Наталья Костина

Я знаю, как ты дышишь

Wait a second, let me catch my breath. Remind me how it feels to hear your voice.

Подожди секунду, дай мне перевести дыхание. Напомни мне, каково это — слышать твой голос.

Алан Волкер

— Ах, не слушайте бедную женщину, мессир. В этом подвале уже давно живет другой человек, и вообще не бывает так, чтобы все стало, как было.

М. Булгаков. Мастер и Маргарита

Телефон на столе зазвонил. Зазвонил снова — в пятый раз за последний час. Да что это всем сегодня неймется, а?! Аппарат на мгновение замолчал, а потом опять задребезжал.

— Рабочий день уже окончен! — рявкнула в трубку старлей Скрипковская. — Ну? Говорите! Тим, это ты? — добавила она уже не командным, а своим обычным голосом. — Не молчи. Я же знаю, как ты дышишь! И почему ты звонишь мне сюда, а не на мобильный?

— Потому что ты его выключила, — наконец сказала трубка голосом мужа. — А я стою внизу. Выходи. И… я тоже знаю, как ты дышишь! — Он засмеялся.

Они поженились три месяца назад, но Катя все еще не могла привыкнуть ни к новой фамилии Скрипковская-Тодрия, ни к кольцу на безымянном пальце — пальце, напрямую связанном с сердцем, как утверждают некоторые, поэтому кольцо Катя не снимала даже на ночь, — ни со своим статусом замужней дамы. Да и дома теперь нужно было появляться вовремя… интересно, почему? Два года они жили точно так же, как и сейчас, — минус кольцо и штамп в паспорте, и она могла являться когда вздумается, а теперь Тим косо смотрит, когда у нее завал… а завал у нее всегда! Сегодня же и вовсе за ней на работу явился!

Она уже закрывала за собой дверь, как телефон грянул снова.

— Проклятая штукенция!.. — буркнула Катя, но все же протянула руку. — Скрипковская слушает!

— Какая такая Скрипковская? — поинтересовалась трубка. — У нас такой нету!

— Игорь, меня внизу муж ждет и мне не до шуток! — бросила она.

— О как! — удивился друг, соратник и теперь тоже женатый человек по фамилии Лысенко. — Надо же! Кстати, Катька, почему все-таки ты двойную фамилию взяла? Меня любопытство так и раздирает!

— Когда уже оно тебя окончательно раздерет? — ядовито поинтересовалась она, но Лысенко не обиделся. Поскольку принимал непосредственное участие в ее личном счастье и всем прочем, включая свадьбу на бог знает какое количество гостей. Когда Катя робко сказала, что можно скромно посидеть… ну, даже и дома — чем плохо? — будущая свекровь так вскинула брови, будто всем тут же должно было стать ясно: ее единственный сын явно выбрал не ту. Дома! Еще сказала бы — у нее дома! Да, квартира большая и в самом центре, но — привести сюда посторонних?! О господи!

Катя вспомнила, как свекровь уселась на самом краешке старого дивана, будто боялась, что он рассыплется и она окажется на полу… или что его ржавые пружины испачкают ее безупречный кремовый английский костюм, коварно подобравшись прямо сквозь обивку.

— Катя, — многозначительно промолвила Лидия Эммануиловна, женщина с манерами королевы и дворцовым же отчеством, которое Катя при первом знакомстве не расслышала и несколько раз в разговоре назвала мать Тима Андреевной, пока он ее вежливо не поправил — слава богу, поправил он, а не услышала такое она сама! Катя со стыда бы сгорела! Тем более где Эммануиловна, а где Андреевна! И почему вдруг — Андреевна? Этого она, увы, объяснить не могла. — У вас тут, разумеется, очень… э-э-э… уютно, но… Но! — Лидия Эммануиловна подняла длинный острый палец. — Боюсь, мы все тут не поместимся!

Большой овальный стол посреди комнаты раздвигался, становясь вдвое больше, если было нужно. Да, конечно, когда за него садились сама хозяйка, Игорь Лысенко, Бухин с женой, Тим и Боря Бурсевич, все было в порядке, но если еще и родители Тима, и ее мама… и Наталья с Антоном… может быть и тесновато! В конце концов, к овальному можно придвинуть и стол с кухни, о чем она робко заикнулась, но напоролась вдобавок к указующему персту на такой взгляд, что только пролепетала:

— Ну… в кафе тоже можно…

Действительно, неподалеку от дома есть замечательное кафе — в переулке, тихое и уютное, они с Тимом не раз заглядывали туда, чтобы выпить кофе и унести в пакете горячие фирменные слойки — Катя любила с кремом, а Тим — с мясом и кинзой.

— Разумеется, разумеется! — проворковала Лидия Эммануиловна. — Я уже присмотрела хороший ресторан!

— У нас тут совсем рядом… — начала было Катя, сжимая руку жениха. — Правда, Тим? Наше любимое кафе!

— Это забегаловка какая-то! — отмахнулась Тимова мамаша, и даже жемчуга на ее точеной шее выразили холодное перламутровое презрение. — Что скажут родители Отара Шалвовича!

Сам Отар Шалвович в прениях не участвовал — веселый отец Тима, который с будущей невесткой всегда был приветлив, благоразумно удалился в кухню — осваивать новый кофейный аппарат, им же и подаренный. На кухне было подозрительно тихо: то ли будущий свекор читал инструкцию, то ли решал кроссворд, но скорее просто не захотел идти наперекор жене — видимо, ему уже и дома хватило всего: «единственный сын», «не ударить в грязь лицом», «что скажут родственники» и прочего.

— А они что, тоже приедут? — не удержалась Катя. — Далеко ведь!

— Конечно, приедут! Можно даже не сомневаться! Свадьба для грузин — святое! И бабушка с дедушкой будут, и дядя Дато, и тетя Кетеван, и Давид, и Михо, и Автандил с Мириам, и двоюродные братья все… Ну и моя сестра с мужем, и Томочка…

— Конечно!.. — успела вставить Катя. С Томкой, сестрой Тима, они теперь были в прекрасных отношениях, и ей она действительно будет рада!

— …и не забыть Звиада и Илико! Столько людей, а в этом кафе убогом и повернуться негде! Да и Русико, крестная Тимура! И ее сестры: Тина, Софико, Татия… Ну и мои самые близкие подруги, конечно. Таня и Лена.

После всех перечисленных, от которых кружилась голова, Таня и Лена, подруги свекрови, коих оказалось всего две, были просто бальзамом на душу… Но как быть с многочисленной родней с грузинской стороны? Как и где всех разместить, при этом никого не забыть и, не дай боже, не перепутать?! Кто Автандил, кто Михо, а кто — Дато?! Не смешать в одну кучу степень родства и свойства: кто кому сват, крестный, племянник, свояк, золовка, троюродная бабушка со стороны крестной второй жены, поэтому ее нужно посадить по правую руку от невесты и при этом ни в коем случае не слева от тещи!

— Может, не надо… — дернулась Катя, но Тим вовремя поймал ее пальцы и сжал их.

— Платье нужно непременно белое и непременно в пол! И никакого платья из проката, которое неизвестно кто надевал, — только новое и только шить! Я взяла несколько каталогов, вот, заехала по дороге… хотя не знаю, не уверена… этот вопрос можно будет обсудить отдельно, ну, скажем, завтра! Платье — вопрос первостепенный! Давайте все-таки посмотрим, просто чтобы сравнить… Я тут выбрала из нашего семейного альбома, так сказать, в порядке ознакомления. — Лидия Эммануиловна разложила глянцевым веером с десяток снимков. — Мне лично нравится вариант с гладкой юбкой, но сейчас почти у всех эти дурацкие кринолины! И у дочери Тамрико, и у Этери… А, вот оно! Вот это! Когда выходила племянница Софико и мы ездили… очень удачное было платье, да! Не совсем такое, как я себе представляю свадебное, но нечто в таком роде и нужно!

Они с Тимом договорились, что оба будут в белых джинсах, черных майках и в кедах с яркими шнурками!.. Катя кусала губы. Платье черноглазой, чернобровой и крутобедрой племянницы Софико — вылитая Софи Лорен в молодости — с голой спиной и с высоко поднятой корсетом грудью не нравилось ей категорически.

— Нет! — сказала она решительно. — Я такое не хочу! Мы с Тимом…

Она чуть было не брякнула про джинсы и шнурки, но очень вовремя появился Отар Шалвович, неся на подносе благоухающие чашки. И молоко он перелил из пакета в молочник — Катя даже забыла, что он у нее есть! И сахарницу, кажется, того… отмыл. Ей стало стыдно за все разом: и за свою бесхозяйственность, и за паутину в углах, и даже за то, что она не лучший вариант для их единственного сына… впервые стало стыдно за это. Ну или почти стыдно. А за паутину совестно было однозначно. Она, конечно, знала, что визита Тимовых родителей нужно ожидать, — но не так же скоро?! Во всяком случае, сегодня она их точно не ждала! Свадьба, оказывается, такое сложное мероприятие! И его нужно планировать как минимум за два месяца, а лучше и вовсе за полгода! И платье шить! Которое потом никуда больше нельзя будет надеть! И по стоимости оно будет как вся ее зарплата за год, если не больше!

— Нет! — повторила Катя. — Я не хочу!

— Да никто и не заставляет! — Лидия Эммануиловна деликатно смочила в чашке губы и бросила фотографию обратно на стол. — Я тоже не хочу! И я бы такое сроду не надела! Корсет! Вся грудь наружу! Вчерашний день! Безвкусица! Но вот юбка! То, что надо! И вы меня в обратном не переубедите!

— Ли-и-идочка… — примирительно прогудел Отар Шалвович, — ну что ты кипятишься! Никто же и не настаивает. Кате и самой не нравится! Будет все, как она захочет!

Был прекрасный момент, чтобы сказать про белые джинсы, уже купленные, кстати! И Тим просто обязан был ей в этом помочь! Но он вдруг зачем-то стал перебирать эти проклятые фотографии и расспрашивать у маман, кто, где и когда, а также как это он не поехал туда-то и туда-то, а она все заглядывала через его плечо и два раза даже открыла рот, но… почему-то смолчала.

— Пейте кофе, Катюша, — придвинул ей чашку отец Тима. — Пока не остыл.

— Спасибо! — Она взяла чашку с полагающимся к ней блюдцем — тоже отмытым и даже протертым до блеска полотенцем, кстати, — и горестно вздохнула.

* * *

— Ты чего вздыхаешь? — спросил вездесущий Лысенко, материализовавшийся прямо у нее за спиной. — Тебя ж вроде муж ждет, и вообще все в шоколаде?

— Так, — неопределенно бросила Катя. — Вообще…

— Вообще надо жизни радоваться! Вот мы с Лилькой живем и радуемся! В воскресенье с Кирюхой в кукольный театр идем!

Внезапное превращение разгильдяя и бабника Лысенко в примерного семьянина было столь непредсказуемым и невероятным, что Катя только еще раз вздохнула. У них с Лилей было все так, как Катя желала бы для себя: свадьба в тихом семейном кругу и никаких регулярных инспекторских проверок со стороны ближайших родственников. Без окрика «Стой, кто идет?» и без первого предупредительного выстрела в воздух, после которого можно было шарашить по нарушителю прямой наводкой. Она же лично за три месяца семейной жизни таких проверок с предупредительными выстрелами и без пережила уже три! По одной в месяц… Это не считая той нервотрепки, что перед свадьбой! И что, и дальше так будет продолжаться? Или ей стоит сменить замки, номер телефона и вообще поставить квартиру на круглосуточную охрану с лазером внутри, сжигающим все, что вторгается без ее санкции?! В последний раз она обнаружила дорогую свекровь в ванной комнате, куда вошла вымыть руки! И та заглядывала под ее собственный умывальник! Спрашивается, зачем?! Любезная Лидия Эммануиловна, разумеется, ничего не сказала, говорила в основном она, Катя. От испуга и неожиданности такого наговорила, признаться… что родственница, кажись, пропустила плановую проверку и теперь явится не скоро… И зачем это Тимка дал ей ключи, вот вопрос?!

— Тим, где наши ключи? — строго спросила она.

— У меня. — Муж несколько растерялся. — Мы едем домой? Или пешком идем?

— Пешком, — решила она. — Голову проветрить надо. Это твои ключи у тебя. А мои у меня. А запасные где?

— У родителей. Да что случилось, Кать?

— Пока ничего! — загадочно сказала жертва проверок. — Ничего не случилось… пока!

— Ты голову решила проветривать или загадки решать? Я соскучился.

Господи, как хорошо, что Тим пошел характером в отца! То есть и в мать, конечно, немного — любит настоять на своем, — но большей частью все-таки в милейшего Отара Шалвовича.

— Я тоже соскучилась… — Катя прижала его руку через куртку к себе. И зачем они пошли пешком? Могли и на метро поехать, и даже Лысенко мог подвезти, если бы она попросила. Быстро бы добрались домой, поднялись по темноватой, до последней щербатой ступеньки знакомой лестнице, открыли бы дверь в привычное тепло… Да, а там Лидия Эммануиловна и не метено! Не говоря уж о влажной уборке! И летняя обувь не вычищена и валяется вперемешку с зимней! И во всем виновата она, Катя! Потому что мужчина не должен убирать в доме! И уж тем более не должен отскребать грязь с ее босоножек и закидывать их на антресоли! Да уж… и окна мыть она не любит… и постельное белье у нее не накрахмалено, и даже — вот ужас! — не выглажено с двух сторон, и кастрюли не сияют, будто их купили только вчера!

— Тим, а почему запасные ключи у твоих родителей? — запустила она пробный шар. — Почему их Томке не отдать? Ты же с ней каждый день видишься, если что?

— Если что, мы с Томкой разъезжаемся в разные концы после работы и поймать ее потом невозможно! А родители ближе и все время дома!

«Ага, дома они… У нас они в основном дома!» — грустно подумала Катя и вздохнула. Сегодня вечером в ее звуковом сопровождении преобладали вздохи.

— И я у них часто бываю, — жизнерадостно продолжал Тим. — И мама всегда может подвезти, если что!

— Если что… — протянула она. — Угу…

— У тебя что, голова болит? — внезапно обеспокоился муж.

— Нет! — поспешила заверить его Катя. — Ничего не болит!

— А мне показалось…

— Тебе показалось! — твердо добавила она. — Ничего не болит, Тимка… — Она снова прижала его руку, а потом потянулась и потерлась носом о его щеку. — Правда-правда!

— Зря мы пешком идем… холодно, и грипп кругом!

— Ага! Как выскочит! — внезапно развеселилась она. — А я без оружия!

— Ты всегда во всеоружии! — Муж посмотрел на нее таким любящим взглядом, что Кате стало жарко. Она потянула на куртке змейку вниз и сняла перчатки. Затем сунула руку к нему в карман.

— Ого, какая горячая! — удивился Тим. — Катька, ты действительно часом не заболела?

Врач в нем никогда не уходил далеко, и она даже рассердилась:

— Ты мне еще температуру померь прямо тут, на улице!

— И померю! — Он привлек ее к себе, потрогал губами лоб, щеку, потом поцеловал в уголок губ: — Нормально… жить будете, пани Тодрия!

— Скрипковская-Тодрия! — надменно сказала она, заправляя под шапку прядь волос.

— Пардоньте мое невежество! — расшаркался он. — Никак не могу привыкнуть! Хотя ты могла бы называться просто Тодрия… чем плохо?

— Тим, давай не будем, — быстро попросила она. — И потом, воздух холодный. Если я буду разговаривать, а тем более спорить, я точно простужусь! А мы пошли пешком, чтобы я дышала, а не простужалась!

— Да и подарки уже пора присмотреть… твоей маме… и моей!

— Подари ей новый фонендоскоп, — стараясь держаться в рамках светского тона, проговорила Катя и тут же мысленно добавила: «Чтобы она приходила с ним к нам, и оставалась ночевать в соседней комнате, и втыкала его в уши, и прикладывала к стенке, чтобы слышать все!»

— У нее хороший фонендоскоп…

— И хорошие кастрюли, и тарелки, и чайник тоже хороший… и характер… — Она все же не смогла сдержаться, чтобы не выпустить эту шпильку, но Тим, кажется, ничего не понял.

— Кстати, о характере. Мама говорит, что ты ее напугала!

— Что-о-о?! — Катя даже выдернула руку из его кармана. — Когда это я ее напугала?!

— Ну, когда она в последний раз к нам приезжала. Она была в ванной, руки мыла, и тут ты вошла совершенно бесшумно. Она говорит, что от страха чуть не описалась!

— Это я от страха чуть не описалась! — буркнула Катя. — Это я зашла руки вымыть, а она у нас в ванной! И зачем-то заглядывает под умывальник, между прочим! Что она там забыла? — Катя совсем выпустила из виду, что обещала себе быть вежливой и ничего такого Тиму про его матушку не говорить, и вообще желательно ничего о ней не говорить, и не обсуждать ее поведение, потому что… потому что это было некрасиво! Но она все равно не исполняла обещанного и говорила! И обсуждала. Сплетничала, короче. И даже не один раз. И поэтому сейчас она рассердилась еще больше.

— Ну, думаю, причина была. Может, уронила что-то. Или нагнулась колготки подтянуть… как это у вас, девочек, бывает? Или паука увидела. Она пауков очень боится. Если находит, берет паука в бумажку или в банку сажает, несет на улицу, а сама в это время смешно так пищит: и-и-и-и! И отворачивается от него! И… ты, пожалуйста, не придумывай ничего такого, хорошо?

Катя отвернулась и ничего не сказала. Вовсе она не придумывала! И… пауков ее свекровь боится, как же! Ее и бешеный тираннозавр не устрашил бы, сам бы пищал и обошел десятой дорогой! Да, в ванной у нее полный порядок… теперь. А под умывальником действительно была грязь, но это ведь не ее, Лидии Эммануиловны, дело! И нечего совать свой нос! Испугалась она! Вот ее мама почему-то никуда не заглядывает и не пугается! И не сваливается как снег на голову, хотя у нее тоже есть ключи! И не закатывает свадьбу на триста человек, и не заставляет Тима чувствовать себя не в своей тарелке, как чувствовала она, Катя! «Правда, платье было умопомрачительное, — внезапно подумала она. — Жаль, что его больше никуда нельзя будет надеть…» Платье было не совсем белое, а скорее обожаемого свекровью цвета слоновой кости — но этот цвет так шел к Катиным рыжим волосам и вообще оказался и ее любимым тоже! Платье облегало ее как перчатка, оно было лаконично и вместе с тем роскошно: струящийся подол, ласкающий колени, длина, заставляющая ее чувствовать себя женщиной при каждом шаге в томительном шорохе шелка, и кружевной, под самое горло, верх с кружевными же длинными рукавами. Кружево было чуть темнее ткани, отчего казалось старинным, и на его фоне Катины медно-кованные, уложенные в высокую прическу волосы выглядели и вовсе фантастически! Да… жаль, что это платье так и будет висеть в шкафу… а потом она растолстеет, потому что Тим кормит ее как на убой и только и мечтает о том, чтобы она и вовсе ушла с работы, как настоящая восточная женщина: сначала в декрет, а позже он что-нибудь придумает, будьте уверены!

* * *

«Будьте уверены, — сказал ей тогда закройщик в ателье, вовсе не старый, как она себе его представляла, а молодой плечистый парень, — это платье будет единственным в своем роде!»

— Да-а-а… — задумчиво протянула она, коснувшись шероховатых и одновременно шелковистых кружев и с неохотой закрывая шкаф. — Жаль!

Катя где-то читала, что в Америке есть традиция передавать свадебные платья по наследству: их хранят, а потом слегка перешивают, подгоняя под очередную невесту. Или же невест специально подбирают под размер имеющегося платья? Потому что как, например, можно подогнать платье сорок шестого размера на пятьдесят восьмой? Это обратно запросто, а когда с трепетной лани да на слона…

— Кать, ужинать иди!

— Иду! — откликнулась она и окончательно захлопнула дверцу. Лучше ничего не говорить Тиму о том, что она будет хранить платье, чтобы передать его потом дочери или невестке, потому что Тимка сразу же переведет стрелки на то, что у них до сих пор нет ни дочери, ни сына! А еще лучше — обоих сразу, хотя со свадьбы прошло всего три месяца! И вообще, она не собирается…

— Ты чего надутая такая? — Тим сгрузил на ее тарелку дымящуюся отбивную и целую гору картофельного пюре. — Я тебе тост зажарил!

— С картошкой? — саркастически осведомилась она. — Тимка, ты каждый день зажариваешь мне тост, хотя прекрасно знаешь, что я не буду есть его с картошкой! И с макаронами тоже! И даже с пельменями не стану! Тем более с этими… как их… хачапури?.. Хинкали! И с пиццей я тоже хлеба не ем! И не заедаю им роллы! И зря ты покупаешь хлеб и вообще мучное в таком количестве!

— Давай-ка я тебе действительно температуру измерю! — озадаченно сказал доктор Тимур Тодрия. — Что-то ты слишком раскраснелась…

— Тимка, прекрати! — воскликнула она и в забывчивости откусила кусочек тоста. Тот был прожарен как раз в меру и не в меру был намазан сливочным маслом. Словом, сказка, а не тост. Он просто таял во рту, а в обед она ничего не успела, потому что думала, что еще успеет, но как-то все закрутилось, и к тому же Бухин посетовал, что забыл дома коробку с обедом. А у нее еще аппетита не было… А откуда, спрашивается, ему взяться, если она была только из морга, от утопленника, который месячной свежести, и патологу как раз вздумалось подробно обсуждать содержимое его желудка?! И она сказала, что Сашка вполне может взять половину, чего Тим ей наготовил, а Тим всегда накладывает столько, что просто ужас, и она ест, ест… И куда ей столько съесть?! Да, и когда она наконец явилась, оказалось, что Бухин съел все! Задумался и съел. Ну и на здоровье, конечно, тем более, как выяснилось, Тим положил ей только фруктовый салат, как она и просила, — в кои веки сделал так, как она просила, а не натолкал туда десяток оладий! И стакан сметаны! И она хотела спуститься и купить себе пирожок, но тут пришел Лысенко и ни за какими пирожками она, конечно, уже не пошла… Ни за теми, что с капустой, ни за теми, что с картошкой… Господи, она и хлеб, и пюре — все смела подчистую! Хотя собиралась только салат из морской капусты к мясу, и все! А картошку сгрузить обратно в кастрюлю, как только Тим отвернется! А Тим не отворачивается и почему-то так на нее смотрит… Как все-таки хорошо, когда мужчина умеет готовить! Надо наконец сказать ему это… или не надо?

— Все хорошо? — спросил Тим.

— Угу! — пробурчала она неопределенно, потому что набила рот до отказа. И мясом, и салатом, и подчищенными остатками картошки, от которой толстеют.

— Ты сегодня хоть пообедала, а?

— Угу…

— Кать, нельзя так над собой издеваться…

— Я пообедала! — быстро сказала она. — Там был фруктовый салат! Очень вкусный! Спасибо!

Он немного угомонился, тем более что она не выкинула картошку в кастрюлю и не отодвинула тост, а готова была, кажется, еще и добавки просить. Он любил смотреть, как она ест: изящно и аккуратно, даже когда очень голодна. А она сегодня была очень голодна — он бы голову дал на отсечение! Он был специалист как раз по головам, нейрохирург, и когда-то видел, что у нее там, внутри, под аккуратно наложенными им лично швами… хотя это — то, что внутри — просто форма существования белковых тел, одинаковая у всех. Иное дело — почему одни люди тебя трогают, а другие оставляют совершенно равнодушным, хотя ты знаешь, что они достойные, и умные, и талантливые… и даже красивые! Но он почему-то любил только эту женщину, такую знакомую и даже предсказуемую. Вот сейчас она скажет: «Зачем ты в меня это все впихнул?»

— Зачем ты в меня это все впихнул, а? — недовольно сказала Катя, и он рассмеялся.

— Ну и чего ты смеешься? — недоумевала она. — И вообще, дайте мне десять пачек таблеток от жадности, доктор!

— Мадам! — Он сделал круглые глаза, с ходу принимая предложенную роль. — Вы только полчаса назад купили у нас пятнадцать упаковок!

— Ой! — сказала Катя. — Я перепутала анекдот! Это были не от жадности, а для похудения таблетки! И я не наелась…

— У нас есть еще печенье к чаю, — сказал Тим, все еще смеясь. — Прекрасное печенье из пачки, хотя на нем и написано «К кофе». Но кофе я бы тебе на ночь все-таки не рекомендовал!

* * *

«Я бы тебе все-таки этого не рекомендовал», — сказал Лысенко вчера, а она его не послушала, и весь день пошел как попало. Ничего она не узнала, только потратила кучу времени, устала как собака и пришла в ту же точку, откуда и начала. Даже хуже: время ушло, а она топчется на месте… и ничего не сдвинулось. От слова «совсем»! — потому что она очень упрямая… очень! Но иногда это помогает в жизни. Тоже очень. Только вчера не помогло… от того же слова «совсем»!

— Катерина, результат есть?

Опять этот телефон! Да еще и Сорокина в нем!

— Никак нет, Маргарита Пална…

— Так что же ты делаешь? — сварливо осведомилась Ритка Сорокина.

Кате хотелось сказать: «Груши околачиваю», — но груши вместе с другими фруктами вчера схарчил Бухин. Или никаких груш там и вовсе не было?

— Я работаю! — огрызнулась она.

— Работай-работай… девушка с двойной фамилией!

— Слушаюсь, товарищ фельдмаршал, — буркнула Катя.

— Что?.. — то ли не расслышала, то ли действительно не поняла следователь по особо важным, поскольку фоном в трубке шел какой-то рев: взлетал кто-то в прокуратуре или же садился? Скорее, конечно, садился, и сразу по нескольким статьям, — это Сорокиной раз плюнуть! Как и настроение на весь день испортить.

— Постараюсь, говорю! — заверила оперативник Скрипковская.

— Старайся! — припечатала прокуратура и угомонилась. На время, конечно.

Ноябрьский день снова начал исчезать, не успев начаться. Серость за окном, серость, в которой ничего не понять в этом чертовом деле… Уехать бы куда-нибудь — улетают же птицы в теплые края? Однако отпуск потрачен полностью, и никто ее не отпустит. Даже на неделю. Да какую там неделю! Даже на три дня! «А если заболеть? — вкрадчиво поинтересовался внутренний голос. — Кругом же грипп!» А что, это идея! Вот и Тим вчера ее щупал и говорил, что она как-то подозрительно раскраснелась. Нет. Если она сейчас уйдет на больничный, который, разумеется, легко могут организовать ее новые родственники и помимо ведомственной поликлиники, Сорокина просто взбесится. А Лысенко обидится. Да и Тим скажет, что в их бюджете поездки в теплые края так часто не предусмотрены, хотя денег им на свадьбу надарили будь здоров, она даже не ожидала! Ох… надо же действительно что-то придумать для Сорокиной! А то сегодня четверг, завтра пятница, а там и выходные! А Ритке все равно, выходные там или государственные праздники, — она на шею сядет и не слезет от конечной до конечной! Да, пятница уже завтра! Вот и хорошо, что пятница! Маленький, но праздник. Лысенко поведет свою драгоценную Кирюху в кукольный театр, а они с Тимом… ой, нет, только не к его родителям! Что это за мода такая — каждые выходные к родителям? Ладно, пока еще тепло было, на дачу, там хоть спрятаться было можно: на речку пойти или как бы в лес по грибы, — а сейчас что у них делать? Все семейные фото пересмотрены, она уже стала различать их грузинских родственников! И даже отличать женщин с усами от мужчин без усов!

— Сашка, ты что на выходных делать будешь? — грустно спросила Катя у напарника, потому что ей самой, похоже, таки грозили выходные со свекровью под шарлотку и бесконечные намеки, что «прошло уже так много времени, а мы еще не качаем на коленях внуков»! Да и про работу ее непременно что-нибудь этакое ввернут. Да гори она огнем, действительно, эта работа! И особенно безнадежное сорокинское дело!

— Мы с девчонками в кукольный театр идем! — бодро доложил Бухин.

— Вместе с Лысенками, что ли?

— Ага!

«Осталось только мне кого-нибудь родить, — внезапно подумала Катя, — и будем ходить все вместе!» Нет, вместе у них не получится. Потому что пока она соберется с духом и действительно забеременеет, лысенковская Кирюха, бойкая до невозможности, наверняка выскочит замуж и нарожает Игореше внуков! Или Сашкины Даня и Саня, их с Дашей близнецы-двойняшки, кого-нибудь сообразят! Девчонки, они на это дело быстрые… все! Кроме нее! Она лично вообще не понимает, как это: уйти с работы и сесть дома с ребенком! Что она будет целыми днями делать с этим самым ребенком?! Который лет до двух даже разговаривать с ней не сможет?! Зато будет звонить свекровь и разговаривать… это уж как пить дать! Советы давать! Ценные! Или являться с проверками! Нет ли у ее дорогого внука диатеза или еще чего-нибудь по Катиному недосмотру, а она, то есть Катя, и не мать ему будет, а просто выносивший для них долгожданное продолжение инкубатор! Кстати, что такое диатез?

— Саш, что такое диатез? — тут же спросила она, потому что не любила неясностей. Никаких. Ни в отношениях, ни в делах, ни в жизни. Особенно по четвергам и накануне пятницы!

— У Даньки — на апельсины, а у Саньки — на шоколад! — объявил Бухин. — Поэтому не даем ни того, ни другого! Одной дай — вторая орет, а порознь они никогда не бывают!

— Так это что, пищевая аллергия? — пыталась прояснить проблему до конца Катя.

— А тебе это зачем? — Бухин почему-то ответил вопросом на вопрос, и Катя совсем расстроилась.

— Низачем! — буркнула она.

Действительно, зачем ей про диатез? Ей надо план оперативных мероприятий по сорокинскому делу быстро придумать, а она почему-то думает совсем в другую сторону! Про кукольный театр, детей, внуков, инкубаторы и диатез! Еще даже в декрете не сидела, а мозги, похоже, уже начали усыхать!

Катя открыла файлы по делу и уныло принялась изучать их. Зацепиться больше не за что. Все, что могла, она и так сделала! И даже больше, учитывая вчерашнюю вылазку! Что Сорокина от нее хочет, чтобы она выше головы прыгнула? Сама пускай думает, на то она и важняк! А Катя даже не может ни одной пристойной версии выдвинуть, что ее свекрови было нужно под их умывальником, кроме как обследовать, все ли там чисто! Вон, Тим и то сказал, что она колготки свои рассматривала — все ли в порядке! А Катя даже не заметила, были на свекрови колготки или нет, — у нее была своя версия, и точка! Как у Ритки Сорокиной, которая если что-то придумала, так и козловым краном ее не сдвинешь! А может, действительно она ничего там не рассматривала? А у нее спину прихватило, и она делала упражнения на растяжку, вот! Прекрасная версия! Жаль, с сорокинским делом так просто нельзя… нет там никаких версий! Одни только допущения с натяжками, они же растяжки! Дохлое дело, но как Маргарите Палне это втолковать?!

— Скрипковская, она же Тодрия, ты там сильно занята?

— Совсем не занята, если честно, — откровенно сказала она в трубку, хотя Игореша теперь был как бы начальство: пока и. о., но там, глядишь, и приказом назначат… Лысенко явно идет в гору!

— Ну тогда иди, я тебя нагружу! — весело пообещал он.

— А Сорокина как же? — уныло спросила Катя. — Она мне только что звонила! Только я тебе сразу скажу: там дело тухлое. Моей фантазии не хватает. А что она от меня хочет, я не знаю!

— Ты иди, — загадочно произнес Лысенко. — Может, я тебя больше развеселю!

* * *

— Мда… — сказала Катя. — А обещал — я тебя больше развеселю! И где тут веселье? Сплошной мрак и ужас!

— Ну так… работа такая! — Майор и и. о. подполковника развел руками. — Зато от Сорокиной отвяжешься! Или она от тебя. Правда, временно.

— Даже не знаю, что лучше! — Катя скривилась. — Все такое вкусненькое! И от всего диатез!

— У Кирки почесуха от шоколада, но она его так любит, что я просто не могу удержаться!

— Она любит, а ты удержаться не можешь? Где логика?

— В любви нет никакой логики! — отмахнулся Лысенко. — Я ее люблю, и все! И потом, Лилька ей все равно какое-то лекарство дает, потому что у нее от половины продуктов почесуха, но она ж не может ее из садика забрать и сидеть с ней дома!

— А почему? — заинтересовалась Катя. — У тебя ж индюки, и вы себе можете позволить…

— Нету у меня никаких индюков! — Игореша понизил голос и зачем-то даже оглянулся на дверь. — Нету!

— Да ладно! — Катя махнула рукой с золотым ободком обручального кольца — новенького кольца, еще не исцарапанного и не потертого. — Все знают, что на самом деле они у тебя есть!

— Лилька ни за какие коврижки не станет дома сидеть, — сказал пугливый владелец противоправной индюшиной фермы. — У нее работа!

— У меня тоже работа, — пробормотала Катя. — Только никто с этим не хочет считаться!

— Что, уже семейные радости пошли? — поинтересовался прозорливый начальник.

— Да так… — уклонилась Катя. — Пока что мелкие недоразумения!

* * *

— Это все — мелкие недоразумения! — твердо заявила ей утром Сорокина и бухнула на стол пачку распечаток. — Вот! Работай! Вечером доложишь! Оно все стыкуется, жопой чувствую! — добавила неугомонная следачка, от которой Лысенко вчера так легкомысленно пообещал ее избавить. Как же! Не родился еще тот опер, который бы отвязался от Ритки! Чтобы от нее отделаться, нужно либо помереть, либо… «Нет, только не в декрет! — ужаснулась Катя. — Я пока не готова». Да, она точно не готова! Хотя почему-то эта мысль стала посещать ее все чаще и чаще! Почему? Может, Тим ночью на нее смотрит и нашептывает прямо в ухо? Что-то она слышала про такой вот гипноз. И с него станется!

Катя уныло посмотрела на гору бесполезных бумаг: хотя Сорокина и чувствовала здесь нечто весьма важным для прокуратуры органом, Катя, со своей стороны, считала, что они все равно ничего не докажут. Потому что хитроумный подозреваемый попросту не оставил следов. Или подчистил все так, что ни Сорокиной, ни тем более Кате, опыт которой просто не позволял решать такие задачи, найти ничего не удастся. А понять, где то место, в котором спрятано решение, она не может. Ну не ясновидящая она, и все тут! И вообще, ее уже через два часа Тим ждет! Они договорились сегодня устроить маленький праздник. Сходят в свое любимое кафе, потанцуют, а потом вернутся домой и, возбужденные музыкой и романтической обстановкой, займутся любовью… Об этом, конечно, они не договаривались, но… так оно и будет! Потому что так должно быть и потому что она этого хочет. А вот в декрет не хочет ни за какие коврижки. Как и браться за сорокинские измышления. Да, а если у них с Тимом вдруг появятся дети, они уже не смогут никуда ходить! И заниматься любовью тогда, наверное, они будут очень тихо, поскольку…

— Да что ж я зациклилась на этих детях!.. — в сердцах воскликнула Катя и так брякнула казенной мышью о стол, что несчастное электронное животное едва не испустило дух.

— На каких детях? — тут же живо поинтересовался Бухин. — Дети — это хорошо!

— Ты так думаешь? — Катя бросила испытующий взгляд на напарника. — Ты сам едва живой приплетался, когда у вас двойня родилась, не так, что ли? Рассказывал, что в туалете от них прятался! И на ходу просто спал! И даже радовался, когда они к бабушке уезжали!

— Ну, так они ж уже почти выросли! — легкомысленно заявил Сашка, у которого, видимо, память была короткой. — Это первые… ну, округлим до двух лет, тяжело. А потом…

— Ага. Это как в колонии строгого режима. Два года тяжело, а потом втягиваешься! — мрачно пошутила Катя. — Сейчас все в порядке, да? В садике не дерутся, соплями не болеют, из платьев не вырастают, игрушек не надо… Кстати, я тут недавно цены на игрушки увидела и ужаснулась просто! А у тебя ж еще все в двойном размере!

— Катька, я не понимаю, — покачал головой проницательный Бухин, — ты меня уговариваешь, что дети — это неподъемная ноша, или себя? Так у меня они уже есть, никуда не денешься! А ты не заводи, если не хочешь. Ты ведь не хочешь, так?

— Кажется, не хочу… — осторожно сказала она. — Это… это ненормально, да?

— Я не психолог! — отрезал Бухин. — И не знаю, нормально это или нет. Тем более ты женщина. Это тебе беременной ходить и рожать. Это больно… и вообще опасно! Хотя ты опер. Беременность — это только девять месяцев. А опер… это… ну, не на всю жизнь, но очень надолго! — припечатал он. — И у тебя, как у опера, уже были опасные моменты!

Бухин явно намекал на то, что несколько лет назад ее едва не убили. Выжила Катя чудом… и вряд ли какие-то там роды опаснее! Но он, кажется, озвучил главное — она не хотела. Ни ходить с огромным животом, ни рожать. А вдруг будет двойня, как у Бухина с Дашкой?! Это просто ужас! Нет, она точно не желает всего этого! Она хочет приходить домой, где тишина… и Тим… и чтобы он был ее, а она — только его…

— Ну, выяснила чего-нибудь?

Лысенко появился так внезапно, что она буквально подскочила на стуле. Или это он ввалился, как всегда, особо не церемонясь, а она попросту не заметила? Замечталась о Тиме, о сегодняшнем вечере, о жизни, где только они вдвоем, а тут, оказывается, кроме них еще полно народу!

— Нет! — буркнула Катя. — Не выяснила! Потому что Сорокина никуда не делась! Загрузила по самое не хочу! Ты же обещал освободить меня от нее? А она опять с утра: снова здорово! Я целый день бегала как заведенная, только ввалилась! — пошла Катя в наступление. — И все зря! Только ей этого не втолкуешь!

— До людей вообще трудно донести собственную точку зрения, — философски изрек Лысенко. — Ладно. Оставайся с Сорокиной.

— Что-о-о?! — изумилась Катя.

— Да мне себе дороже с ней ругаться! — пояснил новоиспеченный начальник.

— О господи! — простонала Катя. — Избавь меня от напрасной работы, потому что от другой я не отказываюсь!

— Ну вот и хорошо! — заявил Лысенко. — Потому что от другой я тебя не освобождаю!

— Игорь!

— А что Игорь? — полюбопытствовал тот. — Работы валом! Людей нет! Бурсевич болеет! Практикантов не дали…

— …а ты в начальники вышел, и тебе теперь некогда! — закончила Катя мысль друга.

— Вот когда ты в начальство выйдешь, сама поймешь.

— Я в начальство никогда не выйду! — Катя поджала губы. — У нас начальники сплошь одни мужики!

— Да потому что у баб то декрет, то больничный, то по уходу за ребенком! А потом по второму кругу, по третьему! А потом бац — и пенсия! — рассердился Лысенко в свою очередь. — А начальнику нужно все время на месте быть! Короче, вот тебе новые материалы и работай! — Он брякнул свою стопку рядом с такой же, полученной Катей от Сорокиной, и без дальнейших расшаркиваний покинул их с Бухиным обиталище.

У Кати внутри все кипело. И даже клокотало. И выплескивалось через край. Да она даже с гриппом на работу ходила! Не говоря уже о постоянных проблемах с головой после ранения! А теперь… теперь Лысенко такое заявил! И это после того, что она думала… считала… Катя проглотила горький комок, закусила губу, чтобы остановить подступающие слезы, и отвернулась. Не хватало только, чтобы Сашка стал ее жалеть! Или чтобы она сама стала… Потому что все это — и сорокинское, и то, что притащил сейчас Игореша, — ее работа. Которую она сама выбрала и которую хотела. Сама хотела. Никто не подталкивал… Не нашептывал по ночам…

— Все! — сказала она и сдвинула все бумажки в одну сторону так, что получилась куча мала. — Хватит! У меня рабочий день окончен! Если мне положен больничный, я его возьму! Если завтра выходной, то меня никто не заставит выйти! Я даже телефон отключу! И послезавтра тоже! И из отпуска меня никто не отзовет! И… И вообще!..

Опомнилась Катя, только когда Сашка, усадив ее обратно на стул, стал осторожно промокать платком ее злые, неудержимые слезы, приговаривая так, как, наверное, он шептал своим расшибившимся двойняшкам:

— Ну все… Ну не плачь, Ка-а-ать… Все хорошо… все сейчас будет хорошо, а потом еще лучше! Все пройдет… заживет… у собаки боли´… у кошки боли´… а у Катьки не боли´!

— Ладно, Сань… — Она улыбнулась и забрала у него платок, потому что он, наверное, все на ее лице размазал. — Все уже хорошо! И у кошки и собаки тоже не боли´! Ни у кого не боли´! Спасибо, Саш… Это я так… развинтилась что-то! Наверное, просто устала.

* * *

— Устала? — спросил Тим.

Глупости! И не устала она вовсе! Разве от отдыха можно устать? Катя уже потянулась к мужу, чтобы доказать, что она совершенно ни от чего не устала, более того, сил у нее хоть отбавляй, но, вместо того чтобы провокационно стянуть с себя пижаму, она зачем-то запахнула байковый ворот и ткнулась Тиму куда-то в район подмышки.

— Спи! — сказал Тим. — Вот сейчас выключу твой телефон и завтра до самого обеда спать будешь! А потом пойдем подарки покупать.

— Зачем? — уже сонно пролепетала она.

— Скоро Новый год…

— Правда? Мне казалось, еще не скоро…

— И опомниться не успеешь! — заверил ее Тим. — Ты чего хочешь под елочку?

— Новый пистолет. Нигде не зарегистрированный и с кривым дулом. Чтоб застрелить Сорокину — коварно, из-за угла — и спать спокойно всю оставшуюся жизнь! — Катя вынырнула из-под одеяла, потому что ей внезапно стало жарко.

— С кривым дулом? Оригинально, конечно, но… я уже присмотрел тебе такое… интересное, но без кривого дула! Хочешь, расскажу? Нет, передумал, не скажу. Пусть будет сюрприз!

— Тим, ты хочешь, чтобы я теперь до самого Нового года не уснула?! Быстро говори что!

— Ни за что! Стреляй, комиссар, хоть даже из зарегистрированного… и даже из-под кровати! Все равно всех не перестреляешь! А твоей маме знаешь, что купим? Блендер! Это такая крутая штука…

— Я знаю, что это за штука! Только, если честно, я ей плед хотела. Клетчатый. Чтобы мягкий и теплый. И не синтетический, а обязательно шерстяной. А блендер ей не очень нужен, мне так кажется. И вообще, зимой надо дарить мягкое и теплое! И пушистое!

— Ну, может, ты и права… я твою маму люблю. Давай купим ей пушистое!

Кате показалось, что, если он сказал: «Я твою маму люблю», — теперь и она просто обязана произнести: «И я твою, Тимка»… Но… она этого почему-то сказать не могла. Не могла, и все! И не потому, что Лидия Эммануиловна была совсем не похожа на ее вечно причесанную кое-как и так же кое-как, не по моде, одетую, но уютную, теплую… совсем как тот клетчатый плед, который она собиралась ей купить, маму! Совсем не похожа! Потому что мать Тима была… как блендер! Блестящая, холодная и, наверное, чрезвычайно эффективная! С КПД явно больше ста процентов!

Катя села в постели, потянув одеяло и оставив Тимов бок неприкрытым.

— Ты чего? — спросил он и недовольно завозился, отвоевывая свою часть одеяла обратно. Оно было достаточно большим, но, когда Катя волновалась, она инстинктивно подталкивала край одеяла под себя и так переворачивалась на живот. А потом сразу на бок, наматывая таким образом на себя почти все и оказываясь словно бы в коконе.

— На работе что-то случилось? — все не отставал Тим.

— Ничего, — вяло отмахнулась она. — Так, сорокинские штучки! И Лысенко тоже хорош… Только давай про это все сегодня не будем, а? Вот действительно, выключи ты этот чертов телефон, и завтра буду спать не до обеда даже, а до самого ужина! А за подарками в воскресенье пойдем! Твоей маме — блендер, а моей — плед. А твоему папе…

Она так и не придумала, что они купят его папе, потому что он ей однозначно нравился, и поэтому никакой блендер тут не годился. Тут надо было что-то душевное… и смешное. Или еще один плед? Потому что теплого много не бывает… особенно зимой! Тим не спал и смотрел на нее из темноты, и глаза у него были очень блестящие и темные. Как… у собаки? У нее никогда не было собаки, и, наверное, поэтому она сказала:

— Тимка, а давай собаку заведем?

Он тоже окончательно проснулся и сел рядом с ней:

— Собаку?

— Угу… собаку! Ты приходишь, а она тебя ждет!

— Закрытая весь день одна в квартире? — скептически осведомился муж. — Кать, это действительно будет собачья жизнь! И потом, ты представляешь, как мы утром встаем, ничего не успеваем, бегаем, собираемся, все время что-то ищем, а тут еще и с собакой гулять? А ее ведь и днем выводить надо! Обязательно! И учить, дрессировать, иначе она вырастет тупая. Но даже если она не вырастет тупая, она все равно может грызть твои туфли, и выть от одиночества, и облаивать всех, кто будет ходить мимо двери, и линять, и…

— У тебя что, была собака? — удивилась Катя. — И она выла, линяла и жрала туфли Лидии Эммануиловны?

— Нет, у меня не было, но у Томки была. Она выла, и жрала, и залезала в постель, когда никого не было дома, и однажды от скуки разодрала диван, хотя у нее было навалом игрушек. Но Томка все равно любила это чудовище, хотя ее нужно было с кем-то оставлять на время отпуска и гулять с ней в любую погоду, даже когда у тебя самой температура сорок или острый аппендицит! И она ужасно горевала, когда собака умерла, и даже не могла ходить в магазине мимо отдела, где продаются собачьи миски и ошейники, потому что начинала плакать.

— О господи! — с чувством воскликнула Катя и прижалась к Тиму.

— Да. Поэтому, если ты очень хочешь какое-то домашнее животное, давай лучше…

Кате на мгновение показалось, что он скажет «Давай лучше заведем ребенка», но муж закончил:

— …кота. Он спит почти весь день, и с ним не нужно гулять. Хотя, если ты очень хочешь, можешь водить кота на шлейке. Или купить ему ошейник с бубенчиками, и он будет сам себя веселить…

— …и драть наш диван…

— …который могла бы съесть собака…

— …и он будет спать в нашей постели, а нам тут и так тесно!

— Ага! И одеяла не хватает!

— Слушай, ты серьезно так думаешь? Ну, не про одеяло, а про кота?

— Мне кажется, тебе действительно лучше бы подошел кот. Ты так любишь этого страшного… лысого… который Афиноген! Просто хочется отвернуться, когда вы с ним целуетесь, потому что ты даже со мной не целуешься так… интимно!

— И вовсе он не страшный! — с некоторой обидой сказала Катя, напрочь проигнорировав выпад про интимное. — Он просто чудный! Волшебный. Он инопланетянин! Но он единственный в своем роде и неповторимый, поэтому лучше я иногда буду ездить к нему, чем заводить тут неизвестно кого. Потому что ты не любишь лысых и выберешь какого-нибудь волосатого. Который точно будет линять где попало. И выклянчивать у меня сосиски, когда будет сытый, а я — голодная! Нет, я, пожалуй, не хочу никаких домашних животных. Даже улитку в аквариуме, как у Машки Камышевой. Или попугайчиков. Они такие шумные! У нас были. Спасу от них не было, только и делали, что лузгали просо и орали! Мама их купила, чтобы у меня было счастливое детство!

— И у тебя было счастливое детство? — спросил Тим, улыбаясь своими удивительно теплыми и светящимися глазами совсем рядом.

— Да. У меня было счастливое детство… особенно счастливое после того, как мы сплавили этот разноцветный курятник в школу, в живой уголок!

— Я вижу, мадам Тодрия, вы совершенно не склонны к ведению домашнего хозяйства! — прошептал Тим ей в ухо, и ей стало щекотно и весело.

— Не склонна! — подтвердила она. — Только знаешь, как говорит Приходченко: «Бачилы очи, що купувалы!»

— Это точно! — подтвердил Тим, и Катя внезапно обнаружила, что пижамы на ней почему-то уже нет.

* * *

Утром она пожалела, что на ней не оказалось пижамы, — было холодно, а телефон, засунутый ею в такое место, где даже Тим не смог его найти и выключить, звонил и звонил. Она схватила первое попавшееся под руку — футболку Тима и, на ходу натягивая ее и чертыхаясь, стала искать источник звука. В этот-то момент он и замолчал!

— Чтоб тебя черти забрали! — пожелала Катя трубке, но черти, видимо, тоже отдыхали после трудовой недели, потому что, когда она повернулась спиной к месту, откуда исходил звук, он грянул снова.

— Да! — бросила она в трубку, которую нашла наконец на стуле, где были свалены ее сумка, штаны, свитер, еще один свитер — тонкий, парадный, в котором она вчера танцевала, а также трусы, лифчик и колготки. А еще все позавчерашние наряды, в которых она пришла с работы, и позапозавчерашние тоже. Нет на это все Лидии Эммануиловны — чтобы она сюда заглянула и скептически хмыкнула! А потом еще и взяла все это брезгливо через бумажку, словно паука, и с торжествующим криком «И-и-и!» спустила бы с балкона!

— Да! — повторила она в трубку. — Говорите!

— П-простите… — Голос был юным и смущенным. — Катя?

— Она самая! — Катя поежилась и накинула на футболку свитер — вчерашний или позавчерашний… а может, и самый нижний — позапозавчерашний, потому что куча ее одежды была вся перевернута в поисках мобильника и она теперь не смогла бы сказать, какой именно. Кроме того, она совершенно не могла идентифицировать голос, и, похоже, на том конце также испытывали замешательство.

— Мы вчера с вами танцевали…

— Да? — удивилась она.

Танцевала она исключительно с Тимом… нет, не только… Еще ее два раза приглашал какой-то солидный мужик, выше нее на целую голову: один раз она с ним пошла, а во второй вежливо отказалась… Но почему это он теперь ей домой звонит?! Да еще и таким голосом, будто ему от силы лет пятнадцать?..

— …и вы мне дали свой телефон… и попросили позвонить…

— В шесть утра? — ядовито поинтересовалась она.

— Да. В шесть. Только я проспал. Простите! И сейчас уже половина седьмого, но…

— Молодой человек! — рявкнула Катя. — Это уголовный розыск! И если вас вчера разыграли и дали вам этот телефон…

— Ты чего кричишь на весь дом?

Она замахала на Тима рукой, и с нее свалился свитер. Однако Тим, кажется, все понял и быстро накинул на нее одеяло, а затем, заткнув уши, сидел рядом все время, пока она разорялась. Вскоре она иссякла и в сердцах кинула трубку в груду мятых вещей.

— Идиот! — выдохнула она. — И какая-то идиотка его разыграла! Но почему мой? Почему это оказался мой номер?! Когда я раз в жизни собиралась спать до обеда!

— До ужина, — напомнил Тим. — Ты вчера сказала, что будешь спать до ужина.

— Нет, — вздохнула Катя. — До ужина я спать не смогу. Потому что я хочу ужинать прямо сейчас!

* * *

«Прямо сейчас, — сказала ей Наташка, — приезжай прямо сейчас, если можешь. Это не телефонный разговор. Это… очень важно, Кать!»

В субботу вечером, в конце ноября, когда на улице льет ледяной дождь, а дома так хорошо и уютно и, слава богу, никто больше не позвонил… И ты только расположилась, чтобы, укутавшись с ногами, почитать, или просто бездумно щелкаешь мышью и перескакиваешь с одной новости на другую, особо ничем не интересуясь: это как раз и называется отдых, — или даже пасьянс раскладываешь, или… Но Наташка — ее лучшая подруга… единственная подруга, если на то пошло! И она хочет, чтобы Катя приехала сейчас. Сейчас!

— Тим, мне надо к Антипенко! — сказала она, и Тим, хлопотавший на кухне с тем самым ужином, до которого она сегодня обещала спать, удивленно вскинул на нее глаза:

— Что, прямо вот так немедленно?

— Ну… я так понимаю, там что-то срочное.

— Хочешь, я тебя отвезу?

Разумеется, она хотела, чтобы он ее отвез, но бросить все, что так аппетитно пахнет на плите, и идти полтора километра к гаражу в ветер и дождь? Когда на свете существует такси?

— Я сейчас машину вызову! — сказала она решительно. — Тебе ехать совершенно не обязательно.

— Кать, вечером за город на такси? Это два тарифа как минимум. И как обратно? Опять два тарифа?

— Скорее всего, я там и останусь. Какой смысл возвращаться ночью?

— Действительно, какой смысл возвращаться ночью? — заметил Тим. — Когда тебя дома ждет муж и даже волнуется! И вообще, я так понимаю, все это сверхсрочное могло и до завтра подождать!

— Не сердись… — Катя обняла того, кого любила всем сердцем. — Ну не сердись, пожалуйста! — Она прижалась щекой к его недовольной спине. — Наверное, не могло. Если Наташка говорит, что важно и срочно, значит, что-то случилось… Надеюсь только, что не с ней и не с Антоном!

* * *

— Успокойся, — с порога сказала подруга. — Не со мной и не с Антоном!

Таксист заломил такую несусветную цену, что Катя ни за что не призналась бы Тиму, что надо было сделать так, как он предлагал: поужинать и спокойно прогуляться до гаража вдвоем. Да, а потом Тим сидел бы тут «как засватанный» — так выражается Катина мама, — то есть надувшись неизвестно на что, и ей было бы неловко, и она торопилась бы уехать с ним обратно… словом, не смогла бы ни выслушать Наташку, ни вдумчиво вникнуть в проблему.

— Это Антохин племянник, Илья. Сейчас мы тут с тобой немножко выпьем для храбрости и для сугреву, а то ты какая-то озябшая, и я вас познакомлю. То есть он не совсем ему племянник, если точно, это сын Антошкиной двоюродной тетки. Ну, которая теперь в Новой Зеландии. Поздний ребенок — тетка, я имею в виду, потому Антоха всю жизнь называл ее сестрой. Поэтому он не племянник ему выходит, а кто? Брат? Или все-таки племянник? Как это называется, когда тетка двоюродная и не тетка вовсе, а сестра? Она потом второй раз вышла замуж и уехала… В Новую Зеландию. Говорят, красивая страна… хотя она как раз к делу и не относится. Кстати, Илья тоже Антипенко, потому что мать его фамилию не меняла и сына тоже на нее записала…

— Угу… — сказала Катя, не совсем соображая, при чем тут и фамилия, и выяснение степени родства, и красивая страна Новая Зеландия. Да пусть этот племянник или брат будет и не Антипенко вовсе, и совершенно чужой, хоть с Северного полюса! — но если ему нужно как-то помочь, чтобы подруга успокоилась, она, разумеется, сделает все, что в ее силах!

— Он своеобразный человек… очень замкнутый, но с Антошкой у него всегда был какой-то особенный контакт. Понимаешь?

Честно говоря, Катя пока ничего не понимала. Константой была разве эта самая Новая Зеландия — красивая и далекая… Интересно, там тоже бывает такая жуткая погода? Она послушно сделала глоток вина, хотя предпочла бы чашку горячего чая. Но Наталья сегодня и сама какая-то особенная… И что такого приключилось с этим замкнутым братом-племянником Ильей, которого ей почему-то не спешат показывать? Или Наташка и сама не знает, с чего начать? В криминал этот двоюродно-непонятный племянник впутался, что ли?

— Приехал, сказал два слова — и опять молчит! Через два часа — еще. Я Антоху потихоньку вызвала и говорю — Катерину сюда нужно! Может, ему постороннему человеку легче будет все рассказать?

— Он что, убил кого-то? — неосмотрительно ляпнула Катя. — И теперь нужно труп спрятать?

— Кать!..

— Ну прости…

— Мне кажется, если бы он убил кого-то, то уж точно к нам не приехал бы, — задумчиво протянула Наталья. — Но он даже с Антохой говорить не может! А ведь всегда с ним только и откровенничал! Даже когда жениться собрался, приезжал. С невестой нас познакомил… Эта Жанна мне сразу не понравилась, но я-то тут при чем! Главное, что ему с ней хорошо! За него, знаешь, не всякая бы пошла. У него, у Ильи этого, какое-то сложное неврологическое расстройство… что-то типа аутизма, я точно не скажу. Проблемы с общением, да и с обучением в школе не все в порядке было, но… он очень талантливый, очень! Занимается дизайном и рекламой, и сразу все пошло, ну прям сразу! Антоха говорит, это потому, что тут его недостатки сразу стали достоинствами: нестандартное видение, яркие образы… Ну, это сейчас к делу не относится. Антошка тогда очень гордился им и всегда во всем старался помочь, но Илья, даже когда еще мальчишкой сопливым был, помощь принимал далеко не всегда. Да… а уж когда его посадили…

— Он что, в тюрьме сидел? — вынырнула из внезапно нахлынувшей на нее полудремы от теплоты камина и согревающего ее изнутри вина Катя.

— Да, сидел! Бизнес, можно сказать, отобрали, да еще и подставили! Мы с Антоном поздно узнали, уже ничего сделать было нельзя, да он, дурак, и сам не захотел, чтобы Антон нанял кого-то, чтобы это дело по-новому раскрутить и пересмотреть! Так и отсидел ни за что…

«Значит, было за что! Любой человек такого бы не стерпел, даже если и не совсем нормальный», — подумала Катя, но озвучивать вслух не стала. Наташа сильно волновалась и явно верила в то, что говорила, а значит, копаться во всем нужно в любом случае. Но что все-таки случилось с этим самым Ильей, которого она до сих пор так и не увидела? Может, он и с ней тоже говорить не пожелает? Ну, если так, то не лучше ли это будет для всех? Не-ет, никого это не успокоит! Особенно Наталью с Антоном!

— Девочки, можно к вам? Катюша, мой племянник Илья… Илья, это Катя! Я тебе о ней рассказывал!

— Здравствуйте, — сказала Катя осторожно.

— Здравствуйте, — эхом отозвался мужчина.

— Ну… вы поговорите тут, а мы пока пойдем.

— Хорошо! — согласилась Катя. — Мы поговорим!

Они остались вдвоем. Илья Антипенко, племянник Антона, стоял у камина, полуотвернувшись от нее, и говорить явно не собирался. Он безучастно смотрел на огонь, сложив на груди руки, и Катя внезапно рассердилась. «Лорд Байрон в лучшие годы! — сердито подумала она. — Мне что, его собственную проблему клещами из него тянуть придется? Или он думает, что я ему тоже родственница или по гроб жизни обязана?»

— Кхм… — поощрила она своего визави. — Так что с вами случилось?

Мужчина будто впервые в жизни увидел ее — так он, казалось, был удивлен.

— Наверное, мне не стоило с этим приезжать сюда, — сказал он и снова замолчал.

— Почему? — спросила она почти грубо, когда пауза уж совсем затянулась. — Почему? Если вы доверяете Наташе и Антону, то приехали именно туда, куда нужно!

— Мне следовало сначала попробовать поговорить с другим человеком… но она не хочет со мной об этом говорить! Она вообще… на такие темы не разговаривает!

«Ого! — внезапно развеселилась Катя. — Еще есть, оказывается, какая-то «она», и эта «она» тоже ничего не хочет! Интересно было бы взглянуть на ту, что разговаривает еще меньше, чем этот родственник!»

— Наверное, нужно было бы пойти в полицию, но…

— Я и есть полиция, — хмыкнула Катя. — Далеко ходить не пришлось!

— Вы?! — изумился мужчина и впервые развернулся к ней лицом.

— Я. Вам что, Антон ничего не сказал?

— Наверное, сказал. Но… я плохо слушал. Я когда волнуюсь, то вообще ничего… — Он неожиданно замолчал прямо на середине фразы.

— Меня зовут Екатерина Скрипковская. Старший лейтенант, убойный отдел, — кратко проинформировала она.

Он все так же хранил молчание.

Обычно, когда она заявляла это, особенно про «убойный отдел», мужчины начинали глупо улыбаться или говорили: «Да?! А я думал, вы модель!» — или что-нибудь в таком же роде, а этот не только молчал, но даже и не улыбался! А… да, конечно, он вообще не любит полицию, она же бывшая милиция! Он же сидел! Такие не говорят комплиментов.

— Можно просто Катя.

— Да, Катя. А я Илья.

— Вы всегда такой общительный? — напрямую поинтересовалась она.

Он, казалось, ничуть не удивился и не обиделся. Сарказма, похоже, он тоже не заметил.

— У меня… проблемы с общением, — медленно проговорил он. — Особенно с новыми людьми. С незнакомыми. Мне с ними… неудобно? — не то спросил он сам себя, не то обратился к пространству.

— Что случилось, Илья? — уже мягче произнесла она. — Давайте сядем и поговорим, как будто… ну, представьте, что вы знаете меня с детства!

Он впервые улыбнулся. Он был очень красив, этот племянник Илья, и нисколько не похож на коренастого, внушительного и весьма располагающего к себе Антона Антипенко, хотя носил ту же фамилию. «Ну да… сестра двоюродная… а если Антипенко, значит, не просто оставалась на девичьей фамилии, как Наташка говорит, но, скорее, вернула ее после развода… потому как ребенок поздний, а такие рождаются уже обычно во втором-третьем браке… Почему? Да потому что первый муж, наверное, был бесплодным, вот почему! Наверняка брак у нее с отцом этого Ильи второй, а с тем, что в Новой Зеландии, третий… И зачем мне сейчас нужны все эти ценные рассуждения на полях романа про сестру Антона Антипенко? — спросила она саму себя. — И какая разница, Антипенко он или нет и от какого брака… Хотя вот интересно, второй брак, видимо, тоже был с каким-то изъяном, и она знала, что разведется, иначе не записала бы ребенка на свою фамилию. А может, муж взял фамилию жены — редко, но бывает… Да, а фамильного антипенковского сходства — совсем никакого!» Мысли у Кати бежали быстрым сумбурным потоком, пока она рассматривала того, ради которого сюда явилась. Темные, как и у ее мужа, практически черные глаза — и при этом неожиданно светло-русые волосы. Очень правильное лицо, очень мужское — хотелось бы добавить ей, Кате, если бы она составляла его словесный портрет. Классический красавец, хоть в Голливуд отправляй: твердая линия подбородка, смягченная выразительной ямочкой, точной лепки скулы… губы, нос — все без изъянов. Прибавьте высокий рост, мощный разворот плеч… «Качался он, что ли, пока сидел?» — пришла ей в голову еще одна неожиданная мысль. Да, ее собственный муж тоже красив, но… Тим вечно какой-то взъерошенный, всегда куда-то бежит — то операция у него, то тяжелые больные после операции… И щетина у него вылезает уже через полдня, и после обеда он выглядит не как уважаемый всеми отпрыск почтенного медицинского семейства, а, скорее, как не вовремя разбуженный лесной разбойник! Катя усмехнулась собственному описанию мужа. Однако Тим все-таки живой и иногда даже излишне разговорчивый, а этот…

— Я не знаю вас с детства, — сухо сказал писаный, но при этом какой-то безжизненный красавец. — Но… поскольку вы все равно приехали…

Кате пришлось проглотить и это «все равно»: будто ее два часа кряду отговаривало все семейство Антипенко, а она тем не менее приперлась! Да еще и на ночь глядя!

— Я все равно приехала, — подтвердила она. — Я — близкая Наташина подруга. Очень близкая. Все равно как член семьи. — Тут она, конечно, слукавила, никакой она не член семьи… и даже не двоюродный! Но нужно же как-то сломать эту преграду, иначе этот Илья так и уедет, ничего никому не сказав. — К тому же вы ведь собирались пойти в полицию. Хотя вам явно не хочется туда идти. Потому что вы думаете, что от нас не будет никакой пользы. Даже от меня, хотя у меня, смею вас заверить, вполне приличные профессиональные навыки. И вы приехали сюда, потому что вас что-то очень волнует. Иначе бы вы остались в том положении, в котором были. Потому что вы предпочитаете не копать, когда можно не копать. Значит, случай крайний?

— Да. — У него был такой вид, будто он собирался прыгнуть в ледяную воду. — Вы очень хорошо выразились. Случай крайний. Мою жену пытаются убить.

* * *

— Еще немного — и я сама попытаюсь ее убить! — заявила Катя в понедельник, с отвращением отпихивая как можно дальше от себя очередные требования Сорокиной. То, что прислала Маргарита Пална, вообще уже не лезло ни в какие рамки!

— Да?.. — рассеянно осведомился Бухин.

— Да! — припечатала Катя.

— Екатерина Александровна, поскольку я заехала в Управление, то подумала, почему бы нам не обсудить наши дела…

— О-о-о… — сквозь зубы еле слышно застонала служащая убойного отдела.

Важняк Рита Сорокина бочком протиснулась в кабинет, плюхнула свою объемистую суму прямо на стол старлея Скрипковской и извлекла из оной очередную стопку предписаний, версий и планов на всю ее, Катину, оставшуюся жизнь. Так, по крайней мере, Кате показалось.

— Ну, — проворковала пришедшая почти нежно, поскольку сегодня явно была в духе, — что там у нас прорисовывается?

— Хорошо… — выдохнула Катя. — Если уж на то пошло, я вам доложу, то есть обрисую начистоту, Маргарита Пална… Угу! Вот это, вот это и вот это, — она размашисто пометила желтым маркером, — вообще полный бред, и я этого делать не буду! Потому что не желаю зря государственные деньги тратить! Вот этот пункт, — она указала на подчеркнутое зеленым, — опасен для моей жизни, здоровья, карьеры и психики, и этим я тоже ни в коем случае заниматься не стану! Ну и, наконец, вот это, главное! — Катя с наслаждением провела жирную черту ядовито-розовым: — Вот! На это вы, как мне кажется, возлагаете особые надежды! Однако смею заметить, что данное деяние подпадает аж под три статьи Уголовного кодекса, причем виноватой окажусь именно я, и поэтому это я тоже не буду выполнять! И последнее: если бы даже я пошла на все эти противоправные действия оптом или в розницу из каких-либо непонятных мне соображений, то все равно собранные таким манером доказательства никак не могли бы фигурировать в суде! И любой мало-мальски грамотный адвокат от всего этого беззакония и камня на камне не оставит!

Мадам важняк взирала на взбунтовавшийся приданный ей низший состав с таким изумлением, что, кроме невнятного шипения, не могла издавать больше ничего. Скрипковская! Скрипковская, черт побери! Которая сама лезла затычкой в такие противоправные бочки, только чтобы помочь доказать и наказать, вдруг разговаривает с ней не как сотрудница и временами даже сообщница, а… как какая-то бюрократка-проверяющая, по-другому не скажешь!

— Катерина, ты с ума сошла?! — выдохнула она наконец.

— Точно! — подтвердила Катя. — Сошла! И теперь буду делать все, как положено! Если не могу найти свидетельства преступления, то фабриковать их точно не стану! Если преступник умнее нас, пусть гуляет!

— То есть как это, — взвилась Сорокина, — гуляет?!

— Пешком! Дышит свежим воздухом! На каруселях катается!

— У тебя, Скрипковская, с головой явно не в порядке! — Прокурорская дама вскочила со стула и, сметая на пол все подряд, рванула к себе имущество.

— Точно. С головой у меня не в порядке! — согласилась Катя. — У меня по этому поводу даже справка есть! И если у вас все, — она собрала с пола разлетевшиеся листки, тщательно отобрала те, что принадлежали Сорокиной, и вручила их по адресу, — если все, то у меня еще куча других дел!

— Угу! — Следователь не глядя впихнула все внутрь. — Ладно! Я сейчас пойду к вашему начальству и…

— Именно этого я и хочу! — парировала Катя. — Чтобы это все увидело начальство! Чем незаконным вы меня склоняете заниматься!

* * *

— Ну и к чему такому незаконному она тебя склоняла?

— А ты что, сам не прочитал?

— Ну… она мне особо не показывала, но орала так, что до самой проходной слышно было! А потом рапорт накатала. На, полюбуйся!

Катя, вовсе не уверенная в том, что она хочет это читать, нерешительно взяла с лысенковского стола три убористо исписанные странички. Ого, ничего себе Сорокина на нее нажаловалась! Вот это да! Подробно, обстоятельно, с перечислением по пунктам всех Катиных промахов, начиная с той поры, как она пришла сюда практиканткой и с Сорокиной даже знакома не была! Ну и, соответственно, полрапорта занял список собственных регалий и заслуг, а то, что они, заслуги, у нее, важняка Сорокиной, имеются, это уж всякий знает! Как и промахи у невыносимой, неисполнительной, ленивой, тупой, слепой, безрукой и некомпетентной старлея Скрипковской, которая теперь к тому же еще и Тодрия! Между строк так и читалось, что с нее надо снять погоны, в судебном порядке отобрать все полученное за время службы жалованье, а потом еще и публично высечь розгами, чтобы другим неповадно было!

— Кто б сомневался в моем несоответствии!.. — буркнула Катя, задетая за живое, и брезгливо бросила докладную Сорокиной на начальственно блестящую столешницу. — И что теперь? Тебе еще один рапорт нужен? Об увольнении? Ладно, я готова!

— Я не готов! — припечатал Игореша, в этот момент до невозможности похожий на одного из своих любимых индюков: такой же надутый и недовольный. — Ты что, не могла сделать вид, что стараешься, а потом отписаться как-нибудь?

— Я не привыкла как-нибудь! — огрызнулась она. — Но если ты настаиваешь, могу накатать любую фигню под твою диктовку и ответственность!

— Кать… — Лысенко прекратил изображать из себя сокрушенное руководство и тут же потерял всякое сходство с фамильной птицей. — Я понимаю, что ты права на все сто, но и ты ж меня пойми! Мне тут, — он плавно обвел рукой кабинет со статусными регалиями, — ой как непросто! Кручусь… и нашим, и вашим! А ты нашла с кем свару затевать. С Сорокиной! С ней ссориться все равно что снотворное со слабительным пить: и не выспишься, и в дерьме по уши будешь!

— Уже… — тяжело вздохнула Катя, осознав глупость совершенного шага. И с прокуратурой поцапалась, и Игорешу подставила! А тут еще до кучи и непонятное дело с Наташкиным родственником! — Ладно, — со вздохом сказала она, — давай мне эти… сорокинские движения мысли. Буду думать, как что-нибудь выкрутить!

— Поздно! — Лысенко взъерошил свои белесые вихры. — Она уже от тебя отказалась. Категорически. Теперь ей Бухина подавай! Потому что он тихий, умный и, главное, исполнительный!

— Ой! — сказала Катя. — Честное слово, вот этого я не хотела!

* * *

— Я этого не хотела, — проговорила женщина и зачем-то оглянулась, хотя за ее спиной была глухая кирпичная стена без окон. — Я не хотела, чтобы Илья к вам пошел. Мне кажется… это просто цепь каких-то нелепых совпадений!

— Вы так считаете?

Позавчера Катя с трудом добилась какой-то внятной информации от ее мужа, а сейчас эта самая Жанна битый час все отрицает! И машина у нее испортилась случайно, ну и потом, затормозила же она, не разбилась? Кто мог машину испортить? Да никто не мог! Никого не подозревает: все вокруг не люди, а просто ангелы небесные! И с кофе тоже был случай вовсе и не странный — мало ли от чего продукты портятся? К тому же этот самый кофе она пить не стала, так что и говорить не о чем! Когда она обнаружила, что с кофе непорядок? Пошла в туалет руки вымыть, а когда вернулась, показалось, что от стаканчика с ее латте несет какой-то не то медицинской, не то химической дрянью… Ну, может, и стаканчик бракованный попался, все может быть! Нагрелся, и завоняло…

— И куда вы его дели, кофе? — поинтересовалась Катя.

— Выбросила в контейнер для мусора. Наверное, все-таки в него что-то случайно попало, пока меня не было… Зачем рисковать здоровьем из-за каких-то тридцати гривен? — стараясь выглядеть легкомысленной, заявила Жанна.

Наверное, что-то попало в кофе отнюдь не случайно, как не на голом месте отказали и тормоза! Зачем же эта Жанна морочит ей голову? Или же она что-то скрывает, или этого всего в реальности не было и Жанна просто пытается привлечь к себе внимание мужа, который к ней, допустим, охладел? О тормозах и кофе все знают только с ее слов, но вот последний случай зафиксирован видеокамерами, и тут уж действительно есть о чем подумать!

Катя немного помолчала, рассматривая собеседницу: Жанна была практически ее ровесницей — или совсем не намного старше. Непроницаемые темные глаза, гладкие черные волосы, собранные в низкий блестящий узел. Минимум макияжа: густые ресницы свои, а не приклеенные, очень чистая матовая кожа, яркие губы… Темно-серое прямое английское пальто расстегнуто, под ним — белый пуловер под горло и серая юбка-карандаш. Мда… трудно выглядеть легкомысленной дурочкой, если не носишь широкие татуированные брови, а к ним ресницы полуметровые на магнитах и помаду с блестками, да еще и так одеваешься! Тебе бы, дорогая, в блондинку перекраситься, грудь до пятого размера накачать и губы уточкой сделать — глядишь, кто и повелся бы на то, что ты тупая от природы!

— Скажите, а в метро вас тоже случайно сбросили под поезд? — Катя не спускала с собеседницы глаз, но та, видимо, была готова к допросу с пристрастием: не моргала, не елозила, не отводила глаз, не терла нос, дышала ровно и спокойно… Такую попробуй поймай! Даже детектор лжи перед этой Жанной, наверное, спасует!

— Меня просто слегка толкнули, и я поехала на каблуках — пол-то там скользкий! И потом, я же не упала? Спасибо, конечно, тому мужчине, который меня схватил, — действительно могла бы свалиться!

Она не могла свалиться — она уже свалилась! Катя несколько раз просмотрела запись: широкоплечий мужчина, расторопный и очень вовремя подвернувшийся, практически за шиворот втащил Жанну обратно на платформу, а через несколько секунд в том месте промчался состав! Так отчего же она сейчас не желает признать очевидного? Ведь если бы случайный спаситель не действовал быстро или не оказался достаточно сильным, то она, эта самая Жанна, не сидела бы здесь с Катей сегодня и не делала бы вид, что ничего не происходит! Оглядываясь при этом на тень, скользнувшую по стене!

— Вашего мужа осудили за растрату чужого имущества? — неожиданно сменила она тему.

— Да… — Жанна все-таки заерзала, но представила это, будто поправляет сбившуюся юбку.

— А почему суд постановил избрать мерой наказания лишение свободы, а не штраф, например?

— Потому что Илья не признал свою вину… — нехотя сказала непонятная жена непонятного человека. — И вел себя на следствии не слишком умно. И… нам нечем было уплатить такой большой штраф, если честно.

— Но у вас же есть родственники, неравнодушные к судьбе вашего мужа. Почему вы не обратились к ним? И потом, если бы штраф назначили даже в максимальном размере, стоило ли это двух лет жизни в колонии? — безжалостно продолжала допытываться Катя. Ей не нравился Илья, из которого она почти ничего не вытащила, и эта Жанна ей тоже не нравилась! И если бы она не дала слово Наталье и Антону… — Суд мог пойти навстречу, тем более у вас был маленький ребенок…

— Да что вы меня об этом спрашиваете?! — вспылила Жанна. — Это ваша юрисдикция и ваш суд так распорядились, в конце концов! А он действительно был невиновен!

— То есть он чужих денег не брал? — осведомилась Катя.

— Я ему верю, — увильнула от прямого ответа собеседница. — И у нас ребенок тогда тяжело болел, все деньги на его лечение уходили… И мне некогда было во все вникать, если честно!

— Сейчас вам тоже некогда вникать, я так понимаю, — парировала Катя. — Все случайно. Испорченные тормоза, отравленный кофе, попытка сбросить вас под поезд, когда не вышло с кофе, причем прямо на следующий день!

— Наверное, с кофе было все в порядке, но я была сильно расстроена историей с машиной, ее пришлось в ремонт сдавать, вызывать эвакуатор… И мне показалось, что кофе как-то не так пахнет… или это потому, что в туалете было такое мыло… пахучее? Наверное, все же именно так… мыло! А в метро я тоже все думала про свою машину: она только из ремонта была — и надо же, опять! Я снова огорчилась и поэтому случайно подошла слишком близко к краю!

— Ладно. Хорошо! Если вы и сами себе верите, значит, говорить нам с вами больше не о чем. Раз вы никого не подозреваете и считаете, что это у вас в роду! Как там у О’Генри в «Вожде краснокожих»: «…ничего такого хронического, кроме малярии и несчастных случаев»! А у вас даже без малярии! Одни несчастные случаи! И, несмотря ни на что, все хорошо и прекрасно! Простите, что отняла ваше время!

Кате, разумеется, нужно было бы прибавить: «Надумаете рассказать правду, обращайтесь», — но она почему-то не желала этой самой правды, которую ей не спешили показывать. И которую от нее тщательно прятали. Что ж, одни любой ценой жаждут докопаться до истины — даже ценой служебного несоответствия, — а другие эту самую истину хотят убрать с глаз долой… Значит, есть что скрывать! Только это не ее, не Катино дело, что бы эта самая холеная Жанна о ней ни навоображала! Думала, небось, что Катя ее будет уличать в несоответствиях, или уговаривать облегчить душу, или мужа с ребенком пожалеть? Нет… и это тоже не ее дело — жалеть чужих мужей! И разбираться в чужих некрасивых делах, тем более когда эти дела хотят спрятать как можно глубже и никому не показывать! Илья, муж этой молодой и красивой женщины, предпочел угодить за решетку, лишь бы что-то понадежнее скрыть. Но, выходит, тот же самый Илья считает, что у его жены нет никаких тайн, во всяком случае, ничего такого, что нельзя было бы рассказать другим. И он о ней действительно беспокоится, раз утверждает, что некие неизвестные хотят ее убить! Однако при этом не видит никакой связи с тем, что когда-то растратил чужие деньги, а теперь вот, возможно, таким способом его заставляют их вернуть? Антон говорит, что Илья очень умный и даже порядочный… Угу, и Илья умный, и Антон, и она, Катя, умная, а уж про Сорокину и говорить нечего! И тем не менее все они совершают глупые, а местами даже и непорядочные поступки. Такие, что порой и сами этому поражаются… И не счел ли Илья свой приезд к родственникам теперь именно такой глупостью, и не дал ли обратный ход, решив утрясти проблему самостоятельно и велев жене все отрицать? Чтобы спустить потихоньку все на тормозах… которых нет! Черт ногу со всеми ними тут сломит! А заодно и мозги!

— Хорошо, — сказала Катя, вставая и черкая что-то для себя на использованной салфетке. — Простите, что отняла ваше время, — еще раз повторила она.

Жанна Антипенко с видимым облегчением поднялась, но Катя наметанным глазом заметила, что она снова рефлекторно обернулась. Однако за ними все так же никого не было, и кирпичная стена тоже была на месте. Толстая, надежная, ничего не слышавшая стена… Да и слушать тут было нечего, если честно!

Они почти одновременно сняли с вешалки в углу свою одежду и почти синхронно вышли на крыльцо, и тут Катя вспомнила, что не дала этой упрямой Жанне свою визитку.

— Если вы все же захотите со мной поговорить, звоните. — Она протянула замешкавшейся молодой женщине картонный прямоугольничек. Жанна размашисто стала поднимать воротник пальто, и Катя невольно посторонилась от ее маневров.

— Вот черт! — воскликнула та, зацепившись рукавом за серьгу и выдернув ее из уха. То, что произошло далее, Катя не забудет никогда: она слегка отодвинулась, чтобы не наступить на хрупкое ювелирное изделие, а Жанна стремительно начала нагибаться, чтобы поднять сережку, — и в этот момент грянул выстрел. Пуля просвистела буквально рядом с головой Кати и наверняка попала бы в эту глупую, упрямую курицу, если бы та не наклонилась за своим имуществом!

Катя рухнула в ноябрьскую слякоть сама и так шарахнула сумкой по ногам Жанны, что та вскрикнула и упала на колени.

— Лежите тихо! Не поднимайтесь! — прошипела Катя, шаря рукой и пригибая антипенковскую родственницу к самому крыльцу. Сейчас она жалела лишь об одном: что на ней нет бронежилета и что она вообще во все это ввязалась! Раскаивалась она и в том, что обо всем непременно узнает Тим, а также его родители… и ее мама! Мама непременно узнает! И тоже скажет, что ей пора бросать эту работу!

* * *

«Возможно, мне действительно пора все это бросать? — подумала она, глядя на свои изгвазданные блекло-голубые джинсы и безнадежно порванную куртку. — Мне надоело падать и постоянно объяснять людям, что они не правы!»

— Ну что, убедилась наконец, что ты не права? — торжествующе сказала ей примчавшаяся на стрельбу в центре города Сорокина. А вечером то же самое, или почти то же, ей в категорической форме объявит Тим! Что она не права, и что нужно искать что-то более подходящее ее нынешнему замужнему статусу, и что вполне хватит того, что наркоман, пытавшийся раздобыть дозу, убивал ее при помощи молотка… А теперь вдобавок в нее еще и стреляли! И как уверить Сорокину, что стреляли не в нее, а в эту тихую с виду Жанну, молчком приткнувшуюся в углу? Когда дело это частное и ушлая и к тому же обиженная ею Маргарита Павловна ни о чем таком догадаться не должна? Как говорит Лысенко, сплошной когнитивный диссонанс!

— Вот они себя и выдали! И мы, судя по всему, на правильном пути! А поскольку у этого мерзавца алиби — он сейчас на работе, я сразу проверила, — то, выходит, тут целая шайка и преступный сговор!

Катя только махнула рукой, уныло разглядывая прореху на новенькой куртке.

— Вот ты куртку жалеешь, а он тебе чуть голову не снес! — злорадно утешила ее следователь. — И подружка твоя, наверное, напугалась!

Жанна сидела, отвернувшись. Она так и не оттерла как следует грязь со щеки и теперь невидящим взором уставилась в темное стекло, на улицу, где уже зажглись фонари и сияли лампы криминалистов.

— Когда меня отпустят? — спросила она у Кати шепотом.

Кате очень хотелось сказать, что никогда или, по крайней мере, до тех пор, пока она не вытрясет из Жанны всей правды. Но она стиснула зубы, поскольку рядом победно сопела Сорокина, заполнявшая бесчисленные формуляры и цукающая подчиненную ей команду.

— Вы-то хоть понимаете, что стреляли именно в вас? — спросила она злым шепотом. — Или снова станете рассказывать мне, что это просто совпадение?

На миг Кате показалось, что в глазах молодой женщины промелькнул ужас, но это длилось лишь долю секунды. А затем она сказала:

— Вы так думаете? Совпадение? Но мне кажется, что стреляли не в меня — кому я нужна? — а именно в вас! Напрасно я согласилась на нашу встречу! Пожалуйста, попросите, чтобы меня отпустили побыстрее — у меня, знаете ли, маленький ребенок и вообще семья!

* * *

— У тебя семья! — бушевал вечером Тим. — Семья! Не знаю, как для тебя, но для меня это слово значит очень многое! То тебя по голове бьют, то стреляют! Ладно, когда ты еще жила сама по себе, то могла собой распоряжаться! А теперь нас двое! А может, когда-нибудь будет трое! Но только ты этого не хочешь! Ты хочешь бегать с пистолетом по всему городу и играть в сыщики-разбойники!

Кате не хотелось говорить, что у нее и пистолета-то не было… Ей вообще сейчас не хотелось говорить. А еще ей очень хотелось, чтобы Тим не орал так, а просто сел рядом и обнял ее, и прижал к себе, и пожалел, и уложил в постель, и укрыл, и подоткнул одеяло… И она сейчас же разрушила бы всю уютную конструкцию, и вылезла бы из одеяла наполовину, и притянула бы его к себе прямо в свитере, и он бы сразу забыл, что хочет измерить ей температуру и принести чаю с малиной из сада Катиной мамы, которая, кстати, тоже против ее работы… Все, все против!

Она сидела, уставившись в темное стекло, — точно так же, как сидела два часа назад безучастная, закрывшаяся от нее Жанна… Глупая, как она не понимает, что в следующий раз она не свитер испачкает или колени разобьет — в следующий раз ее непременно укокошат! Почему, почему она ничего не захотела рассказать ей? Один не умеет рассказывать, а другая не хочет! А теперь еще и Тим никак не угомонится!

— Не надо так кричать, Тимка, — упавшим голосом сказала Катя. — Я… я все понимаю! Только… только это не в меня стреляли.

— А в кого?! — совсем уж страшным голосом заорал Тим. — В кого?! Если, кроме тебя, там никого не было?!

— В племянницу Антипенко, — наконец выговорила она, не в силах больше молчать. Потому что Тиму можно было довериться. И потому что они действительно были семья… семья, и ничто другое, даже если у них никогда не будет детей! Никого не будет, кроме них двоих, — но они все равно будут семьей. Одним целым. Она так считает. Так чувствует. Вот только сказать об этом не может… сейчас особенно не может. Потому… потому что он ей просто не дает это сказать!

— То есть как — в племянницу Антипенко? — не поверил он. Или не до конца поверил, но хотя бы кричать перестал. И сел рядом с ней.

— Ну, помнишь, мы пару дней назад к ним ездили? — спросила Катя.

Да, во второй раз она уже не заговаривала о такси, и он отвез ее сам, хотя она неоднократно замечала, что он почему-то не любит бывать у Антипенко. Что ему там некомфортно. И с Наташкой он разговаривает буквально сквозь зубы. Да, с Антоном Тим вежлив, и даже что-то такое они вдвоем обсуждают, но… Наталью он не любит, это точно. И, доставив ее туда вечером, тут же поспешил откланяться, хотя его и уговаривали остаться. Тим уехал домой один, а она осталась… хотя у них семья. И она спала на огромной кровати в гостевой спальне одна, а Тимка спал дома один. Ночью она проснулась и привычно протянула руку, чтобы обнять его, но наткнулась лишь на прохладу простыни рядом. И на еще одну несмятую подушку. Которая не пахла Тимом… она ничем не пахла, кроме какой-то отдушки для белья. И в комнате было так тихо, так непривычно тихо и… одиноко? Да! Одиноко! Потому что она удивительно быстро привыкла, что он рядом: дышит, ворочается, когда она не может уснуть, иногда касается ее рукой, точно желая удостовериться, что она здесь, а не выскользнула потихоньку и не ушла на кухню курить… и просто никуда не делась! И она всегда отзывалась на эти касания и прижималась к нему — всегда, даже если боялась разбудить его, ведь наутро ему снова оперировать и нужно выспаться… Да, она не любит оставаться одна где бы то ни было и знает, что он тоже не любит, но он почему-то уехал, хотя мог и остаться!

— Помню… — буркнул Тим.

— Я сейчас тебе все расскажу, только ты не кричи и не перебивай меня, хорошо?

— Чаю тебе сделать? — проговорил он, уже начиная оттаивать.

— Сделать! — обрадовалась она. — Если честно, я немного промерзла. Ну, там мокро было, где мы… упали, короче говоря. И у меня штаны намокли, и куртку я порвала, — сказала она, хотя он все уже видел: и ее новые джинсы, которые теперь хоть выбрасывай, потому что с такой светлой ткани грязь не отстирать никакими силами, и куртку, конечно. — Но лучше ты посиди со мной, Тимка!

— Да я и так сижу! — сказал он, но все-таки обнял ее за плечи. И прижал к себе. И поцеловал в волосы, и за ухом, и в шею…

И тогда она все ему рассказала. Все. Хотя рассказывать пока особо было нечего, потому что женщина, на которую три раза — нет, теперь уже четыре — покушались, ничего ей не поведала. В том числе о мужчине, с которым она жила и тоже всегда спала рядом — нет, не всегда… были же эти два года, когда он спал совсем в другом месте… куда никто не хочет попасть! И она спала одна или клала рядом их маленького сына, чтобы не натыкаться ночью на холодную подушку… чтобы рядом кто-то дышал! Спокойным, родным, теплым дыханием. От которого твоя жизнь становится важной и нужной. И это совсем не так, когда в одном помещении вместе с тобой дышат, и вскрикивают, и храпят, и скрипят зубами еще восемьдесят чужих мужчин, осужденных за разные скверные дела… Она говорит, что он ничего такого не делал, что его посадили напрасно. Но Антон утверждает, что он всегда был странным, его племянник Илья!..

* * *

Он всегда был странным, сколько себя помнил. Странным ребенком, который вырос в странного взрослого. Который вырос, но не перестал слышать слова и музыку одновременно или слышать музыку и видеть при этом целые симфонии цвета. Как бы он хотел объяснить хоть кому-то, что это так же просто, как видеть и слышать фильм, например! Никто ведь не удивляется, когда вечером, на закате, вдруг вспыхнет, зажжется высаженный вдоль дороги ряд пронзительно-красных или лиловых цветов — расспроси любого, непременно вспомнят, что видели! Но отчего же тогда никто не понимает, что при этом может происходить и другое? Что вместе с картинкой вдруг начинает идти и звуковая дорожка? Где-то в голове будто включат что-то, и грянут радостно валторны или саксофон начнет фразу совсем человеческим голосом… медовым… прозрачным… слегка хриплым — но это приятная хрипотца, такая же, как и внезапно вспыхнувший, вылезший вперед других красный! И все: выбивающийся из общего ряда цвет, и сопутствующий звук, — они не диссонируют, нет, не рвут общей ткани вечера, но лишь подчеркивают ее…

«Ваш ребенок ведет себя странно, — написала в записке классная руководительница. — Прошу вас зайти в школу!»

Он был тогда в первом классе, и они начали учить буквы. Он уже знал все буквы и умел читать. И, наверное, все их знали, и читать тоже умели все. Без этого детей сейчас не берут в школу. Но он зачем-то спросил у своего соседа, как звучит у него буква «а» — так же, как у него самого, или нет?

— А-а-а… — начал нараспев тот. — А-а-а! А-а-а!!

— Ре-е-е! — запел он, радуясь и вторя ему. — Ре-е-е! Ре-е-е!..

— Антипенко! Илья Антипенко, когда учительница называет твою фамилию, нужно встать!

Он послушно поднялся.

— Это буква «а», мы учим букву «а», но совершенно не обязательно начинать петь на уроке чтения! Когда у вас будет урок музыки, ты будешь петь!

— Это не я пою! — сказал он. — Это поет буква! Вы ведь тоже слышите, да?

Некоторые его одноклассники просто удивленно смотрели, а некоторые смеялись, думая, что сейчас начнется какая-то интересная игра. Но учительница сразу всех поставила на место.

— В классе должно быть тихо! — проговорила она. — Буквы не поют! А Илюша Антипенко сейчас встанет вот здесь, возле меня, и скажет: «Я не буду больше мешать вести урок, потому что хочу выучить все буквы!» Правильно я говорю, Илюша?

Да, конечно, ему следовало согласиться, и все бы дальше было хорошо, но он почему-то заупрямился, и обиделся, и даже расстроился. Поэтому он прошел туда, куда указали, но не сказал, что хочет выучить буквы, потому что уже знал их, от первой и до последней, и знал, как звучит каждая! И что есть такие буквы, которые даже и не звучат, а, допустим, щелкают, как буква «мягкий знак»! Как только ты на него посмотришь, он щелк — и отстегивается, совсем как замочек на старом дедушкином чемодане! А когда он пристегивается где-то в слове к другой букве или виснет у слова на хвосте, это совсем уже по-другому! Иногда это так, будто ешь пирожное эклер: во рту шелково и щекотно… а иногда кисло-сладко, или мятно, или даже как будто безо всякого вкуса, но холодно! А буква «а» сама по себе — это нота ре, если нажимать ее на мамином пианино. А если с другими буквами, то она никакая… она не звучит! А еще есть слова, которые светятся… или от них щекотно, и даже есть слова, от которых словно только что чихнул! И когда музыку слушаешь, она тоже вся светится! Это потому что все связано, но только в той книге, что осталась у него на парте, нарисовано совсем по-другому! «Ма-ма мы-ла ра-му»! Красный — желтый, а потом такой синий-синий! Только в этой книге, которая «Букварь», все перепутано: желтый-зеленый, желтый-зеленый! Так не бывает! Зачем буквы покрасили как не надо?! Или…

Он вспомнил, как его внезапно осенило прямо там, на уроке, где класс теперь уже всеми семьюдесятью шестью глазами смотрел на него одного. Семьюдесятью шестью, включая учительницу. А он стоял, и ему было стыдно, потому что он только-только понял: не все слышат одно и то же! И видят тоже, наверное, не одно! И тот, кто рисовал картинки в этом учебнике, наверное, почему-то видел слова в рассказе про раму, которую мыла чья-то мама, лишь желтыми и зелеными, хотя они определенно все разные! Но говорит же папа, что все люди, все-все-все — все разные! И людей в мире даже больше, чем слов, — это он тоже понял там, на месте, куда его выставили на всеобщее обозрение!

Он стоял и молчал, потупившись, а потом вдруг, взглянув на учительницу, увидел, что она стала как часы… не те, которые со стрелками, а которые мама ставит на пианино, когда приходят ее ученики! Она и ему их ставит, хотя ему они не нужны, он сам отсчитывает и никогда не сбивается! Часы! Метроном — вот как они называются! Учительница стояла ровно и одновременно словно бы раскачивалась из стороны в сторону, жестко и мерно… Метро-ном! Метро-ном! Тело у нее было как лакированное дерево, а глаза — посверкивающие и железные… и они всех их считали! Мари-на Ива-нов-на! Мари-на Ива-нов-на! Глаза двигались из стороны в сторону — и все время мимо него… мимо него! Потому что она жила вот этим отсчитыванием и не понимала, как может буква одновременно быть звуком! И никто тут, оказывается, этого не понимал! Почему?!

Ему стало так страшно, как никогда не бывало дома, даже когда он был совсем маленьким… И приходила соседка, и брала его на колени. Тогда все было очень простое. Люди звучали совсем как простые буквы. Соседка была ля диез, потому что она его любила. Она брала его из кроватки так радостно, что он буквально взлетал в ее руках. И он сам к ней тянулся. А другая, которая не была музыкой — но которая почему-то приходила к ним чаще, чем та, которую он любил, — она вообще не звучала. Она была как холодный воздух из щели под окном. Даже теперь, когда он уже весьма взрослый мужчина, стоит ему поднести раскрытую ладонь к тому месту, откуда зимой под подоконником проникает холодная и острая, будто случайно попавшая за шиворот капля, струя, в памяти возникает ее лицо с наведенными дугой бровями, и ее лиловая помада, и завивка-химия на голове. И руки у нее не звучат, они холодные. Он начинал плакать, лишь взглянув на ее сиренево-синие губы — невозможный, отвратительный на человеческом лице цвет! А у нее еще и ногти были такие же! Острые, блестящие, словно мертвая чешуя… рыбный цвет, протухший, трупный! «Ма-а-аленький! — говорила она. — Уже плачет! Ма-а-мочка-а-а еще не ушла-а-а… не ушла-а-а! А мы-ы-ы пла-а-ака-а-аем!» Ему были противны ее руки, и губы, и вся она… хотя она была очень хорошая, эта соседка, как оказалось потом, когда он вырос, — но первое впечатление детства! И этот сине-сиреневый цвет обмороженной плоти, к которому у этой женщины было, по-видимому, какое-то особое пристрастие — ему она так и не изменила!

Да, буквы звучали, как звуки, а потом стали звучать некоторые слова, но вот весь текст, целиком… его было невозможно прослушать, как те пластинки, которые ему ставила мама. Как невозможно было переложить музыку в слова, в стихи, в детские песенки, собрав все, что он слышал, воедино… Получалась абракадабра! Но зато созвучия преобразовывались в цветовые сочетания, и он смотрел и смотрел на музыку… смотрел на то, что другие только лишь слушали!

Ему вдруг стало очень страшно, и он закричал. Закричал изо всех сил. И зажмурился, чтобы не видеть, как окрашен его собственный страх, тот ужасный звук, что он из себя исторгал, — но все равно видел его под собственными веками. Он был бурый, этот звук, с тускло светящимися болотными краями, как будто за этим звуком и цветом что-то еще находилось… что-то пряталось! Мягкое, отвратительное на ощупь… жижа, чавкающая, нагревшаяся под солнцем грязь на дне мелкого прудика… Обволакивающая пальцы снизу, когда на нее наступишь, всасывающая их… а за ней — прикосновение еще более мерзкое, невыносимое, как эти взгляды, что сейчас смотрят, дотрагиваются, ощупывают, пробуют, скребут по нему! Водоросли! Шершавые, чужие, чужеродные, прячущиеся там, где их не ожидаешь, и хватающие тебя за ноги, будто ты их добыча! Он не хочет быть добычей этих сосущих глаз! Этих водорослей, от которых убегаешь со вскриком, и они тебя отпускают и ничего уже не могут тебе сделать — им вообще, наверное, не до тебя, существа из другого мира, слишком теплого и сильного для них. Но потом ты еще долго-долго чувствуешь на коже то место, где они к тебе прикоснулись. И будто там, в этом месте, ты уже перестаешь быть собой и становишься немножко как они!..

Как и эти, тут, в этом классе… Он чувствовал, что они точно растаскивали его в стороны, тянули каждый к себе… а метроном дирижировал этими действиями… и поощрял их, потому что они все заодно, все заодно! И только он один стоит, стоит с закрытыми глазами и кричит… Но крик — это мягкое… это грязь… это не броня! Он не защищает, он только его пачкает! И делает грязным и смешным… и уже никому не интересно, что «а» — это ре, а «б» и вовсе апельсинная косточка, когда ее раскусишь: жгучая, горькая! Поэтому он и не любит «б» саму по себе… только в словах, только в словах! Где она, эта гармоничная горечь, неотделимая составляющая основного!..

Как это объяснить?!

Как?!

Он идет медленно, волоча ноги, и несет домой эту записку. Слова, у которых внутри весь сегодняшний день. Каждый день другой: это краски, и звуки, и запахи. Он хотел бы оставить сегодняшнее там, в школе, но почему-то несет домой взгляды, которые как водоросли и бурое свечение, и «тик-так» метронома Марины Ивановны тоже. Он несет это все туда, где уже есть воспоминания о чешуйчатой рыбьей помаде и о себе самом, тянувшем руки к той, которая ему нравилась… к ля-диез. Который смягчает ноты, как сказала мама, хотя он уже знал это до того, как начал играть, потому что люди-диезы тоже мягкие.

Он не знает, как сказать, почему у него записка, записка, слова в которой светятся таким же бурым… Записка, которую он, конечно же, прочитал… потому что боялся и потому что читал с трех лет. Он читал все подряд — и что светится, и другое, что только звучит, — а бывает всякое! Всякое! Но знают все и верят ему только его родители… и еще один человек, который работает вместе с папой. Именно он сказал: то, что он видит и слышит — и сквозняк под подоконником, и птичку канарейку, которая желтая, но поет бирюзовыми переливами — бирюзовыми с изумрудным! — это называется щекотным словом синестетика. А он — синестетик. Странно… и сколько в мире еще странного?

Он хочет узнавать это странное и не хочет нести домой записку. Наверное, ее надо выбросить. Но что тогда он скажет метроному Мари-не Ива-новне завтра?!

«Илюша, выйди и стань вот здесь!»

Странный мальчик.

Синестетик.

Это он.

* * *

— Это я, — сказал Тим. — Не хотел тебя будить… но мне нужно было тут взять кое-что.

— А я и не спала, — соврала Катя. Конечно же, она спала. После того как он накрыл ее одеялом и после того как они сначала поссорились, а потом помирились, а потом снова едва не поссорились. Из-за того, что позвонила Сорокина и сказала, что принято решение отстранить Катю, по меньшей мере на неделю, от всех дел. И пусть она отдыхает или там больничный возьмет, а еще лучше куда-нибудь уедет, от греха подальше. Потому что они за нее действительно волнуются, а она, Сорокина, больше всех! А Катя зачем-то стала отказываться, несмотря на то что Тим на нее так смотрел! Ну просто ужас как смотрел! Но только если уж Сорокина понеслась с горы, то будет нестись, куда ей одной приспичило…

— Ну и слава богу! — сказала Катя, положив трубку и опасаясь смотреть в сторону мужа. — Неделю дома сидеть буду!

Ей очень хотелось добавить: «И займусь антипенковским племянником и его женой», — но она вовремя прикусила язык. Тим этого явно не одобрял. Кроме того, он еще не совсем пережил то, что в его жену стреляли. И не выбросил ее испорченную куртку. И не ответил на вопросы родителей, потому что те — и тоже слава богу! — этих вопросов пока не задавали. И хорошо бы никогда не задали!

— Слушай, а давай мы, пока тебя на неделю отпустили, ремонт сделаем! — вдруг предложил Тим. — У нас и деньги есть… и ты будешь свободна.

— То есть ты хочешь сказать, что я должна буду сидеть и смотреть за рабочими? Которые за неделю тут все переломают, намусорят, и на этом мой отпуск и наши деньги как раз и закончатся? — не удержалась чтобы не съязвить Катя.

— Ну почему же закончатся? Я все подсчитал! Вот смотри! И если быстро все делать, можно успеть…

— Ти-и-имка! — Катя решительно отодвинула от себя листки, даже не взглянув. — Это только в телевизоре, в специальных таких передачах хозяева как бы на два дня уезжают на дачу, а потом с тортиком возвращаются — а дома все новое: и полы, и мебель, и даже цветы в горшках! И мне кажется, дети у них тоже новые: когда уезжали, им было лет по пять, а когда вернулись, они уже в школу пошли! С реальностью эти ремонты не имеют ровно ничего общего! И если мы сейчас это затеем, то полгода как минимум мыкаться будем! И где мы все это время будем жить?

— Ну… у моих хотя бы! Я уже с ними… договорился, — осторожно, будто пробуя первый тонкий лед под ногами, проговорил Тим, и Катя вдруг все поняла. Что мужу действительно не нравятся ни кое-как побеленные еще Катиной бабушкой потолки, ни потемневший и никогда не покрывавшийся лаком паркет, ни даже веселенькие обои в цветочек, которые она, будучи студенткой, наклеила в спальне: наклеила не без огрехов — с морщинами и не везде ровно… И они уже пожелтели, и выцвели… и вообще, возможно, Тиму эти обои никогда и не нравились! Как и старый буфет в кухне, и порыжевшая, сколько ее ни чисти, старинная ванна на чугунных лапах, и диван, который действительно пора выкинуть! Да, ее квартира, которая теперь стала их общей, поистине далека от идеала, и она не против тут все обновить, но… Она не хочет переезжать к родителям Тима — ни на неделю, ни даже на три дня! Однако об этом ему говорить, пожалуй, не нужно… а что нужно? Ее муж — человек решительный и… вспыльчивый. Хотя и любит ее безмерно. Так любит, что чуть не убил Лешку Мищенко, ее бывшего, который… Да ну его совсем, Мищенко, не к ночи будь помянут, и вообще, чего это она вдруг о нем вспомнила? Да потому что он как раз хвалил и якобы старинный дух, витающий здесь, и эти самые обои в цветочек, на фоне которых она так хотела ему понравиться! И таки добилась своего, понравилась… только не она тогда Лешке понравилась, а ее квартира в самом центре города и распределение, которое он мог получить вместе с этой квартирой… Лощеный, двуличный лицемер… и вообще сволочь! Прав Тим — от обоев давно пора отделаться! Но только за неделю тут даже десять человек не управятся!

— Ладно… — сказала она задумчиво. — Я согласна… в принципе! У нас в самом деле не лучший интерьер в мире! Но только ты уверен, что наши деньги нужно потратить именно так — на ремонт? Я думала, мы поедем куда-нибудь… летом.

— Летом и поедем! — бодро пообещал Тим. — Тебе обязательно нужно отдыхать. А сейчас сделаем ремонт. Зимой его, кстати, делать дешевле. Потому что все почему-то стараются делать ремонт летом. Я тут подсчитал… — Он притянул ее к себе, и обнял, и усадил рядом… Да, вот так бы сидеть и пить чай… или кофе… а еще лучше вино… и молчать… но муж отчего-то желает не этого, а говорить о какой-то там плитке! И даже все подсчитал! И втолковывать ему, что, сколько ни подсчитывай и ни прикидывай, и даже смету он может утвердить и вывесить тут, в коридоре, пришлепнув своей врачебной печатью, но только ремонт всегда выходит в два раза дороже, если не в три! И на отпуск у них уже не останется! И безобразие это наверняка продлится аж до самого лета, даже к бабке не ходи! А летом они останутся с ремонтом, но без отпуска! И без денег! Но только обои в цветочек она обдерет собственноручно… и при любом раскладе! Потому что от них она уже точно решила избавиться!

* * *

— …и они решили от него избавиться — но это было как раз ошибкой!

— Кто от кого хотел избавиться? — спросила вошедшая в комнату Наталья.

— Это я Катьке рассказываю, как партнеры по бизнесу от нашего Илюхи хотели отвязаться, хотя он как раз и был генератором идей! Несмотря на то что его реклама иногда выглядела… ну, скажем, сомнительной, она что-то задевала в тех, кому была адресована, — и в результате работала! В то время как их красивая, правильная и вообще идеальная не работала!

— Ну так-таки и не работала! — с сомнением сказала жена того, кто, без сомнения, любил своего способного племянника. — Любая реклама работает!

— Не любая и не всегда! А Илюхина работала со страшной силой! И этим идиотам просто завидно стало! И они его подставили! Потому что он этих денег не брал! Я в этом просто уверен!

— Антош, а почему он к тебе не обратился? — внезапно поинтересовалась жена.

— Не знаю… — Антон с досадой хлопнул себя по коленям. — Я ему вроде и не чужой, но он, знаете… такой, будто ему весь свет чужой. И всю жизнь таким был, с самого детства. Редко с кем дружил и сходился. Вот честно стараюсь вспомнить каких-нибудь его друзей — и не могу! Кроме одного мальчика, тоже немножко странного… Мне кажется, он один только к нему на день рождения и приходил, хотя сестра всегда говорила: «Илюшка, ты зови всех друзей, не бойся, я всего приготовлю… И девочек зови — да хоть весь класс!» А он так серьезно посмотрит на нее и отвечает: «А зачем всех звать? Мне со всеми неинтересно». А с этим Димой… или Владом — не помню уже — ему интересно было. Они какие-то совершенно немыслимые игры изобретали, и что-то там из бумаги клеили, и рисовали, и моторчики вставляли, и все это бумажное крутилось, летало и даже плавало! Они придумывали планеты и даже язык свой собственный изобрели — якобы инопланетяне их на этом языке разговаривали! И они у них светились — это как бы на расстоянии переговаривались и даже мысли читали! Я думал, он подрастет и в писательство ударится — очень много в нем этой фантазии было, — хотя уже тогда он что-то постоянно рисовал, везде его тетрадки с рисунками валялись. И, знаете, он так иногда на меня смотрел, что мне и в самом деле начинало казаться, что он мои мысли прочесть может! А еще он любой номер телефона мог запомнить, хотя с математикой не дружил, не любил ее. Но цифры запоминал и никогда не ошибался. Не знаю, что он такое в эту свою рекламу вкладывал, может, там что-то такое зашифровано было, что на подсознание влияет, но, пока он в этой фирме на этих дядей вкалывал, у них от заказчиков отбоя не было… а они с ним так! Теперь, небось, локти кусают, когда он начал и с Германией, и даже с Японией работать!

— Антош, давайте ужинать, а то ты Катерину совсем заговорил…

— Нет, мне интересно! — быстро сказала Катя. — И что за дяди, кстати, такие? Имена, фамилии очень желательно!

Она так и не поехала с Тимом к его родителям, а вместо этого напросилась к Наталье. Сказала, что хочет сначала пару дней отдохнуть на природе с подругой и что там вообще будет безопасней… хотя беспокоиться Тиму совершенно не о чем: она уверена, что стреляли не в нее. Но если Сорокина и Лысенко ее отпускают, она не против. Тем более у Антипенко участок охраняется — нет, она не к тому, что сомневается, она точно уверена, что стреляли не в нее, но просто Тиму будет спокойнее думать, что ей ничего не угрожает.

— Я даже полагал, что с таким характером он никогда никого себе не найдет и не женится… а он вдруг влюбился без памяти в эту самую Жанну…

— Она мне не понравилась, — быстро вставила Катя.

— Она тогда никому не понравилась, — тряхнула головой Наталья, грызя яблоко. — Он к нам как-то с ней приехал, перед самой свадьбой, и она сначала тихоню из себя строила, а потом осмотрелась и стала глазками стрелять и Антоху клеить!

— Да ладно… придумывай… не было такого!

— Это ты мне рассказываешь, что не было? У меня глаз алмаз! И я не ревнивая, иначе просто так этого бы не спустила! Явиться ко мне домой и моему собственному мужу глазки строить, юбку задирать и ножки показывать!

«Ножки у Жанны действительно что надо, — подумала Катя. — Да и все остальное на уровне… Интересно…» Однако что интересно, она додумать не успела, так как Наташка все-таки выгнала их от веселого каминного огня ужинать. Возвращаться к теме легкомысленного характера жены племянника Ильи Катя не стала — пожалела подругу, но Жанна определенно занимала ее мысли все больше и больше!

— Знаете, — неожиданно сказала Наталья, составляя грязную посуду в моечную машину, — считается, что у близнецов все одинаковое: у них даже удары сердца синхронизируются, не говоря уже о вкусах, манере одеваться и прочем. И думают они тоже одинаково, и люди им нравятся одни и те же… Только все это вранье! Может, они и были внешне очень похожи, но… на самом деле жаль, что Илья женился именно на Жанне! Потому что ее сестра, Женя, подошла бы ему гораздо больше!

* * *

Гораздо больше ему хотелось бы заниматься другим и думать о другом… Возможно, он просто был трусом? Которому удобно ходить привычной, проторенной дорожкой — ходить каждый день, не сбиваясь на другие пути… и не оглядываясь? Да, не оглядываясь! Потому что там, за спиной, все то, что он так не любил вспоминать… И что теперь идет за ним снова? Идет терпеливо — знает, что он никуда не денется! Некуда ему деваться! Но он не хочет снова страдать… или снова сесть за решетку! Однако тогда он хотя бы знал, за что нес этот крест, — за то, чтобы его больше не трогали, чтобы дали жить как хочет, заниматься чем хочет… Нет, снова он врет, причем врет самому себе, а его ведь никто не может подслушать! Он послушно дал себя посадить, потому что не было другого выхода, — или это ему тоже только казалось? Выход обычно там же, где и вход, но большинство не способно этого понять — или же просто лень идти назад, долго плутая, припоминая все повороты… Не проще ли ахнуть по стене тупика кувалдой? Не думая, что при этом может обрушиться и все здание с такой любовью выстроенной жизни? И еще: нельзя всю жизнь быть жертвой и делать только то, что от тебя нужно другим! Потому что они очень быстро это понимают. Да, одни всю жизнь везут, а другие всю жизнь едут, да еще и погоняют! Характер закладывается в утробе матери. Там же заодно получаешь и другие дары. Мы появляемся на свет с уже готовыми талантами, с заложенными на генном уровне умениями, способностями — и заодно с комплексами! Зачастую совершенно непреодолимыми. С желанием быть ведомым, а не ведущим. Подставлять щеку, а не бить по ней. Ходить на веревочке, на поводке, шлейке… цепи, наконец! Волоча за собой ядро вечного каторжника.

Он не знал, что ему теперь со всем этим делать. А когда не знаешь, как жить дальше, в голову не приходит сесть и спокойно составить какой-нибудь план. Ты просто начинаешь глупо дергаться во все стороны, нагромождая при этом одну нелепость на другую, и все запутывается еще больше. Он не понимал, почему его жена была не способна осмыслить очевидного: кто-то хочет ее убить! Ему же все было более чем очевидно: не напугать, уже нет, теперь — именно убить! И еще он думал, что она знает этого человека… догадывается, кто он такой… как знает и то, почему этот человек так жаждет это сделать. Почему она не захотела все рассказать ему? Да по той же причине, по которой он ничего не рассказывает ей! Если мы начинаем признаваться в наших секретах, это может все превратить в развалины! Подчистую разрушить все, что есть общего, родного, цельного, одного на двоих, — и очень, очень быстро!

Ему было страшно. Страшно ждать и страшно принимать решение, потому что оно может оказаться неверным… но больше потому, что он чувствовал: эта задача НЕ ИМЕЕТ решения! У этого уравнения все корни — иррациональные! Неприемлемые для реальной жизни. Невозможные для них обоих. Для их будущего, если оно у них еще есть. Для настоящего, которое и без того стало зыбким. Для имен, которые превратились в пустой звук! Живая Жанна и мертвая Женя! Почему одна из них должна была умереть? И почему мы выбираем тех, кого выбираем?!

* * *

— Мы выбираем тех, кого выбираем…

— И получаем в придачу к ним всех родственников!

— Что да, то да! А что, тебя родственники мужа перестали устраивать?

— Ну, я так радикально не высказывалась бы, — уклончиво ответила Катя подруге. — Отар Шалвович очень милый человек! А остальных, наверное, я совсем не знаю!

— Кать, девяносто девять процентов невесток не ладят со своими свекровями! — проницательно усмехнулась Наталья. — Как и девяносто девять процентов свекровей не обожают невесток! Они точно предпочли бы для своих мальчиков других жен, если бы у них были такие права и возможности.

— Наверное… — грустно сказала Катя. — Но меня лично это не радует!

— Но ты же с ней под одной крышей не живешь!

— Слава богу! — усмехнулась бесстрашный опер отдела по борьбе с особо тяжкими. — А то бы я, наверное, с ума сошла! И еще она к нам регулярно вламывается! Просто как к себе домой!

— Зачем? — удивилась Наталья.

— Причины всякий раз разные, но мне кажется, она просто проверяет условия, в которых вынужден жить ее единственный сын! И этот дурацкий ремонт, который Тим предлагает, только для того, чтобы угодить ей!

— Ка-а-ать… может, он просто хочет, чтобы ты порадовалась!

— А мне и так хорошо! — Она уже напрочь выбросила из головы и обои в цветочек, и Лешку Мищенко. Сейчас она досадовала только на этот некстати пришедший мужу в голову ремонт, да на Лидию Эммануиловну, которая, с ее железным характером, оказывается, до смерти боится пауков! И даже визжит, когда несет их в бумажке на улицу! Вот бы на это посмотреть! Подбросить ей самой паука, что ли?

— А ему? Может, ему так не совсем хорошо?

Катя захлопала глазами.

— Об этом, если честно, я не подумала… Только он все равно не прав: утверждает, что сделает весь ремонт за неделю! А это уж и вовсе… насмотрелся этих самых передач, где все так быстро и бегом, и думает, что это как бы взаправду!

— Все мы хотим одного, а получаем порой совершенно противоположное… — задумчиво произнесла Наталья. — Знаешь, может тебе это сообщение, что я сейчас выдам, будет не слишком полезно, но ты немножко и от ремонта отвлечешься, и от отношений со свекровью… Так вот, эта Жанна, за которой ты сейчас следишь, нам с Антохой совершенно не понравилась. Ну, об этом я уже говорила, но могу еще раз: какая-то она скользкая, что ли…

— Мне она тоже не понравилась, — призналась Катя. — А что скользкая, то это прямо в точку. Когда она со мной разговаривает, у меня создается впечатление, что она врет. Все время и постоянно. Даже если она мне скажет, который час и это совпадет до секунды, я все равно буду сомневаться. У нее тон такой… будто она ответы заранее приготовила и отрепетировала. Она говорит — а я ей не верю. Хотя это очень плохо. Мне нужно найти того, кто хочет ее убить или запугать… словом, раскопать проблему и устранить. Но как это сделать, и тем более быстро, если она не озвучивает никакой достоверной информации? Да и вообще никакой информации не дает! Полезной, в смысле. И все время все отрицает. И списывает на неправдоподобные совпадения. Мыло в туалете! Дурочкой прикидывается, хотя очень себе на уме! Ты права, скользкая она, как это самое мыло! А из вашего Ильи я тоже с трудом что-то вытягиваю! Они как сговорились, чесслово! Причем каждый в своем роде: она разговаривает, но как-то все впустую и ни о чем, а он с точностью до наоборот! Мне приходится буквально под пытками из него все вытаскивать! Такое впечатление, что они не совсем нормальные, оба!

— У Ильи действительно какой-то сложный аутистический синдром…

— Это что он видит-слышит не как все?

— К этому еще и дополнительно, — вздохнула Наталья. — И он очень непросто сходится с людьми. У него практически нет друзей…

— Это я уже заметила! — кивнула Катя. — Я слегка поинтересовалась кое-какими подробностями, так он в такой ступор впал… Я уж подумала, что это летаргический сон! Сказал, что потом мне на бумажке напишет. Все свои соображения и с самого начала. Сомневаюсь, что это когда-нибудь случится. Или начнет с того, что было еще до его рождения, начиная с девятьсот тринадцатого года до Рождества Христова! Чтоб со всеми предпосылками! Проверяю пока его сотрудников, одноклассников… до сокамерников еще не добралась, хотя вполне может быть, что кто-то, с кем он был знаком на зоне, вышел на свободу и решил с вашего гения денег по-легкому стрясти! Только такой вывод пока и напрашивается. А поскольку самый краткий путь для этого — ребенок и жена, так и поступили. Наташ, кстати, просвети меня лучше — что случилось с ее сестрой? Ты как-то проговорилась, что она подошла бы вашему Илье куда больше, чем Жанна. Так почему он выбрал не ту, а эту? Она что, была страшная, как упавший с седьмого этажа торт, или интеллектуально его запросы не удовлетворяла?

— Кать, ты сейчас удивишься. Они с Жанной были похожи как две капли воды!

— Близнецы? — действительно удивилась Катя.

— Более чем близнецы! Совершенно, идеально совпадающие! Знаешь, есть такие двойняшки, которые непохожие — это разнояйцевые…

— Ага, знаю, почему так! — перебила подругу Катя. — Мне это моя новая медицинская семья уже объясняла. И я даже вроде поняла. Но, с другой стороны, если они были как одна, не все ли равно, на которой жениться?

— Да в том-то и дело, что сходство это было только внешнее! Женя была скромной, тихой девочкой, слова лишнего не скажет. Да, кажется, теперь я лучше понимаю, почему Илья ее сестру выбрал: с Женей они сидели бы и молчали, и ничего больше! Жанна же, возможно, потому его и привлекла, что она напористая, энергичная и очень целеустремленная…

— Ага, вот такие, как правило, и получают чего хотят!

— …но сразу после свадьбы она начала всякие фортели выкидывать! — закончила Наталья.

— Какие? — тут же заинтересовалась Катя.

— Например, потратила на себя все, что им на свадьбу надарили!

— Ну… может, оно и правильно, — вздохнула Катя. — Я бы тоже потратила, на что сама захотела, а вовсе не на ремонт!

— И совсем-совсем ничего для Тима? — хитро прищурилась та, которую Катя буквально боготворила и к чьим советам неизменно прислушивалась.

— Нет, я бы честно разделила все пополам, а еще лучше — сели бы с любимым человеком и вместе составили бы список, что нам нужно, — призналась она.

— То есть поступила бы, как нормальная взрослая женщина, а не как взбалмошный подросток, накупивший кучу ненужных, но очень дорогих тряпок, — резюмировала подруга.

— Ну а что на это сказал сам Илья? — Катю как опера прежде всего интересовало развитие событий.

— Ничего! Ничего он не сказал. Во всяком случае, на людях вел себя так, будто такое поведение в порядке вещей. А эта славная девочка, ее сестра Женя, она действительно была потрясена. Я это знаю, потому что мы с Антохой тогда заехали к Илье по какому-то их общему рекламному делу и я краем уха услышала, как они ссорятся — Жанна с сестрой. Именно по поводу того, что Жанна — эгоистка, каких мало, и она, Женя, так с мужем никогда бы не поступила. Ну, все в таком роде. Пока Антошка машину на улице парковал — он всегда себе такие чемоданы покупает, которые не так-то легко впихнуть, особенно где застройка старая. Там как раз хрущевки были сплошь, а между ними только на самокате проезжать! Ага, так, значит, я стояла под дверью и, каюсь, слушала! И тогда же подумала: Илья, похоже, сильно налажал с выбором невесты! И еще подумала, что эта Женя явно к нему неровно дышит… уж больно она горячилась и наскакивала на свою близняшку!

— Слушай, так, может, это она теперь преследует Жанну? — озадачилась Катя. — Родная сестра? Все логично!

— Она никак не может преследовать Жанну и вообще кого бы то ни было. — Лицо Натальи стало печальным. — К сожалению, несколько лет назад Женя умерла.

* * *

— Женя? А почему вы спрашиваете? Она… она умерла пять лет назад.

— Вы были с ней очень похожи?

— Мы совсем с ней не были похожи! — фыркнула Жанна. — Разве что внешне… Внешне — да. Просто как две капли воды, как иногда выражаются. Думаю, родители нас тоже путали, так что теперь не совсем и ясно, Жанна я или все-таки Женя! — цинично усмехнулась она. — А почему вы интересуетесь моей покойной сестрой?

— Я просто собираю информацию, — отговорилась Катя. Не объяснять же этой неприятной красавице, что тот, кто, возможно, не знает, что Жени больше нет, снова перепутал ее с сестрой? — Как именно умерла Женя? — уточнила она.

— Сгорела. — Жанна сжала губы так, что они побелели. — Причем сгорела в самом прямом смысле. Дотла. Связалась с какими-то подозрительными личностями, потом ушла от родителей, жила на какой-то заброшенной даче в лесу… Мы с ней были городские девочки, так что печку топить она совсем не умела. Потом установили, что загорелось именно от печки.

— Вы ездили опознавать сестру?

— Нет… — Жанна внезапно задохнулась, да так, что закашлялась, словно вдохнула дым, в котором погибала ее сестра-близнец. Катя вспомнила, что не раз читала: близнецы очень сильно эмоционально связаны и могут чувствовать боль и страх друг друга, даже находясь на огромном расстоянии. — Нет, — повторила Жанна. — Я с ребенком в больнице лежала. Мама… ездила. Но… это было тяжелое зрелище. Я… я бы не хотела этого видеть! Это… это мама потом сказала, что она… что Женя сгорела буквально дотла…

В глазах своей собеседницы Катя вдруг увидела настоящее страдание… боль, страх, ужас… слезы…

— Извините, но когда я смогу выходить? — справившись с собой, спросила хозяйка дома.

— Я понимаю, что вам тяжело сидеть взаперти, да еще и с постоянно опущенными шторами, но подождите еще немного, — уклончиво пообещала Катя. — Мы постараемся побыстрее прояснить ситуацию и сразу же сообщим вам…

Кто такие были эти «они», Катя и сама не смогла бы сказать. Она была одна… ну, немножко Бухин помогал, конечно, — трудно добывать информацию, находясь не на работе, без специальных допусков.

— Трудно существовать в двух лицах, знаете ли… — неожиданно сказала Жанна, когда Катя уже собралась уходить. Она даже не привстала, чтобы проводить гостью, видимо, была так глубоко погружена в воспоминания, что буквально не замечала ничего вокруг. — Знаете, бывает так трудно жить… Особенно когда понимаешь, что все хорошее досталось другому. А ты… ты лишь оболочка… пробный вариант… черновик… пилотная версия!

— Женя… — сказала Катя, и Жанна вздрогнула, будто очнулась. — Женя очень бы за вас волновалась, я так думаю. И я очень вас попрошу, выждите. Не выходите пока никуда. Даже если создастся такая ситуация… короче, вдруг вам позвонят и скажут, что с вашим мужем или ребенком что-то случилось, не летите сломя голову. Сначала позвоните мне. Позвоните по всем номерам. Проверьте. Потому что это может стать очередной ловушкой. Вы меня понимаете, Жанна?

— Да, — сказала женщина тихо. — Кажется, я понимаю…

* * *

— Не понимаю, — растерянно сказала Катя, — это что?..

— Это начало, — весело отозвался Тим. — Здорово, правда?

В их квартире были ободраны все стены, полы засыпаны старой штукатуркой и кое-где сиротливо торчала дранка.

— Не ходи туда, — предупредил муж, — запачкаешься.

— Но… мне нужно было…

— Я все запаковал и увез. Правда, быстро идет?

— И ничего не сказал мне?! — Катя рассердилась. — Если бы я складывала свои вещи сама, то, наверное, знала бы, где что искать, а теперь что я буду делать?! И куда ты все перевез? И где наша кровать? Я не могу вечно торчать у Натальи, это, в конце концов, неудобно! И я приехала домой, а тут… тут!..

— Кать… я хотел сделать сюрприз! Я все аккуратно сложил! И надписал! И пронумеровал ящики! Мама мне помогала! Мебель перевез в гараж и часть вещей тоже, а машина пока будет стоять на улице… И в гараж за ней не надо будет ходить — когда хочешь, сел и поехал!

— А где мы будем жить? В машине?

— У моих пока. Что мы, недельку не перекантуемся? Они только рады… будут.

— Зато я не буду рада! — буркнула Катя, переступая порог своего разоренного гнезда. О господи… как после пожара! И Тим еще думает, что все здесь можно будет привести в порядок через неделю?!

— Паркет менять не будем — его только отциклевать и лаком покрыть, а трубы придется… И окна, и подоконники… Ну и двери, конечно. И сантехнику.

— Тимка, нам это не по карману! — в ужасе вскричала Катя. — Тут… тут и сорока тысяч не хватит!

— Ну… Действительно, может и не хватить. Знаешь, я как-то не посчитал, что рабочие так дорого обходятся, особенно если их восемь человек…

— Сколько?! — Катя схватилась за голову.

— Но ты же хотела, чтобы быстро!

— Я ничего не хотела! Ни рабочих, ни ремонта! Разве что обои в спальне поменять!

— Не кричи так, пожалуйста! — взмолился Тим. Вид у него стал несчастный, и Катя даже пожалела мужа.

— Тимка… раз ты все равно это затеял, давай подумаем, как из этого выгребать с меньшими потерями… Первое: восемь рабочих — это много. Нужно прикинуть, сколько нужно реально. И дать этим оставшимся понять, что ты — не восточный набоб и не миллионер, а то один будет работать, а еще трое — курить, потому что деньги все равно идут! И платить не за рабочий день, а за конкретно сделанную работу! — припечатала Катя.

— Ну… наверное, — согласился нейрохирург с восточными корнями, совершенно не разбирающийся в психологии наемной рабочей силы.

— И потом, я у твоих родителей жить не хочу! — заявила капризная жена нейрохирурга.

— Почему?

— Не хочу, и все… Мне у них некомфортно. Несколько дней еще туда-сюда, но постоянно!..

— Кать, я даю тебе слово, сегодня весь мусор вывезут и после обеда уже начнут строить! Все будет очень быстро! И… я взял на работе отгул!

— Тебя все равно выдернут, если будет тяжелый случай! — сердито сказала Катя. — И пропадет твой отгул! И вообще, мог бы мне позвонить, я могла бы присмотреть за твоими рабочими… хотя у меня были другие планы. Я, вообще-то, приехала переодеться… А тут сплошной дворцовый переворот, оказывается! И нужно жить у твоих родителей. Нет уж! Если негде жить, давай снимать, — твердо произнесла она.

— Кать, тут все закончится… ну ладно, за неделю уже нет — одна циклевка несколько дней займет, — но через месяц точно! Кто будет сдавать на месяц? Всем нужны жильцы тихие, постоянные…

— …без детей и домашних животных, некурящие и непьющие! — закончила Катя. — Знаю! А мне сейчас срочно нужно выпить и закурить! Иначе я за себя не ручаюсь!.. Да, и хочу тебе намекнуть: ты давно не видел жену, а там, на углу, продаются цветы!

* * *

Цветы. Он впервые увидел ее на улице, и в руках у нее были цветы. Мимозы. Сначала он почувствовал себя так, будто его ударили одновременно в сердце и в голову: но он не умер. Ему было хорошо. Очень хорошо! И еще — она не звучала, эта женщина, которую он увидел и словно бы сошел с ума: потому что ему хотелось плакать и смеяться одновременно. И еще он еле удержался, чтобы, схватив ее за руку, не сообщить: теперь он понимает, что значат слова романа! Романа, к которому сейчас уже стыдно и обращаться, слишком уж он обмусолен теми, кто ничего не разумеет ни в литературе, ни в любви. И все же! Прав был классик, и не его вымышленных героев, а его, его «любовь поразила мгновенно: так поражает молния, так поражает финский нож»!

Женщина с цветами, которая не была сопряжена ни с чем, кроме бессмертных строк, которая не звучала и не была помечена ничем — вообще ничем! — словно, когда ее сотворяли, эту женщину, в мире еще не существовало ни звука, ни цвета… И вначале не было слов, нет! — но она и только она!.. И она прошла мимо вместе со своими цветами. Которые не были тревожными… во всяком случае, он так не чувствовал. Это были маленькие желтые нежные солнышки, остро пахнущие теплом посреди зимней слякоти.

Он стоял и смотрел ей вслед, не в силах двинуться с места, пока она не пропала, не растаяла в толпе, как видение; легкое, стройное видение в темном пальто: узкая спина, узкие кисти рук, узкие щиколотки… Она была как яхта с совершенными обводами; она уходила, словно скользя меж тяжеловесных людских барж и вульгарных прогулочных лодчонок…

Она уходила все дальше и дальше, теряясь в сиреневых вечерних весенних сумерках, и он был уверен, что больше не увидит ее никогда. На него напал ступор, из-за которого он не мог броситься ей вслед: ноги приросли к тротуару. Когда же он смог дышать, двигаться, говорить, думать — было уже поздно. Женщина? Девушка? Воплотившаяся Маргарита? Она ушла! Да и видел ли он ее на самом деле, или это была весенняя фата-моргана, сгустившийся теплый воздух впервые нагревшегося после зимы асфальта, насмешка города, дриада каменных джунглей?

Однако судьба порой ведет людей не кружными путями, а прямо к цели — словно стрела, пронзающая лабиринт насквозь и соединяющая две нужные точки. Удивительно, но он увидел ее снова на следующий же день! Уже без мимоз и без пальто. Он не мог сдержать улыбки, вспоминая это; когда он пришел в себя и обрел способность говорить, то едва не задал ей самый банальный из всех вопросов: «А где же ваши цветы?» Однако он промолчал, слава богу, но, впрочем, молчал он почти всегда. Да и что еще ему было нужно для счастья, кроме как просто смотреть на эту девушку: она оказалась веселой и улыбчивой и говорила за двоих, когда их наконец познакомили. О нет, он тоже что-то говорил! Потому что его, казалось, словно расколдовали: возможно, впервые в жизни он тоже был весел, оживлен и даже пытался рассказывать анекдоты! Наверное, рассказывал он не слишком удачно, но она смеялась. Он ей явно понравился. Он! Понравился! Это было странно, удивительно, непостижимо, невозможно! Но почему-то тогда он счел это вполне возможным — то была судьба! Они встретились, и они были предназначены друг для друга — он был неколебимо уверен, что она тоже это почувствовала!

Ее звали Жанна. Тогда он услышал в этом имени аккорд. Трезвучие. Соль-мажор. Соль. Ассоль! Девушка, прекрасная, как мечта, ждавшая его на неизвестном доселе берегу. И ради достижения этой мечты он был готов на что угодно: угнать корабль с алыми парусами, объявить себя наследным принцем или простоять всю ночь под ее окнами, что для начала и сделал. Да, вот так глупо: он просто не смог уйти, стоял и смотрел, как движутся за шторами смутные тени, а потом исчезают свет и цвет, гаснут потихоньку окна во всем доме… пианиссимо, сходящее на нет. Интересно, почему в любом доме всегда найдется окно, которое не гаснет всю ночь? Кто там обитает? Инопланетяне, для которых темнота — это смерть? Хотя мы все инопланетяне друг для друга… Закрытые книги. Молчащие инструменты.

Это было помешательство. Да, помешательство, причем буйное. Он перестал быть собой, потому что слишком был полон ею. Она заняла все его внутреннее пространство, так что он перестал видеть и чувствовать. Он ослеп и оглох. Жанна, Жанна, Жанна! Она была нужна ему, потому что без нее все остальное было неполным. Недосвет. Недодыхание. Недожизнь. Нужно было завоевать эту девушку — или умереть!

Да, он ослеп и оглох, но понял наконец, о чем говорят все книги. Все стихи. Все романы. Сонеты Шекспира, где слово течет ясным, прозрачным, горьким потоком. Пряные струи Мериме. Темные, мутные, зачастую опасные воды Бунина. Зеркальная гладь идеального Куприна. Мощная, совсем не женская Ниагара бесподобных романов Улицкой. Прибой, приливы и еле слышный лепет волн музыки рассказывал о том же. Все на свете было любовь, все двигалось любовью. И его собственная любовь билась в нем, переливаясь через край и желая выплеснуться наружу. Это происходило впервые… и, наверное, больше с ним такого никогда не могло случиться. Это был первый и он же последний раз. Потому что он не мог представить, чтобы люди могли переживать такое снова и снова, раз за разом… Ему казалось, что на такое не хватило бы никаких душевных ресурсов! И он плохо соображал, что же делать со всем этим. Как совладать? Как выжить и не умереть? Причалить к берегу во время бури? Он уже не чаял рассказать ей о своей любви — он просто желал пережить это неожиданное бедствие и выжить. Кроме того, он боялся показаться смешным… да и ее саму он тоже до смерти боялся! Наверное, все это вкупе и называлось одним словом: боготворить.

И снова судьба взяла его за руку, заставив просто позвонить в ее дверь. Потому что время, в котором они жили, было отнюдь не временем звона лат — оно было всего-навсего эрой электрических звонков. Когда можно было коротко позвонить в дверь и сезам бы открылся. Или же «звякнуть на мобильный». «Напиши мне на мыло», — как-то небрежно бросила ему одна девица, сунув в руку бумажку, — наверное, она сочла его выступление в институте интересным. «Мыло»… «звякни»… О боже! Он готов был писать для той, что так поразила его, поэмы… Но как хорошо, что он этого не сделал! Потому что стихи не были сильной его стороной, а то, в чем он действительно оказался силен, был способен понять далеко не каждый. Кроме того, так, походя, что называется, «на пальцах», он не смог бы никому ничего объяснить. Тем более ЕЙ.

— Заходите, — просто сказала она, открывая двери, и он вошел.

Он смотрел на нее, а она смотрела на него. Это, несомненно, была она — та, в которую он был так сильно влюблен, но… его вдруг словно окатили холодной водой. Он стоял, не в силах вымолвить ни слова, стоял в каком-то странном замешательстве. Потому… потому что ЗДЕСЬ было еще что-то! Что-то, чего он поначалу не уловил! Не рассмотрел! Или не расслышал?!

И тогда Жанна улыбнулась и спросила:

— Что, это не я?

Он не знал, что ответить… потому что это была она и не она одновременно! Странное, невероятное ощущение… и сам он в этот момент будто бы раздвоился!

Он тупо смотрел на девушку, ту самую, которую он видел только вчера, у дома которой провел ночь, чей образ был теперь так точно впаян в его совершенную память, что он мог воспроизвести его в малейших деталях даже через сто лет! Он смотрел — и его постепенно заполняла паника, потому что это, несомненно, была она… и не она! Он уже готов был развернуться и позорно сбежать, но из какой-то глупой бравады брякнул:

— Да! Вы совсем не похожи на Жанну!

Неожиданно она кивнула:

— Действительно, трудно найти более непохожих людей, чем я и Жанна! Я ее сестра, Женя.

* * *

— Женя, Женя, Женя, Женя… — забормотала женщина безо всякого выражения — так считают, боясь сбиться: один, два, три, пять… восемь… И Катя поняла, что, кажется, пришла сюда зря.

— Она… больна? — спросила она осторожно, и Жанна кивнула:

— Да. Болезнь Альцгеймера. Сиделка сегодня отпросилась — что-то в семье. Илья остался с Тошкой, а я… решила посидеть с мамой, тем более что вы хотели поговорить с ней. Только, боюсь, это не получится. Хотя в присутствии близких она, бывает, может еще что-то вспомнить. Так… так мне кажется.

— Женя! — пронзительно выкрикнула, будто внезапно потревоженная птица, очень худая, с растрепанными, коротко остриженными седыми волосами женщина и смолкла.

— Мама… — Жанна мягко взяла мать за руку, но та тут же выдернула ее и стала пристально разглядывать, поворачивая близко к глазам и оглядывая каждый палец, будто чужой.

— Меня такси привезло, — сказала Жанна, оправдываясь. — Машина к самому подъезду подъехала, и я сразу села… и тут тоже… Никого не было на улице, правда!

Катя вздохнула. Если человека хотят убить, все равно достанут, рано или поздно. И наивно думать, что на улице только старичок с авоськой, ковыляющий за хлебом, или знакомая дворничиха. Или же и вовсе никого, чего в городе никогда не бывает, разве что глубокой ночью. Но и тогда кто-то все равно не спит… Всегда не спит, как не спала в эту ночь она, Катя… в первую свою ночь в чужом доме. И сил теперь с утра не было почему-то никаких, хотя она и кофе выпила, и накрасилась, и даже план составила. И приехала согласно плану, чтобы увидеться с матерью Жанны… Увиделась. И поняла, что ничего эта женщина не расскажет: ни о Жанне, которая явилась сюда, чтобы ей помочь, — значит, все-таки хочет, чтобы она нашла человека, который портит ей жизнь, так? — ни о Жене, которой уже нет…

Если бы женщина была здорова, беседа непременно дала бы что-то нужное. Она сказала бы ей, даже если бы особо не хотела делиться сокровенным. Когда люди увлекаются, рассказывая о своих близких, они всегда сообщают что-то важное. И пусть сами они этого не замечают — Катя бы заметила. У этого клубка появился бы конец… или даже несколько ниточек сразу, за которые можно было бы потянуть. А сейчас…

— Иногда она совсем как бы в себя приходит, — словно извиняясь, сказала Жанна. — И так разговаривает, как будто и не больна, только это очень редко случается. Знаете, я заметила, что она любит животных… она всегда их любила! Но в последнее время мы не можем позволить себе завести даже кошку… Сиделку тогда совсем не найти — чтобы и с мамой, и за кошкой убирать. Но когда она берет в руки что-то теплое, ну… или пушистое… — я, бывает, прошу у соседей кошку, и они дают! — так она со мной разговаривает… почти как прежде. Недолго, правда. Но все же лучше, чем… — Жанна не договорила, и Кате стало жаль эту красивую и такую, по-видимому, несчастную женщину: нелюдимый муж-аутист, попавший в тюрьму и оставивший ее с ребенком, больным вследствие родовой травмы, да еще и без средств к существованию! Сейчас, кажется, с мальчиком почти все в порядке, но Жанна сама занимается с ним дома, не доверяя ни нянькам, ни детским учреждениям… Теперь вот оказалось, что у нее на руках еще и мать с альцгеймером! Так стоит ли, действительно, удивляться, что неприятности на эту Жанну так и сыплются? Может быть, все это: кофе, отказавшие тормоза, каблук, сломавшийся в метро, и даже выстрел! — действительно только цепь не связанных друг с другом неприятных событий? «Рядом с этой Жанной и впрямь заразишься невезением, — вдруг подумала Катя. — И тогда Сорокина права — стреляли как раз в меня из-за этого ее гнилого дела… Где-то я зацепила чего не надо! И ремонт тут же Тим до кучи затеял! И не нашел загодя квартиру, а придумал перевезти наше барахло к своим родителям… И теперь мне надо с ними как-то жить! Особенно с мамой Лидой!»

— Тем не менее давайте кое-что проясним, раз уж я приехала, — со вздохом сказала она.

— Кушать будем? — резким голосом, по-птичьи, снова вскрикнула женщина. — Я хочу кушать!

— Да, мамочка… Конечно, мамочка! — откликнулась Жанна и добавила: — Она только что поела, но, думаю, лучше я ее еще раз покормлю, а то мы и не поговорим… Вы ведь хотели у нее что-то о Жене спросить, я так понимаю?

— Да, — подтвердила Катя, отчего-то сглатывая комок в горле. Она точно хотела расспросить о погибшей. И постараться понять, не связано ли это со всем тем, что происходит сейчас. Не убили ли сначала одну сестру, а теперь взялись за другую? Или, скажем, так: кто-то хотел убить Женю, но не знал, что она погибла. А теперь перепутал ее с Жанной. — Да, — еще раз повторила Катя. — И поговорить, и посмотреть фото вашей сестры. Они ведь у вашей мамы… хранятся?

— Да, — кивнула Жанна. — Они здесь. Все наши альбомы: семейные, детские… я их не забирала. Здесь вообще все осталось, как было раньше… еще при папе. И… при Жене, — добавила она тихо. — Фотографии в нашей бывшей детской… А потом Женя там жила. Когда я замуж вышла и уехала… отсюда. Мамочка, ты потихоньку ешь! Нужно было, наверное, разогреть! — расстроенно сказала Жанна, глядя на мать, которая с озабоченным видом выскребала из кастрюльки остатки манной каши, видимо, сваренной еще вчера вечером. — Я сейчас пойду найду альбомы, а вы посидите с ней, хорошо? Я чайник поставлю… Последите, пожалуйста, чтобы она кипяток на себя… — Женщина быстро вышла из кухни, а Катя осталась приглядывать за той, из которой она собиралась вытащить как можно больше информации… Женщины, особенно одинокие и немолодые, так любят поговорить! Однако только не эта… нет, не эта!

Мать покойной Жени и живой Жанны увлеченно возила ложкой в блестящем ковшике, облизывала свое орудие и косилась на закипающий чайник, предвкушая еще и сладкий чай. Внезапно она в упор взглянула на Катю.

— Ты — не она? — спросила больная.

— Нет… — осторожно ответила Катя, боясь растревожить или расстроить мать Жанны. Чайник зашумел, засвистел, и Катя его выключила. Подумала, плеснула в чашку из заварника, стоявшего на столе, положила три ложки сахара и долила до половины, чтобы нельзя было неосторожно выплеснуть кипяток. Однако чашка все же показалась ей слишком небезопасной для женщины напротив, хотя та уже настойчиво протягивала за ней руку.

— Дай! — приказала она.

Женщина настырно и очень сильно потянула чашку к себе, но тут же отдернула пальцы — видимо, было слишком горячо.

— Да! — сказала она. — Да! Ты — не она!

— Жанна… — вполголоса осторожно позвала Катя. — Тут… ваша мама…

— Жанна… Жанна… Жанна… Нет! — снова по-птичьи просвистела мать неизвестно куда канувшей Жанны и вновь потянулась к чашке. — Женя! — Она еще раз осторожно ощупала чашку, а затем взяла ее и цепко обхватила длинными костлявыми пальцами. По ее лицу разлилось выражение блаженства от тепла. — Женя… не умерла! — сказала она. — Женя… здесь! Женя, Женя, Женя, Женя!..

— Жанна!.. — уже громче позвала Катя, не зная, что ей следует делать — попытаться отобрать у больной чашку с опасно горячим напитком или же просто быть наготове? Она не знала, как вести себя в подобной ситуации. Она никогда раньше не сталкивалась с подобными больными… Был бы тут Тим!

— Жанна там! — выкрикнула женщина и даже топнула ногой. — А Женя — здесь! Не надо, не надо, не надо!.. — быстро и тревожно залопотала она. — Не пускайте ее! Не впускайте! Закройте двери! Она… придет! — истерически взвизгнула больная. — Убьет! Убьет нас всех! — Она почти отшвырнула от себя чашку и закрыла лицо руками.

— Нет, нет, мамочка! — Неслышно появившаяся Жанна, несшая несколько пыльных пухлых альбомов, сунула их Кате, которая едва успела все подхватить. — Все хорошо, все хорошо! — Она обняла мать за плечи. — Вот чаек теплый… ты пей, пей!

Женщина послушно, словно малое дитя, снова обхватила чашку двумя руками и шумно потянула сладкий напиток.

— Она слышит, что говорят, а в мозгу это все как-то перемешивается… — виновато сказала Жанна. — И никогда не поймешь, что она действительно хочет… Кажется, вот сейчас она скажет что-то и я пойму… что-то главное! Главное, — повторила она тихо. — Только она этого никак не говорит… хотя я и жду. До сих пор жду. Понимаете? — спросила она Катю, и та неожиданно кивнула. Потому что и сама очень часто ждала вот таких моментов… Всегда ждала. На работе. В жизни. И даже больше в своей собственной жизни, а не на работе. Истины. Главного.

* * *

Главное. Она попросила записывать главное, раз уж он не мог связно рассказать о том, чего она от него хотела… и так, как она хотела! Странная женщина… Впрочем, все мы странные на свой лад — особенно он, который пообещать-то пообещал, но ничего не записывал, да и вспоминал совсем не то… Он чувствовал и знал: ЭТО им не пригодится, это не то, чего от него ждут! А он не может, не умеет иначе… Когда он хочет сделать иначе, у него ничего не получается. Потому что каждый умеет только свое. И интересно каждому свое. Ему — одно, это странной рыжей девушке, которая одновременно и арфа, и барабан — две вещи несовместимые, совсем! — другое. У каждого главное — это свое… личное, то, что внутри, что и делает каждого из нас НЕПОВТОРИМЫМ. Аккордом. Гармонией. Сгустком света. Паролем. Странной смесью арфы и барабана… Именно это главное — а не имена и фамилии людей, которых он зачастую совсем не запоминал… Зачем? Наоборот, большей частью он хотел их как можно быстрее ЗАБЫТЬ! Забыть вместе со всеми событиями, в которых эти люди и он сам вместе с ними участвовали. Один кусок из своей жизни он уж точно желал бы вычеркнуть. Как странный. Страшный. Нелепый. Нелогичный. НЕНУЖНЫЙ. А теперь вот оказалось, что он ДОЛЖЕН его помнить. Что ему надлежит вспоминать. Он ОБЯЗАН!

Наверное, он не избавлялся бы от этого всего так тщательно, не подчищал бы все… Он сохранил бы понадобившееся сегодня в каком-то дальнем закутке памяти, если б знал, что так будет. Когда начнет происходить что-то непонятное. Такое же непонятное, как и было раньше. Потому что оно уже БЫЛО! Хотя он и закрывал на это глаза. Но оно происходило! С ним. Оно было страшным… нет, это неправильное слово! То, что сейчас, куда страшнее! Потому что его, личное, то, что он посчитал ненужным и вычистил, убрал, выкинул, вышвырнул вон, никак нельзя было назвать страшным. Когда у тебя отнимают просто твое время и твои деньги — это совсем не так, когда собираются отнять жизнь! И потом, все, что случилось с ним, он мог спрогнозировать. Мог бы, если бы захотел. Он мог это предвидеть. Подвести логическую базу. Просто он не хотел. Закрывал глаза, прятал голову в песок… Он не желал видеть мир таким, каков тот был на самом деле. Ну и последнее звено цепи: он заплатил по счету. Как раз после этого можно было начинать забывать. Вышвыривать. Чистить. Изгонять из памяти. Быстро, быстро забывать! Какофонию звуков. Абракадабру. Несвязное. Немыслимое. Некрасивое. Грязное. Чужое. И можно было уходить, уходить не оглядываясь. От всего, чего он не желал помнить: от посторонней, навязанной ему воли, ограничений, скученности, насилия над собой, тоски… Из НЕНАСТОЯЩЕГО мира он возвратился в настоящий. Который теперь вдруг, внезапно, неожиданно, непредсказуемо стал сужаться до огороженной флажками территории загона! Почему? Отчего это началось опять?! Он уже ни за что не должен был платить! Тем более не должна была этого ОНА! И опять, будто он попал в какой-то замкнутый круг, словно двигался не вперед, как обычно, а по проклятой петле Мёбиуса, по которой как ни пойди — все одно, все повторяется: ноябрь, преддверие зимы и тоска… И чьи-то условия непонятной, опять начавшейся игры… Чужая, снова навязываемая воля. И он снова ничего не понимал — потому что, как и в тот раз, кто-то темный и страшный затаился там, где его не было видно, куда он не мог достать своими невероятно чуткими глазами, слухом, умом. И еще — то, что страшнее всего, — ожидание. Ожидание неотвратимого. Когда тебе своими руками нужно будет отдать все. Кажется, это и называется шантаж? Но и шантаж покажется радостью, когда он наконец УЗНАЕТ, чего от него хотят! Когда поймет, куда и как надо двигаться… чего ждут… что надо отдать… сделать… На что пойти, а на что не соглашаться! Ни за что не соглашаться — пусть лучше убьют! Как он был глуп тогда, в первый раз. Вот тогда ему уж точно нужно было торговаться! Выдвинуть и СВОИ условия! И не дать проглотить себя целиком! Раздробить на части, которые даже сейчас он еще не может толком собрать воедино. Он до сих пор слаб… Он не чувствует себя целым — таким, как до всего, что случилось. Не нужно было… Чего было не нужно? Влюбляться? Жениться на Жанне? Не нужно было позволять ей рожать? Ребенка, который, возможно, будет таким, как он сам… непонятным и непонятым. Человеком в футляре из условностей и ограничений… со способностями, которые никому не нужны! Зачем он не такой, как все?! Если бы он был другим, он бы не позволил вынуть из себя тот самый стержень, на котором все держалось! Не потерял бы самоуважение. Ощущение того, что он шел в нужном направлении. Что нашел свое… свою! Единственную! Что все делал правильно. А теперь то, страшное, повторяется! И если бы он только знал, что это снова случится, если бы только мог это предположить, разумеется, он запомнил бы всё и всех, нет, даже не так! Он записал бы, он бы все сохранил!

На самом деле он их помнил. Просто эти воспоминания были закрыты на тот внутренний замок, ключи от которого он сразу же выбросил. Потому что нельзя было больше открывать ТУ дверь. За которой лица, лица, лица… Мятые, чужие, некрасивые. Ждущие, равнодушные, хитрые, злобные, жадные, отрешенные, мучимые желаниями, голодом, несвободой… Высокомерные, тупые, со слепыми невидящими глазами, перебирающими жвачку ртами животных…

И сейчас оно просачивалось — то, что было крепко заперто на замок. Под дверью, оказывается, были щели. В которые было видно, что и он был ничуть не лучше. Он был таким же, как и они, и его лицо точно так же ничего не выражало… потому что там это было НИ К ЧЕМУ! Ему нечего было чувствовать, нечему радоваться, а ненавидеть попросту было нельзя, иначе ненависть перевесила бы все остальное, вытеснила бы все, что в нем еще оставалось! Перечеркнула бы все хорошее… вытеснила память о той, кого он любил, об их мальчике, тихо спящем между ними. Он хотел сохранить это все — и сохранил той ценой, которую от него потребовали. Огромной — так показалось сразу. Мизерной — как он решил потом. Сейчас он не мог сказать уже ничего… потому что оба решения оказались неверными. Кто-то перечеркнул оба листка, а потом разорвал их и положил перед ним чистый. Снова. Все снова!

И теперь над этим чистым листом его заставляют вспомнить кусок жизни с приостановленным временем… О нет, не так! Время — единственная неподвластная ему субстанция. Но если оно существует, значит, кто-то может им управлять! Кем-то оно было остановлено — время, которое ТАМ играло главную роль! В том месте, где он был заперт два года, время солировало. Оно вольно было вести себя как пожелает. Идти или стоять на месте. Тащиться или нестись галопом. Шаркать еле-еле, спотыкаться на каждом шагу и даже замирать. И он застывал в этом остановившемся насовсем времени, зависал, впечатанный во время, как букашка в янтарь. Оно и сейчас с ним, он помнит, что это такое — страшное ощущение висения посреди пространства: беспомощность, граничащая с бешенством.

Она, эта непонятная женщина, требует от него ВСЕ вспомнить. Но как объяснить ей, которая ходит только по прямой между двумя четко обозначенными пунктами А и В, и никак иначе, что память — это не клочок бумаги? Не вложенный меж страниц других бумаг блокнотный листок? Не билет. Не подтверждение, что ты был в кино! Но даже если кто-то там и был, на самом деле может статься и так, что в это время человек находился совсем в другом месте! Просто потому, что не смотрел на экран! Не видел. Не сопереживал. Не УЧАСТВОВАЛ. Не входил в ТУ воду… Как объяснить тем, кто не понимает, что он просто закрыл глаза и просидел так весь сеанс? Все два года… Он видел в это время только свое, собственное. Находился там, где хотел сам. А то, что видел и фиксировал случайно, он запер. Закрыл. Замкнул. Крепко-накрепко. И то, что сейчас непонятно как, тонкой зловонной струйкой тянется оттуда, словно запах разложения от трупа из соседней квартиры, он не желает выпускать наружу!

Он этого не хочет!

Он попросту не может дать того, чего они все так хотят!

* * *

— Я хочу только одного, — сказала женщина по имени Катя, занимающаяся непонятным делом. Ловящая тех, кого невозможно поймать, и решающая задачи, заведомо не имеющие решений. — Я хочу понять, действительно ли это может быть совпадением: кофе, машина, метро и самое последнее. Сейчас же я прихожу к неутешительному выводу: вы рассказали не все и сознательно от меня что-то скрываете.

— Я ничего не скрываю! — с вызовом бросила Жанна той, которая швыряла в нее словами, будто камнями. — Мне скрывать нечего!

— Давайте лучше фотографии посмотрим, — примирительно произнесла красотка полицейская, понявшая, видимо, что грубым напором ничего не добьется. — А вы мне расскажете, кто есть кто… Это ведь Женя, да?

— Это как раз я, — буркнула Жанна.

— Но вы же похожи просто…

Наверное, полицейская хотела сказать «как две капли воды», но все же удержалась от банальности. На самом деле даже две капли воды абсолютно не схожи — если заглянуть внутрь каждой. В любой капле — свой набор обитателей. Амебы, инфузории, вирусы, простейшие… споры и семена. Пыльца и грязь. Тяжелые металлы и пестициды. Амбиции и желания. Надежды и мечты. Темное и светлое. Любовь и ненависть…

— Извините, а как родители вас в детстве различали? — не удержалась гостья.

— Если честно, я не знаю, — несколько удивилась Жанна. — Никогда об этом не задумывалась. Но… мы частенько пытались ввести их в заблуждение! — Она улыбнулась. Улыбка была ее защитой, и, кажется, здесь она также сработала. — С папой такое проходило на ура, а вот с мамой было сложнее. — Жанна покосилась на закрытую дверь, за которой, насытившись молочной кашей, теперь спала больная. — Проще всего было в школе. Женьке легко давались гуманитарные, а мне всегда были ближе математика и физика. Ну… мы и менялись, когда надо было отвечать! Потому что никто не знал, кто сидит справа, а кто слева! Обычно нас только по сумкам и отличали: Женька предпочитала рюкзак, а у меня была такая… модная, одним словом. И я любила штаны, а Женька — платья и сарафаны. Такие, знаете… смешные. С рюшечками. Переоделись, обменялись сумками — и готово дело! Большинство людей очень просто обмануть. Стоит чуть сменить имидж — и… фокус-покус!

— У моего друга тоже девчонки-близнецы, — сказала незваная гостья Катя. Правда это или нет, Жанне было, собственно, все равно. Скорее всего, мадам полицейская просто старалась перевести разговор в доверительное русло, и Жанна сделала соответствующее лицо — не жалко. — Так у одной волосы на голове в одну сторону закручиваются, а у другой — в другую. И они их, по-моему, только так и различают.

— Ну а нас совсем не различали, — еще шире улыбнулась Жанна, хотя она уже устала от всего: и от обязательных улыбок, и от ни к чему не ведущего разговора, и от запущенной родительской квартиры, где было ничуть не лучше, чем дома, за постоянно задернутыми шторами; и от вида мамы — болезненно-худой, с обгрызенными до мяса ногтями, с лицом чужим и странным, старым лицом, где брови и ресницы совсем истончились и потеряли цвет, зато на подбородке теперь торчала неопрятная щетина и свисали тусклыми, сальными прядями некогда темные, как у нее самой, волосы… Мамы, которая теперь не только не может понять, кто перед ней — Жанна или Женя, но и не знает, кто она сама. Во всяком случае, она — не та красивая женщина на фото, держащая за руки двух совершенно одинаковых девочек… Нет, снова не так! Двух совершенно НЕОДИНАКОВЫХ девочек! Но рассказывать об этом какой-то там просто устроенной одноклеточной полицейской Кате?..

Нет, Жанне никак не объяснить то, чего эта ограниченная особа наверняка не поймет! Да и не хочется. А хотелось ей, и очень, совсем другого: чтобы эта Катя побыстрее выяснила и высмотрела чего ей нужно, сделала свои нехитрые выводы и ушла, а она осталась. И она села бы у кровати, и смотрела бы на спящую маму, и, возможно, еще раз разглядела бы в ней ту, совсем прежнюю… и ей стало бы легче. И тогда уже, когда растаяла бы грязная льдинка за грудиной, она бы привела все в порядок: пропылесосила, и сменила бы постель, и полы бы вымыла, и собрала бы из материнского, что нуждалось в стирке. Она бы делала это, и ей бы становилось все легче и легче. И… мама бы еще поспала… И она принесла бы от соседей кошку, и тихо положила бы ту: смирную, серую, пушистую, ей под бок. И кошка бы сразу заурчала… и мама бы проснулась и заговорила тем, прежним голосом: низким, мягким, теплым… и взяла бы ее за руку, и…

Да, ничего нельзя вернуть, ничего! Потому что потом эта кошка спрыгнула бы с кровати и все бы закончилось. Потому что, как бы она ни хотела обратного, так случалось всегда. И она сразу соберется и уедет, вызвонив сиделку, а кошка сядет у двери и будет тоскливо мяукать, требуя, чтобы ее вернули назад. Потому что даже кошке ЭТО было невыносимо: мгновенное превращение одного в другое. Возвращение в безумие. Жанна, Жанна, Жанна! Пронзительный, бессмысленный птичий крик. Нет, птицы знают, о чем кричат! Просто мы не понимаем… Может быть, и она не понимает, а мама хочет ей что-то сказать? Что-то очень важное! Просто она слова забыла… те, что нужны сегодня, сейчас! Может быть, мама говорит эти слова, когда она уходит? Сиделке это все равно — она и сама все время спит, а если не спит, то смотрит телевизор или в окно, или вяжет бесконечные носки — сиделки всегда что-то вяжут! А она сама, чем она лучше сиделки? Придя сюда, она и не думает общаться с мамой — она просто тупо приводит все в порядок, чтобы побыстрее уехать! Потому что у нее теперь другой дом. Там, где Илья и Тошка. Она любит маму… да, любит! Но как ей об этом сказать ТЕПЕРЬ?! Илья тоже любит сына… — Жанна незаметно усмехнулась, а потом прикусила губу. Любит — но как-то слишком по-своему… Ведет с малышом, которому еще только пять, заумные беседы, часами показывает на большом экране Модильяни или Сезанна, объясняя про цветовые акценты и заполнение живописного пространства, не подумав попросту накормить или уложить спать! Впрочем, Тошка обычно тихо-мирно и без скандалов засыпает у Ильи под боком. Тот утверждает, что они просто общаются без слов. Нет, неправда, с Тошкой они как раз постоянно беседуют, а вот с ней он зачастую действительно общается без слов… почти всегда без слов. Но… она счастлива? Да, счастлива! Объяснить, что ли, все сейчас этой настырной? Нет, она не поймет. И никто не поймет, пожалуй… Но они ВСЕ счастливы… несмотря ни на что! И он. И она. И ребенок их тоже счастлив! И все было хорошо, пока… пока не случилось ЭТО. И Илья сделал глупость: пошел к дяде. А ведь он им и не родня, если вдуматься! В них почти нет общей крови… какие-то жалкие крохи! А что, для того чтобы любить или понимать, обязательно нужна эта самая общая кровь? Чтобы чувствовать себя с кем-то одним целым? Они, Жанна и Женя, были совершенно как одно, если верить науке генетике. У них был одинаковый набор генов — и что? Это делало их похожими? Если брать в расчет наружную оболочку — да, но что такое оболочка? Костюм, который можно снять, если на то пошло! А вот родные они именно с Ильей! Он это понимает, и она, и Тошка… а других им не надо! Чужих! Которые считают себя родными, а судят по-своему и видят по-своему… Да ничего они не видят! И не нужно давать советы и рассматривать их жизнь под микроскопом!

— Простите, Жанна, а кто ездил опознавать… останки?

— Мама, — неохотно сказала дочь той, что, по-детски наевшись каши, тихо спала в соседней комнате.

Видела ли она сны? Говорили ли ей что-нибудь эти сны, были ли они более связными, чем та жизнь, которую она, та, что родила их, Жанну и Женю, таких похожих и таких разных, вела теперь?!

— Мама, — повторила Жанна. — Именно после этого… она стала заговариваться, забывать слова, а потом и вовсе все забывать, пока… пока…

— А как она опознала вашу сестру, если тело так сильно обгорело, что его невозможно было идентифицировать? И вы не знаете, делали ли какие-либо экспертизы или нет?

— Этого я не знаю, — помотала головой Жанна. — Это был такой ужас… шок. Надеюсь, вы меня понимаете! Женю узнали по медальону. Нам родители на шестнадцатилетие подарили по одинаковому медальону… Такое дурацкое сердечко… не знаю, как в голову могло прийти такую пошлость выбрать, наверное, это папа покупал, мама бы что-то другое взяла, — но подарили. Я свой поносила пару дней для порядка, а потом забросила… до сих пор где-то дома лежит. А Женька, дура сентиментальная, визжала и прыгала, как маленькая! Ей, видите ли, понравилось! И она свой носила и никогда не снимала. Да, там внутри гравировка была. «Жанночка» и «Женечка»! Вот вы стали бы носить сердечко, да еще и с «Катенька», а?

Полицейская как-то странно на нее посмотрела, и Жанна закусила губу и отвела глаза, сразу ставшие пустыми и зеркальными — совсем как тогда, когда она сидела, а Катя листала альбомы. Расспрашиваемая о давно случившемся, но, по-видимому, до сих пор болезненном, не стала развивать дальше тему о несходстве вкусов и лишь добавила:

— По этому медальону ее и опознали. Ну и соседи по фото подтвердили, что она там жила.

— А где ее похоронили, не знаете?

— Почему не знаю? Мы ходим на могилу… Я не знаю, правда, законно ли это, но мы захоронили урну с прахом Жени в папиной могиле. Папа умер за год до этого… всего.

— Жанна, может быть, вам будет неприятен этот вопрос, но… ваша сестра не была влюблена в вашего мужа? И почему она ушла от родителей? Она была конфликтным человеком?

— Овцой она была безмозглой! — не выдержала Жанна. — У нее, по-моему, случился очередной приступ глупости: разругалась с начальством на работе и уволилась! А потом и с мамой поссорилась… не знаю почему. Возможно, у мамы уже тогда начались странности, — задумчиво сказала она. — Да, очень возможно! А Женька не захотела вникнуть, разобраться… Хоть бы к врачу ее с этим повела! Ладно, пускай я не права, это действительно было довольно неожиданно… Знаете, когда ваша мама, с которой вы всю жизнь, вдруг становится такой… и врач говорит, что это теперь навсегда! Но это уже потом было… с мамой уже я по врачам ходила. А тогда Женьке просто вожжа под хвост попала. Вы, наверное, думаете, что я бездушная и сестра погибла, потому что с ней рядом никого не оказалось, так?

— Нет, не так, — тихо сказала полицейская, но Жанна почему-то ей не поверила.

— Ладно! Может, я в чем-то и виновата! — резко проговорила она. — Не знаю… не у кого теперь просить прощения! Но, если честно, мне тогда было не до нее. У меня… у нас тогда был очень тяжелый период. Антошка был совсем маленький и слабый… он родился недоношенным, и прогнозы были плохие, а тут еще у Ильи начались неприятности с бизнесом, и вдруг его вообще обвинили в присвоении этих проклятых денег! Да еще и срок впаяли! Так что мне было не до Женькиных закидонов, если начистоту. Да, вы насчет Ильи еще спросили… не была ли влюблена в него моя сестра… Да, была! — Жанна вскинула красивую голову с узлом тяжелых блестящих волос. — Женька была в него влюблена просто как кошка! И это еще одно, почему я не поехала к ней на эту проклятую дачу… если бы я, конечно, знала, где она живет. Но я не знала. И… если бы я даже знала, что она там одна и что ей там плохо… я бы все равно не поехала! Думайте теперь обо мне, что хотите! Потому что я не стала бы притворяться. Я не могу, как говорится, подставить правую щеку, если меня ударили по левой! Она… она не должна была! Но ведь мы любим того, кого любим? — неожиданно горько закончила Жанна, не похожая на свою сестру женщина. Похожая на свою сестру женщина. Похожая как две капли воды… разной воды. Другой воды. Утекшей воды.

Воды, в которую нельзя войти дважды.

* * *

— Да как дважды два! — сказал бесхитростный Бухин. — Щас сделаем запрос и все узнаем… Ты сама зайдешь или тебе как-то скинуть?

— Спасибо, Саш! — с чувством поблагодарила Катя. — Я понимаю, что ты права не имеешь эти материалы запрашивать, а потом еще и мне передавать… — начала расшаркиваться она, но Бухин не дал ей зайти слишком далеко, поэтому она бодро закончила: — Ну, я сама зайду, конечно. А Сорокиной на горизонте нет? — осторожно поинтересовалась та, что занималась частным расследованием.

— Так она утром являлась. Вместе со своими наполеоновскими планами. Шороху навела, наорала на меня — ну, все как водится…

— Прости. — Катя действительно чувствовала себя виноватой. — Ты меня с этими запросами ну просто очень выручишь…

— Ничего! — Бухин, будучи по натуре сангвиником, легко воспринимал любые трудности. — Ты же Сорокину знаешь. Она своего добьется по-любому!

* * *

— Ты же знаешь, я все равно добьюсь своего! — сказал голос в трубке, и Жанна едва ее не выронила. — Ты взяла чужое! Пришло время вернуть!

— Что… чего ты хочешь?

У нее дрожал голос, дрожали руки… Она едва устояла на ногах и вся тряслась, как от страшного озноба, и голосу, похоже, это понравилось. Он говорил и говорил — безжалостно, с холодной, злой иронией, — но от страшного волнения и ужаса она едва слышала и разбирала слова. Сердце, казалось, колотилось везде: не только внутри, но и снаружи. Оно бухало молотом в ушах, отплясывало бешеный канкан в груди, заставляло пульсировать все до последней жилочки…

Наконец Жанна взяла себя в руки.

— У меня есть деньги, — сказала она. — Я дам тебе денег! Возьми деньги и убирайся… как в прошлый раз!

В трубке засмеялись. Смех был долгим и искренним. Наконец голос сказал:

— Мне не нужны твои деньги, глупышка. Потому что в этот раз я хочу все!

* * *

«Я хочу все — и я не хочу ничего… — с тоской думала Катя, на автопилоте продвигаясь привычным маршрутом к родной проходной, где Бухин должен был передать ей нужные распечатки. — Вот такой парадокс! Ну что, что мне, в конце концов, надо?! Плохо мне у них, что ли?.. Нет. Не плохо. Но…»

Да, плохо ей определенно не было. Кроме прочих предоставленных удобств, даже готовить было не нужно — этим занимались хозяева. Покупки находились под контролем педантичной Лидии Эммануиловны. За порядком в их комнате следил Тим. Он же ездил каждый день приглядывать за ремонтом, который внезапно разросся так, что Тим как-то даже притих и иногда исподтишка бросал на жену ужасно виноватые взгляды. Ей было жалко Тима, но жалко и себя: Катя-Катенька-не-пришей-кобыле-хвост… Не готовит, не убирает, живет на всем готовом и еще козью морду строит! Не нравится, видишь ли, ей такое положение вещей! Когда на всем готовом и к тому же при любящем муже! Да, сейчас Катя скорее чувствовала себя больше виноватой, чем недовольной: все-таки совесть у нее, мадам Скрипковской-Тодрия, имелась.

— И они бросили свой дом на произвол судьбы, и вторглись на чужую территорию без объявления войны!.. — пробормотала она вслух, адресуясь неизвестно кому: то ли себе с Тимом, то ли Лидии Эммануиловне, которая была совершенно непричастна к сложившейся ситуации — просто Катя никак не хотела это признать, — а может, это относилось к тем, кто сейчас у нее дома что-то там ломал и переделывал?

Она выбросила докуренную почти до конца сигарету в урну и тут же прикурила новую. Потому что организм, видимо, требовал ударной дозы никотина — в оккупированной ими с Тимом родительской квартире курить было строго запрещено. И даже на лестничной площадке не поощрялось. На балконе тем более. Тем паче балкона как такового и не было — в их с Тимом спальне наличествовала огромная застекленная лоджия: плетеные кресла и стеклянный столик оттуда вынесли, и теперь она вся, от пола до потолка, была завалена коробками с их вещами. Склад первой необходимости, как говорил Тим.

— Ну шо ты смалыш, як отой паровоз! — с осуждением сказал Приходченко, опустив стекло и подъехав почти вплотную. — Навить я отак не курю!

— И вам здравствуйте, Павел Петрович! — ответила она.

— Та драсьте… ты чого, на роботу йдэш?

— Так… повидать кое-кого надо. Я сейчас в отпуске.

— Як в отпуске, то гуляй, а вона на роботу прэться! — покачал головой Приходченко, питавший к Кате что-то типа отеческих чувств. — Туды тильки прыйды — одразу тоби хомут на шию, и вэзы! Тай ще паганяють! Сидай краще, я тэбэ додому одвэзу! Мэни якраз по дорози!

— Нету у меня больше дома, Пал Петрович… — не подумав о последствиях, брякнула Катя.

— Цэ як? — озадачился сердечный водитель. — Дэ ж твоя хата подилася?

— Ремонт! — кратко ответствовала она и при этом слове снова машинально потянулась к пачке. Приходченко осуждающе крякнул, и Катя поспешила засунуть сигареты обратно в карман.

— Ну… рэмонт! Рэмонт — воно такэ… Як кажуть, легко початы и нэможлыво скинчиты! В мэнэ у самого вялотекущий рэмонт вже десять год! То грошей нэма, то не сезон, а то нэма настроения! Сидай трошкы отут зи мною посыдь, все ж теплише, чим на вулыци!

В машине действительно было куда теплее, чем на ноябрьском ветродуе. Катя уселась на предложенное место и вздохнула. Настроения в связи с ремонтом и всеми вытекающими отсюда последствиями у нее, если честно, не было никакого.

— И дэ ты тэпэр живэш? — поинтересовался Приходченко, любивший владеть всей доступной информацией.

— У мужа. В смысле, с его родителями, — поправилась она.

— Угу! — одним кратким словом резюмировал шофер Управления все, что Катя могла сказать дальше. А сказать ей явно было что. Но не с Приходченко же обсуждать то, что жить со свекром и свекровью ей не нравится. И что она, Катя, чувствует себя в стерильной, вылизанной до блеска квартире Тимовых родителей чужой… Будто прокравшейся обманом в неродной улей пчелой… или шпионом на грани провала… короче, как-то так. В первую же ночь в комнате Тима она наотрез отказалась заниматься с мужем любовью.

— Ты с ума сошел! — прошипела она. — Твои родители за стеной!

— Ну и что? — удивился он. — Ты моя жена… и я тебя хочу, в конце концов!

— Нет! — отрезала она. — Я… я не могу! Я не готова к этому… здесь.

Еще она не была готова выходить утром в халате и поэтому надевала на себя все, что полагалось, включая свитер, а потом в ванной все это приходилось снимать, чтобы принять душ. А потом снова надевать… не вытершись как следует и в страшной спешке, потому что под дверью, как правило, уже томилась и покашливала Лидия Эммануиловна, также желавшая водных процедур. Когда же Катя появлялась на кухне, кто-нибудь непременно говорил: «Нет, Катенька, не нужно… я сама (сам, мы сами) приготовим (сварим, зажарим, стушим, запечем, намажем, натрем, откроем, поставим чайник, нужное подчеркнуть, причем самой жирной чертой и лучше под линейку)». Она чувствовала себя маленьким ребенком, путающимся без толку под ногами у спешащих, но очень воспитанных взрослых — взрослых, которым очень хочется на ребенка наорать, но принципы не позволяют! Да, и еще она была как приживалка, бедная родственница из провинции, явившаяся со своим фибровым чемоданом и веснушками поступать на театральный факультет! Возможно, ей все это только казалось, но… Она уговаривала себя, однако все равно нервничала, ощущая себя незваной, нелепой, неуклюжей… В первый же вечер, неловко повернувшись, она смахнула со стола любимую чашку свекрови. И хотя ее уверяли, что все в порядке и что посуда бьется к счастью, Катя была как раз глубоко несчастна. Ей бы сейчас действительно на работу, на настоящую работу, а не расследовать самодеятельно это незнамо что, но… Сорокина добилась, чтобы ее отстранили еще на одну неделю! У нее, видите ли, «…операция на мази, самый ответственный момент, а тут вылезет ваша замечательная Скрипковская, и опять все коту под хвост!» Катя, явившаяся не вовремя — и сюда не вовремя! — стояла под лысенковским кабинетом и все слышала. Лучше бы она не слышала… или не приходила. Или двери бы у них в Управлении поставили звуконепроницаемые, что ли! Впрочем, у Ритки Сорокиной такой голос, что ее через любые двери услышишь.

— Тю, — сказав Приходченко, — Катэрина, так то ж, мабуть, добрэ — на усим готовом? От бы мэни так! А вона стоить тут така… вся на нервах! И курыть! И похудала знов! Я тэбэ спочатку аж нэ впизнав, мабуть, багата будэш!

— Буду, буду… — рассеянно заверила его Катя. Что ж Бухин-то не идет? Она вытянула шею, чтобы лучше обозревать пространство, и вдруг!.. Катя даже вжала голову в плечи, а Приходченко озадачился:

— Катэрино, ти шо, вид когось ховаэшся?

— Тише! — взмолилась Катя. — От Сорокиной! Это ж она меня отстранила! И вон она идет!

— Тю! — еще раз присвистнул бравый водитель Управления. — Отакои! Та мени ж якраз з нэю йихать!

— Пал Петрович, миленький, ну едьте ж уже отсюда! — Катя пригнулась как можно ниже, натянув на голову капюшон. Как назло сегодня на ней была яркая желтая куртка, в которой она была видна за километр. А все потому, что не захотела лишний раз заехать не к себе домой и переодеться!

Приходченко рванул с места перед самым носом у Риты Сорокиной, и та невольно перешла почти на бег и замахала руками. Машина заехала за угол здания, но выходить Кате не имело никакого смысла: дальше шло многометровое пустое пространство и спрятаться можно было лишь в будке охранника. Которому дольше объяснять, почему он должен впустить туда старлея Скрипковскую, желающую залезть под конторку.

— Давай назад, швыдко! — скомандовал Приходченко, никогда не терявшийся и умевший принимать молниеносные решения. — И знимы отэ свое… и на мою спэцовку, прыкрыйся, чи шо… Вона назад николы не сида й не дывыться!

— Я уже думала, вы с ума сошли, Палпетрович! — придушенным голосом, отдуваясь, заявила следователь, вваливаясь в машину. — Что это за фокусы?

— Та я ж вас побачив и зразу решив розвэрнуться!

Важнячка, отличавшаяся несокрушимой логикой, почему-то не заметила никакого несоответствия в словах шофера, который, описав ненужную плавную дугу, во второй раз выехал со двора.

— А шо Катерыны давно нэ выдно? — невинно поинтересовался Приходченко, и Катя сзади завозилась под его пропахшей маслом и металлом тужуркой и даже попыталась пихнуть его в спину через сиденье.

— В отпуске она…

— Дак вона ж у отпуску зовсим недавно була? — удивился тот, который учил Катю вождению и вообще играл в ее профессиональной жизни немаловажную роль.

— По семейным обстоятельствам! — рявкнула Сорокина, не любившая разговоров, где спрашивала не она.

— А-а-а… ну як по семейным… А шо я чув, шо у неи стрилялы?

— Вот потому и в отпуску!

— Нэ пойняв… — нахмурился водитель. — Шо, знов ранили Катьку, а я нэ знаю?

— Вашу Скрипковскую могильной плитой не задавишь! — ядовито бросила следователь, и Кате захотелось пнуть уже ее.

— Агонь девка! — согласился шофер.

— Огонь! Сплошная самодеятельность! Ваша дорогая Скрипковская мне чуть операцию не сорвала! Недисциплинированная! Неисполнительная! К тому же в каждую бочку затычка! Но только не в какую нужно!

— Отакои… — прогудел Приходченко. — Шо-то вы, Маргарита Павловна, дывлюсь, сьогодни не в духе! То вы Катьку хвалылы, нарадуватысь на неи не моглы, а тэпэр ось…

— У каждого бывает ось! — съехидничала Сорокина. — И она теперь гуляет, а я бегай, как призовая лошадь, по городу! А у нее, небось, второй медовый месяц с молодым мужем! Укатила куда-нибудь в теплые края, а я тут за нее отдувайся!

Приходченко показалось, что позади кто-то тяжело вздохнул… или это просто пора было снова менять амортизаторы?

* * *

Все меняется… Они изменяются исподволь, незаметно… и она меняется тоже… Неизменны только те, кто умер, — но и они уже не такие, как раньше в нашей памяти: идеализируются, обретают новые черты, порой совершенно не присущие им при жизни. Вчера ей приснился странный сон. Наверное, это было связано с визитом к матери, со старыми фотографиями, где они, Жанна и Женя, были всегда вдвоем. Всегда! Никогда — поодиночке. И никто не мог их различить… а теперь и некому различать. Да и ни к чему. А снилось ей, что она внезапно стала одним человеком — Жанной-Женей… и что вроде она и была такой всегда: просто родители почему-то считали, что у них две девочки. А она всегда была только одна! Только одна! А второй никогда и не было! Никогда! А две одинаковые девочки на фото — это просто причуда фотографа, фокус, мистификация… Зеркало, к которому подходишь все ближе, ближе… но не утыкаешься носом в холодное стекло, а, пройдя какую-то точку, сливаешься со своим отображением в одно целое…

— Почему ты женился на мне? — спросила она у кого-то во сне. Она знала, что этот кто-то — Илья, но… лица не было видно, и отчего-то вдруг стало так страшно… так невыносимо страшно… и холодно.

— Потому что я тебя любил.

— И сейчас любишь?

— И сейчас люблю.

— Но ведь я изменилась!

— Мы все меняемся…

— Почему же ты не говоришь мне, что любишь?

— Разве?..

— Ей ты говорил, а мне не говоришь!

— Кому — ей?

— Той, которой я была прежде! А теперь ты молчишь. Но я же стала лучше! Лучше!.. Почему же ты…

Она проснулась вся в слезах. Ильи не было. Подушка рядом была совершенно холодной. Она потянула ее к себе и уткнулась в нее лицом. Наволочка пахла Ильей: его волосами, кожей, одеколоном… Наверное, она пахла также и его странными снами, его кошмарами, которые, она знала, он тоже видит. И тогда он кричит, и тяжело дышит, и содрогается — но не может проснуться. И она будит его сама, и прижимает к себе, и баюкает как маленького… как Тошку. Она вытащила, вытянула Тошку тем, что безмерно любила и верила, что он поправится. И спасла то, что еще оставалось от дела Ильи, от его бизнеса. И тоже вытянула. Сейчас даже страшно вспоминать, как много она работала и почти не спала — но когда же ей было спать?! Если нужно было и с ребенком, и работать? Как бы она посмотрела Илье в глаза, если бы что-то случилось с его сыном или если бы она просто махнула рукой и позволила делу, которое было для него так важно, развалиться? И у нее все получилось! Все! А получилось потому, что она ЗНАЛА. Она чувствовала, что нужно сделать, что сказать и как, где, зачем… словно кто-то помогал ей, подсказывал. А может, у нее действительно все было в двойном размере: энергия, воля, силы? Нет… все у нее было только ее, собственное. И ей было тяжело — она помнит, как тяжело, — но она знала, что ему ТАМ еще тяжелее. Поэтому нужно выжимать все из двадцати четырех часов в сутках. И успевать тоже нужно все. И с крохотным Тошкой. И с конторой. А потом еще и с мамой. Которая так и не приняла того, что Женя исчезла. Жени больше нет, и, сколько ни смотрись в зеркало, отражение не станет ЕЮ… Никогда. Какое страшное слово — НИКОГДА! Почему она ни разу не спросила Илью о том, что он видит, говоря это слово? Пустоту, как и она сама? Бездонный колодец. В который можно падать тысячу лет, но так и не достигнуть дна? И страшен не сам удар о дно, за которым последует блаженное ничто, — страшен именно этот бесконечный полет… и ожидание конца.

Она много лет жила ожиданием… предчувствием. Но она не представляла удара в спину, отравленной чашки кофе, отказавших тормозов… Почему с ней теперь это все происходит?! Разве мало того, что УЖЕ случилось? Так нечестно, нечестно, нечестно!..

Подушка была холодной и подозрительно влажной. Это ее слезы или его? Какая разница… они давно стали одним целым. Сразу стали одним целым. Которым не смогли стать за много лет они, Жанна-Женя… Зря она боялась, что он вернется ОТТУДА и не примет ее. Потому что был такой риск. Или он мог отвергнуть ее просто потому, что она этого боялась? Да, боялась. Что он ее НЕ УЗНАЕТ. Нет, не так: она боялась, что он ее УЗНАЕТ! Только взглянет и сразу поймет: она совсем как и та, что была с ним рядом прежде. Та, что его предала. Скандалила, истерила… поступала непредсказуемо, нелогично, некрасиво… бросалась словами, которые невозможно забыть. Словами, которые до сих пор горели и жгли его огнем. Огнем, который он и видел, и слышал, и даже осязал. Потому что он совсем не такой, как другие!

Да, он был совсем другим… и единственным! Единственным для нее! И еще: она прощала ему, что он не мог или не хотел рассказывать ей, КАК ИМЕННО он видит мир. Потому как это было все равно что рассказывать слепому о радуге. Она вспомнила смешную притчу про трех слепцов, которых попросили описáть слона. Одному дали пощупать хобот, второму — ногу, а третьему — хвост. «Слон гибкий и длинный, он как змея!» — сказал первый слепец. «Слон — это средних размеров дерево!» — изрек второй. «Вы оба не правы! Слон больше всего похож на кисточку для бритья», — заметил третий. И кто из них был ближе всего к истине? Да никто! Мы можем и видеть, и слышать, и осязать, но при этом совершенно не понимать сути вещей… Жить и не разбираться в музыке и быть глухими к красоте. Считать все цветы мира лишь кормом для травоядных. Музыку — шумом. А живопись… Зачем люди пишут картины? Начиная с тех, самых первых, наскальных рисунков? Зачем и кому они тогда были нужны? Непостижимо, непонятно… Человек мерз, он хотел есть и спать, но вместо этого тер камни, добывая из них краску, и изготавливал кисти… из хвоста того самого слона, который тогда был еще мамонтом? Да, очень возможно! И который мог прикончить смельчака одним ударом ноги…

Откуда во все времена берутся художники? А поэты? И почему одни люди устроены не так, как другие, а совершенно иначе? Если гены в них во всех одни и те же! Ведь одни и те же гены! Которые поддаются расшифровке и которые можно и увидеть, и пересчитать, и даже пронумеровать! Внезапно она подумала, что со Средними веками все ясно: целью художника или скульптора было украсить дом или оставить лицо в памяти потомков. Тогда эти люди были просто высококвалифицированными ремесленниками. Ого! Вот так взяла — и низвела все до уровня «взял кисточку и покрасил» или «взял молоток и отбил все лишнее»! Не оттого ли, что она так считает, ее не трогают почти никакие признанные авторитеты: ни столь ценимый Ильей Хальс, ни малые и большие фламандцы, ни даже Брейгель с Босхом? И что давно пора спросить: что именно он САМ видит в них?

Она вспомнила, как они улетели в Париж сразу после того, как Илью отпустили, и прямо с самолета он повел ее в Лувр. Наверное, думал, что это будет для нее неслыханным подарком… эмоциональным потрясением, но она лишь тупо тащилась из одного паркетного дворцового зала в другой. Она безнадежно влеклась за его спиной мимо бесконечных изобильных мясных рядов Рубенса, натюрмортов с убоиной, розами и пупырчатыми лимонами; дозоров семь на восемь метров, лаковых и мертвых; похищений и коронаций в натуральную величину, аллегорий и парадных портретов; мимо жемчугов, золота, нимбов, копий, перьев, вышивок, драпировок, голых торсов, колонн, пронзительно-голубых небес, ангелов с крыльями и мадонн с гладкими лицами фотомоделей — и снова мимо ангелов, мраморных и нет, королей, пап, кардиналов, придворных дам с горностаями, которые суть банальные блохоловки, и других горностаев, рангом выше, ставших мантиями на плечах тех, кто лгал, воевал, рубил головы, душил жен, травил родных братьев, истреблял инаковерующих, грабил, ставил свечи, каялся, снова душил и мылся всего два раза в жизни: при крещении и перед свадьбой. Да еще и гордился всем этим!

Они шли мимо бессмертных полотен, смахивающих на сегодняшние рекламные билборды, мимо расписных саркофагов, призванных украсить и спрятать с глаз долой то, что уже не могло никого радовать… мимо древних манускриптов, полированных лат, глаз, лиц — сохраненных здесь лучше, чем в любых саркофагах, — но не нужных ей! Потому что тот, что был ей действительно интересен, единственный, кого она ждала и силилась понять все эти годы, ее, оказывается, не понимал! И он привел ее сюда: в невнятный гул многоязычных разговоров, в толпу, ничем не отличавшуюся от оравы на любом базаре! Но у него, по-видимому, была какая-то заветная цель. Ведомая лишь ему одному… Он ведал — а она была ведома.

Наконец они попали в зал с Джокондой, гордячкой в чванном одиночестве, вытребовавшей себе целый зал, вырезавшей в яблоке мира единственно ей принадлежащую ячейку.

Она жила здесь своей вечной жизнью, отгороженной от остального человечества временем и барьером, которые оба работали на нее и были в ее владении. И все остальные, жаждавшие урвать от этой ее вечности хоть что-то, толпились здесь же, не понимая, что она, эта вечная дева с бесполым лицом не то женщины, не то старика, ничего им не подарит. Джоконда была почти невидима — маленькая и надменная в своем собственном силовом поле. Именно поле — она, которую также привели сюда, притащили, словно магнитом, была в этом почти уверена: излучаемое невзрачной картинкой мощное поле, а вовсе не хлипкий деревянный барьер, удерживало толпу на расстоянии. Она не стала даже пытаться пробиться вперед, и именно поэтому дива Леонардо обратила на нее внимание: почти равнодушно, издали, из-за пуленепробиваемого стекла она мазнула по ним взглядом — взглядом, за который иные, наверное, могли бы отдать жизнь, — иные, но только не она!

Не оглядываясь уходя оттуда, она даже удивилась тому, что пойманный ею взгляд не сразил ее сразу и наповал… почему? Не потому ли, что она сама тоже была словно за бронированным стеклом и равнодушна? Равнодушна ко всему, кроме одного… чего она ждала и боялась одновременно. И она явилась сюда, к той, которая была загадкой — как и она сама, как любая женщина! — пришла безразличной и пустой… Пришла, не принеся ничего… и даже более того: будто не с любимым человеком, которого так долго дожидалась, а лишь повинуясь моде, отбывая повинность, отрабатывая обязательную программу, пришла, чтобы просто поставить крестик в путеводителе!

Все это было так — и не так одновременно… У нее кружилась голова, и хотелось плакать. Да, она словно бы раздвоилась в тот момент… Жанна-Женя, странное существо! Ни то и ни другое… Кто из них сгорел? И кто ждал его, работал ради него, жил ради него?! Она была готова разрыдаться, потому что у нее не было ответа!

И тогда вдруг Илья повернулся к ней лицом и спросил:

— Не то? — И больше ничего не сказал. Но она словно ожила, и просияла, и стала снова одним целым… самой собой! И еще она знала: он это понял!

Не говоря ни слова, он взял ее за руку и повел к выходу. И там, во дворе, не под нарисованными, а под настоящим солнцем и настоящим небом он ее наконец-то поцеловал.

* * *

— Поцелуй меня…

— Давай лучше дойдем до дома, и я тебя там поцелую.

— Нет! Я не хочу там! Поцелуй прямо здесь.

Уже совсем стемнело, но все равно в городе было полно народу — то ли праздного, то ли, наоборот, слишком делового, задержавшегося на работе. Да какое им дело до других!

Он поцеловал ее прямо на мосту, над черной незамерзшей водой, над утками, уснувшими где-то под каменными арками в камышах и спрятавшими головы под крыло, чтобы было теплее. Они целовались под грохот проезжающего мимо зимнего трамвая, из окон которого на них, возможно, глазели те, которым не с кем было целоваться; его слегка толкнули, и он выпустил ее губы, а потом нашел их снова. Она прижалась к нему так, что он ощущал даже биение ее сердца — учащенное, радостное, и он целовал ее до тех пор, пока она совсем не задохнулась.

— Тим…

— Что, радость моя?

— Давай сегодня пойдем куда-нибудь…

— А разве ты не устала?

— От чего? Я же не работаю!

На самом деле она, конечно же, бегала весь день, потому что ей некуда было деваться, но… большей частью потому, что эта загадка ее в конце концов захватила. Да! Непонятный Илья, из которого она так почти ничего и не вытянула, и отстраненная Жанна, и ее больная мать, путающая всех и все… и Женя, которую она уже не увидит, потому что та сгорела, но которую легко можно представить, потому что осталась ее сестра-двойник… Похожая и непохожая одновременно! И у которой тоже были какие-то свои тайны… которых, возможно, так никто и никогда не раскроет. Да и в кого действительно тогда стреляли? Нет, не в нее, не в Катю… теперь она в этом просто уверена! Потому что иначе она не могла бы так спокойно бродить по улицам и стоять над черной, медленно текущей водой с пятнами умирающего первого рыхлого снега у берегов, над водой со спящими утками и сухими метелками камыша… и прижиматься к Тиму, и…

— Ты меня нарочно сюда заманила?

— Ну… не знаю. Я не такая коварная. Наверное, просто подумала, что, может, мы сегодня куда-нибудь пойдем… Или ты устал?

— Устал. Но не настолько, чтобы не пойти с тобой туда, куда ты хочешь.

— Вообще-то я хочу… — Катя чуть не сказала «к нам домой», но вовремя прикусила язык. К чему расстраивать Тима? Вчера там, где был еще недавно их НАСТОЯЩИЙ дом, прорвало воду и залило нижнюю квартиру. Тим ужасно расстроился, потому что теперь нужно было улаживать еще и это! — Давай пойдем, куда ты хочешь, — великодушно предложила она. — Хочешь, просто поедем… домой, — с секундной запинкой выговорила Катя. — Поужинаем и будем просто валяться, смотреть кино через наушники.

— План просто зашибись! — одобрил Тим.

Чтобы никому не мешать, они купили маленькие наушники и стали по вечерам устраивать кинопросмотры, разделив наушники пополам и тесно прижавшись друг к другу. Только вчера Катя внезапно обнаружила, что смотрит фильм одна, а Тим уже давно спит у нее на плече, по-детски трогательно прижавшись к ней щекой… Он ужасно устает… непростая работа, а теперь еще и этот ремонт! Нет, с ремонтом нужно что-то делать! И, конечно же, она должна помогать в этом мужу. Мало ему операций в клинике, так еще и за рабочими смотри, и по магазинам мотайся — покупай то одно, то другое! Семейная жизнь — это когда все вдвоем, а не только отдых и море или даже одни на двоих наушники и одеяло. Это и ремонты в ноябре, и соседи снизу, и темнота в три часа дня, и снег, который почему-то никак по-настоящему не выпадет, чтобы стало хоть чуть-чуть светлее: и в городе, и на душе.

— Тим, ты любишь зиму?

— Ой! — сказал Тим, и она засмеялась.

— А я в детстве очень любила зиму, — сказала она.

Мост остался позади, и они шли вдоль набережной, под деревьями — черными графическими силуэтами. И все было серым, и черным, и коричневым — как передержанная старинная фотография. И они были лишь двумя темными тенями, движущимися точками, если смотреть сейчас с моста. Но на них некому смотреть… и незачем.

Он снова поцеловал ее — теплую, такую любящую и любимую, с только ей присущим запахом кожи, с угадывающейся лавой ее огненных волос, упрятанных под шапку. Все более притягивающую к себе с каждым днем… Неужели это притяжение когда-нибудь достигнет максимума, а потом… потом начет спадать?! И превратится в некую прямую, скучную, серую линию… в ноябрьский горизонт, неразличимый в этой серой тьме под серым же небом… Нет! Не думать об этом… не думать. У НИХ так не будет! У них будет совсем по-другому. Не как у всех… А как у всех? Возможно, он, специалист по мозгам, по их анатомии и физиологии, совершенно не разбирается в том, что происходит там, в глубинах сознания, когда тебя вдруг постигает любовь? Или мозги тут совершенно ни при чем? И любовь — это скорее к эндокринологам? Они ведают гормонами, их приливами и отливами в теле, а также всей сложной биохимией… Но только одни ли тут гормоны? Или даже гормоны плюс мозги, которые добавляют ему работы как раз зимой, когда так много людей падает? Или есть что-то другое? Что-то непонятное и непонятое еще никем, неразгаданное, незафиксированное… Таинственное. То, о чем не нужно даже говорить. Что теплится, и светит, и трепещет в каждом… И отсутствие чего бывает заметно сразу же, как только ЭТО исчезает?

Душа.

* * *

— Бывают люди, — тихо и яростно сказала она этим утром, — у которых просто нет души!

Он так недоуменно и расстроенно взглянул на нее, что она смешалась и зачем-то стала извиняться:

— Прости… прости, если я тебя обидела!

Почему он вспомнил этот разговор именно сейчас? Сейчас, когда она спала, свернувшись калачиком, подложив одну руку под щеку, а второй крепко обнимая ребенка. ИХ ребенка. Лицá ее под распущенными волосами почти не было видно, и он вспомнил, как огорченно, виновато и в то же время доверчиво она посмотрела на него там, в дворцовом дворе… Одни слышат, как звучит цвет, а другие — прозревают душу вещей. Да, она видела и знала, как надо и где именно живет душа всего, что было ей близко! Она необыкновенная… совершенно необыкновенная! Как же ему с ней повезло! Кажется, все это можно собрать воедино и даже назвать одним словом!

Это называется СЧАСТЬЕ.

* * *

— Тим, как называется человек, который видит цветные…

— Цветные сны?..

— Нет, не сны. Который видит… ну… музыку в цвете, что ли! И слова у него вроде цветные… или нет, слова у него как музыка… Или как цифры? Как код… или программа… Я не знаю точно, но, короче, как-то так.

— Синестезия, что ли? Смешение чувств… или, короче, как-то так! — Он явно ее поддразнивал.

— Да! Именно это я и хотела сказать! И еще вопрос — это нормально? Ну, в том плане, не может ли такой человек одновременно быть нормальным и убийцей… Ну, скажем, одна личность в нем временно вытесняет другую, а потом он ничего не помнит?

— Случай мистера Джекила и доктора Хайда? Нет, не думаю.

— А почему ты не думаешь? — От нее не так-то просто было отделаться, если ей наконец удавалось найти кончик клубка. Тогда она уже не выпускала его, вцепившись в него намертво, врастая в проблему, — и это ему, Катя знала, тоже в ней нравилось.

— Синестетики обычно так увлечены своими переживаниями в своем собственном мире, что им не до убийств. Хотя я же не психиатр, как ты понимаешь. И у вас там, кажется, свои психиатры имеются?

— Тим, ну я же не могу пойти к нашим с этим левым расследованием! На меня и так косо смотрят после всего, что Сорокина сделала с моей деловой репутацией! А еще она сказала, что меня могильной плитой не задавишь!

— Наверное, это был комплимент?

— Ну, по сравнению со всем остальным, что она про меня в своем пасквиле написала, это точно комплимент!

— Давай я через маму устрою тебе хорошего психиатра, а?

— Нет… через маму не нужно. А то она еще подумает, что это для меня лично!

— Кать, не придумывай, а? Ладно, не хочешь через маму, я спрошу на работе. Только там мне это может дорого обойтись.

— Насколько дорого? Ладно, договаривайся, все равно платить будет Антон Антипенко…

— Значит, это он будет оперировать сверхурочно, я так понимаю?

— А-а-а… ты в этом смысле… Тим, а что было бы, если бы меня привезли не в твое дежурство? — вдруг спросила Катя с испугом. Действительно, что было бы с ней, если бы доктор Тодрия в тот день не дежурил?! И они бы и вовсе не встретились?!

— Тим… — тихо прошептала она, беря его руку и прижимаясь к ней своей горячей щекой. — Тим! Это такое счастье, что ты у меня есть! Я даже не представляю, что было бы, если… — Она замолчала и не договорила. Потому что об этом лучше вовсе никогда не говорить.

* * *

— Кать, ну не за столом же об этом говорить! — Муж слегка пихнул ее локтем.

— А что, — тут же вступился Отар Шалвович, — разве тут есть такие, которые ни разу не побывали в анатомичке или в морге? Так что вы говорите, Катенька? От тела совсем ничего не осталось?

— Наверняка осталось, — кивнула поощренная, а также новоприобретенная семейством Тодрия невестка. — Хватило бы на анализ ДНК. Но они его кремировали, так что кто действительно сгорел на той даче — вопрос, я считаю, открытый. Возможно, там на самом деле сгорела сестра Жанны Антипенко, а может статься, что совсем и не она.

— Расскажите нам, — глаза у главы семейства загорелись охотничьим азартом, — она была авантюристкой — та, о которой вы упомянули? И могла подстроить собственную смерть, чтобы стать свободной как ветер?

— Тарик, тебе бы приключенческие романы писать, а не людей резать! — заметила Лидия Эммануиловна.

— А что? — не сдавался Отар Шалвович. — Спалила там тихонько… ну, скажем, не свинью — это совсем глупо, — а какой-нибудь бесхозный труп, да хоть и из анатомички, и гуляй! Начинай новую жизнь с чистого листа, ни родственников тебе докучных, ни финансовых проблем, если таковые имелись!

— Нет, точно! — скривилась его жена. — Бросай ты свою хирургию и иди в писатели! А Катя тебе будет сюжеты подбрасывать из криминальной жизни, если у тебя вдруг возникнет кризис жанра!

— О нет! — живо вскричал маститый кардиохирург. — Убийства я не люблю. Если бы я и стал писателем, то писал бы романы исключительно любовные! — Он мечтательно прикрыл глаза и нарочито выразительно вздохнул, а Катя собралась было хихикнуть, но хорошо, что она этого не сделала, потому что Лидия Эммануиловна наверняка сочла бы это моветоном.

— Ага. Со всякими совершенно неприличными подробностями! — отпустила колкость в адрес мужа та, которой Катя так опасалась. — Такие сейчас ну просто нарасхват!

— Такие во все времена были нарасхват, — со знанием дела проинформировал собравшихся за ужином глава семейного клана. — Знаете ли вы, что наделавшие шуму «Сорок оттенков серого»…

— «Пятьдесят оттенков» — поправил Тимур Тодрия, тоже хирург.

— О! — удивилась мать хирурга и жена хирурга. — Оказывается, в нашей семье имеются любители клубнички!

— Откуда ты знаешь, что это клубничка, если сама не читала? — проявил дедуктивные способности Отар Шалвович. — Возможно, это книга о живописи?

— О той еще живописи! И да — я ее читала! Мне просто стало интересно!

— А я не читала! — пискнула Катя и почему-то покраснела.

— О господи… — сказал Тимур. — Огромный пробел в твоем образовании! Я тебе завтра куплю.

Катя покраснела еще больше.

— Не надо, — сказала она и поперхнулась чаем.

— И еще фильм есть, — холодно проинформировала свекровь, когда Катя наконец прокашлялась. — Кстати, неплохой. Возможно, более удачный, чем книга.

— Ага! Надо скачать и посмотреть! — обрадовался Катин свекор. — А то что-то совсем смотреть нечего!

— Хороший сериал есть, шведский, кажется. Называется «Мост», — фальцетом пропищала та, что не пожелала расстаться с фамилией Скрипковская. — Мы его недавно смотрели. Сюжет такой… захватывающий и герои… нетипичные!

— Это что, про убийства? — еще холоднее, чем прежде, осведомилась Лидия Эммануиловна.

— Ну… в общих чертах — да, — созналась Катя. — Но мне нравится… сюжет… и герои… — Она совсем сникла.

— Вам, Катенька, почему-то всегда нравится, когда людей убивают, — совсем уж ледяным тоном бросила та, которую Катя побаивалась больше, чем генерал-майора вместе с его лампасами, кителем, секретаршей и кабинетом с двумя кожаными дверями. — Лучше бы вы легкую эротику любили, право слово, чем такое!

— А, так насчет легкой эротики, я же не договорил! — обрадовался свекор. — В начале прошлого века у чопорных англичан наблюдался такой живой интерес к сексу и такие романы выходили — куда этим пресловутым «Пятидесяти оттенкам»! И даже в викторианской Англии такая литература…

— Тарик, я тебя прошу! — повысила голос жена любителя викторианской эротики.

— Я просто широко образованный человек, вот и все! — обиделся свекор. — Нельзя зацикливаться исключительно на вопросах медицины…

— …или убийствах! — строго сказала свекровь, и Катя в который раз покраснела.

— …или эротических убийствах! — закончил Тимур Тодрия. — Спасибо за ужин. Мама, папа, было очень вкусно! Пожалуй, мы с Катей пойдем к себе… кино посмотрим…

— …или почитаем, — тонким голоском сказала старлей убойного отдела. — Мне очень интересны вопросы медицины… правда! Например, можно ли по праху определить хотя бы возраст или пол трупа?.. — Она осеклась, виновато посмотрела на мужа и быстро направилась в отведенную им комнату. Последнее, что донеслось до ее ушей, было что-то типа «…знаете, об отсутствующих либо хорошо, либо ничего — но она совершенно неисправима, да!» И сказала это, кажется, Лидия Эммануиловна.

* * *

— Знаете, как говорят — о мертвых либо хорошо, либо ничего.

— Люди много чего говорят, — усмехнулась Катя. — Но в жизни обычно поступают по-другому. Я бы к вам не пришла, Соня, если бы вы не были подругой Жени. Ее сестра сказала, что вы были близкими подругами, так?

— Мне всегда казалось, что близкими. — Молодая женщина слегка улыбнулась. — Но… Женя, несмотря на внешнюю открытость, была человеком очень непростым. Иногда я даже думала, что Жанка и то как-то проще, хотя Жанка — стерва еще та. Ну, я так понимаю, вы не о Жанне пришли расспрашивать, правда? Тем более я слышала, что у нее как раз все в шоколаде. Замуж удачно вышла, ребенка родила… правда, с ребенком что-то было… Но он вроде нормальный?

— Совершенно нормальный, — поспешила заверить Катя.

— Ну а Женька после замужества сестры просто вразнос пошла, — снова недобро улыбнулась подруга покойной.

— А причина какая была, как вы думаете?

— Я думаю, если уж у нас разговор начистоту… Женя отчаянно завидовала сестре. Она… Короче, чего ходить вокруг да около, тем более этим уже никому не помешаешь. Женька была влюблена в ее жениха, а потом уже и мужа, — наконец решилась на откровенность Соня. — Хотя в этом вопросе Жанну многие не понимали, в том числе и я. Что она в нем нашла? Ну ладно, повстречались там немного для эпатажа — и разбежались. Но не замуж же выходить? Хотя Жанка, конечно, была куда эксцентричнее сестры! Ну а этот самый Илья не производил впечатления души общества и тем более человека, в которого можно влюбиться страстно или, не дай бог, навсегда! — Девушка выразительно пожала плечами. — Правда, было в нем что-то… не знаю, какой-то шарм, что ли, хотя он почти все время молчал, только вечно что-то рисовал в блокноте. Так, знаете, сядет в сторонку, и такое впечатление, что вокруг вообще никого нет! Я не думала, если честно, что у Жанки с ним будет настолько серьезно… Ну а Женька просто с ума сходила. Да, если вдуматься, ничего удивительного в том, что и одна влюбилась, и другая! Они же — Жанка и Женька — были просто одинаковые! Я имею в виду, что их и мать родная не отличала, мне так кажется.

— А вы с ней это обсуждали? Не то, что их мать не различала, я имею в виду Женину влюбленность в мужа сестры?

— Нет. К тому времени мы уже почти не виделись. Я перестала бывать у них после того, как Жанка отколола номер! Короче, сыграла со мной злую шутку. Женьки не было дома, а она вышла и… короче, выдала себя за нее, а я повелась, как последняя идиотка, ничего не заподозрила, ну и… наболтала лишнего. Она очень ловко свернула разговор на сестру, на себя то есть, а я и разошлась! Ну, знаете, бывает такое, когда две женщины начинают обсуждать третью и позволяют себе… лишнее. И даже совсем лишнее. С моей стороны это было и очень глупо, и очень некрасиво, а уж с ее!.. Да, а тут и Женька нагрянула и такое устроила! Они орали на меня и друг на друга так, что я, помимо сказанного, много чего нового узнала! — Соня как-то нехорошо усмехнулась.

— Например?

— Например, что Жанка не впервые устраивает такие штуки. Она, оказывается, рассорила Женьку с ее парнем, перехватывая его записки и выдавая себя за нее. При этом она и его опустила ниже плинтуса, сказав ему прямо в лицо — от имени сестры, разумеется! — что он импотент и полное ничтожество! А потом гордо развернулась и ушла, всю дорогу, наверное, от смеха просто помирая. Ну а когда он это переварил и позвонил ей — не Жанке, а Женьке, — то, в свою очередь, тоже высказался по полной! Они тогда даже подрались. Жанка с Женькой, я имею в виду, а не Женька с парнем. Да, я вот вспомнила, как одна с фингалом таким качественным ходила… Только я тогда в близких подругах еще не значилась, так что не скажу, кто из них кому глаз подбил, если честно. — Соня еще раз криво усмехнулась. — Я тогда на Жанку так обозлилась, что это представление до конца не досмотрела — ушла до того, как их разборка перешла в фазу мордобоя… Да и достало это все меня… Ну и не хотелось еще раз стать предметом подобного розыгрыша, и одного раза хватило, спасибо! Как раз после этого у нас с Женькой все и закончилось. Совсем. То есть она еще тут жила и мы на улице сталкивались, но… Она меня больше в дом не звала, да я и сама бы не пошла к ним, если честно. Хотя мы еще долго в одной компании тусовались — институтская дружба и все такое. Мы же с ней еще и в одном институте учились, только на разных факультетах. Но общие знакомые были, и я… ну, интересовалась время от времени, как она там и что с ней? Она все-таки хорошая была, Женька… И очень красивая… Ну а потом Жанна вышла замуж за этого самого странного Илью, а Женька ушла из дома. А потом ее уже хоронили… в закрытом гробу. Вот так… Не родись красивой, а родись счастливой, как говорится. Мать их ужасно кричала… никогда этого не забуду. Честно говоря, я очень жалею, что мы с Женей так и не помирились… как следует. Если бы я знала, что так закончится… — Девушка замолчала.

— А с Жанной вы видитесь?

— Так… встречала пару раз. Привет-пока. Думаю, ей тоже стыдно, что она к сестре так по-свински относилась. Я считаю, что все это — и что мужа посадили, и что ребенок у нее такой родился — это ей Женькины слезы отливаются. Правда, я слышала, муж ее сейчас вернулся и снова бизнесом занимается? Жанка, не будь дурой, когда его закрыли, все в свои загребущие руки захапала… змеей в следующей жизни будет, не иначе! — недобро усмехнулась Соня. — Хитрая она… и такой же хитрожопой всегда была! А вот Женька была добрая и вечно Жанке во всем уступала, на поводу у нее всегда шла, а та еще в школе ее врать заставляла! Короче, переодевались они, когда Жанка знала, что ее вызовут, и Женьку вместо себя отвечать выпихивала. Хотя кто их мог разобрать… — неохотно призналась молодая женщина. — Может, Женька зря на сестру наговаривала и сама тоже пользовалась моментом… Кто теперь вам правду скажет? Теперь осталась одна Жанка, и что она скажет, то и правда! Вроде того… Да, а что случилось, что вы меня расспрашиваете? — спохватилась Соня. — Что… Женька не сама умерла? Ее… сожгли?!

— Простите, не имею права разглашать тайну следствия, — извинилась Катя. — Да, и еще, Соня. У Жени не было больше никаких поклонников, кроме того, с которым ее сестра так некрасиво поступила?

— Ну почему же не было? — удивилась бывшая подруга. — Еще в школе был… в выпускном классе, а потом у нее роман был в институте… серьезный роман, она даже замуж собиралась. Но потом у Жанки появился этот странный Илья, и Женька тоже дала своему от ворот поворот! Я как-то в магазине столкнулась с их матерью — она тогда нормальная была и, наверное, не знала, что мы с Женькой уже все… — так она очень жалела, что Женька своего… Максима, что ли? Ну, я не помню точно, может, и не Максима… Короче, что та жениха бросила. Мне торопиться некуда было, ну я и слушала… не знаю только, зачем я сейчас все это вам рассказываю?..

* * *

— Не знаю, зачем вам вся эта старая история сейчас нужна? — спросил Катю рослый, плечистый красавец с несколько сумрачным лицом: Максим. У девушки Сони память оказалась прекрасной: и имя вспомнила, и описала правильно, и даже где учился в точку попала! Значит, сильно ее когда-то задел случай с розыгрышем, устроенным Жанной. Интересно, сама Жанна об этом хоть помнит?

— Вы знаете, что Женя, ваша бывшая невеста, погибла? — напрямую спросила Катя.

День клонился к концу. Максима, разумеется, она нашла не сразу и не с первой попытки, хотя — спасибо Бухину, оперативно снабдившему ее информацией, уже второй из всех возможных Максимов оказался тем, которого она искала. Встретились они прямо на улице, у офиса, где подвизался бывший жених, и Катя пригласила его выпить кофе, благо недорогих кофеен в городе было достаточно.

— Знаю, конечно… А что?

— Вы были на ее похоронах?

— Нет, не был. И даже если бы меня пригласили, не пошел бы.

— Но вы же ее любили?

— Я не понимаю, зачем вы меня обо всем этом расспрашиваете, если честно! Да, я за ней ухаживал. Мы даже заявление подали, я ей кольцо купил… И почти перед самой свадьбой она мне — бац! — кольцо возвращает. И говорит, что все кончено.

— Вы были очень расстроены?

— А вы бы не были?

Катя видела, что разговор тяготит собеседника и отвечает он нехотя, сквозь зубы. В глаза тоже старается не смотреть… Раздражен? Не хочет вспоминать бывшую невесту? Или же… что-то скрывает? Да, она могла бы сейчас рассказать, как ее тоже бросили почти перед самой свадьбой… И кольцо у нее было, и жених — красавец и карьерист Леша Мищенко. Который хотел на ней жениться, чтобы остаться в городе, ну, из-за квартиры, конечно… и даже чуть не рассорил ее с Тимом год назад! Очень старался господин Мищенко: и букеты ей домой присылал, и ухаживал так трогательно — старая любовь вроде как к нему вернулась, — а сам потихоньку за ее спиной еще с одной старой любовью наладил тесный контакт! Даже слишком тесный. Некрасивая, словом, история — что та, давняя, что другая… но… абсолютно постороннему молодому человеку Максиму знать о ее, Катиных, душевных терзаниях совершенно ни к чему, даже в интересах дела. Она и с близкими не слишком-то этим делилась… разве что с Наташкой, а всего даже мама не знала. И вообще, все это было в какой-то другой жизни, с другой Катей. Наверное, и у этого красивого, но мрачного парня теперь тоже так? Пошла другая жизнь, в которой уже есть какая-нибудь милая девушка или даже жена. А тут вдруг является некто и начинает вопросы задавать!

— Да, — покладисто согласилась она. — Я бы тоже была расстроена! — Весь вид расспрашивающей о давней истории выказывал сочувствие. — Я понимаю, как вам неприятно, Максим, но мне очень важно знать ответы на вопросы. Словом, вы спросили у Жени, почему она так с вами поступила?

— Да, — саркастически улыбнулся бывший жених. — Конечно, если вам так любопытно, то я поинтересовался! Вам весь разговор нужен или кое-что можно опустить?

— Можно в общих чертах, — кивнула Катя.

— Она сказала, что больше меня не любит. Что просто приняла одно за другое… перепутала… Просто перепутала! Как соль и сахар, блин! И то и другое — белое! Я вот точно знал, что люблю ее, именно люблю и именно ее, а не, допустим, эту ее сестрицу, которая, между прочим, далеко не сахар и тоже мне глазки строила! И с которой Женьку любой другой точно мог перепутать! Но только не я! Потому что я видел… и знал! Я точно знал… — Он помотал головой, будто отгоняя непрошеные воспоминания и нахлынувшие снова боль, обиду, тоску, унижение…

— Простите, что заставляю вас вспоминать, — снова посочувствовала Катя.

— Давно было… проехали! — грубо сказал парень, но Катя видела, что это далеко не так… не проехали. Не перегорело. Не забылось. И, возможно, Максим имеет какое-то отношение к смерти своей бывшей невесты? Но даже если это и так, при чем тут Жанна? Или Жанна очень даже при чем… поэтому вокруг нее все это и происходит?

— Вы знали, что Женя ушла из дому? — напрямую спросила Катя.

— Ну а если и знал, то что? Вы думаете, что это я ее… убил?

— Нет. — Катя решила не играть с Максимом в прятки. — Я так не думаю. Более того, смерть Жени меня интересует совершенно не в связи с вами, а потому что она связана с другим делом, которое сейчас расследуют.

— Так, выходит, ее все-таки убили?

— Этого мы не подозреваем, к тому же сейчас это почти невозможно доказать.

— Потому что ее кремировали, да?

Катя вспомнила Сорокину, которая сейчас бы непременно рявкнула: «Вопросы тут задаю я!», — и слегка усмехнулась.

— Что, я слишком осведомлен, да?

— Это значит только одно: вы по-настоящему любили Женю и поэтому следили за ее жизнью.

— Следил… но не уследил! И очень теперь жалею об этом. Если бы я… ну, словом, запрятал свое самолюбие в карман и сказал бы, что буду ждать, пока она перебесится… переболеет… не знаю, как это назвать и что такое с ней вообще происходило! — Максим с трудом подыскивал нужные слова, и видно было, что смерть бывшей невесты он еще не пережил… не «проехали»… нет! — Нужно было просто подождать и попробовать снова. Я действительно любил ее по-настоящему! Она была необыкновенная. Вот сестра ее, та обыкновенная. Просто красивая, расчетливая стерва. Которая знала, чего хочет. А Женька… она была другая. Она была… не от мира сего, если вы понимаете, о чем я. А я… я просто развернулся и ушел… как дурак. Оставил ее… со всем этим.

— Максим, а вы с Жанной видитесь? — осторожно спросила Катя.

— С какой стати мне с ней видеться? — озадачился парень. — Я ее… очень давно не видел. Еще когда… ну, когда мы с Женькой собирались… А потом я и вовсе уехал из этого района. Я… я бы, может, и на Женькины похороны пришел… если бы узнал… сразу. Если бы мне кто-то сказал! Но не сказал… никто. Хотя у Жанны был мой телефон. Я ей оставлял… ну так, на всякий случай. Вдруг бы Женя передумала или захотела со мной увидеться, но она мне не позвонила. Скажите, — внезапно очень горячо спросил Максим, сверкнув глазами, в которых явно стояли слезы, — она… она очень мучилась? Это страшно — смерть в огне, да?

Катя сделала вид, что ищет что-то в своей сумочке, и отвернулась, давая ему время справиться со слезами. Так же, вполоборота, она тихо сказала:

— Я думаю, она совсем не мучилась. Когда много дыма, человек просто теряет сознание и ничего уже не чувствует…

Еще один день был потерян зря. Тот, кто сейчас сидел напротив, проглотив слезы, которые мужчинам почему-то не положено проливать — кто это, интересно, сказал такую глупость? — сидел сгорбившись и даже не притронувшись к своему кофе. Этот человек не имел никакого отношения ни к тому, что сейчас происходило с Жанной, ни к смерти ее сестры Жени… Катя просто это знала. Потому что убийцы не спрашивают таким натянутым, будто готовая лопнуть струна голосом: «Она очень мучилась?» Катя не знала точно, как погибла та, что вернула жениху кольцо, но никогда не расставалась с наивным медальоном сердечком, внутри которого было написано «Женечка»… Да, она могла это узнать. Но ей не было это нужно. А тому, кто до сих пор изводил себя воспоминаниями и мыслями о том, что не сделал чего-то самого важного, что могло все поправить и изменить, тоже незачем было знать, ни как умерла Женя, ни как быстро наступила ее смерть. Потому что это было бы слишком больно.

Слишком.

Больно.

Для всех.

* * *

— Для всех будет лучше, если ты меня послушаешь, — вкрадчиво сказал голос, и в этот раз она уже не отпрянула от телефона, не швырнула трубку в стену и даже не нажала мгновенно кнопку отбоя, чтобы прервать — точно глаза открыть и оборвать дурной сон за миг до того, как в тебя выстрелят, или ты полетишь под колеса поезда, или отхлебнешь из стаканчика, чтобы в следующую секунду упасть с остекленевшими глазами и пеной, пахнущей миндалем, пузырящейся в уголках посиневших губ… В этот раз она почти ждала этого звонка. Почти хотела поговорить! Высказать все… все!

— Ну что, вижу, ты подумала, — со смешком продолжил голос. — Подумала, ведь правда?

— Да… — еле выдохнула она. — Подумала.

— Вот и прекрасно! Умница! Всего неделю взаперти просидела — и какой замечательный результат! — иронически пропел голос. — Еще немного мозговых усилий — и будешь свободна как ветер! Свобода — великое благо… и теперь она у тебя будет! А что еще нужно человеку… и женщине?

Да, она много о чем передумала за эту неделю. Неделю за зашторенными окнами. Неделю взаперти. Неделю заключения… почти заключения. Потому что ее могли держать здесь запертой сколько угодно, а тот, кто сидит в тюрьме после оглашения приговора, уже почти свободен! Потому что он уже знает, сколько осталось. И каждый день ставит крестик в календаре и точно видит число, когда выйдет из своей камеры и будет делать что хочет. Начнет жить заново. Дышать. Существовать! Да, дышать… свободный как ветер… свободным ветром! Она же всего этого теперь не могла. И она не знала, когда все закончится… и закончится ли вообще?! Быть может, теперь ей всю жизнь придется прятаться, лгать, изворачиваться, придумывать объяснения, которым никто не будет верить, — и затем снова лгать, лгать, лгать?!..

— Ну что, назначим место и время?

Да, пора! Пора все это прекратить! Пора заплатить… отдать требуемое… и начать все сначала? Заново? И… все забыть? О, какое это благо — забывать! Только ее память, к несчастью, устроена так, что она помнит все. Все! И еще: если она сделает, как советует этот голос, если пойдет у него на поводу… если позволит себе быть слабой и сумеет все забыть — она предаст всех! Всех! И Илью. И Тошку. И маму — хотя мама этого, наверное, не поймет… но она почувствует! Да, почувствует! Но прежде всего она предаст саму себя. А этого она не может! Как не может и остального… оказывается. Она не может! К сожалению? К счастью?

— Нет, — тихо сказала она в горячую, нагревшуюся от ее пальцев трубку.

— Что?..

— Нет! — повторила она уже громче и вдруг сорвалась на крик: — Нет! Нет! Нет!..

* * *

«Нет»…

«Нет»…

…«Нет» — Катя посмотрела на прочерки в распечатках с ее запросами. Все три — мимо. Ладно. Отрицательный результат — тоже результат. Даже если отрицательных результатов аж три штуки. Вскрытие не проводилось, ткани не были затребованы на ДНК-соответствие, о зубной карте никто и не подумал… возможно, ее и вовсе не было. Не лечила, допустим, сестра Жанны зубы. Никогда. А если и лечила, то частным образом и время от времени, а компьютерного снимка всей зубной панорамы, по которому легче легкого было бы установить идентичность погибшей, у нее не имелось. Не у каждого это сегодня есть… хотя у нее, старлея убойного отдела, таковой наличествует. Как и шрам на коже под волосами, и отметина на черепе… и по всему этому ее очень легко будет опознать, даже если все остальное обгорит до полной неузнаваемости. Да, веселенькие мысли у нее в той самой голове с пожизненной меткой, нечего сказать! Да и вообще нечего сказать… Все ее версии, похоже, зашли в тупик. Но если сама Жанна сидит дома, как ей приказали, и не высовывается, значит, она чего-то боится? Или… или попросту продолжает играть в ту же игру: «На меня не обращают внимания, а меня хотят убить»!

Вчера Катя в который раз прошлась по тем фактам, что у нее были: машина, отрава в стакане с кофе, случай в метро и выстрел. Что ж, машину действительно забрал эвакуатор и тормоза в ней и в самом деле были испорчены. Кем испорчены — непонятно. Машину сразу починили, и делать экспертизу поздно. Если отпечатки или какие-то другие следы и были, их уничтожили при ремонте, а потом еще были мойка и даже химчистка! А это зачем проделали? Чтоб уж наверняка ничего не нашли? Чистили и мыли по просьбе хозяйки. На мойке сказали, что можно было так не стараться — машина была почти чистая, даже запах от прошлой уборки еще не выветрился. Тогда зачем? Или Жанна боялась, что, как в старинных детективах, сиденья пропитали какой-то сильнодействующей отравой? Да, кстати, и про отраву: с кофе еще хуже. Никто ничего не видел и не знает. Все только со слов Жанны. Запись из метро Катя просмотрела раз двести, и с каждым разом происшествие все больше и больше приближалось к версии, озвученной сестрой погибшей Жени: бегущий куда-то парень зацепил Жанну плечом, она на высоких шпильках поехала по скользкому мрамору, нога подвернулась, и… Да, она могла упасть прямо под поезд. Но не упала. Народ у нас все-таки чуткий и бдительный. И потом, хотели бы убить таким способом, выбрали бы другое время. Когда некому подхватить. А тут — час пик. На посадке — яблоку негде упасть. Тем более упасть не такой уж маленькой женщине. Остается выстрел. Если бы Жанна тогда резко не нагнулась, то… Да, и если бы она, Катя, тогда круто не посторонилась бы, то… В одну из них точно бы попали! Так в кого же на самом деле метили?! И не права ли действительно Сорокина — стреляли в нее, в Катю!

— Только этого сейчас и не хватало! — пробормотала она. — Только этого и не хватало! И что мне теперь со всем этим делать?! Самой дома сидеть и дрожать, как советует Сорокина? Купить билет в Австралию или в эту… в Новую Зеландию — а там сразу по приезде еще и закрыться на три замка, цепочку, щеколду, засов и швабру? И окна зашторить? И воду в унитазе не спускать — так, на всякий случай? Нет, за ней не следят… и убивать не собираются, иначе за эту неделю ее бы точно прикончили! Но она же маскировалась? Ага… конечно, маскировалась! Только вся ее маскировка — темная куртка и надвинутый на лицо капюшон. Для профессионалов это детский сад, трусы на лямках! И потом, она же Наталье и Антону пообещала выяснить, что происходит! А ничего и не выяснила, потому что ничего не происходит! И за ней никто не следит, и за этой самой Жанной тоже! Катя только мерзла под ее окнами, как собака… но она же под ними не все двадцать четыре часа в сутки мерзла? Так… придет для проформы, пошляется вокруг с полчаса — и бежать, народ опрашивать. Потому что, если честно, наружник из нее, как из этого самого… которое если в унитаз не спускать, то будет большая беда! — а с ней никакой беды не случилось… как и с Жанной. А почему? Да потому что Катя с Жанной как в розницу, так и оптом никому не нужны! Но стреляли-то тогда в кого?! А ни в кого не стреляли! Какой-нибудь дурак бахнул случайно — купил оружие, зарядил, баловался, на балкон вышел или окно открыл, а там две девицы из кафе выходят! И одна — ну вылитая его бывшая! Дай прицелюсь ей в голову, она когда от меня уходила, все мои левые носки сперла и в мамин борщ плюнула! Прицелюсь и как бы на курок нажму! Чуток так нажму… от нечего делать… для кайфа, который круче текилы забирает! А оно возьми и совсем нажмись, да и выстрели! Нашли, кто стрелял? Может, и нашли, да только Кате не сказали! Потому как Сорокина велела ничего ей не говорить! Она, может, даже от Бухина это в секрете держит — и не «может», а наверняка! Вот возьмет она, Катя, сейчас свой телефончик, да как наберет номер, да как скажет, что про Сорокину думает!.. Ага, так и скажет: «Что это вы себе позволяете, Маргарита Павловна, а?»

* * *

— Ты что это себе позволяешь, Скрипковская, а? — Телефон зазвенел раньше, чем она успела додумать, что именно еще скажет Сорокиной и каким именно голосом. — Ты чего, совсем сбрендила? Ты чего по городу шляешься? — прямо ей в ухо прошипела та, которую она, Катя, не иначе как силой мысли вызвала из преисподней. Катя сначала растерялась, а затем разозлилась:

— Я не под домашним арестом, Маргарита Пална!

— Шлепнут тебя, Скрипковская, как пить дать! А отвечай кто? Я отвечай!

— Здравствуйте! — громко сказала Катя. Трубка немного подумала и ответила:

— Что, и сказать больше нечего, да?

— Да!

— Угу… Люди, которым добра хочешь, обычно тупые и неблагодарные, да!

— Это вы на меня намекаете? — совсем обозлилась и одновременно развеселилась Катя.

— Конечно! И даже не намекаю! Я всегда все и всем прямо говорю!

— Если б вы всегда все прямо говорили, Маргарита Пална, вы бы ни одного преступника не поймали!

Трубка помолчала, а потом задушенным голосом спросила:

— Ты серьезно так думаешь? Что я хитрая и двуличная, да?

«Ага! Тоже обиделась!» — злорадно подумала Катя.

— Конечно! Потому что я как раз все прямо говорю!

— Да, прямо! Все прямо и прямо! Ты, Скрипковская, как раз такая! Все себе на уме! Тебе конкретный приказ дают, а ты сама что хочешь, то и воротишь! Только со мной у тебя этот номер не пройдет, так и знай!

— Ну тогда до свиданья вам!

— Эй, эй! Скрипковская!

— У аппарата, — доложила Катя. — Слушаю вас внимательно! Принимаю телефонограмму! Диктуйте! Записываю!

— Э-э-э… — растерялась Сорокина. С чувством юмора у нее иногда случались перебои. — Скрипковская?

— Скрипковская-Тодрия. Екатерина Александровна, — дворцовым голосом пропела собеседница прокуратуры. Разговор ей почему-то стал нравиться все больше и больше.

— Ты, Катерина Александровна! — Сорокина пришла в себя быстрее, чем Катя ожидала. — Ты мне тут ваньку не валяй! Ты мне все дело рушишь! От тебя работе один вред! Тебе что приказали? Дома сидеть! А ты что делаешь, а? На рожон лезешь от своей дури!

— Мне дома сидеть никто не приказывал! — не выдержала Катя. — Меня вежливо попросили за свой счет… Именно попросили, между прочим!

— Так ты ж просьб не понимаешь! Тебя не просить вежливо надо было, а на всякий случай в предвариловку закрыть! На весь отпущенный законом срок! А потом еще и продлить! Для твоей же собственной сохранности! Потому что пока тебя еще раз по голове не огреют, ты не угомонишься! Вот накатаю на тебя докладную…

— Вы ж ее уже накатали!

— …про полное служебное несоответствие! То, что я до того написала, это еще цветочки были! Теперь я такое напишу, что тебя даже хлебом торговать в будке возле дома не возьмут! Да, напишу! И все правда будет, между прочим!

— Неужели?! — Катя просто вскипела. — Вот что я вам скажу, Маргарита Павловна! Всю правду про меня даже вы не можете знать! Со всей вашей наружкой, прослушкой и извращенным умственным аппаратом!

— А вот знаю! — упорствовала вредная следачка. — И чем ты занимаешься в служебное время! И даже чем в свободное — тоже знаю, неизвращенная ты наша!..

— И что такого я делаю в служебное время?! На службе я только работой занимаюсь, между прочим! — парировала Катя. — И еще вашими незаконными мероприятиями! Так что я тоже могу докладную написать! И очень подробную, между прочим! Вдвоем хлебом торговать пойдем, если что! А сейчас я занимаюсь чем хочу! Хобби у меня такое, может быть! И вообще, я сейчас не на службе! У меня что? Домашний арест? Или отпуск без содержания, как я понимаю?!..

— Что-о-о? Хле-е-ебом?! Я-я-я?! Да вышвырнуть тебя, мерзавку, с работы, вот и все! Чтобы другим неповадно было! Разжаловать!..

— …и восемь лет расстрела в придачу?..

— …да плевала я на твои подколки!..

— …да вам на всех плевать, Маргарита Пална!

— Да?

— Да!

— Мне вот на людей не плевать!

— Да что вы говорите!

— Я заслуженный юрист, между прочим, а ты!.. Ты!..

— Вы мне не тыкайте! Если вы юрист, так соблюдайте субординацию! Я вам, между прочим, «ты» не говорю!

— Не хватало только, чтобы мне всякие соплячки тыкали!

— Ага! Я вот сейчас этот разговор, между прочим, записываю! — сгоряча сказала Катя. — И тоже… когда докладную напишу, туда эту запись и приложу!

— Незаконно записанные телефонные разговоры доказательной базой не являются! — завизжала Сорокина так, что у Кати чуть ухо не заложило.

— А вы за мной зато незаконно следите! — парировала она.

— Не-е-ет, голубушка! — торжествующе заявила важнячка. — У меня все законно! На все документик имеется! Бумажечка! Комар носа не подточит!

— Не подточит ваш комар! Да только задним числом все ваши бумажки!

— Ах ты ж… ёж ты ж!.. — Сорокина, видимо, повелась на Катину уловку о якобы ведущейся записи и теперь не могла с ходу выбрать приличного выражения для Катиной гнилой сущности. — Позорище! — наконец выдохнула она. — Погоны бы с тебя прям щас снять! Оборотень ты, Катерина Александровна, самый настоящий! И если тебя… вас… с этим вашим незаконным расследование прикончат, я с себя всякую ответственность снимаю! Вот!

* * *

— Вот! — Катя шмякнула на стол начальству крупно исписанный лист.

— Это что? — с бюрократическим недоумением спросил Лысенко, недовольно поднимая глаза от каких-то явно неотложных циркуляров. В другое время Катя непременно удивилась бы, что на лысенковской физиономии, кроме откормленных щечек женатого человека, появились еще и очки, но сегодня они ее не удивляли. И больше удивляться у старшего лейтенанта Скрипковской-Тодрия не было ни желания, ни сил.

— Заявление! — кратко ответствовала она.

— Какое еще заявление?

— Об увольнении!

— Ты чего, Кать? — спросил Лысенко, теперь уже своим голосом, и снял очки. — Ты… чего?

— Ничего! — В ее голосе невольно начали звучать слезы. — Увольняюсь! К чертовой бабушке! В ларек хлебом торговать пойду! Возле дома! Удобно и без нервов! И вообще, как ты там недавно говорил: первый декрет, второй декрет, а потом и пенсия? Не хочу быть обузой отделу, некомпетентная я и вообще оборотень в погонах! Не хочу ждать, пока эти самые погоны с меня снимут принудительно! Сама ухожу!

— Ты чего, беременная? — Из всего выпаленного в сердцах Катей Лысенко уразумел только про какие-то два декрета и не на шутку перепугался. — Если беременная, то я тебя вообще права не имею увольнять! Ты чего такой шум подняла? Кто тебя оборотнем назвал? И к тому же у тебя вроде как отпуск, ты чего на работу заявилась?

— Потому что и не отпуск, и не работа, и Сорокина за мной еще, оказывается, следит! И никакая я не беременная! Подписывай! Ты мое заявление не подписать права не имеешь! А если не подпишешь, я выше по начальству пойду! Как так можно… с живыми людьми… сама мне по телефону позвонила и высказала! Ладно! Я все равно тут никому не нужна! Раз отдел и без меня прекрасно работает! И вообще… я вторую неделю сижу под домашним арестом и без содержания!

Насчет домашнего ареста Катя слукавила — про арест речи не заходило, но что без содержания, это точно! Да еще и Сорокина эта беспардонная! И Игореша тоже хорош! Да и деньги тут не главное — а главное, что он пошел у Сорокиной на поводу, не стал ее, Катю, даже отстаивать! А Сорокина еще и слежку за ней устроила, это ж надо! Ни слова ей, Кате, не сказав, будто она тут и не работает! И вообще… что это такое — отстранить от дела с бухты-барахты, да еще и денег не платить?! А у нее на карточке просто уже кот начхал! И у Тима, наверное, тоже пусто. И от свадебных, скорее всего, ничего не осталось, потому что этот проклятый ремонт, который Тим обещал через неделю закончить, и через полгода не закончится! Она туда даже ездить опасается! И у мужа боится спросить, есть у них в семье еще деньги или им пора по электричкам с песнями ходить?!

— Кать… ну ты чего? Что отстранили, так это Сорокина настояла, в интересах дела, а что без содержания — это, конечно, плохо, но не смертельно, — начал уговаривать Лысенко. — Я тут подумаю и премию тебе, что ли, выпишу. Внеплановую.

— За что мне премию? За сорокинскую докладную? За то, что я некомпетентная и все дело ей развалила? Она сказала, что заслуженный юрист и что еще одну докладную напишет, а я вообще ни чему не способная! И что меня даже хлеб в ларьке не возьмут продавать, потому что меня вышибут по статье и такую характеристику дадут, что и в каталажку не примут!

— Та-а-ак… — тяжело произнес Лысенко и тут же действительно стал похож на начальника. — Отставить истерику!

— А я и не плачу! — запальчиво сказала Катя. — Я тебе заявление принесла!

— Видел я твое заявление! — Лысенко хлопнул по бумаженции ладонью. — Вот такие буквищи, в сантиметр! Писано в состоянии аффекта, и подпись явно не твоя, и поэтому я его не принимаю!

— И не надо! Не надо! Как писано, это не ваше дело! Может, я слепая! И вообще, отработаю две недели как положено — и адью! Заплатите — хорошо, а могу и бесплатно, на общественных началах, я потом в хлебном на булках отъемся, если меня туда возьмут, конечно! А не возьмут в хлебный, пойду в ликеро-водочный! Потому что мне пить нельзя, у меня все мозги в дырку вытекли, когда меня молотком шарахнули, так Сорокина сказала. А безмозглым в ликеро-водочном самое место…

— Кать, ну что ты несешь, а? — спросил Лысенко устало. — Ты что, с Сорокиной первый год знакома? У нее дело развалилось, вот она и бесится, ищет виноватых… И еще, может, дни у нее критические, или там климакс… или любимый попугай сдох… Ты себя-то пожалей, не накручивай!

— Игорь, она за мной следи-и-ила-а-а… — Сил сдерживаться у Кати уже не было, она плюхнулась на стул и заревела белугой.

— Ну, следила, ну и что? — Лысенко выбрался из-за своего необъятного, как авианосец, стола, пристроился рядом с Катей и обнял ее за плечи. — Следила — значит, целей будешь! Или ты что, к любовнику бегала и она теперь об этом по телевизору расскажет?

— Не-е-ет…

— Ну нет, так и хорошо! Ты с завтрашнего дня на работу выходи, а там подумаем…

— Игорь, завтра уже суббо-о-о-та-а-а…

— Ну суббота — и хорошо! Поспишь, отдохнешь!..

— Не хочу я отдыхать! Наотдыхалась уже! И спать не хочу! И есть!

— А чайку? Чайку? Ну, хочешь, сам сделаю? С лимончиком? Ты только не плачь!

— Игорь, какой тут чай? У тебя работа! Конец дня! Подписывай!

— Ничего я не подпишу! — Лысенко наконец не на шутку разозлился. — Я сейчас вместо этого на Сорокину такую телегу в надзор накатаю! Я сам ей служебное несоответствие…

— Игорь! Ты что, с ума сошел?! Неприятностей хочешь?!

— А ты сама?

— Ну… и я… немножко, — согласилась Катя. — Знаешь… ну просто обидно было. Ни за что же!

— В хлебный, говоришь? — уже веселился Лысенко. — Или в ликеро-водочный? Не-е-ет… зимой надо на шашлыки, а летом — в отдел мороженой рыбы! Там тихо, прохладно и клиенты смирные! А что, Катюх, не хряпнуть ли нам по этому поводу по рюмке чаю? Крепкого, градусов этак под сорок, и с лимоном? Я люблю с лимоном!

— Ты на коньяк намекаешь, что ли? — немного удивилась Катя, вытерла глаза, потом потихоньку стащила с лысенковского стола свое заявление, скомкала его и засунула в карман.

— Да и не намекаю даже! Я прямым текстом говорю! Правду-матку! Режу, прям как Сорокина! Ну ладно… не буду! Не буду! Ну ее к богу, действительно, ночь на дворе, а я ее поминаю! Давай, Кать, выпьем грамм по сто… как лекарство!

* * *

— Я не хочу пить это лекарство! — выл и ныл маленький Тошка. — Я его боюсь! Мне от него темно! Темно!

— Что это ты ему даешь? — удивился Илья.

— Аллерголог микстуру прописал… Антош, ну надо пить! Надо!

— Я не хочу! — Ребенок, обычно покладистый, вдруг расплакался. — Мне от нее страшно!

— Знаешь, — Илья поднял худенького и хрупкого мальчика к себе на колени, — я в детстве тоже ужасно боялся темноты. Мы все боимся того, чего не понимаем. А если мы чего-то не понимаем, то думаем, что там таится опасность. Ты думаешь, что из темноты кто-то выскочит, да? И съест тебя?

— Илюш! — выдохнула Жанна. — Ну что ты его еще больше заводишь!

— Да! — Малыш зарылся личиком в свитер на груди отца.

— Тогда давай рассуждать логически. — Илья потихоньку покачивал сына. — Ты же у нас очень умный мальчик, я знаю. Так?

— Да…

— Поэтому я не кричу на тебя и ничего не заставляю делать. Потому что ты умный и сам все решаешь. А мы с мамой только тебе помогаем. Но мы все-таки гораздо старше тебя и больше видели. Только в этом и вся разница между нами. В том, что мы старше. И мы уже знаем, что в темноте ничего нет. Ничего такого, чего не было в ней раньше. И мамин халат, который она вчера не повесила в шкаф, а бросила на стуле, совсем не дракон, да?

Мальчик повернулся и посмотрел туда, куда указывал отец. Личико его стало веселым.

— Да! — воскликнул он. — Только это был не дракон, а медведь!

— М-м-м… действительно, скорее медведь! Я бы даже сказал — гризли! Только это все равно только халат. И ничего не надо бояться. Это темнота так шутит. Она большая шутница, темнота. И она добрая. Она всем дает отдохнуть. Хорошо, когда темно — спокойно, и глаза закрываешь, и спишь…

— Да, — неуверенно сказал мальчик. — Наверное, это хорошо!

— Вот и не надо ее бояться. И думать, что темнота плохая. И что шутки у нее злые. И что она тебя пугает. Мы сами себя пугаем, а вовсе не другие и не темнота! И вообще, вот что я тебе скажу: если ты сейчас выпьешь ложку этого лекарства, в котором, как ты говоришь, злая темнота, то ее, этой темноты, станет меньше!

— Да? — удивился Тошка.

— Ну конечно! — сказал его отец. — Когда ты откусываешь от шоколадки, она же в конце концов заканчивается? — Ребенок кивнул. — То же и с темнотой… и вообще со многими вещами на свете. Ну что, будем уничтожать злую темноту, которая в микстуре? А хорошую, которая ночью, не будем бояться?

— Да! — с восторгом согласился Тошка.

— Во-о-от… Нет, столько не надо! Сколько нам доктор велел? Сейчас мама отмерит ложечкой… Ого! Сколько ты за раз проглотил темноты!

— И это просто халат! — заливался довольный Тошка, разом проглотив микстуру и тыча пальцем в домашнюю одежду матери. — И не медведь! И не дракон! И не злой волшебник! И не Снежная Королева!

— Сколько ты всего знаешь! Сколько ты уже книжек интересных прочел! Какой ты у нас умница! — Жанна поцеловала сына. — Спасибо! — шепнула она мужу.

— Подожди… не убирай… — Илья слизнул оставшуюся капельку выписанного врачом сиропа. — Темнота? — спросил он с сомнением как бы у самого себя. — Темнота! Интересно! Сладко… и немножко щекотно… Темнота! Знаешь, в детстве мне всегда казалось, что темнота — та темнота, которой боятся все дети и которая живет в основном под кроватью, — имеет вкус железа. И вот, оказывается, она совсем не такая! Совсем не такая…

* * *

— Ты такая же, как и я! — сказал голос. — И я тебя понимаю как никто другой! Мне тоже хотелось убить сестру! Сестры — они ведь бывают несносны, так? — вкрадчиво произнес голос. — Они хотят, чтобы с ними делились! Чтобы им все отдавали… чтобы были хорошими, а сами при этом делиться не спешат! Да еще и желают у других все отнять, так ведь? Ну чего ты молчишь? Я же знаю, что это ты! Ты дома… ты одна… и ты ждешь, что я позвоню! Сидишь у телефона, так ведь? Да, все так! И теперь можешь молчать, потому что все правильно! Как и то, что ты очень хотела убить Женю! Эту недотепу… Женю-Женечку-Женюшу! Любимую мамочкину дочку! А тебя она терпеть не могла, правильно? Потому что ты всегда шла у мамочки номером вторым! Или ты хотела убить Жанну? Убить в себе Жанну! Прям название для кино! Ха-ха-ха! Как смешно! И как будто это все решило бы! А Женечка была хорошей, хорошей… так о ней все говорят, да? Такая славная девочка! Только несчастливая! А Жанна — черствая, расчетливая сука! Стерва! Ой-ой, какие слова! Даже смешно! Ты боишься слов? Не бойся, слова — это просто сотрясение воздуха, их можно сказать, а можно написать на бумаге — но бумагу можно разорвать! Или сжечь? Сжечь вместе со словами? И даже вместе с человеком, который их сказал! Вместе с сестрой. Которая надоела, потому что была слишком хорошая! Ты такой хорошей стать не смогла… Да тебе и не надо было! А мне надо, мне много чего надо! Соглашайся, пока я прошу так немного из того, что у тебя есть, и пока это еще возможно! И я скажу тебе по секрету еще одну очень важную вещь: я не прошу лишнего. Только то, что ты можешь отдать. И думай быстрее. Иначе я не стану больше звонить… потому что я приду! И расскажу все — все расскажу! Что ты тогда будешь делать, хорошая, правильная Жанна? Притворщица! Молчишь? Вот теперь помолчи, да… И подумай. Хорошенько подумай! Потому что мне, похоже, надоедает ждать!

* * *

Ждать! Самое тяжелое занятие на свете — это ждать. Но что было бы с ним, если бы она — там, далеко, — не ждала его так терпеливо, так верно, так страстно… Не дежурила бы ночами у кроватки малыша… А ведь она даже ЕГО обязанности безропотно взвалила на себя! Вот этого как раз он от нее не ожидал, и что же? У нее получилось! Она смогла вникнуть, воспользоваться его наработками… ВОЙТИ! Понять его — именно потому у нее ВСЕ получилось! Почему же сейчас у нее такой растерянный вид?

— Не то? — спросил он.

Мучимая раздумьями, Катя покорно влеклась за Сорокиной, которая — видимо, в целях конспирации для похода на рынок — вырядилась в совершенно оплешивевшую на рукавах и груди бывшую норковую шубу кусочками. На голове у следовательши красовалась модная нынче вязаная шапка с меховым помпоном, в здешних краях именуемом балабоном, а левой рукой она опасливо прижимала к боку того же, что и шуба, века изготовления дерматиновую шелушащуюся сумку, ремень которой для безопасности был не надет на плечо, а перекинут через грудь. Словом, Рита Сорокина один в один соответствовала владелице какого-нибудь сантехнически-галантерейного магазина «все-в-одном», прикатившей из глухой провинции затариться мелким оптом.

— Вон павильон… видишь? — ткнула она пальцем в направлении торговых рядов. — Третий слева. Зовут Люба. Скажешь, от Игоря Анатольича… по нашему делу. Для вида пошуруй у нее там, образцы как бы потребуй, осмотрись, а потом и поговори. Ну, я пошла. Раз уж тут, действительно прикуплю кой-чего по мелочи…

Катя нерешительно толкнула двери, и над головой тренькнули подвешенные металлические трубочки — музыка ветра. Ветра тут не бывало, но его с успехом замещали вот такие случайно забредшие прохожие — или целенаправленные покупатели? Катя пока не решила, кого именно будет из себя изображать. Магазин неожиданно оказался большой, специализированный, в два этажа, и торговали в нем обоями, которые тут были тесно развешаны по стенам, разложены и расставлены на всех свободных поверхностях, и даже не без художественной выдумки. Образцов, среди которых Сорокина велела ей для начала «пошуровать», было такое великое множество, что у Кати немедленно зарябило в глазах и она немного растерялась.

— Могу я вам чем-то помочь?

Со второго этажа поспешно спускалась, едва не застревая на узкой лесенке, круглая, как колобок, женщина: сначала показались затянутые в тесные лосины ножки-балясины, а затем и вся она полностью. Покупателей, кроме Кати, в магазине не было, и поэтому она, опустив первичную конспирацию, сразу сказала:

— Здравствуйте. Я от Игоря Анатольевича.

— Здрасьте! — ответила толстуха в лосинах, быстро обшаривая пришедшую бойкими голубыми глазками. — От какого Игоря Анатольевича? — на всякий случай уточнила она.

— От Лысенко, — вежливо ответила Катя и сняла шапку, потому как в павильоне было ощутимо тепло.

— Ой, да я же вас знаю! — вдруг сказала хозяйка. — Вы у меня года четыре назад обувь покупали! Я тогда в обувных рядах стояла, и вы же с ним, с Игорем Анатольичем, и еще с одним мужчиной, с видным таким, приходили!

— Точно! — поражаясь такой зрительной памяти, подтвердила Катя. — Я у вас сапоги купила, ботинки и туфли! Долго носила, спасибо! А теперь что, вы на обои перешли, переквалифицировались?

* * *

Переквалифицировалась Люба в продавца примерно за год до того, как познакомилась с тогда еще капитаном Лысенко. Теперь капитан Лысенко ты смотри, как высоко шагнул — рыжая эта, симпатичная, говорит, прям начальником сделался, — это ж должность у него теперь полковничья, не иначе! Да, судьба штука такая — была Люба учительницей домоводства, скромной, веселой… Некоторые считали, что и излишне веселой, особенно когда дело чужих мужей касалось, но бог с ними совсем! Люба про них и вспоминать не хочет! Особенно про подругу одну, Светку, с которой она здесь, на рынке, и начинала. Светкин муж в конце концов к ней, к Любе, ушел, да Светка этого так не оставила, коза драная, к каким-то колдунам ходила, порчу на Любу наводила. Ох и сильная порча была! И деньги Люба потеряла, и здоровья чуть не лишилась, даже венерическое на Любу напало — но это уже после того, как ей пришлось Володечку выгнать. А что делать-то было? Страшно стало… Потом-то оно все к лучшему обернулось, и как раз в тот день, когда рыжая эта с компанией пришли к ней, к Любе, за покупками… Значит, и впрямь судьба!

В судьбу Люба верила крепко, да и на свой фарт торговый сильную надежду имела — и все как задумывала, так и получилось. Ну и Игорь Анатольич поспособствовал, помог. Как знала, что люди важные и нужные окажутся, она, Люба, эту рыжую тогда по полной программе обслужила, и со скидкой! В контейнер их отвела, чин чинарем — и усадила, и приветила… И как знала, что эти трое попались непростые: слушали они тогда ее, Любину, историю внимательно, уважение ей оказали. Про Светкино колдовство Люба, конечно, распространяться не стала — она и мужу своему, Ричарду, про это даже не рассказывала, намекнула только, что ее, Любу, каждый обидеть норовит… Ну, это уж потом было, а сначала Ричард за ней просто так ухаживал — понравилась ему Люба очень. Вот так она и стала Барибобу, и замуж вышла как полагается, а не так, как некоторые тут, лишь бы обманывать и деньги тянуть! И на фамилию мужа перешла, хотя вначале и хотела Крячко остаться — привычнее все же… Но Боба бы обиделся, да и не принято так у них.

Еще больше, наверное, удивилась бы Люба, знай она тогда, что те, кто к ней случайно подошел, чтобы девушке обувь модную купить, как раз делом о колдунах-то этих и занимались — тут уж, видно, не только судьба была, а прям рок какой-то! Однако Люба про это смолчала, а они и не спросили ни разу. Зато Игорь Анатольич просто душа-человек оказался — и знакомства нужные имеет, и все его знают-уважают. А Любе что? Она тоже понимает, да и делать-то особо ничего не надо: слушай, запоминай да смотри куда надо — и внакладе никогда не останешься! Понимание на это Люба от природы имела, и глаз у нее острый, глаз — алмаз, что называется!

Из обувного бизнеса Люба в конце концов ушла — тяжело сразу два дела тянуть, хотя вначале Бобу туда пристроила. Но только хлопотно сильно было: Боба там, Люба тут… В новом павильоне в обойном ряду, красивом, большом, — аренды много платить, но иначе никак нельзя: надо было себя поставить, чтоб Светка наконец заткнулась и поняла, что за Любу тоже есть кому заступиться и не так она, Люба, проста, как этой паскуде казалось! Да, не хочет она, Люба, сейчас старое ворошить, которое уж и быльем поросло. А сначала обидно, конечно, было очень. Особенно когда Володечка уходил… он ей в запале таких слов наговорил! Нельзя женщине такого говорить… Ну, что поделаешь — село оно и есть село! Вот Ричард — совсем другое дело: тут они пара. У Ричарда даже не как у нее — педучилище, а университетское образование, три языка знает. А что тут остался, да к торговому делу пристал, так тоже судьба. Тут у него жена первая, и ребенок от нее. Хотя он уже давно разведен был, когда за Любой ухаживать начал, но — совестливый. Не хотел пусть и бывших, но без помощи бросать. А потом и в Любу влюбился. Смешной такой: станет со своими колготками-носками, которые вразнос носил, и смотрит на нее! Потом и подходить стал, разговаривать, знаки внимания оказывал — это уж когда Люба Володечку наладила. Однако все только к лучшему обернулось, да!

— Судьба! — важно говорит Люба.

Девицу эту рыжую, Катю, Люба чай пить усадила — хороший чай, дорогой, ароматный, а к чаю и конфеты, и печенье, и шоколад с орехами… Катя эта неизвестно в каком чине — не сказала, — но абы кого Игорь Анатольич не пришлет, верно? И ухоженная девица, сразу видно, не из простых — может, и папа генерал? По семейной линии, значит, пошла. Катя сидит, деликатничает, по чуть-чуть берет, больше слушает, что Люба говорит. На диктофон пишет. Люба не против, понимает. Да и со стороны чего? Сидят вроде как подружки, про свое разговаривают, а со второго этажа Любе глазом наметанным все видно, да и слышно тоже. Вдруг кто войдет, на двери сразу брякнет, Люба и спустится. Да не больно часто сегодня и брякает: зима — не время для ремонтов, и Новый год уже на носу, а кто обои в подарок дарит? То-то и оно… Самое время чайку попить и языком почесать, былое вспомнить…

Сначала у них с Ричардом вообще очень бойко пошло, так пошло, что он просто диву давался, а Люба как раз ничего, будто наперед знала, что так и будет. Как знала, что она, Люба, не всю жизнь в школе как веревкой привязанная к домоводству этому своему останется. Давно Люба это поняла, а потом все так и получилось, как мечтала. Однако не все гладко вышло: как посыпалось на нее все подряд — сначала хорошее, а потом и плохое. Светкино колдовство, сглаз, порча — еле-еле выкарабкалась, добрые люди надоумили, к кому бечь, да и Ричарда как бог послал! Бог — он один на всех, хоть ты белый, хоть черный! А к Любе, небось, еще и ангел специальный приставлен был — от всего ее берег. Потому как колдовство Светкино — оно приставучее было: с одного боку отцепишь, а оно, глядь, и другим вылезло! А как иначе думать, если они с Ричардом честь честью поженились и наладилось у них все: и по торговой части, и по семейной — тут уж Ричард сильно Любу любил, ну и имя ж у нее такое! Приворожила — так всегда говорил. Хоть Любе уж сорок пять стукнуло, не думала она, что женское счастье ей такое привалит — и муж моложе чуть не на десять лет, и достаток в дом… Одно оставалось — как вспомнит, что пережила от Светки, как намаялась, так и крестится. Со Светкой и встречаться не хотела, на рынок всегда другой дорогой шла, чтоб и соблазна черные слова в душу пускать не было, но та, видно, никак угомониться не могла — а иначе как объяснить то, что с Любой потом случилось?

Огромный спрос на Любины обои и на штучки всякие к ним — кантики там, виньетки вырезные-накладные и прочее, — вдруг открылся. Ну, так это вроде и не совсем удивительно — вкус у нее природный плюс вежливое обхождение, да и Ричард чего-то такое всегда советовал. Ричард по всему свету ездил, и Европу повидал, и Африку — конечно, у них там очень по-своему, и часто Люба этого не понимала, и согласна с ним не была, — но все вместе оно как-то совпадало, и вот это-то и было главное! У них в магазине было не как у всех, и поэтому они-то первыми и успевали: вывесят в витрину необычное, что она или он надумают, народ так и прет! Так дело пошло, что Люба ездить не успевала с поставщиками договариваться. Ну, это самое простое было — дорога проторенная: где обувь, там и обои, люди немного другие, а так все одно и то ж, много ума не надо, был бы капитал.

Ехала, Люба, значит, как-то с товаром обратно: за обои расплатилась, они грузовым местом пошли, а ей вышло так, что ни плацкарта, ни купе не было — только одно место и оставалось, спальное. Дорого, а что делать? Не на обоях же куковать — да и холод там собачий, и не пустит туда никто, вот что главное! Пломбой опечатано, да и здоровье дороже. И что такое всю ночь трястись в холоде — да в том же общем вагоне, к примеру? А к их поезду фирменному общего и вообще не предусматривалось! Все это Любе так подумалось не всерьез, мимоходом — все-таки она теперь была не какая-то там с хлеба на квас училка, а средний класс, можно сказать, бизнесвумен. Стояла она и думала: брать оставшийся последний билет или до завтра еще погодить? Однако выходило, что даже с двойной переплатой выгоднее: еще один день за квартиру, да еда, да транспорт… все вместе дороже выйдет. Взяла.

Через два часа в поезд села, место свое заняла, ноги натруженные вытянула — хорошо! Сейчас чаю с булочкой выпьет и спать ляжет… а утром уже и дома. Чаю только Люба выпить не успела, а заместо чаю выпила коньяку — и изрядно так выпила! Поскольку сосед как вошел, так сразу бутылку на стол и выставил: за знакомство, значит. Если уж совсем начистоту, то Люба как с ним глазами встретилась, так сердце у нее куда-то и провалилось. И ей бы на усы его нахальные не пялиться, а в окошко глядеть и вспомнить, что она теперь уж и Барибобу, и кольцо на пальце имеется — даже и два кольца, все как положено, хоть и не здесь: скромное помолвочное — это когда Ричард ей предложение делал, прямо там, на рынке, а второе уж солидное… Второе Люба сама выбирала. И не гладкое, как у этих, которые из села, а с камнями по кругу… интересное, интригующее, словом. Да Люба и сама интригующая женщина — сколько раз ей мужчины такое говорили, — и этот, который на второе спальное место пришел, тоже сразу на Любу так посмотрел! А у той и в животе отозвалось, и задрожало… и вроде как волна прошла, пронзило ее всю… Ну а потом уже, как коньяку пригубила, она и поняла: точно, пропала!

Пропасть-то она, конечно, не пропала — это только в книгах так пишут, для интересу, — но изрядно покуролесила всю ночь, считай. Попутчик страстный попался — потом уже Люба поняла, что это, может, и не попутчик вовсе был… а Светкино чародейство нашло на нее снова! Понять-то Люба поняла, да поздно хватилась! Оно бы сразу ей скумекать, может, и пронесло бы, но Люба тогда о таком и не помышляла. И опять-таки, сорок пять стукнуло, да и мыслей таких, что она еще может, почему-то не возникало. И Ричард ни сном ни духом не заикался. И у знакомых — одногодок и одноклассников ее — уже сплошь внуки пошли, все кукожатся да морщинами покрываются, одна Люба пока всё расцветает! Дорасцветалась… Да и кто бы мог подумать, что Люба с той единственной ночи, когда ее от коньяка да с комплиментов так занесло, забеременеет?! Она и не думала. Смешно сказать, но первым ее интересное положение Ричард заметил, а она так занята была, что и в голову не приходило, отчего она четвертый месяц прокладок не покупает? Ела Люба всегда с аппетитом и в теле была — да тут еще и Боба на кухне стряпать принялся по-своему, а Любу и упрашивать не надо было. Прибавляла Люба, а Ричарду она такая еще больше нравилась: он худых женщин вовсе не понимал — какая в них красота? Красота была в Любе — он ее чуть ли не на руках носил. На руках бы тоже носил, в прямом смысле, да только Люба себя поднимать не позволяла — что за баловство? — не уронит, так спину подорвет! Что ж она тогда, сама обои таскать со склада будет?!

С обувью они тогда уже развязались: сначала реализатора взяли, а потом и вовсе место продали, Светкиным родственникам, которые со Светкой вместе Любу с рынка выживали, да не выжили, шиш им обломился. Еще и вместо того, чтобы в непогоду, грязь и снег на улице стоять, как Светкина родня, голопузенки, Люба с Бобой в теплый магазин переехали, в комфорт. Жизнь вообще стала как сказка, но все в одночасье чуть не рухнуло, когда Боба ее по животу похлопал, поцеловал и сказал, что давно мечтал. И что ж она, Люба, до сих пор молчит? Сглазить боится или чего другого? Тут Люба и обмерла и чуть в голос не ахнула. И поняла все и сразу: и отчего ее вроде бы подташнивало сперва — подташнивало, да не сильно… Если б как следует мутило, она б тогда поняла и меры бы приняла обязательно — куда ей в ее годы рожать, да еще и неизвестно от кого?! И отчего ей в последнее время казалось, будто в животе что-то шевелится, тоже прояснилось… Зря, выходит, она, дура, на Бобину стряпню грешила — все со специями и травами, да не просто так! Думала, пучит, а ее вот как вспучило: к доктору кинулась, а оно уже и двадцать пять недель! Какой аборт — ребенок уж совсем, считай, живой-здоровый, да и что Боба скажет?! А тот ходит гордый, что ни день, то цветы жене несет, сладости, фрукты, всю квартиру завалил.

Заикнулась Люба только, что однокомнатная для них теперь маловата будет, так он тоже серьезным стал, сказал, что кредит они возьмут, купят двушку, а то и три… вдруг Люба еще рожать будет? У них на родине семьи большие… Люба чуть не плакала — а что поделаешь? А потом вдруг и успокоилась — там, в поезде, один раз было, а с Ричардом, почитай, каждый день — ребеночек наверняка от него! И стала тоже гордая ходить, животом вперед — знай наших! Светка вечно поясницу пуховым платком перевязывала, немочь радикулитная, да внуков уже нянчила, и что такое секс, уже и слово такое, небось, забыла — Володечка не раз говорил, что она в постели бревно бревном, — а тут нате вам с кисточкой! Люба нарочно пару раз мимо прошла — смотрите! Все у меня теперь есть — и счастье семейное, и на волшебство ваше мне плюнуть и растереть!

Уже за восьмой месяц зашло, но Люба хорошо себя чувствовала, будто на крыльях летала, — никакого у ней не было, как у других беременных, нездоровья: ни отеков, слава тебе господи, ни давления, ничего. Ричард от счастья на седьмом небе был, всем хвастался, а тут и родственники его как раз написали: приезжай, презенты тебе и жене от всей семьи собрали, да повидаться — потом ребеночек родится, не до этого будет. И Люба согласна: езжай, муж мой любимый, еще месяц мне ходить, не меньше. Да и декабрь на носу, торговля почти на нет сошла, совсем как сейчас, когда они тут сидят и чаи распивают, и нет никого — все по другой надобности скупаются. В магазине, говорит Люба, и одной меня много будет, справлюсь. Он и уехал.

Только Боба за порог, Любе предложение пришло по коммерческой части — в соседней области мужик один торговлю свою ликвидировал, остатки по бросовой цене отдавал. Они с Любой в одном месте все брали, знакомы были хорошо, вот он ей первой и позвонил: не возьмешь ли, подруга боевая, все оптом? Уезжаю, говорит, на пэ-эм-жэ, но бросать не хочу: копейка, она и в Германии, куда он перебирался, копейка, и ихний евро бережет, да и детям, к которым он переезжал, лишняя не будет.

Люба бегом собралась и даже аванс ему посулила, чтоб не отдавал никому, да сдуру не поездом поехала — не было почему-то аж на неделю вперед на поезд билетов, а ждать она не хотела, вдруг кто поближе дорогу перебежит? — а потому и села она на маршрутку. Маршрутки как раз от того же вокзала отходили, и билетов на них завались, она и взяла сразу, на следующий день и поехала.

По городу-то дороги были как зеркало, и маршруткой Любе даже удобнее показалось: сиденья мягкие, комфорт! А в поезде этом непонятно на что и нарвешься: есть такие старые — где только их и берут! — фанера фанерой, задницу отсидишь, и не топят!

Выехали хорошо, и полдороги только снег из-под колес летел да музыка играла приятная, всё мужчины всякие пели, называется шансон, или по-нашему просто песня — это ей как-то Боба с французского перевел. Короче, по-французски вполне поехала она на маршрутке с велюровыми сиденьями марки «мерседес», уютно так! Люба даже подремала чуток и пирожок с йогуртом съела. Остановились где-то: туалет, ноги размять, опять-таки, пирожки теплые продают, чай в стаканчиках, кофе… Люба на часы посмотрела — полдороги как не бывало, раньше даже на месте окажутся, чем она думала! А то поездом… и билетов на неделю вперед нет, непонятно с чего! Хорошо удобное сообщение есть — маршруткой.

Ох, то ли Люба свою дорогу сглазила, то ли еще что — дальше пошли такие ямы да ухабы, что машина чуть не опрокидывалась. Люба купленным пирожком от такой тряски и в рот попасть не могла, пепси-колой облилась, ужас! Кто рядом сидел, ее успокоили — говорят, дороги тут до самых Сум почти не будет, не волнуйтесь, дамочка! Все время так ездим… уж как-нибудь. Да как ей не волноваться — была б она одна, а в ней ведь еще и дитя! А тут только подскакивай на колдобинах этих, зубами клацай да за что попало хватайся!

В конце концов водитель даже в какое-то болото внизу дороги съехал, замерзшее, — там уже накатано было, да и поехали так, по горелым камышам, будто беженцы в войну. Тут так не трясло, хотя дорога не асфальт и страшно — а вдруг в болото провалятся? И еще в туалет ей вдруг приспичило — так приспичило! — а вокруг чисто поле, огарки камышиные не в счет! Остановились все же, выпустили Любу — с одной стороны машина стоит, все на нее зенки вылупили, с другой, выше, — дорога, и по ней тоже все едут: медленно, с ямы на яму, и им тоже Люба как на ладони. А куда деваться? Раскорячилась, села… пропадите вы все пропадом, глазейте, если совести совсем нет! Куда беременной, когда организм требует? Пассажиры отвернулись все же деликатно, а она салфеткой подтерлась, а на салфетке — кровь! Перепугалась до смерти — к чему это? Еле доковыляла, села — глаза на мокром месте. Потом успокоилась, решила, что от тряски сосуд какой лопнул, это бывает. Ехали еще часа два, не меньше, Люба даже песни опять слушать стала — только щупала все себя там, проверяла, но ничего вроде уже и не было. Да и дорога куда лучше стала, и из болота выбрались.

В Сумах ее знакомый встретил, сразу к себе в соседнее село повез — а там столько остатков, что у Любы глаза загорелись — хорошая сделка, молодец, что не растерялась и не побоялась, приехала. Много товару: мужик, видать, больше по инстанциям бегал да другое имущество продавал, чем торговал, — на Любин фарт. Она все коробки пересмотрела, все перещупала, в такой азарт вошла, что сама тяжелое поднимала, и тут ее снова к-а-а-ак прихватило! Теперь уж по-настоящему: и по ногам потекло — не кровь, правда, а прозрачное — значит, воды отошли.

Знакомый не растерялся, взял Любу на машину, да в ближайшую больницу бегом и отвез. Не в самый город, не в центральную, а в ту, что ближе была, — там рожениц тоже принимали. Да Любу по-всякому бы приняли: у нее уже глаза на лоб лезли, и криком она кричала — роды вовсю пошли, стремительные, так сказать.

Едва-едва ее на крылечко затащили, как она корчиться стала — так корежило, уже совсем к концу подходило. Знакомый, конечно, уехал — кто ему Люба такая была? — но сказал, завтра заглянет, проведает, как и что. Хорошо, паспорт у нее всегда с собой был — мало ли? — официально оформили ее, значит. И родила Люба очень скоро и, можно сказать, легко, хотя у нее между этими родами и ее первым, который уже женился у тетки Любиной в селе и свое дитё в прошлом году родил, ни много ни мало — двадцать шесть лет! Акушерка даже удивилась такому Любиному сложению-положению: «У вас, — говорит, — мамаша, таз исключительный. Вы для родов самой природой предназначены!»

Люба загордилась собой, разнежилась, про ребеночка только и спросила — нормальный? «Девочка у вас, — это врачиха уже Любу просвещает, — хорошая такая, мордатая!» «Нормальная?» — спрашивает Люба, а они и не понимают ничего! И тут ей ребеночка-то и показали! Она аж вскинулась: все африканские боги! девочка-то БЕЛАЯ! Что теперь делать-то?! Как Ричарду сказать?! Ох, горе горькое, рано она волноваться перестала: именно в ту ночь в спальном вагоне она и забеременела! И был бы Ричард другого какого цвета, все бы и так сошло, мало ли случаев, когда ребенок не от мужа и никто ни сном ни духом? Да тут такое уж не пройдет! Люба всхлипнула, но акушерка подумала, небось, что от счастья — легко отделалась, в ее-то возрасте!

Перевезли, значит, Любу в палату послеродовую, а там, кроме нее, только одна девчонка, и уж она-то просто белугой ревет, заливается. Значит, тоже горе. Может, ребеночек помер, может, безмужняя или еще что. Ужин им вскорости принесли, так та, что плакала, вовсе отказалась, а Люба вилкой повозила картофельное пюре — тоже в горло ничего не лезет под мысли тяжкие, да и вой этот, точно по покойнику. Нянька посмотрела, что родильницы не едят, забрала тарелки, да и пошла себе. Чай только им оставила.

«Ну, чего плачешь-то?» — Люба первой не выдержала, спросила. И тут, верьте или не верьте, Любу судьба еще раз поддержала, не выдала: девчонка эта, семнадцатилетняя, что замуж по залету вышла, оказывается, черного ребеночка родила! И родня еще о том не знает, не приезжал еще никто, утром только будут — по такому-то бездорожью чего туда-сюда мотаться? И тут Любу как осенило. «Сиди тут, — говорит, — и Богу молись. Может, я и твое, и свое счастье устрою. У меня муж от природы черный, а ребенок белый родился. Девочка». Сказала — и прямиком к врачихе с акушеркой пошла, хоть вставать ей еще не велено было и слабость в ногах была большая, но она все же, за стеночку держась, доползла.

Акушерка с врачихой вдвоем оказались: поели уже, в их комнатке дежурной тем же пюре пахло, что и им приносили. Должно быть, за больными персонал подъедал, а может, так полагалось — Любе это неинтересно было, не за тем она сюда явилась. Врачиха что-то на нее сердито сказала, мол, встала зачем, дурья твоя башка? Но Люба плотно дверь притворила и сразу им все и выложила, без обиняков. Там, сказала, у вас девка одна убивается — ребенок у нее черный родился. А у меня ребенок белый, девочка. А муж у меня как раз черный. Не губите вы ее и мою личную жизнь — про это никто, кроме нас с вами, не знает пока, поменяйте нам номерки местами, да перепишите, кто кого родил. Эти, которые в белых халатах, переглядываются: и впрямь Люба сбрендила, родильная горячка! А Люба им бах на стол пятьсот долларов, что с собой за товар задатком везла! «Вот, — говорит, — деньги с собой были, я тут по другой надобности, мне рожать еще через месяц надо было, отдаю все, что есть! Возьмите, а мы с этой, что там руки на себя наложить собирается, всю жизнь за вас молиться станем!»

Медперсонал переглядывается — но денег не берет… Люба больше говорить ничего не стала, за дверь вышла, до койки кое-как добрела, улеглась и одеялом байковым прикрылась, потому как ее знобить от слабости начало. Та, что по залету, тоже лежит и молчит: спросить, видно, боится, да и вообще боится — вдруг сейчас все разом придут? Прям как в сериалах этих, которые один от другого не отличишь: тут тебе и муж, и родня, и врачи, — да срамить ее станут? Что она от родного, пусть и черного, отказывается и этой незнакомой тетке старой, может цыганке даже какой, отдает? А ей взамен — ни мышонка, ни лягушку — девчонку какую-то чужую… пусть и подходящую! Молчит, губы только прыгают, и Люба молчит. Силы совсем ее вдруг покинули. И даже стало казаться, что все это сон: не бывает так в жизни. Чтобы взяли и вот так детьми поменялись! Такое только действительно в кино когда и покажут… И больница эта захолустная, и собаки где-то далеко брешут… и окна черные-пречерные, потому что ночь уже, и ветер поднялся… и место это чужое, неприветливое, кровати железные облупленные… Ну все как есть дурной сон!

И вдруг вошла акушерка — будто бы проверить, как тут они, и подошла к Любе, и за руку ее взяла, и номерок этот, на куске клеенки шариковой ручкой написанный, на марлевом бинте, с нее сняла! И с той девчонки ее номерок сняла и местами их поменяла! Даже Люба рот разинула, а та, другая, опять рыдать кинулась — но теперь, наверное, уже от облегчения.

Утром им деток в палату принесли, кормить: мальчика и девочку. Девочку — Любину… Только издали на нее и посмотрела, не стала на руки брать и сердце рвать. Запеленутая, как поленце, носишко сердитый торчит… Взяла СВОЕГО. Цвет какой-то странный: и не розовый, и не коричневый, а с отливом в фиолетовый, помидоры такие вот тоже странные бывают, видела… их тоже в руки страшно брать — а тут дитё! И аж сердце стукнуло: мама дорогая, что она, дура, наделала?! Зачем этот обмен устроила?! А оно, непонятное это, глазенки открыло и на Любу прямо и посмотрело! А глаза — ну точно Ричардовы пуговицы круглые, яркие такие! И нос такой же вроде — широкий и как пальцем прижат… И волосики на голове из-под казенной косынки черным пухом…

Притиснула ребеночка к себе — и вроде как родное! Тут и в палату ввалились — к той, что на койке напротив с ее, Любиным, кровным: муж ее, совсем мальчишка и пьяный, видно, еще со вчера. Бабы какие-то с передачами, котлетами навоняли на все отделение: гвалт, крик, за здоровье пьют! Девочка по рукам пошла — рассматривают, орут: нос-то папин! А глаза — свахины, голубые глаза-то! А глаза не свахи никакой вовсе, а ее, Любины! И муж тут куражится, вроде как главный: недоволен, значит, что дочка! Мальчика хотел! Увидел бы ты мальчика, враз, небось, протрезвел бы! Люба спиной к ним повернулась, а тут и нянька пришла, ругается в голос — наследили, натоптали, самогонку принесли! Всех вон! И детей унесла от греха подальше, спасибо.

Историю эту Люба почему-то сейчас вспомнила, как рыжую эту Катю увидела… Рыжие — они тоже свой цвет хорошо передают. Рыжий ребенок ни с того ни сего, с бухты-барахты в семье не родится. И еще раз подумала — судьба. Судьба тогда и Светкины козни от нее отвела, и с нужными людьми познакомила, и с Ричардом, и в ту сельскую больничку занесла — вместе с той, которой Люба девочку свою отдала. И так все шито-крыто и осталось ведь! А уж Боба как обрадовался, когда приехал! Люба тогда уже дома давно была: выписалась прямо через три дня, потому как отчего-то все ей неспокойно было… Домой, понятное дело, поездом вернулась. Приданое для ребенка на первый случай ей все тот же знакомец приобрел, он же и до поезда довез, хороший человек, дай бог ему здоровья и на новом месте благополучия!

Ричард как узнал, что у него мальчик родился, от радости чуть все фейерверки на рынке не скупил! Люба как в оранжерее лежала — вся в цветах, не продохнуть! Оказывается, у его брата сплошь девочки, и отец Бобы был этим очень недоволен — род прерывается по мужской линии, у них с этим строго! У Бобы же от первого брака тоже дочка была… а тут вдруг такой подарок! И по международному муж звонил, и по этому самому… по скайпу — интернет сразу домой провел. Компьютер из Парижа от брата привез, ноутбук дорогой, подарок, тут же подключил и всем хвастался. И вся родня сказала, что ребенок — в их породу, вылитый! Любе подарков напередавали все, Бобин отец аж плакал, платочком утирался и все по-своему что-то лопотал. И Люба плакала, что так все обошлось. И квартиру они взяли — не в кредит, Ричардова родня по такому случаю раскошелилась, — купили трехкомнатную в хорошем месте. Сына Ричард назвал Чарльзом Стюартом. С Любой советовался, а она что ж? Стюарт не сильно понятно, а Чарльз — это все равно как по-нашему Саша. А нашего имени, может, ребенку и вовсе не надо — и так видно, что другого роду-племени. Люба имя одобрила, но все равно как-то больше Сашенькой называла, оно и прижилось. Сашечке уже четвертый год скоро пойдет, такой славный растет, умненький!

А о дочке Люба и не вспоминает, иногда только… Ну а что хорошего было б всем, если б она тогда это дело не провернула? Или что вышло бы со всей ее жизнью, если б она первого своего, старшего, грудным еще в деревню тетке не сплавила? Имела бы Люба тогда образование, а теперь и магазин свой, и квартиру, и машину? Ничего бы она не имела, так в деревне бы и сидела, в школе какой-нибудь занюханной сельской, да еще и рада была бы! За тракториста бы какого-нибудь с горя вышла… Машину им Бобин брат подарил, когда Сашеньку они ездили крестить аж в город Лион. И в Париж на два дня заехали — Боба Любу специально повез столицу мира посмотреть. Париж Любе не понравился — народу толпы, дороговизна — только и плати везде! И на башню Люба поднималась, которая Эйфелева, — особенного ничего, и высоты Люба не переносила — только очередь зря стояли, и ноги замерзли. И Джоконду он ее водил смотреть — хорошая картина оказалась, дорогая, богатая, мировая знаменитость! Ее Люба знала, даже крестиком как-то вышила, очень похоже: а тут как есть увидела — в целом зале одна висит, огромная, значит, ценность! Но лучше всего, конечно, машина была — новая почти, кожаный салон, а брату не подходит, он себе к их приезду уже и другую купил. А эту крестнику, говорит, в подарок — Сашеньку-то он в годик крестил, чтоб и у него сынок как бы был, а то что ж — пятеро, и все девки! А им теперь — машину в подарок, сам за все и заплатил. С жиру они там, во Франции этой самой, право слово, бесятся!

Одно плохо — у Ричарда проблемы какие-то начались. Месяца три как смурной ходит… Видно, по этому поводу Игорь Анатольич рыжую эту и прислал… Катя! Хорошая девушка, и тоже далеко пойдет, по всему видать. Ну, с ее стороны, с Любиной, заминки не будет, все скажет, что видела, что слыхала… В компьютере Бобином пошарит — этому она обучилась, знает как! Потому что ей, Любе, в жизни свой интерес бдить нужно, а не чужой, тем более не преступников каких покрывать и аферы ихние всякие! Она, Люба, человек кристально честный! А где что и утаит или в обход пойдет, так она к тому же и неглупая, как бывают некоторые, которые до сих пор с ней не здороваются, еще и прохиндейкой за глаза называют! А ей что, ее хоть в глаза называй — но если человек решил по совести жить, как она, Люба, его с этого пути и поездом не спихнуть, тем более словами какими-то глупыми! Слов она, Люба, в своей жизни достаточно наслушалась, хоть и в школе: говорят, говорят, а толку чуть! В жизни не слова главное… в жизни кто смел — тот и съел! Вот что она теперь наверняка знает, точно, да!

* * *

Он любил ее, по-настоящему любил — это она теперь знала наверняка, точно знала. Любил с того самого дня, когда… Она к этому дню редко возвращалась, даже в самых сокровенных мыслях — боялась сглазить, что ли? Или другого боялась — накликать то самое, что возникло словно бы ниоткуда. Оно не должно было больше возникать, потому что у них был ДОГОВОР. Только для одних и взгляда достаточно, а для других — и с печатями на гербовой бумаге мало будет. Зря она поверила… да, зря! Или зря потом ходила, будто по тонкому льду, — боялась. Этот страх и привел к ней, он ее и выдал. Потому что, если ты решил безоговорочно, словно отрубил, — иди и не оглядывайся. И не бойся, потому что иначе — крах. Придут падальщики, слетятся, сбегутся, возьмут след… потому что со страхом ты МЕРТВЫЙ. И она — мертвая. С того самого дня, когда услышала голос в трубке. Ощутила под ногой вместо тугого тормоза пугающую пустоту могилы. Поднесла к лицу пахнýвшее резким, предупреждающим, металлическим… Визг металлической же набойки каблука по мраморному полу и одновременный визг женщины — испуганно-сладострастный: сейчас упадет!

Она не упала. Но она падает, падает, падает! Каждый день — и все глубже. И самое страшное — она одна и некому рассказать! Ее так и подмывало пойти и рассказать все маме. Так, как в детстве: уткнуться лицом ей в плечо — и рассказывать… Но это будет нечестно. Потому что мама не поймет. А подмывает рассказать ей именно потому, что она знает, что мама НЕ ПОЙМЕТ! И это вдвойне нечестно! Она изолгалась, завралась… Да, выхода нет. Только тот, что предлагает голос по телефону. Да, сначала это ОЧЕНЬ страшно. Невыносимо. Ты не можешь этого принять, не хочешь! Потому что ЭТО принять невозможно! Но человек свыкается. С увечьем. С позором. С тюрьмой. Даже с пожизненным заключением — свыкается. Не сразу. Сначала мечется, страдает, кричит, ищет выход, которого нет. Она тоже через все это прошла. А потом человек смиряется с неизбежным. И становится другим. Без руки или ноги. Слепым. Пойманным с поличным. Обрубком в инвалидной коляске. Паралитиком с перекошенным лицом. Импотентом. Женщиной, потерявшей в пожаре самое дорогое, что у нее было, — детей. Каждого бьют в самое больное место… Неожиданно. Потому что плохого обычно никто не ожидает. Человек просто ТАК УСТРОЕН. И она не исключение. За ней тоже пришли. Зачитали приговор. Она уже прошла через все стадии: ужас, гнев, негодование, ненависть, отвержение… И теперь, кажется, она уже готова СМИРИТЬСЯ. Принять неизбежное. Принять ради того, чтобы не открылось другое — самое ужасное, самое плохое… рядом с которым даже то, что произойдет с ней сейчас, покажется просто детской выволочкой.

Но самое жуткое — это не ожидание.

И даже не голос в трубке.

Самое-самое — это если он обнимет ее и скажет: «Расскажи мне все».

* * *

— Расскажи мне все, родная…

Она замерла, не зная, что ответить. Вернее, она знала, что отвечать ни в коем случае нельзя! Что если вдруг заговорит, то уже не сможет сдержаться и действительно расскажет ему ВСЁ. И это все плавно перетечет в другое ВСЁ — когда все заканчивается. Но ведь все равно все закончится — и скорее рано, чем поздно!

— Знаешь, почему я зову тебя Дженни?

Она едва не закричала, хотя скорее догадывалась, чем знала. И еще — ей хотелось прямо в лицо ему завопить, что она НЕ ХОЧЕТ этого знать, не желает, она этого не вынесет!!!

Закричать, а потом изо всех сил зарыться лицом в подушку… Потому что если не сдержаться сейчас и даже не вскрикнуть, а просто вдохнуть чуть сильнее, то будет как в горах: любое ее движение вызовет лавину.

Лавину чувств.

Лавину воспоминаний.

Лавину вины.

Ничего из этого она не хочет!

— Я же знаю, что ты не спишь… Дженни — это не потому что Жанна, словно железный параллелепипед… холодный со всех сторон. Необработанная, шероховатая болванка, тяжелая… непригодная ни для чего, кроме как прижимать ею большой скручивающийся лист ватмана. Жанна — только заготовка имени… прости, если я тебя этим обидел. Но ты послушай, как дальше: Дженнифер, Эуджения, Джованна… какие открываются глубины! Ты скажешь, это чужое? Бог мой, от тебя такой узости взглядов я не ожидал… и не ожидаю.

Даже в темноте было слышно, как он улыбается. Она совсем затаила дыхание и боялась пошевелиться, чтобы не испортить что-то, чтобы… выслушать все до конца? Наверное.

— …Дженна… Женевьева… Знаешь, как это переводится? «Белый призрак». Жену короля Артура звали Джиневра… Боже, какая глубина! Сине-зеленое море, разрезаемое парусником, теплая вода, солнце, скрип снастей в вышине, женщина на палубе — жена капитана, которую он вывез на прогулку. Неправда, что женщина на корабле — это к несчастью! Все — счастье; они пьют — нет, не ром, ром дамам не подают… коньяк?.. да, наверное… Старый коньяк или даже арманьяк… шелк на языке… шелковое июльское небо, шелковый шелест платья… Джиневру, жену короля Артура, называли Белой феей. Думаешь, она никогда не ступала на палубу и уж тем более не пила арманьяк? Но кто мешает нам все это предположить? — Он снова улыбнулся. — Ты думаешь, я романтик? Ну, пусть будет так. Не понимаю, почему стыдно считаться романтиком? Разве романтик — это синоним к слову «глупый»? Или «бесчестный»? Да… возможно, именно глупый. Но я не хочу умничать рядом с тобой. Потому что ты тоже глубина… тепло… ты как капель! Первый весенний ветер… проталины… синее-синее небо! Рядом с тобой мне хочется просто любить… дышать… Я даже хочу говорить, как видишь!

Он вновь улыбался, улыбался, улыбался… Теперь уже он улыбался не ей — просто у него было хорошее настроение. Он был на подъеме — в то время когда она пребывала… где?.. на спуске? Неслась в самую бездну? Нет, нет… слушать его… впитывать его улыбку… И это спасет?! Она знала — нет, не спасет, но она ХОТЕЛА его слушать! А он… возможно, он даже забыл, что именно хотел выяснить — вправду ли она спит? Да и не важно уже это было: ни для нее, ни для него.

— У арабов Дженна звучит как Йена — «птичка». Красиво? О да! Помнишь, мы с тобой ехали в машине поздно вечером, мимо посадки… это было в конце весны — или даже лето уже началось? Очень тепло было, и вдоль дороги цвели акации — целые толпы узловатых старых акаций, которые нас обступили. И они казались сплошь белыми — столько было цветов! И пели птицы… соловьи? Наверное. Их там было множество. Наверное, они даже не пели, а просто старались перекричать друг друга. Но то, что у одних крик, у других — пение. Мы остановились и стали слушать. Мы спешили куда-то — но НУЖНО было остановиться! Потому что это была та часть нашей жизни, без которой новый эпизод просто не начался бы… понимаешь? Это был ключ! Мы опаздывали, и ты сердилась. Но ведь нужно было остановиться, подобрать с дороги ЭТО! Потому что оно было единственным: ночь, белые деревья с их оглушающим, сладким и пресным запахом, теплота, поднимающаяся от нагретого за день асфальта, и такое же, как запах, оглушительное пение. Вся эта сложная музыка… аккорд за аккордом… хорал… начало новой симфонии… Это, возможно, никогда больше не повторилось бы! Это непременно надо было ЗАБРАТЬ! Нельзя было упустить — никак нельзя, хотя я и знал, что ты сердишься… или это еще была не ТЫ? А та, которая еще была Жанна? До Женевьевы… до феи… до синего шуршащего платья… Дженна… птичка! Маленькая птичка с огромным сердцем — именно им она и поет! Тогда я понял, кто ты… как тебя нужно называть. Можешь сколько угодно притворяться, что спишь! Или ты действительно спишь? Или просто не знаешь, что нужно говорить? Не говори… не надо. Слова ничего не значат… Ничего не значат: ни сегодня, ни вчера…

Он встал, потом ушел куда-то. У него бывали приступы тяжелой бессонницы, начинавшиеся как раз с такого вот нехарактерного для него многословного возбуждения. Теперь он наверняка сидит над чашкой горячего кофе, и уже снова замкнулся, и молчит: взгляд, обращенный в себя, внутрь — туда, откуда изгнаны ничего не значащие слова; где сейчас поют птичьими голосами тяжелые гроздья белых акаций и сверху — луна… точно пресный большой блин, недолитый с одного краю… Луна — и переплетенные теплые тени на сером ватмане дороги, закручивающейся дороги с железным именем Жанна.

Он сидит и не пьет кофе, а просто держит чашку в руках… и руки не нагреваются о горячую чашку, потому что слишком много сказано, выплеснуто, — и сейчас он весь изнутри ледяной…

«Спишь?»

«Спишь?»

Это воробьи так чирикают — нетерпеливо, подскакивая на ножках-пружинках… всегда и все им надо знать! Илья — гладкое, теплое, цельное имя, янтарь, электрическое имя, чистая энергия, солнце, а не луна с ущербным боком, недолитый блин, треснутый гонг — хрип вместо звона: Жан-на! Жан-на! В самом деле железо… имя, как кнопка с чуть заржавленным острием, канцелярская кнопка: надави пальцем — и острие войдет… в варикозное старое дерево? В слой защищающей токи жизни серой коры? Нет, в самую плоть… в сердце! Капелька крови, набухающая на месте прокола… железное жало в руках у врача… две одинаковые девочки, две капли одной крови… одной жизни… Жанна, Женевьева, Джиневра, Дженни… Женя! ЖЕНЯ! О господи…

Он сидит на кухне, и у него бессонница. Он сидит там, чтобы не беспокоить ее, потому что думает: она спит. А она просто боится пошевелиться, чтобы не выдать себя. Боится сказать, боится посмотреть, боится выйти, показаться из своей скорлупы! Из-под наросшей на ней толстой коры обмана. Из всего, что она натворила. Но она же хотела как лучше! Неужели все те, кто так страстно желает кого-нибудь убить, от кого-то избавиться, чтобы жить потом СПОКОЙНО — о боже, какая нелепость — спокойно! — они все думали, что никогда не будут вспоминать? Что ЗАБУДУТ?!

Ничего нельзя забыть. Потому что все возвращается. Со словами, звуками, запахами, прикосновениями… Луна — это блинчик, совсем чуть-чуть не круглый, не идеальный. Мама поддевает его со сковороды, бросает на стопку таких же: не совсем безупречных, небрежно-прекрасных, вкусных, пахнущих детством, концом зимы, воскресеньем, рыхлым, рассыпающимся, словно сахар-песок грязным снегом под ослепительным солнцем… Шелк в небе. Шелк на языке: блинчик с медом и маслом. Конец зимы. А сейчас только самое начало! А у нее УЖЕ нет сил!..

Она не выдержала и все-таки встала; бесшумно, на цыпочках подошла к окну, отдернула край тяжелой шторы и чуть не вскрикнула, потому что… ожидала? Чего она ждала? Неясной фигуры на той стороне улицы — фигуры, в которой узнала бы ЕЕ? Зеркальное отображение самой себя? Соловьи все одинаковые… кричат-поют среди тысяч одинаковых белых цветов. Их невозможно отличить и различить — они все просто МАССА! Фон. Звук. Картинка. То, что называется ВПЕЧАТЛЕНИЕ. То, что выглядит и звучит не так, как всегда, необычно… и что бывает только раз в жизни. Что цепляет и заставляет остановиться, куда бы ты ни двигался!

Он привел ее тогда, в их САМЫЙ ПЕРВЫЙ настоящий день, в место, где она сказала:

— О!

То было странное здание: бывший вокзал, музей, где она наконец УВИДЕЛА. Свое. Подлинное: то, что всегда, оказывается, было внутри, хотя она этого и не знала! Оно было настоящим, и все совпало: внутреннее и внешнее. Форма и содержание. Она попала наконец в собственную точку отсчета — в «О!», которое одновременно оказалось нулем. Все обнулилось — все, что было до этого, было прежде, — и теперь она двинулась уже оттуда, веря, что теперь идет правильно и придет куда нужно…

— Я, кажется, поняла, как ты это делаешь… — медленно произнесла она, обращаясь ни к кому. И одновременно только к нему. И к белым цветам. К теням на асфальте внизу. Нет, это не цветы… это снег наконец пошел — крупными хлопьями, непрочный, рыхлый… Не первый, но уже НАСТОЯЩИЙ.

Он не спал там, за стеной, а она не спала здесь — но это не нужно было никому знать… и одновременно нужно было кому-то сказать. И она сказала это снегу, прошептав:

— Я не сплю.

* * *

— Я не сплю… — тихо сказала Катя снегу за окном, на котором еще не было никаких следов. Наверное, снег не знал, что выглядит символично, и загадочно, и даже умиротворяюще. Кате вдруг пришла в голову мысль, которая по законам жанра, где она была всего лишь опером убойного отдела, то есть человеком простым, заточенным лишь на то, чтобы ловить и изобличать, но никак не предаваться философии… эта мысль никак не могла прийти ЕЙ, потому что для таких мыслей существовали другие: рожденные или придуманные как раз для ТАКОГО. Какой-нибудь сложно устроенный Илья мог бы ТАК подумать — но не она, нет! Почему же именно она ни с того ни с сего решила: вдруг снег — это некий коллективный разум… информационная сеть, соединяющая всех и вся? И сейчас, пока эту сеть еще нигде не прорвали, пока не нарушили нейронные связи этого колоссального мозга, можно выйти и попасть куда угодно… найти любые контакты и решить все задачи! Все! Нужно только каким-то образом попасть внутрь этой сети. Найти портал. Вход. Мембрану. Прорваться. Возможно, это как войти в зеркало, когда на тебя оттуда смотрит не совсем ты. Кто-то очень похожий — но все же думающий и действующий по-другому… Да, и от этого совсем не похожий! Лишь оболочка… ВИДИМОСТЬ. Два разных человека. Жанна и Женя! Этой задачи она не решила. Возможно, потому что условия были, а самой задачи не существовало? Ну и бог с ней, с этой задачей, раз ее и вовсе нет. Тогда почему ей сейчас не спится? И она снова и снова прокручивает в голове все, в том числе и утренний разговор с Сашкой Бухиным.

— Нога болит? — Это дежурное, потому что надо же с чего-то начать? Надо приладить наживку, прежде чем забрасывать удочку, хотя ужасно совестно ловить на это немножко невзаправдашнее сострадание своего настоящего друга! Это… это называется НЕ ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ! По-ментовски, ага… Мерзкие вы, менты, полицаи, с примочками своими полицейскими! Да, так оно и есть… ВСЁ правда!

— Болит… — Голос у Сашки смурной, как низкое небо, серый, печальный…

— Сань, пусть тебе хоть таблетки обезболивающие какие!..

— Да пью…

— Я у Тима спрошу, может, он каких-то сильных принесет, которые после операции прописывают?

— Кать, ну что ты так волнуешься! Не надо мне сильных таблеток! Еще привыкну… Оно ж и должно болеть! Наверное…

Катя почему-то очень ясно видит, как Сашка морщится, потому что и вправду болит, и он дома один — Даша на работе, дочки-близняшки в садике… На столике рядом с кроватью все, что может понадобиться: книги, зарядка для мобильного, вода, чай, кофе, бутерброды, конфеты, печенье, апельсин… таблетки, влажные салфетки, детская раскраска, которую вчера притащила то ли Санька, то ли Данька, капли в нос — потому как Дашка в последний момент обеспокоилась — вдруг у него нос забьется, а он не знает, где капли, и будет страдать? А ей не позвонит, потому что звонить бесполезно: занятия, она выключает телефон. И она бегает по квартире, ища эти проклятые капли, потому что и сама не знает, куда их сунула, а Санька и Данька стоят в коридоре одетые и вздыхают. Никогда у него не случалось аллергического насморка — это у нее, Даши, бывает такое, так как она с химикатами постоянно, — но она чувствует себя виноватой, когда уходит от него каждый день. И потому она все оглядывается в дверях, и все возвращается — ей кажется, что она в очередной раз забыла дать ему что-то важное.

Катя сейчас точно так же чувствует себя виноватой — и потому, что сейчас спросит… ей нужно об этом спросить. Выяснить — вдруг условие спрятано именно там? И она узнает, и начнет решать, и найдет-таки этот ключ, вход, шифр, пароль!..

— Саш, я тебя сейчас спрошу, но, если не можешь, не говори, — скороговоркой начинает она. — Помнишь… — Она резко тормозит и затем выдыхает, будто отпускает педаль и плавно перекатывается через препятствие: — Помнишь, когда стреляли? Вы определили тогда… кто? — Вот оно — слово «кто», оно входит, будто ключ со всеми своими бороздками, и поворачивает… поворачивает…

— Думаю, Сорокина меня не убьет, если я скажу, да и тайны особой тут нет, — говорит простодушный Бухин, поскользнувшийся на банановой кожуре, — комедийный сюжет, ха-ха-ха… нет, не смешно! Больно, и на заваленном столике — карамельки, полупустая облатка анальгина и совсем новая еще какого-то обезболивающего, и вода, и апельсин, и книга… Но все равно придется вставать, стуча гипсовой ногой; неловко вписываться в поворот, хвататься за стену, пристраивать костыли — один непременно поедет и упадет, и дверь туалета из-за него не прикроешь как следует, хотя незачем ее прикрывать, никого нет дома… и долго еще не будет — до самого вечера. И он успеет прочитать всю книгу, и начать еще одну, и соскучиться, и приткнуть на живот ноутбук — хотя нет ничего гаже бесцельного и ленивого блуждания в Сети…

Все это Катя видит, будто ей демонстрируют документальный фильм на белом экране выпавшего снега… Или так выглядят слова, которые Сашка говорит… выглядят ПО-НАСТОЯЩЕМУ? Это их подлинные лица — слов, их облик, а не звук — ничего не передающий, ненастоящий… Потому что слова, оказывается, — это совсем не то, как они звучат!

— Короче, Кать, это совсем не в тебя стреляли. Просто случайный выстрел был — мальчишка пятнадцатилетний взял отцовское ружье — папаша охотник. Оно должно в сейфе храниться, но не было никакого сейфа — ну у кого он вообще есть, этот сейф? Лежало где-то в шкафу… Пацан взял и от нечего делать прицелился через окно. Говорит, куртка оранжевая была хорошо видна, он прицелился и нажал как бы стреляет, прикольно! А оно заряжено было, двадцатый калибр, и действительно ахнуло! Это же ты в оранжевой куртке была? Приколист сопливый… Но стреляли не в тебя и не в подругу твою, можешь успокоиться…

Да, она все правильно угадала — но ключ! Сложный ключ со многими бороздками, который она только что соорудила, чтобы войти ВНУТРЬ зеркала, внутрь этого дела… Ключ проворачивается впустую, ничего не цепляя, и еще, и еще, пока не вываливается и с лязгом не падает на пол. Она ничего не открыла этим ключом, потому что он вообще не от этого замка!.. Он ни от какого замка. И даже не ключ… так… сувенирная штука — из тех, что сделаны неизвестно зачем.

— Спасибо, Саш. Я спрошу у Тима насчет лекарства и заеду завтра, хорошо?

— Да не надо, Кать!

Как он не может понять — это ей надо привезти ему лекарство, это она чувствует себя обязанной!

— Ты мне лучше какую-нибудь книжку привези. У тебя новенького ничего нет?

Он прекрасно знает, что она не слишком сильна в чтении, но она неожиданно говорит:

— У свекрови навалом всяких новинок, по-моему! Вечером попрошу ее озвучить весь список. «Пятьдесят оттенков серого» для начала подойдет?

— Теперь уже ты прикалываешься или свекровь скомпрометировать хочешь?

— И то и другое, — чуть помолчав, сознается она.

Со свекровью у нее до сих пор напряженные отношения. Ей все время кажется, что Лидия Эммануиловна как-то по-особенному на нее смотрит.

— Кать, — прощается Бухин, — Спасибо, что позвонила! Привет всем нашим!

— Да, — рассеянно говорит она. — Да! Конечно!

По снегу внизу уже кто-то прошел… Протянулась первая цепочка… Разрушили? Или, наоборот, соединили? Указали направление?

— Ты что там мерзнешь на балконе? — вдруг раздается голос сзади, и она вздрагивает, потому что была уверена — Тим давно уснул и теперь не проснется до утра. — Бессонница? Ты смотри, как красиво! Снег выпал! А ты не спишь… О чем думаешь?

— О том, что мы все — ключи… — честно призналась она.

— Друг от друга?

— Возможно, что и от множества других вещей также… От тайн, бóльшую часть которых никто никогда не узнает… даже самые близкие люди.

— У тебя есть от меня тайны?

— Конечно! — удивилась она. — Как и у тебя от меня… и это правильно. Есть вещи, которые нам не хотелось бы обсуждать даже наедине… Вещи, которые и тебе, и мне хотелось бы забыть!

* * *

— Я ничего не забыла! — резко сказала женщина, которая когда-то была их мамой. И вдруг, на одну секунду, она словно выпала из реальности и подумала: нет, это все происходит не со мной! ИХ мама не могла говорить таким голосом! И… у нее не может быть такого лица: пустого, ничего не узнающего… ЧУЖОГО.

— Не морочьте мне голову! — снова произнес скрипучий голос, и она открыла глаза. — Ты зачем явилась?!

— Ей сегодня хуже, — почему-то виновато сказала сиделка, бесшумно взявшаяся неизвестно откуда.

— Ты ее все равно не поймаешь… она хитрая… хитрая! Приходила… вчера? Нет… позавчера! Купите мне календарь! Я не понимаю, какое сегодня число! Зима! Холодно! Много слов… не помещаются! Слово равно числу! Имя — это тоже число! Я хочу календарь! Мне нужно понять!

— Мы сейчас возьмем краски и будем рисовать! — мягко сказала сиделка, и Жанна взглянула на нее в немом удивлении. — И сразу все поймем… а календарь купим… обязательно купим… завтра!

Девушка… Жанна внезапно забыла ее имя и тут же подумала, что имя должно быть равно числу — боже, в этом что-то есть! Илья… Илья бы точно сказал — в этом есть не что-то, в этом есть все! Да, точно, девушку звали Саня… нет, Соня! Только одна буква… один какой-то знак… и все иначе! Звук… имя… личность… Какой знак, какая личность?! Куда ее заносит?! Неужели она тоже сходит с ума?! Да, в каком-то смысле сходит… нет, ее СВОДЯТ с ума! Очень целенаправленно. Методично. Устремляя только к одному выходу… Гонят, как волка в капкан… Будто к пропасти, в которую она упадет… непременно упадет… Потому что уже стоит на краю!

— Я прибиралась и нашла краски. Ей нравится. Я купила альбом и кисточки…

Как же она сама до этого не додумалась? Это ведь так просто! Мама задумчиво поболтала кисточкой в воде, набрала на кончик краски и провела линию, потом склонила голову и посмотрела. Полюбовалась: синее, в середине плотнее и сходящее на нет по краям. Даже если ничего не добавлять к этой полосе в центре листа, уже красиво. И это синее может быть чем угодно: морем, небом, лепестком цветка, горлышком птицы, крылом бабочки… мыслью… образом… числом… звуком… звоном… почему нет? Всем, чем угодно!

— У нее хорошо получается! — шепнула сиделка.

Ей просто бог послал эту Соню! В квартире вроде ничего не изменилось, но теперь она уже не казалась покинутой и запущенной. Местом, где не было календарей и поэтому остановилось время. Теперь время снова потихоньку пошло… затикало, заструилось, словно какая-то страшная бездна наконец заполнилась до краев и из нее начал медленно вытекать ручеек… синий? Синий в самой середине и совершенно прозрачный по краям, так что виден каждый камешек? Ручеек, из которого можно зачерпнуть и напиться? И к которому не страшно подойти — а к провалу она не подходила… боялась заглянуть… и увидеть? Рассмотреть?

— Не нужно об этом думать! — сердито сказала мама и набрала другой краски. На этот раз оранжевой.

* * *

Апельсин был оранжевым. Он лежал на снегу, и это было красиво. Неизвестно, кто его потерял. Катя как раз хотела купить апельсинов и шоколадку и заехать наконец сегодня к Сашке Бухину. Этот апельсин тоже был чей-то. Кто-то кому-то его нес. И… не донес. Как и она не доехала. Стыдно. Два дня прошло! Она обещала, в конце концов! У нее в сумке и книги, и таблетки… а вот теперь будет и апельсин. Она нагнулась и подобрала этот сгусток цвета — он был холодный и увесистый, и холод странно противоречил цвету.

Да, она попросила книги, хотя это было нелегко. Потому что позавчера вдруг она не выдержала и выложила все, что хотела сказать уже давно. Выплеснула из себя — внезапно и совершенно без повода, просто потому что ей показалось… показалось, что какое-то невинное замечание относится к тому, что…

— Я не хочу рожать детей неизвестно для чего, — резко сказала она и густо покраснела, чего при ее рыжих волосах лучше было не делать. Сразу становилась заметно, что она очень сердится. — Знаете… я ведь все время за людьми наблюдаю и выводы делаю — работа у меня такая. И часто-густо вижу таких мамочек… лучше бы им детей было и вовсе не заводить! Знаете, какое слово чаще всего говорят мамы своим детям?

— Какое же? — явно насмешливо за ней наблюдая, заинтересованно спросила свекровь.

— А вот такое: скорей! Даже вот так: скорей, скорей, скорей! Что ты плетешься… Ешь скорей! Играй скорей… когда же ты наконец вырастешь, надоело за тобой подтирать, прибирать, складывать… и вообще я с тобой никуда теперь и выйти не могу! Вот так! Я все это слышала своими ушами и… много раз! И тогда спрашивается — зачем?!.. — Катя едва сдерживалась, потому что к глазам вдруг подступили какие-то ненужные, незваные, непредвиденные и неожиданные слезы. Что это она и дома уже плачет?! Ведь тут ни Сорокиной, никого другого нет… и разговор даже начинался вполне мирно, но внезапно она съехала, слетела с катушек, и… — Я… я не хочу так! — с вызовом закончила она. — Наверное… я просто не рождена для того, чтобы иметь детей.

— Но есть же и другие матери, Катенька, — мягко произнесла Лидия Эммануиловна и, словно демонстрируя выдержку и хорошее воспитание, через стол протянула ей салфетку. — И вы их тоже все время видите! Ваша мама, например… Не думаю, чтобы вы сейчас приводили в качестве примера именно ее. Мне не кажется, что она когда-нибудь вас дергала, или торопила… или била, — осторожно и тихо закончила свекровь. У Кати даже дыхание перехватило, настолько ей стало неудобно, но… Она уже сказала «а» — значит, нужно сообщать и остальное.

— Она развелась с моим отцом, — наконец выговорила она. — Мне его не хватало. И я до сих пор не могу понять, почему она это сделала! — с вызовом закончила она.

— Почему же вы до сих пор не спросили ее об этом? Если вас долгие годы мучил этот вопрос?

— Знаете, есть вопросы, которые лучше не задавать… тем более своим близким.

— Да, я знаю… Так многие думают, — задумчиво произнесла женщина, которая всегда казалась Кате холодной, чопорной и враждебной. И сегодня она тоже видела ее именно такой. Несмотря на мягкие манеры и тихий голос. Можно давить на человека и тихим голосом… так, наверное, получается еще эффективнее! Толку, что Сорокина все время орет и брызжет слюной — это разве на попавшихся на горячем мальчишек действует. Ну и на нее… немножко. Потому что у нее совсем развинтились нервы, кажется…

— А потом, бывает, когда осознаешь ошибку, вопрос задать уже и некому… — продолжила женщина напротив, вдруг опустив глаза на свои переплетенные и туго сжатые пальцы. — Раз уж у нас с вами такой разговор вышел, Катя, и нам никто не мешает, я, пожалуй, расскажу одну историю… Ее никто не знает — ни мой муж, ни тем более Тимур. Потому что… ну, скажем, потому что не было случая им ее рассказать. — Свекровь вдруг подняла глаза и выдохнула, будто оценивала препятствие или собиралась прыгнуть с вышки в воду. — Так вот, Катя, моя родная мать была эмоционально холодным человеком. Она была прекрасный профессионал, блестящий, можно сказать, но… при этом она не любила ни своего мужа, ни своего ребенка. То есть меня. Наверное, это не так бросается в глаза, как то, о чем вы сейчас сказали: скорей, скорей… но… это очень мучительно. И для ребенка, который этого не может до поры до времени понять, это мучительно вдвойне. Который изо всех сил старается… заслужить любовь. Идет для этого на разные ухищрения… например, влезает к матери на колени, заглядывает ей в глаза… — свекровь тяжело сглотнула, — это… это очень унизительно. И отвратительно то, что выросший ребенок помнит об этом унижении всю жизнь. Как его заставляли выпрашивать!..

Лидия Эммануиловна вдруг резко поднялась и отвернулась к окну. Катя замерла, потому что поняла — ее гордая, холодная свекровь сейчас тоже прячет слезы. Которых никто никогда не должен видеть. Чтобы никто не подумал, что она, эта успешная, независимая и многими нелюбимая за несгибаемый характер и слишком резкие мнения женщина, могла у кого-то что-то выпрашивать!

Безмятежно тикали часы с мудростью тех, кто закрыл уши, глаза и рот и впал в нирвану ничегонезамечания… Где-то за стенами, вверху, внизу, рядом, жили своей жизнью какие-то люди, с которыми Катя так и не удосужилась познакомиться, — возможно, они были хорошими отцами и матерями, никуда не торопящимися, никого не бросающими… Хотя таких людей, наверное, и в природе не существует?

— Что делает нелюбимый муж? — ровным голосом продолжила свекровь, словно читая лекцию студентам. — Обычно он от жены уходит, так? Вот вы сейчас сказали, что не знаете, почему ваши родители развелись. А я не знаю, почему мои родители НЕ развелись! Вернее, я долго об этом не догадывалась. Потому что мне некогда было думать: я только и делала, что из кожи вон лезла, чтоб урвать хоть капельку материнской любви. Чего я только не пробовала! Училась на сплошные пятерки, научилась готовить, в комнате всегда был порядок… Я и в кружки записывалась, и умные книги из библиотеки таскала — и все ждала, что она меня хотя бы мимоходом похвалит! Подойдет, обнимет и даже не скажет, что любит, нет, — скажет, что она мной гордится… хотя бы…

Лидия Эммануиловна стояла ровно и прямо, и ее широко распахнутые глаза были устремлены не на невестку, нет, — она видела что-то ЗА Катей… Она смотрела в прошлое… туда, где очень одинокая девочка жила так, как этого никогда не требовали от нее, Кати, — чтобы получить то, что она сама получала от своих родителей сполна, никогда не прося. Она получала это даже тогда, когда они развелись, — от каждого в отдельности… и они радовались, давая ей это… Оказывается, это и было ГЛАВНЫМ… а она и не знала!

Катя внезапно с ужасом увидела, что ее непробиваемая свекровь уже не прячет слез… Они катятся прямо из ее широко раскрытых глаз — а она их даже не замечает!

— Извините… — пролепетала она. — Я… я не хотела… — Она невольно привстала, но свекровь жестом остановила ее.

— Нет… не надо! — сказала она, достала такой же безупречный, как и та ее жизнь, о которой она повествовала, платок и осторожно промокнула глаза. — Простите, Катя, — сказала она прежним голосом. — Просто… не сдержалась. Этого нельзя вспоминать. Так же как нельзя пытаться заслужить любовь. Это дар: одному дается ни за что, просто так, а другой может костьми лечь, и все напрасно. Я выросла без материнской любви и с очень небольшой долей отцовской — потому что отцу тоже было несладко. Он мог бы мне помочь, но все его эмоции уходили на вечную борьбу с отвращением собственной жены… И он стал пить. Они скандалили. Каждый вечер. Ни дня не пропускали… — Свекровь горько усмехнулась. — В конце концов разъехались по разным комнатам, благо квартира была большая, но… не развелись! И так и жили до самой ее смерти. Я уже успела и замуж выйти, когда мама заболела. Я была к тому времени достаточно опытным диагностом: сразу увидела, что случай безнадежный. Так оно и вышло. Отец пил, плакал и ухаживал за ней… И чувствовал себя виноватым — за то, что давно разлюбил, наверное. Да, вы правы, Катя, — она покачала головой, — есть женщины, которым просто противопоказано иметь детей! И вообще иметь семью. Их удел — работа, карьера. Они счастливы этим, и другого им просто не надо. Я сто раз думала об этом, сто раз мысленно ее упрекала: зачем она сломала жизнь отцу? Который провел эту свою единственную жизнь как попало… скандалил, ненавидел, пил. Но… если бы она не вышла замуж, я бы не родилась. Я часто и об этом думаю. Нет-нет… — Свекровь снова жестом остановила ее, хотя Катя и не собиралась ничего делать. Или она все же двинулась навстречу этому страданию, непроизвольно? И Лидия Эммануиловна неверно это истолковала… или истолковала ОЧЕНЬ верно? — Ничего не говорите… и не спрашивайте… пока, — продолжила она. — Я САМА хочу выговориться. Да, она умерла. А через год отец снова женился. На женщине, которую знал тридцать лет, но не обращал на нее никакого внимания… Не красавица… возможно, в молодости и была привлекательной, но время, как говорится, ушло. И далеко не такая умная, какой была моя мать, и карьеры не сделала, но… она была добрая. Очень добрая и любила его. И он ее тоже любил. И… он больше никогда не пил. То есть совсем. Удивлялся даже сначала, говорил: «Наверное, вы с Тариком меня как-то закодировали или лекарство какое-то тайно подсыпали, потому что не тянет, вот вообще ничего не хочу, даже пива!» — Она улыбнулась и просветлела. — Он не понимал, что его жена и есть его лекарство… живая вода… и ему не нужно теперь никакого алкоголя. Они прожили вместе восемнадцать лет. Помню, они только поженились и папа пришел к нам — глаза сияют, сел и говорит: «Знаешь, Лидусь, а я только сейчас, почти в шестьдесят, понял, что такое семейное счастье и зачем люди женятся!» Вот как бывает… И только тогда я, взрослая уже совсем женщина, у которой даже ребенок уже был взрослым, набралась смелости и спросила: «Пап, а почему ты с мамой не развелся, когда я еще маленькой была?» Он очень озадачился, но ответил: «У меня же ты росла… Как я мог уйти? Тебя бы суд отдал матери. Суд всегда так поступает». Я не удержалась и спросила: «А ты не подумал, что я с тобой бы ушла? Я не хотела с ней жить! И никакой суд меня бы не остановил». И мой отец не нашелся что ответить, просто смотрел на меня… Ему подобное и в голову не приходило! А ведь все, все могло быть по-другому, решись он на развод! Не было бы вот этих пустых лет без любви, и он был бы счастлив, и я была бы счастлива, и она, наверное, тоже. Потому что мы не раздражали бы ее: я своими постоянно требующими чего-то глазами и он… одним своим присутствием. И, возможно, она не заболела бы так рано и не умерла. Потому что не было бы скандалов, пьянства, этих злых слов каждый день, каждый час… тоски… Они оба не хотели домой возвращаться… как каторжники в свою тюрьму… Недаром врачи утверждают, что рак — это болезнь тоски и безысходности… Да…

— Не надо… не надо больше! — воскликнула Катя, потому что все это было невыносимо больно слышать и слушать…

Она вскочила и, сама испугавшись того, что делает, неожиданно сильно обняла свекровь за плечи. Плечи вздрагивали — они были теплыми и… родными? Нет, пока, наверное, просто теплыми… И еще это были плечи женщины, которая, выросши без любви, сама этот дар получила: Катя это знала. Потому что Тим явно вырос в любви, большой любви — и материнской, и отцовской. Полной любви — иначе он не был бы таким, каким стал.

И еще Катя поняла: эта женщина, кажется, уже простила ей то, что она никогда не родит ей внуков.

Но от этого знания ей почему-то стало пронзительно больно.

* * *

— Больно, больно… Почему-то все спрашивают про больно и никакая собака не спросит: «Неудобно? Чешется?» — Сашка Бухин был неожиданно весел и даже насмешлив. — Потому что ужасно чешется… там, под гипсом. И неудобно — такая бандура! И из дому не выйдешь…

— Чешется, наверное, потому что заживает, — рассудительно сказала Катя. — Я тебе тут книжек всяких принесла. И апельсинов… И конфет, и шоколадок от всех… Сам можешь не есть, если не хочешь, малявкам своим отдашь… Ой, прости, я и забыла, что у твоих аллергия на шоколад и апельсины! Я ж еще и два киндера принесла, а это тоже шоколад! Ну честно, Саш, я не нарочно! В следующий раз принесу груши и хурму… или яблоки! Ух ты, какой гипс красивый! Ну, теперь понятно, почему с ним нельзя из дому выходить, — хихикнула она. — Потому что снимут и продадут как художественный экспонат!

— Это Санька с Данькой его так расписали! — сказал польщенный Бухин. — Дашка им для этого специально новые фломастеры купила. Они каждый вечер из садика являются и ищут какое-нибудь свободное местечко, чтобы еще что-нибудь изобразить. Дашка сказала, что после того как мне его снимут, она этот арт-объект на стенку повесит. Только он уже очень грязный…

— Саш, спасибо тебе, что сказал, что не в меня стреляли, — быстро проговорила Катя. — Знаешь… просто камень с души…

— Ка-а-ать… ну как бы я тебе не сказал? Мы же все-таки напарники. И друзья. Так что не переживай. А за книги тебе отдельное спасибо. Я с экрана совсем не люблю. Пробовал аудио — опять-таки не мое. Сначала вроде ничего, а потом начинаю думать про что-нибудь и теряю нить. Вдруг опомнишься, а ты уже где-то на середине — и о чем говорят? А кроме того, с этими костылями ноутбук не так-то просто с места на место перетаскивать, а в постели лежать я не люблю. Мне тут больше всего движения не хватает. Я привык к физическим нагрузкам… Сволочь какая-то кинула на лестнице кожуру! А если бы не я? Вдруг бы ребенок поскользнулся?!

Внезапно она тоже подумала, что потеряла нить, оттого что все время сворачивала на свое, все время сбивалась… Или все-таки не было ее, этой нити? И ничего не было, кроме случайного выстрела, который и убедил ее больше всего остального, что за Жанной и в самом деле ходит убийца!

— Я тебе еще книжек привезу, — пообещала она. — Свекровь очень много читает. Все время что-то покупает…

— А что покупает? — тут же оживился друг.

— Саш… ну не знаю я что! Мне к ним неудобно заходить… Я попросила — она мне подобрала, и все.

— Что, плохие отношения? — прищурился проницательный Бухин. — Строят? Дедовщина?

— Нет, я бы не сказала, — честно призналась Катя. — Свекор вообще ко мне очень тепло относится, а свекровь просто сложный человек. Ну и, наверное, они мечтали, чтобы Тим привел в дом что-то более соответствующее — там же врачи в трех поколениях, если не в четырех… А он — здрасьте! — приволок какую-то рыжую постовую милиционершу, которая в своей жизни прочла три с половиной книги: одна — Уголовный кодекс и две телефонных.

— А половина? — хрюкнул смешливый загипсованный. — Половина какая?

— От которой вторую половину оторвали и в туалете на гвоздик повесили! — отрезала рыжая постовая. — Без названия!

— Зато ты узнаешь финал, — пообещал он.

— Ага, — кивнула она. — Финал будет просто феерический!

* * *

— Феерия, — смеясь, говорила Женька. — Цирк бесплатный!

— Платный, — поправляла ее сестра. — Платный цирк на воде. Бесплатный — это сыр в мышеловке.

Женька снова смеялась. Ах, какой у нее был смех! Кто говорил, что сестрички были совершенно одинаковыми? Да их по одному смеху можно было различить — у Жанки так смеяться никогда не получалось. Женька смеялась беззаботно. Ни о чем не думая. Жанна вот всегда думала — в отличие от своей безмозглой сестрицы, которая жила какими-то эфемерными эмоциями! А Жанна думала! Просчитывала варианты. Искала свою выгоду. Женька, простушка-пастушка, все бы делала ради одного удовольствия — своего или чужого. Толку от удовольствий, когда они не приносят дивидендов? Поэтому Жанкин цирк был всегда платный, причем ключевое слово здесь было «всегда».

Они приходили в гидропарк, на пляж, как только вода прогревалась и на берегах появлялись шумные компании. Выбирала Жанка — и неизменно безошибочно. Подходила к компании подростков, среди которых всегда находилось два-три качка-позёра, раз за разом картинно бросающихся в воду, подныривающих под самое дно, а потом пробкой выскакивающих метров за семь-восемь, иногда и десять — впечатляет! Сидела, наблюдала, потихоньку втягивалась в разговор. А затем заявляла, что одним нырком может переплыть на другой берег. Конечно же, ей не верили. Начинали вышучивать. Она злилась — то ли напоказ, то ли даже по-настоящему… входила в роль, как хорошая актриса, которую иначе не почувствует публика. «Все нужно делать по-настоящему, иначе это — плохое кино», — любила повторять она. Да, у нее кино всегда получалось высший класс. Когда неизвестно откуда взявшуюся красивую и самоуверенную девчонку начинали высмеивать уже подружки качков, Жанна понимала, что зал дозрел. Она вставала, небрежно проводила по загорелым, длинным и стройным ногам, отряхивая с них песок, и говорила, что готова доказать.

— Спорим на полтинник? — щурилась она, доставая из кармашка джинсов довольно крупную по тем временам купюру. — Ну что? Обосрались?

— У меня полтинника нет… — обычно не выдерживал кто-то. — Спорю на двадцатку!

— Двадцатка против полтинника? — уничижительно улыбалась она. — Хороший спор!

— Я добавлю. — Кто-нибудь клал на двадцатку сверху.

Потом добавлялось еще и еще. Пока не получалась симпатичная денежная горка. Иногда даже очень симпатичная. Потому что риска у принявших странное пари не было никакого — одним нырком преодолеть расстояние в сорок-пятьдесят метров, пусть и в самом узком месте, не удавалось еще никому, даже здоровенным дядькам с косой саженью в плечах и легкими, словно кузнечные мехи.

— Хорошо! — говорила Жанка, щелкнув пальцами и будто примериваясь к расстоянию между берегами, в то время как подружки споривших уже прикидывали, какое мороженое выберут с халявного выигрыша. — Дайте мне три минуты, и… поехали!

Она садилась у самого берега, сосредоточивалась и глубоко, напоказ вдыхала и выдыхала. Цирк на воде начинался. Жанна отходила подальше, разбегалась и красивой дугой, почти без брызг уходила под воду. Ныряла она и вправду суперски — но фокус состоял не в этом. Главное — чтобы рядом были камыши, или поворот берега, или, на худой конец, какая-нибудь шумная и большая компания, чтобы перекрывать обзор. Потому что плыла она, разумеется, не на другой берег, а к выбранному укрытию, где и выбиралась на сушу без лишнего шума, не привлекая ничьего внимания. На руку феерии, или иллюзиону, работало и то, что по сторонам обычно никто из спорщиков не глазел — все они напряженно всматривались в место, где предположительно должна была показаться голова бесшабашной девчонки. Потом компания начинала волноваться: да где ж она, та, что так опрометчиво оставила на песке свои шмотки и деньги?! Где, в конце концов, эта сумасшедшая девка, утонула, что ли?!

Хронометраж был выверен до секунды: появись она раньше, чем средний пловец переплывает эти взбаламученные, бурые воды, кишащие желающими вкусить незамысловатого отдыха горожанами, они бы непременно догадались. Женька появлялась у самой кромки противоположного берега уже тогда, когда все без исключения вскакивали и начинали суетиться, размахивать руками, ахать, шаря глазами по сторонам и ища спасателей.

Она выныривала, когда накал доходил уже до предела, и, словно с трудом, со всхлипом втягивала в себя воздух. Особо стараться ей не приходилось: плавала и ныряла Женька куда хуже сестры и надолго задерживать воздух не умела. Жанка — та свободно держалась минуту, полторы и даже дольше, а Женька обычно сдавалась после сорока томительных секунд — больше не могла. Появлялась она из воды, весьма натурально пуча глаза, хватая кислород, и стояла так, качаясь от напряжения, — впрямь пловчиха-рекордсменка, необъяснимый феномен природы. Затем оборачивалась, находила нужную компанию глазами и махала всем рукой.

Обычно к ней на другой берег отправлялась все та же пара-тройка лидеров: теперь уже вежливо-притихших, озадаченных и впечатленных. Садились рядом, но не впритык, уважительно поглядывая на выжимающую воду с длинных черных волос незнакомку. Водную нимфу, не иначе… или эту, может, ну, которые в телике под музыку ныряют практически одинаковым десятком и там, под водой или даже на дне бассейна, выстраивают руками-ногами всякую фигню… Синхронное плавание, вот!

— Ну что, поплыли? — отдышавшись, спрашивала она: та, которая уже была Женькой, — но кто бы их различил, во всяком случае, не эти!

Выигравшая уже не спеша, безо всякого позерства входила в воду, так же не спеша, с достоинством плыла, выбиралась на берег под восторженное улюлюканье — и даже иногда под аплодисменты, — но не обращала на это особого внимания. На вопросы, сыплющиеся градом, обычно отвечала сухо, вежливо, неинформативно и односложно. Имени своего не называла никогда. Вытиралась, натягивала штаны прямо на мокрый купальник — всегда цельный, без веревочек и финтифлюшек, потому что однажды Жанка зацепилась такой штукой на труселях за коварную корягу у камышей и действительно едва не потонула, невольно поставив персональный рекорд пребывания под водой. Кроме того, такой купальник точно намекал на некий профессионализм… то же синхронное плавание, например.

Деньги небрежно сгребались и запихивались в карман. Цирк был завершен, и больше им тут делать было нечего. Черепаха уже обогнала зайца. А девчонки проспоривших клоунов могли забыть о мороженом, пиве или сигаретах, но были рады тому, что незнакомка отчаливала, — слишком серьезной соперницей она теперь была.

Такие представления они устраивали не больше двух раз в неделю и непременно меняли места — боялись примелькаться. Если бы пляжный сезон не был столь ограниченным, они бы непременно попались, но такого не случилось ни разу. Жанна как вдохновитель и мозговой центр шоу пыталась разработать другие схемы быстрого обогащения, основанные на их феноменальном сходстве, но дура Женька неизменно протестовала. Говорила, что карманные деньги можно заработать честно… будто был какой-то особый криминал в том, чтобы раскрутить на сотню-другую заносчивых лохов с их подружками-лохушками с пляжа! Женька же охотнее подряжалась раздавать листовки у метро, париться в самую жару внутри поролонового зайца в парке — словом, не умела поймать кайф, словить адреналин, достичь высшей точки некоего наслаждения… Скучная она была и слишком правильная, эта Женька!

Отчего же теперь она так часто ее вспоминает — ту, прежнюю, худую, загорелую до черноты, чуть более застенчивую, чем сестра, и гораздо более ранимую?

Зачем ворошить прошлое, которого уже нет?

Какой в этом прок?

Она все равно ничего не вернет!

Потому что все это давным-давно пропало.

* * *

— Илюш, ты не видел тетрадь толстую… темно-красную? Пропала куда-то!

— Родная, остановись, ты уже весь дом перевернула с утра! Что за тетрадь?

— Темно-красная, очень толстая… это даже не одна тетрадь, а две, соединенные вместе…

— И что в этих тетрадях? Утерянный роман Паустовского «Калуга»?

— Какая разница что! Они лежали в моем столе! Я их никогда никуда не перекладывала! Это… это очень личная вещь!

— Прости, — муж мгновенно замкнулся, — но я уважаю твое личное пространство и никогда бы ничего не взял без твоего ведома!

Жанна рухнула на край кровати и закрыла лицо руками.

— И ты меня, пожалуйста, прости… Я ничего такого не хотела сказать. Просто это действительно очень личное… и оно пропало! Исчезло… И я в самом деле уже весь дом перерыла… и…

— Ну ладно… Ну не плачь! Ну что ты как ребенок! Куда ему деваться, если, как ты говоришь, не выносила эти артефакты из дома? Кстати, о ребенке: в Антошкиных игрушках смотрела?

— Илюш, ну как бы это туда попало?! — спросила она, все еще обливаясь слезами, но уже подпадая под его утешительную уверенность, что тетрадь — та, в которую она записывала ВСЕ, — вовсе не исчезла… она до сих пор где-то здесь. Просто она сама положила ее не на обычное место или оставила на столе, а Тошка стащил… и уже распотрошил для каких-то своих поделок, или изрисовал карандашами, или…

На самом деле она знала, что не могла забыть ЭТО, или не запереть ЭТО в столе, или позволить, чтобы ЭТО, предназначенное только для ее глаз — неправда, что дневники пишутся для того, чтобы их в конце концов прочитал кто-то другой! — чтобы ЭТО нашел Илья! Или даже Тошка… сын не мог ничего сделать с тетрадью, потому что он не мог ее взять! Тогда кто? КТО?!

У нее, наверное, был такой жуткий вид, что муж поспешил выдвинуть еще одну версию:

— Ты вчера к маме ходила. С собой не брала?

Она не брала тетрадь… или же взяла, сама того не заметив? Просто положила в сумку… случайно. И что, там тоже случайно выложила? Даже находясь под гипнозом, она бы этого не сделала! А что же она тогда сделала? Что она сделала?!

Она слишком много чего сделала!

Слишком много!

Но об этом никто не должен узнать!

Однако зачем тогда она вела этот чертов дневник?! И зачем призналась, что он у нее есть… был!

— Джен…

— Не называй меня этим идиотским именем! — завизжала она. — Я не Джен! Я Жанна! Жанна! Жанна!!!

— Хорошо… — Он запнулся и с явным трудом выговорил: — Жанна.

* * *

Жанна? Да пусть, если вдруг у нее возникла такая прихоть! Пусть будет Жанной, потому что роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть… Нет! Он тут же ощутил мгновенный протест: неприятие, отталкивание, отстранение… Именно нет! Он не хочет так… потому что так уже пробовал и ничего не получалось? И он не хочет возвращаться назад, туда, где НУЖНО было так называть! А теперь — приведи она ему хоть бесконечное множество причин, зачем бы ему следовало так сделать, а ей — БЫТЬ этой самой Жанной — нет, нет и нет! Однако она не хочет называть причин, а он не хочет ее к этому принуждать. Потому что все эти методы изощренного насилия — это так называемое СОСУЩЕСТВОВАНИЕ в семье… вся эта цивилизованная инквизиция ему глубоко… Что — глубоко? Чужда? Противна? Или так происходит именно потому, что его тоже принуждали БЫТЬ, КАК ВСЕ, и он до сих пор это помнил? Принуждали везде: грубо, тычками — в школе и исподволь, маленькими шажками, но все же достаточно чувствительно — дома.

С того времени и до сегодня он порой чувствовал, как в голове бывает полным-полно чужих мыслей, которые неизвестно какими путями туда просочились. Теперь он не допускал насилия над своей личностью — но вот что бывает, когда ты растерян! Что же говорить о детстве, когда еще не умеешь — не умеешь ничего: ни сопротивляться, ни отстаивать свое, собственное, не умеешь даже самого малого — закрыться и не впустить чужое! И свое вытесняется, исчезает, девается неизвестно куда, а его место занимает то, что тебе не нужно: и пусть оно сто раз прекраснее твоего, еще не оформившегося, не готового к самостоятельной жизни, еще не родившегося даже — но…

«Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет». Это только на бумаге писалось сотни тысяч раз, а уж проговаривалось!.. Нет, сейчас он не хочет даже Шекспира! Избито… все избито! И самое страшное даже не то, что кто-то хочет высказать СВОЮ мысль, а как раз то, что этот кто-то не делает этого! Люди в большинстве случаев не высказывают собственного, потому что оно не такое красивое, не такое емкое, не такое пафосное! Не бьет сразу по всем чувствам… поэтому все ищут цитаты! Берут чужое, не думая, что оно никогда не станет своим! И сколько НАСТОЯЩИХ слов пропало зря, потому что они НИКОГДА НЕ БЫЛИ СКАЗАНЫ!

Да, свое заменили чужим. Суррогатом. Подобием. Фарфоровыми фруктами — красиво, глянцево, не портится и без малейшей червоточины! Ничего, что нельзя употребить по прямому назначению, — зато можно хранить почти вечно! А еще можно взять красивую штамповку и в рамочку золоченую вставить! И будет почти как оригинал!

Роза пахнет розой? Розы бывают и вовсе без запаха! И без шипов, и цвет у них у всех разный! И одни доверчиво раскрываются, словно ладонь ребенка, показывающего тебе самое заветное, другие же — никогда! Так и умирают, сникая на стадии бутона… не показав сущности, зрелой середины, того, что ВНУТРИ; не достигнув старости, не осыпав лепестков… Странно, что, увядая, многие цветы иногда пахнут особенно сильно и пряно — перед тем как начать источать аромат смерти, разложения… прямой помойки.

Женщина, которая этим вечером пыталась обидеть его, пахла страхом. У страха был свой, только ему свойственный, едкий дух, распознаваемый им безошибочно. Было еще что-то… он не разобрал что. Потому что так же сильно, как и страхом, от нее пахло любовью. Которую она зачем-то сейчас пыталась спрятать. Зачем? Что она хотела изгнать или позабыть? Что посчитала постыдным или несовершенным, когда у них все было так хорошо? Когда наконец все стало НАСТОЯЩИМ?

Ему не нравилось, когда он не понимал, что происходит, — а сейчас он не понимал. Ему хотелось подойти к ней, спросить, но… Ее страх даже сквозь любовь отчетливо отдавал непреклонностью: она боялась, но все равно собиралась сделать по-своему.

Что-то происходило… что-то нехорошее? Да! И хотя он вроде бы получил ответ: его жена, видимо, не совсем здорова, ей бы отдохнуть, — между строк отчетливо сквозило: ей нужно лечиться. У нее невроз или как это еще называется? Синдром Мюнхгаузена? Это когда человек всеми силами старается привлечь к себе внимание? Но она не такая! Ей не нужно внимание… такого сорта! А что ей нужно? Тетрадь, которую он никогда не видел и которую она якобы потеряла? Неужели это просто новый виток? И теперь она будет разыскивать свои якобы пропавшие вещи? Нет. Здесь что-то другое! И еще: она не притворялась! Потому что страх ее не был притворством!

Он помнил — нет, вернее, ВСПОМНИЛ, что в те самые дни от нее пахло страхом с такой сногсшибательной силой, что даже он забеспокоился! И поехал к Антону… и пытался донести до той, которая была названа кем-то когда-то именем Катя, что происходит с его женой. У него не слишком хорошо тогда получилось, потому что все время сбивало это имя — Катя. Никакая она была не Катя! Как и Жанна была никак не Жанной… Странно, что люди не пытаются присмотреться к только родившемуся НОВОМУ человеку: кто он? Какое СОЗВУЧИЕ? Соединение красок, запахов, звуков… полутонов, которые год от года будут проявляться, крепнуть, вызревать… И как мало имен в мире, но даже и тех, что уже есть, люди не используют сполна, идя все теми же проторенными дорожками, что и сотни поколений до них. И только некоторым везет: Илья — имя, данное ему наверняка случайно! Странно, что оно попало в точку: но так тоже бывает. Когда первый же выстрел неумелой руки оказывается прямо в середине мишени. Однако в основном такие выстрелы попадают куда им и положено: в небо, в снег, в туман, в горящий закат… да что ему станется, закату? Он умрет сегодня вместе с нелепым именем. А завтра будет новый! Или имя летит и пытается прицепиться к человеку, случайно прошедшему рядом. Человеку с другим, но таким же нелепым, ничего о нем не рассказывающим именем. И ему бы назваться, как то, что приснилось накануне родов его матери: приснилось единственно правильным кодом, ключом, звукорядом, цветовым сочетанием, всем вместе! Когда уже научатся записывать это?! И когда люди перестанут удивляться случающимся промелькам НАСТОЯЩЕГО? И не спрашивать с испугом самих себя: вот это, только что — ЧТО это было?!

Он знал, что назовет сына колокольным именем: Ан-тон. Которое будет менять тон, крепнуть и глубже звучать год от года — и в этом будет только логика, только ПРАВДА. В имени Жанна не было правды… Оно, наоборот, все мельчало, обесценивалось, протиралось, линяло, рвалось на части… Оно было чужим и случайным — как подобранная на дороге бумажка, обрывок текста… Оно ни о чем не говорило… как и имя Катя. Катя — это наивное, с торчащими кудряшками, как ни причесывай, все равно не соберешь: вечно махрится по всей голове, выбивается то на виске, то сзади… Катя — это один носок всегда спущен и у юбки то подкладка отпоролась, то змейка разошлась… Катя — это ситцевое, именно ситцевое, а не батистовое Настя, или сатиновое прочное Татьяна, или трещащее ацетатными искрами Юлия, или же Полина — имя из натурального шелка, гладкого, тяжелого… Катя — это румянец на щеках, вот тут, тут угадали, как она краснеет, эта Катя! Но больше… больше ничего…. Как жаль! Он бы придумал ей более подходящее имя — но что ему Катя! Когда рядом мучилась Джен-Дженни-Йена… птичка! Кто прав? Она, он, девушка с неподходящим именем Катя и нервным, неровным закатом румянца?

Может, в самом деле та, что потребовала звать себя Жанной, что-то ищет… Ищет и не находит? Он ей чего-то недодает… да! Каких-то витаминов любви… И как можно было ему — ему! — замкнутому, зацикленному на себе, повернутому вечно в себя, вовнутрь, — как можно было ему вообще к ней приблизиться?! Он не мог дать ей того, чего она хотела, — и столько, сколько она хотела. Не потому что у него этого не было — напротив, у него ЭТОГО было в избытке! Но если говорить, повторять это слово, которое она желала слышать каждый день, оно сначала потеряет звучание, а потом и вовсе станет ничем! Как объяснить, что даже у слов — и в первую очередь у слов! — истирается оболочка, а потом и распадается, и то, что было в нее облечено, испаряется без следа? Становится розой без запаха… а потом и той, что внезапно приобретает запах: но это уже дух тления, распада, конца.

Снег не всегда пахнет снегом, зима — зимой, так же как музыка не всегда бывает звуком. Наверное, это порой невозможно представить… и он — не тот, кто может это внятно объяснить. Более того, он не хочет этого объяснять. Неспособен. Как некоторые неспособны понять бесконечность Вселенной и конечность жизни.

Он любил ту, что спала — или не спала? — в соседней комнате; он любил ее бесконечно — или конечно? — с того самого дня, когда она шла по улице, будто по тоннелю из поставленных друг против друга зеркал, и держала в руках цветы — желтые, бессонные, цветы-якорь, цветы-знак, цветы-ключ.

Он просидел тут, раздумывая, как ей помочь в этот раз и как ЗАСТАВИТЬ принять помощь! — принять, не разрушив и не сломав ничего, что они выстроили вдвоем в их собственном зеркальном тоннеле. Ночь уже заканчивалась, шла на убыль, менялась, линяла, будто змея, и выползала из старой кожи: начинался рассвет. Та же змея становилась утром: свежим, обновленным… хотя до этого еще далеко. Он успеет. Постарается успеть. Еще не поздно содрать с себя все, словно ставшую тесной кожу — оболочку, кожуру… УПАКОВКУ. Снять, как оболочку со слова: не рассыпав, не растеряв, не смяв содержимого. Которое тоже постоянно меняется… и меняет тебя самого. Снять — и предъявить самую суть. Ему кажется, она сумеет… она поймет!

— Ты спишь? — спросил он осторожно, хотя уже по ее дыханию с порога услышал, что она не спала. Что не могла уснуть. И даже не попыталась.

— Я?.. — спросила она испуганно и сделала только половину вдоха. Сердце же ее между тем стукнуло три, нет, четыре раза, а потом и вовсе сбилось с ритма.

Он слышал это — и его собственное сердце сжималось от боли, от сочувствия, сострадания, желания помочь… которого она не принимала, как не принимала и всего остального.

Почему?!

Почему, когда он решается принести ей всего себя, все оказывается напрасно?!

Он не мог этого понять. ПОКА не мог. Но он старался. Старался прорваться сквозь всё возводимые и возводимые ею стены, преграды, препоны, тупиковые ложные ходы… ведущие в никуда зеркальные тоннели без отраженного в них света от желтых цветов. Без ее лица, повернувшегося к нему только на одно мгновение, но в то же мгновение узнавшего его! И отринувшего! И отказавшегося!

Но он попытается еще раз. А если будет нужно — то и еще.

— Это я, — сказал он тихо.

Зачем сказал, когда мог не говорить? А зачем мы даем имена людям, и предметам, и запахам, и звукам, и даже чувствам? Даем имена ложные и настоящие, придуманные и подлинные? Имена-подделки — и порой такие искусные подделки, что от настоящих не отличишь! Имена-мистификации, имена-шоу, имена-тюрьмы, которые только и делают, что всю жизнь держат владельца под замком! Мы даем имена еще и потому, что без них ДРУГИЕ не узнают очевидного! Не могут этого сделать. Не умеют, пока не прикажут: «Брось костыли и ходи!»

Сними с себя свое имя, сбрось его! Потому что тебе уже не нужны никакие подпорки!

Ты выросла, ты переросла ВСЕ имена.

Птичка моя, роза с самым сильным запахом, женщина без одежды — потому что одежда тебе тоже не нужна! Моя Вселенная, мое совершенство, моя ДУША!

Он не будет все это говорить ей сейчас. Потому что не сумеет передать бедными, несовершенными словами? Или потому что не хочет? Или оттого, что мысленно говорит это ей постоянно, говорит всякий раз — прикосновением? Взглядом?

Или он промолчит, потому что она все равно сейчас ему не поверит?

— Это я… — еще раз повторяет он. Зачем? Он и сам этого не знает.

Это.

Я.

* * *

— Это я, Жанна… Скажите, Соня, я вчера у вас не забывала такую большую толстую тетрадь? Темно-красного цвета… Нет? Да вы не волнуйтесь так, ничего ценного… просто личные записи… в основном кулинарного свойства. Как мама? Очень хорошо! Я заеду в конце недели, привезу деньги и лекарства и тогда сама посмотрю. Знаете, столько лет их собирала… для женщины это очень важно!.. Да, это прекрасно, что вы меня понимаете! Да, если можно, посмотрите, пожалуйста, еще и в той запертой комнате, я тоже там всегда раздеваюсь, может, я ее там выложила? Нет, я не тороплюсь… я подожду… Буду очень благодарна… Нет? Ну, значит, оставила где-то еще… До свидания.

Она точно знала, что звонила и беспокоила сиделку напрасно. И что она не брала вчера тетрадь с собой. Она вообще никогда ее отсюда, из этого дома, не выносила! Но… куда же тогда она исчезла?!

Вывод напрашивался только один: кто-то сделал слепки с ее ключей, включая и этот, от стола, и проник к ним, туда, где они всегда чувствовали себя в безопасности… Где спокойно засыпали, ходили полуодетые, а то и вовсе безо всякой одежды, обнимали ребенка, садились спиной к двери, приникали друг к другу и проникали друг в друга так, что забывали обо всем на свете… и ни о чем, ни о чем, ни о чем не думали!

Их дом — он на самом деле был их крепостью; пока кто-то не пришел и не забрал тетрадь — единственное, что стоило отсюда унести! Завладеть всем, что она делала, всем, о чем думала, для того чтобы окончательно дожать ее! Потому что написанное ею в дневнике — это не кофе с цианистым калием, от которого умрешь быстро и безболезненно, даже не осознав, что ты умираешь. Это — проказа, которая будет долго разрушать тебя, клетку за клеткой… пока не останется ничего, кроме сплошных гноящихся язв.

Человек, совершивший в своей жизни один, но действительно ужасный поступок.

Человек, раскаявшийся в том, что совершил.

Нет, она не раскаялась… Она бы сделала это снова!

И снова!

И опять.

И даже сегодня — она бы еще раз это сделала!

И еще: нет сослагательного наклонения ни в истории, ни в жизни. Что сделано, того уже не исправить. Никакими раскаяниями.

Никакими слезами.

Особенно когда эти слезы и раскаяния ненастоящие.

* * *

— Девушка, вы прям настоящий…

— …настоящий!..

— …настоящий?..

Далее за ворвавшимся в ее сознание словом последовал непонятный звон, но Катя твердо знала, что обычно при ее профессии после слова «настоящий» следовало «Шерлок Холмс». Однако сейчас что-то не складывалось… не срасталось, включая странный звон в ушах и как бы во всей голове. Хотя все остальное — остальное срослось очень точно… все, что они с Сорокиной спланировали после того, как она поговорила с Любой Барибобу — бывшей Любой Крячко, продавшей ей когда-то те самые счастливые сапоги, в которых ее привезли в клинику к Тиму… нет… привезли ее в туфлях! Опять-таки, нет: в туфлях она выписывалась, потому что уже тепло было, а привезли ее… Ох ты ж… привезли-то ее в чем мать родила! Потому что ее тогда раздели и топили в ванне! И она была совершенно голая! Нет… не голая… Лысенко ее, как приличного человека, в простынку завернул! А сейчас вот ужасно холодно… и наверняка она голая… потому что одетому человеку просто не может быть так холодно! Не должно быть так холодно… в декабре? В декабре всегда холодно! И вчера ей тоже было холодно, и она решила по пути заскочить домой и вместо тонкого свитера надеть под куртку толстый, потому что ей предстояло еще бегать и бегать, а на улице с утра как задуло, так и не прекращало, и у нее уже зуб на зуб не попадал. Нужно было срочно утепляться, пока она не простудилась и не слегла в самый ответственный момент, как тогда, когда они брали маньяка, а она подхватила такой грипп, что даже из дому выйти не могла! И было ужасно обидно… хотя нет, не ужасно, потому что они как раз помирились с Тимом и он так трогательно за ней ухаживал…

Да, свитер нужно было поддеть непременно — такой толстый свитер, с горлом и очень длинными рукавами, закрывающими даже пальцы наполовину. Она знала, где этот свитер лежит, что было удивительно при том беспорядке, который образовался ее стараниями в их комнате. Потому что туда постепенно перекочевала половина коробок с балкона, так как в комнате гораздо удобнее было их потрошить, а на балконе уже и ступить было некуда, да и темно — и утром, и вечером, когда они оба возвращались.

Она совсем неслышно открыла дверь своим ключом, так же неслышно, будто вор-домушник, скинула сапоги и повесила на вешалку куртку. За последнее время, после обидных замечаний Сорокиной, что наружник из нее совсем никудышный, она насобачилась передвигаться не производя никакого шума — почти как ниндзя! Отрабатывала технологию она в основном в квартире, и порой никто и не подозревал, что Катя пришла домой, и уже проскользнула в их с Тимом комнату, и даже балкон с коробками открыла и закрыла, и парочку выволокла, и сидит теперь посреди устроенной барахолки совершенно как домовая мышь под полом — нет, даже еще тише! Потому что мыши не задумываются о том, слышат ли их… или же задумываются?

«Только рассуждений о психологии мышей мне не хватало!» — мысленно фыркнула Катя и, совершенно не используя пятку, на одних лишь пружинящих носочках двинулась вглубь квартиры. Квартиры, где, в отличие от места, в котором она только что побывала, ничего не скрипело, не шаталось, не отваливалось при первом прикосновении, не падало, не обрушивалось… Словом, красться беззвучно здесь было совсем легко, и она даже улыбнулась.

— …Нет, нет! — внезапно раздался голос совсем рядом, и Катя резко затормозила. Оказывается, свекровь дома! Когда ее тут вовсе не должно было быть! У нее вроде сегодня прием в платной клинике… или это завтра? Или… вчера? С этими сорокинским авралом и спешкой она совершенно запуталась в днях недели, если честно. Вот что бывает, когда сначала не ходишь на работу, а потом возвращаешься и…

— …нет, что ты! Я даже рада, что они у нас живут!

Несмотря на состоявшийся недавно у них со свекровью разговор по душам, закончившийся, как Катя даже не ожидала, сейчас она все же саркастически улыбнулась. Угу… Рады они! Дипломатия на марше! Скажем прямо, была бы рада она, Катя, если бы родители Тима вдруг ввалились к ним в дом, да еще и на совершенно неопределенный срок? И разбрасывали бы везде свои вещи? Потому что это в первые две недели они как-то держались в пределах выделенной им комнаты, а потом пошло-поехало! И сейчас их личное имущество где только не валяется! Включая ванную, кухню и даже туалет. Не далее как вчера Тим зачем-то притащил туда свою зарядку и там ее и оставил! А потом весь дом перевернул, и кричал, и за голову хватался, и даже сказал, что это она ее взяла! И они чуть не поругались. Хорошо, как раз Отар Шалвович вышел из салона «два нуля» весьма озадаченный и с зарядкой в руках! Тим приткнул ее возле умывальника, на крючке, где полотенце висит. Маленький такой угловой умывальник — очень удобно в туалете, — надо Тиму подсказать, чтобы у них тоже такой сделали… Ага, и со специальной полочкой для неожиданных вещей! И обязательно с сейфом: вдруг Катя вздумает пистолет положить? Это сейчас ей смешно, а тогда вовсе не смешно было! Да, очень вовремя Отар Шалвович разрядил атмосферу, потому что она буквально была готова запустить в Тима чем-нибудь… тяжелым? Нет… скорее его собственным свитером. Чтобы не ушибить ненароком, но показать, как она расстроена облыжными обвинениями. И свитер как раз под рукой был. Да, Отар Шалвович просто душка. Его бы Катя точно впустила на какой угодно срок, но он без своей своеобразной жены просто никуда! Ладно… бог с ней… не такой уж она и крокодил, как оказалось, свекровь Лидия Эммануиловна… Ну и она, Катя, тоже ведь не крокодил! И что, места ей жалко, что ли? «Да живите сколько хотите», — вот что сказала бы она, точно!

Эта мысль настолько поразила ее, что она не отодвинулась от приоткрытой двери, как следовало бы, а осталась стоять и даже дыхание затаила.

— …нет, ну какие еще внуки! Они ведь женаты только три месяца! Нет, и в проекте нет! — Свекровь засмеялась каким-то горловым, очень нежным смехом, которого Катя раньше никогда не замечала. — И не надо им пока никаких детей! Пускай хоть для себя поживут несколько лет, мир посмотрят! Нет, ты зря меня обвиняешь в том, что это я не хочу с внуками возиться, я бы с удовольствием! Ах, вот как! Это студенты обо мне такое говорят или это твое личное мнение? Что ж… с одной стороны, это хорошо, что они трепещут! Потому что они теперь даже в морге селфи делают с покойниками в обнимку и ржут при этом, как гибриды ослов с патологоанатомами! Нет, я тебя уверяю, вот она как раз очень милая девочка… Ну и что из того, что милиционерша? И я очень рада, что он не женился на какой-нибудь медсестре, как половина наших с тобой знакомых! Сама знаешь, что такое наши сестры! Да, работа у нее тяжелая… ужасная работа, я бы сказала… но она при этом работает, а не сидит на шее у мужа, что, согласись, моя милая, немаловажно!

Катя глубоко вдохнула. Оказывается, она даже не дышала, чтобы оставаться незамеченной. Да, но как быть теперь? Кашлянуть, чтобы обозначить свое присутствие? Или прокрасться назад к двери и сделать вид, будто только пришла?

— …нет, он ее так любит, что это даже неприлично! — Свекровь снова засмеялась.

О господи! Неприлично как раз торчать тут как приклеенная и слушать этот панегирик себе любимой, в конце концов!

Катя сделала осторожный шаг назад к входной двери, затем еще один… потом развернулась всем корпусом и, семеня, как в балете, добралась до вешалки. Тихо натянула сапоги, стащила с вешалки куртку, повернула ручку двери и…

— Катя, это вы?

Свекровь стояла в дверях своей комнаты с трубкой в руке. Старлей Скрипковская брякнула дверной ручкой и, проявляя смекалку и находчивость в условиях, приближенных к боевым, сделала вид, что только-только явилась.

— Да… — пробормотала она. — Вот… пришла за свитером. На улице так холодно, ужас! А… вы тоже дома?..

* * *

— …не все дома у нее, наверное!.. За таким пойти!..

Да почему ж ей не нужно было идти за свитером? Очень даже нужно! Потому что без него холодно… или она его не надела? Потому так и холодно? И отчего кусок жизни — от появления свекрови в дверях с телефонной трубкой в руках до прямо сейчас — куда-то исчез? Целый кусок ее жизни, несколько часов пропало бесследно… а вместо этого куска отчего-то было небо. Голубое эмалевое декабрьское небо, по которому тот самый сумасшедший ветер, начавшийся еще утром, гнал небольшие, аккуратные, твердые, перекрахмаленные облачка.

«Я на небе… — нелогично подумала Катя. — Потому так и холодно. В высоких слоях атмосферы всегда холодно, даже летом». Она пошевелила пальцами, потому что ее всё занимал вопрос: надела она тот самый свитер с длинными рукавами или нет? Пальцев она не почувствовала, рукавов — тоже. Зато увидела ангела. Нет, он на нее не смотрел — потому что лица его Катя не разобрала. Зато у ангела были просто огромные, пухлые, вздымавшиеся двумя мощными полукружиями, слегка грязноватые — должно быть, от долгого употребления, ангелы-то живут, наверное, вечно! — крылья, заслонявшие большую часть неправдоподобно прекрасного неба, и отчего-то хриплый голос. Ну да, голос такой, потому что тут же ужасно холодно, на небе-то! Тут сквозняк почище, чем на земле! И ангелы, оказывается, тоже простужаются!

— …вот этим самым он ее и звезданул!..

Звезданул?! Это от слова «звёзды»… То есть отправил прямо к звездам, выходит? Голова кружилась, и небо тоже немножко вертелось вокруг — со всеми звездами, которые звездились, собираясь в созвездия, и звездались… нет… звезданулись?.. нет, снова не то! Звезды — они постоянные… в отличие от планет, которые беспрерывно куда-то перемещаются… кружатся… как звон в ее голове! А по звездам можно вычислить путь и определить направление… И они с Сорокиной тоже все правильно вычислили! Почему же она сейчас лежит тут… звезданутая? Но все-таки с ней ангел, крылья которого, не жалея своей первозданной чистоты, реют вокруг, и осеняют, и защищают… Она хотела что-то сказать, но из горла вырвался только неопределенный хрип.

— Полицию надо вызывать, вот что! — прогудел кто-то в отдалении, и еще прогудело что-то… глас небесный? Трубы иерихонские? Но зачем так громко, зачем этот вопящий дурным голосом паровоз, когда голова раскалывается! Она глубоко потянула в себя ледяной небесный воздух и уже определенно застонала. А потом сказала:

— Я сама полиция!

И тут произошло еще одно чудо: в зрении ее словно навели резкость и… крылья ангела оказались просто огромной стеганой задницей, нависавшей в аккурат над ее лицом. Крылья затрепетали… то есть человек в стеганых лыжных штанах распрямился и перестал что-то рассматривать между Катиными головой и ногами и сказал:

— Кажись, ничего больше не сломано. Это она когда падала, зацепилась и расцарапалась чуток. Но полицию я все-таки вызвал бы! А заодно и скорую помощь.

* * *

Помощь! Ей определенно нужна была помощь! Однако она не знала, кто ТЕПЕРЬ смог бы ей помочь.

Помочь ей сейчас могло разве что чудо.

Однако никаких чудес больше не будет… ни маленьких… когда у машины отсутствовали тормоза, а она почему-то вдруг решила проверить — еще папа учил ее, что, выезжая на дорогу с гололедом, стоит проверять тормоза, — и она не разбилась, потому что место было почти ровным, а ведь могла бы! Потому что дальше предстоял крутой спуск… малое это чудо или большое? Ладно, пускай числится малым, а большое — когда ее, уже падающую, уже всю внутренне сжавшуюся от неминуемого, что произойдет через миг, — ухватили чьи-то сильные, надежные руки. Она снова осталась цела, а поезд промчался мимо, лишь дохнув в лицо затхлым ветром тоннеля, в котором уж точно не было никакого света… да, это было большое чудо!

Но теперь лимит чудес наверняка исчерпался. Теперь каждый сам за себя? Наверное… даже больше, чем наверное! И, конечно же, не будет никакого чуда, даже самого малюсенького: она не найдет тетради. Своего дневника. Своей жизни: день за днем… Сомнений, раздумий, мыслей… Таких явных, таких обличающих ее мыслей!..

По квартире были развешены рисунки — много рисунков. По стилю они скорее были ближе к абстракции: линии, кривые, цветовые пятна… Неужели это все мама?! Или это Сонино?

— Соня, это что… вы? — отчего-то совершенно просевшим голосом спросила она.

— Нет, что вы! Я бы не посмела тут столько своего… И я совершенно не умею рисовать… Это все ваша мама! Мне кажется, это ей очень помогает! Она сейчас заснула — безо всяких лекарств и так спокойно… Я стараюсь лишнего ей не давать, и доктор ваш сказал, что если все хорошо, то и не надо. Не думайте, я самодеятельностью не занимаюсь! — Девушка покрылась неровным, пятнами, румянцем. — Я пока еще не врач… и нескоро им буду. Я только то, что доктор сказал… порекомендовал. А вы за тетрадью своей пришли? Я везде искала…

— Да… то есть нет. Я просто зашла, потому что было по дороге, и…

— Тогда, может быть, чаю?

— Да, пожалуй… Я разденусь пока, хорошо?

Жанна прошла в дальнюю, их бывшую детскую комнату, скинула пальто и, развешивая его на плечиках, поймала себя на том, что все продолжает осматриваться, шарить глазами, не в силах успокоиться, и до сих пор ищет пропавшее: пухлую, истрепанную по краям тетрадь, к которой скотчем была присоединена еще одна, — и от этого дневник получился нелепым, неровным, неряшливым, но очень приметным. Она смогла бы отыскать его на ощупь среди тысяч других тетрадей! Она знала каждую завернувшуюся трубочкой с угла страницу… Она столько раз брала его в руки и столько раз перечитывала! Однако в этой спартанской комнате, из которой давно убрали все лишнее и ЛИЧНОЕ — все, напоминающее о Жене, — ее дневника не было… по крайней мере, на виду. В самом деле, неужели она просто положила бы его здесь, на столе, по странной, небывалой забывчивости и ушла? Или же зачем-то спрятала то, что никогда не выносила из своей комнаты, тут, среди старых ненужных книг и папиных папок с вырезками, выбросить которые рука не поднималась? Или положила дневник в шкаф к семейным альбомам? Альбомы, кстати, вот: лежат на столе… должно быть, с тех самых пор, как они с девицей Катей, которая полицейская, их смотрели. Но она тогда вроде убирала альбомы на место? «Да, — усмехнулась Жанна про себя, — это было…»

По ощущениям это было очень давно, можно даже сказать, в какой-то другой жизни. «И в какой именно жизни, — прибавила она, — этого я точно сказать не могу! Потому что я за себя не ручаюсь… И не ручаюсь, пожалуй, уже ни в чем! Особенно в том, кто же я есть на самом деле?!»

Она взяла в руки верхний альбом и машинально открыла его: мамины и папины свадебные карточки, чуть выцветшие от времени, но такие полные жизни! Бабушка и дедушка — папины родители… и еще бабушка и дедушка, уже мамины, оба рано умершие… Отчего? Она уже и не помнит… Огромные куски жизни… Почему она не расспросила обо всем, когда это еще можно было сделать? А теперь поздно даже сожалеть, она никогда не узнает того, что раньше казалось неинтересным и ненужным и только в последние дни внезапно обрело весомость и значимость. Когда она поняла, что может лишиться и собственной жизни… огромного ее куска, о котором тоже никто и никогда не узнает!

И снова: фотографии, фотографии… какие-то чужие люди, то ли мамины, то ли папины друзья. Свадьбы, посиделки, дни рождения, вылазки на природу… море, лес, чужой город, чья-то дача… Зима-лето-осень-весна… все вперемешку. И лица, лица, лица… И не у кого узнать и спросить: кто все эти люди? И что они делают здесь, в этой квартире, где теперь тоже все так нелепо перемешалось?

Вот он, принадлежащий когда-то им двоим, с двумя наивными розовыми сердечками на обложке, соединенными в одно целое и зачем-то украшенными еще и цветочками, и листиками, и голубками, — это их детский… И, кажется, теперь она понимает, отчего папе пришла в голову идея подарить им двоим по медальону сердечками. И альбом этот, розовый, пошловато-наивный, наверняка он выбирал. Папа был гораздо сентиментальнее мамы — черта, которую мужчины обычно стараются спрятать. Что ж, он не прятал. Он действительно был очень добрым! И так гордился тем, что у него целых две красавицы-дочери!

Она раскрыла альбом — и сразу сдавленно вскрикнула; потом быстро перелистала страницы. Так и есть, начиная с самой первой фотографии все, что находилось внутри, было изуродовано. Но не просто изуродовано, а искалечено со смыслом: во всех случаях одна из девочек была отрезана от другой. Символично отделена. Но этим не ограничились: глаза второй, противоположной девочки, были выколоты чем-то острым! Шилом? Шариковой ручкой? Ножом? Ножницами?! Теми самыми, которыми мама располосовала пальто прежней сиделки?! И кто, кто это сделал?! Неужели тоже… мама?!

Она потерявшими чувствительность пальцами зачем-то выбирала карточки из их целлофановых гнезд, куда теперь они были засунуты по-другому: не две, а одна девочка на руках у мамы или папы. Тот, который разрезал фотографии, вероятно, считал, что только одной девочке должно было достаться все: любовь обоих родителей, их внимание, их ласка… Все похвалы, все хорошие оценки в школе, все победы, все подарки, все первые симпатии, все любови… Это она: одна, единственная, смотрящая ясными, улыбчивыми глазками — или же тревожными, широко распахнутыми, или же кокетливо щурящаяся… На лошадке, на карусели, с куклой, с мишкой, снова с куклой… за партой — нет, за половинкой парты! Вторая половина — у другой девочки! У зловещей тени, отражения, призрака! У той, которая не должна была ни на что претендовать, но почему-то, по некоему капризу судьбы всегда урывала, отбирала себе половину! Причем всегда норовила отхватить побольше! И ее — ту, что стремилась забрать, сцапать, захватить все себе, — ее как раз и отрезали! Или же не ее, а ту, другую?! Которая всегда брала безропотно то, что оставалось? Что ПОЗВОЛЯЛИ взять?!

Левые страницы — там, где девочка ВИДИТ. Правые же — с теперь не похожей на ту, другую, девочкой, хотя все вроде бы у них одинаковое: и банты, и белые гольфы, и заколки в волосах в виде божьих коровок… И мяч в виде глобуса у моря, и наметившиеся острые грудки под мокрым купальником… Девочки в мини-юбках с кокетливо отставленной ножкой… с медальоном на шее: «Жанночке» или «Женечке»? Кто их мог разобрать, где какая?! Зато теперь очень ясно видно… потому что один пухлый младенец — одна малышка — одна девочка-девушка-молодая женщина везде была без глаз! Они были выколоты, вырезаны, вырваны…

Жанна опомнилась лишь тогда, когда добралась до последней страницы. Все вокруг было завалено фотографиями. Те, что справа, слепые и безглазые, смешались с левыми… половинки… половинки… половинки!.. Да, они никогда не были просто половинками! Как не были и одним целым! Как не были одинаковыми! Какое заблуждение было так думать!

На самой последней странице было лишь одно фото.

Та же девушка с медальоном на шее — но только эта шея была отрезана от ее головы.

Вернее, это голова была отрезана от остального.

Голова с аккуратно выколотыми глазами.

Медальон был тоже вырезан и помещен в самую последнюю целлофановую ячейку. На клочке бумаги, вложенном туда же, красовалась надпись: «Это твое сердце».

И еще ниже: «Нравится?»

* * *

— Мне не нравится, что тебя постоянно бьют по голове… стреляют в тебя… наверняка что-то еще было, просто ты мне не сказала! — бушевал Тим.

— Ти-и-им… — простонала она, — ти-и-ише…

— Да на тебя мало наорать! — Он все же перешел на шепот. — Ну что, что мне с тобой делать?! — прошептал он столь страстно-горестно, что ей немедленно стало его жалко. Но она еще упорствовала и чуть слышно проскрипела:

— Наверное, любить… Какую есть…

— У тебя сотрясение, дура ты стоеросовая, какая есть! — все никак не мог уняться он.

Конечно же, он сразу примчался, выхватил ее из рук бригады скорой, вернее, тут же стал ими командовать, и ее сразу отвезли, куда и собирались, но уже под его присмотром. А потом затолкали в томограф — а она даже протестовать не могла, так яростно он на нее всю дорогу смотрел, чуть дырку не прожег своими черными-черными глазами.

— Тимка, томограф был лишним, — сказала она и попыталась сесть. Вернее, попыталась попытаться, потому что он тут же ухватил ее за плечи своей железной лапой:

— Лежи! Лежи, иначе я тебя привяжу!

— Ну зачем было еще и томограф? — Если она начинала говорить, то остановить ее было уже невозможно. — Сотрясение же совсем легкое…

Да, сотрясение оказалось легким, слава богу. Потому что она, оказывается, надела не только свитер, но и толстую, двойной вязки шапку, и волосы тоже помогли… Тиму нравились ее волосы и когда их много — Катя не стриглась уже очень давно… Вот волосы и отросли как… как у Далилы? Или же много волос было у Самсона? Но он же мужчина, зачем ему сдались волосы? Ну, иногда, если волосы красивые, то и у мужчин это хорошо… У Тима красивые волосы… но они ему ни к чему, потому что… ну, во-первых, он и без длинных волос красивый!

— Ты красивый! — тут же сказала она, не став придумывать никаких «во-вторых» и тем более «в-третьих».

— Ты бредишь! — буркнул он, уже оттаивая и успокаиваясь.

— Нет, правда!

— Правда то, что ты вечно лезешь во всякие сомнительные мероприятия! Сама! Прямо головой!.. — Он чуть было не сказал «головой в петлю», но вовремя спохватился. Нельзя такого говорить… потому что этого только и не хватало! Потому что и всего остального в избытке! Поэтому вместо провокационного «в петлю», или, не дай господи, «в капкан», или даже «в пропасть» он сердито спросил: — Почему тебя на такое посылают? Почему, если это явно мужское дело?!

Катя вздохнула и закрыла глаза. Отвечать или препираться было бессмысленно. Кроме того, она так ничего и не вспомнила: ни с какой стати оказалась в том месте, куда ее явно никто не посылал, ни за кем пошла… или же за чем? И кто ее ударил? Мужчина это был или женщина? А-а-а… да, мужчина! Потому что тот, в стеганых штанах, кого она ошибочно приняла за небесного посланца, сказал: «Вот этим самым он ее и звезданул!..» Значит, это был он, а не она. Да, счастье, что на ней была шапка… а шишка все равно получилась здоровущая! Но томограф был лишним… явно!

— Тимка… я ничего не помню! — пожаловалась она и снова попыталась встать.

— Лежите, больная! — свирепо приказал он. — Не то я пойду за розгами! И вот эта женщина смеет утверждать, что томограф был лишним! Когда часто-густо такое, что упал, вырубился, потом встал и даже в поликлинику не пошел: авось само пройдет! А на следующий день уже упал не потому, что поскользнулся, а потому, что гематома в мозгах уже такая, что сделать ничего нельзя! И даже при операции смотришь на это и молишься: выскочи, выскочи! Потому что под дверью твоя беременная жена вся в слезах сидит! А ты, дурак, тут лежишь и, может, очнешься после операции, а может, и нет! А вдруг очнешься — и полный овощ! И не только ее не узнаешь, но даже забудешь, как в туалет ходить надо! И зачем!

— Тим!.. — в ужасе воскликнула она. — Тим, я больше… я больше не буду!

— Да в том-то и беда, что будешь! — Он скривился, словно ударился босым пальцем о кирпич, или кусок арматуры, или…

Да, что-то там было, куда она пошла… кирпичи? Арматура? Человек? Человек… с арматурой?!

— Тим, пожалуйста, — тихо попросила она. — Не расстраивайся… Тим… а… чем меня ударили?

— Не расстраивайся! Да ты просто безнадежный случай… Жить с тобой — все равно что на пороховом погребе! Не расстраивайся!..

У нее в голове что-то щелкнуло: наверное, ее ушибленный мозг так отреагировал на слово «расстраивайся», и она сказала:

— С любимыми не расставайтесь… — Это были какие-то стихи, но дальше отчего-то не вспоминалось, может, потому что Тим не дал ей вспомнить и буркнул:

— С любимыми не расслабляйтесь! Особенно с тобой!

— Тимка, — попросила она жалобно, — не надо так! Мне на самом деле ужасно плохо…

— Голова болит? — тут же забеспокоился он, и мягко потрогал ее лоб, и прикоснулся к нему губами, а заодно прошелся пальцами по ее щеке, словно слепой, которому тоже надо вспомнить… И его пальцы чуть подрагивали, и она слегка повернулась и прижала их к подушке. После чего он забыл, что собирался сердиться еще очень долго… и даже, может быть, вытащить из нее обещание перейти работать куда-нибудь в другое место… или совсем поменять профиль… А на что она могла все это поменять? Все, что только ее и занимало: чужие секреты, тайны, явные или скрытые преступления, хитроумные обманы, убийства, насилие, похищения… причем иногда даже неоднократные! — от всего этого у нее загорались глаза и она готова была бежать куда угодно, посули ей раскрытие тайны или хотя бы намек! Из которого она тут же, молниеносно сделает какие-то выводы, пусть сначала неправильные, но затем будет подбираться все ближе и ближе, пробовать одно решение за другим и в конце концов соберет весь пазл правильно… И она будет безмерно счастлива, когда решит головоломку. И ее глаза будут светиться так же, как и сейчас, когда она прижала его руку и ничего уже не надо было говорить… Именно головоломки — вот что занимало ее, и голово-ломки — его. Ух ты, что он придумал! Вот где, оказывается, они пересекаются так, что даже она пока не поняла! Он — специалист по починке голов, а она — по головоломкам! То, что один ломает, другой чинит! Сказать ей это сейчас, что ли? Нет уж! Скажет как-нибудь потом. Потому что сейчас ей нужно дать в полной мере ощутить вину… Да он чуть не помер, в самом деле чуть концы не отдал, когда ему позвонили по ее трубке и сказали, что женщина, в телефоне которой он записан как «Муж Любимый», валяется на каком-то хозяйственном дворе какого-то завода и ей только что дали по голове палкой! По той самой голове, которую он однажды уже спасал… И спас, и починил, но если по ней стучать палками неоднократно, это что ж может тогда получиться, а?!

— Не болит, а…

— Кружится?

— Всего понемножку, — наконец созналась она. — Немножко болит, немножко кружится… и тошнит совсем немножко. Чуть-чуть. Но только я ничего не помню с того момента, как вышла из дому… и даже раньше: как свитер надевала — он на мне был, да?

— Да, был какой-то свитер… мы его разрезали.

— Что?! Да это мой любимый свитер был!

— Вот что я тебе скажу, моя любимая жена! Тебя ударили по голове такой огромной и тяжелой дубиной, что, если бы у тебя там были мозги, они бы непременно вылетели! Но у тебя там непонятно что, и тебя только тошнит чуть-чуть! И слегка кружится! И если бы я сейчас рядом с тобой не сидел, ты точняк бы вскочила и убежала! Но вообще, для полноты картины, я сейчас расскажу тебе и остальное: потом ты еще упала на рельсы и на какие-то ржавые железяки, пропорола свой любимый свитер, и он вообще уже ни на что не был похож! Потому что заодно со свитером ты пропорола свой собственный бок, и из тебя еще и кровища хлестала! Слава богу, ничего жизненно важного не было задето, просто промыли и швы наложили, и даже противостолбнячную не делали, потому что совсем недавно делали! Когда ты за кем-то гналась и на что-то там наступила, пробив насквозь ногу! И куртку, кстати, я тоже выбросил! Надеюсь, она у тебя не была такой любимой, как та, которая пришла в негодность после того, как в тебя стреляли!

— Ой… — сказала она. — Как раз… была… И хорошо, что меня ничем таким не кололи… потому что потом болит ужасно… и синяки…

— Да у тебя и так везде синяки! И болеть должно не от уколов, а оттого, что ты шарахнулась спиной на шпалы и в бок железяку всадила! А ты уколов боишься отчего-то, а вот всего остального — нет!

— Не кричи на меня! — Она чуть не плакала. — Потому что мне и так страшно! Я… я хочу вспомнить — и не могу! Не могу вспомнить даже, как свитер надела! А ведь я зачем-то туда пошла?! Туда, где ты меня нашел? Кстати, никто не додумался сфотографировать… ну… то самое место?

— Нет! — отрезал он. — Никто! Я, во всяком случае, это не сделал! Потому что был занят другим!

— Если бы я увидела фотографии, может, тогда бы вспомнила…

— Ты — чудовище! — сказал он.

— Тим…

— Ужасное, настойчивое чудовище! Которое всю душу может вынуть! И вынимает!

— Тимка…

У нее покатились слезы, и он тоже чуть не заплакал. Но молчать уже не мог:

— Я вообще не могу понять, как я с тобой живу! Как с тобой вообще можно жить! Потому что я все время за тебя боюсь!

Она чуть было не сказала, что получила дубиной по голове, потому что он все время за нее боится и что есть такой закон маятника: чем больше боишься, тем больше его раскачиваешь. Поэтому не нужно ничего бояться, но… Если бы она все это сейчас стала озвучивать, он расстроился бы еще сильнее. И маятник тем самым раскачался бы еще круче! А что происходит с любовью, если очень сильно качать?!.. Ладно, это вопрос тоже самой первой важности — и именно поэтому о нем тоже сейчас говорить не стоит… не надо. Потому что он и так все знает. И она все знает. Он живет с ней, потому что любит. Очень сильно ее любит… И она его! И даже этот идиотский ремонт она ему уже простила… который он делал для того, чтобы показать… показать… А-а-а! Показания! Или нет, не так: наверное, ей что-то показалось? Вот черт, вертится посередине головы… прямо в том самом водовороте, который кружится… по часовой стрелке… или против? Кажется, по часовой… Часовой — человек, который сторожит… Часовой! Сторож! Она хотела взять показания у сторожа? Потому что где рельсы со шпалами, там и склад? Сказал же Тим: промзона. Чего она поперлась на какой-то склад? Ага, на складах как раз и полно арматуры… и дубин с гвоздями! После которых тебе обязательно вколют какую-нибудь сыворотку… Сыворотку правды? Почему люди не говорят друг другу всей правды? Да потому что они друг друга берегут! Если говорить своим любимым все и всегда, никакой организм такого не выдержит! И никакая голова! И психика тоже никакая! Интересно… вспомнит она когда-нибудь эти несколько часов или нет?

— Тим, я вспомню? — наконец решилась спросить она, потому что он, кажется, уже успокоился.

— Не знаю, — признался он. — Может, вспомнишь прямо сейчас, или завтра, или даже через год, когда увидишь что-нибудь, напоминающее о том, что случилось. Надеюсь, это не подвигнет тебя вскакивать прямо сейчас и бежать в том направлении, откуда тебя привезла такая симпатичная машинка с красным крестом и сиреной? Потому что, даже если ты захочешь убежать, я тебя все равно не выпущу. А вообще, ты можешь эти несколько весьма важных моментов своей жизни не вспомнить никогда. Надеюсь, я тебя не сильно расстроил?

Это она его расстроила… она все время его расстраивала… наверное.

— Тим, я тебя люблю, — растерянно проговорила она. — Прости меня, пожалуйста…

— Ладно… проехали. И хватит уже разговоров на сегодня, хорошо? Тебе нельзя так много разговаривать.

— Ладно. Хорошо. Хватит, — согласилась она, потому что сейчас ей уже хотелось с ним согласиться. И чтобы он не уходил… и не отпускал ее руки… И черт с ним… пускай она действительно никогда ничего не вспомнит об этих нескольких часах, девавшихся неизвестно куда. Хватит уже так настойчиво о них думать! Довольно! Всё!

* * *

— Всё, этот разговор у нас последний, — устало сказал голос, в этот раз не маскировавшийся под зловещий и не использовавший никаких технических устройств, делавших его неузнаваемым. Голос был обыкновенным, знакомым и чуть усталым — и, внезапно осознав это, она вдруг испугалась по-настоящему. Еще страшнее было то, что голос вдруг замолчал. Молчала и она. Потому что очень ясно поняла: разговор действительно последний. Потому что дальше тянуть некуда. Дальше произойдет что-то действительно странное и такое страшное, что она уже не сможет ничего сделать! И все пути отступления будут перекрыты. Хотя уже и сейчас она почти не может продолжать эту игру, эту пляску на проволоке на огромной высоте, этот прыжок без парашюта… Она выдохлась. Она почти смирилась… И она… решилась?

— И если мы не договоримся сейчас, я расскажу ему то, что ты скрываешь особенно тщательно. То, чего он тебе действительно не простит… Что ты хотела оставить ребенка в роддоме! И даже заявление твое покажу. Подлинное. Не копию.

— Нет! — вскрикнула она, перевела дыхание и неожиданно сказала, выкручиваясь, ища своим изворотливым умом лазейку даже сейчас: — Он тебе не поверит! Потому что я скажу, что это подделка! Которую может состряпать каждый! А ты… ты!..

— Он поверит, — спокойно заверил голос. — Поверит! Потому что я принесу не только эту бумажку. Я приведу к нему еще и двух свидетелей. Которые твое заявление подписали. И печать поставили. И входящий номер. И они на тебя пальцем покажут — она это… мамочка любящая! Ты что думала, это так… захотела — оставила, захотела — обратно взяла? Женя… Женечка уговорила ребеночка не оставлять! Сестрица… святая душа! А ты — ты же мразь последняя, ты вообще не хотела ущербного своего ребенка даже на руки взять! Чтобы хоть раз на него посмотреть! Ты его в интернат для идиотов желала сдать, ты даже хотела, чтобы он умер, кричала на всю клинику: «Зачем он такой родился, что мне теперь делать?!» Помнят там тебя… хорошо помнят! Такое не каждый день увидишь!

— Ты этого не сделаешь, — медленно, почти по слогам произнесла Жанна.

— Конечно, не сделаю, если ты выполнишь все условия!

— Хорошо! — сказала женщина, в чьей руке, влажной от страха и неотвратимости того, что придвинулось вдруг совсем близко, телефонная трубка едва держалась. Она тяжело, с усилием сглотнула — ее голос совсем сел — и ответила: — Хорошо! Я… я сделаю, как ты хочешь! Дай мне две недели! Хотя бы десять дней!

— Даже и недели не дам, — припечатал голос. — Пять. Пять дней — и то только по доброте… душевной! — С той стороны связи отчетливо хмыкнули. — Все! И отсчет пошел прямо с этой минуты!

* * *

— Та ни минуты они б у меня не служили, если б моя воля… Герои дня! — Сорокина, бурча, все возилась на сиденье, все умащивалась, словно сказочная принцесса, которой не давала покоя какая-то ничтожная горошина. Сорокиной тоже вечно что-то мешало, терло, давило, чесалось… В основном это касалось ее мироощущения, в быту-то Маргарита Павловна была необыкновенно неприхотлива — но сейчас вдруг эта чесотка, это внутреннее ее беспокойство прорвалось наружу, поэтому следователь по особо важным и не могла разместиться покойно. Процесс, разумеется, сопровождался звуковыми эффектами, причем так долго, что терпеливый и привычный Приходченко даже крякнул. Чтобы как-то разрядить атмосферу, водитель спросил:

— Ну шо, як там справы?

— Ничего… — проскрипела Сорокина, — потихоньку!

— А Катэрина як? Не чулы? Одужуе, не?

Сорокина вдруг прекратила моститься, как собирающаяся снестись курица, и взорвалась:

— Одужуе! Щас! Ждите! Выйдет она, как же! Вот прям завтра! Вообще работать не с кем! Бухин! Скрипковская! Один на банановой кожуре поскользнулся, а вторая — на собственной глупости! Я и Сара — пара намбе ван! Роза, блин, и тюльпан! А я теперь за всех отдувайся!

— Шо-шо?! — словно бы не поверил своим ушам Приходченко, хотя за долгую службу за рулем чего ему только не приходилось выслушивать.

— Капшо! Два дебила — это сила! Понабирали служить идиотов… Одну все время по голове бьют — ну, если б дырка образовалась, то мозги хоть снаружи могли бы попасть, а так — ходит без мозгов! Носит ее где попало… Чего она туда вообще похреначила? А теперь на больничном за казенный счет! А до этого еще две недели гуляла! Ни хрена пользы от нее нет! И говорила ж я ей…

Что еще важнячка из прокуратуры говорила старлею Скрипковской, Приходченко услышать не довелось, потому как он затормозил так, что Рита Сорокина едва носом в стекло не въехала.

— Та что ж ты так!.. — начала она уже о другом, но тут водитель возвестил тоном, каким, вероятно, вещал Господь Саваоф из купины огненной:

— Выходьтэ!

— Что?!.

— Выходьтэ, Маргарытапаловна, поизд дали не пиде, просьба освободить вагоны! Выходьтэ, бо я за сэбэ нэ ручаюсь!

— Что?! Что такое?.. — булькала озадаченная Рита Сорокина.

— А то! — вскричал разгневанный водитель Управления. — Вид вас слова доброго николы не почуешь! Роза й тюльпан! Бляха-муха, то капец! — продолжал он цитировать Дзидзьо, тоже явно слетев с катушек. — Выходьтэ! Я вас додому повиз, бо було по дорози! А зараз вжэ нэ по дорози!

Рита Сорокина не покинула казенное средство передвижения только потому, что у нее, видимо, от такого поворота дела, а особенно от надменного полководческого жеста, произведенного Приходченко в сторону раскисшей и плохо освещенной мостовой, напрочь отнялись ноги. Не иначе, это был временный паралич, потому что и слова, обычно легко и непринужденно покидавшие ее организм, теперь тоже застряли, и запертый их поток вырывался на поверхность лишь в виде неопределенного шипения и отдельных звуков:

— Ч-ш-ш-!.. Та!

— Ось тоби й та! Тра-та-та усю дорогу! Строчи, пулеметчик! Сэрця в вас нэма! Катька лэжить хвора, можэ, богу душу виддае… тяжола робота! А вы, трясця ваший мами, крыетэ як ни попадя! Ще й Сашка до чогось приплэлы! А воно тэж чиясь дытына! И тэж хвора!

— Я…

— Та вы ж! Я вас узяв, думав, ото жинка нэ вид харошои жизни ходыть ото з такымы сумкамы поночи, а вы як силы, як пойихалы… по всих усюдах, и у хвист, и у грыву! Сылы моеи вже нэма! Выходьтэ! Я зараз якраз до Катэрыны йихав, пырижкив узяв, жинка спэкла, яблучко… бананив! А вы! Пидскользнувся, впав, вдарывся, гипс! Мозку нэма! А в вас мозку так дужэ багато… аж прэ! Вумна, як вутка! Яка гимном увэсь двир засрала! А воны ж диты! На такий роботи! Ворогу не побажаэшь!

— Па… Павел Петрович!

— Та пьятдэсят год вже Павел Петрович! И всэ вас слухаю! Вуха видпадають!

— Павел… Петрович! Я ж не нарочно! — неожиданно сказала Сорокина и прерывисто выдохнула.

— А чого ж тоди? — сурово спросил водитель, сверля пассажирку недобрым взором.

Вопрос был явно риторический. Помолчали. Потом Приходченко, словно Ритка Сорокина и не сидела рядом, сказал:

— Я до Катэрыны, а вы як хочтэ… Маргарытапална!

— Ну… я, собственно… тоже хотела заехать… проведать… так сказать!

— Ну так и кажить… а то спиваетэ тут мэни! — И водитель на всю мощь врубил радиоточку, чего обычно никогда не делал.

* * *

Делать этого ему очень не хотелось, но иного выхода, похоже, не было.

— Катя, — сказал он в трубку. — Здравствуйте. Вы… вы меня помните? Я Илья… Илья Антипенко.

— Да, конечно, — быстро сказала она, и ее голос отчего-то показался ему странным. Не таким… как всегда? Впрочем, он не знал ее всегда. Он ее вообще почти не знал. Потому что она была… из другого мира? С которым он не желал бы больше когда-либо пересекаться — но пришлось…

— Катя, я хотел бы с вами посоветоваться…

— Что-то случилось? — быстро перебила она его.

— Нет… и да. Я… не понимаю. И я очень боюсь! — вдруг выпалил он, потому что понял, что по-настоящему боится. Не знает чего — но боится. За жену. И за себя самого? И еще почему-то за ребенка. ИХ ребенка.

— Вы можете рассказать, что произошло?

— Ничего пока… не произошло… если вы о том, что было раньше, — сбивчиво сказал он. — С… Жанной… ничего такого больше… но! Вчера! Вы можете со мной встретиться? В городе? Где-нибудь? Поговорить?

— Что случилось вчера? — снова перебила она.

— Она… подстриглась, — после минутной паузы проговорил Илья. — Отрезала волосы. И… покрасилась.

— Простите, но женщины часто стригутся и красятся.

— А до этого у нее пропала тетрадь! Дневник! Она искала его по дому… несколько дней искала. И даже плакала…

— И это… все?

— Вы можете приехать? — еще раз попросил он. — Или я могу заехать за вами на работу. Как скажете. Я на машине.

— Видите ли, Илья… — она замялась. — Я… болею. У меня сотрясение мозга и постельный режим…

— Вы в больнице?

Даже через не слишком хорошую связь было слышно, что он сник. Расстроился. Пал духом.

— Нет, я дома… но… мой муж врач…

— Я знаю, — подтвердил он.

— Он рассердится, если я сейчас встану и уйду. Он ужасно сердился, знаете, когда это все со мной случилось…

— На вас напали?

Оказывается, он был неправ. Имя Катя ей шло. Но только в другой своей ипостаси: Екатерина. Вот именно в таком чередовании тяжелого и легкого. Звуковых взлетов и падений. И еще он отчего-то почувствовал, КАК на нее напали: ударили по голове. Ах да, она же сказала — сотрясение…

— Да, это в связи с моей работой, — нехотя проговорила она и спохватилась: — Вы только Наташе не говорите! Я скоро буду совсем здорова, тогда и обсудим все. Хорошо?

Он чувствовал… нет, он ЗНАЛ, что медлить нельзя, совсем нельзя! Ждать, пока она выздоровеет… Но к кому тогда идти? Кто может помочь? И КАК это объяснить?!

— Катя, мне нужно поговорить сейчас! Происходит… что-то нехорошее!

— Вы можете приехать ко мне домой, — просто сказала она. — Если это действительно срочно. — Она вдруг вспомнила какой-то крохотный обрывок… что-то, что не давало ей покоя… Ага, вот что, оказывается, не давало! Фотографии! Что-то там было! Она знала, что было, — как и то, что она это видела и упустила! А теперь вспомнила… или почти вспомнила! Вспомнит, если снова увидит! — Илья, — проговорила она быстро, — вы можете заехать еще в одно место? К маме вашей жены… там альбомы, семейные фото… не помню, сколько их.

Она не только не помнила, сколько там фото, но и не помнила, что именно она хотела еще раз увидеть! Память исчезла какими-то странными кусками, будто кто-то взял ножницы и произвольно вырезал отдельные фрагменты. Она боялась рассказывать об этом мужу, потому что Тим тогда точно поволок бы ее к себе в отделение, и стал бы производить какие-нибудь мудреные манипуляции, и хмуриться, и вздыхать… Да еще и этот ремонт! Который он сейчас просто забросил, поскольку у него на руках оказалась она. Ударенная по голове дура. Клуша безграмотная, права была Сорокина: нет у нее способностей к наружке! Ходить бесшумно научилась — и зайца можно научить курить! — а вот оглядываться!.. Проверяться! Ударили же ее — значит, сама была виновата! Сама!

— Так вам все альбомы привезти?

— Если можно… наверное, все. То есть очень давние не нужно… Нет, пожалуй, везите все! Что вас гонять туда-сюда напрасно…

— Я постараюсь быстро, — сказал он.

Она продиктовала адрес и сказала, что ждет в любое время, неожиданно обрадовавшись, что будет чем заняться. Потому что лежать одной дома, если честно, было очень скучно. Лежать и ни о чем не думать — потому что думать о чем-то у нее, с этими утраченными фрагментами чего-то важного, никак не выходило. Читать же, а тем более смотреть кино по ноутбуку Тим запретил категорически. И вообще заниматься чем бы то ни было. «Ты должна дать мозгу покой!» — строго сказал он. Ох… покоя у нее за эти четыре дня было уже достаточно! И мозг, и все остальное им уже пресытились. Но Тим сердился. Тим-врач и Тим Любимый Муж, как он был записан у нее в телефоне, — это были совсем разные люди, и иногда ей даже казалось, что они и знакомы-то не были! Только бы этот Илья приехал, пока Тимка не пришел с работы… Правда, он сегодня на их стройку должен был заехать, так что у нее еще оставалась надежда, что… Словом, надежда у нее еще была.

* * *

У него было смутное чувство, будто что-то безвозвратно кончилось. До этого еще была надежда, что все обойдется: у них и раньше бывали сложные моменты и периоды, когда она вдруг начинала нервничать — неизвестно почему, без всякой видимой причины. Впрочем, причина, наверное, все же имелась… просто не видел ее именно он. А она не хотела ему рассказать. Да, он знал, что у нее есть тайна. Нет, даже так: он знал, что у нее есть тайна и что она хочет ее, эту тайну, хранить. Что ж… это ее право! Полное, безоговорочное право! И если начать давить, то можно сломать. Однако сейчас, похоже, все ломается уже и без его давления… Ломается, рушится… Но если он что-то еще может сделать и тем самым предотвратить или хотя бы приостановить, он сделает это. Если детективу Кате нужны альбомы, он привезет их все до единого.

— Простите, Соня, но я очень спешу… Не знаете, тут у нас где-то должны быть альбомы… ну такие, семейные, с фотографиями?

— Они в той комнате, которая закрыта. И так и лежат, как Жанна приходила… я ничего не трогала!

— А когда она за ними приходила? — внезапно заинтересовался он.

— Позавчера… и еще за два дня до этого… нет, позавчера и как раз накануне… почти в одно и то же время. А… а что?

— Во сколько это было, вы говорите? — рассеянно спросил он, неловко топчась за ее спиной, пока она отпирала комнату.

— Мамочка ваша спала… днем, значит. Да, вспомнила: что-то около трех было. Вот, тут все лежит, как Жанна оставила. Простите, я не прибиралась… я сюда вообще редко вхожу — только чтобы одеться на улицу… Да, я теперь свою одежду в своей комнате всю держу, так что совсем тут и не бываю. Вы же знаете, что я у вас живу, да?

— Да, конечно! — подтвердил он. — Спасибо вам, Соня… Вы… вы просто чудо!

Странная девушка Соня, благодарная им неизвестно за что, внезапно залилась почти багровым румянцем.

— Нет, что вы! Это вы… меня выручили. Вот тут… все лежит. Я пойду, да? — Она неловко повернулась, задев плечом косяк, и вышла.

Альбомы с фотографиями лежали внушительной горкой, но он не стал разбираться, где какие, а просто сунул их в сумку, а те, что не поместились, — в большой пакет. На пыльной поверхности стола остались разводы — здесь и в самом деле давненько не прибирались. Он машинально провел пальцем, затем потрогал ряд других альбомов, по живописи: должно быть, девушка Соня, их чудо-сиделка, достала их вон с тех полок, чтобы полистать, но не перенесла к себе в комнату. Странная все-таки девица — и забрала бы, да хоть и совсем, кто бы ей слово сказал! Когда-то эти книги были редкостью и стоили больших денег, но это было очень, очень давно. Сейчас он даже не знает, продаются ли еще альбомы с репродукциями? И кто их покупает? Когда есть интернет и любую картину можно увидеть почти вживую. Интересные вкусы у этой Сони: «Век импрессионизма», Серебрякова, «От Моне до Пикассо» и вдруг — Босх! Хотя какое ему дело до ее художественных предпочтений? Она знает свое дело, и теще явно лучше…

Уже надо было уходить, а он почему-то застрял тут, возле этого самого Босха. Почему-то приспичило полистать. Нет, надо уходить! Он двинул книгу назад, к другим увесистым фолиантам в глянцевых суперах, и вдруг увидел кончик фотографии, попавшей между коленкоровым переплетом и суперобложкой. Он потянул за него, и…

Это была она, его Джейн, Дженни, Птичка… Оглушительные птичьи хоры вдруг грянули в его голове. Босх тоже любил птиц и рисовал их любовно и подробно, хотя большей частью он живописал совершенно другие, ЗАПРЕДЕЛЬНЫЕ вещи. Он ТАК ВИДЕЛ. Возможно также, что слышал и тоже был синестетиком, иначе КАК можно объяснить все, что он ЗНАЛ о природе человеческой?!

Но какой природой можно объяснить то, что держал в руках он, и КТО мог сделать такое?!

Потому что у смеющейся, молодой и прекрасной женщины на фото — вернее, еще девушки, потому что Дженни тут явно нет и семнадцати, — у этой девушки было грубо выколоты глаза. Проткнуты чем-то острым, скорее всего, ножницами… которые потом еще и провернули.

* * *

— Ну вот, так мы это и провернули! — торжествующе завершила рассказ Сорокина, которую Катя уж никак не ожидала увидеть, да еще и в компании Приходченко!

— Та ты не слухай оти тэрэвэни… мало ий бандытив, щей про них отут розказувать! Ты иж… ось з капустою, а оци, що з горбочком, ци з мьясом… а посыпани — то картопелька з грыбамы… — Павел Петрович Приходченко смотрел на старлея Скрипковскую таким мягким взором, словно она не служила в убойном отделе, а была маленькой растерянной девочкой.

— …было по дороге, дай, думаю, тебя проведаю! Тем более Палпетрович подвез…

— …та скикы ты там зъила! Оцых ще нэ спробувала!..

— …выздоравливай!..

— …чого очи таки сумни?..

— …работать совершенно некому потому что!..

— …та шо вы, Марагарытапална, всэ на роботу зворачуетэ? Берить вже з мьясом!

— …спасибо! Боже, пирожки — это что-то особенное!..

— …так жинка ж пэкла!..

— …а что вы, Маргарита Павловна, дело уже передали?

— Ага! Передала! Ой, спасибо, не наливайте мне больше, а то и до дому не доеду!

— …та доидэтэ… я ж довэзу!

— …это, между прочим, дедушка моего мужа самолично такое вино делает! Нам на свадьбу привозил, и вот еще немножко осталось…

— …та ты шо! А можна будэ в нього рецептик узяты? Чи то семейна, як кажуть, тайна?

— …какие там тайны… не наливайте, я вас умоляю, Павел Петрович! Хо-о-оспади…. Хорошо-то как! А твои все где?

— Тимур поехал на квартиру, наверное… Там у нас ремонт. Свекор на конференцию на два дня улетел, и свекровь тоже с ним, просто прогуляться, за компанию…

— А далеко улетели?

— В Стокгольм, кажется…

— О, то я тэж отак прогулявся б! Якби ще й на халяву!

— Все б вам халява! Да и Стокгольм — это не Париж… Ну не наливайте ж больше, прошу, Павел Петрович!..

— …та кому ж налываты? Я за кэрмом, крапэльку скуштував, и всьо! А Катэрыни не можна!.. О, хтось ищэ йде! Мабуть, навидаты нашу хвору! Драстуйтэ!

— Здрассь…

— Похоже, я не вовремя…

— Это Илья, мой родственник…

— …то ж добрэ, як родычи навидують! А мы з роботы!..

— …Маргарита… Пална!..

— …Палпэтровыч… сидайтэ! Пробувалы вже ото, що дедушка робыть?..

— …ну не наливайте ж мне, что ж вы делаете, Палпетрович!.. Гостю хоть оставьте!

— …та отам того добра щэ е!..

— …наливайте, наливайте, Павел Петрович! — Это уже Катя, сияя, потому что хоть какое-то развлечение в ее положении. — Илья, вы принесли, да? Хорошо! Вам чаю? Или вина?

— Спасибо, я за рулем… Да, Катя, я принес.

— …ох, и добрэ выно! Я ж тилькы спробував, бо тэж за рульом!..

— Катенька, выздоравливай, а то работать совсем некому!

— …кому шо, а курци просо!.. Та й грэць ий, отой роботи, алэ й правду кажэ: выздоравлюй, нэ хворий! Знаетэ, я ж оцю дытыну сам вчив за рульом! Добрэ навчилася!..

— …а наружник из нее все-таки никакой!.. Потому что это вам не за рулем!..

— …то й дийсно, вже нэ трэба було налываты!..

— Катя, может, я немного попозже?..

— …та сыдить! Мы вже тикаемо… зараз тилькы на посошок!

— …о хо-о-оспа-а-ади! Зачем вы меня споили, Павел Петрович? Мне еще ужин дома готовить! А наружник все-таки никакой! Ну никакой! Вот! У меня даже доказательства с собой! Х-хотела показать! Да!

— …Маргарытапална… та пишлы вже! Потим якось покажэш! Сдавай вахту, бо чоловик тэж прыйшов пообчаться…

— …вот!..

Сорокина веером выложила на стол, несколько заляпанный великолепным домашним киндзмараули — или это была хванчкара? — словом, не важно, что это было, такого вина Рита Сорокина в своей жизни не пила никогда и едва ли когда-нибудь еще попробует, потому что даже если Приходченко и выцыганит рецепт, из его дачного безымянного полуодичавшего винограда вряд ли выйдет что-то, хоть отдаленно напоминающее по вкусу этот шедевр. Несмотря на все старания рачительного садовода, конечный продукт его производства скорее напоминал керосин — по выражению не раз дегустировавших его особо доверенных лиц управления.

— Пошли! — строго сказала Сорокина. — А это тебе… на память!

— Та нэ пэрэймайся! — Павел Петрович слегка придал своей спутнице нужное направление к выходу. — Вона тоби щей нэ тэ напоказуе… на нич! Гарного вэчора! — это уже галантно вновь прибывшему гостю.

— Ничего, это я потом… — Катя быстро и с некоторым смущением отодвинула в сторону предъявленные Сорокиной доказательства ее некомпетентности. — Это мои сотрудники… с работы.

— Это вы меня простите, что я напросился…

— Так что случилось?

— Катя, пожалуйста, выслушайте меня. Это не просто истерика, каприз или что-то в этом роде… Я чувствую! Нет, я просто знаю! Она бы никогда не обрезала волосы… зачем? И она знает, что для меня… это имеет большое значение. Образ! Образ изменился, понимаете? Словно чужой человек теперь… а она еще и выкрасила их в белый цвет!

Катя коротко вздохнула. Да, конечно… некоторым мужчинам очень нравятся длинные волосы. Тим, например, тоже на этом поведен. Говорил, что чувствовал себя варваром, осквернителем, когда увидел, какие роскошные волосы пришлось срезать с головы привезенной без сознания жертвы. То есть с ее собственной головы их и срезали… и ничего, отросло!

— Знаете, — осторожно сказала она и зачем-то потрогала висок. — Мне когда-то не только волосы остригли, но еще и обрили налысо! — Сказала и почувствовала, что, если бы даже и сейчас она была лысой, как яйцо, этого человека отсутствие у нее волос никак бы не тронуло. Потому что она — не его жена… Интересно, а Жанне хорошо со стрижкой? Да, она же хотела что-то там посмотреть в этих альбомах!

— Ладно… вы мне не верите. — Он криво усмехнулся. — Для вас это ничего не значит… Но все равно что-то происходит… или вот-вот произойдет! Что-то очень нехорошее!

— Вы хотите сказать, что Жанна изменила внешность, для того чтобы замаскироваться? Сбить кого-то со следа?

— Я не подумал об этом… хотя все может быть.

«Все может быть… чего-то не может быть… Чего? Чего не может… не должно было быть? Или… не было? Или было, но…» — целая куча мыслей разом возникла — и умчалась, оставив после себя легкую тошноту и головокружение. Возможно, Тим прав, да… ей, пожалуй, еще рано вставать… и принимать столько гостей сразу.

— Вы привезли альбомы? — спросила она слабым голосом.

— Да. Забрал все, какие нашел. И еще… вот это. — Илья протянул Кате что-то небольшое, глянцевое. Неровно отрезанная часть фотографии — смеющаяся молодая девушка в купальнике на фоне неправдоподобно синего моря. Черные волосы летят по ветру, на шее, на тонкой цепочке — кулон. Все было хорошо, и прекрасно, и красиво, но… глаз у девушки не было.

— Кто-то разрезал фотографию пополам и выколол моей жене глаза! — мрачно сказал Илья.

— А это точно Жанна? — спросила Катя, рассматривая фото и держа его почему-то за торцевые стороны.

— Это моя жена! — резко сказал он и потянулся, чтобы забрать у нее принесенное.

— Аккуратно! — Она отвела его руку. — Вы достаточно тут… пальцев наставили. — Здесь могут быть отпечатки того, кто это сделал. Не трогайте больше, я сейчас принесу файл… Доставайте пока альбомы, я хочу их посмотреть, — добавила она несколько более резко, чем собиралась. То, что Жанна отрезала волосы, наверняка было не чем иным, как капризом… но это фото — оно ей не нравилось! Тем более что никакая на нем не Жанна! Жанна сама сказала, что не носила кулон — сняла почти сразу после дня рождения, а вот ее сестра с подарком родителей не расставалась!

Альбомы уже были выложены на стол, когда она вернулась.

— Раз уж вы мой родственник — так, кажется, я вас отрекомендовала? — то поставьте, пожалуйста, чайник, пока я займусь… — Ей хотелось добавить: «Поисками неизвестно чего», — но теперь она уже не была в этом так уверена. Возможно, что-то действительно происходило… но в ее ли компетенции было это происходящее? Скорее, как она и предполагала ранее, Жанне нужна помощь профессионального психиатра… и как до Ильи это поделикатнее донести?

Первый альбом она просмотрела быстро и не слишком внимательно: сплошь какие-то бабушки-дедушки. Наверное, тот, кто занимался всеми этими фото, был очень педантичным человеком: все разложено строго по эпохам, поколениям, возможно, даже по степени родства.

— Кофе вон в той банке, — указала она. — А мне, пожалуйста, чай… зеленый, в пакетике. Да, правильно. Скажите, Илья, а Жанна давно заходила к матери… ну, туда, где вы альбомы взяли?

— Несколько дней назад. Она потеряла свой дневник и очень была этим обеспокоена. Буквально перевернула все в доме. И хотя говорила, что никогда его не выносила из квартиры, помчалась искать его туда.

— А что в этом дневнике? — заинтересованно спросила Катя.

— Не знаю… я его никогда не видел.

— То есть, возможно, его и в природе не существует?

— Она очень подробно мне его описала.

«Люди и инопланетян очень подробно описывают… Был недавно у нас и такой клиент. Пришел с жалобой, что его соседи — маньяки-убийцы. Очень подробно живописал всех, кто в квартиру входит — и никогда обратно не выходит. Оказался психически больным».

— Я так понимаю, дневник и у матери также не нашелся? Зато вы нашли в комнате вот это? — Катя кивнула на исковерканное фото. — С вашей тещей кто-то находится постоянно? То есть большую часть дня? Когда я приходила, чтобы посмотреть семейные фотографии, недели три назад, там была сиделка… забыла ее имя-отчество…

— Она у нас больше не работает. Сейчас там девушка, медсестра, она присматривает за мамой жены круглосуточно. А та сиделка уволилась. Теща умудрилась разделать ее пальто на вермишель, и Дже… Жанне пришлось ей и пальто купить, и улаживать скандал, хотя эта дура нарушила сразу два правила: не спать во время дежурства и запирать комнату со своими вещами на ключ! Там, кроме фото, и некоторые очень памятные для нас обоих вещи хранятся, кстати.

— То есть ножницы вполне могли оказаться у вашей тещи и она могла не только пальто испортить, но сделать и это?

— Она не стала бы… Кроме того, мы прячем от нее подобные предметы. Всегда запираем.

— Но пальто сиделки она ведь разрезала? Что, если вместе с пальто она одновременно сделала и это?

— Нет… она не стала бы! Ее дочь — это для нее… — Он запнулся, потому что хотел сказать избитое «святое», потом решил, что лучше прозвучало бы: «это для нее все», но это тоже не значило ничего, ровным счетом ничего! В результате он так и не сказал ничего. Но это «ничего» — им не сказанное, однако явно услышанное Катей, которая была не Катей, а Екатериной, явной, явной Екатериной! — оно вышло таким весомым, что хозяйка дома смягчилась:

— Послушайте, Илья, ни вы, ни я не компетентны в вопросе, что может и чего не может сделать человек с болезнью Альцгеймера… Я вас прошу: давайте просто посмотрим фактам в лицо, без лишних эмоций… Да, кстати, а почему этот альбом совершенно пуст? Насколько я помню, тут были детские фото вашей жены и ее сестры?

— Я не знаю, — растерянно сказал гость. — Я тоже помню, что они были на месте!

— А эта фотография, разрезанная, она тоже была из этого альбома?

— Скорее всего, да.

— Куда же пропали все остальные? У вас есть телефон сиделки? Как ее зовут? Соня? Хорошо…

Чай совершенно остыл, и голова кружилась уже не слегка, а так, что Катю даже на стуле пошатывало.

— Соня, здравствуйте, я… родственница ваших работодателей, меня зовут Катя. Пожалуйста, не волнуйтесь, просто нужно задать вам несколько вопросов… Вам сейчас удобно говорить? Хорошо… Комнату, где хранятся альбомы с фотографиями, запирают на ключ? Всегда? А ключ у кого хранится? А запасные ключи от комнаты есть? Вы не знаете? Минуточку…

— Запасные ключи от комнаты есть? — это уже адресовалось Илье.

— Да, конечно! От комнаты и от квартиры в целом… у нас. А от нашей квартиры — как раз в той самой комнате… на всякий случай.

— Тещу вашу как зовут? — прикрыв трубку ладонью, спросила Катя.

— Мария Григорьевна.

— Угу… ладно. Да, Соня, простите, мне нужно было задать вопрос Илье. Думаю, ничего страшного не случилось. Я врач? Ну, можно и так сказать… Скорее, психотерапевт, да. Скажите, а Мария Григорьевна в последнее время как? Очень хорошо, что хорошо… прекрасно, что вы с ней рисуете! Да, весьма одобряю… — Катя не знала, одобрил бы настоящий врач, что с пациенткой рисуют, но что плохого в рисовании? А вот в инсталляциях с выкалыванием глаз хорошего точно не было ничего! — Еще вопрос: Мария Григорьевна имеет доступ в закрытую комнату? А вы с ней не занимаетесь аппликацией случайно? Ну, вырезанием из бумаги и все такое? А, это правильно, что стараетесь не давать острых предметов… А одна она остается? Иногда? Да, понимаю… а когда в последний раз вы оставляли ее надолго? Дочь приходила, а вы уходили по делам? У вас даже записано? Медицинский дневник? Очень хорошо! Можете мне сказать точно? То есть, выходит, что Жанна была у вас четыре дня назад, простите, пять… и до этого тоже. И это были внеурочные посещения, так? Она что-то искала? В первый раз ничего не искала, а просто долго сидела… с Марией Григорьевной? Нет? А на следующий день тоже сидела, запершись в той комнате? Тетрадь искала? А вы точно знаете, что она запиралась изнутри? Стучали, и она только потом открывала? Спасибо… Нет, никаких претензий. С вашей стороны очень профессионально. — Катя отдала трубку, и пока Илья успокаивал встревоженную странными и совершенно не врачебными расспросами сиделку, она задумчиво отхлебывала из чашки и покусывала губы.

Значит, так… Жанна приходила и запиралась в комнате. Якобы искала дневник. Приходила два раза… Что, если не для того, чтоб найти несуществующий дневник, а именно затем, чтобы извлечь из альбома все фотографии детских лет: собственные и сестры — и сделать с ними со всеми такое же, как и с этой? Допустим, за один раз у нее не получилось — не хватило времени, и она явилась и на следующий день тоже — и закончила. Да, но где тогда пропавшие снимки? Не проще было бы, если уж так хотелось этим заняться, принести все домой? Ах да, у них там ребенок… Да, и снова нелогично: сначала приходить два дня подряд, чтобы все разрезать, поглумиться, а потом вынести в неизвестном направлении. И куда она их дела? В унитаз спустила? Сожгла? И вписывается ли это в общую картину какого-нибудь психоза? Черт, посоветоваться не с кем! Еще и Тим должен вот-вот прийти… или пока не должен? Эта темнота за окнами и валяние в постели весь суточный ритм сбивают! И… да… этот, который не любит, чтобы женщины стриглись, прав: что-то происходит… Она вначале решила, что все сошло на нет: ну, привлекла дамочка к себе внимание мужа и на этом угомонилась. Но слишком много странного происходит снова!

— Послушайте, — внезапно сказал Илья таким тоном, что Катя взглянула на него даже удивленно. — Послушайте! Где… где вы взяли фото моей жены?! И что все это значит? Выходит, вы все-таки за ней все это время следили?!

Он двинул по столешнице к ней те самые снимки, которые Катя стыдливо задвинула в уголок как доказательство своей некомпетентности — подарок от Ритки Сорокиной, которая в любую бочку меда старалась впихнуть по тухлой селедке. Катя, если честно, не рассчитывала даже на них смотреть — зачем? Чтобы увидеть себя с глупым выражением лица, а позади — ржущих и тыкающих в нее пальцами наружников? Уж Сорокина такое умеет подобрать — закачаешься!

— Вот это… Это же она!

* * *

Это и впрямь была она! Она сама и…

И еще: Тим был прав — память вернулась внезапно, одномоментно, словно вспышка. Будто резануло по глазам изнутри, высветив все закоулки, сомнительные углы, тупики, давно позабытые схроны…

Она вспомнила все: и зачем пошла туда, в тот самый замусоренный ржавым железом двор с рельсами, пустынный и протяженный; пошла, потому что узнала человека, виденного много раз, и лицо, и фигуру которого она запомнила так, что ошибиться просто не могла! Вспомнила и самый миг падения: металлическое эмалевое небо солнечного зимнего дня и облака; твердыми они ей показались, потому что в этот миг ее голова, спина и все остальное пришли в соприкосновение с твердью земной, рельсовой, шпальной… арматурной…

В один миг память вернулась вся: со всеми утраченными, словно теми же острыми ножницами выстриженными фрагментами, — ах вот как! Вот почему так — память, оказывается, это вовсе не отдельные фрагменты! Все рассортировано и аккуратно разложено по папкам — совсем как в компьютере… странная штука! И, выходит, один потерянный кусок тянет с собой все, что с ним связано? Теперь же папка под названием «Жанна» возвратилась, всплыла, осветилась, будто прима-балерина в перекрестье прожекторов, выбежавшая на сцену, и… И ей все стало ясно в этом деле. Все! Или же это снова какие-то шутки сознания, подсознания, интуиции — или черт его знает, как это называется, — когда в долю секунды фрагменты, над которыми мозг обычно трудится долгие недели, становятся на место? А кто сказал, что, пока она ничего не помнила, ее мозг не трудился?! Да, пусть так — но что теперь со всем этим делать?! Что?!

* * *

— Вот что мы сделаем, — сказала Сорокина, выглядевшая так, будто и не выпила тут, в этой кухне два часа назад основательную порцию дедушкиной хванчкары… — или же это все-таки было киндзмараули? — Илья, вы все поняли? Никакой самодеятельности! Если вдруг ваша жена куда-то соберется, не удерживайте ее, не впадайте в панику и не дай бог сами за ней не идите, а немедленно звоните нам! Не думаю, что она сорвется ночью, но… всего можно ожидать, если наша Катерина Александровна права.

Катя долго прикидывала, кого позвать на помощь, и неожиданно остановилась на… Сорокиной! Да, Маргарита Павловна, разумеется, зануда еще та, но ей проще объяснить… и, опять-таки, выпросить поддержку, наружку и остальное.

— Мальчика вашего, Антона, может, пока куда-нибудь отправить? — предложила она. — К Наташе Антипенко, например?

— Да, ребенка хорошо бы не травмировать лишний раз! — Сорокина, отчего-то сильно пахнувшая котлетами, задумчиво грызла кончик собственной ручки. — Сможете его увезти? Так, чтобы самому никуда не отлучаться?

— Я попробую это устроить… ему там всегда интересно. Но вдруг она не захочет его отпускать?

— Думаю, если наступит такой момент, как мы предполагаем, ей самой будет не до ребенка… Захочет!

* * *

— Я не хочу, чтобы ты уезжала! Не уезжай, мама!

— Я ненадолго, золотой мой… я совсем на чуть-чуть! А ты поедешь к тете Наташе, потому что папе надо работать, папе некогда… И у тети Наташи котик…

— Я не хо-о-очу-у-у ко-о-отика-а-а!..

Отчаянный, с вскриками плач, переходящий в вой, в икоту, в хрип…

— Маа-а-ама!

— Илья, забери его, в конце концов! У меня тоже сердце разрывается!

— Может быть, тогда лучше никуда не ехать?

— Ма-а-а-ма-а-а…

— Солнышко, золотко мое ненаглядное…

Она осыпает мокрое личико торопливыми поцелуями.

— Мама раньше тоже уезжала… все хорошо, все хорошо!.. Не надо… не надо!..

— Не уе-е-езжа-а-ай… потому что ты не прие-е-едешь…

— Что ты! Что ты! — вскрикивает она, изо всех сил прижимая его к себе, так что он тоже вскрикивает — тонко, пронзительно… Птенец, ее малыш, ее ребенок, сыночек, ее свет, ее радость… — А-а-анто-о-ошка… — шепчет она. — Я вернусь! Я обязательно вернусь… Это всего неделя… Мне надо… надо подлечиться. Потому что я очень больна… очень!

Внезапно он разворачивается и смотрит ей прямо в глаза.

— Мама, ты не умрешь?!

— Ну что ты, мой хороший! — Жанна делает мужу знак рукой, чтобы он оставил их вдвоем. — Мамы никогда не умирают… Они же нужны маленьким мальчикам, правда? И я не умру… и совсем скоро приеду… и привезу тебе… Что ты хочешь, чтобы я привезла?

Он недолго думает, потом вздыхает:

— У тети Наташи есть кот. Ты привезешь мне маленького котеночка? Совсем маленького?

— Конечно! — обещает она. — Совсем маленького.

— Не надо котеночка. — Он вдруг отрицательно качает головой. — Не надо котеночка! Ничего не привози! Только не уезжай сейчас! — говорит он с небывалой для ребенка его лет силой и страстью.

Она отворачивается, не в силах больше выдерживать взгляд сына и не решаясь окончательно вырваться из его цепких пальчиков, которые требовательно сжимают ее руку.

— Родной мой! — говорит она шепотом. — Я обязательно должна ехать… потому что если я не поеду сейчас, то будет плохо… очень-очень плохо! Ну хочешь, я вернусь… вот завтра и вернусь, честно! Только спрошу у доктора, какие мне нужны лекарства, — и сразу же обратно! И завтра уже буду с тобой! Но если я сейчас не уеду, то буду долго-долго болеть… Ты же этого не хочешь, правда?

— Не хочу, — набычившись, неохотно, но все-таки подтверждает мальчик Антон. Обычно покладистый и смирный, сегодня он почему-то не хочет отпускать ее. Может быть, потому что они всегда вместе, с самого его рождения? Они почти не расстаются. И если кто-то и является ее двойником, ее родной душой, ее отражением, то это он… ее ребенок!

— Завтра! — говорит она, сдерживаясь из последних сил, чтобы тоже не завыть, не броситься на пол, не вцепиться в него ногтями, чтобы никакая сила не смогла выволочь ее отсюда… Пускай бы она вообще никогда не вышла из этой комнаты — но только бы все было по-прежнему! Однако по-прежнему уже не будет… никогда. Ее не отпустят. Она должна уходить… Должна ехать… Должна идти туда, куда не хочет… бросая тех, кого любит больше жизни!

Она тихо притворяет за собой дверь, будто боится оступиться — канатоходец над пропастью, — и дороге впереди не видно конца. Туман, ночь, повязка на глазах — и зыбкая, призрачная, вибрирующая, ненадежная струна тверди под ногами, с которой так легко сорваться! Когда-то она уже прошла в один конец… она сумела! Но тогда было почему-то куда легче… куда легче! Может быть, действительно не ехать… и признаться во всем? Вот так: сесть к ним лицом и признаться: я совсем не та, за которую вы меня принимали… Я сделала непозволительную вещь… Я совершила преступление, я лгала вам и жила с этим… спокойно жила!

Вот тогда она точно потеряет их — обоих. Потеряет все и сразу. А сейчас еще есть надежда… Да есть ли она, эта надежда?! Брось, не уговаривай саму себя! Но тогда ради чего, если и так, и этак все терять? Не проще ли сознаться?

Нет, она не может сознаться!

Она слишком горда для этого…

И она слишком их любит!

Слишком!

* * *

— Слишком маловероятно, — говорит Сорокина и вертит своей крупной, плохо подстриженной головой. Должно быть, торопилась, как всегда, на службу и забежала в первое попавшееся место: тридцать гривен любая стрижка. Стрижка обычно не любая, а только одна — как умеем, так и стрижем. Быстро, дешево, потом отрастет. Следующий!

Катя сидит рядом с Сорокиной и молчит. Тим устроил ей настоящий разнос, когда вчера наконец явился домой: весь в какой-то известке, даже волосы будто поседевшие, усталый, голодный… И принес салатов в коробках и курицу-гриль, не желая утруждать жену, у которой строгий постельный режим, и желая эту самую жену пожалеть, накормить и, возможно, порадовать тем, что ремонт идет, и очень хорошо идет — несмотря на то что пришлось выгнать двоих халтурщиков. И на него — совсем не в связи с увольнением, а просто так — упал со стремянки мешок с финишной отделочной штукатуркой. Упал и немножко порвался. И еще какие-то гвозди упали в коробках. И такая штука, похожая на огромный штопор, которой в огромном же ведре замешивают эту… финишную штукатурку. И раз штукатурка финишная, то это неким образом намекает, что рано или поздно все закончится — и закончится, само собой, хорошо! Даже прекрасно закончится. И, как только Катя сможет встать, он ей покажет, как теперь у них в комнате и кухне… Да, он приехал домой, а тут — и в комнате, и в кухне — какие-то совершенно посторонние люди! Ладно, Игоря Лысенко он знает… а это что за баба с мрачной физиономией приканчивает бутыль самого лучшего дедушкиного вина?! И где его собственная жена?!

— Тим, ты мою оранжевую куртку случайно не выбросил? — прокричала откуда-то издалека эта самая жена, и тут он ее и обнаружил: вспотевшую, всклокоченную и явно с температурой, роющуюся в кладовой, где его мама держала грязное белье. И это самое грязное белье было вывернуто на всеобщее обозрение — и, конечно же, никакой оранжевой куртки там и в помине не было, потому что он сам отнес ее на помойку, о чем немедленно и сообщил.

— А штаны? — упавшим голосом спросила жена. — Бледно-голубые такие… любимые мои! Штаны ты что, тоже выбросил?!

— Зачем их было выбрасывать? — мрачно поинтересовался он, явно желая схватить ее за шкирку, и отнести в постель, и поставить ей градусник, и очень строго спросить, пила ли она лекарства, и не должен ли он ее привязывать к койке перед уходом на работу как совершенно невменяемую и буйную?! Однако он все же был хорошо воспитан, что называется, из приличной семьи… и не мог при посторонних прямо с порога проделывать с ней все это, хотя руки у него так и чесались! Поэтому он сначала поставил пакет с покупками на стол, а затем уже проинформировал свою прекрасную половину, что дырки на штанах — это было так и задумано, и он их, конечно, выбрасывать не стал, хотя они и были изгвазданы дальше некуда. И что штаны он сначала хотел сам выстирать, но потом передумал и отнес в химчистку.

— Да?! — вскричала она, будто не веря своим ушам, и эта чрезмерная экзальтация даже покоробила его. Как и то, что никто из присутствующих и не думал покинуть их дом, хотя время приличных посещений прошло — час был уже хорошо одиннадцатый. — Ты передумал?! А куртку, значит, все-таки выбросил! А карманы, карманы ты проверил? У меня там нужные бумажки оставались… которые ты, конечно же, посчитал ненужными и тоже выкинул! — обличительно-гневно закончила она, и это было совсем уж обидно, потому что никаких ее бумажек он не выбрасывал, хотя, разумеется, это был просто мусор! Однако он не привык выбрасывать ничего, что ему не принадлежало, о чем немедленно ей и сообщил.

— Вот то, что ты ищешь, — совсем уже холодно сказал Тим, вручая прозрачный пакет: использованная салфетка, на которой она в кафе что-то начеркала, пенсионного вида леденец и сломанная зажигалка. — Да, а носовой платок, который тоже был в твоем кармане, я таки выкинул, извини. Он был весь в грязи и разорван.

— Тим! — Она бросилась к нему на шею: — Я тебя обожаю!

— Ты что-нибудь ела? — Он все еще не оттаял, и, кроме того, ему нужно было снять грязные штаны, к которым она сейчас прижималась, и еще в душ, и… да, проверить, пила ли она лекарства!

— Ты пила?.. — начал он, но она тут же перебила:

— Ну что ты, я же знаю, что мне нельзя! Это Приходченко с Маргаритой Павловной — она кивнула в сторону хмурой, скосившей на него недовольные глаза теткой, — приезжали меня проведать, и я угощала их дедушкиным вином…

— Спасибо, было очень вкусно, — тут же заявила особа, которая, видимо, и была Маргаритой Павловной. Только почему она до сих пор у них сидит? Ноги от хванчкары ходить перестали?

— Шикарное винцо! — вставил свое и Лысенко, друг жены, который был у них на свадьбе и тогда ему понравился, но… Черт возьми, друзья пришли проведать — это прекрасно, но не пора ли и честь знать?

— Вот… — Его жена осторожно извлекла из выданного им пакета ту самую мятую салфетку и, будто это была невесть какая драгоценность, бережно расправила ее на столе.

— Ага! — одновременно сказали гости. — Кать, лупа у тебя есть? — заорал Лысенко так, словно Катя не стояла рядом, а находилась где-то в районе Северного полюса.

— Тим, у нас лупа есть?!

— Или очки! — поинтересовалась сумрачная Маргарита. — Лучше две пары! Хотя я вам и без очков скажу… — Эксперт по идентичности прижмурилась и чуть не носом уткнулась во что-то. — Они совершенно идентичны! Абсолютно! Вот оно, характерное место! Молодец, Катерина! Додумалась, что не только по отпечаткам пальцев можно идентифицировать, а и по отпечаткам губ тоже!

Маргарита, которая была еще и Павловной, кажется, наконец заметила хозяина дома, зачем-то приблизившегося к столу, где эта особа восседала, будто была здесь главной.

— Вы что-то хотели? — рявкнула она, нависая над какими-то ничтожными, испачканными не то едой, не то еще чем бумажками, и он пожал плечами, но все же не удержался и сказал, не скрывая иронии:

— Господа, а вы есть не хотите? Поздний ужин, так сказать… У меня тут курица, пара салатов… Можно, я пройду к плите и поставлю чайник?

Наверное, у этой компании совершенно не было чувства юмора, потому как они — все, включая его дорогую жену! — обрадовались, и стали складывать свои драгоценные находки в принесенную Катей коробку из-под его туфель, и расчищать пространство, и, кажется, вовсе не поняли, что это был сарказм, а не приглашение к столу, что он вовсе не собирался скармливать им курицу и остальное, а просто элегантно намекнул, чтобы?..

Да, курица пропала быстро, неэлегантно и безвозвратно, а еще Тимур Тодрия постиг, что в этой схватке с законом, вернее, с его сумасшедшими представителями, он в этот раз проиграл. Потому что завтра его жена куда-то непременно отправится. Невыздоровевшая, поминутно хватающаяся за ноющий висок, но возбужденно-счастливая — оттого что в этих самых грязных бумажках и в чьих-то там странных отпечатках на старой поздравительной открытке у них что-то там сошлось! И с этим ему, похоже, придется мириться даже не в этот раз, а всю доставшуюся им на двоих совместную жизнь.

* * *

Когда-то ей казалось, что у них одна жизнь на двоих, но эти времена остались так далеко… очень далеко… невероятно далеко! Однако сейчас она вдруг подумала, что прошлое придвинулось вплотную… и даже ближе, чем ей хотелось бы! И сейчас их снова станет не одна, а две… а потом снова одна… потому что она никогда не имела своей, собственной воли в присутствии той, что сейчас возникла совсем рядом… Появилась будто тень, будто фантом! Нет, это она сама была лишь тенью, заместительницей, куклой, потому что ОН выбрал настоящую… не ее! И теперь все встанет наконец на место. Она уйдет, уступит — потому что не может больше сопротивляться… Но что будет дальше? Что?!

Не будет никакого ДАЛЬШЕ. Потому что сценарий всегда придумывала не она, а та, другая. Она была лишь ведомой — всегда ведомой! А когда ее вдруг вздумали выпустить на сцену — дублершей вместо заболевшей примы, — она отыграла свой единственный спектакль. И даже получила свою долю букетов и аплодисментов, предназначенных не ей, разумеется. Потому что ее поставили на место королевы труппы в последний момент. Но он был у нее — миг ее славы! Или… или же ничего не было?! А было ни шатко ни валко, просто и без огонька отработано… Она бы никогда не смогла, как та, другая… хотя она старалась. Старалась изо всех сил! Да, вот оно, главное слово: она другая!

Просто ДРУГАЯ.

* * *

— Смотрите, вот она, другая!

— Господи… да их не различишь!

— Что вы там видите, с такого расстояния?!

— Дайте, дайте мне посмотреть!

— Иди ты! Это мой бинокль!

— Злая ты, Ритка… ушли… и не успел!

— Ты мне поверь, Игорек, просто как две капли!..

— Слушайте, я бы вот так далеко ее не отпускала…

— Да наши уже там!..

Около получаса ничего не происходило — и вдруг яркая блондинка с короткими волосами появилась на крыльце стоявшего на отшибе дачного поселка скромного деревянного дома. Появилась одна. Без своего зеркального двойника. Огляделась — но поселок был совершенно пуст, даже случайных собак не было видно. Лишь где-то на другом конце садового кооператива поднималась в безветренное небо ленивая струйка дыма — должно быть, сторож топил печку. День был тихим и солнечным — редкий и почти теплый для конца декабря день. Выпавший неделю назад снег уже полностью стаял, примерзшая земля высохла — никаких следов кроссовки блондинки на ней не оставили.

Женщина вернулась в дом, затем снова вышла, на этот раз с двумя сумками — дамской и дорожной. Не спеша пронесла их к калитке и снова вернулась. Теперь она двинулась к сараю. Вошла — и почти тут же появилась с неразличимым с такого расстояния каким-то бликующим на солнце предметом в одной руке и еще одним, похожим на небольшой чемоданчик, — в другой. Опять взошла на крыльцо, распахнула дверь дома и скрылась внутри.

— Слушайте, это же канистра! Канистра! Она ее заживо спалит! — поняв, что такое внесла в дом женщина, и страшно волнуясь, воскликнула Катя.

— Не боись… профессионалы работают!

— Да ну, Игорь, там же достаточно спичку бросить! — Катя даже забыла дышать, руки у нее дрожали, и дом то и дело уходил из поля зрения снова наведенного на него бинокля.

— Есть! — сказал Лысенко. — Молодцы! Взяли!

— Поехали, поехали! — Сорокина, как всегда чем-то недовольная, приняла командование на себя. — Давай, Игорь! Заводи уже!

— А куда теперь спешить? — философски изрек Лысенко. — Теперь торопиться некуда!

* * *

Бежать было некуда. Да, шанс, что все пойдет немного не так, как она задумывала, был ничтожным — но он все-таки был. Это рыжая во всем виновата… рыжая, которая совала свой нос во все щели, надеясь там что-то вынюхать! Даже ходила к их матери — та могла бы ей много чего рассказать, но… Мама давно уже ничего не могла! Хотя именно она ее узнавала. Узнавала, несмотря ни на что! Узнавала всегда. Во всех ее обличьях и ипостасях. Узнавала, даже когда она сама сомневалась: кто же я на самом деле? И Женьку, эту сентиментальную, мягкотелую дуру Женьку ей и в самом деле было жаль. Но только в этот раз она уж точно была лишняя… Она бы не выдержала, даже если бы и наобещала никогда больше не появляться рядом. Исчезнуть с их горизонта навсегда. Только Женька бы не исчезла, нет! Она бы все бродила рядом и все бы портила. Она и так почти все испортила! Уже испортила… просто тем, что смогла то, что ей самой когда-то оказалось не под силу.

— Здравствуйте, Катя! — мягко сказала она и удовлетворенно усмехнулась одними уголками губ, уловив неподдельное изумление, замешательство, смущение… — Оказывается, вы были правы — меня действительно хотели убить!

— Неужели, Жанна? — Рыжая оправилась куда быстрее, чем она предполагала, да и иронии в ее голосе было гораздо больше, чем удивления. — Я думаю, убить хотели как раз вашу сестру, Женю! И сделать это собирались как раз вы! И убили бы ее — прямо сейчас. И, если бы мы вам не помешали…

Ее — ту, что стояла перед ними, раскованно улыбаясь, они уж точно не отличили бы от той, второй, за которой и приехали сюда. Даже если бы кто-то очень пристально всматривался во въехавшую в зимний дачный поселок женщину и в ту, что покинула бы его час спустя, этот кто-то не нашел бы даже пресловутых пяти отличий. Тем более что собиравшаяся уехать обратно на машине жены Ильи сейчас была переодета в вещи той, которую муж называл Дженни… Жени, спавшей непробудным сном в небольшой, освещенной неожиданным зимним светом комнатке деревянной дачи. Комнатке, в которой оглушительно пахло щедро расплесканным по углам бензином. Впрочем, Женю уже вынесли на воздух, а снотворное, которое сестра так же щедро, как и бензин, разлитый вокруг, добавила в чашку с кофе, ей, наверное, не повредит. Да и скорая уже подъехала…

— Зачем вы это сделали? — не выдержала она еще в машине, хотя разговаривать с этой женщиной нужно было бы не так и не здесь. Это было непрофессионально, но… С минуты на минуту Тим может потребовать, чтобы она немедленно вернулась домой и улеглась в постель. Он и так с большим скрипом отпустил ее утром — под лысенковское честное слово, что ее заберут и доставят обратно на машине, что не будут трясти по дороге, не дадут волноваться и вообще будут обращаться с его женой как с фарфоровой вазой. И температуру он ей измерил три раза. И лекарства заставил проглотить и взять с собой. И, если бы ему не нужно было сегодня оперировать, он бы точно ее не отпустил! Да и согласился лишь потому, что знал: она не выдержит и удерет. И тогда они поругаются. Он умный, он не хочет с ней ругаться… потому что любит ее? Наверняка любит. А эта женщина — она ведь не любила своего мужа, Илью, за которого та, вторая, отдала бы все, что имела, даже жизнь? Тогда зачем?!.

— Зачем вы это сделали? — повторила она.

— Ну, если вы такая умная, то вы мне это и расскажи´те! — усмехнулась Жанна.

— Хорошо, расскажу, — покладисто согласилась Катя. — В качестве рабочей гипотезы… Можно, Маргарита Павловна?

— Разве что в качестве гипотезы, — согласилась Сорокина, с важным видом восседавшая с другой стороны задержанной, от которой отчетливо попахивало бензином, хотя действовала та крайне осторожно: и перчатки резиновые надела, наверняка запакованные сейчас группой, собирающей улики, в качестве вещдока. Однако где-то, видимо, вступила или краем одежды зацепила… не суть важно. Интересно другое — что сейчас рыжая-то наша скажет… Ишь, сидит, сияет, будто на именинах! Толковая девка, правильно Приходченко говорит! И ее бы в следственный отдел — нечего ей по городу шастать в оперативниках, с такой-то головой! По которой уже два раза получила и никак угомониться не может! Намекнуть ей, что ли? Или прямым текстом, так сказать, без экивоков, сказать, чтоб в следователи переходила? Хотя и у них в конторе то же самое: штаны старые, вид сбоку. А латки как были на вытертом заду, так и остались…

— Давайте начнем с самого начала, с причины, так сказать. Вы очень быстро поняли свою ошибку, Жанна: вышли замуж не за того человека. Возможно, потому что вы — безусловный лидер, а он вам не подчинялся. Потому что тоже был лидером. Кроме того, Илья хотел не просто зарабатывать деньги, а зарабатывать так, как хотел сам, причем способом, который вы не понимали, да и не слишком стремились понять, потому что изначально способ этот считали ошибочным…

Жанна не то фыркнула, не то усмехнулась: ну-ну… психологи доморощенные! Однако рыжую сыщицу это нисколько не смутило.

— Кроме того, вы хотели быть на виду, вести светскую жизнь, а ваш муж мало подходил для светской жизни. У него, как я понимаю, разновидность аутизма в придачу к его удивительным способностям — синестетике, и это все мало способствует выпячиванию собственной персоны. Такие люди обычно больше интересуются своим собственным внутренним миром. Для вас же необыкновенные способности мужа лишь поначалу были чем-то экстраординарным, и увлекательным, и поразительным, но… все это скоро вам наскучило. Вы не планировали жить такой жизнью. Наверняка и беременность вы тоже не планировали. Более того, вы боялись, что ребенок родится таким же странным, как и муж, или просто уродом. Что вы хотели с ним сделать? Устроить искусственные роды, когда пропустили срок аборта? Но, скорее всего, муж вам не позволил сделать аборт и, конечно, не позволил бы избавиться от малыша, который уже вот-вот должен был родиться! Думаю, именно тогда вы и решили его на время устранить, чтобы все-таки избавиться от ребенка, а потом и развестись. Именно вы умыкнули деньги компании и сделали так, что подозрение пало на него. Он не сознался в растрате, но его партнеры были уверены, что деньги взял он, — наверняка не без вашего частичного признания. Возможно, вы намекнули им, что ваш муж — игрок и что денег попросту больше нет, потому что он их проиграл?

По внезапно вспыхнувшим глазам подлинной Жанны Катя поняла, что наверняка угадала. Или была очень близка к разгадке.

— И, поскольку Илья категорически отказывался вернуть то, чего не брал, он отправился за решетку. Но все это происходило не так быстро, как вам хотелось, а тут еще и ваша сердобольная сестричка постоянно вертелась рядом и горела желанием помочь! В конце концов ребенок родился: раньше срока, сильно недоношенным и почти таким, каким вы и опасались…

— Слушайте, можно я остановлюсь? — не выдержал Лысенко. — Я тоже хочу послушать! Это ж какая любопытная история… это ж почти роман! Дайте-ка я на обочине приткнусь, пока не въехал куда-нибудь!

— Да становись где хочешь, только не мешай! — Сорокина, также внимавшая с большим интересом, от нетерпения принялась грызть ноготь.

— Вы даже собирались оставить ребенка в роддоме — он вам был совершенно не нужен, — но сестра, которая все время путала вам планы, явилась и туда! Когда вы уже и заявление на отказ написали! К тому же она была влюблена в вашего мужа, и это тоже вас раздражало. И тогда вы придумали гениальный план — предложили сестре поменяться местами! Раз уж она сама так жаждет надеть себе на шею эту петлю: больного ребенка и мужа со странностями и запятнанной репутацией! А вы — вы стали бы Женей и были бы свободны как ветер! Кроме свободы, у вас также были и деньги — достаточно, чтобы начать где-нибудь собственное дело. Однако быть Женей оказалось не так просто: во-первых, ваша мама была еще здорова и уж она-то хорошо различала, кто из вас кто! Были еще Женины друзья, сотрудники, ее бывший… От Жени нужно было отделаться раз и навсегда, и отделаться быстро! Вы заставили сестру спровоцировать скандал и уйти из дому — но это как раз хорошо вписывалось в ваш с ней план, и Женя не возражала. Затем она уволилась и с работы. Ну а потом вы поменялись местами. Однако далеко вы не уехали — для начала поселились где-то за городом и наблюдали за развитием событий. А потом вам в голову пришла еще одна идея. Вы захотели совсем избавиться от имени, которое вам было не нужно, и обременительно, и могло провоцировать излишние контакты. Женя должна была исчезнуть окончательно, и вы отыскали похожую по комплекции будущую жертву. Или она сама случайно нашлась? Девушка ваших лет, которую никто не стал бы искать, по крайней мере, искать в нашем городе? Как именно вы ее убили? Тем же способом, каким хотели воспользоваться сейчас, — напоили до бесчувствия снотворным и подожгли дом? Или для начала ударили по голове, как меня? И надели на шею медальон, по которому ее можно было бы опознать?

— Я вас не била! — быстро вставила та, что уже перестала улыбаться и теперь смотрела почти злобно.

— Не забегайте вперед! — парировала Катя. — Я еще доберусь до этого эпизода! Интересный рассказ получается, правда? Женя благополучно исчезла — правда, были и издержки: похороны, после которых ваша мать, незадолго до того потерявшая мужа, так и не оправилась и на которые ваша сестра, как раз лежавшая с ребенком в больнице, не пошла… Не знаю, что она подумала и подозревала ли она уже тогда истину, но, скорее всего, она просто молча страдала, оплакивая погибшую страшной смертью свою непутевую двойняшку и, возможно, отчасти винила в этом и себя. У вашей же матери пережитая трагедия спровоцировала начало болезни. Да, обе сестры получили что хотели: вы — свободу, а ваша сестра — проблемы, с которыми вы предпочли расстаться, плюс обезумевшую от горя мать, за которой Женя теперь тоже должна была присматривать. Все это вкупе просто должно было превратить ее в неудачницу-неврастеничку, но вот незадача: каким-то странным образом ваша сестра смогла наладить почти умерший бизнес, да и ребенок потихоньку выправился! Сейчас это не по годам развитый малыш. Да, его здоровье до сих пор остается проблемным — но у кого из детей сегодня все хорошо? Вы же, как мне кажется, быстро и без толку растратили все, что украли. Поэтому вы и вернулись… или не поэтому? Не верю, что вы соскучились по ребенку! Хотя вы, разумеется, будете на это упирать.

— Что вы можете в этом понимать, у вас-то наверняка своих детей нет! — хмыкнула Жанна.

— Зато у меня двое, — тяжело сказала Сорокина. — Так что мне о внезапно вспыхнувшей любви к больному ребеночку заливать не надо! Иначе лично буду говорить с судьей и настаивать на пожизненном! Впрочем, тут и так должно хватить…

— Вы вернулись и увидели, что у вашей сестры все более чем в порядке, а бизнес человека, которого вы считали неспособным к игре по-крупному, не только не скончался, но разросся и даже начал выходить на международный уровень! И вот тогда вы позавидовали сестре. Позавидовали неудержимо, черной завистью. И захотели все переиграть. Занять ее место, которое, как вам теперь казалось, было вашим всегда и по праву. Да, оно, возможно, действительно было вашим и действительно по праву! Но вы бросили мужа и ребенка, вы ограбили их, предали, обманули и к тому же убили человека!

— А вы докажите, что я его убила, этого человека! — насмешливо сказала Жанна. — Что убила, а не воспользовалась, скажем, подходящим несчастным случаем! Что не нашла замерзшую насмерть бомжиху в лесу! А сестра… я, может, просто ее попугать хотела!

— Вы ее достаточно пугали. И не надейтесь даже, что мы что-то пропустим. Теперь мы все найдем: и кто вам помог тормоза в ее машине испортить, и остальных помощников. Например, того, кто удержал вашу сестру, когда вы ее толкнули в метро! Он же и меня по голове ударил — потому что я узнала его и пошла следом, а потом и вас увидела и очень удивилась! Даже растерялась. А ваш бесценный помощник не растерялся! Вам совсем не надо было, чтобы Женя и вправду свалилась под поезд, — вам просто нужно было довести ее до нужного градуса. Поэтому вы и в кофе ей, скорее всего, никакой не синильной кислоты влили, а безвредной миндальной эссенции капнули. Вреда никакого, но какой психологический эффект! А еще вы знали, что Женя всегда на скользкой дороге проверяет тормоза — это и у вас, и у нее на уровне рефлексов, вас обеих водить машину учил отец, и это уж вы делаете обе и всегда! Выстрел же, который был совершенно случайным, как нельзя лучше сыграл вам на руку и довершил картину, сделав ее истинным шедевром. Думаю, как раз выстрел и убедил вашу сестру в том, что вы на самом деле настроены более чем серьезно. И что, если она не уступит и не сделает, как вы хотите, ее убьют. Женя испугалась и перестала выходить из дому, но психологического давления вы не ослабляли. Что вы еще делали? Являлись к больной матери, чтобы окончательно все запутать? Писали письма? Звонили по телефону? Это ведь вы испортили все детские фотографии в памятном альбоме, символически отделив себя от сестры и выколов заодно той глаза, чтобы яснее обозначить, что вы не шутите? Чем вы ее допекли окончательно? Тем, что взяли запасные ключи в квартире матери — вы очень хорошо там все знали, не так ли? И то, что сиделки долго не задерживались, постоянно увольняясь, было вам только на руку. Единственное, что теперь различало вас с сестрой, — это цвет волос и прическа. Но вы прятали волосы под шапку — и никто ничего не подозревал! И вы спокойно забрали запасные ключи, потому что сиделка даже не усомнилась в том, что вы не та, за которую она вас принимала! Потом вы явились домой к сестре и украли дневник, угрожая послать его своему бывшему мужу, которого даже колония не сломала? И который снова поднялся, и стал успешным, и сделал вашу сестру счастливой — ведь именно это не давало вам покоя? А вовсе не материнские чувства, которых у вас и в помине нет!

— Да что вы знаете о моих чувствах! — не выдержала Жанна. — И какое вам до них дело?! Я ничего не буду рассказывать! Сможете что-то доказать — доказывайте. Только учтите: вряд ли Женька захочет, чтобы вся эта история получила огласку! Она против меня никаких обвинений выдвигать не будет. — Женщина, которую, как ни странно, очень красили злость и ярость, вновь усмехнулась. И замолчала, крепко стиснув губы.

Катя внезапно ощутила, что ей тоже уже не хочется говорить и что силы совсем ее покинули… И что таблетки, которые Тим сунул ей в карман, кажется, совсем даже не лишние.

— Игорь, притормози у метро, — попросила она. — Мне надо домой.

* * *

— Домой, домой! — подскакивал Тошка. — Мама поедет домой!

Она сидела на койке в палате — растерянная, бледная, еще немного сонная и дезориентированная… и даже не знала, рада ли она видеть тех людей, за которых без колебаний отдала бы жизнь?

— Можете забирать, если хотите, — равнодушно подтвердил дежурный доктор, устало позевывая в сторонку. — Расписку только напиши´те… что уезжает без выписки и разрешения.

— Тебя уже полечили? — все интересовался Тошка, не выпуская ее ладони. — А чем от тебя пахнет? Это лекарство?

Как прилипчивы больничные запахи! И как прилипчиво прошлое… и страх, страх, страх! Даже не страх — ужас перед тем, что весь ее обман рано или поздно раскроется… Ну вот все и раскрылось! Только почему никто об этом не говорит? А-а-а… наверное, они еще не знают… им еще не сказали. Но скажут непременно! Хотя, может, все равно всё только к лучшему? Потому что невозможно было со всем этим жить!

Илья почему-то не привез никаких вещей, и она пошла за ним прямо в том, что было на ней надето, в чем ее привезли сюда: в ЧУЖОМ. С чужими же запахами больницы, разлитого бензина и кофе, в который была подмешана слоновья доза снотворного: она бы ее не убила, эта доза, просто не дала бы ничего почувствовать — ни дыма, ни жара… Она бы умерла безболезненно — бездомная бродяжка, забравшаяся в пустую летнюю дачу, пьяненькая, как все бродяжки, разомлевшая и уснувшая в ворованном тепле. Несчастная, глупая, бездомная, давно пропавшая, сбежавшая или изгнанная откуда-то — та, чьи документы были бы где-то найдены… возможно, на улице? Или оброненными в сарае, где эта бедняга рылась в поисках нужного и заправляла старинный примус, чтобы что-то на нем приготовить, — примус, от которого все и загорелось? От бродяг всегда одни неприятности, ведь так?..

Как хорошо, что он ее ни о чем не расспрашивает!.. Она стоит под тугими струями воды — та, которая теперь никто… Ни умершая очень давно Женя, и уж никак не Жанна… нет, не Жанна! Или же как раз сегодня она и обрела свою истинную сущность? Не потеряла, а нашла свое настоящее имя? Лицо? Распрямилась в полный рост?

— Ну что же ты плачешь? Все хорошо…

Хорошо?

Хорошо?!

— Ты меня не знаешь… — шепчет она. — Не знаешь!

Он лежит рядом и только крепче прижимает ее к себе. А она все плачет и плачет…

— Знаешь, — вдруг говорит он, — когда-то Станиславскому задали вопрос: чем нагляднее всего выражается любовь? Поцелуями? Объятиями? Словами? Или тем, и другим, и третьим вместе? И он ответил: любовь — это когда хочешь прикоснуться к человеку. Не обнять даже — а просто прикоснуться…

Он осторожно касается ее волос — жестко-шелковистых, других. Цвет изменил их структуру… они больше не льются, не струятся меж его пальцами, но там, под этим цветом, как под маской, они все те же! И она вся та же… та, что любит его. Та, что всегда стремилась коснуться его лица, его тела, его сердца, его души…

— Знаешь, — говорит она, — я лучше скажу тебе сразу. Я не та, которая… за которую… Я не та! Не та!..

— Молчи! — приказывает он. — Зачем ты мне все это говоришь? Неужели ты думаешь, что я не догадался сразу, в первый же день?

Она вскакивает, словно подброшенная скрытой пружиной, ахает, зажимает себе рот ладонью и даже плакать уже не может — слезы натыкаются на какое-то невидимое препятствие… и голос тоже не идет. Он осторожно, будто к бабочке или к цветку, прикасается к ней, потом усаживает рядом, накрывает одеялом и обнимает, баюкая…

— Бедная, бедная моя девочка… Прости… давно нужно было тебе сказать, что я знаю… Но ты так хотела, чтобы все это… оставалось. Чтобы я… чтобы Антошка…

Ему тоже не хватает слов, и они просто сидят, соприкасаясь, сливаясь в одно целое, как слились, оказывается уже очень, очень давно!

— Как ты догадался?! — лепечет наконец, не выдержав, она. — Как?! Когда нас… нас почти никто… никогда не мог различить?! Я где-то… что-то не так сказала?! И ты…просто вычислил?!

— Знаешь… мне нелегко в этом признаваться сейчас, но я почти сразу понял, как я ошибся, когда выбрал не ту женщину… И я много об этом думал… там. И даже хотел развестись… С ТОЙ, второй… когда выйду. Если она меня дождалась бы… И хотя у нас был ребенок, все так ужасно запуталось! А потом я вышел — и увидел тебя! И сначала не мог поверить… даже коснуться тебя не мог! Потому что это было слишком невероятно! Слишком… большое счастье. Так не бывает… в жизни!

— Что ты знаешь, как бывает в жизни! — уже сквозь другие, легкие слезы говорит она. — Знаешь, я ведь видела тебя всего несколько секунд: была весна, и я шла по улице с мимозами… в том самом черном пальто, которое было Жаннино, но мне ужасно нравилось и я у нее его попросила… Я шла — и вдруг ощутила, что на меня кто-то смотрит! Я обернулась — и увидела тебя! Не смей смеяться! Я тебя видела до того, как мы познакомились, честное слово! Только миг, и — лицо в толпе… так ярко! Словно кто-то указал на тебя пальцем и сказал: вот это — твой мужчина! И сразу же все пропало! Словно наваждение… Но я знаю: это было, было! А потом… через несколько дней ты пришел к нам в дом… Ты пришел не ко мне… а к Жанне. Но я все равно знала, что мы будем вместе! И в конце концов… в конце концов!..

— Так это была ты! — потрясенно говорит он. — Ты?! — Он долго молчит и затем горячо произносит: — Прости… прости меня! Больше я никогда и ни с кем тебя не перепутаю!.. Даже если вдруг придется искать тебя среди тысяч одинаковых клонов… Если ты снова подстрижешься или даже обреешься наголо… Наденешь чужую одежду, наложишь грим! Но я больше не перепутаю тебя ни с кем и никогда!

Потому что я знаю, как ты дышишь.

Content

Наталья Костина
Я знаю, как ты дышишь