведь здесь вытрезвитель! — говорит милиционер. — Вы-трез-ви-тель!!! — по слогам повторил дежурный, удивляясь, что я не знаю этого русского слова. Объяснил, что сюда для протрезвления доставляют пьяных!

— А-а-а! — протянул я, в конце концов разобравшись, где переночевал. — А у нас в Литве пьяных просто спускают в холодный подвал.

Невесело улыбаясь, вышел на улицу: уж больно по-чудному получилось — непьющий человек провел первую ночь в Москве в вытрезвителе!.. Ирония судьбы!

Отправился на Кузнецкий мост, там бюро пропусков НКВД СССР.

Доброжелательные москвичи подробно объяснили, как туда проехать, где следует повернуть направо, где налево. Хожу туда-сюда, ищу, где же этот мост. Не нахожу. Опять спрашиваю у прохожей.

Та смеется:

— Ведь вы же стоите на Кузнецком мосту!

Оказывается, Кузнецкий мост — название улицы.

Разыскал наконец бюро пропусков. В одной стене — множество окошек, у противоположной — кабины с телефонами. Вижу, как из одной выходит комиссар милиции. От неожиданности обомлел. Потом во все горло закричал:

— Раполас!

Обнявшись, расцеловались.

Раполас — партийная кличка ответственного работника Компартии Литвы Фридиса Крастиниса в период фашистской диктатуры. Мы с ним не виделись два года, может, даже все три. В памяти встают воспоминания о нелегальных встречах в темных улочках каунасского предместья, необычная поездка в город Ионаву в 1939 году. Я его тогда возил на малолитражном автомобиле английской марки «Морис-минор». Из Ионавы Крастинис должен был доставить в Каунас пишущую машинку, на которой долгое время печатался орган Каунасского районного комитета партии нелегальная газета «Революцинис дарбининкас» («Революционный рабочий»). По дороге мы натолкнулись на полицейский кордон, который пытался нас задержать. Еле проскочили, удрали! Крастинис тогда разыскивался фашистской охранкой. Попади мы в руки полиции, да еще при наличии этой пишущей машинки — пришлось бы очень туго!

Крастинис сообщил мне радостную весть — в гостинице «Москва» проживают первый секретарь ЦК КП Литвы Антанас Юозович Снечкус и еще несколько видных деятелей республики…

Секретарша одного из отделов управления кадров доложила о моем прибытии начальству.

Беседовал со мной помощник начальника отдела кадров, майор госбезопасности.

— Когда прибыли в Москву, как доехали?

— Вчера поздно вечером, все хорошо, благополучно.

Приняв от меня запечатанный пакет, он вскрыл его, внимательно прочел находившиеся там документы и вдруг громко рассмеялся. Потом, все еще улыбаясь, сказал:

— Характеристика что надо! А рассмешила меня запись: «спиртного не пьет». Это так?

— Да, так.

— И наркомовских 100 граммов на фронте не пили?

— Нет, не пил.

— Ну что ж, будем считать, что это хорошо. Завтра вам выдадут новое предписание, а пока получайте пропуск на проживание в общежитии школы НКВД СССР — адрес узнаете у секретаря.

Затем помощник начальника отдела кадров официально сообщил, что я утвержден в должности следователя Особого отдела НКВД вновь формируемой литовской стрелковой дивизии Московского военного округа.

— Денек-другой погостите в столице, а затем к месту назначения. Адрес: Горьковская область. Куда явиться, сообщит военный комендант города Горький.

Получил командировочное предписание, продовольственный аттестат и литер на проезд по железной дороге из Москвы в Горький. Помощник начальника пожал мне руку на прощание, пожелал успеха в работе…

Мне бы уже пора уходить, а я, растерянный, все топчусь в кабинете.

Майор госбезопасности вопросительно взглянул на меня:

— Вам что-нибудь не ясно?

— Мне бы родителей в Казани навестить…

— Что вы, это же совсем не по пути! Географию изучали?

— Я хорошо знаю, где Горький, а где Казань. Но разрешите повидаться с родителями. Ведь, может, в последний раз!..

— Я не могу этого разрешить, — ответил кадровик. — Идет война. Сами понимаете.

Полчаса спустя я уже стучал в дверь указанного Крастинисом номера гостиницы «Москва» на шестом этаже. Дверь открыла Мира Бордонайте — супруга товарища Снечкуса, которого в подполье мы называли Матас.

Антанас Юозович Снечкус все такой же, каким мы его привыкли видеть, — бодрый, убежденный в нашей победе, полный энергии. Он начал расспрашивать о положении на Калининском фронте, о нашем наступлении. Узнав, что я попадал в окружение, подробно расспрашивает о моем пребывании в тылу врага, интересуется, как я выходил к своим. Кое-что заносит в маленькую записную книжку. Позднее я узнал, что он теперь и начальник штаба партизанского движения Литвы.

Зашел разговор о родителях. Товарищ Матас спросил, не думаю ли я их навестить в Казани. Я рассказал ему, что съездить туда мне не разрешили в кадрах. Антанас Юозович сидел, слегка наклонив голову, и пальцами левой руки пощипывал усы. Мне был хорошо известен этот жест: значит, он внимательно слушает. Неопределенно покачал головой и опять сделал какую-то пометку в книжечке.

Во время нашей беседы к товарищу Снечкусу пришел мой старый знакомый — бывший комиссар батальона Вильнюсского пехотного училища Анатолиюс Мичюда. Рослый, плечистый, красивый, старший политрук с возмущением жаловался на то, что его маринуют в тылу, не посылают на фронт воевать.

Снечкус его успокаивал:

— Еще навоюешься. На всех хватит проклятой войны.

Договорились, что Мичюда в скором времени поедет в формируемую литовскую дивизию на должность комиссара одного из полков.

Из рассказа Мичюды я узнал о судьбе Вильнюсского пехотного училища. Основные его силы отступали с боями. За деревней Мядининкай, примерно в 30 с лишним километрах от Вильнюса, курсантам преградил путь десант немецких парашютистов. Под командованием капитана Йонаса Валюлиса курсанты разгромили гитлеровцев. Тяжелые потери курсанты нанесли войскам противника в районе города Ошмяны, у Сморгони связками гранат подбили 3 немецких танка. Вместе с другими частями Красной Армии курсанты наносили чувствительные удары по врагу в окрестностях городов Лепель и Витебск. В середине июля 1941 года уцелевшие в боях курсанты по приказу командования были отправлены в город Новокузнецк Кемеровской области для продолжения учебы — они впоследствии пополнили командный состав литовской дивизии.

Только вышел Мичюда, как в дверях появился второй, секретарь ЦК Компартии Литвы товарищ Ицикас Мескунас, которого мы больше знали по партийной кличке Адомас. Тепло поздоровавшись со мной, Адомас попросил Снечкуса выйти в соседнюю комнату. Минут через пять они вернулись, и Адомас сказал:

— Мы посовещались и решили открыть тебе один секрет: Александр готовится к выполнению особого партийного задания и находится в Москве на конспиративном положении. Но тебе завтра с братом устроим свидание.

Брат Александр в Москве. Вот это сюрприз! Я был уверен, что он в Казани и все еще работает уполномоченным Совнаркома Литовской ССР по делам эвакуированных из республики граждан.

С нетерпением начал ждать встречи с братом.

Под вечер Снечкус пригласил в кинотеатр «Ударник». Никогда не бывал в таком огромном зале. Показывали сборник киножурналов «Ночь в Белграде». В этом коллективном культпоходе приняли участие Председатель Президиума Верховного Совета Литовской ССР Юстас Палецкис, Председатель Совета Народных Комиссаров республики Мячисловас Гядвилас, Народный комиссар внутренних дел Александрас Гузявичюс, а также Мира Бордонайте и некоторые другие товарищи. По пути в кино ко мне подошел Гузявичюс, обнял за плечи и спросил:

— Ты самый младший брат Александра?

— Я младший и единственный его брат.

Так и познакомились, хотя заочно мы вроде уже давно были знакомы. В 1940 году, после свержения фашистской власти, в квартире моих родителей в Каунасе, на площади Венибе, 2 (теперь площадь Ю. Янониса), некоторое время располагался Центральный Комитет Компартии Литвы. Здесь происходили заседания, различные совещания, постоянно бывали руководящие партийные работники, в том числе и Гузявичюс. Он подружился с нашей семьей, особенно с братом Александром, который впоследствии был назначен на должность помощника первого секретаря ЦК. Со слов Александра уже тогда он слышал о том, что один из сыновей Яцовскиса служит в армии оперуполномоченным Особого отдела НКВД. А нам, армейским чекистам, было известно, что революционер-подпольщик А. Гузявичюс назначен Народным комиссаром внутренних дел республики.

Во время нашей встречи в Москве я не знал, что Гузявичюс к тому же и писатель, автор многих произведений, что, еще находясь в заключении в фашистском застенке в условиях жестокого тюремного режима, он начал свою нелегкую творческую деятельность. Народного комиссара внутренних дел я почему-то представлял молчаливым, строгим человеком и был приятно удивлен, встретив остроумного собеседника, сочетавшего в себе простоту и доброжелательность. По дороге в кинотеатр Гузявичюс рассказал какую-то смешную историю, чем всех изрядно развеселил.

Позже, когда возвращались в гостиницу, нарком спросил меня, не осталось ли в бывшей литовской 179-й стрелковой дивизии кого-либо из литовских чекистов. Ответив, что я там был последним, сообщил ему адрес моего школьного товарища, бывшего работника НКВД Литовской ССР Гдалия Йоэльсаса, который находился в эвакуации в далеком Узбекистане, в городе Самарканде. Гузявичюс этот адрес себе записал.

Засиделся в гостях допоздна. В общежитие школы НКВД СССР не пошел — наступил комендантский час. Нелегально переночевал в гостинице «Москва» на 13-м этаже у своего учителя по школе Генрикаса Зиманаса — это была еще одна приятная встреча.

К станции метро «Дзержинская» пришел задолго до назначенного часа. Слишком велико было желание увидеть брата, разузнать у него поподробней о родителях и близких, о друзьях-товарищах. Топаю по тротуару взад-вперед, и все мои думы неизменно возвращаются к нему, к брату…

Вспомнил, как Александр под Каунасом в Лампеджяй застал меня на месте «преступления». Было мне тогда лет 12, ему — 15. Я тогда как умел написал на кусках картона лозунг «Долой фашизм!», на других — «Да здравствуют коммунисты!». Прибил эти картонки к палочкам, воткнул их в землю на берегу Немана, а сам сел поблизости с удочкой вроде рыбку ловлю — уж больно хотелось увидеть, как прохожие будут читать мои плакаты.

Брат тоже сюда пришел, сел рядом, смотрит на поплавок и молчит. Мне показалось, что очень долго мы с ним так молча сидели, пока он не кивнул в сторону плакатов:

— Твоя работенка?

Отрицать не было смысла. Я всхлипнул и сквозь слезы стал оправдываться:

— Все вы против фашистов… тайно действуете… мне одному… не доверяете…

Александр улыбнулся, привлек меня к себе и обнял за плечи:

— Ладно, ты тоже будешь исполнять поручения. Но с одним условием — сам без меня ничего не делай! Согласен?

Я дал обещание.

С тех пор, когда Александр выполнял какое-либо задание старших товарищей — передать кому-нибудь записку или что-либо устно сообщить, он брал меня с собой, оставлял ждать его где-нибудь на улице, а сам уходил куда-то за угол. Вскоре он появлялся, и мы возвращались домой.

Я был счастлив — мне доверяли!

Позднее Александр принес домой и читал мне нелегальную газету «Раудонасис мокслейвис» («Красный школьник»), и мы из нее узнали, что в Каунасе действует подпольная пионерская организация. Вскоре и я стал пионером.

А как он здорово обвел полицейских во время обыска! Нагрянули они, как всегда, ночью, и чиновник охранки П. Бурба тут же бросился к Александру:

— Имеешь «Шлуоту»?

«Шлуота» — сатирический антифашистский журнал, издававшийся подпольно в 1934–1936 годах группой художников-революционеров. А в переводе на русский шлуота — это метла.

— Имеешь «Шлуоту»? — повторил свой вопрос Бурба.

— Одна, вроде, имеется, могу принести, — невозмутимо ответил Александр.

— Отдай ее немедленно! — прорычал Бурба. Нетерпение его разбирало.

В сопровождении полицейского Александр не спеша отправился на кухню и вскоре вернулся с метлой в руках.

Бурба побагровел от злости:

— Он еще издевается! Я требую коммунистическую «Шлуоту»!

Брат только пожал плечами:

— А я думал, что вам нужна метла…

Бурба уже не раз производил обыски в нашей квартире и знал каждый ее закоулок. Когда он прежде в прихожей открывал дверцу хозяйственного шкафчика, то с ехидством произносил:

— Здесь они всегда свои грязные пустые бутылки хранят!..

И в этот раз Бурба отворил дверцу шкафчика, но тут же с размаху захлопнул ее и выругался:

— Опять эти проклятые бутылки!

А под бутылками в оборудованном тайнике в ту ночь хранились экземпляры журнала «Шлуота», которые Александр вместе с коммунистом К. Тринкунасом после распространили среди учащихся Каунасского техникума.

Вскоре брата, Тринкунаса и еще трех товарищей из техникума исключили за организацию забастовки учащихся.

И тогда Александр уехал учиться в Бельгию…

Так мы всем говорили, даже его самым близким товарищам. Но мы-то знали, что партия тайно послала его в Москву, на курсы при Коминтерне. Вернулся он из «Бельгии» квалифицированным радистом и с 1936 года поддерживал радиосвязь с Исполкомом Коминтерна. Меня также готовил к этой работе, обучал азбуке Морзе…

…Сильный толчок в спину прервал мои воспоминания. Обернулся. Брат!..

Долго бродили московскими улицами, рассказывали друг другу о пережитом, делились мыслями о том, что ожидает нас впереди. Однако о своей предстоящей секретной работе брат не проронил ни слова!

Дважды объехали все стации метро. Для брата поездка в метро дело будничное, повседневное, а для меня это целое событие! Смотрел во все глаза и не мог наглядеться на чудо, созданное руками человека под землей. Всюду образцовый порядок, чистота. Невольно вспомнил Берлинский метрополитен, в котором довелось кататься в детстве — в 1930 году. Неуютный, тесный, мрачный, напоминающий подвальное помещение. Даже нет никакого сравнения с Московским!

Завтра мне уезжать. Пошли с братом сфотографироваться на память — кто знает, когда доведется, а может, и не доведется снова встретиться. Прощались молча. Только теперь я почувствовал, как близок и дорог для меня брат, как сильно я его люблю. Никогда еще не приходилось так тяжело расставаться. Я все время испытывал какое-то странное, непривычное чувство щемящей тоски и боли…

Расстроенный приехал в общежитие и только переступил порог, как дежурная сообщила:

— Вас разыскивал работник отдела кадров комиссариата. Просил срочно явиться.

«Кому это я еще понадобился? Приказ подписан, документы вручены…» — размышлял про себя и не мог понять, в чем дело. Посмотрел на часы — еще успею. Взял из тумбочки свое командировочное предписание и побежал.

Секретарша отдела сразу доложила о моем прибытии тому же помощнику начальника. Поздоровавшись, майор госбезопасности улыбнулся:

— Мы здесь еще раз посоветовались и решили, что вам действительно надо съездить в Казань повидаться с родителями!

Вот те на! Очевидно, не обошлось без помощи товарища Снечкуса.

Мне вручили уже заготовленное новое командировочное предписание и другой литер для получения железнодорожного билета по маршруту Москва — Горький через Казань.

13 февраля в окнах вагона замелькали незнакомые поселки, леса, перелески, заснеженные поля пересекали закованные в лед реки и речушки.

На станции Арзамас поезд стоял полчаса. Вышел на перрон подышать свежим воздухом. Вдруг вижу, что ко мне направляются люди. Оказывается, это группа молодых парней — моих знакомых по Каунасскому спортивному клубу служащих «ТСК». Все направлены в литовскую дивизию. Побеседовал с ребятами — у них приподнятое настроение, все рвутся на фронт.

Опять застучали колеса. Еду, еду по просторам России и кажется, что нет им ни конца ни края.

На рассвете следующего дня подъезжаем к Казани. Однако по непонятной причине полдня простояли на железнодорожной станции Юдино. Рядом с нашим составом остановился военный эшелон. Из теплушек с котелками высыпали за кипятком красноармейцы.

Сразу бросилось в глаза то, что многие из них в зеленых шинелях покроя бывшей литовской буржуазной армии. Заговорил с одним по-литовски, и тут же нас обступила большая группа красноармейцев, служивших в литовском 29-м стрелковом территориальном корпусе. Большинство из них отходило на восток в составе 179-й стрелковой дивизии, участвовало в боях под Пустошкой и Великими Луками. Теперь они направляются в литовскую дивизию. Меня узнали, и я кое-кого припомнил из числа бывших сослуживцев по 234-му стрелковому полку. Когда уже попрощались, подошел незнакомый сержант и спросил меня:

— Вы действительно Яцовскис?

Я удивился вопросу и подтвердил, что он самый. Однако рассеять сомнения сержанта мне, видимо, не удалось, и он наконец пояснил:

— Я точно знаю, что политрук Яцовскис погиб в окружении около Великих Лук.

Кто-то попытался сострить:

— Впервые вижу воскресшего из мертвых.

А мне почему-то совсем не было смешно…

На четвертые сутки прибыли в Казань — столицу Татарской АССР, город, приютивший во время войны моих родителей и десятки тысяч других эвакуированных граждан из захваченных гитлеровцами районов нашей страны.

На улице Федосеевской разыскал дом и квартиру, в которой поселились родители. Осторожно открываю дверь — мама! Похудевшая, бледная. Мой приезд был для нее большой неожиданностью. Стоим, обнявшись, и плачем.

— Отец на работе, — говорит мать. — Не узнаешь его, Сильно сдал, весь седой.

Оглядываюсь — комнатушка тесная, холодная, без удобств. Жилье далеко от работы отца. Постоянно не хватает продуктов. Тяжело родителям. Но что поделаешь? Война!

Отец вернулся в хорошем настроении — шутил, рассказывал о своей работе.

Вечером гулял с родителями по незнакомым улицам, и первое, что бросилось в глаза, — в городе не применяется светомаскировка. Глубокий тыл!

Нелегко было расставаться с родителями. Хотелось бы подольше побыть с ними, помочь в трудную пору жизни. Но есть такое веское слово «надо»!..

На прощание отец подарил мне фотоаппарат ФЭД. Обменялись часами — оставил ему на память врученные Прищепой на фронте часы с дарственной надписью и получил взамен его наручные — швейцарской фирмы «Павел Буре».

В последний раз обнялись у вагона…

В Горький я приехал на вторые сутки. Немало слышал об этом древнем русском городе, о его красоте и славном прошлом. А когда увидел наяву — испытал настоящий восторг. Вольготно раскинувшись на высоком холме, город словно любуется, как красавица Ока плавно несет свои воды в могучую Волгу. Даже зимой этот пейзаж необыкновенно впечатляет. Недавно восхищался верховьем Волги, а теперь вижу ее могучий разлив в среднем течении. Так вот, оказывается, какая она, Волга-мать!

16-я ЛИТОВСКАЯ СТРЕЛКОВАЯ ДИВИЗИЯ

Праздник вдвойне. Никогда нельзя терять надежду. Разоблачение. «Родина зовет». Две встречи. Тыловые будни. Бдительность, бдительность! Урок на будущее. Ни шагу назад!

23 февраля 1942 г. в двадцать четвертую годовщину Красной Армии и Военно-Морского Флота повсюду — на улицах Горького, на вокзале и в поезде, который вез меня к новому месту службы, чувствовалось особое торжественное настроение. А у меня был праздник вдвойне — встреча с 16-й литовской стрелковой дивизией!

Со станции отправился в нужный мне поселок. Это недалеко. У входа в поселок прочел транспарант на литовском языке: «Привет товарищам, прибывшим в состав Литовской дивизии!»

Невозможно описать охватившие меня чувства. Масса новых впечатлений, встречи со старыми друзьями и знакомыми, словно после долгого отсутствия вернулся в родной город, где прошло детство, отрочество, где знаком каждый проулок, каждый двор.

Части дивизии разместились также и в соседних населенных пунктах Горьковской области.

Кое-кто считал меня погибшим, многих и я не чаял увидеть…

В одном из бараков поселка заседала мандатная комиссия дивизии, члены которой подробно расспрашивали каждого прибывшего о его прежней работе, военной подготовке, боевом опыте, а врачи дотошно проверяли состояние здоровья. Нередко перед комиссией одновременно представали отец и сын, братья (Станкусы, Матулёнисы, Вайткусы), брат и сестра, группы односельчан.

Мне, прибывшему с назначением, мандатную комиссию проходить не понадобилось, и я сразу представился исполнявшему обязанности начальника Особого отдела дивизии младшему лейтенанту госбезопасности Йонасу Чебялису.

Познакомились. О моем назначении он уже знал и ждал моего приезда — следователя уже ждали возбужденные уголовные дела, которые было необходимо в срочном порядке закончить. Первое впечатление о начальнике — умный, очень спокойный, доброжелательный человек.

В отделе застал своих друзей по 179-й стрелковой дивизии С. Валайтиса, М. Гольдаса и К. Пятраускаса, которые охотно поделились новостями и прежде всего, конечно, рассказали мне о начальнике. Со времен первой мировой войны Чебялис жил в России, участвовал в гражданской войне, в партию вступил в 1919 году, старый чекист — работал под руководством Ф. Э. Дзержинского и не без гордости об этом часто вспоминает. По-литовски почти не говорит — забыл. Последнее время работал преподавателем в школе НКВД, и некоторые его бывшие ученики теперь сотрудники нашего отдела, молодые ребята, еще совсем зеленые — без практики, без опыта работы.

Навестил комиссара дивизии полкового комиссара Йонаса Мацияускаса, с которым не так давно простились на Калининском фронте, когда он уезжал из 179-й стрелковой дивизии. Комиссар рассказал некоторые подробности, относящиеся к формированию литовского национального войскового соединения. Постановление о создании нашей дивизии было принято Государственным Комитетом Обороны СССР 18 декабря 1941 года. В дивизию направлялись годные к военной службе жители Литвы, успевшие эвакуироваться в глубь страны, а также литовцы — уроженцы и постоянные жители сел Байсогала, Шедува, Ромува Новосибирской области, литовской деревни Черная Падина Саратовской области, населенных пунктов Руднянского района Смоленской области и ряда других местностей Советского Союза. Кроме того, в ряды дивизии влились военнослужащие бывшего литовского 29-го стрелкового территориального корпуса.

В дивизию добровольно пришли многие молодые женщины и девушки. Всего в частях и подразделениях проходила службу 171 патриотка — врачи, медицинские сестры и санитарки, поварихи, телефонистки и радистки, снайперы и пулеметчицы. Своим добросовестным отношением к порученному делу, бесстрашием и самоотверженностью они заслужили всеобщее уважение… Разговор о подвигах наших отважных фронтовых подруг еще впереди.

Командиром дивизии был назначен комбриг (с 3 мая 1942 г. генерал-майор) Феликсас Балтушис-Жямайтис — коммунист старой гвардии, боровшийся еще в 1918–1919 годах за Советскую власть в Литве. В те суровые годы он командовал легендарным Жямайтским полком, получившим свое название по месту формирования — в Жямайтии — западной части Литвы. Впоследствии Ф. Балтушис-Жямайтис дрался с врагами революций на фронтах гражданской войны, а в мирное время принимал участие в подготовке военных кадров для Красной Армии — преподавал в академии имени М. В. Фрунзе. Летом 1940 года, когда трудящиеся Литвы взяли власть в свои руки, Ф. Балтушис-Жямайтис вернулся в родные края и был назначен командующим литовской Народной армией.

В первых числах апреля к нам прибыл назначенный начальником Особого отдела НКВД дивизии полковник Ю. Барташюнас. Это он возглавлял Особый отдел НКВД литовского 29-го стрелкового территориального корпуса в Вильнюсе, а позже на фронте.

Увидев меня, удивился:

— Ты ли это, Яцовскис?

— Так точно!

— Долго выходил из окружения?

— Если считать с 22 августа, то на пятые сутки пробились к своим.

— Счастливчик! Нашей группе две недели пришлось скитаться по немецким тылам.

Барташюнас пользовался большим уважением и любовью сослуживцев. Нам многое было известно о славном прошлом полковника. Старый большевик, он активно участвовал в Великой Октябрьской социалистической революции, воевал на фронтах гражданской войны, долгое время служил в пограничных войсках. Еще в Вильнюсе он нам, молодым чекистам, рассказывал о своей службе в гарнизоне Кремля в составе взвода латышских красных стрелков, о беседах с вождем революции В. И. Лениным.

Вместе с Барташюнасом приехал мой бывший начальник по Особому отделу 179-й стрелковой дивизии В. Крестьяновас, который получил назначение на должность старшего оперуполномоченного. Й. Чебялис стал теперь заместителем начальника отдела.

На работу в отдел были направлены чекисты Костас Редецкас, Йонас Юргайтис, Юозас Юодишюс, Викторас Балькявичюс, Юлюс Канишаускас — все они в прошлом активные участники революционного движения в Литве, коммунисты-подпольщики. Комплектование отдела оперативным составом в основном было закончено в середине марта 1942 года. Были подобраны также бойцы взвода охраны отдела, среди них и мой школьный товарищ Г. Йоэльсас — не зря Нарком внутренних дел Литвы А. Гузявичюс в Москве записал себе его адрес — он позаботился, чтобы Йоэльсас из Самарканда был направлен на службу в Литовскую дивизию.

3 марта получил от брата Александра коротенькую открытку: «Здоров, настроение хорошее, вскоре выезжаю на фронт. Заботься о родителях… До свидания… До встречи после Победы!..»

Как только закончил читать, вызвал полковник Барташюнас. Вопрос начальника был для меня неожиданным:

— Знаешь ли кого-нибудь по фамилии Розенбергас?

Я рассказал, что у моего отца был товарищ по Вильнюсскому учительскому институту по фамилии Розенбергас, который до начала войны проживал в Каунасе и нас изредка навещал. С другим Розенбергасом мне довелось служить в одной роте в 9-м пехотном полку бывшей литовской армии. В последний раз я видел этого бойца в медсанбате под Великими Луками 24 августа 1941 года. Он был ранен, видимо, и погиб в окружении. Никого другого по фамилии Розенбергас я не знал.

Барташюнас улыбнулся:

— Выходит, что он правду говорит.

— Кто говорит?

Да это же твой сослуживец Розенбергас! Он заявил, что встретил тебя в окружении и ты спас ему жизнь! На днях его к нам откомандировали для дальнейшего прохождения службы.

Оставив все дела, я пошел в помещение, где проходили карантин вновь прибывающие в дивизию. Розенбергас сидел на койке спиной к двери, что-то усердно зашивал и моего прихода в комнату не заметил. Я его сзади энергично хлопнул по плечу, и он повернулся ко мне лицом. Какое-то мгновение смотрел на меня безразличным взглядом, но вдруг как ужаленный подскочил, крикнул «жив!», и мы обнялись.

Проговорили тогда с ним до полуночи. Розенбергас со всеми подробностями рассказал, как гитлеровцы захватили медсанбат, как наши военные медики в лагере для военнопленных самоотверженно продолжали выхаживать раненых красноармейцев, в том числе и его — Розенбергаса. Был он по природе здоровый, крепкий и понемногу начал поправляться — рана зарубцевалась, вернулась силенка. И тогда он начал подумывать о побеге. Лагерь был временный, обнесенный забором из колючей проволоки со сторожевыми вышками по углам. Бежали они ночью втроем. Одного стража застрелила, а Розенбергасу и еще одному красноармейцу удалось скрыться в лесу.

Когда Розенбергас поведал о встрече в Андреапольских лесах с партизанами, которые приняли беглецов в отряд, я начал расспрашивать о местах расположения партизанских баз и о руководителях народных мстителей. По описанию внешности одного из них я убедился, что это был товарищ, с которым мне выпало немало пройти по Андреапольским лесам и топям во время подготовки партизанских баз. Поистине тесен мир!

После освобождения Красной Армией территории, где действовал этот партизанский отряд, для Розенбергаса начался тернистый путь в литовскую дивизию. И когда наконец уже здесь, в Горьковской области, оперуполномоченный Особого отдела, обслуживавший карантин, спросил его, кто все же может удостоверить, что он действительно попал в плен, будучи раненным, Розенбергас в сердцах ответил:

— Это может подтвердить лишь один человек — Яцовскис, если только он сам вырвался из того пекла. Он спас меня тогда!

Уже будучи в плену, Розенбергас все время не переставал, про себя твердить: «Никогда нельзя терять надежду!» Эти напутственные слова я повторил Розенбергасу при прощании, в окружении у Великих Лук. И светлая, немеркнущая надежда сберегла нас, помогла выжить и снова встать в строй.

Никогда нельзя терять надежду — только так!

Совещание у начальника длилось уже более двух часов, а к единому мнению никак не могли прийти. Сигнал уж больно серьезный, однако налицо всего лишь показания одного-единственного свидетеля — красноармейца Юозаса Летувнинкаса. Он сообщил, что под личиной красноармейца 167-го стрелкового полка замаскировался бывший сверхсрочник старший унтер-офицер литовской армии летчик П. Игнатайтис, которого гитлеровцы в начале войны переправили в наш тыл со шпионским заданием. В дивизии он очень осторожно подстрекает военнослужащих к измене Родине — переходу на сторону врага после прибытия на фронт.

Не верить этому свидетелю не было оснований — характеристика на Ю. Летувнинкаса была безупречна. Большинство мнений склонялось к тому, что Игнатайтиса необходимо немедленно задержать, допросить, разоблачить на очной ставке.

Чебялис был более осторожен:

— Надо действовать как в шахматной игре — предусмотреть два, три, а то и четыре хода вперед. Что будем делать, если очная ставка окажется безрезультатной? Не признается, и все! Придется освобождать! А он возьмет да и сбежит! Рискованно!

С Чебялисом согласились и решили дать оперативному составу отдела срочное задание — выявить в полках лиц, служивших в период буржуазной власти в военно-воздушных силах литовской армии. Уже на следующий день в отдел был вызван лейтенант — командир взвода автороты дивизии. Он был бледен и заметно волновался.

— Желаете ли вы сделать какое-либо заявление Особому отделу НКВД?

Мне показалось, что лейтенант слишком долго думает над ответом, но я его не торопил. Наконец он сказал:

— До начала войны я в Вильнюсе работал в милиции, в уголовном розыске. Все, что мне известно, расскажу!

Он сделал небольшую паузу, глубоко вздохнул и продолжал:

— До 1940 года я служил сверхсрочником в звании унтер-офицера в военной авиации Литвы, В той же эскадрилье, где я был авиамехаником, летчиком служил Игнатайтис…

…Механик и летчик встретились осенью 1941 года в организованном вблизи города Горький временном лагере для эвакуировавшихся работников милиции. Там Игнатайтис поведал своему бывшему сослуживцу об обстоятельствах своего перехода на службу к гитлеровцам.

Арестованный Игнатайтис после предъявления ему мной неопровержимых улик перестал лгать и вынужден был сознаться:

— Да, я нарушил присягу, перешел на сторону врага!

Летом 1940 года после свержения фашистской власти в литовской Народной армии происходила чистка от реакционных элементов. Игнатайтиса, ярого буржуазного националиста, тогда также уволили из военных авиационных частей. Однако, как это ни странно, его, не пригодного по политическим мотивам к службе в государственных учреждениях, приняли в городе Укмерге в создаваемую народную милицию…

После нападения гитлеровской Германии на Советский Союз отряд укмергской милиции эвакуировался в глубь страны, но Игнатайтис остался в оккупированном немцами городе.

На вопрос: при каких обстоятельствах ему удалось остаться на территории, оккупированной противником, подследственный пояснил:

— Проще простого: как только узнал, что будем отступать на восток, отпросился домой якобы за одеждой и деньгами, а в действительности укрылся на близлежащем хуторе.

Игнатайтис после прихода фашистов незамедлительно явился в Укмергскую военную комендатуру и предложил свои услуги. Гитлеровцы по достоинству оценили усердие предателя и тут же предложили ему заняться ремонтом двух оставшихся на одном из аэродромов неисправных разведывательных самолетов дальнего действия «Анбо-41», системы литовского авиаконструктора А. Густайтиса, находившихся на вооружении литовской армии. Ремонт одного из самолетов оказался несложным, и вскоре фашисты поручили Игнатайтису совершить на нем разведывательный полет в район железнодорожных станций Валдай и Бологое. Игнатайтис летел на задание в форме и с документами военнослужащего немецкой армии, однако в кабину предусмотрительно захватил гражданскую одежду. Гитлеровцы его проинструктировали — если он окажется в тылу Красной Армии, ему следует несколько дней скрываться в лесу, пока не придут «свои»…

Из-за густого тумана Игнатайтис сбился с курса и на обратном пути оказался над городом Торопец, где советские истребители его и подбили. Игнатайтис сделал вынужденную посадку на лесной опушке. Он переоделся и начал ждать. Но шли дни, недели, а немцы все не появлялись… Обросший, исхудалый, полуживой, Игнатайтис был задержан военным патрулем и доставлен в Особый отдел.

— Когда мы отступали из Литвы, я заболел, отстал от своего отряда милиции, а потом заблудился, чуть не умер с голоду! — такое объяснение давал задержанный.

Как раз в то же самое время в Торопец прибыл в командировку бывший работник отдела госбезопасности Укмергского уезда, которого попросили быть переводчиком при допросе задержанного.

— Я вас знаю. Вы работали в Укмерге, — вдруг заявил Игнатайтис.

Переводчик внимательно присмотрелся к задержанному, узнал в нем бывшего Укмергского милиционера и подтвердил это работникам Особого отдела. Сомнения в отношении показаний Игнатайтиса отпали, и его направили в лагерь милиции…

Затем часть милиционеров, в том числе и Игнатайтиса, из этого лагеря перевели на строительство аэродрома, на котором изредка делали посадку небольшие советские самолеты — так называемые «кукурузники». Прослышав про это, изменник начал собирать шпионские данные о частях Красной Армии и их дислокации, исподволь готовясь перелететь к врагу на похищенном им самолете. Довести до конца этот преступный замысел ему не удалось по причинам, не зависевшим от его воли, — вскоре он был призван в ряды 16-й литовской стрелковой дивизии. Здесь Игнатайтис встретил многих военнослужащих литовской буржуазной армии. Судил он о них по своей мерке и принялся осторожно подстрекать некоторых из бойцов к дезертирству, уговаривая добраться до линии фронта и перебежать к фашистам. Красноармеец Ю. Летувнинкас немедленно сообщил о шпионе командованию.

Не могу не рассказать более подробно об этом советском патриоте, который помог разоблачить и обезвредить опасного преступника. Ю. Летувнинкас родился в 1913 году в семье батрака в Симанелишкском помещичьем имении Алвитской волости Вилкавишкского уезда. С юношеских лет он включился в революционную деятельность и в 1930 году вступил в подпольную комсомольскую организацию Литвы. С 1934 года Летувнинкас — член КП Литвы. Уже при Советской власти — в 1940–1941 годах — он работал оперуполномоченным органов НКВД, а в первые дни войны участвовал в боях против гитлеровцев и И июля 1941 года на территории Белорусской ССР получил ранение. После излечения работал на горьковском заводе «Двигатель революции», откуда прибыл в литовскую дивизию. Летом 1942 года Летувнинкас добровольцем пошел в спецроту по подготовке партизан, а в 1943 году, сражаясь против оккупантов на территории Литвы в составе отряда народных мстителей «Партизан Дайнавы», геройски погиб в бою — он до последнего вздоха оставался верен Советской Родине…

Главная забота командования дивизии в эти дни — направленная боевая подготовка личного состава. Ведь многие красноармейцы никогда не служили в армии, не имели элементарных военных знаний, винтовки в руках не держали! Одного энтузиазма и искреннего желания как можно скорее отправиться бить врага, конечно, было недостаточно. Все это хорошо понимали, и потому в полках и подразделениях дивизии шла напряженная учеба. Бойцы изучали материальную часть оружия, познавали основы тактики ведения боя и другие премудрости военного дела, занимались строевой подготовкой. На стрельбище весь день гремели выстрелы.

Вместе с этим большое внимание командованием уделялось формированию при дивизии специальной роты, назначение которой было особое — подготовка будущих литовских партизан. По постановлению ЦК КП Литвы в специальную роту должны были быть отобраны на сугубо добровольных началах 200 красноармейцев и командиров из числа военнослужащих дивизии. Многие воины обращались к командованию с заявлениями об их зачислении в это подразделение. В работу по укомплектованию спецроты были подключены также все оперативные уполномоченные Особого отдела. Им поручалось оказывать всяческое содействие прибывшему в дивизию с этой целью секретарю ЦК КП Литвы, видному деятелю революционного движения, бывшему бойцу интернациональной бригады во время гражданской войны в Испании Казису Прейкшасу. Для будущих партизанских бригад и отрядов были безусловно необходимы надежные, проверенные кадры, которые помимо обычной военной подготовки проходили обучение подрывному делу, радиосвязи и другим дисциплинам, необходимым для ведения партизанской войны в тылу врага.

Командиром спецроты был назначен Миколас Шунакявичюс. Активный участник подпольной борьбы, он провел долгие годы в фашистских застенках и был закаленным бойцом партии.

В дни формирования нашего соединения большую воспитательную работу среди личного состава неустанно проводили политработники — комиссары полков и батальонов, политруки рот, полковые агитаторы, парторги и комсорги частей. Почти все они — коммунисты и комсомольцы Литвы, которые прошли через суровые испытания в сметоновских тюрьмах, а в первые месяцы войны примером личного мужества вдохновляли бойцов на ратные подвиги. Центральный Комитет Компартии Литвы направил в ряды дивизии более 300 руководящих партийных и советских работников, в том числе 11 членов и кандидатов в члены ЦК, 19 секретарей уездных и городских комитетов партии, большую группу комсомольских активистов.

Значительный вклад во всю многогранную политическую работу была призвана внести дивизионная красноармейская газета на литовском и русском языках, первый номер которой вышел в свет 5 апреля. Название газеты «Тевине шаукя» — «Родина зовет». Всего-навсего два слова, но какие емкие, как удивительно полно в них были выражены все наши заветные помыслы, самые светлые чаяния. Над заглавием призыв: «Смерть немецким оккупантам!» Рядом надпись: «Прочитав, передай другому». Она напоминала подпольщикам наши нелегальные коммунистические издания, которые выходили в годы фашистской диктатуры в Литве. В те времена на наших газетах и прокламациях были еще и такие слова: «Не говори, от кого получил!» Подобное предупреждение для дивизионной газеты, разумеется, было ни к чему.

В первом номере газеты поместили взволнованное стихотворение бойца дивизии литовского поэта Вациса Реймериса.

Близок день, которого так ждем,

А сейчас готовимся к боям —

Чтобы песня счастья разливалась

По литовским нивам и холмам.

Тут же публиковались данные о взносах бойцов дивизии в Фонд обороны.

«…По случаю годовщины Красной Армии только в одном подразделении связи было внесено 500 рублей деньгами и 1500 рублей облигациями. В транспортной части собрано 1289 рублей…»

Ответственным редактором газеты был утвержден Юозас Паяуийс — мой старый знакомый еще по Каунасскому университету. Он участник революционного движения в Литве, коммунист, а в 1940–1941 годах работал редактором газеты литовского 29-го стрелкового территориального корпуса «Красноармеец».

Редакция газеты «Родина зовет» обратилась ко всем воинам дивизии с просьбой стать активными корреспондентами газеты и писать ей обо всем, что может волновать бойца. Я также откликнулся на это приглашение и вырезал на линолеуме гравюру, символически изображавшую Родину-мать, призывающую своих сыновей на защиту Отчизны. Линогравюру так и назвал: «Родина зовет!»

1 мая 1942 года вышел в свет как литературное приложение к дивизионной газете «Родина зовет» первый номер журнала «Пяргале» («Победа»), ставший впоследствии органом Союза писателей Литовской ССР.

Две встречи тех дней запомнились навсегда.

…Военная гимнастерка, ремень и портупея, брюки в сапоги — все это никак не вязалось с его внешностью. В этой форме он выглядел очень непривычно, даже, сказал бы, немного смешно. И тем не менее это был он самый — прославленный литовский поэт Людас Гира, с которым довелось встречаться в Каунасе на литературных вечерах в 1938–1939 годах. В остальном все такой же — невысокого роста, худощавый, очень подвижный, с живыми выразительными глазами.

Поэт служил в дивизии, и его пригласили на встречу с работниками штаба соединения. Он нам тогда рассказал о деятельности литовских писателей в эвакуации, сообщил печальные вести, поступавшие по разным каналам из Литвы, — о чудовищных зверствах гитлеровцев на оккупированной территории…

Затем поэт читал свои стихи. Некоторые из них мне уже были знакомы, но немало услышал новых произведений, посвященных в основном теме борьбы против фашистской Германии.

Под конец встреча непроизвольно превратилась в вечер вопросов и ответов. В частности, Л. Гира рассказывал, что он теперь увлечен работой над созданием исторической эпопеи знаменитой Грюнвальдской битвы. 15 июля 1410 г. вблизи деревни Грюнвальд (по-литовски Жальгирис) на земле родственного литовцам древнего племени пруссов под предводительством великого князя литовского Витаутаса объединенные литовские, польские и русские войска наголову разбили псов-рыцарей Тевтонского ордена и тем самым, по существу, положили конец длившейся 200 лет экспансии немецких феодалов на востоке.

— Такой же бесславный конец ожидает и сегодняшний гитлеровский «Дранг нах остен» — стремление на восток! — закончил свое выступление Людас Гира.

Погруженный в мысли обо всем только что услышанном, шел я с этой встречи и в полутемном коридоре штаба чуть не столкнулся со старшим батальонным комиссаром. Я ему отдал честь и пытался пройти, но он энергично схватил меня за руку:

— Не узнаешь?

Внимательно присмотрелся и узнал — это был Мотеюс Юозович Шумаускас, Не виделись с ним лет пять, а познакомились при весьма любопытных обстоятельствах. Было это в 1937 году. 9 июня чиновники фашистской охранки произвели очередной обыск на нашей квартире и вынуждены были, как и во время предыдущих обысков, записать в протокол: «Ничего инкриминирующего не обнаружено». Меня все же арестовали. Несколько дней спустя я оказался в мрачных подземельях IX форта — одном из построенных царским военным ведомством вокруг Каунаса укреплений, превращенном фашистскими властями в жуткий тюремный застенок.

Однажды заключенных вывели на работу в торфяник. В паре с испытанным революционером Антанасом Пятраускасом, который меня постоянно отечески опекал как самого молодого политкаторжанина, мы таскали на носилках куски добытого торфа и укладывали их на лужайке для просушки. Навстречу тоже о носилками шли заключенные других камер. Один из них — рослый, широкоплечий мужчина каждый раз уж слишком пристально в меня всматривался. Мне стало как-то не по себе, и о возникших подозрениях поделился с Пятраускасом. Но он меня успокоил:

— Не волнуйся, это наш Мотеюс Шумаускас.

Во время обеденного перерыва Шумаускас подсел к нам, долго молча на меня смотрел, а потом спросил:

— Твой отец занимался прокатом кинофильмов?

Я утвердительно кивнул.

Мотеюс рассказал, что лет шесть-семь назад бывал в нашей квартире, участвовал в совещании подпольщиков, а меня узнал по поразительному сходству с отцом, которого хорошо помнил.

Во время той встречи в коридоре штаба старший батальонный комиссар М. Шумаускас рассказал, что прибыл к нам на должность начальника политотдела дивизии. Вскоре, а точнее, в середине июля 1942 г. он был из дивизии отозван. Лишь в конце войны стало известно, что М. Шумаускас руководил оперативной группой штаба партизанского движения Литвы и ЦК КПЛ на оккупированной гитлеровцами территории республики, был секретарем Северного подпольного обкома Компартии Литвы.

После освобождения территории республики от фашистских захватчиков М. Шумаускас работал на разных ответственных постах: был председателем исполкома Вильнюсского городского Совета депутатов трудящихся, председателем Госплана, одновременно заместителем Председателя Совета Министров Литовской ССР, первым секретарем Шяуляйского обкома партии, вторым секретарем ЦК КП Литвы, первым заместителем Председателя, Председателем Совета Министров Литовской ССР, Председателем Президиума Верховного Совета республики, заместителем Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Кандидат в члены ЦК КПСС в 1956–1976 гг. С декабря 1975 г. он персональный пенсионер. Скончался в 1982 г. М. Шумаускас был удостоен высокого звания Героя Социалистического Труда, пяти орденов Ленина и других многочисленных наград Родины. В 1975 г. в Политиздате в свет вышли его воспоминания «В водовороте борьбы».

Во время формирования дивизии многие командиры жили на частных квартирах. Местные жители с радостью предоставляли нашим военнослужащим жилье, стараясь хоть этим помочь Красной Армии. В свою очередь постояльцы делали все, чтобы не оставаться в долгу, и, исходя из своих скромных возможностей, помогали гостеприимным хозяевам преодолевать трудности военного времени — нередко делились с ними своим пайком, с разрешения командования привозили на военном транспорте топливо, предлагали свои дружеские услуги в разных других домашних делах.

Меня приютила семья кадрового рабочего Горьковской электростанции — выделили лучшую комнату с окном на юг. Хозяин дома — уже пожилой человек — работал дежурным ремонтником. Дома бывал мало, был занят две-три смены подряд, зачастую там же, на рабочем месте, и ночевал. На мой вопрос, почему приходится так много трудиться, иногда и вовсе без отдыха, ответил:

— Кто остался в тылу, должен замещать двух, а то и трех ушедших на фронт.

Стало даже как-то неловко, что ему пришлось разъяснять мне такие азбучные истины…

Один из майских дней принес приятную неожиданность — в мой рабочий кабинет зашел дежурный по штабу!

— Идите к телефону, будете говорить с женой.

Голос в трубке доносился как из-под земли. Моя невеста приехала в Горький и не знала, как до нас добраться…

Начальник штаба разрешил мне взять легковую машину, и я отправился за невестой, которую не видел почти целый год.

Лия рассказала, что эвакуировалась из Каунаса автобусом вместе с сотрудниками аппарата Центрального Комитета Компартии Литвы. Когда проезжала через город Укмерге, в котором проживали ее родители, настояла, чтобы и их взяли с собой. Проделали трудный путь, многое пришлось испытать, наконец осели в Кировской области, в селе Чепца.

На следующий день, 15 мая, пошли в местный ЗАГС и оформили наш брак. Вечером была скромная свадьба военного времени.

Через месяц жена уехала в Киров, а для меня опять наступили тыловые будни…

Обстановка в те дни была сложная, и наш начальник полковник Барташюнас подчеркивал на каждом совещании:

— Нам с вами надо повторять одно — бдительность и еще раз бдительность!

Мы это, конечно, отлично понимали, и активная работа оперативного состава отдела приносила свои плоды — в полках и подразделениях дивизии выявили ряд лиц, с которыми было необходимо провести определенную профилактическую работу. В условиях военного времени, тем более в боевой обстановке, они могли сознательно или несознательно нанести определенный вред.

Были и такие бойцы, которые выражали неверие в нашу победу, проявляли недовольство питанием, чрезмерной, по их мнению, учебной нагрузкой и другими сторонами солдатского быта. О таких фактах оперативные уполномоченные, как правило, ставили в известность политработников для усиления индивидуальной воспитательной работы с носителями этих нездоровых настроений, в частности, для разъяснения им причин наших временных неудач на фронте и трудностей в области снабжения войск, а также гражданского населения.

Вместе с тем в частях было разоблачено несколько откровенно враждебных элементов, которые не сидели сложа руки. Они исподтишка стремились деморализовать сослуживцев, создать у них пораженческие настроения и, более того, склонить к измене Родине — переходу на сторону противника. Такого рода преступников необходимо было не только в срочном порядке изолировать, чтобы пресечь их антисоветскую агитацию, но и покарать по всей строгости закона военного времени.

Характерный пример. С санкции военного прокурора дивизии Михаила Францевича Мицкевича Особым отделом был арестован и привлечен к уголовной ответственности командир орудия 148-й отдельной зенитной батареи сержант Йонас Стяполюнас, который проводил среди красноармейцев, в том числе среди своих подчиненных, антисоветскую агитацию.

Причины его враждебного отношения к нашему строю были выявлены оперативным уполномоченным отдела еще до ареста. Оказалось, что он выходец из кулацкой семьи, «обиженный» при проведении в 1940 году в Литовской ССР земельной реформы — от земельных угодий его родителей были отрезаны 9 гектаров и распределены среди деревенских бедняков. Кулаки не могли примириться с тем, что в соответствии, с принятым законом им было оставлено «всего» по 30 гектаров земли и что ее пришлось обрабатывать самим, без привлечения, как бывало, батраков и батрачек, — времена изменились!..

В ходе расследования по этому делу еще выяснилось, что в период фашистской диктатуры Стяполюнас вращался в кругу офицерских чинов полиции, которые оказывали отрицательное влияние на формирование его политических воззрений.

В связи с прогитлеровскими, пораженческими, паникерскими и тому подобными высказываниями Стяполюнаса его подчиненный красноармеец заявил комиссару батареи:

— Если с таким командиром орудия придется вступать в бой, то пропадем! Я буду просить, чтобы меня перевели в другой расчет…

Изобличенный на очных ставках многочисленными свидетелями, Стяполюнас полностью признал себя виновным…

После утверждения обвинительного заключения по этому делу полковник Ю. Барташюнас созвал оперативное совещание работников отдела и на примере Стяполюнаса сделал разбор нашей текущей оперативной работы.

— Наш чекистский долг выявить и обезвредить таких замаскировавшихся врагов здесь, в тылу, еще до прибытия на фронт. Там уже может оказаться поздно! Призываю вас к бдительности и еще раз бдительности!

Оперативная работа порой преподносила нам такие уроки, которые вовек не забудешь.

Помню, все началось с анонимного антисоветского письма на литовском языке, присланного нам Особым отделом Московской зоны обороны, в состав которой тогда входила наша дивизия. Автор письма нагло призывал красноармейцев не слушать комиссаров и политруков и после прибытия на передовую без промедления переходить линию фронта я сдаваться в плен гитлеровцам, которые, дескать, все равно победят Советский Союз. Был: о совершенно ясно: письмо, а по существу, антисоветскую листовку писал ярый враг, не брезговавший ничем в своем стремлении навредить Красной Армии.

В целях установления анонима оперуполномоченные отдела были ознакомлены с текстом письма и им было поручено обратить в первую очередь внимание на особенности почерка. Несколько дней спустя к нам поступил рукописный текст командира из одного артиллерийского подразделения дивизии. Идентичность его почерка с почерком анонимного автора антисоветской писанины не вызывала сомнений. Оба почерка были неоднократно сличены и изучены оперуполномоченным Й. Юргайтисом, а затем секретарем отдела Р. Целковасом. Ту же работу проделал и я. Наше мнение полностью совпадало: автор грязной анонимки — он!

Втроем пошли к начальнику отдела и заявили, что автор антисоветского письма наконец выявлен, и его необходимо немедленно арестовать, пока он не натворил еще больших бед.

Выслушав нас, Барташюнас долго молчал, о чем-то размышлял. Потом спросил:

— Вы уверены, что это действительно написано им?

— Как же, как же, — взялся доказывать Целковас. — Вот буква «а» написана — совершенно одинаково. Совпадает написание букв «ф», «т», «з» и других.

Я подтвердил, что здесь все ясно, надо идти к прокурору за санкцией на арест и начинать следствие.

— А что мы знаем об этом человеке? — спросил начальник Юргайтиса.

Оперуполномоченный доложил, что этот командир родом из семьи помещика, хотя его отец был известен в Литве как активный атеист, человек прогрессивных взглядов. «Анонимщик», как мы его уже окрестили, бывший студент Каунасского университета, образован, но по характеру необщителен, замкнут. Данных о его каких-либо антисоветских настроениях не имеется. Вот только это анонимное письмо…

Барташюнас мёдлил. Сам принялся сличать рукописи, после чего сказал:

— Почерк действительно тот же. Но обращаться к прокурору все же рановато. Надо его вызвать и допросить. Тогда кое-что выяснится.

Минут через десять в отдел явился подозреваемый — высокий, стройный, красивый и подтянутый, командир. Он действительно был таким, каким его охарактеризовал Юргайтис, — сдержанный, неразговорчивый. На вопросы отвечал спокойно, без видимого волнения. По моей просьбе вкратце изложил свою биографию и более подробно — обстоятельства эвакуации из Литвы в начале войны. Сообщил, что все его близкие, видимо, остались на оккупированной немцами территории и ни с кем из них он переписки не ведет.

Беседовали мы долго. Об анонимном письме я не намекал, надеясь на то, что он сам признается, начнет раскаиваться, поймет, что его преступление раскрыто. Однако, убедившись, что он и не думает рассказывать о письме, я попросил его на чистом листе бумаги написать под мою диктовку одно из содержавшихся в письме предложений. Командир выполнил просьбу. Никаких видимых изменений в его поведении я при этом не заметил. Сличил оба текста — тот же почерк! Показал ему письмо. Внимательно просмотрев письмо, он выразил неподдельное удивление:

— Ничего не понимаю. Как будто мой почерк, но я этого письма не писал!

— Вот те на! Признавал, что это его почерк и в то же время категорически отрицал свою причастность к написанию письма.

Барташюнас после моего доклада сам взялся его допрашивать, но результат был тот же: «Почерк мой, но письма этого не писал». Самое удивительное заключалось в том, что подозреваемый и в этой ситуации оставался совершенно спокойным, не волновался, будто все происходившее его мало касалось.

Создавалась сложная обстановка. После того как о задержании подозреваемого было сообщено военному прокурору дивизии, уже прошло двое суток, и к концу подходил предусмотренный законом предельный срок задержания подозреваемого — 72 часа. Надо было принимать решение — либо освобождать из-под стражи, либо обращаться к прокурору за санкцией на арест.

Барташюнас приказал немедленно ехать в Горький и добиться в областном управлении НКВД производства в срочном порядке графической экспертизы. Начальник отдела управления из-за страшной перегруженности работой даже слушать не хотел о производстве срочной экспертизы:

— Выводы экспертизы можно ждать только через неделю, — твердо заявил он.

— Но ведь человек под стражей, надо сегодня же решать, — пытаюсь убедить начальника.

— Сначала следовало получить заключение экспертизы, а после арестовывать человека, — услышал в ответ.

Он, конечно, был прав, но тогда от таких поучений было мало пользы.

С трудом добился приема к начальнику областного управления. Выслушав меня, он поднял телефонную трубку и отдал приказание:

— В течение трех часов должно быть готово заключение эксперта для литовской дивизии! Выполняйте!

Вывод эксперта был категоричен: анонимное письмо написано другим лицом, но не подозреваемым нами командиром.

Эксперт — милая женщина — по-дружески меня пожурила:

— Вы допустили ошибку, обычную для работников, не сведущих в области идентификации почерков. Вы занимались поиском сходства этих двух почерков, совпадения в написании отдельных букв, а таких совпадений зачастую можно обнаружить сколько угодно. Но этого мало! Эксперт в первую очередь исследует, нет ли различий в сличаемых почерках. Определенное количество постоянно повторяющихся различий дает нам основание смело утверждать, что исследуемый документ и представленные образцы почерка исполнены разными лицами. В вашем случае таких различий в почерках — хоть отбавляй!

— Значит, следователь оказался жертвой своего невежества, — признался я с горечью.

Моя собеседница понимающе улыбнулась.

— Ничего, учтете в будущем!

Под вечер вернулся в отдел и доложил о результатах экспертизы Барташюнасу, который приказал извиниться перед задержанным и немедленно его освободить.

На очередном оперативном совещании мне досталось за эту оплошность от полковника:

— Один шаг отделял нас от серьезной ошибки, из-за которой мог пострадать ни в чем не повинный, честный человек. Этот случай свидетельствует о том, что всем нам, и особенно следователю, еще не хватает знаний. Надо серьезно взяться за теорию — на одной лишь практике далеко не уедешь!

Начальник меня тогда отчитал поделом.

Заподозренный нами товарищ, фамилию которого сознательно не указываю, воевал в составе дивизии на протяжении всей Великой Отечественной войны, был награжден, вступил в ряды Коммунистической партии. В послевоенные годы мы стали однокашниками — вместе учились и окончили в Вильнюсе филиал Всесоюзного юридического заочного института. Он занимал ответственные посты на идеологической работе, и ему было присвоено почетное звание заслуженного деятеля культуры Литовской ССР.

Во время одной из наших встреч в день празднования Победы я как-то вспомнил о злополучном его задержании в 1942 году. Товарищ усомнился, было ли в реальности анонимное письмо, явившееся причиной его задержания:

— Все это время я был уверен, что под предлогом письма контрразведчики хотели ближе познакомиться с оказавшимся в дивизии отпрыском дворянского рода.

Но анонимное антисоветское письмо действительно существовало, и оно долгое время не давало покоя работникам отдела. Хотя его автора нам установить не удалось — вероятнее всего, его и вовсе не было в рядах дивизии, однако весь этот казус с задержанием по подозрению в авторстве стал для меня хорошим уроком на всю жизнь.

В первых числах августа в частях дивизии читали перед строем подписанный Народным комиссаром обороны СССР И. В. Сталиным приказ за № 227 от 28 июля 1942 года «Ни шагу назад!». Его довели до сведения всего личного состава — от командиров и политработников до каждого красноармейца.

Не считаясь с потерями, враг упорно наступал. Он уже достиг Дона, рвался к Сталинграду, на Кавказ. Приказ требовал мобилизовать все силы и до последней капли крови, до последнего вздоха защищать каждую пядь советской земли, каждую боевую позицию! Приказ гласил, что в наших рядах не должно быть трусов, паникеров, дезертиров — с такими лицами необходимо вести самую решительную борьбу!

ПОРА НА ФРОНТ!

На родине Льва Толстого. Ночное ЧП. В Туле. Сукмановские землянки. В борьбе с непогодой.

15 августа 1942 г. был получен приказ о передислокации нашей дивизии.

На открытые железнодорожные платформы погрузили автомашины, орудия, военное снаряжение, личный состав разместился в товарных вагонах, и эшелоны тронулись в южном направлении. Сначала местом назначения была станция Тула, но после, видимо, были внесены коррективы, и наш состав прибыл на железнодорожную станцию Ясная Поляна. Здесь в поселке расположился штаб дивизии. Полки получили приказ дислоцироваться в соседних населенных пунктах.

Нам повезло — мы расквартировались на родине Льва Николаевича Толстого. Природа здесь необычайно живописна — покрытые лесом холмы, затененные долины, многочисленные речки и ручейки… И среди всей этой прелести — белокаменный двухэтажный дом, в котором жил великий русский писатель. С благоговением прошла группа командиров нашей дивизии по комнатам, где он когда-то творил, где родились «Война и мир», «Анна Каренина», «Живой труп» и многие другие бессмертные произведения. В полукилометре от дома, в лесу, на краю оврага мы долго стояли, склонив головы над скромной могилой Толстого. В мемориальном музее-заповеднике все напоминало об этом гиганте мысли, гении русской и мировой, литературы.

Но, увы, не только о нем! В августе 1942-го здесь еще многое напоминало о том, что год назад в Ясной Поляне «погостила» гитлеровская солдатня, к которой как нельзя лучше подходили слова самого Толстого: «Это была толпа мародеров, из которой каждый вез или нес с собой кучу вещей, которые казались ему ценны и нужны». Варвары двадцатого века приходили в бешенство от самого факта существования русской культуры, и они уничтожали все, что было связано с памятью Льва Толстого, — предали огню уникальную мебель, превратили в развалины здание, где еще в прошлом веке писатель открыл школу для крестьянских детей, наконец, как истинные «культуртрегеры» (дословно — носители культуры), унесли с собой ценные картины, ковры, иные реликвии, хранившиеся в музее.

Рассказы людей были полны ужасных подробностей об убийствах, грабежах, о командах поджигателей. На каждом шагу — следы бесчинств оккупантов.

Как результат всех этих впечатлений и раздумий в моем блокноте появилась такая запись:

«Любой ценой необходимо смести с лица земли немецкий фашизм, ибо только при этом условии будут спасены сокровищницы мировой культуры, в том числе и немецкого народа, давшего нам великих людей — Гете, Шиллера, Гейне, Баха, Бетховена…»

В музее Л. Н. Толстого побывало большинство воинов литовской дивизии, и приходили они сюда не только как любознательные экскурсанты. Многие наши красноармейцы помогли в восстановлении разрушенной и оскверненной гитлеровцами святыни русской культуры, участвовали в строительных работах, в ремонте и реставрации некоторых построек усадьбы.

Тем временем жизнь дивизии на новом месте текла своим чередом…

Приведу некоторые выдержки из моих записей в блокноте, которые в какой-то мере отражают настроения, думы тех дней не только автора этих строк, но и подавляющего большинства воинов, рассказывают о наших делах.

«…По сообщениям печати, премьер министр Великобритании У. Черчилль 8 сентября выступил в палате общин и о своих переговорах в Москве, в частности, сказал: „Я верю — мне удалось дать Сталину почувствовать, что мы являемся хорошими и преданными товарищами в этой войне. Но это докажут дела, а не слова…“

Что верно, то верно! Однако настоящих дел со стороны союзников пока что-то еще нет. Подождем открытия, второго фронта. Поживем — увидим!»

«…Дивизионная газета „Родина зовет“ поместила стихотворение литовской народной поэтессы Саломеи Нерис под названием „Жди меня“. Оно написано по мотивам одноименного поэтического произведения К. Симонова, однако является не переводом, а самостоятельным произведением, пронизанным глубоким лиризмом.

Бойцы переписывают стихотворение Саломеи Нерис, учат его наизусть».

«…В полках продолжается интенсивная боевая подготовка. Учебные стрельбы показали хорошую выучку личного состава. Знаменательно, что артиллеристы упражняются в стрельбе, используя в качестве мишеней немецкие танки, подбитые в окрестностях Тулы в конце 1941 года…

Были организованы занятия по стрельбе и для работников штаба дивизии, в которых также участвовали сотрудники Особого отдела. Упражнялись из личного оружия и автомата системы ППШ. Условия стрельбы из автомата: 4 одиночных выстрела; положение лежа без упора; дистанция 150 метров; грудная мишень — 12 кругов; оценка: 16 очков — удовлетворительно, 20 — хорошо, 25 — отлично.

Лучше всех (33 очка) стрелял командир дивизии генерал-майор Ф. Балтушис-Жямайтис. Второе место занял майор П. Саргялис — 32 очка. Я выбил 31 очко, оказался третьим, вызвал удивление у кадровых командиров и заслужил похвалу комдива:

— Берите пример с чекистов, как надо стрелять!

Для меня самого этот мой успех не был неожиданным. Во время срочной службы в 1-й стрелковой велосипедной роте 9-го пехотного полка литовской армии неплохо овладел искусством стрельбы, и мне даже был предоставлен отпуск в порядке поощрения за меткость во время полковых упражнений — из 60 возможных я тогда выбил 58 очков».

«…За героизм, стойкость, дисциплину и организованность, проявленные в боях против гитлеровских захватчиков, 201-я латышская стрелковая дивизия преобразована в 43-ю гвардейскую латышскую стрелковую дивизию с вручением гвардейского Знамени! Центральный Комитет Компартии Литвы и правительство Литовской ССР сердечно поздравили братьев латышей с этой высокой и заслуженной оценкой их боевых подвигов. Вот с кого нам предстоит брать пример!

Немало литовских бойцов нашей дивизии принимало участие в 1941 году в сражениях под Москвой в составе латышской стрелковой дивизии. Среди них был старшина взвода охраны отдела Йонас Андрюшкявичюс, для которого это сообщение было особенно приятно. Он радостно повторял:

— И наши боевые дела у Наро-Фоминска отмечены!»

«…Вернулся из деревни Ломинцево Щекинского района, где расположен 156-й стрелковый полк, и на своем рабочем столе нашел два письма, полученные по адресу нашей новой полевой почтовой станции № 1985. Пишут жена и сестра. Любой фронтовик поймет, какая это радость!»

По службе у меня под Тулой была относительная передышка — сложных происшествий не было. В выдавшееся свободное время я много рисовал, особенно удавались дружеские шаржи на своих товарищей по работе. Пользовался при этом мягким карандашом или углем, реже акварелью, тушью. Лучше всего, по-моему, удалось передать наиболее характерные черты Владаса Крестьяноваса, Ромаса Целковаса, Пранаса Лепы и Стасиса Валайтиса. Неплохо получились шаржи на Юозаса Барташюнаса и прокурора дивизии Михаила Мицкевича, но не дерзнул им тогда показать — думал, что могут не понять и, чего доброго, обидятся…

Только в 1970 году, поздравляя генерал-майора Ю. Барташюнаса с 75-летием со дня рождения, решился преподнести юбиляру нарисованный во время войны шарж. Он принял его как самый дорогой подарок. Не обиделся на такой же подарок и М. Мицкевич.

В Ясной Поляне довелось исполнять поручения, которые со следственной работой ничего общего не имели. Вызвав меня, Ю. Барташюнас спросил:

— Ты был связным у товарища Снечкуса?

— Было такое — в Каунасе, в подполье.

Тогда начальник сообщил, что в дивизию приезжают А. Снечкус, Ю. Палецкис и М. Гядвилас, и поручил мне Сопровождать гостей.

Это было второе по счету посещение руководящими деятелями республики нашего соединения. Раньше они приезжали в Горьковскую область и присутствовали 1 мая 1942 года на торжественной церемонии принятия воинами дивизии присяги на верность Родине.

Вместе с заместителем командира дивизии генерал-майором В. Карвялисом гости в течение трех суток побывали в полках, беседовали с красноармейцами, командирами, у села Угрюмово наблюдали за тактическими учениями воинов 249-го стрелкового полка. Питались они вместе со всеми из полевых кухонь, спали в палатках.

Помимо своих непосредственных обязанностей «адъютанта» я еще стал и «фотокорреспондентом» — подаренный отцом ФЭД запечатлел немало интересных моментов пребывания руководителей республики в частях дивизии.

В последний вечер перед отъездом А. Снечкус мне сообщил, что от брата и всей группы, заброшенной в тыл врага, нет никаких вестей…

Уснул в ту ночь поздно. Тревожные мысли о брате все время терзали, не давали покоя. Но спать пришлось недолго — перед рассветом меня разбудил заместитель начальника отдела Й. Чебялис:

— Только что сообщили — в 156-м полку ЧП: диверсанты напали на наш патруль — одного красноармейца убили, второго ранили. Надо срочно ехать на место. С тобой поедет следователь прокуратуры Сюндюков — за ним уже послана машина.

С Федором Сюндюковым мне уже приходилось расследовать не одно происшествие, и я был очень доволен таким коллегой. К тому времени Федор уже был опытным юристом, лучше меня разбирался в тонкостях криминалистики, и я многому у него учился. Да и как человек он был приятный, доброжелательный, и я с ним быстро подружился.

Когда мы прибыли в полк, нам сообщили следующие отправные данные о происшествии.

После полуночи вблизи расположения 156-го стрелкового полка раздались выстрелы. Прибывший патруль обнаружил убитого красноармейца 7-й стрелковой роты Феофана Смирнова. Рядом с ним лежал без сознания раненый рядовой той же роты Иван Яшин. Придя в себя, он рассказал, что во время патрулирования на них напали какие-то неизвестные лица и открыли огонь из автоматов.

Место происшествия — лужайка среди кустарника, около развилки проселочных дорог. Рядом пруд.

Самым тщательным образом — сантиметр за сантиметром обследовали все кругом. Обнаружили свежесвернутую неприкуренную самокрутку, кисет с махоркой, две винтовочные выстреленные гильзы, воткнутую в землю колышек-рогатку, влажный простреленный чехол от фляги, винтовку убитого красноармейца. Однако винтовки Яшина нигде не было, и наши поиски никаких результатов не давали.

— Исчезла, как в воду канула, — посетовал кто-то из наших помощников, и эти слова натолкнули Сюндюкова на мысль:

— Ну-ка, давайте действительно поищем в воде!

На дне пруда нашли винтовку Яшина, а в патроннике — выстреленную гильзу…

К середине дня при содействии специалистов — медицинских работников и оружейников — нам удалось с достоверной точностью восстановить всю картину происшествия минувшей ночи.

…У развилки дорог Смирнов остановился, из кисета насыпал щепоть махорки в бумажку и завернул самокрутку.

Он был спокоен — следом в нескольких шагах от него шел его товарищ по взводу. Он, конечно, не мог даже заподозрить Яшина в намерении совершить страшное злодеяние. Преступник выстрелил ему в спину, а когда Смирнов упал, прикончил его второй пулей в голову. Яшин спешил — на вбитый в землю колышек положил свою винтовку, к дулу подставил левую ладонь, одетую в смоченный водой чехол от фляги (слышал, что так делают, чтобы не осталось вокруг раны следов от пороха), и нажал на спусковой крючок…

Услышав топот бегущих на выстрелы патрулей, Яшин бросил винтовку в пруд и лег наземь…

— Где я, что со мной? — промямлил «очнувшийся» Яшин…

Мы столкнулись с отвратительной личностью, настоящим выродком, который думал об одном — как увильнуть от фронта, как спасти свою шкуру, пусть даже ценой жизни товарища. Ему были безразличны слезы оставшихся сирот и вдовы Смирнова, ему было наплевать на судьбу Родины, на участь своего народа…

«Из такой мрази гитлеровцы вербуют своих пособников, предателей, шпионов», — подумал я, объявляя Яшину об окончании следствия по его делу, которое оказалось не столь сложным, как первоначально можно было предположить. Инсценировка Яшиным нападения диверсантов была настолько примитивно сработана, что особых усилий для разоблачения преступника не потребовалось — улик было больше чем достаточно!

Ровно сутки прошли с момента совершения Яшиным преступления. В 1 час 15 минут ночи военный трибунал дивизии приступил к рассмотрению его дела. Приговор мог быть только один — расстрел!

Всеми проклятый, презираемый, стоял Яшин перед строем полка, не смея поднять головы…

20 октября штаб дивизии, 167-й стрелковый полк и отдельные подразделения дивизии переехали в Тубу. Обосновались в старых казармах.

Хотя о нашем пребывании в газетах, естественно, не сообщалось и расклеенных объявлений об этом тоже не было, туляки довольно скоро узнали, что в городе расквартировалась литовская воинская часть.

Например, идут по улице два командира Красной Армии и ведут между собой разговор на каком-то непонятном, иностранном языке, а при обращении к местным жителям переходят на русский.

К военнослужащим дивизии все, как правило, относились с подчеркнутым вниманием.

Разглядываю сейчас сохранившийся пригласительный билет на торжества, посвященные вручению дипломов выпускникам Тульского государственного педагогического института, носящего ныне имя Л. Н. Толстого, и с душевной теплотой вспоминаю этот вечер 1 ноября 1942 года. В зале института собрались представители областных и городских партийных, советских, комсомольских и других общественных организаций. И среди них — группа командиров литовской дивизии. Здесь мы тогда встретились с одним из организаторов обороны Тулы — первым секретарем областного комитета партии Василием Гавриловичем Жаворонковым. Его имя приобрело широкую известность в 1941 году и упоминалось в сводках о боевых действиях рядом с именами военачальников Красной Армии. Увидев в зале военных, он подошел к нам, пожал всем руки, с каждым по-дружески побеседовал, поинтересовался, как мы устроились, расспросил о наших семьях, эвакуировавшихся из Литвы. Секретарь обкома оставил впечатление простого, скромного, сердечного человека.

После официальной части был концерт художественной самодеятельности, а затем танцы.

На этом вечере познакомился со свежеиспеченными учительницами русского языка и литературы Любовью Герасимовной Воронковой и Зоей Александровной Ивановой. Они меня приятно удивили своей эрудицией. До поздней ночи мы беседовали о музыке, искусстве, литературе и, конечно, о войне.

Обе они были неразлучными подругами и получили назначение в школу в городе Плавск — это южнее Тулы и совсем близко от проходившей линии фронта.

— Если поедем на передовую через Плавск — обязательно вас навещу, — пообещал я на прощание.

В Туле у меня была и другая интересная встреча и в связи с ней неожиданное задание. В середине ноября в мою рабочую комнату запыхавшись прибежал красноармеец взвода охраны отдела:

— Вас срочно вызывает начальник!

В кабинете Барташюнаса сидел Нарком внутренних дел республики А. Гузявичюс. Поздоровался со мной как со старым знакомым, расспросил о здоровье, об успехах в работе, вспомнил нашу встречу в Москве.

— Поможешь нашему гостю подобрать в полках дивизии людей, годных к работе в НКВД Литовской ССР, — приказал Барташюнас.

Гузявичюс, заметив недоумение на моем лице, объяснил:

— Советская Литва будет нуждаться в преданных, хорошо подготовленных чекистских кадрах, и готовить их нам необходимо уже сегодня.

Четверо суток ездили мы из полка в полк и при помощи оперуполномоченных отдела подыскивали кандидатуры, подходящие для учебы. Наша миссия оказалась не из легких. Один, возможно, и пригоден был для чекистской работы, да грамотенки маловато. Другой, глядишь, вроде и образованный, да способностей к этому делу не имеет. В селе Ломинцево Гузявичюс беседовал со многими воинами 156-го стрелкового полка. Один сержант, помню, довольно грамотный и пригодный по всем статьям к работе в органах НКВД, категорически отказался ехать в какую-либо школу на обучение.

— До Литвы еще очень далеко. Надо раньше немцев прогнать, а после будем думать о разных там науках. Только трусы могут теперь ехать в тыл на учебу! — горячился сержант.

Признаться, я был готов разделить его настроение, но Гузявичюс терпеливо доказывал:

— Не все нас встретят с цветами в освобожденной Литве. Придется еще немало повоевать с врагами народа, которые будут убивать из-за угла, заниматься саботажем и всячески вредить Советской власти. Для этой борьбы нам уже теперь необходимо ковать оружие!..

Лишь значительно позже, в послевоенные годы, когда в республике разгорелась острая классовая борьба, повлекшая за собой человеческие жертвы, когда пришлось вести кровопролитную борьбу с вооруженными бандами литовских буржуазных националистов, я по достоинству оценил все сказанное тогда Гузявичюсом в селе Ломинцево.

В Туле в конце ноября нас обрадовало сообщение, которого все с таким нетерпением ждали — Красная Армия нанесла сокрушительный удар по крупной группировке войск противника под Сталинградом. Мы еще тогда не знали всех подробностей этого сражения, считали, что наши войска преподнесли противнику такой же сюрприз, как зимой 1941 года под Москвой. Конечно, не могли мы тогда и оценить исторического значения Сталинградской битвы. Однако ликование по поводу этой победы было всеобщим.

Началась вторая военная зима. В Туле 20 декабря мы отпраздновали славный юбилей — четверть века со дня основания советских органов государственной безопасности. Под вечер собрались все сотрудники отдела, чтобы отметить эту дату. Краткое сообщение о героическом пути ЧК — ГПУ — НКВД сделал заместитель начальника отдела Й. Чебялис, который напомнил бессмертные слова рыцаря революции Ф. Э. Дзержинского:

«Чекистом может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Тот, кто стал черствым, не годится больше для работы в ЧК».

Целых два месяца прожили мы в Туле, и все это время для личного состава соединения широко были открыты двери театра, клубов, кино; библиотек… Особенно часто мы посещали городскую библиотеку! Без каких-либо излишних формальностей всех красноармейцев, сержантов и старшин, командиров прикрепляли к замечательной городской публичной библиотеке и охотно выдавали на дом поступавшие книжные новинки. Более того, мы их получали в первую очередь.

Охотников до чтения оказалось немало, и политотдел дивизии рекомендовал командирам и политработникам использовать читательский бум для усиления идейно-воспитательной работы в подразделениях.

Одним из первых в соединении я прочел новое произведение Константина Симонова — пьесу «Русские люди».

По поручению парторганизации выступил во взводе охраны и подробно рассказал бойцам содержание пьесы, прочел из нее отрывки. Слушали очень внимательно. События пьесы, как известно, развертывались осенью 1941 года на одном из участков фронта на юге страны и в оккупированном фашистами городе. Всех нас сильно взволновали мысли, переживания, действия героев произведения — капитана Сафонова, разведчика Глобы, журналиста Панина. Особенно потрясла бойцов сцена в доме Харитонова, пособника оккупантов, когда, пренебрегая смертельной опасностью, мать Сафонова с презрением плюнула в лицо предателя — жгучая ненависть к изменникам Родины сильнее, чем к открытым врагам.

Константин Симонов устами героев своей пьесы подчеркнул важную для военного времени мысль: «Погибать не страшно, но только со смыслом!..»

Прочли мы и роман «Как закалялась сталь» Николая Островского. Впервые этой книгой я зачитывался еще в Каунасе, причем как произведением нелегальной литературы. В годы фашистской власти в Литве для комсомольцев-подпольщиков эта книга являлась источником стойкости и непоколебимой веры в торжество коммунизма, книга учила нас бороться до победы, не терять мужества в самых трудных обстоятельствах. В условиях, когда гитлеровцами была развязана крупнейшая в истории человечества война, мысли и поступки Павки Корчагина были особенно близки нашим бойцам.

Еще, одна книга произвела и на меня, и на моих слушателей большое впечатление — исторический роман М. Брагина о жизни выедающегося русского полководца Кутузова. Бойцы с интересом слушали рассказ о том, как он руководил обороной России и положил конец грабительскому нашествию наполеоновских полчищ. Красноармейцы сами провели историческую параллель: Гитлер, не вняв урокам истории, коварно напал на Советский Союз, и его постигнет бесславная участь Наполеона!

23 декабря 1942 года был получен приказ — дивизии совершить марш по маршруту Тула, Щекино, Плавск, деревня Сукманово Черньского района Тульской области. На следующую ночь части тронулись в сторону фронта. Передвигались только ночью, строго соблюдая светомаскировку. У всех было приподнятое настроение — наконец-то и мы сможем внести свой вклад в борьбу против фашистов.

На третьи сутки прибыли в деревню Сукманово и поступили в распоряжение командующего Брянским фронтом. В лесочке, вблизи деревни, были отрыты добротные землянки, в которых нам предстояло жить до получения нового приказа. Его содержание могло быть только одно — в бой! Отсюда линия фронта была примерно в 25–28 километрах, у занятого гитлеровцами города Мценска.

Люди в деревне жили очень скученно — много эвакуированных из прифронтовой полосы. Гитлеровцы здесь похозяйничали и сожгли все село, а в уцелевших постройках — темень: окна без стекол, забиты досками, жестью, картоном. Несколько домов уже были отремонтированы, но многие жители еще ютились в землянках. Местность здесь не так лесиста, как в Калининской области, поэтому почти все постройки глинобитные, крыши покрыты соломой, во многих избах глиняные полы.

Довольно быстро привыкли к новым условиям в покрытых снегом землянках. Из сугробов чернели двери, оконца, железные трубы, из которых тянулся густой дым. Внутри каждой землянки — нары, столик, скамья.

— Жить можно! — авторитетно сказал старшина взвода охраны Й. Андрюшкявичюс.

В последний день декабря я решил выполнить данное обещание — пешком добрался до Плавска и разыскал там своих новых знакомых учительниц Л. Г. Воронкову и З. А. Иванову. Вместе с ними и их гостеприимными хозяевами встретил новый, 1943-й год. В углу комнаты стояла небольшая, скромно убранная елка, которая напоминала о празднике.

Внимательно прослушали традиционное новогоднее выступление по радио Председателя Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинина, а репродуктор принес новую радостную весть: под Сталинградом окружены 22 дивизии противника…

«…Что ждет нас в грядущем году? Где придется встретить следующий? Может, уже на родной литовской земле, в Неманском крае?.. А может, будем уже землей прикрыты, как тысячи и тысячи других?..»

В сукмановские землянки вернулся на попутной машине. Шел первый день нового, 1943 года. Все отдыхали, а меня ждала работа — в КПЗ, то есть в камере предварительного заключения, находился задержанный нашим патрулем в прифронтовой полосе первый подозрительный — обмундирование красноармейское, документов никаких, оружия также нет. По-русски — ни слова! Даже не смог точно разобраться, кто он по национальности, и лишь выяснил, что он родом из Средней Азии. Пришлось срочно заняться поиском в полках переводчика, владеющего языками народов, населяющих советские Среднеазиатские республики. Вскоре из 167-го стрелкового полка в отдел прислали безусого восемнадцатилетнего бойца.

— Красноармеец Нугманов Шавкат Нугманович, бывший учитель начальной школы, — представился паренек, чем немало всех удивил: такой юный — и уже учитель!

Он был по национальности татарин, жил под Казанью, но мог изъясняться на узбекском, казахском и других тюркских языках.

В ходе допроса выяснилось, что задержанный был по национальности узбек. Он рассказал, что отстал от направлявшейся на фронт маршевой роты, номера которой не знал. Фамилии своего командира тоже не помнил. Красноармейскую книжку хранил в вещевом мешке, который у него украли на какой-то железнодорожной станции. Оружия ему еще не выдавали…

Трое суток вместе с переводчиком беседовали с задержанным, так ничего нового и не выяснили о нем. Отправили для дальнейшей проверки в Особый отдел Брянского фронта в город Ефремов.

После этого случая мне удалось убедить начальство, и для дальнейшего прохождения службы Нугманова перевели во взвод охраны отдела. С этого времени он выполнял обязанности переводчика. Во взводе Шавката сразу полюбили, и все его звали не иначе как «сынок». По моей просьбе он вскоре составил для меня небольшой разговорник, пользуясь которым я смог кое-как изъясняться по-узбекски и по-казахски. Когда Нугманов бывал в наряде или отлучался в составе конвоя, мне в случае необходимости удавалось самому устанавливать фамилию, имя, отчество, год и место рождения задержанного, номер части. Полученные сведения уже давали возможность предпринимать самые неотложные меры по данному делу…

В 1965 году, накануне празднования Дня Победы, я ожидал на Вильнюсском железнодорожном вокзале гостей. Листая журналы, выставленные в газетном киоске, вдруг почувствовал, что кто-то взял меня за локоть. Обернулся — стоит незнакомый солидный мужчина и улыбается.

— Я Нугманов, помните?

Еле узнал Шавката — возмужал, вроде бы и подрос!

С делегацией учителей Татарской АССР профессор педагогического института Ш. Нугманов ехал тогда через Вильнюс в Шяуляйский педагогический институт им. К. Прейкшаса отметить 20-летие Великой нашей Победы…

…Но вернемся в сукмановские землянки.

8 января под вечер председатель военного трибунала дивизии Казимерас Стасюлис попросил Барташюнаса, Чебялиса и меня зайти к нему.

— Надо кое о чем потолковать, — сказал он начальнику отдела.

Я немного забеспокоился, — может, расследуя какое-либо дело, оплошал. Но когда спустились в землянку, сразу поняли — пригласил на какое-то торжество. Оказалась, Стасюлису исполнилось в тот день 55 лет.

Засиделись за разговорами допоздна и узнали очень много нового об этом человеке с удивительно интересной судьбой. Стасюлис родился в Литве, в деревне Слепеняй Ионишкского района. Уже в 1905 году, во время революционных событий в России, его исключили из Шяуляйской гимназии за принадлежность к социал-демократической партии. Далее последовал первый арест и дерзкий побег из тюрьмы.

— Пришлось скрываться от ищеек царской охранки и наконец эмигрировать в США, — вспоминал Стасюлис.

Он и там активно участвовал в рабочем, движении, однако, как только стало известно о Февральской революции в России, Стасюлис вернулся на родину, энергично включился в политическую деятельность. Без колебаний встал на сторону большевиков и в 1918 году вступил в РКП(б). Работал на Смоленщине, потом в Белоруссии, а в 1919 году приехал в Вильнюс. На I съезде Советов рабочих, безземельных и малоземельных крестьян и красноармейских депутатов Литвы он был избран членом Центрального Исполнительного Комитета. Именно в период пребывания в Смоленске и Вильнюсе Стасюлис начал свой трудовой путь советского юриста, став председателем революционного трибунала.

В 1920 году, уже после установления буржуазной диктатуры в Литве, Стасюлис нелегально прибыл в Каунас и, как член Центрального Бюро нелегальной Компартии Литвы, руководил самым сложным и опасным участком партийной работы — в армии. После второго ареста он два года провел в Каунасской каторжной тюрьме, но в результате обмена в 1922 г. между Советской Россией и буржуазной Литвой политическими заключенными был освобожден, выехал в СССР и вернулся на работу в военно-юридические органы Красной Армии. Душевный, мягкий и справедливый, он в то же время был беспощаден к врагам революции, непреклонен к преступникам — нарушителям наших советских законов.

После окончания Великой Отечественной войны Стасюлис работал научным сотрудником в Институте истории партии при ЦК Компартии Литвы. Скончался он в 1956 году.

19 января части дивизии были подняты по тревоге и снова двинулись в путь. В последний раз с чувством благодарности оглянулись на сукмановские землянки, в которых прожили около месяца — за все это время не было ни одного более или менее серьезного ЧП и ни одной вражеской бомбежки! Дивизия почему-то совершала марш не на юг — к фронту, а в восточном направлении, и нам, не осведомленным в планах командования, сначала совершенно не было понятно, куда мы следуем. «Неужто опять в тыл?» — гадали командиры. Миновали районные центры Чернь и Архангельское, а когда повернули на юг и вышли на за снеженные просторы Орловской области, по частям дивизии прошел слух: «Идем освобождать город Орел!» В одном подразделении даже выпустили боевой листок с лозунгом крупными буквами на всю ширину странички: «Даешь Орел!»

Вскоре полки расположились на привал в деревнях Глебово, Любовша, Быково, Красная Поляна и других населенных пунктах Волынского района. Особый отдел дивизии облюбовал избу в деревне Дарищи. С минуты на минуту ждали боевого приказа и поэтому землянок для жилья не сооружали, а личный состав был размещен среди населения.

— В тесноте, да не в обиде, — говорили по этому поводу гостеприимные хозяева, которые предоставляли нам кров.

Предположение, что мы здесь остановились всего на день-два, не очень располагало к проведению систематической боевой подготовки, но командир дивизии был неумолим. Утренняя и вечерняя поверки, занятия по огневой, тактической, строевой, политической подготовке проводились постоянно.

Большую радость воинам доставляла дивизионная газета «Родина зовет», которая и на марше выходила регулярно. Одна из ее публикаций вызвала большой интерес среди сотрудников Особого отдела и воинов взвода охраны отдела. Известный литовский писатель Пятрас Цвирка — автор романов «Франк Крук», «Земля-кормилица», «Мастер и сыновья» и других произведений — в своем очерке об участии литовцев в обороне Москвы в конце 1941 года особенно отметил мужество Йонаса Андрюшкявичюса.

Их было четыре брата Андрюшкявичюсов — Винцас, Йонас, Бронисловас и Юлюс. Все они были участниками революционного движения в Биржайском районе, что на севере Литвы. Трое из них служили в Особом отделе 16-й литовской стрелковой дивизии: самый старший, лейтенант Винцас Андрюшкявичюс, был комендантом отдела, самый младший, Юлюс, — помощником командира взвода охраны отдела, а Йонас — старшиной этого взвода.

Все четыре брата активно участвовали в революционной борьбе в годы буржуазной диктатуры. Так, например, Йонас в 1933–1935 годах являлся членом Биржайского подрайонного комитета (были такие в условиях подполья) Компартии Литвы, позже учился в партийной школе в Москве и вернулся в Литву на подпольную работу. Братья постоянно подвергались преследованиям со стороны фашистской охранки. Йонаса неоднократно арестовывали: он был заключен в концентрационный лагерь и вышел на свободу лишь в 1940 году после свержения фашистской власти. К заслугам Йонаса в революционной борьбе прибавились его ратные дела на фронтах Великой Отечественной войны.

Большое удовлетворение у личного состава вызвал опубликованный в дивизионной газете текст телеграммы на имя Верховного Главнокомандующего Сооруженными Силами СССР о том, что бойцы и командиры литовского национального соединения Красной Армии вместе с эвакуированными гражданами Литовской ССР внесли в Фонд обороны 1 025 000 рублей на приобретение для ваших Военно-Воздушных Сил эскадрильи самолетов «Советская Литва». Телеграмму подписали А. Онечкус, Ю. Палецкис, М. Гядвилас, Ф. Балтушис-Жямайтис и Й. Мацияускас.

В те январские дни среди личного состава дивизии, особенно командиров, разгорелись споры, вызванные Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 января 1943 г. «О введении новых знаков различия для личного состава Красной Армии». Не все сразу поняли, зачем они понадобились, а для некоторых представителей старшего поколения погоны еще с времен гражданской войны были связаны с ненавистными им белогвардейцами.

— Ну, как себя чувствуешь, золотопогонник? — не без горькой иронии и досады обратился к Ю. Кончюнасу один из его старых друзей — такой же честный и преданный кадровый командир, который, однако, не понял смысла этого новшества.

Политработникам и командирам стоило немало трудов, чтобы разъяснить и убедить: времена изменились и теперь новые знаки различия в Красной Армии призваны содействовать укреплению воинской дисциплины, авторитета командира, подъему боевого духа.

Наша предполагаемая короткая остановка на территории Волынского района затянулась на целых три недели!

Только 15 февраля был получен приказ передислоцироваться в район сосредоточения 48-й армия Брянского фронта. К новому месту автомашины Особого отдела следовали в колонне автороты дивизии, однако все это передвижение можно было лишь условно назвать ездой. Расстояние в 7 километров — от деревни Дарищи до села Быково — одолели только за трое суток! Не я один, многие из сослуживцев в жизни не видели такой снежной пурги. С огромным трудом продвинулись по большаку 3 километра и встали. Красноармейцы и командиры, все без исключения, взявшись за канаты, железные цепи, вытаскивали застрявшие в сугробах грузовые машины. Мело беспрерывно. Только расчистили путь, протолкнули одну, вторую машину, а спустя полчаса на этом же месте другая опять садилась по ось в снег. И вновь работали лопатами, подкладывали под колеса доски, сучья, толкали грузовики из последних сил. Со всех сторон слышались крики:

— Хлопцы, дружнее взяли! Раз-два — взяли! Еще раз — взяли!

Моторы ревели на пределе, все время на первой скорости, а бензина в баках становилось все меньше и меньше.

Снежные хлопья застилали глаза, забивали рот, от холода коченели руки, а мы нечеловеческими усилиями продвигались вперед, нам же надо было спешить! Пехота ушла далеко вперед, возможно, готовится уже вступить в бой, а тыловые части, склады, автотранспорт, все снабжение продолжали воевать с сугробами.

Досталось и артиллеристам. Лошади выбились из сил и не могли тащить орудия. Но то, что оказалось не под силу коням, смогли люди — вцепившись в спицы колес, артиллеристы их поворачивали вперед, медленно продвигаясь метр за метром.

Трое суток продолжался этот трудный поединок со стихией. Трое суток в холоде, без сна, без горячей пищи. 18 февраля достигли Быково, от которого оставался всего километр до шоссе. На семикилометровый путь ушел весь запас горючего, и транспорт автороты встал. У нас в баках еще оставалось немного бензина, решили рискнуть — на следующий день автомобили отдела через село Красная Заря добрались до поселка под названием Русский Брод. Там располагался Особый отдел 48-й армии. Коротко побеседовали с нашим новым начальством. Выпросили 35 литров бензина. У начпрода дивизии Митрикаса, застрявшего со своим обозом в Русском Броде, пополнили продовольственные запасы и в спешном порядке отправились дальше.

На ночлег остановились в районном центре — селе Дросково. Эта местность была освобождена от оккупантов всего 5 дней назад. Кое-где еще дымились пепелища, а от Дросково сохранилось лишь одно название. Все, что осталось от большого села, — торчащие обугленные трубы, полупогребенные под белыми сугробами.

Наша крытая машина заменила нам жилье. В ней и переночевали. Хотя стены будки на колесах были довольно тонкие, но все же хоть немного защищали от холодного, пронизывающего ветра. Беспрерывно топили железную печку «буржуйку», которая накалялась докрасна и согревала.

20 февраля бензобаки наших машин также оказались пустыми. Вместе с военным прокурором М. Мицкевичем и двумя офицерами штаба дивизии решили добираться дальше на попутном транспорте — мы обязаны были во что бы то ни стало догнать стрелковые полки и к началу боевых действий быть в частях. Поэтому остановили 4 загруженных боеприпасами грузовика и поехали к фронту. Водители машин и сопровождавшие боеприпасы бойцы обрадовались новым пассажирам: больше людей — легче застрявшие машины вытаскивать! А вьюга не утихала и продолжала свою дьявольскую пляску, заносила дороги, наметала на них огромные сугробы. В некоторых местах так намело, что даже днем невозможно было отличить, где дорога, а где поле. Непрерывно выл ветер, ревели моторы, то тут, то там был слышен лязг лопат. Снова все, кто только мог, упираясь руками, плечами, спинами в борты кузовов машин, старались протолкнуть их вперед, снова доносилась команда:

— Раз-два — взяли!

На рассвете приехали в деревню Кунач — конечный пункт следования машин. Отдохнув в теплой избе, приняли решение идти дальше пешком. До райцентра Покровское семь километров. За ним где-то неподалеку должны располагаться наши полки. Только вышли из деревни, буран усилился, ветер просто валил с ног. Был еще день, а за несколько шагов не видно ни зги. Пошатываясь, брели друг за другом и все время думали только об одном — не потерять из виду идущего впереди. Кругом ни живой души, ни единого дома. Кое-где проваливались в снег по пояс. Семь километров до Покровского преодолели после четырех часов изнурительного перехода.

Дежурный одного из штабных подразделений 48-й армии, проверив наша документы, проинформировал, что части 16-й стрелковой дивизии находятся в деревне Протасово. Немного отдохнув и подкрепившись, продолжали наш марш к фронту. К счастью, ветер наконец немного стих.

На командный пункт дивизии — в деревню Алексеевку пришли 22 февраля. Как раз в это время около 20 вражеских самолетов бомбили позиции наших полков приблизительно в трех километрах к северо-западу от Алексеевки, на подступах к деревням Нагорное и Хорошевское, в которых засели гитлеровцы.

Части дивизии заняли исходные позиции для наступления на участке Экономичино, Егорьевка, Вольный Труд, Никитовна.

На командном пункте офицеры штаба дивизии с тревогой обсуждали вопрос, как подтянуть к частям тыловые службы — авторота отстала. Нарушено снабжение боеприпасами и продовольствием. Положение было серьезное — личный состав с 16 февраля не получал хлеба, взамен его выдавали муку, из которой одни варили суп, другие пекли что-то наподобие лепешек. Но можно ли было ругать за все эти трудности одних тыловиков? Конечно нет! Никогда из памяти не изгладится эпизод, характерный для самоотверженной работы бойцов тыловых подразделений в те мучительные для нас дни.

…Раннее утро. Пурга пляшет вовсю. Кругом непроглядная темень. Черепашьим шагом пробивается по заснеженной дороге наша штабная машина. Впереди что-то зачернело. Водитель продолжительно сигналит — раз, два. Человеческий силуэт уже в двух шагах от машины, но не уступает дороги. Начинается обстрел, то тут, то там рвутся мины. Мы выскакиваем из машины. Перед нами стоит красноармеец, плачет навзрыд, а рядом лежит лошадь и стоят заснеженные сани, на которых ящики.

— Освобождай дорогу! — на разные голоса гневно кричим мы.

— Не уйду, не уйду, — сквозь слезы повторяет красноармеец. — Дайте машину, подвезти снаряды! Лошадь убили, а снаряды так нужны на передовой!

Молча, без команды, мы принялись грузить снаряды в штабную машину…

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Первые безвозвратные потери. Атака за атакой. Раненый подросток. Завещание павших. Причины неудач. Изменник. И. Эренбург — «Сердце Литвы». «Таких шпионов не встречал…»

Первоначально по плану командования части дивизии должны были занять исходные позиции и начать наступление 19 февраля. Три дня провели бойцы на исходных позициях для атаки, ожидая приказа, и каждый раз наступление отменялось из-за того, что вовремя не прибыли поддерживающие средства.

Дивизии была поставлена задача — прорвать оборону противника, укрепившегося в деревнях Нагорное, Хорошевское и на близлежащих высотах и освободить железнодорожную станцию Змиевка на Орловско-Курской магистрали.

Все эти дни немцы вели почти беспрерывно артиллерийско-минометный огонь по нашим боевым порядкам, наносили удары с воздуха. Немало людей погибло или было ранено еще до начала активных боевых действий. На исходных позициях был убит командир батальона 167-го стрелкового полка Станисловас Вазнялис. Он был одним из тех офицеров литовской буржуазной армии, которые в памятном 1940 году решительно встали на сторону народа и остались ему верны до конца.

От осколка вражеской авиационной бомбы погиб парторг того же полка Сильвестрас Жольнерис. В его планшете товарищи нашли несколько заявлений красноармейцев о приеме в ряды Коммунистической партии.

Сильвестрас Жольнерис родился в 1907 году на Смоленщине, в Руднянском районе, где с давних пор проживало немало литовских семей. Активный комсомолец, затем член партии, Сильвестрас окончил в Москве литовский сектор Коммунистического университета национальных меньшинств Запада, был на партийной работе в Смоленской области, в Белоруссии, одно время учительствовал, стал директором средней школы. После восстановления Советской власти в Литве его направили на укрепление республиканских партийных кадров, и до начала войны он работал вторым секретарем Кедайнского уездного комитета Компартии Литвы. Одним из первых Сильвестрас Жольнерис прибыл в 16-ю литовскую стрелковую дивизию, одним из первых пал на поле боя.

Погиб в те вьюжные февральские дни и Балис Кирстукас — молодой поэт, заместитель командира второго батальона по политчасти 156-го стрелкового полка.

Он родился в 1912 году в Литве, на хуторе Валюнишкяй Рокишкского района и вместе со своим старшим братом Антанасом с малых лет активно участвовал в революционном движении. Будучи еще комсомольцем-подпольщиком, Балис издавал со своими единомышленниками нелегальную газету Рокишкского подрайонного комитета комсомола Литвы под названием «Дарбининку минтис» («Мысли рабочих»), печатал воззвания, другую революционную литературу. Энергичный, инициативный юноша был принят в 1933 году в ряды Компартии Литвы. Его не устрашили арест брата за коммунистическую пропаганду среди солдат литовской буржуазной армии, непрекращающиеся преследование со стороны фашистской охранки — обыски, аресты. После последнего по счету ареста, убедившись, что на этот раз ему не избежать длительного заключения, Балис с помощью товарищей совершил 6 декабря 1933 года побег из Рокишкской тюрьмы. Уже будучи на нелегальном положении, он активно продолжал участвовать в революционной борьбе. Однако полиция его все же выследила и арестовала, а военный суд приговорил Балиса к шести годам лишения свободы в каторжной тюрьме. Он был освобожден из заключения народной властью в 1940 году. В Каунасской каторжной тюрьме Б. Кирстукас принимал активное участие в издании нелегального рукописного журнала политзаключенных «Ковотояс» («Борец»). Позже, он писал стихи, часть из которых была опубликована в изданном в 1943 году сборнике «Ковос лаукя» («На поле боя»)…

23 февраля Красная Армия свое славное 25-летие отмечала сокрушительными ударами по врагу. Наши Вооруженные Силы на многих участках фронтов гнали врага с советской земли, и мы с нетерпением ждали приказа о наступлении.

Не берусь по памяти описывать все бои, в которых впервые участвовала 16-я литовская стрелковая дивизия.

Расскажу лишь о тех, лаконичные записи о которых я нашел в своем старом фронтовом блокноте. Приведу эти отрывочные записи в том виде, в каком они были сделаны.

Началось! 156-й полк атакует господствующую на местности высоту 139,4. После короткой артподготовки пехотинцы поднимаются в атаку. Они рвутся вперед, несмотря на губительный огонь противника, глубокий снег, стремительно врываются в немецкие окопы, огнем и гранатами выбивают гитлеровцев из дзотов и блиндажей. Так была взята важная высота.

С такой же самоотверженностью воины 167-го полка дрались и за деревню Нагорное. Однако взять деревню не удалось. Стояла она на холме и была сильно укреплена.

После очередной атаки, под прикрытием наступившей темноты, санитары, и среди них отважная Ванда Лепене, выносили с поля боя раненых бойцов и командиров. На одном из пригорков обнаружили истекавшего кровью парторга 156-го полка Пранаса Олекаса. Когда санитары хотели оказать ему помощь, он приказал им сначала вынести других, тех, кто, по его мнению, был более тяжело ранен, и лишь потом разрешил оказать ему помощь.

Забегая вперёд, скажу, что парторг был спасен. После войны он занимал высокий пост Председателя Комитета государственного контроля Литовской ССР. Не стало ветерана войны в 1965 году.

«26 февраля.

В бой вступил 249-й полк. Он наступает на деревню Хорошевское со стороны деревень Егорьевка и Крестьянка. Подразделения достигли проволочных заграждений на опушке леса, дальше продвинуться не смогли.

Заместитель командира по политчасти 156-го полка член партии с 1925 года Пранас Гужаускас с возгласом „За Родину, вперед!“ поднял бойцов в атаку и был сражен вражеской пулей у самого проволочного заграждения.

Взять деревни Хорошевское и Нагорное не удалось. Гитлеровцы успели здесь хорошо укрепиться, установили минные заграждения, прикрыв защитными стенками из намороженного льда свои огневые точки, закопав в землю танки, из которых вели прицельный огонь. Несли мы потери от огня вражеских снайперов. Видимо, ожесточенное сопротивление гитлеровцев на этом участке фронта вызвано не стремлением удержать две-три деревни или высоты, а во что бы то ни стало сохранить за собой город Орел, имеющий для них важное стратегическое значение».

«1 марта.

Южнее деревни Егорьевка 249-й и 167-й стрелковые полки продолжают атаковать позиции врага у высоты 235,0. За ней — сильно укрепленная противником деревня Никитовка. Люди воюют самоотверженно, трудно даже понять, откуда у них берется столько сил.

Исходные позиции роты заняли еще до рассвета и стали ждать сигнала для атаки. Стремительному броску помешал глубокий снег. Прижатые к земле сильнейшим огнем противника, бойцы окопались на достигнутом рубеже, который удерживают четвертый день. Доставка писания, особенно горячей пищи, осложнена, и личный состав получает ее нерегулярно. Стоят лютые морозы».

«3 марта.

Вместе со старшим оперуполномоченным Й. Юргайтисом был на командном пункте 249-го стрелкового полка. 2-й батальон полка продолжает безуспешные попытки овладеть высотой 235,0. Красноармейцы находятся на расстоянии 100–150 метров от вражеских позиций, однако преодолеть этот отрезок и ворваться в немецкие окопы не удается. Опять началась пурга. Нашим ребятам приходится, чтобы не замерзнуть, быть постоянно в движении».

«8 марта.

Идут упорные бои за Никитовку. 167-й стрелковый полк обошел высоту 235,0 справа и наступает со стороны деревни Экономичино. Наши артиллеристы неплохо поработали, причинив позициям врага значительный урон. Но гитлеровцы не отступают».

«9 марта.

Ряды подразделений в стрелковых полках настолько поредели, что приходится их пополнять за счет штабов и тыловых подразделений. В последние дни такие меры предпринимаются уже вторично. По этой причине сократилась численность и нашего взвода охраны — в стрелковые полки направлены Юлюс Андрюшкявичюс, Теофилис Мисюнас, Пятрас Скудрицкас, Владас Яцюнскас — всего 7 красноармейцев.

После безуспешных наступательных боев дивизия перешла к обороне».

«16 марта.

После нескольких дней передышки части дивизии вчера вновь начали активные боевые действия. Объект наших яростных атак — та же деревня Никитовка. Артиллерия открыла мощный огонь, разрушая укрепления противника. В Никитовке, казалось, подавлены все огневые точки врага. Бойцы 156-го и 167-го стрелковых полков дружно поднялись в атаку, но быстро приблизиться к деревне опять помешал глубокий снег, а ожившие после артобстрела огневые средства врага открыли яростный огонь. Подразделения атакующих несли большие потери, и когда осталось сделать решающий бросок и овладеть деревней — сил для этого уже не было»…

В те дни в моем блокноте появилась такая коротенькая запись:

«Наконец выяснились обстоятельства, при которых был ранен подросток-перебежчик…»

К сожалению, теперь не могу припомнить ни фамилии, ни имени этого паренька.

В начале марта, как я уже писал, стояли по-зимнему лютые морозы. Дивизия все топталась на месте. В этой обстановке было крайне необходимо разведать ближний тыл противника, установить его силы, расположение огневых средств, определить слабые места в обороне. Выполнить эту важную опасную задачу должна была группа разведчиков во главе с командиром взвода отдельной разведроты дивизии лейтенантом Альгирдасом Гедрайтисом. Это был опытный разведчик, отличившийся еще в боях под Москвой в конце 1941 года, где он воевал в составе латышской дивизии. С того времени на его груди сверкала серебром медаль «За отвагу». Очень немногие из наших воинов были удостоены в то время правительственных наград. Вместе с Гедрайтисом во вражеский тыл пошли еще два бойца. Группа должна была вернуться через три дня.

На следующее утро после ухода группы в расположении гитлеровцев начался какой-то переполох — беспорядочная пальба, крики. Сначала никто у нас не мог разобраться, что же там произошло. Но вскоре увидели парнишку, бегущего со стороны немецких окопов. Он прыгал через сугробы, падал, поднимался и опять бежал, а фашисты стреляли из автоматов, пулеметов, винтовок. Наши бойцы тоже открыли огонь, ударили минометы, стремясь прикрыть бегущего мальчонку. Когда он свалился в наши окопы, увидели, что он ранен — пуля прошила голень. Кость оказалась неповрежденной. Врачи еще не кончили обрабатывать рану, а перебежчик уже начал просить, чтобы его отвели к «самому главному» — у него есть очень важное донесение. Беседовать с парнишкой поручили Чебялису и мне. Ему было лет четырнадцать-пятнадцать. Он сообщил, что из немецкого расположения его послал к нам советский лейтенант, который вместе с двумя красноармейцами скрывается в погребе в одной из деревенских изб. Один из красноармейцев ранен, и они три дня будут ожидать прибытия из их части врача и подкрепления. Для доказательства достоверности переданного через перебежчика донесения лейтенант дал ему свой ремень, который товарищи Гедрайтиса по роте сразу же опознали. И все же у нас возникли серьезные подозрения — не подвох ли это со стороны гитлеровцев, не готовят ли они нам западню? Прежде всего, наши бойцы на передовой утверждали, что фашисты могли запросто уложить бежавшего по голому полю мальца и, несмотря на поднятый ими большой шум, они, возможно, стреляли мимо. Кроме того, группа Гедрайтиса имела конкретное задание и никакого подкрепления посылать не предусматривалось. Сомнения вызвали и кое-какие другие обстоятельства, связанные с появлением перебежчика в расположении наших войск.

Прошел еще день. Разведчики должны были уже вернуться, но все не появлялись. Опять беседовали с перебежчиком, но он продолжал твердить свое:

— Лейтенант обещал ждать три дня…

— Что ж, можем и мы подождать, — ответил ему Чебялис, и мы сделали вид, что нам это совершенно безразлично. Вот тут мы заметили, что парень явно забеспокоился.

То ли совесть заговорила, то ли понял, что его в конце концов все равно разоблачат, но на следующий день он признался, что его к нам подослали гитлеровцы. После гибели в тылу врага группы Гедрайтиса фашисты решили устроить еще и ловушку для наших разведчиков и, чтобы версия выглядела более правдоподобной, прострелили перебежчику ногу.

— Немцы угрожали, если не соглашусь — расстреляют родителей, братишку, — оправдывался парень, рыдая.

Весьма вероятно, что именно так оно и было, — фашисты способны на все!

Что ж, мы еще раз убедились, какой перед нами коварный, жестокий враг, готовый на любую подлость.

Тяжелые, кровопролитные бои на нашем участке фронта до второй половины марта продолжались. Затем дивизия получила задачу перейти к обороне. Еще 13 марта 48-я армия вошла в состав Центрального фронта.

В те дни в дивизионной газете был помещен некролог, посвященный памяти погибших в отгремевших боях четырех молодых писателей:

«Павшим товарищам.

Пробитые вражескими пулями, в священной борьбе против фашизма перестали биться горячие, мужественные сердца наших молодых писателей Й. Битайтиса, Б. Кирстукаса, Ш. Йохелиса и М. Глухаса, сражавшихся с оружием в руках среди буранов и вьюг на заснеженной земле Родины.

Погибшие товарищи больше жизни любили свободу своей страны, они отдали свою молодую жизнь во имя свободы и мирной жизни Советской Литвы, во имя будущего расцвета ее культуры.

Молодые товарищи погибли, так и не успев полностью раскрыть свои таланты. Их творческая деятельность была преждевременно прервана врагом. Но в памяти литовского народа навсегда сохранятся их имена. Возмездие врагу и борьба до полной победы — таково написанное кровью завещание павших!»

Некролог подписали известные литовские писатели, поэты, деятели культуры П. Цвирка, Л. Гира, Э. Межелайтис, С. Нерис, Й. Шимкус, А. Вянцловас и другие.

Война вырвала из наших рядов многих преданных, отважных борцов за дело коммунизма. О некоторых из них я и хочу рассказать.

В первых боях за деревню Хорошевское погиб Йонас Григайтис — революционер из литовского города Расейняй. В прошлом фашисты его жестоко преследовали, без суда и следствия бросили в концентрационный лагерь, затем осудили к 10-ти годам каторжной тюрьмы по сфальсифицированному провокационному делу и заточили в подземелья Каунасского IX форта. Григайтис был первым политзаключенным в этом страшном застенке, который заслужил печальную известность как «фабрика туберкулеза».

Бойцов 156-го стрелкового полка поднимал в атаку политработник, пропагандист полка Йоселис Вольфсонас. Он пал, сраженный вражеской пулей. Во времена фашистской диктатуры этот мужественный человек был признанным вожаком каунасских комсомольцев, и мне неоднократно приходилось с ним тогда встречаться по подпольной работе.

В те дни нас потрясло еще одно известие: погиб Айзикас Лифшицас, которого больше знали по его партийной кличке Анатолий. Он был одним из первых комсомольцев Каунаса и уже в 1919 году участвовал в подпольной работе вместе с Юозасом Грейфенбергерисом, Раполасом Чарнасом и другими бесстрашными коммунистами. За революционную деятельность неоднократно подвергался арестам, пыткам, долгие годы провел в фашистских каторжных тюрьмах. Продолжительное время являлся членом Центрального Комитета Компартии Литвы, членом Секретариата ЦК партии. В дивизии Анатолий служил в 156-м стрелковом полку. Это был человек мужественный и справедливый.

Во время Великой Отечественной войны Лифшицас одним из первых записался добровольцем в литовскую дивизию. Командование полка не раз выражало ему благодарность за отличное несение службы, хорошую учебу, за активное участие в политической жизни части — он редактировал боевые листки, стенгазеты, другие издания. Ему предлагали штабную работу, но Анатолий просил оставить его в роте — он рвался на передовую.

Не вернулся с поля боя коммунист-подпольщик, заместитель командира роты по политчасти Юозас Шармайтис.

Он родился в литовском городе Укмерге, где и вступил на путь революционной борьбы. Яркой чертой его деятельности в условиях подполья была смелость в сочетании с продуманными, хорошо взвешенными действиями. Поэтому партия не раз доверяла ему выполнение самых ответственных, зачастую очень рискованных поручений, и он с ними успешно справлялся. Даже выслеженный ищейками фашистской охранки и задержанный полицией, он каждый раз ухитрялся ускользнуть, совершить побег.

В 1926 году, еще будучи комсомольцем и находясь на действительной военной службе в литовской армии, Юозаса задержал в Каунасе чиновник охранки. «В кармане только что полученная листовка. Найдут — будет плохо. Рядом река…» — Мысли работали молниеносно. Он внезапно толкнул чиновника в воду — и был таков. Назавтра была выстроена вся рота, и чиновник опознал Юозаса. Но нелегальной коммунистической листовки в кармане, конечно, у него не оказалось, и он был подвергнут лишь дисциплинарному взысканию.

Ю. Шармайтис вступил в ряды Компартии Литвы в 1927 году, в самое трудное время — сразу после фашистского переворота, в условиях разгула жестокого белого террора, которого не испугался.

По заданию партии Юозас в 1929 году поселился в окрестностях города Юрбаркас вблизи границы с Германией и нанялся простым сельскохозяйственным рабочим. Но это была его «крыша». В действительности он занимался тайной доставкой из Германии через границу нелегальной коммунистической литературы. Однажды его на границе задержали полицейские. Во время конвоирования вдоль реки Юозас вдруг прыгнул в воду и скрылся в зарослях тростника. Два часа он пролежал в студеной воде и дышал в тростниковую трубочку. Полицейские обшарили заросли и ушли, решив, что беглец утонул.

28 апреля 1932 года с ним произошел еще один примечательный случай. Пограничная полиция, заметив Шармайтиса с мешком за плечами — он нес в Литву очередную партию коммунистических печатных изданий, — пыталась задержать нарушителя границы. Однако смельчак прыгнул в вышедшую из берегов реку и, раненный полицейской пулей в ногу, все же добрался до противоположного берега — там уже была территория Германии, Восточная Пруссия.

14 февраля 1934 года Юозас был задержан ищейками фашистской охранки в родном городе Укмерге. На этот раз он выполнял особо важное партийное поручение — должен был вручить по назначению полученное в Москве секретное послание руководителя Компартии Литвы Зигмаса Ангаретиса действовавшему в подполье в Каунасе Секретариату ЦК Компартии Литвы. Письмо было запрятано в каблуке ботинка. На следующий день рано утром, когда Шармайтиса вели на допрос по двору арестантского дома, он неожиданно рванулся вперед, перемахнул через высокий забор и под прикрытием густого тумана огородами и лугами выбрался из города. Укрывшись на одном из хуторов в гумне, он пролежал в соломе без пищи и воды трое суток. Вышел из укрытия, только когда убедился, что опасность миновала. Пешком добрался до Каунаса и вручил по назначению письмо. Получив обратную корреспонденцию, он ее благополучно доставил в Советский Союз.

В 1936 году Ю. Шармайтис вместе с каунасскими товарищами по борьбе занимался выпуском печатного органа ЦК Компартии Литвы газеты «Теса» («Правда») и других нелегальных коммунистических изданий. Год спустя Юозас был арестован охранкой. На этот раз революционера осудили к шести годам каторжной тюрьмы, и он вышел на свободу лишь в 1940 году, после свержения фашистской власти. До последнего вздоха Ю. Шармайтис боролся за правое дело трудящихся.

Павшие в этой священной войне завещали нам — оставшимся в строю — продолжать непримиримую, бескомпромиссную борьбу до окончательной победы над фашизмом. С этими думами мы преклоняли головы над свежими — могилами наших товарищей.

17 марта в дивизию прибыли товарищи А. Снечкус, М. Гядвилас, А. Гузявичюс и писатель А. Вянцловас.

Председатель Совнаркома Литовской ССР М. Гядвилас в штабе дивизии и в частях рассказал о церемонии передачи эскадрильи самолетов «Советская Литва» Военно-Воздушным Силам Красной Армии. Это произошло 20 февраля 1943 года на одном из аэродромов, где в торжественной обстановке летчики непосредственно приняли в свое распоряжение боевые машины. При этом коротко выступили Ю. Палецкис, М. Гядвилас, бывший командующий литовской Народной армией в 1940 году генерал-лейтенант В. Виткаускас, представитель нашей дивизии майор В. Луня, а также летчики эскадрильи, которые клятвенно заверили, что первыми приземлятся на аэродроме освобожденного Каунаса. Эскадрилья тогда сразу и вылетела на первое боевое задание.

На этот раз мне не пришлось сопровождать руководителей республики, однако Снечкус пригласил меня в штаб, и мы потом вместе долго бродили по заснеженным улицам Алексеевки.

Первый секретарь ЦК Компартии Литвы интересовался подробностями отгремевших боев, расспрашивал о погибших товарищах. Он был потрясен тяжелыми потерями, которые понесла дивизия, гибелью замечательных людей, со многими из них был лично знаком, с некоторыми не один год провел в тюрьмах фашистской Литвы.

— Трудно сейчас судить, в чем тут причины неудач, — говорил А. Снечкус. — Но можно уверенно сказать одно — бойцы здесь ни при чем! Это прекрасные воины, настоящие герои! Промерзшие до костей, усталые, сознавая всю серьезность положения, они выполняли приказ и мужественно дрались с врагом.

По дороге зашли в старую церковь, в которой находился медсанбат. Снечкус там долго беседовал с ранеными красноармейцами, всячески ободрял их.

О судьбе брата я не спрашивал. Разговор о нем А. Снечкус сам завел и рассказал, что о всей группе нет никаких сведений — ни хороших, ни плохих.

— Надежду нам терять нельзя! — сказал на прощание Снечкус.

20 марта дивизия получила приказ передать занимаемые позиции прибывшим частям и отойти в тыл. Расположились во втором эшелоне в деревнях Тростниковка, Федоровка, Кубань, Архаровские выселки, Бобылевка, Залипаевка и Нижнее Архарово. Все эти деревни теснились по обоим берегам речушки Синковец, образуя, по существу, одно большое селение протяженностью в несколько километров.

Особый отдел дивизии расквартировался в деревне Тростниковка, жители которой вывесили на стене одного из домов доску о надписью:

«Из этой деревни немцы увезли в фашистское рабство 6 человек. БОЕЦ! Спаси их от смерти! Верни их к своим семьям! Вперед, НА ЗАПАД!»

У этой доски-плаката сфотографировались вместе с полковником Ю. Барташюнасом, сотрудниками отдела Еленой Борисайте, Васей Завицайте, лейтенантами Антанасом Кежинайтисом, Винцасом Андрюшкявичюсом и красноармейцами взвода охраны, в который уже вернулись наши-бойцы, посланные две недели назад в стрелковые подразделения на пополнение. К счастью, все наши люди, участвовавшие в боях, остались целы и невредимы.

На этом зимняя кампания 1943 года для 16-й литовской стрелковой дивизии закончилась. Историки, занимавшиеся исследованием боевых действий этого соединения, отмечали, что бойцы и командиры дивизии приняли участие в этих зимних боях под Орлом, не располагая достаточным боевым опытом. Наряду с этим полкам дивизии пришлось наступать на хорошо укрепленные позиции противника сразу после трудного марша, без необходимой подготовки, при отсутствии эффективной поддержки артиллерии, танков и других родов войск.

Однако основной причиной отсутствия продвижения следует считать то обстоятельство, что начало боевых действий дивизии совпало с переброской фашистским командованием с ржевско-вяземского плацдарма 7 дивизий на орловское направление, в том числе 2 танковых и 3 пехотных в районе южнее Орла. Поэтому наши войска встретили такое исключительно упорное сопротивление. И все же за две недели ожесточенных боев войска нашего фронта вклинились на 10–30 километров в оборону гитлеровцев, вышли на рубеж Новосиль, Малоархангельск, Рождественское. Здесь линия фронта стабилизировалась.

После отвода дивизии во второй эшелон было решено в ее расположении провести 5 апреля выездную сессию военного трибунала 48-й армии, которая рассмотрела уголовное дело по обвинению командира отделения 4-й роты 249-го стрелкового полка сержанта П. Даниса в измене Родине. Преступник был заочно приговорен к высшей мере наказания — расстрелу.

С позиции сегодняшнего дня заочное рассмотрение дела в суде первой инстанции представляется совершенно неоправданным нарушением одного из важнейших принципов советского уголовного процесса, справедливо предусматривающего обязательное участие подсудимого при разбирательстве его дела. Не случайно ныне действующее законодательство знает лишь одно-единственное исключение из этого правила: разбирательство дела в отсутствие подсудимого допускается только в тех случаях, когда он находится вне пределов СССР и уклоняется от явки в суд.

По-иному, однако, приходится оценивать практику заочного рассмотрения дел с учетом конкретной исторической обстановки в прошлом. На фронте в условиях военного времени заочное осуждение изменников Родины, перешедших на сторону врага, было не только узаконено нормами нашего уголовного судопроизводства, но считалось вполне оправданной мерой по борьбе и предупреждению этого особо тяжкого и опасного государственного преступления.

Личный состав дивизии с большим удовлетворением воспринял тогда этот приговор военного трибунала.

Уголовное преследование в отношении Даниса было возбуждено 4 марта того же года, когда стало известно, что днем раньше этот предатель, находясь на передовой у высоты 235,0 в районе деревни Егорьевка, перебежал к немцам. Оттуда, став на бруствер, он подстрекал своих бойцов последовать его примеру. Красноармейцы сохранили верность присяге и, открыв огонь, пытались пристрелить изменника Родины, но Данис сразу же скрылся в окопах противника.

Вскоре после войны, в сентябре 1946 года, Данис был задержан в Каунасе. На допросе он признался, что совершил измену Родине, и подтвердил все ранее установленные предварительным и судебным следствием обстоятельства совершения преступления. Данис также показал, что после своего перехода на сторону гитлеровцев он сообщил врагу данные о расположении частей дивизии и другие известные ему военные сведения. Более того, находясь в лагере военнопленных, Данис добровольно изъявил желание служить в немецкой армии. От изменника Родины всего этого и следовало ожидать!

В связи со вновь открывшимися обстоятельствами уголовное дело по обвинению П. Даниса было в установленном законом порядке возобновлено, и на этот раз новое судебное разбирательство происходило с участием подсудимого, но, увы, в отсутствии свидетелей — все они геройски погибли, исполнив свой священный долг перед Родиной…

Изменник получил по заслугам!

28 апреля командный пункт дивизии переместился в деревню Барково, а Особый отдел — в деревню Погудаевка. Мы уже более месяца находились во втором эшелоне армии, а на передовой происходили лишь бои местного значения, эпизодические перестрелки.

В середине апреля покинул дивизию генерал-майор Ф. Балтушис-Жямайтис. Новым командиром дивизии был назначен генерал-майор Владас Карвялис, которого в частях к тому времени уже хорошо знали — он до этого был заместителем командира дивизии, а ранее, в 1940–1941 годах, командовал 184-й стрелковой Дивизией литовского 29-го стрелкового территориального корпуса.

Вскоре после смены командования в дивизию внезапно приехал командующий 48-й армией генерал-лейтенант П. Л. Романенко. Вместе с офицерами своего штаба он инспектировал 167-й стрелковый полк, остался доволен результатами проверки, за хорошую подготовку личного состава и надлежащее содержание материальной части похвалил командира полка В. Мотеку и его заместителя по политчасти А. Мичуду — того самого, с которым я повстречался в гостинице «Москва» у А. Снечкуса.

После отъезда из дивизии командующего начальник отдела созвал совещание, на котором обратил внимание всех оперуполномоченных на необходимость усиления работы.

— Проверку боеготовности 167-го стрелкового полка отнюдь нельзя считать случайной — каждую минуту может последовать приказ занять позиции на передовой. Наша задача — принять все меры к тому, чтобы исключить повторение случая с изменником Данисом, — говорил Ю. Барташюнас.

В те дни вся литовская дивизия с упоением читала номер газеты «Красная звезда», в котором была опубликована повесть писателя Ильи Григорьевича Эренбурга «Сердце Литвы».

С начала Великой Отечественной войны бойцов Красной Армии воодушевляли пламенные статьи писателя, проникнутые высоким патриотизмом и ненавистью к фашизму. В качестве военного корреспондента газеты «Красная звезда» он бывал на фронтах, встречался с воинами, черпал непосредственно из окопной жизни материалы для своих публикаций, которых все с нетерпением ждали — как только поступал свежий номер газеты, одним из первых вопросов был: «Сегодня есть статья Эренбурга?»

«Нет маленьких народов. Нет маленькой земли. Любовь меняет пропорции» — этими словами писатель начинал повествование о двух воинах литовской дивизии — Йонасе Даунисе и санитарке Зосе Денинайте, которые в бою с гитлеровцами погибли на орловской земле.

…В Литве жили три миллиона людей. Но разве арифметикой определишь сердце? Литовцы любят свой край, зеленую тишину лесов, цветы и сугробы, широкие реки и ручьи. Испокон веков Литва сражалась против жадных и жестоких тевтонов… В боях против тевтонских рыцарей Литва обрела волю, душу, историю…

…Йонас Даунис был ковенским рабочим — текстильщиком. Родом он из Жмуди (русское название Жямайтии — северо-западной части Литвы. Е. Я.), а в Жмуди люди тверже камня. Литовцы говорят, что жмудина не переспоришь. Жмудина и не согнешь. Йонас Даунис умел жить только во весь рост. Когда немцы напали на Советский Союз, Даунис узнал большое горе: немцы убили его жену и двух дочерей. Они пытались уйти на восток, их убил немец. В один день Даунис потерял счастье. Он спас сына. Он спас также честь. Он ушел на восток не за тем, чтобы спастись. Он ушел на восток за тем, чтобы спасти Литву. Он стал солдатом Красной Армии…

…Но чем горше было Даунису, тем громче он пел. Он знал, что песня ведет в бой. Он знал, что песня ведет в Литву. Он считался лучшим запевалой роты. Среди метели, далеко от Литвы, на орловской земле он пел:

Слух зловещий у границы.

На коней, литовцы, в бой!

Из Мальбурга крестоносцы

К нам приходят на разбой.

…Настали февральские дни. Литовская часть штурмовала вражеские позиции. Это было время больших заносов… Лошади и те падали. Но люди не падали, люди шли вперед. Шел вперед и Даунис, он шел и пел песню о немецких разбойниках. Эти пришли не только из Мальбурга, но и из Эссена, из Дортмунда, из Кенигсберга, из Штральзунда. Они пришли в сердце России, на землю, воспетую Тургеневым. Йонас Даунис знал, что, борясь за орловские поля, он борется за Литву…

…Это было в зените боя. Немцы открыли ураганный огонь. Даунис вплотную подполз к проволочным заграждениям на верхушке холма, бросил гранату и поднялся во весь рост. Рота услышала голос своего любимца: «За Родину! За свободу!»

Все видели, как из рук Дауниса упал автомат. Увидела это и Зося Денинайте. Хрупкая девушка, за два дня боев она вынесла шестьдесят двух раненых. Под огнем она бросилась к товарищу. Даунис еще стоял. Даунис еще кричал: «Вперед!» Потом он упал. Зося наклонилась над ним. Пуля пробила грудь девушки. Тяжело раненная, она нашла в себе силы перевязать Дауниса…

…Немцы не выдержали натиска. Тактически важная высота была занята литовцами.

На холме лежали два бездыханных тела: Дауниса и Зоей. Кто взял высоту? Йонас Даунис, который, умирая, крикнул: «Вперед!»? Зося, поспешившая ему на помощь? Бойцы командира Лисаускаса? Они не спасли двух погибших, но они отвоевали у жадного врага кусок русской земли. Они сделали шаг на запад — к родной Литве…

…Даунис и Зося не только говорили о свободе Литвы, они за эту свободу умерли. Слова верности они написали своей кровью, и нет во всех чернильницах мира чернил, которые могли бы перечеркнуть такую присягу.

«Сердце Литвы» И. Эренбурга оказывала на воинов дивизии такое сильное эмоциональное воздействие, значение которого трудно переоценить. Повесть эта волновала и будоражила наши сердца, накаляла их гневом и яростью против фашистов.

Любопытный случай произошел в апреле в нашей чекистской практике.

Вернувшись в один из вечеров из 167-го стрелкового полка, увидел в отделе задержанного красноармейца, направлявшегося в сторону передовой. Наши патрули его доставили в Погудаевку. Поздней ночью пришлось разбудить начальника отдела и доложить о результатах допроса. Полковник Барташюнас, внимательно выслушав меня, приказал немедленно под личную ответственность отконвоировать задержанного в Особый отдел армии.

Как сейчас, вижу перед собой этого рослого, статного, смуглого украинца. Когда его ввели в комнату, он тут же вытянулся по стойке «смирно» и, как бравый солдат, щелкнул каблуками. «Прошел хорошую муштру», — мелькнула у меня мысль. Предложил ему сесть, а сам принялся рассматривать изъятую у него при личном обыске красноармейскую книжку. Она никаких подозрений не вызывала. Других каких-либо документов у задержанного обнаружено не было.

Первым делом, в таких случаях я заполнял анкету задержанного, что и в этот раз начал делать: фамилия, имя и отчество, дата рождения, место рождения, место постоянного жительства…

Я спрашиваю, он отвечает, записываю, опять спрашиваю:

— Профессия и специальность?

— Тракторист.

— Место службы и должность или род занятий?

— Агент немецкой разведки…

Мне показалось, что я ослышался. Ничего не стал записывать и еще раз переспросил. А он в ответ:

— Я уже сказал, агент немецкой разведки. Прошлой ночью был переброшен в тыл Красной Армии.

Я поспешно кончил заполнять анкету и принялся писать протокол допроса подозреваемого.

— Вы запишите, пожалуйста, в протокол, что я явился с повинной, с тем чтобы во всем чистосердечно признаться, — попросил допрашиваемый.

— Но ведь вас задержал патруль, — возразил я.

— Не моя вина, что весь день пришлось искать Особый отдел.

И тут он мне поведал из ряда вон выходящую историю.

Еще задолго до получения задания от гитлеровской разведки этот агент твердо про себя решил: «Поручения фашистов выполнять не буду и сразу после выброски добровольно явлюсь в Особый отдел НКВД». После приземления на парашюте в нашем тылу он штыком заколол своего напарника-радиста, который намеревался выслужиться перед врагом, спрятал рацию, оружие, другое выданное немцами снаряжение и направился в сторону фронта на поиски Особого отдела. Повстречавшиеся на рассвете красноармейцы указали ему на землянки возле опушки леса. Он приблизился к одной из землянок и спросил у часового, здесь ли Особый отдел.

Красноармеец недружелюбно спросил:

— А тебе какое дело?

— Я немецкий шпион.

— Я тебе покажу, «шпион»! Давай катись-ка отсюда! — зло прикрикнул часовой и направил на него дуло автомата…

— Что ж мне оставалось делать? — продолжал свой рассказ задержанный. — От того места весь день петлял по дорогам, пока не встретил ваши патрули.

Приблизительно месяц спустя в отдел заезжал руководящий работник Особого отдела армии, от которого мы узнали, что все показания задержанного полностью подтвердились, — был обнаружен убитый немецкий агент — радист, парашюты, радиоаппаратура. Разобрались и с ротозеем-часовым, прогнавшим прочь немецкого агента. Он, видите ли, думал, что, называя себя шпионом, красноармеец над ним подшучивает, издевается.

— Не встречал таких шпионов, которые сами приходят в НКВД, — пытался оправдаться незадачливый боец взвода охраны Особого отдела.

Но на фронте случалось всякое!

ВНОВЬ НА ПЕРЕДОВОЙ

Контрразведка «Смерш». Плюс и минус в работе. Разведка боем. Наш первый Герой Советского Союза. Не каждый враг.

2 мая посыльный доставил мне с командного пункта дивизии записку начальника нашего отдела:

«3 мая в 17.00 Вам необходимо быть в Особом отделе армии. Полагаю, что там Вам будет вручена правительственная награда. Надеюсь, что именно так и будет, а поэтому заранее сердечно поздравляю. С Вами поедут товарищи Лепа и Юргайтис, которых я уже вызвал. Барташюнас».

Эта весть для меня была большой неожиданностью, и ночью заснул не сразу: шутка сказать — первая правительственная награда!

Рано утром с КП приехал Барташюнас. В отдел также прибыли из полков Лена и Юргайтис.

Начальник нам тогда сказал:

— Я еще не знаю, какие награды получите, но, во всяком случае, вы их честно заслужили!

Он обнял и поцеловал каждого из нас.

Так уж заведено, что чекисты отмечают 1 Мая, как и другие памятные даты, не накануне и не в день всенародных торжеств, а немного позже. В праздничные дни чекисты призваны обеспечивать надлежащий порядок, они обычно дежурят на своих постах. Так было во время войны, так оно и поныне.

Празднование 1 Мая 1943 года в Особом отделе 48-й армии и вручение наград происходили в довольно просторном зале. Здесь выяснилось, что оба моих товарища награждены медалью «За боевые заслуги», которую им прикрепил к гимнастерке командующий армией генерал-лейтенант П. Л. Романенко, а заместитель начальника Особого отдела подполковник И. Бородулин вручил мне… именные часы. Ничего не скажешь, везет мне на эту награду — в действующей армии получаю уже вторые часы…

По дороге в дивизию нас встретил военный фотокорреспондент Ю. Каценбергас, услышал о нашем награждении и тут же, в поле, заставил нас позировать: Лепа и Юргайтис со сверкающими на груди медалями стоят по обе стороны от меня и рассматривают часы на моей ладони.

Вернулись в дивизию и сразу, как с корабля на бал, попали на созванное начальником отдела экстренное оперативное совещание.

Полковник Барташюнас внимательно оглядел собравшихся, как бы проверяя, все ли в сборе. В небольшой комнате начальника отдела было тесно, и кое-кому пришлось стоять.

— Прежде всего я должен вам сообщить, что особые отделы НКВД реорганизуются в отделы контрразведки «Смерш». Такое теперь будет новое официальное название наших органов в составе Наркомата обороны СССР. «Смерш» означает смерть шпионам! В этих двух словах отражено главное направление нашей работы — выявлять, задерживать, разоблачать агентуру противника! Это не просто переименование органов. За ним должна последовать перестройка нашей работы. Я подчеркиваю — главная задача советских контрразведчиков — смерть шпионам! Однако с нас не снимается обязанность пресекать любые покушения на измену Родине, вести борьбу с дезертирством, членовредительством, не давать паникерам и трусам разлагать наших людей! Мы должны и впредь всячески помогать командованию и политорганам в укреплении боеспособности дивизии, полка, батальона, роты. Еще будут вопросы?

Я задал вопрос.

— А в работе следователя отдела в связи с этим что-нибудь изменится?

— Прежде всего — законность! Уголовно-процессуальный кодекс остается тот же. Ясно?

— Все понятно, Иосиф Марцианович!

В первой половине мая на передовой и во всей прифронтовой полосе полным ходом шла подготовка к новым боям. В одну из весенних ночей в дивизии была объявлена учебная тревога, итоги которой получили отличную оценку — части своевременно заняли отведенные им позиции в полной готовности отразить атаки врага.

Из находившегося в Балахне 2-го отдельного литовского запасного батальона к нам прибыло пополнение, которое в срочном порядке было распределено по полкам. С прибывшими бойцами специально проводились дополнительные занятия в условиях, максимально приближенных к боевой обстановке. В числе красноармейцев пополнения были и обстрелянные воины, участвовавшие в зимних боях под Алексеевной и выздоровевшие после полученных ранений.

Вся подготовка частей дивизии к предстоящим боям оказалась очень своевременной — 5 июня полки заняли позиции на передовой, сменив части 399-й стрелковой дивизии. Вошли в состав 42-го стрелкового корпуса 48-й армии Центрального фронта. Участок обороны западнее деревень Нижняя Гнилуша и Никольское — это уже на территории Глазуновского района Курской области. Севернее наши позиции доходили до деревни Экономичино. Фашисты все еще сидели в деревнях Панская и Никитовка, которые бойцы нашей дивизии никогда не забудут. Словом, мы обороняли участок фронта немного южнее той местности, на которой воевали в феврале — марте.

Командный пункт дивизии расположился в поле к юго-западу от деревни Каменька, а отдел контрразведки «Смерш» дивизии — в самой Каменьке.

Места здесь необычно живописные — поросшие лесом и кустарником холмы, ручьи в низинах, а в деревнях избы утопают в садах.

Командование частей и подразделений без промедления приступило к изучению новой обстановки. Личный состав начал совершенствовать всю оборонительную систему — углублять траншеи и ходы сообщения, сооружать новые огневые точки, маскировать артиллерию. Всюду кипела напряженная работа. Она подходила к концу, когда 18 июня в расположение 249-го стрелкового полка прибыл командующий войсками Центрального фронта генерал армии Константин Константинович Рокоссовский в сопровождении генералов и офицеров. Они обошли оборонительные позиции, командующий беседовал с красноармейцами, офицерами, осмотрел ниши для оружия, боеприпасов, продовольствия, запасные пулеметные площадки, заглянул в блиндаж, предназначенный для отдыха личного состава, поинтересовался, есть ли в подразделениях баки для воды и умывальники. Командующий побывал и в мастерских по ремонту обуви и одежды. Все присутствующие поняли, что хотя вопросы организации обороны и являются главной целью его поездки, но не меньше интересовали К. К. Рокоссовского проблемы окопного быта.

Мне посчастливилось тогда быть на передовой на участке обороны 249-го стрелкового полка и слышать, с какой любовью говорили наши люди о своем командующем.

В течение трех майских дней чекистам дивизии пришлось испытать и чувство удовлетворения в связи с успешно проведенной операцией и пережить много огорчений из-за происков своевременно не разоблаченных врагов.

Из отдела контрразведки «Смерш» фронта к нам прибыл офицер с особым поручением. Задача предстояла очень ответственная, и все следовало проделать с предельной тщательностью, а именно — переправить на одном из участков обороны дивизии к противнику нашего разведчика. Посоветовавшись в отделе, пришли к единому мнению, что лучше всего эту операцию осуществить на участке фронта, занимаемом подразделениями 249-го стрелкового полка, и оперуполномоченным, обслуживающим этот полк, Барташюнас отдал соответствующее распоряжение.

Как нам стало известно позднее, наш разведчик был отнюдь не обычный. В начале войны этот красноармеец попал в плен к немцам. В лагере военнопленных, завербованный фашистами, он был обучен шпионскому делу и переброшен в тыл Красной Армии. Однако заброшенный агент тут же явился с повинной в органы НКВД, чистосердечно рассказал о полученном от гитлеровцев задании и заявил о своем решении участвовать в тайной войне против фашистских захватчиков. Для внедрения своего человека в органы военной разведки противника было принято решение «вернуть» его немцам как уже «выполнившего» полученное от них задание. Согласно составленной легенде, разведчик должен был объяснить хозяевам, что после выполнения задания ему удалось просочиться в запасную часть Красной Армии, откуда несколько дней назад он прибыл в составе пополнения на передовую и, присмотревшись здесь к обстановке, перебежал к ним.

Всю операцию решили провести при содействии командира отдельного взвода противотанковых ружей 3-го батальона лейтенанта Дмитрия Петрова. Он растолковал разведчику, в каком месте имеется проход на нашем минном поле. Назначенный в ночное дежурство, разведчик на рассвете покинул окопы и пополз к позициям немцев. Примерно полчаса спустя лейтенант Петров, проверяя посты, «обнаружил» исчезновение вновь прибывшего красноармейца, поднял всех по тревоге и приказал стрелять из всех видов стрелкового оружия — винтовок, автоматов, пулеметов. Поднятый шум со стрельбой, понятно, был лишь декорацией, с тем чтоб ни у немцев, ни у наших бойцов не возникло никаких подозрений.

Утром оперуполномоченный старший лейтенант Юозас Юодишюс по телефону доложил начальнику: «Задание выполнено. Гость доволен и уже отбыл из части».

На том наше участие в этом деле закончилось.

Только наш начальник доложил в отдел контрразведки «Смерш» фронта о чисто проведенной операции, как из 156-го стрелкового полка поступил тревожный сигнал: ночью куда-то исчезли красноармейцы взвода пешей разведки полка А. Контвайнис, А. Чярнюс и Б. Климас. Накануне, около половины двенадцатого ночи, на участке фронта между деревнями Ново-Экономичино и Никитовкой они сменили разведчиков своего взвода и должны были продолжать наблюдение за вражескими позициями — в этом месте через два-дня намечалось взять «языка». Дежурившим в, окопах бойцам Контвайнис сказал, что получен приказ разведать оборону немцев с более близкого расстояния, и все трое поползли в сторону противника. Примерно час спустя ночная тишина была нарушена несколькими пулеметными очередями со стороны немецких окопов и криками: «Капут, капут!» Затем опять наступила тишина.

Я немедленно выехал на передовую и приступил к расследованию. Прежде всего выяснилось, что разведчики не получали приказа покидать свой наблюдательный пункт и окопы они покинули самовольно. Хотя не оказалось прямых свидетелей, которые могли бы подтвердить их переход на сторону противника, однако все обстоятельства дела давали серьезные основания подозревать Контвайниса, Чярнюса и Климаса в совершении измены Родине. В связи с этим пришлось отменить запланированную вылазку наших разведчиков за «языком» и всю подготовительную работу начать сначала на другом участке нашей обороны. Посовещавшись в отделе, пришли к общему мнению, что, видимо, проглядели затаившихся предателей.

Эти предположения впоследствии подтвердились. В 1951 году чекисты разыскали Б. Климаса. Расследованием дела было установлено, что Климас и соучастники преступления по предварительному совместному сговору перешли на сторону врага. Немцы в ту памятную ночь, услышав приближение к их позициям неизвестных лиц, открыли по ним огонь, и разрывная пуля угодила Климасу в руку, которую ампутировали. Безрукого перебежчика гитлеровцы отпустили домой.

После освобождения Красной Армией Литовской ССР Климас попытался замести следы — он сменил свое постоянное место жительства, добыл подложные документы и устроился в городе Паневежис заведующим ларьком «Союзпечать». Более того, изменник Родины получал пенсию как… инвалид Отечественной войны.

Контвайнис и Чярнюс бежали на запад.

Военный трибунал воздал Климасу по заслугам.

По приказу командующего 48-й армией 25 июня была проведена разведка боем усиленной ротой 156-го стрелкового полка. Во время мощного артиллерийского налета, когда снаряды и мины крошили укрепления гитлеровцев на высоте 235,0 около деревни Никитовка, наши воины подползли совсем близко к позициям противника. Как только канонада смолкла, они стремительно атаковали и ворвались во вражеские траншеи. Ожесточенная схватка продолжалась недолго — оказавшие сопротивление гитлеровцы были уничтожены.

По мнению командования, операция была проведена на «отлично», задание было выполнено! Захваченные пленные и обнаруженные документы помогли расшифровать ряд «белых пятен» в обороне противника.

Наши бойцы дрались отважно, и многим из участников разведки боем были впоследствии вручены ордена и медали.

В этом бою смертью героя погиб старший лейтенант Альфонсас Кудла — парторг батальона. Посмертно он был награжден орденом Красного Знамени.

Много лет прошло с той поры, но и сейчас я в памяти храню образ этого сильного, энергичного человека. Он был очень красив — моложав, строен, густая копна темных кудрей.

В 1940 году А. Кудла работал вместе с моим братом Александром в отделе кадров Центрального Комитета Компартии Литвы после ее легализации и был частым гостем в нашем доме. А. Кудла родился в 1911 году в деревне Кальнялись Йонишкского района на севере Литвы в семье батрака. В детстве пришлось проливать пот у кулаков. Однако страстное желание учиться, завидное упорство помогли Альфонсасу стать квалифицированным типографским рабочим-наборщиком, позже линотипистом. С радостью встретил он восстановление Советской власти в Литве и в августе 1940 года вступил в ряды Коммунистической партии. Когда мы встретились в 16-й стрелковой дивизий, он первым делом спросил меня об Александре. К сожалению, я ничего не мог ему рассказать — требования конспирации неумолимы! Когда мне сообщили о гибели А. Кудлы, сразу вспомнил о брате — не суждено им когда-нибудь свидеться…

В этом же бою исключительные мужество, отвагу и высокое воинское мастерство при управлении своим подразделением проявил командир взвода пешей разведки лейтенант Вацловас Бернотенас. Он одним из первых бросился в атаку, ворвался в немецкие окопы и личным примером показал, как молниеносно огнем и гранатами надо истреблять врага.

Он не вернулся с поля боя, его считали погибшим. Однако 2 июля, то есть на восьмые сутки после разведки боем, воины приданного дивизии 8-го отдельного батальона нашли полуживого, крайне истощенного лейтенанта В. Бернотенаса. Ослабевший от ран и голода, он медленно, метр за метром, временами теряя сознание, упорно полз к нашим окопам. По пути жевал щавель, утолял жажду то росой, то ржавой болотной водой и снова, напрягая свое измученное тело, продвигался вперед — надежда и мужество придавали ему силы.

3 июля я навестил Бернотенаса, познакомился с настоящим героем! Он еще был очень слаб, долго с ним беседовать не разрешалось. Но настроение у него было хорошее.

— Еще повоюем! — сказал он слабым, но уверенным голосом.

Во всех частях дивизии только и говорили о необычайных испытаниях, выпавших на долю Бернотенаса. Многие желали навестить отважного офицера, пожать ему руку, пожелать быстрейшего выздоровления. Но врачи в те дни не допускали к нему посетителей — ему нужен был полный покой.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1944 года Вацловасу Вацловичу Бернотенасу было присвоено звание Героя Советского Союза. Это был первый воин 16-й стрелковой дивизии, удостоенный этой высшей степени отличия нашего государства.

Бернотенас вскоре вернулся в строй и участвовал в боях по освобождению Белоруссии, Литвы и Латвии. После войны Бернотенас трудился на культурном фронте, много сил отдал развитию библиотечного дела в Литовской ССР. Опубликовал воспоминания «Лето на орловской земле» на литовском и русском языках. В. В. Бернотенас скончался в 1979 году…

Отнюдь не каждый человек, который в прифронтовой, зоне в силу тех или иных обстоятельств оказывался в отделе контрразведки «Смерш», являлся преступником или врагом. Некоторых приходилось временно — на день-два — задерживать для проверки их показаний либо выяснения их личности. Обычно это были честные воины, отставшие по той или иной причине от своей части либо заблудившиеся. Работники отдела всячески помогали этим красноармейцам добраться к месту прохождения службы.

Один из таких красноармейцев, возможно, спас мне жизнь — он попросил, чтобы его вызвали на допрос и сообщил, что обвиняемый по уголовному делу хранит за голенищем сапога остроконечную железку, которой намеревается, улучив удобный момент, убить следователя контрразведки, завладеть его оружием и совершить побег.

В целях проверки этих сведений комендант отдела В. Андрюшкявичюс, под предлогом санитарного осмотра камеры предварительного заключения и ее обитателей, вместе с приглашенным из медсанбата фельдшером без особого труда тогда обнаружил у подозреваемого ржавый, но хорошо отточенный обломок немецкого штыка. Заключенный пояснил, что нашел его здесь же в баньке, которая в полевых условиях была приспособлена под КПЗ отдела. Поскольку он категорически отрицал какое-либо намерение совершить покушение при помощи этой железки, обвинение по поводу данного эпизода ему предъявлено не было.

ДО ДЕРЕВНИ ЛИТВА В ОРЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ

5 июля 1943 г. Бессмертные подвиги. Письма Йонаса Юрявичюса. Хроника контрнаступления. Секретный пакет на обочине. Развалины Орла. Вновь в Туле. Гости дивизии.

В ночь на 5 июля 1943 года пришлось много работать и лег очень поздно. На рассвете меня разбудила оглушительная артиллерийская канонада. Сначала никак не мог понять, кто стреляет — наши или немцы? Побежал в отдел. Там уже застал в сборе всех сотрудников. Вскоре картина прояснилась.

Советское командование, осведомленное о сроках перехода противника в наступление, провело мощную артиллерийскую контрподготовку. Она задержала наступление врага на полтора-два часа. Как известно, на орловско-курском направлении наступление фашистских войск началось в 5 часов 38 минут 5 июля. В небе появились самолеты со зловещими черными крестами на крыльях. Над участком обороны дивизии мы насчитали тогда 120 немецких стервятников. Пикируя эшелон за эшелоном, они сбрасывали свой смертоносный груз. Бомбовый удар был нанесен и по командному пункту дивизии, а Каменьку начала обстреливать вражеская крупнокалиберная артиллерия. Следовавшие один за другим взрывы сотрясали все кругом.

Отделу «Смерш» было приказано перебраться в деревню Кубань. Мы тогда еще не могли знать, что этот день — 5 июля 1943 года — станет началом одной из крупнейших битв второй мировой войны, получившей в историографии название Курской битвы, а в планах гитлеровского военного командования — кодовое наименование «Цитадель».

В тот день немецкая пехота при поддержке танков и самоходных орудий предпринимала атаку за атакой на позиции 1-го батальона 167-го стрелкового полка, однако наши бойцы каждый раз отбрасывали врага назад. Командир полка подполковник В. Мотека руководил боем с большим знанием дела, проявляя при этом личную отвагу. Поле боя перед обороной полка было усеяно телами немецких солдат, удушливо чадили разбитые танки.

На соседнем участке обороны дивизии противник, несмотря на большие потери, упрямо лез вперед и ворвался в ту часть деревни Панская, которая именуется Семидвориками. Эти Семидворики были отбиты у немцев еще в период зимних боев. 3-й батальон 249-го стрелкового полка контратаковал гитлеровцев и выбил их из Семидвориков.

Стойко оборонял свои позиции 156-й стрелковый полк. Гитлеровцы атаковали его подразделения со стороны деревни Никитовка, однако понесли ощутимые потери и отступили, не добившись успеха.

Выше всяких похвал дрался личный состав 224-го артиллерийского полка под командованием майора П. Пятрониса. Артиллеристы не дрогнули перед приближавшимися немецкими танками и ударили по ним прямой наводкой. После жестокого боя на поле застыли подбитые и обгоревшие танки врага, в том числе несколько новейших тяжелых танков T-VI «тигр», а также 88-мм самоходных артиллерийских установок «фердинанд». Как после стало известно, и те и другие были впервые массированно применены в битве на Курской дуге.

Действиями артиллерийских частей и подразделений дивизии в этих тяжелых оборонительных боях умело руководил начальник артиллерии дивизии полковник Йонас Жибуркус. Спокойный, сдержанный, первоклассный знаток артиллерийского дела, этот человек пользовался большим авторитетом среди сослуживцев. Все в дивизии знали, что Жибуркус вместе с генералом Ф. Балтушисом-Жямайтисом еще в 1919 году сражался за Советскую власть в Литве в рядах Жямайтского полка, затем участвовал в гражданской войне, стал кадровым командиром Красной Армии.

Вскоре в штабе дивизии уже допрашивали первую группу немецких военнопленных. Фашистские солдаты показали, что их командиры внушали, что в окопах напротив засели литовцы, евреи и бабы и, как только начнется наступление, евреи и бабы разбегутся, а литовцы встретят немецких солдат с цветами. Действительно, их встретили настоящими «незабудками» — градом пуль, гранатами, минами, снарядами и острым штыком! Через позиции, занимаемые частями нашей дивизии, гитлеровцы не продвинулись вперед ни на шаг.

На рассвете следующего дня враг опять предпринял атаки на позиции 167-го стрелкового полка. Фашистов встретили ураганным огнем из всех видов оружия, и их попытки прорваться оказались тщетными.

7 июля противник на участке обороны 16-й стрелковой дивизии активных наступательных действий не предпринимал. Однако наши соседи слева, соединение 13-й армии, под сильным напором гитлеровцев отошли на несколько километров. Однако этот временный успех дорого обошелся врагу — он понес значительные потери.

Не имея сил и средств наступать по всему фронту, гитлеровцы начали против воинов нашего соединения боевые действия… через репродукторы — призывали к сдаче в плен, к прекращению «бессмысленного кровопролития», причем обращались поименно к командирам частей, в частности, к командиру 249-го стрелкового полка полковнику А. Шуркусу. Полковник приказал артиллеристам накрыть вражеских агитаторов внезапным прицельным огнем из минометов и артиллерийских орудий. После нескольких залпов гитлеровский громкоговоритель замолк.

8 июля подразделения 249-го стрелкового полка по приказу командования 42-го стрелкового корпуса провели успешную разведку боем. Они ворвались в деревню Панская, истребили там несколько сот гитлеровцев и, захватив пленных, вернулись на свои позиции.

Командование 42-го корпуса и 48-й армии докладывало фронту о боевых успехах дивизии. Генерал армии К. К. Рокоссовский не раз ставил в пример наше соединение.

В боях на Курской дуге наши воины совершили подвиги, достойные бессмертия.

В одном из блиндажей в Семидвориках, отбитых нашими бойцами, был обнаружен подвешенный вниз головой над тлеющим костром обгоревший труп красноармейца с отрубленными руками и ногами, переломанными ребрами…

Кровь стыла от ужаса при виде этого зрелища.

Было установлено, что жертвой неслыханного злодеяния гитлеровцев стал телефонист 156-го стрелкового полка Викторас Яцянявичюс. Во время наступления фашистов 5 июля он находился с телефонным аппаратом на наблюдательном пункте. Это был второй бой, в котором Викторасу довелось участвовать. Будучи раненным, Яцянявичюс продолжал передавать данные об обстановке и был схвачен внезапно ворвавшимися в Семидворики гитлеровцами. Фашисты тут же учинили ему допрос, а когда комсомолец отказался отвечать, изуверы подвергли его страшным пыткам, стараясь во что бы то ни стало, любой ценой вырвать у него интересующие их сведения.

Яцянявичюс мужественно перенес все эти нечеловеческие муки, пожертвовал жизнью, не выдав военной тайны врагу!

Это был отнюдь не единичный случай применения гитлеровцами страшных пыток и издевательств над военнопленными с целью получения военных сведений.

25 июня 1944 года в Белоруссии немецкие военные преступники зверски расправились с комсомольцем Юрием Смирновым, который был захвачен в плен, будучи раненным в бою. Когда, верный присяге, гвардии красноармеец отказался сообщить врагу какие-либо данные военного характера, палачи-изверги распяли его, прибив гвоздями руки и ноги к стене блиндажа, тело искололи штыками.

В. Яцянявичюс и Ю. Смирнов были посмертно удостоены звания Героя Советского Союза.

В сквере районного центра Глазуновка на пьедестале высится бюст Героя. Советского Союза В. Яцянявичюса, у могилы которого по традиции юным ленинцам повязывают красные галстуки и вручаются комсомольские билеты вступающим в ряды ВЛКСМ. Здесь никогда не увядают цветы…

В дивизионной газете был опубликован очерк комсорга дивизии старшего лейтенанта А. Рандакявичюса об обстоятельствах гибели комсомолки Бируте Каросене:

«На подступах к немецким траншеям завязались жестокие бои… Вражеская пуля ранила Каросене, и командир предложил ей уйти в тыл. Но отважная дочь литовского народа отказалась покинуть поле боя.

— У меня еще достаточно сил, чтобы бить врага, — сказала она.

В это время неприятельский огонь усилился, и продвижение бойцов замедлилось. Раненая Бируте с возгласом „За Родину, вперед!“ кинулась к немецким окопам. Воодушевленные призывом комсомолки, бойцы следом за нею ворвались во вражеские траншеи.

Вторая пуля смертельно ранила Каросене…»

8 июля мне сообщили о гибели самого близкого друга, лейтенанта Г. Йоэльсаса, и я пошел во 2-ю роту 249-го стрелкового полка, чтобы узнать более подробно обстоятельства этой тяжелой утраты. Беседовал с его бывшими подчиненными — красноармейцами, которые рассказали, что во время проведенной разведки боем Йоэльсас один из первых ворвался в окопы немцев, разя мелким огнем из автомата гитлеровцев. Среди фашистов возникла паника. В это время противник открыл минометный огонь, и осколок, попавший Йоэльсасу в спину, смертельно его ранил. С неподдельной любовью и глубоким уважением говорили бойцы о своем командире. Не стыдясь слез, я слушал их взволнованный рассказ…

В бою за Семидворики особо отличился лейтенант Владас Каволюнас. Участник боев под Невелем и Великими Луками в июле-августе 1941 года, он позже успешно окончил пехотное училище и получил назначение на должность командира взвода. Распевая литовские народные песни своим звучным тенором, Каволюнас повел бойцов в атаку. Он разил врага огнем из автомата, а когда осколок снаряда раздробил приклад его оружия, ловко прикончил ножом нескольких напавших на него гитлеровцев.

Когда закончилась война, В. Каволюнас пошел учиться в Государственную консерваторию Литовской ССР, закончил ее и с большим успехом пел ведущие сольные партии на сцене Академического театре оперы и балета республики.

В политотделе дивизии мне рассказали, что недавно при проверке комсомольских билетов имел место такой случай. Сержант Винцас Даукантас, бывший секретарь Тверайской волостной комсомольской организации, перед боем в свой комсомольский билет записал: «Присягаю тебе, комсомол, в грядущем бою драться до последнего биения сердца, мстить озверелым гитлеровцам за кровь наших сестер и братьев, за их муки и унижения. Если погибну в бою и ты, мой дорогой билет, будешь окрашен моей кровью, ты перед лицом моих товарищей станешь свидетелем моей верности присяге…»

Невозможно перечислить всех воинов дивизии, отличившихся во время боев на Курской дуге. Героизм был массовым, и в каждой роте, в каждом взводе, в каждом отделении были бойцы, достойные самых высоких похвал и наград за их ратные подвиги.

В боях на Курской дуге мы потеряли верного сына партии Йонаса Юрявичюса. Все, кто знал этого замечательного человека, тяжело переживали его гибель.

Родился и вырос Й. Юрявичюс в далекой сибирской деревне, но его хорошо знали коммунисты Литвы. В 1933 году, окончив в Москве КУНМЗ — Коммунистический университет национальных меньшинств Запада, — Йонас нелегально прибыл в Каунас для подпольной работы. Здесь он был принят в члены Компартии Литвы и участвовал в работе комсомольской организации. Его активная революционная деятельность продолжалась, однако, недолго. В том же году Юрявичуса выследила фашистская охранка, он был арестован и осужден к восьми годам каторжной тюрьмы.

Я с ним познакомился накануне Великой Отечественной войны, а в 16-й стрелковой дивизии мы с ним встретились уже как друзья.

О работе Й. Юрявичюса в дивизии, о его планах, мечтах, о фронтовых товарищах некоторое представление дают письма к жене — видному деятелю революционного движения в Литве — Марии Ходосайте.

В начале апреля 1942 г., когда партия направила Й. Юрявичюса на политработу в нашу дивизию, он в первых своих письмах из-под Горького писал:

«…Мне присвоили звание старшего политрука (одна шпала) и утвердили в должности помощника начальника политотдела дивизии по комсомолу. Работы много, и, кроме того, она еще как следует не начата…» (9.IV.1942).

«…Каждый день бываю у комсомолят. Есть золотые ребята. Ну попадаются единицы и „бумажных“… Работы много. Все охватить пока что не успеваю. Но дело налаживается. Надеюсь, что вывезем…» (29.IV.1942).

Приведу еще одну характерную выдержку:

«…Скоро наступит новая весна, потом и лето. Может, тогда будет веселей, может, к тому времени будем ликовать по поводу победы. Я твердо уверен — победа будет! Как скоро? Это покажет жизнь…» (6.Х.1942).

29 ноября 1942 г. в Москве во время служебной командировки Й. Юрявичюс, узнав об окружении Красной Армией крупной группировки немецких войск под Сталинградом, пишет жене:

«…Сегодня настроение прекрасное. Положение на фронте лучше всего поправляет и настроение, и здоровье. Все ликуют…»

О начале активных боевых действий нашей дивизии Юрявичюс упоминает в письме, датированном 10 марта 1943 года:

«…После долгих и больших переходов очутились на фронте. Воюем уже почти 20 дней… Только что вернулся с передовой. Пока жив, здоров… Жольнериса больше нет…»

Из письма, датированного 15 мая 1943 года:

«Торчим в деревне… Сегодня приступил к исполнению новых обязанностей вместо погибшего Жольнериса. Дела сдал. Упаковался…»

Читатель уже знает, что Сильвестрас Жольнерис был парторгом 167-го стрелкового полка и погиб 22 февраля 1943 года под деревней Алексеевка.

По поводу разведки боем, проведенной 25 июня, Юрявичюс в тот же день сообщил в письме следующее:

«…Сегодня у нас радостная весть — одна наша часть дала прикурить немцам. Есть некоторые результаты — кое-что заняли, взяли пленных… После партсобрания пойду на обычную ночную прогулку на передний край обороны. Мы, конечно, зарылись глубоко в землю, но частенько над нами свистят „пчелы“, а нередко слышим „концерты“. С войной свыкся. Настроение у всех у нас хорошее. Уверенность в победе крепкая…»

Это было его последнее письмо.

Й. Юрявичус погиб 5 июля 1943 г. на передовой у деревни Верхняя Гнилуша, на самом трудном участке обороны, там, где воины 167-го стрелкового полка отбивали ожесточенные атаки гитлеровцев.

Первым подоспел к смертельно раненному товарищу инструктор по агитации и пропаганде полка Г. Абрамавичюс, но помочь ему уже ничем не смог.

Ему было 32 года…

Й. Юрявичюс посмертно награжден орденом Отечественной войны II степени.

12 июля 1943 года началась Орловская наступательная операция войск Брянского, Центрального и Западного фронтов. Наша 48-я армия двинулась вперед 15 июля. Продвигались медленно, преодолевая упорное сопротивление врага, умело использовавшего заранее оборудованные рубежи. Части 16-й стрелковой дивизии атаковали важную высоту около деревни Панская и взяли ее штурмом.

Тяжелые кровопролитные бои изрядно ослабили соединение, в батальонах, ротах, взводах осталось совсем мало людей.

20 июля из 2-го отдельного литовского запасного батальона из-под Горького в дивизию вновь прибыло пополнение в количестве 400 человек. Дивизии было приказано сдать свои позиции другим частям армии и отойти во второй эшелон на доукомплектование.

С волнением читали мы в те дни сводки Совинформбюро, в которых сообщалось, что войска Брянского, Центрального и Западного фронтов, буквально прогрызая оборону врага, продолжают наступление.

На рассвете 23 июля в штаб дивизии поступила телефонограмма о том, что соединения 48-й армии прорвали немецкую оборону и освободили деревни Никитовку, Нагорное и Сергеевку. В ней же 249-й и 167-й стрелковые полки получили приказание немедленно сосредоточиться в деревне Алексеевка и оттуда начать преследование противника. Днем в Алексеевку перебазировался и наш отдел. С тех пор как мы здесь были в последний раз, деревня сильно пострадала — у редкого уцелевшего дома сохранилась крыша. Кругом почти сплошные развалины.

На следующий день мы утром приехали в деревню Нагорное. Название деревни оказалось вполне оправданным — она раскинулась на высоком холме, и противник, умело использовав рельеф местности, оборудовал здесь сильную систему обороны. На окраине деревни еще с зимы чернели три обгоревших остова наших танков. В деревне ни одного целого дома и ни одного местного жителя.

В тот же день мы побывали в селе Богородицкое, которое сохранилось каким-то чудом почти целиком. Однако и это село словно вымерло — часть жителей гитлеровцы вывезли на каторжные работы в Германию, часть «эвакуировали» из прифронтовой зоны.

26 июля отдел расположился в селе Борисоглебское — довольно крупном населенном пункте на Орловско-Курской железнодорожной магистрали.

Заняли помещение, в котором раньше у гитлеровцев была военная комендатура. Среди в спешке оставленных бумаг различного характера обнаружили приказ верховного главнокомандования немецкой армии относительно «управления страной и немецкого оккупационного порядка». Читали мы всю эту человеконенавистническую галиматью и не знали, смеяться или плакать. Процитирую некоторые перлы из этого документа:

«…II. Управление страной.

Жиды и коммунисты не имеют права занимать никакие должности.

Городской староста должен заботиться в окружающей местности об упорядочении военных повреждений, о чистке местности, погребении трупов.

Для исполнения этих работ в первую очередь мобилизуются жиды.

III. Хозяйство.

Налоги временно не будут накладываться. Городские старосты для исполнения своих задач могут потребовать у местных жителей налоги, в первую очередь от жидов…»

Одно лишь «темна вода во облацех» — где же надо было брать этих самых «жидов», с такой тщательностью истребленных гитлеровцами?

27 июля прибыли в деревню Рыбница, что в 10–12 километрах западнее села Борисоглебское. Полки дивизии без устали гнали врага, не давая ему возможности закрепиться на выгодных для обороны рубежах. На командном пункте дивизии встретился с начальником отдела Ю. Барташюнасом, который сообщил о гибели в бою Пранаса Канишаускаса — старшего брата нашего оперуполномоченного Юлюса Канишаускаса. Все братья Канишаускасы — родом из деревни Юодпенай Рокишкского уезда Литовской ССР — были активными участниками революционного движения, верные сыны Коммунистической партии, а Пранас среди братьев был признанным вожаком.

Позвонил в полк и допросил передать Юлюсу, что в этот скорбный час все работники отдела выражают ему глубокое соболезнование. Чем мы еще его могли утешить?

К исходу дня отдел переехал вместе с командным пунктом дивизии в большое село Барановский Лозовец. По дороге сделали кратковременную остановку в деревне Тургенево. В одном из домов увидели на шее у старика висящую на веревочке странную дощечку, на которой по-латыни было выведено «Тургенево», а ниже — цифры «78».

— Без этой штуки при немцах нам нельзя было ни шагу сделать, — пояснил старик. — Все деревенские жители обязаны были постоянно носить такие бирки на шее. Имен у нас не было — только номера, как у скотины.

Мы знали, что писатель И. Эренбург уже поведал миру об этой изуверской затее оккупантов, цель которой — надругаться над человеческим достоинством. И вот я все это увидел собственными глазами.

Старик из деревни Тургенево снял с шеи бирку и отдал ее мне со словами:

— Жив будешь, вспомнишь, как немцы издевались над русскими людьми.

После войны я эту бирку передал Каунасскому историко-революционному музею, где она экспонируется и сегодня.

Четверо суток, с 28 по 31 июля, все три стрелковых полка дивизии участвовали в боях за село Никольское. Отступая из этого крупного населенного пункта, насчитывавшего 813 дворов, немцы сожгли половину жилых домов и построек.

1 августа в селе Никольское в наш отдел зашел поэт Эдуардас Межелайтис. Привел его к нам офицер нашей дивизии, писатель Йонас Марцинкявичюс, с которым время от времени встречались мы в политотделе дивизии, в редакции «Родина зовет», иногда в полках.

Последний раз виделся я с Межелайтисом в 1938 году в Каунасе на школьном вечере. Эдуардас тогда учился в 3-й Каунасской гимназии и был членом подпольной комсомольской ячейки. На фронт он приехал в военной гимнастерке, только без каких-либо знаков различия. Межелайтис, как и в Каунасе, выглядел стройным юношей. Эдуардас расспрашивал нас об интересных фронтовых эпизодах, о делах чекистов дивизии. Все эти материалы ему нужны были для военных репортажей и очерков.

На следующий день я встретил Э. Межелайтиса на главной улице села. Он рассказал, что в одном уцелевшем доме, где несколько дней тому назад размещался штаб гитлеровцев, он обнаружил немало интересных документов изменников Родины — власовцев, и среди них различную литературу на литовском языке. Эдуардас предположил, что здесь находился вооруженный отряд литовских буржуазных националистов — пособников гитлеровских оккупантов.

Во время нашей беседы фашисты начали обстреливать село из орудий. Мы укрылись в ближайшем овраге, и там пришлось довольно долго отлеживаться. Снаряды один за другим рвались в ближней лощине, — видимо, гитлеровцы заподозрили, что в ней замаскирована наша боевая техника. Ночью противник повторил артиллерийский налет на село Никольское.

3 августа командный пункт дивизии переехал в деревню Плоты. Здесь гитлеровцы оставили нам очень неприятные сюрпризы — мины замедленного действия. Ночью три такие мины взорвались почти одновременно. Саперы вновь со всей тщательностью проверили дома и хозяйственные постройки.

4 августа наши части дружно форсировали Оку и завязали бой за старинный русский город Кромы — центр района того же наименования. Командный пункт дивизии расположился в Новоивановске — населенном пункте на берегу красавицы Оки. Назавтра с молниеносной быстротой облетела все части дивизии долгожданная весть — освобожден город Орел!!!

С огромным волнением слушали мы по радио вечером первый салют в честь славных освободителей Орла и Белгорода в столице нашей Родины Москве — 12 артиллерийскими залпами из 120 орудий.

Каждый из нас ощутил тогда свою личную причастность к этому всенародному празднику.

В тот же день полкам дивизии были торжественно вручены красные Боевые Знамена, которые предстояло победоносно пронести до победы!

И снова вместе с частями идем мы на запад, очередная остановка в деревне Приволье. Кругом — удивительная красота: зелень садов, густых кустарников, березовых рощ удивительно гармонировала с золотистыми полями пшеницы. Сидел я на околице, любовался красотой природы, и на душе стало теплее. Но война ни на минуту не позволяла забывать о себе. Посыльный передал письмо от отца, в котором он писал: «22 июля соседи услышали передачу по радио: привет от удостоившегося правительственной награды Яцовского Александра. Полагаю, что это привет именно от нашего Сани, не от однофамильца. Он по радио просит родных и знакомых писать ему».

Я был в недоумении, прочитав эти строчки. «Неужели брат? Но почему он нас разыскивает через радио?..»

Не раздумывая сел и написал письмо в Москву, на Центральное радио, и попросил подтвердить, действительно ли было такое сообщение?

На следующий день части дивизии освободили северную часть города Кромы и выбили гитлеровцев из села Апалково. Командный пункт перемещается в деревню Новый Хутор.

Опять колесим по пыльным проселочным дорогам, по сторонам поникшие несжатые поля пшеницы, искалеченная немецкая боевая техника.

Наступление продолжается, и через несколько часов снова приходится менять командный пункт.

12 августа новое место КП дивизий — деревня Троицкое. Тем временем наши полки освободили деревню Хмелевая и крупный населенный пункт — районный центр Сосково. В бою за деревню Хмелевая в цепи атакующих находился и оперуполномоченный отдела по обслуживанию 249-го стрелкового полка старший лейтенант Юозас Юодишюс. Осколком вражеского снаряда он был ранен в ногу, но до конца боя не ушел в медсанбат. К счастью, ранение оказалось не очень тяжелым и наш Юозас вскоре вернулся в строй.

Последний населенный пункт, который на орловской земле освобождала литовская дивизия, была деревня под названием Литва. В боевом приказе командира соединения генерал-майора Владаса Карвялиса так и было сказано: «16-я литовская стрелковая дивизия наступает по направлению Литвы». Поистине символическое совпадение!

В этот день пришел приказ о выводе дивизии из состава 48-й армии и Центрального фронта в резерв Верховного Главнокомандования.

За две недели наступления части дивизии с боями продвинулись на 120 километров, освободили 60 населенных пунктов, форсировали 3 реки, уничтожили более 10 000 вражеских солдат и офицеров, захватили богатые трофеи — танки, самоходные орудия, автомашины, другое военное снаряжение противника.

Только в дни Курской битвы и последующих наступательных действии в первичные партийные организации частей и подразделений дивизии поступило 632 заявления воинов о приеме в члены или кандидатами в члены партии, в том числе от 200 комсомольцев. Это было ярким проявлением беззаветной преданности бойцов и командиров 16-й литовской стрелковой дивизии Коммунистической партии Советского Союза.

13 августа начался марш в обратную сторону — на восток. Первый привал сделали в деревне Троицкое. Затем миновали Кромы, снова перешли через красавицу Оку. В селе Никольское навестили братское кладбище погибших воинов нашей дивизии. Переходили от одной могилы к другой, вчитываясь в знакомые и незнакомые фамилии. Долго стояли у скромного могильного холмика заместителя командира 3-го батальона по политчасти 167-го стрелкового полка Гвидонаса Сипавичюса. Он погиб в бою 28 июля. Во время наступления сильный огонь противника прижал бойцов к земле. Атака захлебнулась. Тогда Сипавичюс поднялся и бросился вперед, увлекая за собой воинов. Последнее, что бойцы услышали из его уст, был призыв: «За мной!..»

Гвидонасу тогда было всего 28 лет. В годы фашистской диктатуры он был одним из самых активных руководителей прогрессивного студенчества Каунасского университета — участвовал в создании легальной марксистской студенческой организации «Сцентия», а позже — общества «Культура». С 1938 года Г. Сипавичюс — член Компартии Литвы. Мне приходилось часто встречаться с ним в годы учебы на техническом факультете Каунасского университета, а также на литературных вечерах, которые организовывали прогрессивные студенты. В 1940 году, после свержения фашистской власти, Г. Сипавичюс был назначен начальником отдела политуправления литовской Народной армии. Он приезжал тогда в 9-й пехотный полк, где я служил политруком роты, и нам опять довелось встретиться. Помню, с каким вниманием и интересом политработники полка слушали его выступление на проходившем совещании. В 16-ю литовскую стрелковую дивизию Сипавичюс прибыл одним из первых и сначала был назначен агитатором 249-го стрелкового полка. Там, в красном уголке у стенда, во время проведения им политзанятий, я его сфотографировал. Это был человек большой души, очень эрудированный, по характеру спокойный, сдержанный — таким он сохранился в нашей памяти.

В деревне Козьминское работники отдела контрразведки «Смерш» дивизии возложили цветы на братскую могилу павших бойцов. Рядом еще один могильный бугорок, скромный деревянный обелиск с красной звездой. На дощечке надпись: «В боях за Советскую Родину 29.VII. 1943 г. пала смертью храбрых Пашкявичюте Алдона Юрьевна из Литвы».

Их было двое — брат и сестра, Юлюс и Алдона. Когда во время зимних боев у Алексеевки Юлюс погиб, Алдона настояла, чтобы ее перевели из санчасти в стрелковую роту, где служил ее брат.

— Я должна занять его место, — заявила комсомолка.

Спустя некоторое время лейтенант Г. Рольникас так описал последний подвиг отважной телефонистки:

«…Во время наступательных боев Алдона Пашкявичюте ни на мгновение не отлучалась с передовой. Когда осколок вражеской мины перебил телефонный провод, она обратилась к командиру:

— Прошу разрешить ликвидировать порыв на линии!

В глазах Алдоны командир прочитал твердое намерение любой ценой выполнить это опасное задание.

…Вражеский снайпер подкараулил ее…

…Алдона лежала среди полевых цветов, и сама была сорванным цветком. По ее щеке, как капля росы, медленно стекала большая слеза».

Переписывая эти строки из дивизионной газеты в блокнот, я вспомнил могилку в деревне Козьминское и сделал приписку:

«Вечная тебе слава, Алдона!»

В 1975 году в местечке Векшняй Акмянского района Литовской ССР я навестил мать Алдоны — Ону Пашкявичене. От нее узнал, что останки Алдоны были после войны перенесены из деревни Козьминское в село Никольское и там захоронены на братском кладбище погибших воинов.

В священной войне советского народа Она Пашкявичене потеряла обоих своих детей. Тяжело переживала мать героев страшную утрату. Единственным ее утешением была мысль о том, что ее Юлюс и Алдона погибли в борьбе за правое дело, за свободу и процветание всего нашего Отечества и любимой Литвы.

Навестили еще одно дорогое мне захоронение — могилу заместителя командира 167-го стрелкового полка по политчасти Йонаса Зданавичюса, скончавшегося от полученных во время боя ранений. Всего за несколько дней до начала нашего контрнаступления он был назначен на эту должность.

Стоял, склонив голову, у надгробия и вспоминал.

«У меня очень толковый, начитанный начальник», — говорила моя мать о заведующем финансово-хозяйственным сектором Центрального Комитета Компартии Литвы Й. Зданавичюсе. Дело в том, что в 1940 году, после легализации партии, она была назначена на работу в этот сектор на должность кассира (была, кстати, партийным казначеем и в годы подполья). Работа под началом умного, оперативного руководителя приносила ей большое удовлетворение. Однако вскоре Й. Зданавичюс был переведен на значительно более сложную в условиях тех лет работу. Член партии с 1932 года, человек высокой культуры и незаурядных способностей, он был утвержден заведующим отделом школ ЦК Компартии Литвы. Й. Зданавичюс родился в 1907 году в деревне Бачяй Юрбаркского района Литовской ССР. Учился в Каунасе, где окончил гимназию для мальчиков «Аушра», а в 1931 году — военное училище, и ему было присвоено звание младшего лейтенанта запаса. Изучал право в Каунасском университете и жил на средства от частных уроков. В это время он активно участвовал в революционном студенческом движении, а также вел агитационную работу в армии среди солдат. Несмотря на преследования со стороны фашистской власти, Й. Зданавичюс продолжал борьбу за восстановление Советской власти в Литве. В 16-й литовской стрелковой дивизии он проявил себя как инициативный, опытный политработник.

24 июля 1943 года Йонаса Зданавичюса не стало…

Не знаю, клялся ли кто из моих товарищей над могилами наших погибших однополчан отомстить за них. Тогда мы не любили клятв и громких слов. Но я точно знаю, что каждый давал молчаливое обещание свести счеты с гитлеровцами.

14 августа штаб дивизии остановился на привал в деревне Кошелево, севернее села Барановский Лозовец, которое мы совсем недавно освобождали. Здесь из 224-го артиллерийского полка в отдел контрразведки дивизии привезли вскрытый пакет, на котором стоял гриф «Секретно». Мне было поручено расследовать обстоятельства утери этого пакета. Выяснилось, что почтальон полка красноармеец Е. Рабиновичюс, следуя на велосипеде по делам службы, обнаружил на обочине дороги запечатанный конверт с грифом «Секретно». «Ну и раззява», — в сердцах мысленно обругал он неизвестного коллегу, утерявшего служебный пакет. Офицеры штаба полка, вскрыв конверт, обнаружили отпечатанный на пишущей машинке секретный приказ командования Красной Армии по вопросам борьбы с фактами членовредительства среди личного состава действующей армии.

При чтении этого документа мне прежде всего бросилось в глаза то обстоятельство, что в приказе самым подробным образом описывались способы совершения над собой членовредительства в целях уклонения от участия в боевых действиях на фронте, а главное, излагались детальные сведения, а по существу, советы о том, каким способом скрывать факт членовредительства. При более внимательном изучении этого документа стало ясно, что отпечатанный на машинке текст был размножен типографским способом и распространялся в расположении наших войск. Очередная гитлеровская фальшивка! Этот экземпляр «приказа» был, видимо, сброшен с самолета.

Сокрушительные удары Красной Армии побуждали гитлеровцев еще шире развертывать идеологические диверсии, прибегать к провокациям, лжи, клевете и обману, шантажу, угрозам и при помощи подлогов, подобных подброшенному «приказу», пытаться рассчитывать на всякие человеческие ничтожества с мелкой, трусливой душонкой…

20 августа был получен приказ по железной дороге прибыть в Тулу. Опять в этот замечательный город!

Колонны дивизии прибыли к железнодорожной станции Змиевка, где и быстро завершили погрузку. Пять эшелонов с войсками отошли от станции первыми, а штаб дивизии и мелкие подразделения отправлялись шестым эшелоном через Орел и Мценск.

От Змиевки до Орла гитлеровцы при отступлении вывели из строя все железнодорожное полотно. С чисто немецким педантизмом они взрывали рельсы через каждые 5-10 метров специальным зарядом. Железнодорожные войска Красной Армии быстро восстановили линию, и по ней беспрерывным потоком понеслись составы с войсками и боеприпасами для фронта.

В Орел приехали 24 августа. Железнодорожная станция и сам город — сплошные руины. Повсюду почерневшие скелеты кирпичных зданий, на каждом шагу — следы «работы» вражеских команд поджигателей и подрывников. По рассказам местных жителей, гитлеровцы разрушали город по заранее подготовленному плану — закладывали в погреб каждого дома тол и взрывали. Так методично превращали они в развалины квартал за кварталом. Для этой цели фашисты использовали также авиационные бомбы, которые не смогли вывезти в тыл своих войск.

Кратчайшим путем на Тулу — через Мценск — нас почему-то не пропустили. Эшелон повернул в сторону Ельца. Эта станция встретила нас непривычной суетой — женщины продавали помидоры, яблоки, груши, молоко.

Рядом с нашим эшелоном остановился состав, который вез на фронт узбекское национальное соединение. Не со всеми товарищами по оружию можно было легко объясниться, ибо некоторые воины-узбеки плохо владели русским языком. Здесь же, на перроне станции, узбеки устроили для нас своеобразный концерт художественной самодеятельности: одни играли на национальных инструментах — на длинных, почти двухметровых трубах, издававших торжественно-грустные звуки, другие подыгрывали на бубнах и скрипках, третьи пели и танцевали в ритм музыки.

Наши воины в долгу не остались — зазвучали литовские песни.

Для моего ФЭДа работы было немало — снимал на память импровизированный праздник дружбы народов!

Со станции Елец наш эшелон проследовал в Тулу через город Ефремов.

Прибыли на место назначения 27 августа. Штаб дивизии расположился в деревне Плеханово, в 6–7 километрах от Тулы, а наш отдел — в деревне Хрущево.

Только-только устроились на новом месте, а у нас уже гость — Нарком внутренних дел Литовской ССР А. Гузявичюс. Он приехал опять с той же целью — подобрать хороших ребят в военное училище НКВД. Договорился с Ю. Барташюнасом о том, чтобы и из нашего взвода охраны послать на учебу нескольких бойцов. Народный комиссар беседовал в отдельности с каждым кандидатом взвода: Мы еще не знали, кого конкретно он сагитировал, но оперуполномоченные получили задание подобрать в полках около десяти бойцов взамен уходящих. Это свидетельствовало о том, что Гузявичюс поработал не зря.

Вскоре в дивизию прибыл Председатель Президиума Верховного Совета Литовской ССР Ю. Палецкис, который выступил от имени ЦК КП Литвы и правительства республики на состоявшемся 14 сентября собрании партийного актива соединения. Мне хорошо запомнилась такая фраза из его речи:

«…После битвы под Грюнвальдом литовскому народу не приходилось участвовать в таких серьезных боях, в каких теперь отличились литовские подразделения Красной Армии… В этих боях вы сдали экзамен на мужество и удостоились бессмертной славы…»

В те дни в дивизии гостили прибывшие из города Переяславль-Залесский Ярославской области певцы, танцоры и музыканты Государственного художественного ансамбля Литовской ССР, в том числе известная оперная певица, депутат Верховного Совета республики Александра Сташкявичюте, исполнитель прекрасных задушевных песен Великой Отечественной войны Романас Мариошюс и другие артисты. Они выступали в полках с концертами на импровизированных сценах — с крыльца дома, кузова грузовой автомашины или просто на поляне и имели огромный успех: воины истосковались по народной хоровой и сольной музыке и танцам, и каждый исполненный номер сопровождался бурными аплодисментами.

Здесь, в деревне Хрущево, меня застал долгожданный ответ из Москвы: все правильно — Александр Яцовский ищет с помощью радио своих близких и знакомых. Его адрес — Полевая почта № 63577-Н. Тут же послал письмо по этому адресу. Опять ожидание — я все еще лелеял надежду, что это объявился брат, хотя многое в этой истории оставалось непонятным…

НА КАЛИНИНСКОМ ФРОНТЕ

По знакомым местам. У литовских партизан. Имеющий ранение, шаг вперед! «Бей палкой!» «…Знаю, поехали!» Первая ласточка. Бои под Невелем. Утраченные надежды.

Почти месяц находилась дивизия в окрестностях Тулы. В частях и подразделениях шла напряженная учеба, особенно со вновь прибывшим пополнением. Полки получили новое вооружение, различную боевую технику, которую бойцы успешно освоили.

Как неожиданно нашу дивизию отвели с передовой, так же внезапно был получен приказ следовать в распоряжение командующего войсками Калининского фронта. Нам опять подали железнодорожные составы, и эшелон за эшелоном взяли курс через Москву на северо-запад. Это было в конце сентября 1943 года.

Я покинул Тулу на день раньше и выехал в Москву для выполнения поручения начальника отдела — он меня командировал в НКВД СССР, куда я повез совершенно секретный пакет. Пассажирским поездом прибыл в столицу, сдал в наркомат под расписку пакет и тут же отправился в постоянное представительство Совнаркома Литовской ССР при Правительстве СССР, которое и ныне находится на улице Воровского, в доме № 24. Встретил там немало товарищей и знакомых. Такое было чувство, словно на время очутился где-то в Каунасе!

Вечером в гостинице «Москва» меня принял А. Снечкус. Я застал руководителя Компартии Литвы за письменным столом, заваленным разными книгами и бумагами. Товарищ Матас был такой же энергичный, неутомимый, доброжелательный к людям. Но вместе с тем в его внешнем облике появились некоторые новые черточки — засеребрилась в волосах седина, побледнело и осунулось лицо, глаза смотрели задумчиво, иногда грустно — сказывались тяжелые годы войны…

Прежде всего товарищ Снечкус поинтересовался новостями в дивизии, подробно расспросил о последних боях, в которых мы участвовали, о некоторых командирах, политработниках, в частности о состоянии здоровья моего начальника Ю. Барташюнаса. Он уже знал о гибели Г. Сипавичюса, Й. Зданавичюса и некоторых других товарищей. Было видно, что секретарь ЦК прекрасно осведомлен о боевых делах дивизии, и, по существу, я ему мало что смог рассказать нового.

Несмотря на позднее время, в номер гостиницы все время заходили разные люди, многих из которых я не знал. С некоторыми товарищами Снечкус удалялся в соседнюю комнату для конфиденциального разговора. У меня было такое ощущение, будто нахожусь в оперативном штабе, в котором не стихает ни на минуту напряженная работа.

Я рассказал о странном обращении по радио Александра Яцовского.

Снечкус надумался:

— Александр ни в коем случае не искал бы родных и знакомых при помощи радио. Это, скорей всего, какой-то однофамилец.

У меня были такие же сомнения, но, не желая утратить последнюю надежду, я пытался возразить: дескать, наша фамилия очень редко встречающаяся и об однофамильцах никому из нас никогда не доводилось слышать.

Снечкус долго молчал. Потом, вздохнув, покачал головой, только и сказал:

— Что ж, подождем ответа…

Вечером, прогуливаясь по улицам столицы, я узнал радостную весть — освобождены Смоленск и Рославль. Ровно в 21 час прогремели 20 залпов из 224 орудий в ознаменование этого исторического события. Впервые тогда увидел это впечатляющее зрелище: зарево артиллерийских залпов и ослепительный блеск сотен разноцветных ракет над стенами древнего Кремля. Тысячи незнакомых людей — москвичей и гостей столицы поздравляли друг друга, качали воинов Красной Армии, в том числе и меня, случайно оказавшегося в ликующей толпе. Всего этого забыть нельзя…

Переночевал в постпредстве, а утром следующего дня на железнодорожной станции Люблино дождался эшелона штаба дивизии.

…Калинин остался в стороне. Проехали знакомые места: Торжок, Кувшиново, Селижарово, Пёна, Андреаполь, Торопец. Впереди были Великие Луки, а это значило, что уже недалеко, и родная Литва…

Высадились на станции Кунья, не доезжая Великих Лук. Дальше надо было следовать своим ходом, однако в нашем отделе один из шоферов заболел и попал в госпиталь. Машина осталась без водителя, и я доложил полковнику Барташюнасу, что сам буду управлять полуторкой — грузовой автомашиной марки ГАЗ-АА, с оборудованной будкой, в которой и работал и спал.

Начальник отдела сначала об этом и слышать не хотел, но потом я его убедил, рассказав, что в 9-м пехотном полку литовской армии я одно время служил в автомобильном взводе в должности водителя. Впрочем, другого выхода из создавшегося положения не было — замены выбывшего из строя шофера в тот момент не нашлось. Пришлось вспоминать старое ремесло — ведь уже более двух лет не сидел за рулем.

Дороги в этих местах отвратительные — всюду грязь, скользкая глина, чуть в сторону — болота. Даже опытные водители проклинали на чем свет стоит подобную езду, а мне и подавно трудно было вести машину по такой грязище. И все же к первому привалу в деревне Хрущали автомобиль довел благополучно, а 30 сентября приехал на ней в штаб дивизии — в деревню Нивы.

Дивизия вошла в состав 2-го гвардейского стрелкового корпуса 4-й ударной армии.

1 октября меня вызвал начальник отдела и приказал поехать по данному мне адресу к А. Снечкусу с пакетом от командира дивизии. Для этой цели была выделена штабная легковая машина — вездеход. По дороге сделали короткую остановку в Великих Луках. С трудом узнавал знакомые улицы и здания. Вспоминал: вот здесь был Дом Красной Армии — величественный фасад, широкий лестничный марш полукругом, красивый вестибюль. Остались полуразрушенные стены здания, а на развороченных ступенях лежала груда обломков фасада второго этажа. В развалинах лежали здания городского Совета, почты и возвышавшийся напротив нее большой дом из красного кирпича, на первом этаже которого располагался магазин. Не было видно ни одного здания, пригодного для жилья. Мне пришлось побывать в опустошенном Орле, читал я о страшных руинах Сталинграда, но, увидев, во что превращены Великие Луки, не мог себе представить более страшных разрушений.

Через совхоз «Ушицы» поехали в сторону Торопца. В середине дня добрались до деревни Семивье, где находилась база литовских партизан. В Семивье по указанию командования я должен был встретиться с А. Снечкусом, однако его на базе не оказалось. Мне подсказали, что надо ехать на прифронтовой аэродром вблизи железнодорожной станции Старая Торопа. Кроме товарища Снечкуса я там застал и других руководителей литовского партизанского движения — Э. Билявичюса, Ю. Чеснокова, Б. Баранаускаса. Жизнь на базе и на аэродроме била ключом!

К месту будет сказать о том, что партизанское движение в Литве развертывалось в исключительно сложных условиях, когда борьбу приходилось вести на два фронта — против немецких оккупационных войск и против местных буржуазных националистов, всячески пособничавших гитлеровским захватчикам. И все же сопротивление врагу росло, а карающие удары народных мстителей из года в год усиливались. 26 ноября 1942 года Государственный Комитет Обороны образовал штаб литовского партизанского движения, который возглавил А. Снечкус. Партизанское движение в Литве вступало в новую фазу, характерной чертой которой стали активные наступательные боевые действия народных мстителей. Скупые статистические данные дают некоторое, хотя далеко не полное, представление о беспримерных подвигах советских людей, боровшихся с вооруженным до зубов врагом в его же тылу. В период Великой Отечественной войны в Литве действовали 92 партизанских отряда и группы, в составе которых насчитывалось более 10 000 человек. Участвуя в «рельсовой войне», литовские партизаны пустили под откос 577 железнодорожных составов противника с живой силой и техникой, вывели из строя 400 паровозов, более 3000 вагонов, взорвали 125 мостов и 48 казарменных построек, разгромили 18 гитлеровских гарнизонов, повредили линии связи на многие километры, истребили более 14000 немецких солдат, офицеров и гитлеровских пособников.

В сражениях погибло более 1400 партизан, а за проявленную отвагу и доблесть в партизанской борьбе семь ее участников были удостоены звания Героя Советского Союза и 1800 награждены орденами и медалями СССР.

Все эти успешные дела на оккупированной врагом территории республики во многом стали возможны благодаря организации базы в деревне Семивье, где мне посчастливилось побывать. Ничего подобного я тогда не ожидал увидеть и был восхищен, что литовские партизаны располагают таким хорошим тылом для обеспечения боевых отрядов всем необходимым.

Из деревни Семивье мне довелось выехать вместе с А. Снечкусом 2 октября: оказалось, что в письме командира дивизии содержалось приглашение посетить дивизию на новом отведенном для нее участке фронта.

В деревне Нивы штаба дивизии уже не оказалось — перебазировался на новое место, о котором нам сообщили специально оставленные для этой цели связисты. Лишь ночью сумели догнать штаб в деревне Иванково у реки Ловать, южнее озера Серучь.

На этом моя задача по сопровождению А. Снечкуса из партизанской базы в дивизию была завершена.

Вскоре в дивизию приехал командующий Калининским фронтом генерал армии Андрей Иванович Еременко, которого многие из нас хорошо помнили по 1940 году, когда он командовал механизированным корпусом и был начальником Вильнюсского гарнизона. Не раз приходилось тогда видеть этого генерала, участника гражданской войны, сражавшегося под началом С. М. Буденного в рядах легендарной 1-й Конной армии.

Невысокого роста, коренастый, доброжелательный, командующий сразу завоевал симпатии офицеров — участников состоявшегося совещания, на котором он, в частности, сообщил, что войска фронта готовятся к новым крупным наступательным операциям.

— Настало время освобождать Белоруссию и Литву! — закончил генерал армии свое выступление.

Затем командующий фронтом приказал построить офицерский состав, а когда это было сделано, скомандовал:

— Кто имеет одно ранение, шаг вперед! Кто ранен дважды, два шага вперед! Кто ранен трижды и более, три шага вперед — марш!

Генерал армии вручил ордена офицерам, которые были ранены на фронтах Великой Отечественной войны, но не имели правительственных наград.

От сопровождавших командующего офицеров мы узнали, что Андрей Иванович Еременко придерживался правила сразу же после боя прямо на передовой — в окопах, землянках, блиндажах, на артиллерийских позициях — вручать ордена и медали наиболее отличившимся воинам.

Генерал армии Еременко встретился в дивизии с А. Снечкусом, после чего уехал в другие соединения фронта, занимавшие оборону к западу от Великих Лук.

5 октября состоялся митинг личного состава дивизии, на котором выступил А. Снечкус. Его речь прозвучала страстным призывом к скорейшему освобождению Советской Литвы:

«…Дивизии предстоит участвовать в боевых действиях исторического значения. По-геройски вы отразили бешеный натиск гитлеровцев 5 июля на орловской земле. Вы не отступили, не отдали врагу ни одной пяди советской земли. Тысячами вражеских трупов был покрыт путь ваших последующих наступательных боев… Десятки тысяч советских людей, которым вы вернули свободу, с благодарностью произносят имя литовского воина!.. Мы приближаемся к нашей любимой Отчизне — к границам Советской Литвы. С нетерпением ждет нас, своих освободителей, литовский народ. Нет сомнения, что 16-я литовская стрелковая дивизия принесет в освобожденную Литву священное Знамя Победы! Так вперед же, товарищи, в бой! Пробил час окончательной Победы! Во имя Родины — вперед, на запад! Смерть немецким захватчикам!»

Текст этого выступления первого секретаря ЦК Компартии Литвы был опубликован в дивизионной газете «Родина зовет».

5 октября 1943 года войска Калининского фронта, действовавшие на витебском направлении, освободили ряд населенных пунктов, а на следующий день начали Невельскую наступательную операцию на правом фланге фронта.

Оборона гитлеровцев была прорвана, и соединения устремились на запад.

7 октября 3-я ударная армия, действовавшая правее нас, освободила крупный железнодорожный узел Невель.

Командный пункт нашей дивизии переместился в те дни в деревню Борки. Мы пересекли бывшую линию немецкой обороны, превращенную нашей артиллерией и авиацией в сплошные развалины. Блиндажи, траншеи, огневые точки — все было разворочено, разбито. На следующий день снова сменили командный пункт и переехали в деревню Пестрики, около шоссе, идущего на Невель. В действительности деревни уже никакой не существовало, даже оснований домов не было видно. Разместились в бывших немецких землянках. А издали доносился гул сражения.

10 октября дивизия получила первое боевое задание на Калининском фронте. 156-му стрелковому полку предстояло наступать на деревню Лобок и поселок Езерище на берегу одноименного озера — центр Моховского района Витебской области. 167-й стрелковый полк получил приказ овладеть деревней Палкино, которая раскинулась у озера Мелкое.

Гитлеровцы занимали очень удобные для обороны позиции в озерных дефиле, прекрасно оборудовали их в инженерном отношении, насытили огневыми средствами и оказали отчаянное сопротивление. Разгорелись ожесточенные бои, наше наступление успеха не имело, а гитлеровцы то и дело контратаковали.

Во время одной из контратак два танка противника и его самоходка прорвались через наши боевые порядки и вышли к командному пункту дивизии. В этот критический момент командир 224-го артиллерийского полка майор П. Симонайтис возглавил расположившуюся поблизости батарею. Через несколько минут один танк запылал, еще один меткий выстрел — и подбитая самоходка прекратила огонь, второй же танк поспешно повернул вспять.

Неудачей кончилась в те дни и проведенная командованием 249-го стрелкового полка вылазка в тыл врата. Стрелковая рота, усиленная взводами 45-мм пушек, 82-мм минометов, станковых пулеметов и автоматчиков, через обнаруженную разведчиками брешь в немецкой обороне обошла озеро Мелкое и на рассвете 11 октября залегла в тылу гитлеровцев. Отсюда рота должна была по специальному сигналу одновременно с основными силами полка ударить по противнику, закрепившемуся на высотах у деревень Палкино и Казино. Однако фашисты обнаружили и окружили роту и операция сорвалась. О постигшей роту неудаче сообщил рядовой X. Душкесас — спортсмен, бывший призер чемпионата Литвы по плаванию, который преодолел озеро шириной в несколько километров и добрался до своих.

Долгое время мне ничего не было известно о судьбе участников этой вылазки. В 1974 году я встретился с проживавшим в Каунасе инвалидом Великой Отечественной войны Трофимом Сергеевым. До установления Советской власти в Литве он — коммунист-подпольщик, которого фашистское правительство долгие годы держало в заточении за участие в революционной деятельности. Когда началась война, Сергеев добровольно вступил в ряды Красной Армии, одним из первых прибыл в 16-ю стрелковую дивизию. В боях у озера Мелкое он был заместителем командира усиленной роты, которая ушла в тыл врага, Сергеев рассказал некоторые подробности операции. Для начала одновременной атаки на позиции противника должен был быть, передан по радио условный сигнал: «Бей палкой!», ибо все действия должны были развернуться у деревни Палкино. Рано утром, уже в тылу у врага, кто-то из наших бойцов заметил следовавшую по дороге повозку, в которой находились немецкие солдаты. Бойцы поддались искушению, без разрешения командира самовольно обстреляли гитлеровцев и тем самым преждевременно обнаружили свое местонахождение в тылу фашистов. Противник успел окружить роту превосходящими силами. Наши бойцы дрались мужественно, однако прорвать вражеское кольцо не смогли. Большинство из них погибли у озера Мелкое смертью храбрых.

Старший лейтенант Сергеев был в этом бою тяжело рацея и пришел в сознание уже в немецком плену. Благодаря усилиям врачей, советских военнопленных, он остался в живых.

Эта неудача отразилась на всей оперативной обстановке на нашем участке фронта. Командование 4-й ударной армий убедилось, что попытки лобовым ударом прорвать оборону противника положительных результатов не дали. Было приказано прекратить активные действия и перейти к обороне. Гитлеровцы в свою очередь несколько раз переходили в яростные контратаки, но были отброшены назад с большими потерями.

Разбирая в отделе документы и письма убитых и пленных гитлеровцев, я обнаружил среди них фотодокумент: запечатляя на память свои злодеяния, гитлеровцы сфотографировали повешенных советских граждан — двух мужчин и одну женщину. У замученной на спине была доска с надписью: «Мы партизаны, стреляли по германским солдатам».

17 октября на нашем участке фронта было спокойно, и вдруг — горестное известие. В окрестностях все той же деревни Палкино одиночный снаряд попал в блиндаж командира 1-го батальона 167-го стрелкового полка капитана Пят-раса Римкявичюса, который погиб вместе со своим заместителем по политчасти и начальником штаба батальона.

…В тот же день у сына капитана — красноармейца нашего взвода охраны Пятраса Римкявичюса был день рождения — ему исполнилось 19 лет…

Совпадения бывают разные, иногда и трагические…

Ранним утром 21 октября работники отделов контрразведки и органов прокуратуры 3-й и 4-й ударных армий были подняты по тревоге. Весь день до поздней ночи мы занимались расследованием чрезвычайного происшествия, которое произошло на участке обороны нашей дивизии. О результатах расследования мне пришлось подробно докладывать прибывшему на 1-й Прибалтийский фронт (так стал называться Калининский фронт) представителю Верховного Главнокомандующего генералу Л. 3. Мехлису.

А случилось вот что. В ночь на 21 октября по дороге, ведущей от Великих Лук через находившийся в руках противника поселок Езерище в сторону города Городок и далее на Витебск, в направлении к линии фронта на большой скорости ехал легковой автомобиль. Один из красноармейцев подразделения, оседлавшего эту дорогу, завидев приближающуюся к передовой машину, поднял руку. Из остановившегося автомобиля выглянул генерал:

— В чем дело?

Боец немного растерялся, увидев перед собой генерала, но, отдав ему честь, доложил:

— Товарищ генерал, впереди немцы!

— Знаю. Поехали!

Последнее сказанное генералом слово было обращено к водителю, который рванул машину с места, и она вскоре растворилась в ночной мгле. Однако немного погодя из расположения противника послышались крики по-немецки: «Стой! Стой!» — и раздалось несколько выстрелов. После наступила тишина.

Утром выяснилось, что через передний край нашей дивизии к немцам переехали командующий артиллерией соседней, 3-й ударной армии генерал-майор М. О. Петров, начальник его штаба полковник В. И. Недзвецкий, адъютант генерала и водитель.

Заслушав сообщение генералов и полковников, принимавших участие в расследовании происшествия, представитель Ставки потребовал, чтобы по этому делу ему также доложил следователь отдела контрразведки «Смерш» 16-й стрелковой дивизии. Л. 3. Мехлис сидел за столом, понурив голову, и временами казалось, что он и вовсе не слушает. Но, когда я кончил, представитель Ставки, выдержав некоторую паузу, громко спросил:

— Ваше мнение, следователь, генерал Петров изменник Родины?

— Этого утверждать не могу, — ответил я после короткого раздумья.

Позже мы узнали, что генерал М. О. Петров вместе со своими спутниками в ту ночь просто заблудились. Следуя из Великих Лук в Невель, они не заметили и проскочили дорогу, на которую должны были свернуть вправо. Генерал был уверен, что приближается к Невелю, вплотную к которому с северо-запада тогда примыкали немецкие позиции. Об этой роковой ошибке М. О. Петрова написал в своих воспоминаниях бывший командующий 3-й ударной армией Герой Советского Союза генерал армии К. Н. Галицкий[5].

Об этом трагическом случае также упоминает в своей книге Герой Советского Союза генерал-полковник артиллерии Н. М. Хлебников, который в то время был командующим артиллерией нашего фронта. Он вспоминает, что две недели спустя после этого злополучного происшествия ему принесли немецкую военную газету, обнаруженную среди захваченных штабных документов 20-й танковой дивизии 41-го танкового корпуса противника. В газете под названием «Танковый кулак» была опубликована заметка следующего содержания:

«В нашем расположении, в лесу, была обнаружена автомашина противника. Требование остановиться она не выполнила, по ней был открыт огонь. По документам установлено, что убитыми оказались адъютант и шофер, а тяжело раненным — он вскоре скончался — полковник Недзвецкий, начальник штаба артиллерии армии. Командир заставы видел, как в темноте от машины удалялся еще один человек. Он скрылся в лесу. Было приказано прочесать весь лес. На второй день, в лесу, уже вблизи переднего края, был обнаружен человек в кителе с генеральскими погонами. В ответ на команду „Руки вверх!“ он выстрелил из пистолета и убил лейтенанта. Находившийся рядом с лейтенантом ефрейтор успел выстрелить и убил русского генерала, который целился и в него. По документам он оказался командующим артиллерией 3-й ударной армии генерал-майором Петровым. Так мужественно умирают русские генералы»[6].

Как хорошо, что в те октябрьские дни 1943 года мы воздержались от поспешных выводов и заключений…

В эти тревожные дни мне пришлось заниматься расследованием еще одного необычного для меня дела. Но об этом необходимо рассказать более подробно. В ночь на 20 октября батальон 249-го стрелкового полка вместе с приданными артиллерийскими, минометными и другими подразделениями усиления через болота проник глубоко в тыл противника. Там наши воины внезапным ударом нанесли немцам ощутимые потери. Успешно выполнив боевое задание, батальон на следующую ночь перебрался в другой район и занял днем круговую оборону. В полдень бойцы боевого охранения задержали слонявшуюся у опушки леса вблизи наших позиций девушку. Кстати, об этом факте упоминает ветеран 16-й стрелковой дивизии Антанас Повилавичюс в своей книге воспоминаний «Нас ждали родные березы», вышедшей в 1973 году в Вильнюсе на литовском языке. Когда о появлении девушки в расположении батальона стало известно старшему оперуполномоченному отдела по обслуживанию 249-го стрелкового полка капитану Й. Юргайтису, находившемуся вместе с бойцами в тылу у противника, у него возникло подозрение, что девушка может быть немецкой шпионкой, и ее без промедления тем же путем через болота под конвоем переправили в отдел.

Девушка назвалась Аннушкой.

Составив протокол о задержании, я задал вопросы: кто такая, откуда и куда шла, что делала в прифронтовой полосе. Девушка казалась совершенно спокойной — без волнения рассказывала о своей жизни, родителях. В 1942 году она добровольно вступила в ряды народных мстителей и в составе партизанской группы на самолете была переброшена в тыл немецких войск. Работала в партизанском отряде радисткой, участвовала во всех боевых походах в так называемом Полоцком партизанском треугольнике. Неделю назад эсэсовские, карательные части окружили отряд. В завязавшемся бою партизаны понесли тяжелые потери — многие погибли, лишь кое-кто вырвался из окружения. Аннушке удалось бежать. Она все время шла на восток, к своим, и таким образом оказалась в расположении наших войск. Вот и все.

На посланный запрос вскоре получили ответ — Аннушка действительно радистка партизанского отряда, в указанное ею время была направлена на оккупированную немцами территорию. Позже связь с отрядом прервалась, и уже около шести месяцев о нем ничего не известно.

Все как будто соответствовало показаниям Аннушки о ее участии в партизанском движении. И все же что-то было не совсем так. Главное противоречие — полгода потери связи с отрядом и недельный срок согласно утверждению задержанной.

Еще и еще раз анализировал показания радистки, сопоставлял приведенные ею факты, особенно относящиеся к тому периоду, когда связь с отрядом отсутствовала. Вторично допросил ее по тем же вопросам, которые уже ей задавались ранее. Теперь девушка отвечала не так уверенно, как в первый раз, начала нервничать:

— Я ведь уже об этом рассказала.

— А вы повторите свои показания.

О всех обстоятельствах, относящихся ко времени до потери связи с отрядом, повторные показания Аннушки даже в деталях не расходились с тем, о чем, она сообщила при первом допросе. Однако дальше задержанная явно плела плохо зазубренную легенду.

— На первом допросе вы утверждали, что в указанную ночь отряд располагался в деревне Иванково, а теперь говорите, что это была деревня Дятково?

Она все больше путала, «не припоминала», ошибалась, и противоречия в ее показаниях нагромождались одни на другие.

Тогда я перестал писать протокол, стараясь склонить задержанную к откровенной беседе. Указал на непоследовательность в ее показаниях.

Аннушка замолчала. Сидела, понурив голову, и вдруг разрыдалась:

— Боюсь сознаться…

Это было началом ее искреннего раскаяния. Аннушка рассказала следующее.

Гитлеровцы разгромили партизанский отряд полгода назад, и она попала в плен. Однако затем начались совершенно неожиданные и непонятные для нее события: немцы ее не пытали, не собирались вешать, как они это обычно делали с партизанами, даже не допрашивали ее. Спустя некоторое время ей разрешили свободно прогуливаться по двору дома, в котором располагался немецкий штаб, а командир воинской части, хорошо говоривший по-русски капитан по фамилии Штефан, был с Аннушкой изысканно вежлив, ни разу не расспрашивал ни о партизанах, ни о ее родственниках. Так прошел месяц, другой. Затем Штефан начал ей давать невинные, на первый взгляд, поручения. У Аннушки был красивый почерк, и ей велели переписывать какие-то списки. Затем Штефан поручил ей выписать из списков советских военнопленных каждого десятого, которых эсэсовцы вскоре расстреляли в отместку за совершенный кем-то побег из лагеря. Ее послали с повесткой к местному жителю. Ничего не подозревая, он явился в немецкий штаб, и его на глазах у Аннушки повесили.

Хитрый и коварный немецкий разведчик незаметно опутал Аннушку липкой и прочной паутиной, из которой она не сумела вырваться. Выполнение этих «невинных» поручений оказалось равносильным сотрудничеству с врагом.

Она это поняла слишком поздно, а Штефан убедил, что дороги назад у нее нет…

Аннушка встала на путь предательства. Дважды она ходила в разведку в партизанский край и оба раза доставляла фашистам необходимые сведения.

На этот раз Штефан послал ее разведать, что за большая группа хорошо вооруженных людей оказалась в тылу у немецких войск — гитлеровцы не могли разобраться, кто именно нанес столь чувствительный и неожиданный удар с тыла — партизаны или регулярные части Красной Армии. Бдительность красноармейцев помешала Аннушке выполнить это последнее задание немецкой разведки…

Закончив следствие, я доложил об этом начальнику отдела и получил приказание отправить Аннушку в отдел контрразведки «Смерш» армии.

До разоблачения Аннушки нашим органам контрразведки еще не было известно о существовании немецкой разведывательной группы капитана Штефана. 14 декабря 1943 года, вручая мне орден Красной Звезды, начальник отдела контрразведки «Смерш» 4-й ударной армии полковник Василий Федорович Смышников сказал:

— Помимо всего прочего, это вам за разоблачение первой ласточки капитана Штефана!

Уже после войны я узнал, что Аннушка искупила свою вину перед Родиной, она помогла нашим чекистам обезвредить не одну группу вражеской агентуры, засылавшейся капитаном Штефаном в тыл Красной Армии.

26-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции мы встретили во втором эшелоне 4-й ударной армии. Штаб дивизии разместился в землянках, отрытых в лесу юго-восточнее деревни Козлы Невельского района..

7 ноября части дивизии облетела радостная весть — после тяжелых боев Красная Армия освободила столицу Советской Украины — Киев. Прекрасный подарок к великому празднику!

Однако гитлеровцы не дали нам спокойно встретить праздник Великого Октября. Утром 8 ноября крупные силы противника при поддержке авиации, танков и артиллерии прорвали оборону 417-го стрелкового полка 156-й стрелковой дивизии на участке Палкино, Лобок. К 10 часам утра враг овладел деревнями Овнище, Нива, Блинки, Шеляхово, Борок, Петрухи, Студенец и вклинился в северо-восточном направлении в стык 3-й и 4-й ударных армий. В 7 часов 30 минут части дивизии были подняты по тревоге. Перед ними была поставлена задача: совместно с частями 47-й и 117-й стрелковых дивизий контратаковать наступающего врага и восстановить прежнее положение.

Выдвинув передовые отряды, наше соединение начало наступление в направлении Щепиха, Борок, Блинки. В разгар боя за деревню Борок, несмотря на сложность обстановки на передовой, части дивизии посетили наши шефы — делегация трудящихся Чувашской Автономной Советской Социалистической Республики. Гости привезли воинам праздничные подарки. В расположении 156-го стрелкового полка под непрерывный грохот боя состоялся короткий митинг дружбы. Делегаты, в частности, рассказали, с каким огромным вниманием трудящиеся Чувашии следят за боевыми делами воинов подшефной дивизии. Бойцы поблагодарили чувашских товарищей за заботу и заверили их, что и впредь будут беспощадно бить врага.

9 ноября бои разгорелись за деревни Терпилово, Блинки, Борок, за высоту 191,6. 167-й стрелковый полк с 1-м батальоном 156-го стрелкового полка вытеснили противника из деревни Борок, 1-й и 2-й батальоны 167-го полка с 1-м батальоном 156-го полка продолжали наступать на Блинки. В этих боях враг потерял до 900 солдат и офицеров, 3 танка, 23 пулемета, несколько самолетов и другую боевую технику.

10 ноября с раннего утра наши подразделения вновь атаковали противника, продвинулись на несколько сот метров, но были остановлены ударами вражеской авиации и шквальным огнем. Все контратаки врага были отбиты, но в конце дня гитлеровцы нанесли несколько ударов с воздуха, провели мощную артподготовку, бросили в бой до полка пехоты с танками.

В 18 часов гитлеровцы при сильной поддержке авиации, несмотря на потери, ворвались в Борок, но дальше воины 167-го полка их не пропустили. Только на этом участке враг потерял до 400 человек убитыми, 2 тапка, 4 пулемета, 4 миномета.

167-й стрелковый полк отошел на окраину. Это было 10 ноября вблизи деревни Козлы. Враг бросил на позиции 249-го стрелкового полка свежие части. На одном участке обороны, бойцы, не выдержав натиска, начали отступать. Узнав об этом, командир полка полковник А. Шуркус собрал офицеров и всех находившихся вместе с ним на командном пункте, повел за собой, остановил отступающих и поднял их в контратаку. Одним из первых, увлекая за собой бойцов, бросился вперед оперуполномоченный отдела контрразведки «Смерш» дивизии старший лейтенант Викторас Балькявичюс.

Гитлеровцы в этом бою были отброшены на исходные позиции, а Балькявичюса с поля боя вынесли санитары — осколок мины ранил его в голень правой ноги. Решительные действия чекиста в критический момент боя были по достоинству оценены командованием — В. Балькявичюс был награжден медалью «За отвагу».

Четверо суток продолжались бои с пехотой и танками противника, пытавшимися вклиниться в стык двух наших армий — 3-й и 4-й ударных. Все атаки гитлеровцев были отбиты. Понеся большие потери, враг вынужден был перейти к обороне. За мужество и отвагу, высокое воинское мастерство, проявленные в этих боях, 175 воинов дивизии были награждены орденами и медалями. Приказом командующего фронтом всему личному составу дивизии была объявлена благодарность.

В ночь на 13 ноября наше соединение отвели с передовой. Лишь 224-й артиллерийский полк и артиллерийские подразделения стрелковых полков остались на огневых позициях. Им было приказано артогнем поддержать наступление сменивших нас частей.

Во время боев я получил два письма. В одном родители сообщили, что 25 сентября 1943 г. в далеком Казахстане, в городе Джамбул, умерла моя сестра Рая. Она эвакуировалась туда вместе с Киевским драмтеатром, в котором долгие годы была одной из ведущих актрис.

…Сестры своей я не видел с детских лет — в 1925 году она уехала из Каунаса в СССР. С печальной вестью о смерти Раи навсегда развеялась заветная мечта встретиться всем родным в свободной Советской Литве и зажить вместе одной дружной большой семьей…

Сколько близких и дорогих людей безжалостно унесла война!

…Развернул второе письмецо — солдатский треугольник — и прочел: «…к большому сожалению, я не Ваш брат. Я не Яцовский, а Яцевский. Различие всего в одной букве. Я сожалею, что должен был разочаровать и Вашу матушку, которая мне также писала… Желаю Вам разыскать своего брата…»

РИКШИНСКАЯ ПЕТЛЯ

«Лезем в мешок!» Гибель капитана Ратушняка. Вопрос «кто кого?» решен. Памяти Виктораса Валайтиса. 924-й день войны.

18 ноября дивизия получила приказ: пройти дефиле между озерами Невель и Еменец, совершить марш по маршруту Рикшино, Колодовка, Воската, Ковали и сосредоточиться в районе Селище, Воската, что в 16 километрах северо-западнее Городка. «Лезем в мешок!» — говорили наши офицеры.

Напомню, что в ходе Невельской операции войска нашей армии, обойдя озеро Езерище, вышли на шоссейную дорогу, идущую от Невеля на Городок и Витебск, глубоко врезавшись в расположение соединений врага, прикрывающих подступы к Витебску с севера. 4-я ударная армия оказалась в мешке с очень узкой горловиной. Полученный нашей дивизией приказ, между прочим, свидетельствовал об изменениях, происшедших за два года войны, — если в 1941 году части Красной Армии стремились во что бы то ни стало вырваться из клещей, которыми их охватывал противник, то в 1943 году мы уже сами, глубоко вклинившись в позиции врага, смело залезали в мешок, не боясь, что гитлеровцы могут попытаться перерезать горловину и окружить нас, а сами старались взять гитлеровцев в крепкие клещи.

Колонны дивизии пересекли шоссе Невель — Витебск и двинулись в юго-западном направлении по дороге, которая обрела печальную известность как «трасса смерти». Ширина дефиле между озерами Невель и Еменец меньше 1,5 километра, с севера и с юга вдоль нее проходила линия фронта. Самый опасный участок дороги был около деревень Акулино, Созыкино и Рикшино. Наиболее узкое место в обороняемом частями армии коридоре находилось под постоянным воздействием авиации противника, простреливалось с обеих сторон артиллерией и минометами. У дороги валялись уже начавшие разлагаться трупы десятков убитых лошадей, немало брошенных разбитых грузовиков, тракторов. В деревнях не оставалось ни одного жителя. Стены домов были изрешечены пулями, осколками снарядов, мин, чернели глазницами пустых окон. Этот участок дороги автомашины старались проскочить как можно быстрее. Пехоте здесь тоже нельзя было кашеварить, и для перекура солдаты остановки не делали — по команде «Шире шаг!» или «Бе-гом!» преодолевали опасную зону.

Находившаяся в моем распоряжении грузовая автомашина отдела следовала во втором эшелоне штаба дивизии. Проехав благополучно это опасное место, мы вскоре были в деревне Замошье, где расположился штаб дивизии. Здесь стало известно, что наши части сосредоточиваются в районе деревень Чигрино и Прудок. Большаки превратились в непролазные болота. Моторы автомашин ревели, словно на последнем издыхании, а люди, выбиваясь из сил, укладывали под колеса доски, хворост, бревна. На самых критических участках начинались объезды, которые вскоре, в свою очередь, тоже приходилось объезжать.

Красноармейцы рубили лес, выкладывали бревенчатые дороги, через канавы и ручьи перекидывали мосты. Трудно приходилось артиллеристам — лошади не в силах были вытащить завязшие в грязи орудия, и расчеты, дружно взявшись за колеса, проталкивали орудия вперед.

С большим трудом добрались до деревни Косы, где и решили заночевать: ехать дальше было бессмысленно — в темноте на таких дорогах обязательно застрянешь.

Лишь 23 ноября двинулись дальше, ехали большаком, а кое-где просто по полям, лужайкам. В деревне Чигрино выяснилось, что штаб дивизии уже перебрался на новое место — в деревню Трейчино. Снова пришлось догонять! Когда подъехали к деревне Грязное, обнаружили там около сотни застрявших автомашин, тракторов, повозок. Сориентировавшись по топографической карте, поехали к месту назначения окружным путем — это было значительно дальше, но, как выяснилось, вернее. За нами последовал грузовик военного трибунала дивизии, который около деревни Первое Сорковищино завяз в грязи. Уже которую ночь, скорчившись, провели в машине…

За деревнями Второе Сорковищино и Надоболь сравнительно более утрамбованный большак петлял вдоль реки Оболь. За это время штаб дивизии успел из деревни Трейчино переместиться в деревню Воската. Не доезжая километр до этой деревни, наша автомашина встала — кончился бензин. Но это уже были просто пустяки…

Полки дивизии заняли оборону в окрестностях деревень Косолапы и Туринец, восточнее Воскаты — между озерами Черново и Кошо. К юго-востоку от наших новых позиций — город Витебской области Городок. Там еще враг. Впервые нам пришлось воевать в условиях так называемого «перевернутого» фронта — не в сторону запада, а на восток. Укрепления противника — в лесу, вдоль железнодорожной линии Невель — Витебск. Гитлеровцы окружили нашу группировку со всех сторон, и лишь узкий Рикшинский коридор связывал нас с остальными войсками 1-го Прибалтийского фронта. В то же время мы с трех сторон держали неприятеля в клещах, и все зависело от того, кто кого окончательно отсечет от основных сил и уничтожит.

Дивизия вошла в состав 2-го гвардейского стрелкового корпуса.

Воската и соседние деревни был краем белорусских партизан, и местные жители встретили нас с распростертыми объятиями, как родных и близких. Здесь всем хорошо были известны имена партизанских вожаков — командиров бригад народных мстителей Ноя Елисеевича Халалеева, Аркадия Яковлевича Марченко, Степана Трофимовича Воронова, командиров партизанских отрядов Василия Александровича Сызыкина, Михаила Давыдовича Лангера и других.

Работники отдела квартировались в доме местного жителя Д. Крюкова, два зятя которого были советскими партизанами и в то время сражались с оккупантами где-то в Россонском районе Витебском области.

В тот день, 24 ноября 1943 гада, когда штаб дивизии прибыл в деревню Воскаты, красноармейцы и офицеры разгружали машины, раскладывали свое хозяйство и тут же приступали к работе…

Приехавший в штаб по служебным делам инструктор политотдела 4-й ударной армии; капитан Василий Ратушняк спокойно стоял у окна одного из домов и смотрел на дорогу — ждал приезда работников политотдела дивизии. Вдруг раздался выстрел, и капитан упал замертво — пуля с близкого расстояния попала в голову…

— Убийство! В расположении штаба дивизии среди бела дня застрелили политработника! — взволнованно сообщил мне тревожную весть Й. Чебялис, поручая подключиться к проведению расследования этого из ряда вон выходящего ЧП.

В течение трех суток без сна и отдыха вместе со следователями прокуратуры и отдела контрразведки «Смерш» армии распутывали загадочные обстоятельства этого дела. С привлечением оружейников, медиков, математиков произвели десятки, сотни различных исследований, испытаний, расчетов…

…Два красноармейца переносили из автомашины в дом ящики с документами политотдела. Притащили один, второй. Ящики большие, тяжелые, а на спине еще к тому же болтается автомат, мешает, раздражает… Красноармеец снял его и прислонил к скамье. Вышли во двор, принесли еще один ящик, поставили на пол. Доска пола под тяжестью прогнулась, поломанная, без одной ножки скамья закачалась, автомат упал и, ударившись о деревянный настил, выстрелил.

При помощи следственных экспериментов мы пытались воспроизвести во всех деталях картину происшествия: тот же ящик на том же месте неоднократно опускали на пол и лишь в нескольких случаях прислоненный к скамье автомат падал, а еще реже в связи с этим происходил непроизвольный выстрел.

— Специально, может, не попал бы так точно в голову, — с досадой прокомментировал случившееся один из приглашенных нами специалистов по баллистике.

Всесторонний анализ всех собранных данных неопровержимо подтвердил, что мы столкнулись с несчастным случаем вследствие редчайшего стечения множества обстоятельств. По нашей просьбе математики подсчитали и назвали астрономическую цифру, на которую могло прийтись одно-единственное совпадение всех имевших место обстоятельств данного дела с его трагическими последствиями.

В штабе дивизии состоялся серьезный разговор с командирами и политработниками частей в связи с несчастным случаем. После этого совещания в подразделениях была проведена большая работа по вопросам обращения с оружием и боеприпасами.

13 декабря 1943 года войска правого крыла нашего 1-го Прибалтийского фронта начали Городокскую наступательную операцию.

Наступление частей 16-й стрелковой дивизии развивалось довольно успешно. Главная полоса обороны врага была прорвана. 156-й и 167-й стрелковые полки освободили деревню Ковалевцы в северной части озера Кошо и населенные пункты Родные, Севцы и Аниски.

В дни наступления мне пришлось вновь заниматься побочными делами — допрашивать взятых в плен немецких солдат. У одного из них были обнаружены две фотографии с изображением Каунаса — на фоне зимнего пейзажа Военный музей, теперь Каунасский исторический музей, и вид в центре города на собор, в котором ныне размещается музей витража и монументальной скульптуры.

Мы долго рассматривали эти два небольших снимка. Жадно всматривались в каждую деталь, воскрешая в памяти дорогие сердцу воспоминания…

С воодушевлением прочитали мы в те дни в нашей газете «Родина зовет» приветствие ЦК КП(б) Литвы и Правительства Литовской ССР бойцам и офицерам дивизии по случаю второй годовщины со дня ее образования. Но радостные дни на фронте постоянно сменяются печальными — 21 декабря в бою погиб коммунист, воин-поэт, участник революционного движения в Литве, уроженец Янкайской волости Шакяйского уезда Викторас Валайтис. Читали многие его стихотворения, знали, сколько сил и энергии он вложил в воспитание патриотических чувств у наших бойцов. И вот не стало Виктораса…

В. Валайтис родился в 1916 году и с детства познал тяжкую долю крестьянина-бедняка в буржуазном обществе. Уже с 13 лет Викторас состоял членом подпольного комсомола Литвы, а в 1939 году вступил в ряды Коммунистической партии. Стихи он начал писать еще до войны, но на фронте они стали для него вторым оружием.

После войны останки поэта были перенесены в Шакяйский район, а на доме, где он родился, установлена мемориальная доска.

Как завещание, как предсмертный наказ и ныне звучит его стихотворение «К товарищам»:

Друзья мои! Уж коль погибну я —

Земля мою головушку укроет,

Пусть боль утраты вас не беспокоит,

По мне вы не печальтесь зря!

Вас ждет грядущая великая победа,

Народ, истерзанный в кровавой кабале.

Так бейте же врага, врагу сильнее мстите,

Шагайте твердо по родной земле!

Когда в свободный край вернетесь

И гимном радости вас встретит лес родной,

Скажите — он любил свою Отчизну

И за нее погиб он как герой…

Перевод с литовского Людмилы Чуйко

24 декабря 1943 года войска нашего фронта штурмом овладели городом и крупной железнодорожной станцией Городок — важным опорным пунктом обороны противника на витебском направлении. Части четырех пехотных дивизий врага, занимавшие позиции севернее Городка, оказались отрезанными от своих основных сил.

Волновавший всех вопрос «кто кого?» был окончательно решен в нашу пользу!

В последних числах декабря штаб дивизии переместился в деревню Галдасы, что севернее районного центра Сиротино Витебской области. Здесь мы и встретили новый, 1944 год. Кто-то из штабных работников подсчитал, что 1 января — это 924-й день Великой Отечественной войны. Сколько еще впереди предстоит таких дней, никто в точности, конечно, сказать не мог, но мы все были уверены, что в наступившем году гитлеровская Германия будет разгромлена.

18 января опять сменили дислокацию и подчиненность: переехали в деревню Барсучина и влились в состав 103-го стрелкового корпуса. 10 дней спустя вновь в путь — приехали в деревню Орлея Полоцкого района в распоряжение командира 60-го стрелкового корпуса. В красивом сосняке разместились в прекрасно оборудованных землянках. Я надеялся, что здесь поживем немного дольше, однако пришлось срочно выехать в командировку — через отдел контрразведки «Смерш» армии поступило сообщение, что в Меховском районе задержан красноармеец нашей дивизии. С переданной в мое распоряжение грузовой машиной в районный центр — поселок Езерище тогда приехала группа наших военнослужащих, направлявшихся в распоряжение ЦК КП(б) Литвы и Совнаркома Литовской ССР. Среди них также, были отобранные А. Гузявичюсом для работы в органах НКВД лейтенант Антанас Кяжинайтис, красноармейцы взвода охраны отдела контрразведки Владас Гудайтис, Юлийонас Няура, Пятрас Скурдицкас, Николас Целковас, Пятрас Римкявичюс и Теофилис Мисюнас. Здесь же были следователь прокуратуры дивизии Даниэлюс Чапрацкас, секретарь военного трибунала Маша Аролянскайте и другие. Их будут готовить для выполнения различных обязанностей в освобожденной Литовской ССР. В Езерище сфотографировал на память всю группу, и мы распрощались, желая друг другу поскорее встретиться уже на литовской земле.

В послевоенные годы мне удалось вручить сделанный в Езерище снимок почти всем перечисленным товарищам. Одни из них уже были офицерами — ответственными работниками органов внутренних дел и государственной безопасности, другие на партийной или советской работе.

В райцентре стало известно, что задержанный находится под стражей в деревне Морачёво — по ту сторону большого озера Езерище. На машине по заснеженной дороге туда никак нельзя, было доехать. Пришлось добираться пешком.

Вышли утром следующего дня и, чтобы сократить путь, двинулись напрямик по льду. Днем воздух прогрелся, и на льду образовались огромные лужи. Идти по воде — малое удовольствие, но, прошагав более половины пути, решили не возвращаться. Так брели около 6 километров.

Допросили задержанного. У младшего сержанта оказалась лишь красноармейская книжка, из которой следовало, что он проходил службу в 156-м стрелковом полку. Один из сопровождавших меня красноармейцев взвода охраны отдела его сразу опознал:

— Да ведь это же пулеметчик Иванаускас! Мы с ним были в одной роте еще под Горьким!

Выяснилось, что после ранения он находился в прифронтовом госпитале и от кого-то прослышал, что после излечения его не направят в литовскую дивизию, а пошлют в составе маршевой команды в любую воинскую часть. Иванаускас, не долечившись, из госпиталя, попросту говоря, сбежал. Без направления, без соответствующей справки о ранении, с рукой на перевязи он отправился в сторону передовой на поиски своей дивизии. В Морачёво зашел к местным жителям, попросил поесть. По-русски изъяснялся уж очень плохо, притом с акцентом. Наши люди приняли его за вражеского лазутчика, немедленно задержали, передали расквартированным в деревне военнослужащим.

Иванаускаса я взял с собой, с тем чтобы в полку на него наложили взыскание за самовольный уход из госпиталя, и дело с концом.

В Езерище вернулись поздно вечером и переночевали в дежурной комнате райотдела НКВД. Утром осмотрели поселок, за освобождение которого 16-я литовская стрелковая дивизия и другие соединения 4-й ударной армии вели бои с октября прошлого года. На площади поклонились могиле погибшего в бою за Езерище командира 159-й гвардейской танковой бригады полковника Семена Павловича Хайдукова. На постаменте воздвигнутого памятника советский танк и фотография героя.

По пути в дивизию останавливались в местах упорных прошлогодних боев. Деревня Лобок — полусожжена, вся изрыта немецкими траншеями. От деревни Борок ничего не осталось. Вспомнили, красивая была деревня — вся в зелени, живописно раскинулась на высоком холме. А теперь — ни одного дома, ни одного деревца! Так же выглядела и деревня Блинки.

В отдел вернулись в ночь на 8 февраля. Отдохнуть не удалось, получил новое задание командования.

В СОСТАВЕ ПЕРВОГО ПРИБАЛТИЙСКОГО

В гостях у И. X. Баграмяна. «Не воюем, а кочуем!» Дело немецкого полицая. В дни открытия второго фронта. На даугавпилсском направлении. Военнопленные образца 1944 года.

Получилось так, что, не успев вернуться из Езерища, пришлось вновь отправиться туда же — на этот раз для сопровождения прибывших в дивизию товарищей А. Снечкуса и Ю. Палецкиса. На командном пункте 1-го Прибалтийского фронта они встретились с командующим фронтом генералом армии Иваном Христофоровичем Баграмяном.

Пока проходило совещание, я побывал в следственном отделе управления контрразведки «Смерш» фронта, встретился с начальником отдела, с которым еще раньше был знаком. Более часа мы беседовали по разным служебным вопросам, а на прощание он мне вручил последнее издание Уголовного кодекса РСФСР и обещал также прислать Уголовно-процессуальный кодекс. Это был поистине ценный подарок, ибо имевшиеся у меня экземпляры уже устарели, да и, кроме того, изрядно истрепались.

На КП фронта вернулся, когда совещание только-только кончилось. Однако И. X. Баграмян гостей так сразу не отпустил и пригласил всех поужинать, в том числе и «адъютанта» товарища Снечкуса, то есть меня. Командующий был в хорошем расположении духа, шутил, рассказывал разные истории. За столом напротив меня сидел знакомый с виду генерал. Долго не мог набраться смелости, но в конце концов любопытство взяло верх и я не выдержал:

— Товарищ генерал! Не мог ли встретить я вас в начале войны в 22-й армии?

Генерал улыбнулся:

— Вполне возможно. В составе этой армии мне довелось воевать.

Все обратили внимание на наш разговор, а командующий уточнил:

— Член Военного совета фронта генерал-лейтенант Дмитрий Сергеевич Леонов в 1941 году был членом Военною совета 22-й армии.

Вспомнили первые месяцы войны. Оказалось, что генерал Леонов хорошо знал 179-ю стрелковую дивизию, в которой я служил, рассказал много интересного о ее боевых делах и сообщил, что она продолжает успешно воевать на одном из участков нашего фронта. Это известие меня очень обрадовало — как будто получил добрый привет из давно покинутого родного дома.

Мне не было известно, о чем совещались с командующим фронтом руководители республики, но приподнятое настроение А. Снечкуса и Ю. Палецкиса свидетельствовало о том, что их миссия оказалась успешной. Секретарь ЦК КП(б) Литвы за столом рассказывал о деятельности Компартии Литвы в условиях буржуазного господства. Наши гостеприимные хозяева знали об этом немного, и все с большим интересом слушали рассказы А. Снечкуса, задавали вопросы, искренне восхищались мужеством и самоотверженностью революционеров. Когда генерал Леонов спросил, как в условиях подполья оформлялся прием в члены партии, товарищ Снечкус, указывая на меня, сказал:

— Вот пусть он расскажет, как его принимали в партию!

Я смутился, встал, видимо, покраснел до ушей.

— Сидите, сидите, — предложил мне сесть командующий.

— Осенью 1938 года в Каунасе, хорошо помню, на улице Италии — была у нас такая — я пришел на явку к товарищу Пиюсу — это партийная кличка Антанаса Юозовича тех лет. Передал ему почту, получил маленький бумажный сверток для вручения Адомасу…

— Товарищ Адомас — Мескупас был членом Секретариата ЦК партии, — пояснил А. Снечкус.

— Уже попрощались, собирались разойтись, как вдруг товарищ Снечкус меня спросил, сколько мне лет. Я ответил — двадцать. «А ты собираешься вступать в партию?» Я опешил: «Разве я не в партии? Ведь еще в 1935 году меня из комсомольской ячейки перевели на конспиративную партийную работу!» Товарищ Снечкус возразил: «Ты выполняешь партийные поручения, будучи комсомольцем, но в члены партии ведь тебя никто не принимал». «Так примите же меня в партию!» Антанас Юозович добродушно улыбнулся — вот точно так, как сейчас он улыбается…

Все весело засмеялись, а Снечкус просто расхохотался. Когда оживление за столом улеглось, я продолжил:

— Антанас Юозович мне тогда сказал: «Вот теперь я услышал твое заявление о приеме в партию». Если не это доброжелательное вмешательство товарища Снечкуса, видимо, оставался бы я комсомольцем до самой легализации Компартии Литвы.

— Так все и было, — подтвердил А. Снечкус. — Яцовскис тогда исполнял обязанности связного, так сказать, тайного курьера Секретариата ЦК партии, и на очередном заседании Секретариата мы его приняли в партию. Понятно, никаких письменных заявлений, протоколов, партийных билетов не было. А вот в 1940 году, после легализации партии, пришлось давать уже письменные отзывы в подтверждение партийного стажа коммунистов-подпольщиков.

Беседа за ужином затянулась далеко за полночь. Командующий предложил заночевать на КП фронта, но Снечкус спешил в дивизию, и мы еще затемно прибыли в деревню Орлея в сопровождении выделенной группы бойцов охраны.

В своей книге воспоминаний И. X. Баграмян об этом визите руководителей Литовской ССР писал:

«Впервые я встретился с Антанасом Юозовичем вскоре после проведения Городокской операции. Он тогда приезжал с Ю. И. Палецкисом, чтобы посетить 16-ю Литовскую стрелковую дивизию, входившую в состав войск нашего фронта. Встреча состоялась на командном пункте фронта в Езерище. Еще тогда А. Ю. Снечкус произвел на меня глубокое впечатление»[7].

И далее:

«Встреча с руководителем литовских коммунистов явилась началом тесного взаимодействия командования 1-го Прибалтийского фронта с руководством Коммунистической партии и правительства Литовской Советской Социалистической Республики, которое осуществлялось до конца нашего пребывания на литовской земле»[8].

30 лет спустя, во время похорон А. Снечкуса, я оказался рядом с прибывшим в Вильнюс заместителем Министра обороны СССР Маршалом Советского Союза И. X. Баграмяном. Он несколько раз внимательно посмотрел на меня, а потом спросил: «На фронте не вы ли были адъютантом Снечкуса?» Маршал просто ошеломил меня своей поразительной памятью!

В феврале — марте 1944 года войска 1-го Прибалтийского фронта во взаимодействии с войсками Западного фронта предприняли наступление под Витебском и, прорвав оборону противника, улучшили свои позиции на витебском направлении.

Наша дивизия в этих боях не участвовала. Она находилась в резерве фронта или 4-й ударной армии и все время перемещалась с места на место вдоль фронта по северным районам Витебской области. Известному литовскому писателю — воину дивизии и острослову — Йонасу Марцинкявичюсу принадлежит авторство каламбура тех дней: «Не воюем, а кочуем! Не доблестная дивизия, а табор цыганский!»

15 февраля дивизия опять совершила марш — согласно поступившему приказу направились через Городок в деревни Шелепино и Козыреве. В отделе опять не хватало одного водителя, и мне вновь пришлось стать шофером грузовика. Здесь дороги уже были вполне приличные. Ехали по знакомым местам — через населенные пункты Салище, Маскаленяты и Большая Коша. Город Городок приказано было проскочить как можно быстрее, ибо немцы систематически обстреливали его из дальнобойных орудий. В разных местах слышались разрывы тяжелых снарядов. В город прибыли по шоссе с севера — со стороны Невеля. Проехали мост и попали в центр города. Перед нашим взором предстала знакомая картина — большинство каменных зданий разрушено, кругом печные трубы, груды битого кирпича. Тем не менее на улицах было немало людей — военных и гражданских. Они быстро перебегали обстреливаемые участки улиц и затем спокойно продолжали путь. Никакой паники, никакой суеты, всюду образцовый порядок. В самый разгар немецкого артналета бойкая девушка-регулировщица преспокойно оставалась на своем посту на перекрестке, продолжая регулировать уличное движение — четко отмахнула нам флажками, указывая дорогу. В деревне Заозерье связной сообщил нам место дислокации штаба дивизии.

По случаю праздника — Дня Красной Армии и Военно-Морского Флота работники отдела и бойцы взвода охраны выпустили стенгазету. Собралось немало интересного материала — небольшие статьи, заметки, стихи. Капитан Й. Юргайтис передал для стенгазеты фотографию его земляка лейтенанта М. Жабинскиса, погибшего в районе Невеля, а также его записную книжку со следами крови. 11 октября 1943 года Жабинскис сделал в ней последнюю запись:

«Товарищи!

Если я погибну за свободу и независимость нашей Родины, сообщите моим близким, что я до конца остался верен делу Коммунистической партии и погиб как верный сын партии!»

До начала Отечественной войны в 1940–1941 годах М. Жабинскис был работником органов государственной безопасности в Кретингском уезде Литовской ССР. Его фотографию и записную книжку в развернутом виде поместили в центре стенгазеты в черной траурной рамке.

Ныне записная книжка М. Жабинскиса с его предсмертной записью экспонируется в Музее революции Литовской ССР, в Вильнюсе.

24 февраля возвратились на старое место — в деревни Большие Старинки и Борсучина. Гитлеровцы теперь уже вынуждены были прекратить обстрел Городка, но они еще держались в Витебске и его окрестностях.

14 апреля штаб дивизии вновь расположился в деревне Воскаты. Кто-то пошутил: «Дважды Воскатская дивизия!» Незаметно пролетел второй месяц весны.

Погода 1 мая выдалась далеко не весенняя — непрерывные дожди, пронизывающий ветер, холод. Деревенские улицы превратились в непролазную грязь такую густую и вязкую, что иногда можно сапог в ней оставить. Автомашинам и вовсе не-проехать. Однако все это не могло испортить наше праздничное настроение.

В подразделениях с большим вниманием читали и перечитывали приказ Верховного Главнокомандующего, посвященный Дню международной солидарности трудящихся всего мира. Содержание и боевой дух этого документа вдохновляли всех на новые подвиги во имя победы над врагом.

4 мая перебрались в деревню Глушицы, но, видимо, опять ненадолго, ибо весь транспорт из-за бездорожья остался в Воскатах. Здесь и состоялся судебный процесс над одним из изменников Родины, о котором я хочу рассказать подробнее.

12 мая Военный трибунал 16-й стрелковой дивизии в открытом судебном заседании в присутствии множества местных жителей и военнослужащих разбирал дело изменника Родины Ивана Крюкова, 1912 года рождения, уроженца деревни Воскаты.

В начале войны Крюков, как и тысячи советских людей, был мобилизован в Красную Армию. Однако он решил не воевать: дескать, немцы ему лично ничего плохого не сделали. Руководствуясь этой логикой предателя интересов Родины, Крюков дезертировал, просочился через линию фронта и вернулся в Воскаты, которые к тому времени уже были оккупированы гитлеровцами. В 1942 году советские партизаны провели на захваченной врагом территории призыв в армию и вторично мобилизовали И. Крюкова, которого в составе группы из 300 новобранцев направили через линию фронта в Красную Армию. Однако он вновь дезертировал, пришел в Городок к гитлеровскому наймиту, некоему Мордику, и попросился на службу в полицию. Крюков не обманул надежды оккупантов. Недолго прослужив рядовым полицаем, он вскоре за усердие получил повышение и стал командиром отделения, облачился в немецкое обмундирование. Еще через две недели оккупанты назначили Крюкова помощником начальника полиции Маскаленятской волости. Ничего не скажешь, карьера молниеносная!

— Какие задачи ставились перед полицией? — задал подсудимому вопрос военный прокурор.

— Мы получили инструкцию вести борьбу против советских партизан — убивать членов их семей, сжигать деревни, находящиеся вблизи леса, арестовывать и истреблять местных жителей, недовольных оккупационной властью, оказывать всяческое содействие немецкой армии.

— Как вы выполняли эту инструкцию оккупантов?

Крюков молчит. Стоит, понурив голову, не поднимает глаз на сидящих здесь уже опрошенных очевидцев его зверств и тех, кто по счастливой случайности остался в живых.

Председатель трибунала повторил вопрос. Перед лицом неопровержимых улик Крюков признается:

— В январе 1943 года я вместе с другими полицейскими приехал в деревни Чистики и Аниски. Там мы спалили все дома, а людей согнали в деревню Маскаленяты.

Прокурор: Как были одеты изгнанные из домов люди?

Крюков: Мы людей гнали полуодетыми, кое-кто из них шел босым.

Прокурор: Какая была в то время погода?

Крюков: На дворе стоял мороз.

Прокурор: Расскажите более подробно, как сжигали дома?

Крюков: Я лично сжег восемь домов. Это было ночью. Заходил в избы, приказывал всем, как стоят, не одеваясь, бежать во двор. Кто медлил, того бил прикладом винтовки. Один старик заявил, что никуда из своего дома не уйдет, потому я его застрелил. Как и другие полицейские, забирал приглянувшиеся мне в домах вещи.

В деревне Большая Коша гитлеровцы расстреляли местного жителя Осипенко и его дочь за то, что они передали партизанам где-то подобранную винтовку. После этого Крюков явился в дом Осипенко и, обнаружив там тяжело больную жену расстрелянного, убил ее из карабина, а дом поджег.

Гитлеровцы поручили Крюкову и полицейскому Жмуйде арестовать жену и сестру партизана Киреева и отконвоировать их в полицию Городка. Однако по дороге они застрелили обеих женщин.

— Они были убиты по приказу немцев? — спрашивает прокурор.

— Нет, нам приказали арестованных под конвоем доставить в Городок.

— Почему же они были убиты?

— Мы их повели из деревни Маскаленяты в сторону Городка. Но я тогда захотел порыбачить, а Жмуйде тоже нужно было идти домой. Тогда я предложил: «Чего нам с ними возиться. Давай лучше их сразу пристрелим, и дело с концом!» Мы их отвели в кустарник и там прикончили. После я и Жмуйда разошлись кто куда.

В деревне Костьянова у озера Черново полицейские, среди которых был и Крюков, арестовали сельского учителя, приволокли его в поселок Загурье, в мороз на снегу раздели догола, избивали шомполами, стреляли из пистолета у самого уха. Затем палачи отвезли учителя на санях в поле, где его застрелили и тело бросили. Местные жители подобрали останки учителя и похоронили.

Кажется, не будет конца этому перечню кровавых преступлений — одно ужаснее другого.

— Укажите причины, в силу которых вы совершали все эти злодеяния, — обращается к Крюкову председатель трибунала, пытаясь разобраться в психологии преступника.

— Я думал, что немцы победят и Красная Армия никогда больше не вернется.

Вот и вся психология изменника, все его «оправдание».

Военный трибунал вынес суровый приговор. За измену Родине, за страдания, за кровь невинно замученных людей предателя повесили на деревенской площади.

Находясь во втором эшелоне, дивизия все время была в состоянии полной боевой готовности. Все без исключения — от командира дивизии до рядового бойца — сознавали необходимость максимально воспользоваться этой неожиданно предоставленной нам передышкой. Занятия по боевой подготовке в полках и подразделениях не прерывались ни на день. Бойцы учились усердно, хорошо понимая, что каждый усвоенный ими урок, любые вновь полученные знания помогут в бою. Всем было ясно — повоевать еще придется, гитлеровцы сами подобру-поздорову не уберутся, их надо будет силой выбивать с родной земли.

Особенно успешно проходили занятия на специально организованных учебных сборах для сержантов и рядовых по сокращенной программе курса военного училища. Проверка знаний показала, что за сравнительно короткий срок слушатели сборов отлично усвоили программу. Они хорошо изучили материальную часть, умело пользовались оружием, правильно ориентировались по карте, неплохо разбирались в тактике боя. После возвращения в свои роты, батареи, взводы эти ребята передавали накопленные знания своим боевым товарищам. Практические занятия показали, что многим сержантам можно было смело доверить офицерские должности, а рядовым, прошедшим на сборах обучение, присвоить сержантские звания. Впоследствии все так и было сделано.

В одну из майских ночей мне довелось присутствовать на занятиях наших дивизионных разведчиков, которые отрабатывали тему: «Действия разведчиков ночью на освещенной ракетами местности».

В те дни в части дивизии пригласили, представителя государственной автомобильной инспекции управления рабоче-крестьянской милиции Калининской области, который экзаменовал военнослужащих, желающих приобрести водительские права. Собралось немало народу. Мое удостоверение на право вождения автомобиля осталось в Вильнюсе, и поэтому я тоже решил сдать экзамены. Практическую езду, в том числе и по вождению мотоцикла, выдержал успешно, а вот по правилам дорожного движения здорово путал — сдавал без всякой подготовки и особенно плохо знал правила, относящиеся к трамвайному движению. Инспектор поинтересовался: в чем же дело?

— Видите ли, в Литве ни в одном городе не было трамвая. До 1926 года по Каунасу ходила конка, и я мальчишкой бегал за ней, прыгал на подножку. А на трамвае впервые ездил в Москве и не успел усвоить, когда он имеет преимущественное право проезда перекрестка.

Инспектор рассмеялся:

— Ну ладно, на фронтовых дорогах трамваев не встретите.

На выданных удостоверениях водителя инспектор проставил штемпель: «Ускоренный», то есть экзамен без специальной подготовки. С удовольствием рассматривал я полученные права шофера-профессионала третьего класса, а также права мотоциклиста. Теперь уже буду сидеть за рулем вполне официально.

Наступило лето. Газеты и радио на радостные вести в те дни не скупились, и одна из них была такова: 6 июня союзнические войска высадились на севере Франции и открыли второй фронт против гитлеровской Германии.

Услышав это сообщение, бойцы спрашивали о горечью: где же был второй фронт до 1944 года? Почему не открыли его в 1942-м? В 1943-м? Ведь каждый день стоил невиданных жертв и страданий. Теперь же, когда стало очевидно, что Красная Армия способна своими силами разгромить гитлеровскую Германию и освободить страны Европы от фашистского порабощения, они открыли второй фронт! Тем не менее мы понимали, что это событие сыграет известную роль в деле скорейшего окончания войны, сбережет нашу солдатскую кровь.

15 июня первая полоса дивизионной газеты «Тевине шаукя» вышла под крупным заголовком «Красная Армия освободит Литву от немецких оккупантов!». Ниже была помещена моя линогравюра: на развернутом знамени призыв «За Советскую Литву!», а на его фоне — бойцы в автоматами, устремленные вперед. Вдали, за извивающейся рекой Нярис, у башни Гядиминаса[9], взывает о помощи закованная в цепи аллегорическая фигура женщины, символизирующая порабощенную Литву.

23 июня войска 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов начали Витебско-Оршанскую операцию, а 26 июня в 22 часа столица нашей Родины Москва салютовала доблестным войскам двух фронтов, овладевшим городом Витебск, 20 артиллерийскими залпами из 224 орудий.

В окрестностях Витебска были окружены и разгромлены 5 вражеских дивизий. Гитлеровцы отходили под ударами Красной Армии. С минуты на минуту мы ждали, что придет и наш черед. Части дивизии перебазировались в лес вблизи железнодорожной станции Дретунь — между Неведом и Полоцком.

В эти дни из газет мы узнали, что 16 июня в Москве первый заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР Н. М. Шверник вручил орден Ленина и медаль «Золотая Звезда» Героя Советского Союза лейтенанту В. Бернотенасу, который в своем выступлении по поручению награжденных сказал:

«От имени красноармейцев и офицеров литовского соединения Красной Армии я заверяю наше правительство, нашего Верховного Главнокомандующего в том, что мы, литовцы, до тех пор не сложим оружия, пока совместно со всеми народами Советского Союза окончательно не прикончим фашистского зверя в его собственном логове!»

Наконец пришел долгожданный приказ — наступать!

Дивизия прикрывала правый фланг 4-й ударной армии, продвигающейся на Полоцк. Первыми пошли вперед подразделения 156-го стрелкового полка, а с 1 июля уже все части дивизии с походного рубежа в районе к северо-востоку от города Дретунь гнали гитлеровцев, не давая им передышки и возможности закрепиться на промежуточных рубежах.

Во время наступления части 16-й стрелковой дивизии перерезали железнодорожную линию Полоцк — Псков и освободили две железнодорожные станции, а 4 июля участвовали вместе с другими соединениями в освобождении Полоцка. По этому случаю приказом Верховного Главнокомандующего была объявлена благодарность всем войскам, участвовавшим в боях за освобождение этого важного железнодорожного узла и сильно укрепленного района гитлеровской обороны, прикрывавшего направление на Двинск (Даугавпилс).

Впервые в приказе Верховного Главнокомандующего был упомянут крупный латвийский город Даугавпилс и даугавпилсское направление, и мы с нетерпением ожидали упоминания в скором времени швянчёнского, утенского или паневежского направлений. Ведь это уже родная Литва!

В боях за Полоцк гитлеровцы сопротивлялись с упорством загнанного зверя. Так, 2 июля фашисты неоднократно пытались контратаковать 167-й стрелковый полк, но безуспешно — все контратаки были отбиты, враг понес большие потери.

Во время Полоцкой наступательной операции, когда бои шли уже на подступах к самому городу и до его освобождения оставались считанные часы, погиб смертью храбрых командир 156-го стрелкового полка подполковник Анатолий Кеселис. Он был литовец родом из Сибири и уже в гражданскую войну служил в рядах Красной Армии.

Сначала Кеселис был начальником отдела войсковой разведки штаба дивизии, и на фронте под Орлом мне неоднократно приходилось с ним общаться, помогая при опросе захваченных «языков». Затем принял полк. И вот в Полоцке мы навсегда попрощались с верным сыном своей Отчизны Анатолием Кеселисом…

С тяжелым сердцем покидали мы этот город. Лежал он тогда в развалинах, изуродованный и истерзанный. Кое-где еще дымились пепелища. На улицах путь преграждали завалы — спиленные столбы, какие-то бочки, скрученные провода, сломанная мебель, различные предметы домашнего обихода. Вместе со своими четвероногими помощниками — специально обученными служебными собаками — саперы уже занимались своим делом — тщательно проверяли каждый дом, каждый двор, закоулок, и в результате на стенах появлялись надписи: «Мин нет!»

Неглубокую речушку Полоту одолели вброд. Мост через Двину был взорван, и его искореженные железные фермы и быки зловеще торчали из воды. Однако рядом по сооруженному саперами новому деревянному мосту непрерывным потоком двигались на противоположный берег грузовики, артиллерийские орудия, обозы, пехотинцы…

Бросили прощальный взгляд в ту сторону, где остались дорогие нам могилы, и машина устремилась дальше на запад, туда, где части дивизии вели бои с отступавшим противником. Немцы то тут, то там предпринимали контратаки, стремясь дать возможность своим основным силам оторваться от преследования. После захода солнца они открывали огонь из пушек и минометов по нашим позициям. Подобные «концерты» повторялись каждую ночь. Дело в том, что, не имея возможности вывезти все свои боеприпасы, гитлеровцы старались их израсходовать и в то же время под гром артиллерийской канонады незаметно отвести свои войска. В связи с этим все мы эти дни спали в отрытых щелях. Хорошо, что все эти дни стояла сухая, теплая погода.

11 июля 16-я литовская стрелковая дивизия последний день вела боевые действия у рек Нища и Дрисса. За две недели наступления на полоцком направлении она освободила 148 населенных пунктов, в том числе три железнодорожные станции, захватила большие трофеи, уничтожила свыше 2000 гитлеровцев.

В ночь на 12 июля начался долгожданный марш в Литву. Было известно, что бои развернулись на территории Литовской ССР, а наша дивизия еще воевала под Полоцком.

Некоторые бойцы, не скрывая обиды, спрашивали: «Как это будут освобождать Литву без нас?..»

Командирам и политработникам приходилось проводить большую разъяснительную работу, убеждая личный состав, что и здесь, у Полоцка, громя врага, мы также помогаем освобождать Литву. Когда командующему фронтом генералу армии И. X. Баграмяну стали известны настроения некоторых наших воинов, он позвонил комдиву и сказал: «Надо успокоить товарищей — литовской дивизии еще немало придется повоевать за освобождение своей республики!»

Итак, 12 июля мы начали марш из района Полоцка через Ветрино, Шарковщину, Тверячюс, Сведасай, Субачюс, Паневежис, Шядуву. Предстояло пройти 500 километров и 2 августа сосредоточиться в районе Шяуляя.

На марше мы услышали радостную весть о том, что войска 3-го Белорусского фронта разгромили окруженную 15-тысячную группировку противника и 13 июля освободили столицу Литовской ССР город Вильнюс!

В тот день в дивизии царило небывалое оживление, у всех было приподнятое настроение, и мы друг друга поздравляли по нескольку раз!

15 июля штаб дивизии остановился на привале в окрестностях местечка Жуковщизна. Здесь же сосредоточились отряды белорусской партизанской бригады. Состоялась душевная, радостная встреча. В честь отважных народных мстителей участники художественной самодеятельности дивизии устроили концерт. Партизаны расселись полукругом, обвешанные оружием самых разнообразных систем чуть ли не из всех стран Европы. Один был вооружен немецким автоматом, у другого увидел хорошо знакомый мне по службе в литовской буржуазной армии бельгийский пистолет «ФН». Кто-то хвалил свою винтовку французского производства… У каждого на ремне висели по две-три гранаты — наши и немецкие. У многих в чехлах были самодельные длинные ножи. Некоторые партизаны носили немецкие шинели, френчи.

Мы тогда находились далековато от передовой — даже артиллерийской канонады не было слышно, — но народные мстители все же ни на минуту не расставались со своим оружием — таков был непреложный закон партизанских будней, ставший привычкой. Состав отряда был весьма пестрый — и мужчины, и женщины всех возрастов. Степенно о чем-то беседовали седовласые бородатые старики, а рядом вооруженные подростки, почти дети. Смотрел я с любовью на этих людей с мужественными обветренными лицами, готовых в любую минуту выполнить самое опасное задание командования, а в душе моей теплилась надежда, что скоро где-нибудь в Литве вот так же встречу своего брата Александра…

Во время боев под Полоцком у меня появилась дополнительная работа — начальник отдела приказал подключиться к опросу военнопленных, которых было настолько много, что переводчики штаба дивизии и полковых штабов были просто не в состоянии справиться со своими обязанностями. Еще никогда наши части не брали такого количества пленных, как в этих боях. Впервые пришлось столкнуться с «тотальными» немецкими солдатами, призванными Гитлером в армию после объявленной им так называемой тотальной мобилизации. Это были, как правило, престарелые и больные люди либо безусые юнцы. Смертельно напуганные гитлеровской пропагандой о том, что большевики якобы расстреливают немецких военнопленных, они сначала не могли вымолвить ни слова. Но, постепенно успокоившись, начинали понимать, что никто не собирается их убивать, и они охотно рассказывали об обстановке на своем участке фронта, о настроениях среди солдат, а также о положении в фатерлянде, то бишь в Германии. Один показал письмо, полученное от родителей из Любека. Город подвергся основательной бомбежке авиацией союзников. Люди живут в уцелевших подвалах или землянках. Родители молят бога, чтобы скорей кончился этот кошмар.

Беседовал я с ними и просто удивлялся происшедшей метаморфозе — этакие агнцы, прямо ангелы. «С Гитлером — ничего общего. Воевать не хотели. Массовые убийства людей? Ничего об этом не знали». Одним словом, мы здесь вроде ни при чем…

В ближнем тылу противника наши славные разведчики из засады разгромили немецкий обоз, и среди захваченных в плен военнослужащих оказался также старший лейтенант — ветеринарный врач.

Привели его в штаб дивизии, щеголеватого, при всех регалиях, причем с чемоданом в руках. При допросе он пытался создать о себе впечатление как о личности интеллектуальной, культурной, не причастной к совершаемым нацистами преступлениям. Он то и дело повторял:

— Мое дело было только лошадей лечить…

Однако, когда для досмотра был открыт его чемодан, все ахнули: рядом с аккуратно сложенным бельем и предметами личного туалета красовались изделия из фарфора, старинные шкатулки искусной работы, столовое серебро, старательно свернутые в трубку, снятые с подрамников, исполненные маслом картины — два пейзажа и один натюрморт, а также наручные часы разных марок, серьги с драгоценными камнями, золотые обручальные кольца и другие вещи, награбленные у местного населения.

Больше всех увиденное огорчило участвовавшего в допросе лейтенанта Г. Рольникаса, который, укоризненно покачав головой, сказал:

— Интеллигентом еще называетесь. Как вам не стыдно, ведь вы врач?!

Г. Рольникас был уже пожилой человек, высокоэрудированный юрист, получивший высшее образование в Германии. Он был по характеру очень мягкий, добродушный и настолько деликатничал при допросе военнопленных, что над ним даже иногда незло подтрунивали: «Доктор Рольникас опять по-отечески журил эсэсовских изуверов: „Фи, нехорошо так!“».

Нам показалось, что и на сей раз он собрался читать нравоучения немецкому офицеру-мародеру, когда тот в свое оправдание начал лепетать, что он, дескать, брал все это только с благородной целью — уберечь произведения искусства от невежественных немецких солдат, которые могли всю эту прелесть уничтожить…

— И наборы серебряных ложек, ножей, вилок, серьги, кольца — все это вы тоже прибрали к рукам ради их спасения от варварства ваших соплеменников? — с возмущением спросил Рольникас.

Немецкий офицер сразу сник, долго молчал и наконец признался:

— Все хватали, так и я соблазнился…

Кое-кто из красноармейцев возмущался: «Чего мы с ним возимся, куда-то ведем да к тому же кормим. Они наших безжалостно тысячами убивали!»

Нелегкая была задача у политработников и командиров убедить наших людей в том, что по отношению к пленным мы обязаны соблюдать требования международной конвенции: «Поймите, ведь мы не фашисты и не можем следовать примеру гитлеровцев!» Приводили и другой аргумент: «Оккупанты разрушили наши города, заводы, больницы, школы — заставим их все это восстанавливать!»

НА ЗЕМЛЕ ЛИТОВСКОЙ

Памятный день. Преступления изуверов. Подвиг на хуторе Тринаполис. Шяуляй наш! Диверсанты не прошли. Предатель дал показания.

16 июля 1944 года стал памятным для каждого воина 16-й литовской стрелковой дивизии — в этот день около деревни Дисна Игналинского района мы пересекли границу Литвы. Трудно описать чувства, которые овладели закаленными в боях, видавшими виды, испытавшими все тяготы войны фронтовиками. Мы плакали, не стыдясь слез. Более трех лет бойцы дивизии жили мечтой об этом счастливой мгновении.

Привал устроили всего в нескольких километрах от границы — у озера Эржветас в деревне того же наименования. Заслышав, что прибыло литовское соединение, на улицу высыпали нас встречать все жители деревни — и стар и млад. Кругом были счастливые лица, крепкие рукопожатия, слезы радости…

На следующий день прибыл в город Швянчёнис. Бродил по его улицам и с трудом узнавал уездный центр, который до войны неоднократно посещал — всюду следы бомбежек и недавно прошедших боев.

Около развалин единственной в Литве фабрики по переработке лекарственных трав меня остановил местный житель, но национальности поляк, который в 1940 году проживал в Швянчёнеляе, что в 12 километрах западнее Швянчёниса. Я тогда там служил в должности политрука роты 9-го пехотного полка литовской Народной армии, и он меня узнал. Вспомнили общих знакомых, друзей. Мой собеседник в начале оккупации скрывался от преследования гитлеровцев, а потом вплоть до освобождения воевал в партизанском отряде. Рассказал о страшных злодеяниях, совершенных здесь оккупантами и их пособниками — литовскими буржуазными националистами, о массовых убийствах ни в чем не повинных людей. Более трех тысяч человек были убиты гитлеровцами 9 октября 1941 года в лесу около Швянчёнеляя, у реки Жеймяна. Расстреливали без разбора всех, в том числе и грудных детей. Немало слышал рассказов о зверствах фашистов, многое из того, что они творили на оккупированных ими землях, видел воочию сам, но то, что узнал в Швянчёнисе, глубоко потрясло меня.

Рассказ партизана дополнил крестьянин — непосредственный свидетель этих преступлений. Его, как и многих других жителей, палачи заставляли рыть, а после экзекуции закапывать рвы, наполненные трупами умерщвленных людей. Изверги убивали детей на глазах у матерей, годовалых, двухлетних малышей хватали за ножки и разрывали тельца пополам, разбивали головки своих жертв о пни, камни, стволы деревьев. Затем сбрасывали в ров…

Стояли жаркие июльские дни. Наша дивизия, делая иногда по пыльным, забитым войсками дорогам по 50 и более километров в сутки, проследовала через населенные пункты Даугелишкис, Даугайляй и Ужпаляй на запад, а я тем временем по заданию руководства отдела пять дней находился в Вильнюсе. Мне было поручено решить ряд вопросов с руководством НКВД Литовской ССР и вернуться в дивизию вместе с представителем территориальных органов для осуществления координации действий комиссариата и нашего отдела в ходе дальнейшего освобождения территории республики.

Приехал я в Вильнюс на девятый день после его освобождения. Всюду еще были видны следы ожесточенных уличных боев. Кое-где стояли подбитые танки — немецкие и наши, самоходные орудия, автомобили, а на тротуарах — неубранные груды битого стекла и горы щебня. Город сильно пострадал во время штурма, многие дома разрушены до основания. Тяжелое впечатление оставлял центр Вильнюса, особенно главная улица, где почти не сохранилось целых зданий. Гостиница «Жорж» (ныне гостиница «Вильнюс») пострадала от пожара, и окна зияли черной пустотой. И все же, сравнивая с виденным в Великих Луках и Полоцке, я не сомневался, что Вильнюс можно будет восстановить быстрее.

В военной комендатуре узнал, что Центральный Комитет Компартии Литвы и правительство республики обосновались в уцелевшем трехэтажном здании на Кафедральной площади (теперь площадь Гядиминаса). Там встретил много знакомых, в том числе и бывших партизан. Удалось побеседовать с М. Шумаускасом, который руководил партизанами на севере Литвы, спросил, не слышал ли он что-нибудь о брате. О судьбе Александра и его боевых товарищей он ничего не знал.

Выдалась свободная минутка, и я завернул на улицу Лабдарю. В доме под номером 2а в квартире 16 я снимал перед началом войны комнату. Вошел во двор. Завидев меня в воротах, дворник от удивления опустился на скамью — никак не ожидал встретить живого.

Дом уцелел, только никого из его жильцов не осталось. Моих тихих, милых хозяев фашисты убили на фабрике смерти в Панеряе, что в 8 километрах юго-западнее Вильнюса, на левом берегу реки Нярис. Здесь было уничтожено 100 тысяч мирных жителей Вильнюса — стариков, женщин, детей, военнопленных…

Дворник рассказал, что после захвата Вильнюса гитлеровскими войсками в нашу квартиру ворвались гестаповцы, которые произвели обыск и забрали все принадлежавшие мне вещи…

Вместе с сотрудником НКВД республики мы догнали дивизию в местечке Шимонис. Приблизительно в 15 километрах отсюда город Купишкис, а еще немного дальше на восток — Паневежис, который к тому времени также уже был освобожден. Соединения Красной Армии вели боевые действия под городом Шяуляй, но части литовской дивизии находились во втором эшелоне и в боях все еще участия не принимали.

Когда колонны дивизии проходили через местечко Субачюс, внезапно послышались душераздирающие крики:

— Дядя, дядя!

Девушка, громко рыдая, уткнулась в грудь седовласого красноармейца. Всех ее близких гитлеровцы убили в лесу Паюосте около Паневежиса, и только лишь она одна осталась в живых из всей многочисленной семьи. Во время оккупации девушка скрывалась у местного жителя-литовца. Этот крестьянин, рискуя жизнью всей своей семьи, спас от неминуемой гибели 9 советских граждан.

Мы проехали на хутор Тринаполис на опушке леса, принадлежавшего когда-то помещику Комарасу. Вот здесь и нашли надежное убежище люди, обреченные гитлеровцами на смерть. Беседовали с хозяином дома — крестьянином Юозасом Маркявичюсом. Ему на вид было около пятидесяти. Показывал землянку, в которой вместе со своими сыновьями укрывал евреев. Рассказывал просто, даже не думая о том, что совершил подвиг. «Ведь людей-то надо было спасать», — пояснял Маркявичюс. Первый явился к нему бежавший из Паневежского гетто житель местечка Субачюс с тремя детьми. Их мать уже была расстреляна. Затем здесь нашел приют адвокат из Варшавы, который каким-то чудом вырвался из немецкого лагеря для военнопленных. Вместе с ним пришли еще двое — учитель английского языка и шофер. Нашел себе здесь укрытие и один подросток из Вильнюса. Он был среди расстреливаемых в Паняряе, но после ружейного залпа живым упал в ров и до поздней ночи неподвижно пролежал под телами убитых. Ночью выкарабкался наружу и, не замеченный выставленными вокруг часовыми, скрылся в лесу. Долго бродил он по Литве, пока не оказался в землянке Маркявичюса. Здесь же спаслась и племянница нашего бойца.

Маркявичюс рассказал:

— Жене ничего не говорил, она и понятия не имела, что на хуторе кроме нас живут еще какие-то посторонние. Она только иногда удивлялась, что семья так много съедает хлеба, что теперь почаще, чем раньше, приходится его выпекать.

Чтобы люди зимой не мерзли, Маркявичюс с сыновьями накалял на костре до предела камни, обматывал их в тряпье и нес в землянку.

— Ваши «квартиранты» как-нибудь оплатили эти неоценимые услуги?

— Что вы, что вы, — махнул рукой Маркявичюс. — Как они могли оплатить, если у них немцы все забрали. Ведь они к нам полуголые пришли. Да и не взял бы я никакой платы!

Возвращаясь в Субачюс, мы всю дорогу говорили о том, что человеческая доброта живет даже тогда, когда кругом свирепствуют ни с чем не сравнимая жестокость и ненависть.

Вернувшись с хутора, узнал, что мне уже поручена новая напряженная работа — задокументировать показания свидетелей о преступлениях гитлеровских оккупантов и их пособников на территории тогдашнего Паневежского уезда. Весь день не разгибаясь работал в Купишкисе, опросил 23 местных жителя, которые нарисовали жуткую картину беззакония и произвола. Сразу после захвата немецкими войсками Купишкиса и его окрестностей, то есть в конце июня 1941 года, местные литовские буржуазные националисты первым делом расправились с коммунистами, комсомольцами, советскими работниками, не успевшими эвакуироваться в тыл страны, со многими крестьянами-бедняками, единственная «вина» которых состояла в том, что в 1940–1941 годах, в результате осуществления Советской властью земельной реформы, они получили землю. Жертвами фашистского террора стали также граждане, которые когда-либо просто выразили симпатии к Советской власти. Этих людей арестовывали, избивали, подвергали жестоким пыткам, после чего большинство из них были расстреляны в Славинчишской роще вблизи железнодорожной станции. Там погибли председатель исполкома Купишкского волостного Совета Пятрас Шинкунас, депутат Народного сейма Литвы, участник революционного движения Стасис Мураускас, крестьяне Миколас Шматавичюс, Йонас Бальчюнас и другие. Палачи расстреливали свои жертвы также и на городском кладбище.

Уже после войны Государственная комиссия по расследованию преступлений гитлеровцев на территории Литовской ССР установила, что во второй половине 1941 г. в Купишкском районе было расстреляно около 3800 человек.

Опрошенные свидетели тогда называли фамилии многих организаторов и непосредственных участников этих массовых убийств. Ими, в частности, были назначенный гитлеровцами комендант Купишкиса учитель немецкого языка местной гимназии Лиове, начальник полицейского участка П. Грейчюнас, бывший лейтенант литовской буржуазной армии Гудайтис, унтер-офицер Дамидавичюс и другие. Мною был составлен обширный список пособников гитлеровских оккупантов, которых в народе прозвали «кровавыми белоповязочниками» — на рукаве они носили отличительные белые повязки.

О проделанной работе доложил подполковнику Й. Чебялису, который был утвержден начальником нашего отдела после отъезда полковника Ю. Барташюнаса в Вильнюс для получения нового назначения.

— Такая же работа нас ждет и впереди, по мере продвижения дивизии по городам и селам Литвы. Преступления оккупантов необходимо фиксировать по свежим следам, и, не ожидая прибытия в освобожденные районы работников территориальных органов НКВД, мы должны выявлять и разыскивать гитлеровских пособников, — предупредил Чебялис.

27 июля 1944 года соединения 1-го Прибалтийского фронта овладели крупным узлом сопротивления противника городом Шяуляй и перерезали железную дорогу Шяуляй — Рига.

В то же время тяжелые бои шли за Биржай. Этот город находится северо-восточнее Шяуляя. Он уже 30 июля был в наших руках, однако гитлеровцы, бросив в бой большое число танков, контратаковали и вновь его захватили. Нависла угроза над Паневежисом и всей группировкой фронта к западу от этого города. Лишь 7 августа наши части вновь выбили противника из города Биржай и заставили гитлеровцев поспешно отступить в северном направлении. С особой радостью встретили эту весть бойцы-биржайцы нашего взвода охраны. Со вторым и окончательным освобождением города Биржай офицеры отдела сердечно поздравили братьев Винцаса и Йонаса Андрюшкявичюсов, водителя нашей полуторки Александраса Симсонаса и других их земляков-однополчан.

2 августа части дивизии прибыли в район города Шяуляй. Командный пункт штаба дивизии был оборудован в деревне Малавенай — в 4–5 километрах к востоку от Шяуляя. Осмотрели город. Его развалины красноречиво свидетельствовали о масштабах происходивших здесь ожесточенных боев. Из всех освобожденных городов республики, очевидно, больше всего был разрушен Шяуляй. Улицы Тильжес и Вильняус представляли собой сплошные развалины. Кое-где на улицах такие завалы, что невозможно было проехать — приходилось искать объезды. Особенно тяжелое впечатление оставлял вид центра — руины, пепелища, а на горизонте сиротливо торчала без крыши высокая обгоревшая башня костела, построенного в 1625 году.

Командование фронта подчинило нашу дивизию 2-й гвардейской армии, с которой наши фронтовые пути еще никогда не скрещивались. 8 августа командир дивизии генерал-майор В. Карвялис получил боевой приказ — занять оборону вокруг Шяуляя, главное внимание уделить подготовке обороны со стороны Кяльме. 167-й и 156-й стрелковые полки оборудовали позиции западнее и юго-западнее города на рубеже деревень Лепоряй, Гитаряй и Вердуляй.

Здесь же, по обе стороны шоссе Шяуляй — Кяльме, развернули свои батареи 224-й артиллерийский полк и 282-й отдельный противотанковый дивизион. 249-й стрелковый полк составил второй эшелон соединения. На занятых рубежах, сразу начались интенсивные инженерные работы — бойцы рыли окопы, возводили блиндажи, натягивали маскировочные сети для техники. Все это было сделано как нельзя вовремя — 16 августа крупные силы пехоты и танков противника повели наступление на Шяуляй с двух направлений — с северо-запада, со стороны города Куршенай, и с юго-запада, по шоссе, ведущему из города Тильзит (ныне Советск Калининградской области). Несмотря на тяжелые потери, враг непрерывно атаковал позиции 54-го стрелкового корпуса. В нескольких местах ему удалось прорваться к городу. Здесь с гитлеровскими танками и пехотой вступили в бой части нашей дивизии.

В первый день боя противник предпринял несколько танковых атак от шоссе до озера Рекива на позиции 156-го стрелкового полка, которым командовал полковник В. Луня, и на левый фланг 167-го стрелкового полка полковника В. Мотеки, оборонявшегося у шоссе. Большинство противотанковых орудий были либо разбиты, либо остались без расчета — артиллеристы сражались до последнего снаряда. И все же полки выстояли, гитлеровцев удалось остановить. Особенно горячий бой разгорелся 18 августа у деревни Гитаряй, где снова отличились наши артиллеристы. Они подпускали танки гитлеровцев на близкое расстояние и уничтожали их прямой наводкой. В этих боях только артиллеристы нашей дивизии уничтожили 20 танков и самоходных орудий противника, в том числе 6 «тигров» и 2 «фердинанда».

Бои под Шяуляем — наши первые трудные бои на литовской земле, одна из славных страниц боевого пути дивизии. Здесь разбили хваленую танковую дивизию «Великая Германия». Только с 17 по 19 августа в боях за город гитлеровцы на участке литовской дивизии потеряли 22 танка, 8 бронетранспортеров, много другой боевой техники, понесли большие потери в живой силе.

Шяуляй остался в наших руках!

Во время боев под Шяуляем вблизи деревни Юргайчяй, севернее города, красноармейцы одного из полков обнаружили вооруженную группу, посланную немцами в наш тыл. Во время перестрелки двух лазутчиков убили, остальные разбежались. С нашей стороны потерь не было. В связи с этим случаем был издан приказ по фронту: повсеместно усилить бдительность, организовать круглосуточное патрулирование, выставить засады, на контрольно-пропускных пунктах самым тщательным образом проверять документы, подозрительных задерживать и конвоировать в отделы контрразведки «Смерш» для проверки. В результате принятых в нашей дивизии по этому приказу срочных мер воины отдельной разведроты соединения задержали и доставили к нам двух участников разгромленной банды. В их поимке решающую роль сыграл 10-летний мальчик — местный житель, заметивший появление подозрительных лиц и прибежавший сообщить об этом в землянку разведроты. Окруженные диверсанты вскоре сдались. Один из них оказался моим старым «знакомым» — Альгирдас Тваскус, сын зажиточного крестьянина Вешинтской волости Паневежского уезда, служил в 179-й стрелковой дивизии, в 234-м стрелковом полку, который я обслуживал. В начале войны, когда мы отходили на восток, он вблизи города Швянчёниса, нарушив присягу, дезертировал из части.

Когда Красная Армия начала гнать оккупантов на запад, Тваскус, опасаясь ответственности за совершенное преступление, бежал вместе с немцами. Около местечка Альседжяй Тельшяйского уезда он добровольно вступил в сколачиваемую гитлеровцами диверсионно-террористическую банду, получил на вооружение винтовку, 70 патронов и 2 гранаты. В эту банду в основном вступали пособники оккупантов, изменники Родины, люди, обагрившие свои руки кровью невинных людей. В задачу банды входило совершение нападений и убийство военнослужащих Красной Армии, разборка железнодорожного полотна, взрывы мостов, водонапорных башен и других важных объектов в нашем тылу.

Вместе с Тваскусом был задержан его сообщник Ю. Адамонис. Этот был родом из Субачской волости Паневежского уезда, бедняк из бедняков, живое олицетворение типичного прислужника богатеев. С детства от зари до зари гнул спину на кулака и помещика и все же, слепо веря им, оказался во вражеском лагере.

Военный прокурор дивизии санкционировал арест обоих диверсантов, и их дело в связи с поступившим указанием передали для дальнейшего расследования отделу контрразведки «Смерш» 2-й гвардейской армии. Однако оказалось, что отнюдь не надолго я распрощался с делом Тваскуса и Адамониса — меня вскоре прикомандировали к отделу контрразведки «Смерш» армии для завершения следствия по их делу, по которому был привлечен к уголовной ответственности и еще один участник этой же диверсионной банды — житель Субачской волости Ю. Вета, также задержанный в прифронтовой зоне.

Целый месяц довелось мне проработать в вышестоящем отделе. Состав 2-й гвардейской армии был весьма необычен — она формировалась в Закавказье, и поэтому здесь было немало грузин, армян, азербайджанцев, осетин, представителей многих других кавказских национальностей и народностей. Командовал армией генерал-лейтенант П. Г. Чанчибадзе. Отдел контрразведки «Смерш» и рота охраны отдела представляли собой замечательный пример интернационального братства. Здесь можно было услышать самый разноязычный говор. Начальник отдела — грузин, генерал-майор Михаил Енукович Ростомашвили.

Следствие по делу Тваскуса и его сообщников подходило к концу, когда нежданно-негаданно грянуло ЧП. В ночь на 30 августа работников отдела разбудила стрельба из винтовок и автоматов. По сигналу тревоги спустя несколько минут все уже были в сборе у начальника отдела. Выяснилось, что из-за разгильдяйства часового из полевой тюрьмы сбежали трое заключенных, в том числе и «мой» Тваскус. Заместителю начальника отдела подполковнику Я. Кузьминскому было поручено руководить розыском беглецов. Я получил приказание с четырьмя бойцами на автомашине «додж» ехать в Паневежис и там с помощью местных работников органов государственной безопасности и милиции задержать Тваскуса, если он появится в Вешинтской волости или где-либо поблизости от места жительства его родственников.

Целых две недели колесил по Паневежскому уезду, объехал почти все волости, инструктируя местных работников на случай возможного появления Тваскуса. Предупреждал, что преступник мог вооружиться и сопротивление с его стороны не исключено.

Надежные люди из деревни Тваскуса уверяли, что он в родительский дом не пойдет, а, скорее всего, заявится в деревню Лайчяй к замужней сестре. Оставив машину в местечке Вешинтай, вырыли неподалеку от озера Вешинтай, в зарослях кустарника, небольшой окоп, из которого мы через бинокль вели беспрерывное наблюдение за усадьбой сестры Тваскуса. После захода солнца и всю ночь напролет патрулировали вблизи самого дома. Пять суток подряд скрытно сидели в этой засаде. Подменяли друг друга для короткого сна. Изрядно устали от томительного ожидания в этой затянувшейся операции и обрадовались, когда работник отдела госбезопасности Паневежского уезда, знавший о месте нашей засады, прибыл к нам и сообщил, что при содействии местных жителей Тваскус был задержан по пути в деревню Лайчяй. Значит, место засады было избрано правильно. Два других преступника были обнаружены и арестованы еще раньше.

Тем временем уголовным делом Тваскуса и его сообщников заинтересовалось руководство контрразведки «Смерш» 1-го Прибалтийского фронта. Там оказался арестованным еще один, четвертый по счету, член этой же диверсионной банды. Пришлось отвезти дело и одновременно отконвоировать обвиняемых в местечко Пумпенай Паневежского уезда, где дислоцировалось Управление контрразведки «Смерш» фронта. Существо дела и ход расследования по нему довелось докладывать начальнику Управления генерал-лейтенанту Николаю Георгиевичу Ханникову. Оказалось, что генерал меня помнил еще с довоенных времен, когда он в качестве руководителя Особого отдела НКВД Прибалтийского Особого военного округа не раз приезжал из Риги в Вильнюс для инструктажа нас, тогда еще совсем неопытных чекистов.

Дело диверсантов принял к своему производству следователь Управления контрразведки «Смерш» фронта, а я наконец-то получил разрешение вернуться в дивизию. По правде говоря, соскучился по ней, как по родному дому. Работы в отделе оказалось непочатый край, и спать в те дни приходилось по 4–5 часов в сутки.

С середины августа 1944 года дивизия начала получать пополнение за счет новобранцев, мобилизованных в ряды Красной Армии на только что освобожденной ’территории восточных уездов Литовской ССР. Многие из числа этих воинов участвовали в боях при обороне города Шяуляй, отважно дрались и удостоились самых высоких похвал и правительственных наград. Вместе с тем этой мобилизацией пытались воспользоваться в своих целях ярые пособники оккупантов. Они надеялись, что смогут раствориться в солдатской массе, замести следы и, находясь в армии, таким образом избежать заслуженной кары за совершенные ими преступления. Однако сами красноармейцы, честные советские люди опознавали этих врагов и сообщали о них командирам, политработникам, офицерам контрразведки.

Рядовые 156-го стрелкового полка в сентябре 1944 года разоблачили в своей части одного такого замаскировавшегося убийцу — Б. Юзенаса, руки которого были обагрены кровью многих сотен ни в чем не повинных людей.

Как обманчива бывает внешность! Во время первой встречи пристально всматривался в него и никак не мог себе представить, что этот ангельского вида белокурый молодой человек с небесно-голубыми глазами и нежными чертами лица способен на злодеяния, о которых нам поведали свидетели. Но вскоре, изобличенный неопровержимыми уликами, Юзенас дал показания о преступлениях, совершенных им и его сообщниками в Пушалотской волости, где он родился и жил, и в других волостях Паневежского уезда.

Приведу некоторые выдержки из этого леденящего кровь признания:

«…После вступления немецких войск на территорию Литвы в местечке Пушалотас в начале июля 1941 года начались первые массовые убийства. Прежде всего мы, „белоповязочники“, на местном кладбище расстреляли 20 мужчин только потому, что они были евреи. Затем в лесу Вовярикяй, в 5 километрах от Пушалотаса, были расстреляны начальник милиции Пушалотской волости Повилас Лукошявичюс, сотрудник милиции Повилас Жидонис, заведующий местным кооперативом Юозас Чирвинскас и советские активисты Йонас Бальчюнас и Мотелис Лигумас.

Прошло 2–3 дня, и в лесу Шядяконяй, в 3 километрах от местечка, мы расстреляли еще 40 мужчин — евреев, а 10 июля согнанные в гетто на улице Жалиоий около 200 женщин, детей и стариков были под конвоем перевезены на подводах в город Паневежис и переданы „саугумасу“[10]. Там этих людей по одному вызывали в помещение, обыскивали и отбирали ценные вещи. Из „саугумаса“ всех их перевезли в бывшие военные казармы в Паюосте, в 4 километрах от города. Немецкие солдаты и литовцы из числа „белоповязочников“ здесь уже охраняли согнанных людей — жителей Паневежиса, окрестных местечек и деревень. Два дня спустя все 8000 находившихся здесь людей были расстреляны…»

Место экзекуции: «…Массовое убийство происходило в лесу, в 3 километрах от Паюосте. Там были вырыты два огромных рва, каждый шириной 6–7 метров, глубиной 4–5 метра и длиной 100–120 метров…»

Конвоирование: «…Я лично конвоировал к месту расстрела четыре раза. Первая группа — около 500 мужчин среднего возраста. Когда их вывели из района казарм, начальник конвоя чиновник охранки Андзюлис[11] скомандовал: „Ложись!“ и тут же — „Встать!“. Эти чередующиеся одна за другой команды следовали на всем пути, пока люди, совершенно обессиленные, еле-еле передвигали ноги…»

Раздевание: «…Когда эту партию людей пригнали к месту расстрела, им приказали лечь наземь. Немецкие солдаты и мы, их пособники, начали обыскивать обреченных на смерть. Некоторые обнаруженные вещи тут же присваивались, а часть укладывалась в специально приготовленные деревянные ящики. Я взял себе часы, которые нашел в кармане у одного из лежавших на земле. Закончив обыск, мы заставили всех раздеться догола и погнали их ко рвам…»

Расстрел: «…Тот, кто отказывался прыгать в ров, подвергался жестоким побоям. Людей били палками, прикладами винтовок и силой сбрасывали вниз. Когда все, кого надо было расстрелять, оказались во рву, им велели лечь лицом на землю. Гитлеровцы из автоматов и мы, „белоповязочники“, из винтовок, стоя у края рва, сверху стреляли в лежавших людей…»

Засыпка: «…После окончания стрельбы находившиеся на другой стороне рва люди, согнанные сюда в принудительном порядке, засыпали трупы слоем земли и извести. Этот слой был настолько тонким, что я видел торчавшие из-под земли конечности убитых».

2, 3 и 4-я группы: «…Когда с первой было покончено, меня и других „белоповязочников“ на грузовой автомашине доставили в Паюосте за второй партией. Она также состояла из 500 человек — в основном подростков, девушек и женщин. Их также обыскивали, раздевали, били, заталкивали в ров, заставляли лечь на трупы уже убитых людей, после чего расстреливали.

В третьей группе было 400–500 человек разного возраста — дети, старики, женщины. Многие женщины несли на руках младенцев. Раздевали всех, в том числе и детей. Во всех случаях одежда оставалась там, где обреченные раздевались. Люди кричали, женщины и дети рыдали, а мы их били прикладами, кулаками, сапогами…

…Такая же участь постигла и четвертую группу…»

В нашей дивизионной газете «Тевине шаукя» своими воспоминаниями поделился и бывший узник гитлеровского лагеря смерти Майданека литовский парень, красноармеец Винцас Баранаускас. Он провел в этом аду 14 кошмарных месяцев и чудом уцелел. Публикация так и озаглавлена: «Что я видел в лагере смерти». Первая часть его повествования «Из ямы смерти» о том, как в начале войны его, комсомольца, схватили «белоповязочники» в Аловской волости и упрятали в Алитусскую тюрьму, а затем в составе колонны из 1500 человек повели на расстрел.

«…Становимся по четверо в ряд. Здесь одни только лица мужского пола, в том числе 9—10-летние мальчики и седые старики. Нас ведут в лес, как нам объяснили гестаповцы, копать рвы. Но зачем же ведут детишек да стариков, еле волочащих ноги?

Нет, рыть рвы нам не придется — они уже вырыты глубиной 3–4 метра. Нас вызывают по фамилии, приказывают встать на колени на дне рва. Я вызван одним из первых и нахожусь у самого края рва.

Палачи с автоматами подходят очень близко, опускают дула вниз в яму. Закрываю глаза. Сердце вроде перестало биться, только в голове страшно гудит, как будто кто-то ударяет по ней молотком.

Раздается команда: „По указанным целям, огонь!“

Оглушительный грохот выстрелов. Огоны, крики. Один мальчик встает:

„Я ничего не сделал, отпустите!“

Выстрел из пистолета. Мальчик падает наземь.

Я еще жив! Ни одна пуля меня не задела. На нас ложится второй ряд людей. Опять та же страшная команда, и опять трещат винтовки, автоматы. Я залит кровью. Неужто ранен? Сколько еще будет продолжаться этот кошмар? Задыхаюсь от недостатка воздуха и тошнотворного запаха крови. В ушах страшный звон…

Наконец все затихло. Я должен отсюда выбраться. Не знаю, откуда у меня взялось столько сил. Выползаю из-под груды трупов… Переплываю через Неман. Я дома…»

Этот рассказ Баранаускаса, как и показания палача Юзенаса, рисуют одну и ту же «кухню» массовой бойни людей. Удивительно последовательны гитлеровцы в своих палаческих методах!

Во фронтовых условиях следственные органы не могли выявить все эпизоды совершенных Б. Юзенасом преступлений. Например, в сборнике «Массовые убийства в Литве» (на лит. яз. Вильнюс, 1973, ч. 2, с. 196) опубликован документ, из которого явствует, что Юзенас 12 августа 1941 г. расстрелял арестованного им жителя деревни Толюнай Пушалотской волости Алексаса Пранку.

На основании собранных в ходе предварительного следствия и судебного разбирательства доказательств военный трибунал 2-й гвардейской армии приговорил военного преступника Б. Юзенаса к высшей мере наказания — расстрелу.

ЗА ДУБИСОЙ — ЖЯМАЙТИЯ!

Успех операции. Отряд Мотеки в прорыве. В Клайпедском крае. Герои-артиллеристы. Юозас Дранджелаускас. Краснознаменная! В Латвию.

«Возможно, 5 октября 1944 года войдет в историю Литвы как день начала освобождения Жямайтии» — так я оценивал события того дня.

Так оно и произошло!

В последних числах сентября дивизия получила приказ совершенно скрытно передислоцироваться из города Шяуляй к реке Дубиса, на западном берегу которой немцы создали прочную оборону. К новому месту расположения передвигались только в ночное время. Автомашины следовали с погашенными фарами. Днем любое передвижение пехоты или военной техники в этом направлении было категорически запрещено.

Контрразведчики дивизии получили указание строжайшим образом следить за точным исполнением этого приказания командования, с тем чтобы противник ни в коем случае не узнал о готовившейся операции. Для введения гитлеровцев в заблуждение колонны транспортных средств и боевой техники в дневное время неоднократно направлялись в обратную сторону — к городу Шяуляй.

29 сентября дивизия заняла исходный рубеж для наступления на восточном берегу Дубисы в Титувенском лесу, откуда до города Кяльме рукой подать. Но там еще был враг.

Перед началом наступления хорошо поработали разведчики и саперы. О готовности к рывку за Дубису командиру дивизии полковнику А. Урбшасу (бывший начальник штаба нашего соединения вступил в эту должность 11 сентября) доложили командиры частей.

5 октября войска 1-го Прибалтийского фронта и 39-я армия 3-го-Белорусского фронта начали Мемельскую наступательную операцию с целью выйти на побережье Балтийского моря и отрезать пути отхода прибалтийской группировке противника в Восточную Пруссию.

В ночь на 5 октября 1-й батальон 156-го стрелкового полка (командир батальона — майор Петр Белан, его заместитель по политчасти — майор Юргис Стяпонайтис) сосредоточился в ста метрах от берега реки Дубиса, бесшумно по заранее разведанному броду перешел на противоположный берег, окопался, а на рассвете, после короткой, но интенсивной артподготовки, внезапной атакой выбил гитлеровцев из их укреплений, захватил важную высоту и вместе с форсировавшими Дубису другими частями дивизии заставил противника поспешно отступить. Впервые в этом бою я увидел, как артиллерийский огонь корректировал поднявшийся у берега Дубисы наш военный аэростат.

Полки дивизии с ходу форсировали еще одну водную преграду — реку Кражанте, после чего захватили участок шоссе Шяуляй — Тильзит севернее местечка Кяльме. 6 октября был освобожден и этот населенный пункт.

В местечке Кражяй жители радостно встретили воинов-освободителей. Кто-то из местных жителей тут же вывесил на самом видном месте красное знамя, которое он бережно и с риском для жизни хранил все долгие годы гитлеровской оккупации.

Советская власть вернулась, и уже навсегда!

Командир дивизии решил на базе 3-го батальона 167-го стрелкового полка срочно создать сильный передовой отряд под командованием боевого, опытного офицера заместителя командира дивизии полковника В. Мотеки. Отряду были приданы танки, самоходные и противотанковые артиллерийские орудия, саперы, а пехотинцев и разведчиков досадили на грузовики.

Задача отряда — наступать на плечах отходящего противника, не давать ему закрепиться на выгодных рубежах, захватывать важные объекты врага.

Между тем наступление успешно продолжалось. Удар наших соединений на этом участке был для врага полной неожиданностью — ему не удалось ничего выведать о сосредоточении наших войск для крупной наступательной операции. В этом в определенной степени также была заслуга военных контрразведчиков, которые успешно вели борьбу с агентурой противника.

8 октября отряд Мотеки — так его стали называть — выбил гитлеровцев из населенных пунктов Кальтиненай, Шилале, Паюрис, Вайнута и Жямайчю-Науместис. Следом за отрядом стремительно продвигались полки дивизии.

Вечером 8 октября мы с волнением слушали приказ Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза И. В. Сталина, в котором объявлялась благодарность войскам, участвовавшим в боях при прорыве сильно укрепленной обороны противника. Среди отличившихся была и наша дивизия…

Тем временем передовой отряд Мотеки, сбивая на пути выставленные врагом заслоны, быстро продвигался вперед. 10 октября, изгнав немцев из местечка Дягучяй, он вступил на территорию Клайпедского края и вблизи железнодорожной станции Усенай перерезал очень важное скрещение железнодорожной магистрали Клайпеда — Тильзит и шоссе.

В этих боях отлично действовали рота под командованием коммуниста лейтенанта Повиласа Нарбутаса (погиб в январе 1945 года в боях за Клайпеду) и подвижной артиллерийский отряд в составе 12 орудий, которым руководил капитан Наум Кондратьевич Крупенинас, впоследствии один из представителей 16-й литовской стрелковой дивизии, участвовавшей в знаменательном Параде Победы в Москве.

Должен сказать, что немецкое командование никак не ожидало появления у станции Усенай частей Красной Армии, и несколько автомашин с гитлеровцами, следовавшими по шоссе из Клайпеды или из Тильзита, попросту очутились у нас.

На подмогу передовому отряду быстро подошли 224-й артиллерийский полк под командованием подполковника П. Симонайтиса и 249-й стрелковый полк под командованием полковника Ф. Лысенко.

Клайпедский край! В 1932 году я еще подростком однажды побывал здесь. И вот 12 лет спустя снова довелось шагать по его дорогам. Деревни, хутора, помещичьи усадьбы — все это было совершенно безлюдно. Напуганные распускаемыми фашистской пропагандой слухами о мнимых зверствах большевиков и выполняя приказы немецких военных властей, местные жители, бросив на произвол судьбы свои дома, хозяйство, скарб, бежали с отступавшей гитлеровской армией. Все бросили в такой спешке, что наши красноармейцы находили накрытые для завтрака столы.

По лугам бродили осиротевшие стада, мычали недоенные коровы, во дворах раздавались голоса другой брошенной скотины и птицы.

Немецкое командование не могло смириться с потерей важного узла дорог на направлении Клайпеда — Тильзит. С 12 октября, на протяжении семи дней, части дивизии отбивали яростные контратаки отборных гитлеровских частей, поддерживаемых большими силами авиации, артиллерии, танков. Однако отбить у нас Усенай, а также участки железнодорожного пути и шоссе, по которому враг сообщался по суше с северной группировкой войск в Клайпеде, не удалось. Перед контратакующей группировкой врага стояла и еще одна задача — не допустить выхода частей Красной Армии к реке Неман. Из показаний пленных стало известно, что против нашей дивизии действуют подразделения курсантов Тильзитского военного училища, части танковой дивизии «Герман Геринг» и еще несколько частей 551-й пехотной дивизии, срочно переброшенные на фронт из Восточной Пруссии.

Сосредоточив все эти силы на узком участке фронта, противник нанес главный удар по 2-му и 3-му батальонам 249-го стрелкового полка. Пехота врага при поддержке 12 танков дважды поднималась в атаку на позиции 2-го батальона, но оба раза откатывалась назад. Оборону 3-го батальона попытался прорвать пехотный полк немцев при поддержке 20 танков. Умело расставив в траншее пулеметы и стрелков, комбат-3 повел одну стрелковую роту и взвод автоматчиков вброд через болото, вышел в тыл гитлеровцев и неожиданно атаковал врага. Фашисты повернули обратно, оставив на поле боя около сотни трупов. Противник еще несколько раз контратаковал батальон, но успеха не добился.

На следующий день около двух полков пехоты и 50 танков нанесли удар в стык 249-го и 167-го стрелковых полков. Трижды контратаки заканчивались рукопашными схватками. В ходе четвертой контратаки противнику удалось вклиниться в нашу оборону. Тогда командир 249-го стрелкового полка полковник Ф. К. Лысенко сам повел подразделения в атаку. Воины обратили гитлеровцев в бегство.

Измотав противника, наши войска сами нанесли контрудар и 20 октября вышли к роке Неман около деревни Плашкяй. Воины радостно поздравляли друг друга — ведь мы достигли западной границы Советской Литвы! За ней тогда была гитлеровская Германия, берлога фашистского зверя — нашего злейшего врага!

За смелость и отвагу, высокое воинское мастерство, проявленное в этих боях, наиболее отличившимся воинам дивизии было присвоено звание Героя Советского Союза.

Два артиллериста-наводчика — бывший милиционер из Купишкиса младший сержант Стасис Шейнаускас и бывший зубной техник из Рокишкиса красноармеец Берелис Цинделис — около города Пагегяй вступили в неравный бой с немецкими танками. К огневой позиции орудия Шейнаускаса с фронта приближались три танка. По три танка обходили орудие слева и справа. За боевыми машинами чернели густые цепи пехоты. Первым же выстрелом Стасис поджег головной танк. Фашисты открыли огонь по орудию и вывели из строя его расчет. Тогда отважный наводчик начал единоборство с «тиграми». Мешала раненая рука — тяжело подносить снаряды и заряжать. Еще несколько выстрелов — и запылали два «тигра». Наседавшую пехоту отважный артиллерист остановил огнем из автомата… Когда товарищи подоспели на помощь, истекающего кровью героя нашли у подбитого орудия.

На огневую позицию Берелиса Цинделиса вышел «Фердинанд». Обнаружив нашу пушку, он начал поворачивать на нее свое орудие. Однако Цинделис опередил гитлеровцев, и «фердинанд» загорелся. Отважный наводчик был ранен, но, истекая кровью, Цинделис продолжал вести огонь. Командир приказал ему отправляться в тыл, но герой не отошел от орудия и подбил «тигр». Осколок снаряда сразил героя на огневой позиции.

В боях в окрестностях Усеная и деревень Вяржининкай и Ужпялькяй (Шилутский район Литовской ССР) особой отвагой и сообразительностью в боях отличились разведчики младший лейтенант Болеславас Гягжнас и старший сержант Василий Николаевич Федотов, наводчик противотанкового орудия рядовой Григорий Ушполис и многие, многие другие герои.

На одной из встреч ветеранов войны с молодым поколением Советской Литвы Герой Советского Союза Г. Ушполис сказал:

«…В годы Великой Отечественной подвиги совершали не только те, на груди которых красуется Золотая Звезда. Героями были все, кто одержал победу в битве с фашизмом!»

В боях за Жямайтию 16-я литовская стрелковая дивизия прошла с боями 187 километров, освободила 419 населенных пунктов, в том числе 11 городов.

Гитлеровцы в этих боях потеряли 5630 солдат и офицеров, 48 танков, 29 бронетранспортеров, 31 орудие и много другой боевой техники.

23 октября дивизия передала свои позиции 126-й стрелковой дивизии 2-й гвардейской армии, а сама передислоцировалась в леса между населенными пунктами Пагегяй и Вилькишкяй. Какое-то время мы должны были находиться в резерве. Воинскую часть можно уподобить живому организму, которому после огромного напряжения необходима передышка — и раны нужно залечить, и новые силы накопить.

Перспектива предстоящих боев была тогда всем предельно понятна: форсирование реки Неман. Дело это необычайно сложное. Река в этих местах достигает внушительной ширины и достаточно глубока, а на противоположном, занятом врагом берегу были сооружены мощные укрепления. Было ясно, что здесь гитлеровцы окажут особо упорное сопротивление — ведь совсем рядом Кенигсберг!

В полках шла интенсивная подготовка к форсированию Немана. Личный состав строил плоты, обучался приемам использования подручных переправочных средств. Наши славные разведчики усиленно изучали вражескую оборону.

Одновременно в полки прибыло новое пополнение, которое необходимо было готовить к боям. Так что и во втором эшелоне фронта некогда было отдыхать — работы и забот хватало всем.

По долгу службы в те дни я побывал в 249-м стрелковом полку, и там случай свел меня с командиром роты лейтенантом Юозасом Дранджелаускасом. Подчиненные с похвалой отзывались о нем и дали ему довольно меткую характеристику: «Первое впечатление — угрюмый, строгий сухарь, а потом оказывается — душа человек! Он заботится о своих бойцах, словно о родных детях». Таким и я знал его по совместной службе в 1-й стрелковой велосипедной роте 9-го пехотного полка литовской буржуазной армии, где он был помощником командира взвода в звании унтер-офицера сверхсрочной службы.

Мы не виделись с Дранджелаускасом с начала войны. И вот — радостная неожиданность! В сооруженном наспех из хвороста шалаше до поздней ночи беседовали об общих знакомых, друзьях. В памяти воскрешали события тех давно минувших дней…

«…На плечо! Смирно-о-о!»

…Одиннадцать солдат как вкопанные встали «под ружье», отбывая в течение часа в полной боевой выкладке изнурительное физическое наказание. Ноги сгибались под тяжестью перегруженного солдатского ранца, ремни которого болезненно врезались в плечи. На солнцепеке из-под каски по лицу медленно стекали соленые струйки пота. Они мучительно щекотали, раздражали, изводили до предела. Надо было терпеть — шевелиться было запрещено. Однако больше всего изматывала винтовка. Сначала казалось, что держать ее — сущий пустяк. Но истекали первые 15–20 минут, и начинала неметь рука. Наступал момент, когда казалось, что вот-вот уронишь винтовку и тебе не засчитают этот час, хотя отбывать наказание оставалось всего 3–5 минут. Таков был в буржуазно-фашистской армии порядок! Нередко солдаты не выдерживали и в обмороке падали на землю.

Я стоял тогда среди оштрафованных — это командир роты, фашиствующий капитан В. Климавичюс, обо мне позаботился. Узнав из сообщения сметоновской охранки о моем аресте в 1937 году за участие в революционной деятельности, Климавичюс во всеуслышание заявил: «Я этого большевика проучу!» И начал «учить», без разбора накладывая на меня взыскание за взысканием.

Солдаты на этот счет невесело шутили: «Казлаускас стоит за самоволку, Моркунас за гонорею, а Яцовскис за политику!»

Эти наказания я старался отбывать добросовестно, как положено — не шевелился, держал винтовку без каких-либо ухищрений, с тем чтобы не давать повода к новым пре следованиям.

…Между рядами солдат медленно расхаживал Дранджелаускас — его очередь была следить за теми, кто стоял «под ружьем». Для унтер-офицеров это была миссия далеко не из приятных. Он остановился напротив меня, поправил каску, которая слегка сползла набок, а потом неожиданно снял у меня с руки винтовку и упер ее прикладом в поясной ремень, предварительно его отогнув. Руке стало сразу легче, и мне оставалось только держать ее согнутой в локте. Создавалась видимость, что продолжаю дальше на руке держать винтовку. Упирая винтовку в ремень, солдаты иногда тайком облегчали себе это изматывающее испытание. Но чтобы надзиравший унтер-офицер сам таким образом помог солдату — такого не приходилось слышать. Постояв еще немного возле меня, Дранджелаускас посмотрел мне в глаза, беззлобно выругался и шепнул: «Какого черта усердствуешь?»

Назавтра Дранджелаускас уже вне очереди опять взялся надзирать за оштрафованными. На этот раз после команды «Смирно!» я тут же поставил винтовку на ремень и не без волнения начал ждать, чем это кончится. Вскоре возле меня оказался помкомвзвода. Он поправил ремень, еще более его оттолкнул, лукаво улыбнулся и отошел.

Так в дальнейшем повторялось каждый раз, когда мне приходилось по милости капитана В. Климавичюса стоять «под ружьем».

Я понял — Дранджелаускас приходил мне на выручку. Мы познакомились поближе. Юозас был родом из крестьян-бедняков и в душе симпатизировал коммунистам Литвы, их борьбе за правое дело трудящихся, искал связь с участниками революционного движений. Хотя правила конспирации в условиях подполья требовали от ее участников особой осторожности и осмотрительности, но интуиция мне подсказала, что Дранджелаускасу можно доверять. Она меня не подвела. Я никогда позже не сожалел о том, что решился вручить ему для прочтения и распространения среди унтер-офицерского состава нелегальную коммунистическую литературу.

Юозас радостно приветствовал восстановление Советской власти в Литве в 1940 году, и с тех пор он непоколебимо шел месте с народом.

После войны я с горечью узнал, что накануне победы — 1 мая 1945 года Ю. Дранджелаускас погиб в бою вблизи деревни Эмбуте Лиепайского района Латвийской ССР. Жена и четверо дочерей Дранджелаускаса так и не дождались его возвращения с фронта…

В эти дни все подразделения облетела радостная весть — Указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 октября 1944 года дивизия награждена орденом Красного Знамени. По этому случаю личный состав был ознакомлен с поздравительной телеграммой командующего 2-й гвардейской армией генерал-лейтенанта П. Г. Чанчибадзе и члена Военного совета армии генерал-майора В. И. Черешнюка, в которой они, в частности, писали: «В прошедших боях по очищению своей земли от немецких захватчиков вы показали образцы доблести и массового героизма, чем снискали славу лучших сынов литовского народа».

Это был поистине праздник на нашей улице!

…А 3 ноября дивизия получила приказ — начать марш в северном направлении. Можно сказать, что для всех нас эта пертурбация была неожиданной и сначала непонятной. Пошли слухи, что идем освобождать Клайпеду — по существу, единственный город Литовской ССР, который еще удерживали немецкие войска. Дивизия передвигалась больше недели только в ночное время, пересекла всю Жямайтию с юга на север и в конечном счете оказалась не под Клайпедой, а на территории Латвии, около железнодорожной станции Вайнеде.

В пути отпраздновали 27-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции.

Прошагали около 250 километров. Все изрядно устали, в подразделениях некоторые простудились. Трудность была не столько в длительности перехода, сколько в отвратительнейшей погоде — то лило как из ведра, то беспрерывно сыпал, словно сквозь сито, мелкий нудный осенний дождь. Дороги превратились в сплошное месиво. Оставив наши автомашины на полпути под охраной, отправились дальше пешком.

16-я литовская стрелковая дивизия вошла в состав 4-й ударной армии — нашей старой, доброй знакомой по ратным делам на белорусской земле — и заняла позиции севернее железнодорожной станции Вайнеде, в окрестностях деревень Нигранда и Никраце, сменив на этом участке фронта части 334-й стрелковой, дивизии.

В тот же день я обошел позиции 249-го стрелкового полка. Местность здесь оказалась ужасной — почвы болотистые, окопаться просто невозможно. Даже на небольшой глубине вода заливала окопы, землянки, блиндажи. Но красноармейцы и офицеры мужественно перенесли и эти фронтовые невзгоды и старательно укрепляли оборону: устанавливали рядком, параллельно, две сплетенные из хвороста изгороди, так называемые фашины, и между ними засыпали землю, укладывали камни, куски дерна. Такая возвышавшаяся над землей насыпь — бруствер — хорошо защищала бойцов от вражеского огня.

19 ноября дивизия получила боевую задачу — прорвать оборону противника и наступать в направлении порта и города Лиепая (Либава). В операции участвовали и другие соединения 4-й ударной армии. Необходимо было разгромить, ликвидировать отрезанную в Курляндии немецкую группировку войск, которая могла сообщаться со своими основными силами только морем. Первые сведения с передовой были довольно обнадеживающие: наступление началось успешно — наши части продвинулись вперед, захватили в плен 50 солдат противника. Но вскоре стало ясно, что бои здесь приняли затяжной характер.

Снова мне довелось участвовать в допросе пленных. Один из них, воздев руки к небу, очень образно выразил тогдашнее настроение немецких солдат:

— С божьей помощью для меня сегодня закончилось это безумие!

Правда, пленный поспешил согласиться с моим замечанием, что не с божьей помощью, а с помощью Красной Армии.

— Конечно, конечно, — утвердительно закивал он.

Кроме пленных наши части захватили у немцев также технику. Один трофейный мотоцикл с коляской марки «БМВ» был передан нашему отделу. Руководство закрепило его за мной. Теперь я чаще стал ездить на нем в расположение полков и смог значительно быстрее добираться до места происшествия, производить осмотр по горячим следам, проводить другие неотложные следственные действия.

Во второй половине декабря наша дивизия и некоторые другие соединения 4-й ударной армии возобновили наступательные действия, но каких-либо ощутимых успехов не добились.

В такой не очень веселой оперативной обстановке мы встретили новый, 1945 год — год победы!

Накануне подморозило, пошел снег, и появилась надежда, что уже прекратятся наконец осточертевшие всем слякоть и дождь со снегом.

Работники нашего отдела собрались на скромный новогодний вечер. В землянке было тесновато, но все же уютно. Настроение у всех приподнятое — ни у кого не вызывало сомнения, что уже воюем последний год! Подняли бокалы за приближавшуюся победу! По случаю праздника наша милая повариха красноармеец взвода охраны отдела Броне Микалаюнайте приготовила сюрприз: литовское национальное блюдо — знаменитые цепелины из тертого картофеля с начинкой из мяса, приправленные шкварками. Просто объедение!

Гитлеровцы, видимо, не праздновали Новый год, который им ничего хорошего не сулил. Поэтому они и нам старались всеми силами досадить — весь вечер почти беспрерывно обстреливали из пушек металлическими болванками, которые не взрывались, но при падении сотрясали все вокруг. В случае прямого попадания такая болванка могла пробить перекрытие землянки и натворить много бед. Наши артиллеристы не остались в долгу и послали фашистам новогодние «подарки».

ПОСЛЕДНИЙ ГОД ВОЙНЫ

Командировка… домой. Пропущенный штурм. Бои местного значения. Литовский Маресьев. Группа Адомаса не отвечает. Последние акции абвера.

14 января поступил приказ — передислоцироваться! Первый привал сделали в городе Мажейкяй, что на севере Литвы, а после через населенные пункты Седа, Тельшяй, Леплауке прибыли в город Плунге.

20 января я получил указание выехать на грузовой машине штаба дивизии в Вильнюс, отвезти секретный пакет в Совнарком Литовской ССР, после чего мне разрешалось несколько дней погостить в столице республики. Чего греха таить, этой командировкой домой я был очень доволен — в середине декабря 1944 года все мои близкие вернулись из эвакуации в Вильнюс.

К месту назначения добрались благополучно, сдал пакет в Совнарком. Впечатлений сразу набралось уйма: встреча с родными, товарищами, знакомыми, из которых многих не видел всю войну. О некоторых долгое время вообще ничего не знали. Выяснилось, что они дрались с фашистами в партизанских отрядах.

Навестил своего бывшего начальника, Народного комиссара внутренних дел Литовской ССР генерал-майора Ю. Барташюнаса. Обняв меня по-отечески, он подробно расспросил о каждом работнике отдела, не позабыл поинтересоваться житьем красноармейцев взвода охраны, называл бойцов по фамилиям, именам — всех помнил! Наша затянувшаяся беседа то и дело прерывалась телефонными звонками, входившими в кабинет по неотложным делам офицерами комиссариата. Я воочию убедился, какая тяжелая ноша легла на плечи нашего Юозаса Марциановича. Не желая злоупотреблять его временем, несколько раз порывался встать и распрощаться, но генерал не отпускал.

— Ну как, черновики по-прежнему большими буквами на старых газетах пишешь? — поинтересовался нарком.

— Что поделаешь, бумаги нет. Приходится.

Генерал улыбнулся, вызвал к себе работника хозчасти комиссариата и распорядился выделить для контрразведки литовской дивизии рулон немецкой трофейной бумаги, а для работников отдела кое-какие гостинцы — несколько бутылок вина и разных лакомств из тех же трофейных запасов.

— Вернешься на передовую не с пустыми руками и от всех нас передашь вещественный привет друзьям-фронтовикам, — сказал на прощание Барташюнас.

28 января под вечер прибежал сосед:

— Включите радио!

Торжественный голос Левитана звучал в эфире:

— «Войска 1-го Прибалтийского фронта, перейдя в наступление, сегодня, 28 января, овладели литовским городом Клайпеда (Мемель) — важным портом и сильным опорным пунктом обороны немцев на побережье Балтийского моря, завершив тем самым полное очищение Советской Литвы от немецких захватчиков…»

В числе соединений, отличившихся в боях за освобождение Клайпеды, упоминались войска генерал-майора Урбшаса, которые представлялись к присвоению наименования «Клайпедские».

В 22 часа мы с волнением слушали, как столица нашей Родины Москва «от имени Родины салютует доблестным войскам 1-го Прибалтийского фронта, овладевшим городом Клайпеда и завершившим полное очищение Советской Литвы от немцев, двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий».

3 февраля мне посчастливилось участвовать в торжественном собрании, посвященном полному освобождению литовской земли. Представители общественности города и частей Красной Армии собрались в празднично убранном театре. В президиуме собрания — представитель Центрального Комитета ВКП(б) М. Суслов, товарищи А. Снечкус, Ю. Палецкис, М. Гядвилас, К. Прейкшас, М. Шумаускас и другие руководящие партийные и советские работники, члены правительства республики. Собрание открыл Ю. Палецкис. С докладом выступил М. Гядвилас. Герой Советского Союза, бывший воин 16-й литовской стрелковой дивизии В. Бернотенас поздравил воинские соединения, участвовавшие в освобождении Литвы. Выступил также представитель 16-й литовской Краснознаменной Клайпедской стрелковой дивизии подполковник А. Мичюда.

Во время концерта, данного после торжественной части, раздались орудийные залпы. Это гремел в столице республики салют в честь славной освободительницы — Красной Армии.

На обратном пути в соединение заглянул в Каунас. Впервые после начала войны приехал в город, где прошли мое детство, юношеские годы, где каждая улочка, каждый проулок мне были до боли знакомы.

Каунас внешне мало пострадал от боев. Увидел разрушенную электростанцию, несколько домов. Но странное дело, ходил по центральным улицам, по переулкам старой части города, и меня охватывало совершенно неожиданное чувство — чужой город! Дома те же, но ни одного знакомого лица!..

Заглянул в горисполком. В коридоре встретил бывшего воина дивизии — Бенюса Руткаускаса. С удовлетворением узнал, что он является председателем исполкома горсовета. Расспросил у него о своих друзьях, живущих в Каунасе. Навестил товарищей по совместной подпольной работе — Лейбу Соломинаса и его супругу Любу, которая в начале тридцатых годов была моей пионервожатой. В дивизии она воевала санинструктором, спасла жизнь многим красноармейцам, а сама получила тяжелое ранение и осталась инвалидом. Соломинас принимал активное участие в партизанской войне на оккупированной гитлеровцами территории республики.

Хотелось разузнать о бывшей сотруднице нашего отдела Елене Гайдамаускене, которая в 1944 году была откомандирована из дивизии для пополнения республиканских кадров. Разыскал ее родителей в деревне Амаляй вблизи Каунаса, от которых узнал, что Елена в Вильнюсе. Ее отец Юргис Борисявичюс сразу меня не отпустил — у нас завязалась задушевная беседа. В годы оккупации на его долю выпало немало лишений — приходилось скрываться, спасать младшую дочь от угона на каторжные работы в Германию, стараться как-то умерить любопытство кое-кого из соседей, распространяя версию, что старшая дочь — Елена учительствует в одной из деревень в Вильнюсском крае. Рассказал мне, как гитлеровцы истребляли советских солдат в наспех оборудованном в VI форте около Пятрашюная — тогдашнего предместья Каунаса — лагере для военнопленных. Огороженные колючей проволокой, пленные жили в страшных условиях — большинство под открытым небом, а те, кому повезло, — в неотапливаемых, темных и сырых казематах форта. От холода, голода и болезней там погибли сотни и сотни людей. Жители Пятрашюная и окрестных деревень, хотя сами бедствовали, все-таки пытались тайком помогать пленным кто чем мог. Иногда удавалось незаметно для часовых перебросить через колючие заграждения буханку хлеба, картофель или еще что-нибудь из съестного. Одного подростка, попытавшегося передать пленному через ограду ломоть хлеба, часовой застрелил на месте. Зимой окоченевшие тела замученных людей, уложенные на подводах в штабеля, как дрова, подвозили к ямам, вырытым на территории форта, сбрасывали их туда и засыпали землей. Сколько в лагере было умерщвлено советских военнопленных, никто точно не знал, но таких жертв насчитывались тысячи.

В послевоенные годы комиссия по расследованию преступлений гитлеровцев установила по сохранившимся документам администрации лагеря, что на территории VI форта было захоронено около 35 000 советских военнопленных…

Из рассказов товарищей, а также появившихся впоследствии публикаций мне теперь стали хорошо известны многие подробности боев за Клайпеду, в которых, увы, из-за командировки в Вильнюс не довелось участвовать.

Операция по освобождению Клайпеды являлась составной частью январского наступления Советских Вооруженных Сил, развернувшегося от Балтийского моря до Карпатских гор.

Освобождение Клайпеды было сопряжено с большими трудностями. Еще в 1939–1941 годах, то есть после захвата гитлеровской Германией Клайпеды и Клайпедского края, оккупанты вокруг города-порта создали разветвленную систему фортов крепостного типа. Железобетонные доты, несколько линий траншей с хорошо оборудованными ходами сообщения, минные поля, проволочные заграждения в 2–3 ряда и другие оборонительные сооружения на подступах к городу являлись серьезным препятствием для наступающих войск. В самой Клайпеде дома были превращены в опорные пункты с гнездами для пулеметов и орудий разного калибра. На улицах гитлеровцы устроили завалы, баррикады.

Теперь достоверно известно, что по состоянию на 25 января 1945 года в составе клайпедской группировки немцев насчитывалось 17 300 штыков, 340 орудий и минометов, 22 танка, много другой военной техники.

Соединения 4-й ударной армии начали наступление утром 27 января, а в 14 часов в операцию включилась 16-я литовская стрелковая дивизия. В первом эшелоне дивизии наступали 156-й стрелковый полк, которым командовал подполковник В. Луня, и 249-й стрелковый полк полковника Ф. К. Лысенко. 167-й стрелковый полк подполковника И. Баранова находился во втором эшелоне. Несмотря на сильный пулеметный и артиллерийский огонь противника, на контратаки его пехоты, поддержанной танками, наши соединения занимали одну линию обороны гитлеровцев за другой. В 3 часа ночи 28 января 1-й стрелковый батальон 249-го стрелкового полка нашей дивизии первым ворвался в город. Для наращивания силы удара генерал-майор А. Урбшас ввел в бой из второго эшелона 167-й стрелковый полк. В 5 часов 30 минут к Куршскому заливу вышел батальон майора Гладкова из этого полка, а в 8 часов 30 минут части армии полностью освободили Клайпеду от гитлеровской нечисти.

В тот же день, 28 февраля, в еще дышавший порохом и гарью город прибыли секретарь ЦК Компартии Литвы А. Снечкус и заместитель Председателя Совнаркома республики М. Шумаускас. Их встретил и рапортовал об освобождении Клайпеды командир дивизии генерал-майор А. Урбшас.

…В 1970 году, накануне празднования 25-й годовщины Победы, я в Каунасе встретился с генерал-майором в отставке А. Урбшасом. Во время беседы он поведал об одном любопытном совпадении в его жизни…

— Помните март 1939 года, когда сметоновское правительство Литвы приняло ультиматум гитлеровской Германии о передаче Клайпеды 3-му рейху? — Генерал улыбнулся и сам ответил за меня: — Да, да, конечно, нашему поколению этого не забыть! Я тогда был в чине полковника, служил начальником штаба 3-й дивизии. В те трагические дни в умах многих офицеров литовской армии зрело сознание, что только наш добрый сосед на Востоке — Советский Союз является верным союзником маленькой Литвы против экспансии германского империализма. И это убеждение определило всю мою дальнейшую судьбу…

Урбшас немного задумался, видимо, что-то вспоминал.

— Мне тогда приказали возглавить комиссию по эвакуации литовских воинских частей из аннексируемой гитлеровцами Клайпеды, а почти шесть лет спустя мне же доверили вести литовскую дивизию в бой за освобождение Клайпеды.

Вот так своеобразно распорядилась история!

Однако вернемся к событиям на фронте.

29 января в городе еще рвались оставленные фашистами мины замедленного действия, и только после полудня саперам майора Стрельчюнаса удалось в основном разминировать город. Однако гитлеровцы, отступившие на Куршскую косу, вели оттуда интенсивный артиллерийский огонь по городу.

У самой Клайпеды Куршская лагуна соединяется с морем узким проливом, и ее отделяет от Балтики длинная песчаная полоса земли — полуостров, протянувшийся от Клайпеды на юго-запад почти на 100 километров. Ширина косы в разных ее местах неодинакова и достигает от 400 метров до 4 километров. Куршская коса, по-литовски Куршю нерия, — это уникальное творение природы, ныне является охраняемым государством ландшафтным заповедником. Пересеченная сказочными дюнами и хвойными лесами, Куршю нерия восхищает каждого, кому хоть раз посчастливилось побывать в этой жемчужине Балтийского побережья. На память приходят восторженные строки поэта Роберта Рождественского о Ниде — изумительном поселке на косе:

Что такое Нида?

…

В общем, Нида —

Это…

Это…

Надо видеть!

Лично!

Именно коса стала последним прибежищем остатков разгромленных в Клайпеде гитлеровских войск. В их ликвидации приняли участие 32-я и 344-я стрелковые дивизии, а от 16-й литовской — 156-й стрелковый полк. В ночь на 30 января подразделения полка были сосредоточены в районе Смельте. Воины, одетые в белые маскировочные халаты, бесшумно перешли по льду залив и дружно атаковали гитлеровцев, засевших на косе. Противник не ожидал столь внезапного удара и отступил на север к маяку, надеясь эвакуироваться на кораблях. К 9 часам утра 30 января полк очистил от неприятеля северную оконечность полуострова. Там на башне маяка в Смильтине взвился победоносный алый стяг.

Мне было особенно приятно узнать, что в боях за освобождение порта соседом справа 16-й литовской стрелковой дивизии дралась бывшая литовская 179-я Витебская стрелковая дивизия, а ее 234-му стрелковому полку, в котором мне довелось служить в начале войны, присвоено наименование Клайпедского.

Для меня лично это неожиданное обстоятельство было поистине глубоко символичным.

После освобождения Клайпеды ночью 31 января 16-я литовская Краснознаменная Клайпедская стрелковая дивизия получила приказ возвратиться в Курляндию добивать отрезанную от своих основных сил немецкую группировку. Дивизия вошла в состав 84-го стрелкового корпуса. Я нашел штаб дивизии в окрестностях железнодорожной станции Вайнеде, немного западнее тех позиций, которые наши части ранее занимали на этом участке фронта.

Уже тогда нам было известно, что в Курляндской мышеловке оказались войска немецкой армейской группы «Норд» («Север»), в частности 16-я и 18-я армии, в составе которых числилось по меньшей мере 33 дивизии, в том числе немало танковых, механизированных и артиллерийских соединений. Это была внушительная военная мощь. Противник занимал сравнительно неширокий, 220-километровый фронт, на котором смог создать большую оперативную и тактическую плотность войск — 6–7 километров на дивизию и приблизительно 20 орудий на один километр. Не имея возможности выбраться из котла, гитлеровское командование в предсмертной агонии не щадило своих солдат и без оглядки на потери с фанатическим упорством обреченных бросало в безнадежные атаки все новые и новые силы. Бои шли за небольшие высоты, разрушенные и сожженные хутора и деревни, которые неоднократно переходили из рук в руки.

Положение наших войск в Курляндии тоже было нелегким — немцы надежно оборудовали в инженерном отношении свои позиции, для их прорыва требовалось большое количество самолетов, танков и артиллерии больших калибров. Усилий одной лишь пехоты и полковой и дивизионной артиллерии, которыми мы здесь располагали, явно не хватало.

В те дни в сводках Совинформбюро время от времени упоминалось о том, что в Курляндии происходят бои местного значения.

Хутор Вартая…

Точнее было бы сказать — бывший хутор. К тому времени это уже было одно только географическое понятие, значившееся на крупномасштабной топографической карте. О том, что существовал такой хутор, свидетельствовали лишь остатки стен жилого дома и хозяйственных построек.

23 февраля 1945 года на эти развалины поднялись в атаку бойцы 249-го стрелкового полка. Засевшие на хуторе гитлеровцы открыли сильный пулеметный огонь. Бойцы сделали еще рывок, и вновь свинцовая лавина прижала их к земле. Командир полка полковник Федор Лысенко видел со своего наблюдательного пункта, как захлебнулась атака, и… не выдержал — бросился вперед, увлекая за собой цепь атакующих бойцов. Пуля сразила командира. Он часто называл себя солдатом и как солдат погиб в бою.

Прах Героя Советского Союза полковника Ф. Лысенко покоится на площади Победы в центре города Шяуляй, в освобождении которого он принимал самое непосредственное участие.

Бои местного значения… Как прозаично звучит это, и как много поистине героических дел и вместе с тем безмерного горя и обильно пролитой солдатской крови кроется за этими на первый взгляд будничными словами.

Никогда не изгладятся из памяти воинов 16-й литовской стрелковой дивизии названия населенных пунктов Алексеевка, Нагорное, Панская, Никитовка, Борок, Палкино, Усенай и Курляндская Вартая. 2 апреля 1945 г. мне довелось быть в окопах 1-го батальона 249-го стрелкового полка. Старший оперуполномоченный капитан Й. Юргайтис указал в сторону немецких позиций:

— Видишь там чудом сохранившуюся трубу да кусок белой стены? Это и есть Вартая.

Высунувшись над бруствером, щелкнул фотоаппаратом.

— На память?

Я обернулся. Позади меня, поблескивая стеклами очков, широко улыбался командир 224-го артиллерийского полка дивизии подполковник Повилас Симонайтис. Он пришел на передний край в сопровождении своих офицеров для рекогносцировки и через бинокль внимательно всматривался в развалины Вартая, в которых гитлеровцы укрыли свои огневые точки.

Мой ФЭД опять щелкнул.

— И этот снимок будет на память, — как бы ответил я Симонайтису, не подозревая, что эта фронтовая фотография станет столь памятной. Назавтра, 3 апреля, подполковник, как обычно, направлялся с КП 224-го артиллерийского полка на свой НП. Шел молча, привычным скорым шагом, а следом в трех шагах за ним поспешал адъютант. До НП оставалось метров триста. Внезапно прогрохотал взрыв…

«…Он лежал на спине, еще не сознавая происшедшего, но по лицу адъютанта понял, что случилось непоправимое.

— Давай на КП, одни не управимся, — сказал Симонайтис тихим, потускневшим голосом…

Повилас Ионович лежал спокойно, не делая попыток подняться. Он уже увидел, что правая нога ниже колена оторвана взрывом, он видел белый кусок кости…

…Потом показалась повозка… Суетилась девушка-санинструктор, делая перевязку и смахивая слезы, мешавшие ей работать. Попробовали снять сапог с левой ноги, но он не поддавался. Все, кроме Симонайтиса, видели, что левая нога тоже изуродована взрывом, и еще раз осторожно попробовали снять сапог.

— Режьте, — тихо сказал Симонайтис, поняв, что и вторая его нога покалечена.

Когда сапог был снят и разрезаны брюки, все увидели, что нога в колене раздроблена и держится лишь на обрывках мышц и кожи. Санинструктор стала поспешно накладывать вторую повязку, стараясь загородить ногу от молча глядевшего на нее Симонайтиса.

Наконец повозка двинулась…»

Это строки из воспоминаний очевидца — офицера 224-го артиллерийского полка майора Сергея Васильева.

П. Симонайтис наступил на мину, когда до Дня Победы оставалось 37 дней. В его истории болезни появилась запись: «Левая нижняя конечность: ампутация, культя в верхней 1/3 бедра. Правая конечность: ампутация, культя в нижней 1/3 голени…»

Более года Симонайтис пролежал в госпитале в древнем русском городе Вологда. В размеренно протекавшие дни, недели, месяцы он предавался воспоминаниям о своем нелегком отрочестве в крестьянской семье, где кроме него было еще четверо детей. Не имея материальной возможности продолжать учебу в университете, Симонайтис поступил в военное училище, стал офицером литовской буржуазной армии. После свержения фашистского сметоновского режима в Литве, когда в 1940 году народ взял власть в свои руки, Симонайтис понял, что не может оставаться в стороне от исторических событий, происходивших в родном крае.

«Было лишь два пути — либо идти с народом, либо оказаться в стане его врагов. Третьего пути не искал… Нередко, мысленно оглядываясь на свое прошлое, я еще и еще раз испытывал чувство гордости оттого, что стал воином Советской Армии, что по собственной воле избрал трудную, но почетную обязанность. За это я благодарен партии, которая вовремя открыла мне глаза, указала единственно правильный путь — путь вместе с народом» — так писал П. Симонайтис о своем становлении коммуниста в статье, опубликованной в литовской газете «Теса» 30 июля 1963 года.

Летом 1946 года Симонайтис вернулся из госпиталя домой, и я решился тут же его навестить. В Каунасе, в предместье Шанчяй, по улице Соду в небольшом одноэтажном деревянном доме однополчан Симонайтиса гостеприимно встречала его жена Мария. В комнату то и дело забегали его дочурки Сильвия, Ниёле и Дануте, сынишка Витаутас. Хозяин дома сидел в кресле, был искренне рад каждому посетителю.

Я вручил тогда Симонайтису тот памятный снимок в окопе у хутора Вартая. Он долго всматривался в знакомые лица фронтовых друзей, и оттенок грусти пробежал по его лицу:

— Это последняя фотография, где я заснят на передовой. Она мне очень дорога.

В жизни не забуду его решительное тогда: «Я еще встану на ноги!»

И он встал! Пусть на искусственные, сработанные умелыми руками мастера, но Симонайтис долго, упорно, изнурительно, иногда до изнеможения тренировался и в конце концов пошел. Он шагал сам, без посторонней помощи, вначале опираясь на трость. Это была его личная победа!

Весной 1977 года я подарил Симонайтису свои «Фронтовые записки». Он показывал мне тогда книги, переведенные им на литовский язык: «Дорогами испытаний» Б. Ямпольского, «Юность Ленина» Н. Ночволодова и Л. Резниченко, «От всего сердца» Е, Мальцева, «За власть Советов» В. Катаева и много других — более двадцати произведений!

— Это стало моим гражданским призванием, — с гордостью признался Симонайтис.

Он скончался в 1979 году. Его называли литовским Маресьевым…

В середине апреля в политотделе дивизии я встретил писателя Йонаса Марцинкявичюса. Давненько не виделись, хотя служим в одной дивизии. Этот неутомимый весельчак, как всегда в хорошем расположении духа, рассказывал окружившим его офицерам какую-то смешную историю. Завидев меня, сразу посерьезнел, подошел, крепко пожал руку и спросил:

— Есть какие новости об Александре?

Я в ответ только покачал головой. Уже освобождена вся территория Литвы, а о брате и всей группе Адомаса никаких вестей…

Марцинкявичюс вспомнил, как он с братом и другими друзьями еще в мрачные годы фашистской диктатуры встречались в Каунасе:

— Александр играл тогда на пианино, а вся компания ему подпевала. Отличный был парень!

Последние слова он произнес так печально, словно Александра уже не было в живых.

Но я тогда никак не мог примириться с мыслью, что его нет. Все еще теплилась надежда, что брат жив: может, томится в каком-нибудь гитлеровском концлагере и не в состоянии дать о себе знать…

Что же случилось с моим братом, со всей группой?

…Первая оперативная группа ЦК Компартии Литвы из 10 человек 7 марта 1942 года вылетела с прифронтового аэродрома. Самолет взял курс на запад. В задачу группы входило наладить партийную работу и организовать широкое партизанское движение на оккупированной гитлеровцами литовской земле. Среди этих отважных людей были опытные, закаленные в борьбе коммунисты-подпольщики. Самым старшим по возрасту был в группе участник Великой Октябрьской социалистической революции в России и борьбы за установление Советской власти в Литве в 1918–1919 годах Пятрас Паярскис. Членами группы были: секретарь ЦК ЛКСМ Литвы Израэлис Ицковичюс известный в литовском революционном движении по партийной кличке Рихардас, секретарь Рокишкского уездного комитета Компартии Литвы Станисловас Шклерюс, бывший начальник Утенской уездной милиции в 1940–1941 годах Альфонсас Вильджюнас, первый секретарь Шяуляйского горкома партии Альтерис Клейрерис, секретарь Зарасайского уездного комитета КП Литвы Валерионас Моцкус, парторг Йонавской волости Миронас Войтенко и самый молодой в группе — коммунист Йонас Канопа. Радистом был назначен Александрас Яцовскис, а руководителем группы — секретарь ЦК КП Литвы Ицикас Мескупас-Адомас. Это был преданный борец партии, который в свои 35 лет уже прошел через горнило испытаний в каторжных тюрьмах фашистской Литвы и в застенках гитлеровского гестапо. Ни тюрьмы, ни изуверские пытки гестаповцев не сломили товарища Хартмана — такова была партийная кличка И. Мескупаса во время его работы по заданию партии в Германии, и она вполне отражала волевой характер этого стойкого революционера (Хартман — по-немецки твердый человек). Делегат Компартии Литвы на VII конгрессе Коминтерна, участник VI конгресса Коммунистического интернационала молодежи, член президиума Исполкома МОПРа, член Политбюро и Секретариата ЦК КП Литвы — таковы основные вехи его революционной деятельности во второй половине тридцатых годов.

Секретарь ЦК КП Литвы А. Снечкус так отзывался о деятельности И. Мескупаса в период после восстановления в 1940 году Советской власти в Литве: «Мы все восхищались его неутомимостью и трудоспособностью, чуткостью к трудящимся и в то же время принципиальностью и непримиримостью, когда надо было дать отпор попыткам классовых врагов поднять руку против трудящихся Литвы»[12].

И. Мескупас-Адомас рвался во вражеский тыл на борьбу с фашистскими захватчиками. 27 сентября 1941 года он писал своим близким: «Каждый обязан принять активное участие в этой борьбе и внести в нее максимум того, что он может. Надо быть там, где можешь быть более всего полезным в борьбе против злейшего врага человечества — нацизма. Смерть не раз уже стояла перед моими глазами, и я никогда не поколебался… Если придется отдать жизнь за дело партии, за рабочий класс, я это с гордостью сделаю»[13].

В своем письме ЦК КП Литвы от 10 февраля 1942 года И. Мескупас-Адомас писал: «Необходимо принять все меры к тому, чтобы моя группа была направлена в Литву. Это особенно важно в настоящий момент, когда фронт приближается к Литве. Если в ближайшее время не удастся отправиться самолетом, то необходимо идти пешком»[14].

Таков был руководитель группы.

…Самолет благополучно вернулся на свою базу, и летчик доложил о том, что все партизаны выпрыгнули с парашютами в заданном районе Литовской ССР.

Прошел день, второй, третий… пятый… десятый… Радисты штаба Литовского партизанского движения без устали вслушивались в эфир, денно и нощно настраивали приемники на нужную волну. Но рация Александра не отвечала. Группа как в воду канула…

Лишь через несколько лет после окончания войны в захваченных архивах гитлеровских оккупационных властей была обнаружена докладная записка бывшего начальника Биржайской уездной полиции своему начальству, датированная 14 марта 1942 года за № 1067, которая приоткрыла завесу над тайной исчезновения группы Адомаса.

…Самолет сбился с курса, и парашютисты приземлились не в окрестностях Рокишкиса, на севере Литвы, как это было предусмотрено, а на территории Латвийской ССР, где вблизи деревни Торкяле они неожиданно наткнулись на гитлеровцев. Во время боя погибли четыре члена группы. Остальным удалось достичь лесного массива севернее литовского города Биржай, где 13 марта в окрестностях деревни Смайляй они остановились на короткий привал: Однако предатель лесник Й. Даугис, выследив партизан, тут же сообщил о них в ближайший полицейский участок в местечке Нямунелис-Радвилишкис. Вооруженные пособники оккупантов вместе с подоспевшими из Биржая полицейскими окружили группу Адомаса. В неравном бою все партизаны погибли. Радиопередатчик, приемник и телеграфный ключ находились при одном из убитых. Шифра враг не обнаружил…

В 1954 году останки героев были перенесены в Вильнюс и захоронены на мемориальном Воинском кладбище.

Три года спустя мне позвонил заведующий приемной Президиума Верховного Совета Литовской ССР, бывший партизан Великой Отечественной войны Викторас Добровольскас:

— Яцовскис! Не хочешь ли взглянуть на убийцу твоего брата?

От неожиданности я онемел. «…Убийца брата… Убийца брата…» — зазвенело у меня в ушах. Сначала не мог даже осмыслить значение этих слов… В памяти воскресли обстоятельства гибели группы Адомаса… трагедия в Биржайской пуще… приговор военного трибунала четырем разоблаченным пособникам гитлеровцев… Один из них теперь в Вильнюсе, здесь же, одним этажом ниже, просит о помиловании… О чем я с ним буду говорить?..

— Нет, не хочу видеть убийцу брата…

С каждым апрельским днем 1945 года все больше чувствовалось приближение победоносного завершения Великой Отечественной войны. Почти ежедневно, а то и дважды в день мы слушали приказы Верховного Главнокомандующего, в которых перечислялись многочисленные названия освобожденных нашими войсками городов, крепостей, железнодорожных узлов, форсированных рек Германии, Австрии, Чехословакии, Венгрии. 23 апреля войска 1-го Украинского фронта ворвались с юга в Берлин и завязали бои в самом логове фашистского зверя, а 25 апреля Москва от имени Родины салютовала нашим доблестным воинам по случаю полного окружения Берлина. В тот же день в 13 часов 30 минут в районе города Торгау соединились советские и англо-американские войска.

А у нас на Курляндском полуострове продолжалась позиционная война. И несмотря на надвигавшуюся скорую развязку, враг отчаянно сопротивлялся, переходил в контратаки, не прекращал разведывательных операций против наших войск. Так что военным чекистам все время приходилось работать не покладая рук. Из ориентировок Управления контрразведки «Смерш» фронта было известно, что в курляндской группировке немецко-фашистских войск продолжали действовать не менее трех гитлеровских разведорганов, в частности абверкоманды за № 104 и 204, а в городе Лиепая абвергруппа № 301, которые вербовали и забрасывали в наш тыл свою агентуру.

25 апреля я задержался на работе, как обычно, допоздна — заканчивал следствие по делу прибывшего в дивизию в составе пополнения Й. Пошкуса — изобличенного активного пособника гитлеровских оккупантов. Но спать в эту ночь мне пришлось совсем недолго — на рассвете сотрудников отдела и бойцов взвода охраны подняли по тревоге. Было получено экстренное сообщение о том, что этой ночью посты наблюдения засекли самолет, летевший с северо-запада на юго-восток, из которого выпрыгнули три парашютиста.

Весь день 26 апреля с четырьмя красноармейцами пришлось пролежать в засаде у проселочной дороги южнее железнодорожной станции Прекуле. Другие оперативные группы, в которые были привлечены бойцы штабных подразделений дивизии, расположились веером правее и левее от нас, а часть сил была брошена на прочесывание в окрестностях лесов и кустарников. К вечеру был дан отбой — розыскная группа отдела контрразведки «Смерш» 42-й армии обнаружила три немецких парашюта, а позже в лесу около хутора Анени захватила и самих агентов абвера. Все трое были из числа фашистских прислужников. Они были экипированы в красноармейскую форму и имели задание разведать расположение и численность наших частей между железнодорожными станциями Прекуле и Вайнеде.

Это была одна из последних акций абвера в Курляндии.

ПОБЕДА!

Безоговорочная капитуляция. Военные преступники в западне. Триумфальный марш дивизии. Забвению не подлежит…

Первомай 1945 года был поистине особенный — мы его праздновали в преддверии нашей Великой Победы! 2 мая в эфире прозвучал Приказ Верховного Главнокомандующего по войскам Красной Армии и Военно-Морскому Флоту о завершении разгрома берлинской группы немецких войск. Наши воины полностью овладели столицей Германии городом Берлин — центром немецкого империализма.

Затем последовали приказы об освобождении ряда других городов Германии, Чехословакии.

В Курляндии 8 мая утром ещё происходила ружейно-пулеметная перестрелка, взрывались снаряды и мины. На участке 167-го Краснознаменного стрелкового полка начальник разведотдела дивизии подполковник Стасис Гайдамаускас готовил группу для захвата «языка». Намеченный для атаки блиндаж противника был подвергнут минометному обстрелу, и разведчики уже собрались к решительному прыжку. Но вдруг над позициями гитлеровцев появился белый флаг и на всей передовой воцарилась непривычная тишина.

Сдалась курляндская группировка гитлеровцев. 16-я литовская Краснознаменная Клайпедская стрелковая дивизия приняла капитуляцию противостоявших войск противника — 263-й и 563-й пехотных дивизий. По договоренности парламентеров в наше расположение прибыли на автомашине два немецких генерала, которые подписали акт о безоговорочной капитуляции подчиненных им соединений.

Увы, мне тогда не удалось вовремя приехать к месту, где был подписан акт, и я лишь успел запечатлеть на пленке момент, когда оба немецких генерала садились в автомашину для возвращения в свои части, чтобы приступить к исполнению продиктованных им условий сдачи.

Дивизия приняла около 12 тысяч солдат и офицеров противника, вооружение, боеприпасы, технику, другое имущество. Сдача происходила без каких-либо эксцессов, причем с присущей немцам пунктуальностью.

Одновременно к нам прибыла группа красноармейцев, освобожденных из лагерей для военнопленных. До крайности изможденные, в большинстве больные, обросшие, раньше времени состарившиеся, с нанесенными на спине лагерными номерами, бывшие пленные долгое время никак не могли прийти в себя от сознания того, что они спасены от неминуемой гибели в гитлеровских лагерях смерти.

Для нас, чекистов, капитуляция противника проходила не так гладко. Управление контрразведки «Смерш» фронта ориентировало подчиненные органы на то, что немало отпетых гитлеровцев пытается уклониться от сдачи в плен, они скрываются в лесах, на отдаленных хуторах, имеются случаи вооруженного сопротивления при их задержании. В связи с этим наши патрули начали прочесывание лесных участков, вылавливая сбежавших гитлеровцев, многие из которых уже успели переодеться в гражданское платье. Вспоминается такой любопытный эпизод: в лесу в окрестностях местечка Пельчи оперативная группа отдела контрразведки «Смерш» 87-й Краснознаменной Перекопской стрелковой дивизии во главе со старшим следователем этого отдела капитаном Арамасом Мартиросовичем Саакяном задержала обер-лейтенанта 563-й гренадерской дивизии немцев Штралендорфа, сопровождавшего женщину. На поверку оказалось, что эта «дама»… переодетый в женское платье начальник штаба той же дивизии полковник Эрнст Кейтель — сын начальника штаба верховного главнокомандования вооруженных сил гитлеровской Германии генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля, подписавшего акт о безоговорочной капитуляции.

Военным контрразведчикам фронта было хорошо известно, что в Курляндском котле вместе с войсками противника застряло многочисленное фашистское отребье — подавшиеся на службу к оккупантам. Все они в паническом страхе перед заслуженным возмездием за совершенные злодеяния всячески старались замести следы. И в каких только одеяниях и образах их не приводили патрули и наши оперативные группы в отделы контрразведки «Смерш» — и в лохмотьях бездомного бродяги, и в поповской рясе, кое-кто притворялся глухонемым, перевоплощался в слепого, были такие, которые симулировали психическое расстройство. Некоторых из числа этого сброда предателей приводили со сборных пунктов немецких военнопленных переодетыми в форму солдат вермахта.

В отношении разоблаченных на первичных допросах карателей, изменников Родины работники контрразведки тут же возбуждали уголовные дела, получали санкцию военного прокурора на их заключение под стражу, и эти дела вместе с арестованными передавали по принадлежности — соответствующим территориальным органам НКВД.

Более двух месяцев наша дивизия находилась в Курляндии почти на том же месте, где она дислоцировалась в День Победы. Закончились хлопоты по приему сдавшихся после капитуляции войск противника, проползли, казалось бы, нескончаемым потоком колонны немецких военнопленных. В полках и отдельных подразделениях дивизии началась обыденная армейская жизнь — регулярная боевая и политическая подготовка, приведение в порядок материальной части, появилось и свободное время. Заходишь в расположение взвода в часы досуга и видишь: все — от красноармейца до офицера — занимаются ремонтом своего обмундирования — шьют, что-то кроят, пришивают, примеряют, гладят невесть откуда добытым чугунным утюгом.

24 июня с самого утра слушали по радио репортаж из Москвы, где на Красной площади в ознаменование исторической Победы над фашистской Германией в Великой Отечественной войне Советского Союза состоялся Парад Победы, в котором участвовали сводные полки всех фронтов. В составе сводного полка Ленинградского фронта перед Мавзолеем В. И. Ленина торжественно прошли также и представители 16-й литовской Краснознаменной Клайпедской стрелковой дивизии.

А с 13 июля 1945 года дивизия участвовала в триумфальном марше через всю территорию Советской Литвы. В городах и селах — Мажейкяй, Куршенай, Шяуляй, Кедайняй, Каунас, Вильнюс — повсюду мы чувствовали горячую благодарность народа своим освободителям.

Нас встречали радостные лица, цветы, цветы, цветы…

Каждому из воинов дивизии пришлось испытать такие мгновения, которые не забыть никогда. Но в светлую радость неминуемо вплеталось чувство горечи и скорби. Как поется в песне, «радость со слезами на глазах». Мы славили героев и вспоминали тех, кто не вернулся с войны.

Священная память о подвигах и павших героях забвению не подлежит!

Фотоиллюстрации

В. Римас (фото 1940 г.).

К. Тринкунас (фото 1940 г.).

А. Я. Яцовскис (справа) и Е. Я. Яцовскис (фото 1942 г.).

Ф. Балтушис — Жямайтис с бойцами на марше.

М. Шумаускас.

А. Шуркус.

Рапорт прибывшим в 16-ю литовскую стрелковую дивизию Ю. Палецкису (на переднем плане) и А. Снечкусу.

Ю. Барташюнас.

Й. Чебялис.

В. Крестьяновас.

К. Стасюлис.

Коллективная читка газеты в перерыве полевых занятий.

Перед воинами выступает известная оперная певица депутат Верховного Совета Литовской ССР 1-го созыва А. Сташкявичюте.

Й. Жибуркус.

П. Пятронис.

Братья Вацис, Энрикас, Йонас Юргайтисы (слева направо).

В. Карвялис.

В. Мотека.

В. Яцянявичюс.

В. Каволюнас.

Учились и в окопах на передовой.

Ф. Лысенко (слева) и Б. Битинайтис.

В. Федотов.

Г. Ушполис.

После посещения 16-й литовской стрелковой дивизии А. И. Еременко прощается с А. Снечкусом, В. Карвялисом, Й. Мацияускасом (справа налево). Октябрь 1943 г.

П. Симонайтис наблюдает за огневыми точками противника. Справа Й. Юргайтис.

А. Урбшас, Д. Станелене, Б. Гягжнас, Й. Мацияускас (справа налево).

В. Бернотенас, Ю. Канишаускас, Г. Грожникас, Ю. Стяпонайтис (справа налево).

Примечания

1

Дзержинский Ф. Избранные статьи и речи. М., 1947, с. 146.

2

Говорит Вильнюс, 1967, 14 дек. (на литовском языке).

3

Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками. М., 1958, т. 3, с. 606.

4

Гальдер Ф. Военный дневник. Пер. с нем. М., 1971, т. 3, кн. 2, с. 140.

5

См.: Галицкий К. Н. Годы суровых испытаний. М., 1973. с. 344–346.

6

Хлебников Н. М. Под грохот сотен батарей. М., 1979, с. 258.

7

Баграмян И. X. Так шли мы к победе. М., 1977, с. 347.

8

Там же, с. 350.

9

Сохранившаяся западная башня Вильнюсского замка, воздвигнутого по преданию великим князем литовским Гядиминасом в 1322–1323 годах, является символом Вильнюса.

10

«Саугумас» — охранка в Литве при буржуазном строе, воссозданная гитлеровскими оккупантами после захвата территории Литовской ССР.

11

В. Андзюлис-Андзюлайтис, 1900 года рождения, уроженец деревни Запишкис Каунасского района, бывший чиновник полиции в период фашистской диктатуры в Литве, активный пособник гитлеровских оккупантов, участник массовых убийств в Паневежском уезде. Бежал на Запад вместе с разгромленными немецкими войсками и нашел убежище в Федеративной Республике Германии, где безнаказанно и вольготно живут многие военные преступники времен второй мировой войны.

12

Советская Литва, 1965, 23 мая.

13

Гитлеровская оккупация в Литве: Сборник статей. Вильнюс, 1966, с. 197–198.

14

Гитлеровская оккупация в Литве, с. 198.

Content

Евсей Яковлевич Яцовскис
ЗАБВЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ

БОИ ЗА ВЕЛИКИЕ ЛУКИ

ОТ ЗАПАДНОЙ ДВИНЫ — ЗА ВОЛГУ

В МОСКВУ

16-я ЛИТОВСКАЯ СТРЕЛКОВАЯ ДИВИЗИЯ

ПОРА НА ФРОНТ!

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

ВНОВЬ НА ПЕРЕДОВОЙ

ДО ДЕРЕВНИ ЛИТВА В ОРЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ

НА КАЛИНИНСКОМ ФРОНТЕ

РИКШИНСКАЯ ПЕТЛЯ

В СОСТАВЕ ПЕРВОГО ПРИБАЛТИЙСКОГО

НА ЗЕМЛЕ ЛИТОВСКОЙ

ЗА ДУБИСОЙ — ЖЯМАЙТИЯ!

ПОСЛЕДНИЙ ГОД ВОЙНЫ

ПОБЕДА!

Фотоиллюстрации

Примечания