Гийом Мюссо

Тайная жизнь писателей

Guilliaume Musso LA VIE SECRETE DES ECRIVAINS

Copyright © Calmann-Lêvy, 2019

© Calmann-Lêvy, 2019

© Emanuele Scorcelletti

© А. Кабалкин, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Guillaume Musso «La vie secrète des écrivains» 2019

Посвящается Натану

Чтобы выжить, нужно рассказывать истории.

Умберто Эко. Остров накануне

Пролог

Загадка Натана Фаулза

(«Ле Суар», 4 марта 2017 г.)

Автор легендарной «Лорелеи Стрендж», исчезнувший с литературной сцены около двадцати лет назад, по-прежнему завораживает читателей всех возрастов. Удалившись на остров в Средиземном море, писатель упорно отказывается от общения с прессой. Рассказываем о затворнике с острова Бомон.

Это называется «эффект Стрейзанд»: чем настойчивее что-то скрываешь, тем больше любопытства вызывает то, что ты пытаешься скрыть. Внезапно покинув литературный мир в возрасте 35 лет, Натан Фаулз стал жертвой этого порочного механизма. Жизнь франко-американского писателя, увенчанного нимбом загадочности, уже два десятилетия неизменно вызывает слухи и сплетни.

Фаулз родился в 1964 г. в Нью-Йорке, его отец – американец, мать – француженка. Проведя детство в предместьях Парижа, он возвращается в США для продолжения учебы сначала в Академии Филлипса, потом в Йельском университете, который оканчивает с дипломом юриста и политолога. Занявшись гуманитарной деятельностью, он несколько лет работает в международных организациях «Борьба с голодом» и «Врачи без границ» в Сальвадоре, Армении и Курдистане.

Успешный писатель

В 1993 г. Натан Фаулз возвращается в Нью-Йорк и публикует свой первый роман «Лорелея Стрендж», повествующий о первых жизненных испытаниях юной девушки, пациентки психиатрической клиники. Успех романа не был мгновенным, но за несколько месяцев он приобрел популярность среди молодежи и занял верхнюю строчку в списке бестселлеров. Через два года второй роман Фаулза «Американский городок», внушительный многогранный труд в тысячу страниц, награждается Пулитцеровской премией и утверждает писателя в роли обладателя одного из наиболее оригинальных голосов в американской словесности.

Первый сюрприз писатель преподносит литературному миру в 1997 г. Обосновавшись в Париже, он публикует свой новый текст, на этот раз на французском языке. Это «Сраженные молнией» – душераздирающая история любви и одновременно размышления о скорби, внутренней борьбе, силе слова. Французский читатель открывает для себя Фаулза только теперь, особенно благодаря его участию в специальном выпуске телепрограммы «Культурный бульон» вместе с Салманом Рушди, Умберто Эко и Марио Варгасом Льосой. Выступление в этой же программе в ноябре 1998 г. окажется его предпоследним появлением перед камерами и микрофонами. Еще через семь месяцев 35-летний Фаулз сообщает в едком интервью агентству «Франс-Пресс» о своем бесповоротном решении бросить писать.

Затворник с острова Бомон

С того самого дня писатель не изменяет принятому решению. Поселившись в доме на острове Бомон, он не публикует ни строчки и не дает интервью журналистам. Он отвергает все предложения об экранизации его романов на большом экране и на телевидении (Netflix и Amazon недавно в очередной раз обломали об него зубы, несмотря на высокую, как утверждают, финансовую привлекательность их предложений).

Скоро двадцать лет, как «затворник с Бомона», упорно храня молчание, не перестает будоражить воображение публики. Почему Натан Фаулз в возрасте всего тридцати пяти лет, находясь на вершине успеха, добровольно решил удалиться от мира?

«Никакой тайны Натана Фаулза не существует, – уверяет Джаспер Ван Вик, его давний литературный агент. – Здесь не о чем гадать. Просто Натан занялся другими делами. Мир писательства он оставил позади». На расспросы о повседневных занятиях писателя Ван Вик отвечает туманно: «Насколько мне известно, Натан посвятил себя частной жизни».

Чтобы жить счастливо, сиди и не высовывайся

Чтобы покончить с тщетными ожиданиями читателей, литературный агент уточняет, что писатель «не написал за двадцать лет ни единой строчки», и решительно добавляет: «Лорелею Стрендж» часто сравнивали с «Над пропастью во ржи», но Фаулз – не Сэлинджер: в его доме нет сейфа с рукописями. Новый роман Натана Фаулза никогда не появится, даже после его смерти. Это можно заявить со всей уверенностью».

Но любопытных, желающих докопаться по самой сути, не обескураживает даже это. Многочисленные читатели и журналисты годами тянутся на остров Бомон, где бродят вокруг дома Фаулза. Однако дверь дома неизменно закрыта. Кажется, недоверчивость – отличительная черта всех обитателей этого острова. Чему удивляться, если еще до появления здесь писателя их девизом стала фраза: «Хочешь жить счастливо – сиди и не высовывайся». «Муниципалитет не раскрывает личностей жителей, знаменитых и не очень» – таков лаконичный комментарий секретариата мэра. Говорить о писателе соглашается мало кто из островитян. Те, кто не возражает нам ответить, описывают свое соседство с автором «Лорелеи Стрендж» как нечто, не заслуживающее внимания. «Натан Фаулз не сидит в четырех стенах, не замыкается в себе, – утверждает Ивонна Сикар, жена единственного на острове врача. – Его часто видят за рулем его «Мини-Мок», он ездит за покупками в «Уголок» Эда, единственный супермаркет острова». Еще он бывает в питейном заведении, «например, когда транслируют матчи марсельского футбольного клуба «Олимпик», – уточняет хозяин пивной. Как отмечает один из завсегдатаев, «Натан – не дикарь, что бы ни придумывали журналисты. Нет, он приятный человек, знаток футбола, любитель японского виски». Поколебать его спокойствие способна всего одна тема: «Если попытаться заговорить с ним о его книгах или о литературе, то он встанет и уйдет».

Дыра в литературе

Среди собратьев по перу много пламенных поклонников Фаулза. Например, им бесконечно восхищается Том Бойд. «Я обязан ему чудеснейшими переживаниями от чтения, он, бесспорно, принадлежит к писателям, перед которыми я в неоплатном долгу»», – признается автор «Трилогии ангелов»[1]. Прославляет Фаулза и Тома Дегале[2], считающий, что всеми тремя своими книгами, столь непохожими одна на другую, он внес несомненный вклад в литературу. «Конечно, я вместе со всеми сожалею, что он покинул литературную сцену, – заявляет этот французский романист. – Нашей эпохе недостает его голоса. Мне бы хотелось возвращения Натана на поле боя с новым романом, но, думаю, этого никогда не произойдет».

Это весьма вероятно, но не забудем, что эпиграфом для своего последнего романа Фаулз избрал фразу короля Лира:

…И звездами, благодаря которым

Родимся мы и жить перестаем,

Клянусь…

Жан-Мишель Дюбуа

Писатель, бросивший писать

Издательство Кальман-Леви

21, ул. Монпарнас

75006 Париж

Исходящий №: 379529

Г-ну Рафаэлю Батаю

75, авеню Аристид Бриан

92120 Монруж

Париж, 28 мая 2018 г.

Месье,

мы получили вашу рукопись «Застенчивые вершины» и благодарим за доверие, оказанное нашему издательству.

Ваша рукопись внимательно рассмотрена нашей редакционной коллегией. К сожалению, она не относится к тому типу произведений, в которых мы заинтересованы в настоящее время.

Желаем вам как можно быстрее найти издателя для этого произведения.

С уважением,

Литературный секретарь

P. S. Вы можете забрать рукопись из редакции в течение месяца. Если вы желаете получить ее обратно по почте, то мы будем вам признательны за пересылку конверта с маркой.

1

Первое качество писателя

Первое качество писателя – крепкий зад.

Дани Леферьер

11 сентября 2018 г., вторник

1

В пылающем небе хлопали на ветру паруса.

Яхта отчалила от берега Вара в час с небольшим и теперь шла на скорости пять узлов в час к острову Бомон. Сидя у штурвала, рядом со шкипером, я наслаждался зрелищем открытого моря, купался в золотистом мерцании средиземноморской глади.

Утром того дня я покинул свою квартирку под Парижем и сел в шестичасовой скоростной поезд до Авиньона. Из «города пап» я доехал на автобусе до Йера, а оттуда на такси до маленького портового городка Сен-Жюльен-ле-Роз – единственного места, откуда ходит паром на Бомон. Из-за задержки поезда я примчался на пристань слишком поздно: единственный дневной паром отчалил за пять минут до моего появления. Ковыляя по причалу с чемоданом, я попался на глаза капитану голландского парусника, который как раз собирался плыть на остров за клиентами и любезно предложил захватить меня с собой.

Мне только что исполнилось 24 года, и в моей жизни наступил трудный момент. За два года до этого я окончил парижское коммерческое училище, но искать работу по специальности не стал. Я выучился только ради спокойствия родителей и не хотел посвящать жизнь ни менеджменту, ни маркетингу, ни финансам. Два года я перебивался подработками, чтобы было чем платить за крышу над головой, и тратил всю свою творческую энергию на сочинение романа «Застенчивые вершины», отвергнутого потом десятком издательств. Письма с отказом я крепил над своим письменным столом. Каждый раз, втыкая очередную кнопку в пробковую доску, я морщился от сердечной боли, ибо с силой моего уныния могла сравниться только сила моей страсти к сочинительству.

К счастью, хандра никогда не длилась долго. До сих пор мне всегда удавалось себя уговорить, что все эти провалы – преддверие успеха. Для пущей убедительности я цеплялся за знаменитые примеры. Стивен Кинг часто повторял, что от «Кэрри», его первого романа, отказалось целых тридцать издательств. Половина лондонских издательств сочла первый том «Гарри Поттера» «слишком длинным для детей». Прежде чем стать самым продаваемым в мире фантастическим романом, «Дюна» Фрэнка Герберта пережила двадцать отказов. А Фрэнсис Скотт Фицджеральд вообще увешал свой кабинет ста двадцатью двумя письмами с отказами от журналов, которым он предлагал свои рассказы.

2

Но этот «метод Куэ» уже показал свою ограниченность. Как ни напрягал я волю, мне все труднее было снова садиться писать. Меня парализовал не «синдром чистой страницы», не нехватка идей. Нет, меня преследовало гнетущее ощущение, что писание застопорилось, что пропало понимание, куда двигаться дальше. Я нуждался в свежем взгляде на свой труд, в чьем-то доброжелательном, но непредвзятом мнении. В начале года я записался на курсы «творческого письма» в одно престижное издательство. Я возлагал на эту писательскую мастерскую большие надежды, но быстро в ней разочаровался. Писатель, проводивший занятия – Бернар Дюфи, романист, гремевший в 1990-е годы, – хвалился, что он непревзойденный виртуоз стиля. «Центром вашей работы должен быть ЯЗЫК, а не история, – не уставал он твердить. – Повествование – это всего лишь обслуга языка. Книга не может иметь иной цели, кроме поиска формы, ритма, гармонии. Здесь коренится единственная мыслимая оригинальность, ибо со времен Шекспира все истории уже сочинены».

Я выложил за эту премудрость тысячу евро, отбыв три занятия по четыре часа, и вышел вон в бешенстве и без гроша. Возможно, Дюфи был прав, но лично я придерживался прямо противоположного мнения: конечная цель – не стиль. Первейшее качество писателя – уметь захватить читателя хорошей историей, повествованием, способным вырвать его из плена повседневности и погрузить в правду, показать подноготную персонажей. Стиль – не более чем средство придать рассказу нерв, заставить вибрировать. В сущности, мнение Дюфи с его академизмом было мне ни к чему. Единственным, чье мнение могло иметь значение, был мой неизменный идол, самый мой любимый писатель Натан Фаулз.

Я открыл для себя его книги еще совсем юнцом. Фаулз к тому времени уже давно бросил писать. «Сраженных молнией» – его последний роман – презентовала мне Диана Лабори, подружка по выпускному классу, в качестве подарка в честь нашего разрыва. Роман потряс меня гораздо сильнее, чем утрата любви, никакой любовью не бывшей. Я стал жадно читать другие две книги, «Лорелею Стрендж» и «Американский городок». Ничего более вдохновляющего я с тех пор не встречал.

Мне казалось, что уникальная манера Фаулза предназначена именно для меня, именно ко мне обращена. Его романы были плавными, живыми, насыщенными. Я ни от кого не сходил с ума, но эти книги читал и перечитывал, потому что они говорили со мной обо мне самом, о моих отношениях с другими людьми, о том, как трудно удерживать штурвал жизни, об уязвимости людей, о хрупкости нашего существования. Они придавали мне сил и удесятеряли мое желание писать.

В годы, последовавшие за отказом Фаулза от творчества, его стиль пытались имитировать другие писатели. Они силились дышать его вселенной, просчитывать его способ построения сюжета, подражать его чуткости. Но я видел, что это едва ли кому-то по плечу. Натан Фаулз был один такой, единственный и неповторимый. Всякий читатель, независимо от личных симпатий, вынужден был признать, что другого подобного ему нет. Даже слепой, прочтя хотя бы страницу его книги, набранной азбукой Брайля, понимал, кто автор. Я всегда считал это истинным мерилом таланта.

Сам я скрупулезно разбирал его романы, пытаясь проникнуть в их тайны; потом загорелся желанием установить с ним контакт. Не надеясь на ответ, я несколько раз обращался к нему через его французское издательство и американского агента. Свою рукопись я ему тоже отправил.

И вот десять дней назад я обнаружил на официальном сайте острова Бомон предложение работы. Островному книжному магазинчику «Алая роза» требовался продавец. Я сразу написал туда письмо, и в тот же день Грегуар Одибер, хозяин магазинчика, связался со мной по FaceTime и сообщил, что остановился на моей кандидатуре. Продавец был нужен ему на три месяца. Платить он обещал не много, зато предоставлял жилье и две кормежки в день в «Форт де Кафе», одном из ресторанчиков на деревенской площади.

Я пришел в восторг от такой перспективы, ведь, как можно было понять из письма, мне хватит времени, чтобы писать, да еще в столь вдохновляющей обстановке! А главное, я познакомлюсь там – прочь сомнения! – с самим Натаном Фаулзом.

3

Шкипер заложил вираж, яхта сбавила ход.

– Прямо по курсу земля! – крикнул он, указывая подбородком на вырисовывающийся на горизонте силуэт острова.

Остров Бомон, находящийся в сорока пяти минутах плавания от берега Вара, имеет форму полумесяца шириной в шесть километров и длиной в пятнадцать. Его издавна славили как уголок дикой нетронутой природы, одну из жемчужин Средиземноморья, ожерелье с бусинами-бухточками с бирюзовой водой, сосновыми рощами и пляжами с мелким песочком, первозданный Лазурный Берег без туристов, мусора и бетона.

За последние десять дней я успел проштудировать все мыслимые материалы об острове. С 1955 года Бомон принадлежал скрытному семейству итальянских промышленников Гальинари, которые в начале 60-х годов вкладывали умопомрачительные суммы в обустройство острова, в том числе в канализацию, разбивку террас и в строительство одной из первых на побережье спортивных гаваней.

Годами развитие острова следовало четкому принципу: никогда не жертвовать благополучием жителей ради веяний современности. Для островитян существовали две существенные угрозы: спекулянты и туристы.

С целью ограничить строительство Совет острова ввел простое правило: заморозить общее количество счетчиков воды по примеру калифорнийского городка Болинас, давно избравшего этот путь. Благодаря этому решению население здесь вот уже тридцать лет не превышает цифру в полторы тысячи человек. На Бомоне обходились без агентства недвижимости: часть собственности переходила по наследству, для остальных действовал механизм кооптации. Сдерживанию туризма способствовало строгое ограничение транспортного сообщения с континентом. Что в высокий сезон, что зимой единственный «челнок» – знаменитый «Смельчак», гордо именовавшийся паромом, – сновал туда-обратно трижды в день, и ни разу больше, отходя от причала Бомона в направлении Сен-Жюльен-ле-Роз в 8 утра, в 12.30 и в 19 часов. Все происходило по старинке: без предварительного заказа билетов, с соблюдением приоритета для местных жителей.

Справедливости ради надо уточнить, что Бомон не был враждебен к туристам, просто там для них ничего не было предусмотрено. На острове насчитывалось всего три кафе, два ресторанчика и одна пивная. Отеля не было, островитяне редко сдавали жилье приезжим. Но чем больше людям отбивали желание заглядывать на остров, тем более загадочным он казался, тем сильнее манил. Помимо местного населения, проживавшего там круглый год, имелись и богачи, хозяева второго типа жилья на острове. За десятилетия там прижились немногочисленные бизнесмены и художники, плененные безмятежностью этого буколического местечка. Одному владельцу хай-тек-компании и двум-трем солидным виноделам удалось обзавестись на острове виллами. Но богатство и известность там не ценились, привлекать к себе внимание не было принято. Островное сообщество не спешило раскрывать объятия новичкам, идя им навстречу только на том условии, что они примут ценности, соответствующие духу Бомона. Между прочим, недавно поселившиеся на острове люди защищали его ревностнее всех остальных.

Эта замкнутость вызывала критику и даже негодование у тех, кому дали от ворот поворот. В начале 1980-х годов правительство социалистов делало попытки выкупить Бомон – официальной целью объявлялось намерение внести его в список охраняемых территорий, но на самом деле задачей было покончить с его своеобразным статусом. Однако в ответ вскипела такая волна возмущения, что правительству пришлось отступить. Власти зарубили себе на носу, что остров Бомон – особенное место, крохотный, омываемый хрустальными водами райский уголок в считаных кабельтовых от побережья Вара, кусочек Франции, но все же не вполне Франция.

4

Высадившись на берег, я поволок свой чемодан по пристани. Спортивный порт был невелик, но прекрасно оборудован и полон очарования. Городок нависал кольцевым амфитеатром над гаванью, под безоблачным ослепительным небом пестрели ярусы разноцветных домиков. Сначала это зрелище напомнило мне греческий остров Идра, где я побывал в детстве с родителями, но стоило мне зашагать по крутым узким улочкам, и я переместился в Италию 60-х годов. Немного погодя, забравшись достаточно высоко, я впервые увидел белые песчаные пляжи и невольно сравнил их с дюнами Массачусетса. Завершая первое знакомство с островом по пути к центру городка под стук колесиков своего чемодана, я понял, что уникальность и волшебство Бомона – плоды именно этого неуловимого сочетания. Бомон оказался хамелеоном, ни на что не похожим, сопротивляющимся любой классификации, местом, не поддающимся анализу и обманывающим ожидания.

Я быстро добрался до центральной площади. Теперь все вокруг меня – не то деревня, не то провинциальный городок – казалось вышедшим из романа Жана Жионо. Сердце Бомона носило название «площадь Мучеников». Здесь имелось все, что полагается: тенистые деревья, башня с часами, монумент павшим солдатам, звонкий фонтан, площадка для игры в петанк.

Бок о бок, увитые виноградом, здесь стояли вывески местных ресторанчиков: «Сен-Жан-Ивер» и «Ле-Фор-де-Кафе». На террасе последнего я узнал сухой профиль Грегуара Одибера, доедавшего артишоки в перечном соусе. Больше всего он смахивал на старомодного школьного учителя: бороденка с проседью, тесная жилетка, длиннополый мятый пиджак из льна.

Узнав меня, он величественным жестом пригласил меня к себе за столик и налил, как школьнику, лимонаду.

– Должен первым делом предупредить: в конце года я закрываю лавочку, – сразу огорошил он меня.

– То есть как?

– Потому мне и понадобился сотрудник: надо все разобрать, сосчитать, провести последнюю инвентаризацию.

– А потом вы оставите ключи под дверью?

Он утвердительно кивнул, подбирая ломтем хлеба остатки оливкового масла из тарелки.

– Почему?

– Потому что мое занятие утратило смысл. Год за годом оно приносило все меньше денег, этот процесс необратим. А то вы не знаете, что к чему: власти не препятствуют процветанию гигантов сети, не платящих во Франции налоги.

Владелец книжного магазина вздохнул, немного поразмыслил и добавил, как фаталист-провокатор:

– Будем реалистами. Зачем тащиться в книжный магазин, когда со своего айфона можно в три клика заказать любую книгу?

– По массе причин! Вы уже нашли покупателя для своего гиблого бизнеса?

Одибер пожал плечами.

– Он никому не нужен. Нынче книга – самый нерентабельный товар. Мой книжный магазин – не первый, вынужденный закрыться. И не последний.

Он перелил остатки вина в графине себе в бокал и выпил залпом.

– Идемте, покажу вам «Алую розу», – сказал он, складывая салфетку и вставая.

Я зашагал следом за ним через площадь к магазину. Смертельно скучная витрина была заставлена книгами, собиравшими пыль уже много месяцев. Одибер толкнул дверь и посторонился, пропуская меня внутрь.

В магазине царила такая же тоска, как и на витрине. Мрачные стены превращали помещение в темную пещеру. Полки из ореховой древесины сами по себе выглядели привлекательно, но от отягощавшей их классики веяло отталкивающим снобизмом. То была культура в самом академическом понимании. Я уже начал понимать, что за человек Одибер, и догадывался, что его хватил бы удар от одного предложения торговать фантастикой, фэнтези и японскими комиксами.

– Сейчас познакомитесь с вашей комнатой, – сказал он, указывая на деревянную лестницу в глубине магазина.

Владелец обитал на втором этаже, а меня поселил на третьем, в длинной мансарде. За скрипучими окнами до полу меня ждала приятная неожиданность – выходящий на площадь балкон. Шикарный морской вид несколько меня приободрил, как и путаница улочек, устремлявшихся к берегу, виляя между разномастными домишками цвета охры, сложенными из впитавших седую старину камней.

Разобрав свои вещи, я спустился в магазин, где Одибер принялся объяснять, что ему от меня нужно.

– Вайфай работает через пень-колоду, – предупредил он, включая старый компьютер. – То и дело приходится ходить наверх и перезагружать роутер.

Пока компьютер оживал, хозяин включил электрическую плитку и залил воду в кофеварку.

– Как насчет кофе?

– С удовольствием.

Оставив его колдовать над кофе, я прошел по магазину. На щите за кассой красовались древние страницы еженедельника Livres Hebdo из времен, когда творил Ромен Гари (если я преувеличил, то несильно). Меня тянуло раздвинуть шторы, скатать и убрать в дальний угол вытертые багровые ковры, совершенно иначе расставить все на полках и на выкладке.

Одибер, оказывается, умел читать мысли.

– «Алая роза» открылась в 1967 году. Нынче книготорговля приносит одни убытки, не то что тогда… В те времена сюда валом валили французские и зарубежные авторы. Обожали устраивать здесь читательские встречи и подписывать свои новинки.

Он достал из ящика книгу благодарностей в кожаном переплете. В ней оставили автографы Мишель Турнье, Жан-Мари Гюстав Леклезио, Франсуаза Саган, Жан д’Ормесон, Джон Ирвинг, Джон ле Карре и… Натан Фаулз.

– Вы всерьез собираетесь закрыть магазин?

– Без всякого сожаления, – подтвердил он. – Люди больше не читают, что с этим поделаешь?

Я был не столь категоричен:

– Читают, только по-другому.

Одибер выключил плитку, прервав свист итальянской кофеварки.

– Ладно, вы же понимаете, о чем речь. Я говорю не о развлечении, а о настоящей литературе.

Как же, как же, о ней, любимой, о «настоящей литературе»… В какой-то момент такие люди, как Одибер, обязательно поминали ее заодно с «настоящими писателями». Но я никогда ни за кем не признавал права учить меня, что читать, а чего не читать. Привычка корчить из себя судью, выносящего приговор, что литература, а что нет, казалась мне недопустимым самомнением.

– Много вы знаете настоящих читателей? Вряд ли они вокруг ходят толпами, – не унимался разочаровавшийся торговец духовной пищей. – Я об умных читателях, посвящающих много времени чтению серьезных книг. – Не дожидаясь ответа, он, распалившись, зачастил: – Между нами говоря, сколько во Франции осталось настоящих книгочеев? Десять тысяч? Пять? Думаю, и того меньше.

– Какой вы пессимист!

– Ничего подобного! Нужно себе признаться: мы вползаем в литературную пустыню. Нынче все хотят быть писателями и никто не читает.

Желая закрыть эту тему, я указал на фотографию Фаулза в альбоме:

– Это Натан Фаулз. Вы с ним знакомы?

Одибер прищурился, соображая, как лучше ответить.

– Так, немножко… Настолько, насколько возможно быть знакомым с Натаном Фаулзом…

Он подал мне чашку кофе цвета и консистенции чернил.

– Фаулз представлял здесь свою книгу не то в девяносто пятом, не то в девяносто шестом. Он тогда в первый раз попал на остров. Между прочим, это я помог ему купить здесь дом, называется «Южный Крест». И все, после этого мы перестали общаться.

– Он заглядывает к вам в магазин?

– Нет, никогда.

– Как вы думаете, если я к нему приду, он не откажется подписать для меня свою книгу?

Одибер вздохнул и покачал головой.

– Советую сразу отказаться от этой мысли. Иначе можно запросто схлопотать пулю.

Интервью Натана Фаулза агентству «Франс Пресс» (отрывок)

(12 июня 1999 г.)

Вы подтверждаете, что в 35 лет, в зените славы, вы завершаете свою карьеру романиста?

– Да, я со всем этим покончил. Десять лет я посвятил серьезной писанине, десять лет день за днем елозил задницей по стулу с раннего утра, впившись взглядом в клавиатуру. Не желаю больше такой жизни.

Ваше решение бесповоротно?

– Да. Искусство вечно, жизнь коротка.

Тем не менее в прошлом году вы сообщили, что трудитесь над новым романом с предварительным названием «Непобедимое лето».

– Так, наброски. Начал и бросил.

Что вы скажете вашим многочисленным читателям, ожидающим от вас нового произведения?

– Пускай не ждут. Я больше не стану писать книг. Читайте других авторов, этого добра навалом.

Трудное дело – писать?

– Да, но, без сомнения, легче многого другого. Трудность, источник страха – в иррациональности писательского труда: то, что ты написал три романа, не значит, что у тебя получится четвертый. Здесь нет ни метода, ни правил, ни размеченных маршрутов. Начало каждого нового романа – это прыжок в неведомое.

А что вы умеете, кроме этого?

– Вроде бы у меня недурно получается телячье рагу.

Как вы считаете, ваши романы войдут в историю?

– Надеюсь, что нет.

Какую роль может играть литература в современном обществе?

– Никогда не задавался этим вопросом и не собираюсь начинать сегодня.

Вы также приняли решение больше не давать интервью?

– Надавал уже… Дурацкое, бессмысленное занятие, годится разве что для рекламы. Чаще всего – если не всегда – слова перевирают, вырывают из контекста. Сколько я ни пытался «объяснять» свои романы, результат был неудовлетворительный, с ответами на вопросы о моих политических взглядах и личной жизни дела обстояли еще хуже.

Знание биографии любимого писателя все-таки помогает лучше понять его творчество…

– Я согласен с Маргарет Этвуд: желание повстречать автора понравившейся книги сродни желанию повстречать утку из-за любви к фуа-гра[3].

Но разве не естественно желание попытать писателя о смысле его труда?

– Нет, это противоестественно. Писатель годен только для того, чтобы его читать.

2

Учиться писать

Ремесло писателя уступает прочностью ремеслу жокея.

Джон Стейнбек

Неделю спустя

18 сентября 2018 г., вторник

1

Наклонив голову и вцепившись в руль, я из последних сил крутил педали, штурмуя возвышенность на восточной оконечности острова. С меня крупными каплями катил пот. Прокатный велосипед стал весить добрую тонну, лямки рюкзака врезались мне в плечи.

Я тоже очень быстро влюбился в Бомон. Я жил здесь уже неделю и использовал любую возможность, чтобы изучить его вдоль и поперек.

Северный берег я успел исследовать на совесть. Это там находится порт, главный «город» и самые красивые пляжи. Скалистый южный берег не так доступен, более дик, но не менее красив. Я побывал там, на полуострове Сен-Софи, всего один раз и восхитился одноименным монастырем, где все еще живут два десятка монахинь ордена бенедиктинок.

До противоположной оконечности острова, мыса Сафранье, куда я сейчас направлялся, не доходила кольцевая сорокакилометровая дорога. Чтобы туда попасть, нужно было миновать последний северный пляж, Серебряную бухту, и проехать еще пару километров по узкой дорожке через сосновую рощу.

Согласно сведениям, которые мне удалось собрать за неделю, этот путь, носивший симпатичное название «тропа Ботаников», вел к берлоге Натана Фаулза. Наконец я уткнулся в алюминиевые ворота в высоком каменном заборе. Ни почтового ящика, ни фамилии владельца. Теоретически дом назывался «Южный Крест», но это ничем не подтверждалось. Таблички на воротах неласково сообщали нечто иное: «Частная собственность», «Вход воспрещен», «Злая собака», «Видеонаблюдение»… Ни звонка, ни какого-либо еще способа о себе сообщить я не нашел. Смысл был ясен: «Кто бы ты ни был, тебя здесь не ждут».

Я приставил велосипед к забору и побрел дальше. Вскоре сосны сменились густым кустарником: вереск, мирта, дикая лаванда. Через полкилометра я вышел на скалу, круто обрывавшуюся в море.

Рискуя переломать ноги, я нащупал шаткую опору и продолжил спуск. Наконец склон утратил крутизну, а еще через полсотни метров, обогнув внушительный валун, я узрел-таки жилище Натана Фаулза.

Вилла прижималась к скале. Это было сооружение в современном стиле – трехуровневый параллелепипед из железобетона, обвитый, как гирляндами, балконами, со спускающейся к морю каменной лестницей. В растущем прямо из камня цокольном этаже зияли корабельные иллюминаторы. За его широкими воротами находился, судя по всему, лодочный ангар. У деревянных сходней покачивался на воде сверкающий лаком деревянный моторный катер Riva Aquarama.

Осторожно прокравшись по камням, я заметил на балконе второго этажа движущуюся тень. Неужели это сам Фаулз? Я приставил ладонь козырьком ко лбу, чтобы рассмотреть силуэт. Мужчина на веранде… пристраивал к плечу приклад ружья.

2

Я едва успел нырнуть за камень, как прогремел выстрел. Пуля со звоном отскочила от камня в четырех-пяти метрах позади меня, и я чуть не оглох. Целую минуту я простоял, боясь пошевелиться, с бешено бьющимся сердцем, дрожа всем телом, обливаясь потом. Одибер не соврал: Фаулз и впрямь тронулся умом, раз открывает стрельбу по непрошеным гостям. Я никак не мог отдышаться. Предостережение было недвусмысленным, голос разума требовал, чтобы я бежал отсюда без оглядки. Но вопреки ему я решил не отступать, наоборот, дерзко выпрямился и стал приближаться к дому. Фаулз спустился и красовался теперь на помосте, нависшем над скалой. Вторая пуля вонзилась в ствол поваленного ветром дерева, меня обдало древесной трухой. Никогда еще я так не трусил, тем не менее, пересиливая себя, знай себе прыгал с камня на камень. Натан Фаулз, чьи романы я обожал, не мог переродиться в заурядного убийцу. Но, словно взявшись меня переубедить, он выпалил и в третий раз. Всего в полуметре от моей ноги взвился столбик пыли.

Я сократил расстояние между нами до нескольких шагов.

– Проваливай! Это частная собственность! – крикнул он со своего помоста.

– Это не причина в меня стрелять!

– Для меня – очень даже причина!

Мне в глаза било солнце. Фаулз был для меня просто силуэтом без отличительных черт. Коренастый человек среднего роста, в панаме, в темных очках с синеватыми стеклами. Главное, он продолжал в меня целиться, готовый снова открыть огонь.

– Чего тебе здесь надо?

– Я пришел к вам, месье Фаулз.

Я снял со спины рюкзак и полез в него за рукописью «Застенчивых вершин».

– Меня зовут Рафаэль Батай. Я написал роман. Мне бы хотелось, чтобы вы его прочли и высказали свое мнение.

– Плевать мне на твой роман. Ты не имеешь права здесь появляться и меня донимать.

– Я слишком вас уважаю, чтобы донимать.

– Тем не менее ты это делаешь. Если бы уважал, то уважал бы и мое право на приватность.

Присоединившийся к Фаулзу на веранде красивый пес – золотистый ретривер светлой масти – принялся меня облаивать.

– Почему ты не остановился, когда я начал стрелять?

– Я знал, что вы меня не убьете.

– С чего ты это взял?

– Вы же написали «Лорелею Стрендж» и «Сраженных молнией».

Ослепленный солнцем, я услышал, как он усмехается.

– Если ты воображаешь, что писатели обладают теми моральными свойствами, которыми наделяют своих героев, то ты очень наивен, если не попросту глуп.

– Послушайте, мне просто нужны ваши советы. Я хочу писать лучше.

– Советы? Ни один совет еще не сделал ни одного писателя лучше! Будь у тебя голова на плечах, ты сам бы давно об этом догадался.

– Никогда не вредно уделить немного внимания другому.

– Никто не может научить тебя писать. Этому приходится учиться самому.

Фаулз в легкой задумчивости опустил ствол и погладил свою собаку.

– В общем, ты явился за советом и уже его получил. А теперь убирайся.

– Можно оставить вам рукопись? – спросил я, все же доставая пачку страниц из рюкзака.

– Нет, я не стану это читать. Даже не думай.

– Как же с вами непросто!

– Ладно, еще один совет: займись чем-нибудь другим, забудь про писательство.

– То же самое мне все время твердят родители.

– Вот видишь, они умнее тебя.

3

От внезапного порыва ветра камень, на котором я переминался, захлестнуло волной. Спасаясь от воды, я перепрыгнул на другой камень и оказался еще ближе к писателю. Тот снова вскинул свое ружье – двуствольный охотничий «ремингтон вингмастер», такие можно увидеть в старых кинофильмах.

– Как тебя зовут? – спросил он, когда волна схлынула.

– Рафаэль, Рафаэль Батай.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать четыре года.

– Давно мараешь бумагу?

– Всю жизнь. Меня ничего не интересует, только это.

И, воспользовавшись тем, что завладел его вниманием, я выдал монолог: объяснил, что с самого детства чтение и сочинительство для меня – спасательные круги, избавление от посредственности и абсурдности мира, что я выстроил себе из книг внутреннюю цитадель…

– Ты долго еще будешь утомлять меня своими клише? – не выдержал он.

– Это не клише! – возмутился я и, оскорбленный, запихал свою рукопись обратно в рюкзак.

– Мне бы твои годы! Я бы точно мечтал не о писательстве, а о чем-нибудь другом.

– Почему?

– Потому что писательское существование – наименее гламурное из всех, что только можно себе представить, – сказал Фаулз со вздохом. – Ты хочешь вести жизнь зомби – одинокую, в отрыве от людей? Хочешь проводить целые дни в пижаме, портить глаза перед экраном, давиться холодной пиццей, беседовать с вымышленными персонажами, постепенно сводящими тебя с ума? Ночи напролет истекать кровавым потом, корпя над фразой, которую три четверти твоих паршивых читателей даже не заметят? Вот что значит быть писателем.

– Вообще-то не только это…

Но Фаулз уже меня не слышал, его понесло:

– Хуже всего то, что ты становишься невольником этого дерьмового существования, потому что пребываешь в иллюзии, что ручка и клавиатура превращают тебя в демиурга, мастера подправлять реальность.

– Вам хорошо так говорить, вы всего добились.

– Чего я добился?

– У вас миллионы читателей, слава, деньги, литературные премии, девушки занимают очередь, чтобы лечь в вашу постель…

– Знаешь, если ты пишешь ради денег и девок, то лучше найди себе другое занятие.

– Вы понимаете, что я имею в виду.

– Не понимаю. Не знаю даже, зачем я с тобой болтаю.

– Я оставлю вам рукопись.

Не обращая внимания на его недовольство, я забросил рюкзак к нему на помост.

От неожиданности писатель шарахнулся в сторону, поскользнулся, шлепнулся на камни, вскрикнул, попытался подняться.

– Вот чертовщина! Ногу подвернул!

– Простите. Сейчас я вам помогу.

– Лучше не подходи! Хочешь помочь – держись подальше. Глаза бы мои тебя не видели!

Он подобрал ружье и прижал к плечу приклад. Я не сомневался, что в этот раз он не промахнется. Отпрыгнув, я бросился наутек, виляя между валунами и даже, пренебрегая достоинством, перемещаясь на четвереньках, лишь бы меня не догнала пуля разъяренного писателя.

Удаляясь, я не мог не думать о причинах его горького разочарования. Я начитался его интервью, данных до 1999 года. Прежде чем распрощаться с литературой, Фаулз раздавал их весьма охотно, демонстрировал доброжелательность, неизменно подчеркивал свою любовь к чтению и писательству. Что же заставило его так перемениться?

Почему человек, оседлавший вершину славы, вдруг отвергает все, что любил делать, все, что его сделало и что его кормит, почему замыкается в одиночестве? Что такого чудовищного стряслось в жизни Фаулза, что он от всего отвернулся? Тяжелая депрессия? Траур? Болезнь? Пока еще никто не сумел ответить на эти вопросы. Что-то мне подсказывало, что если мне удастся проникнуть в загадку Натана Фаулза, то осуществится и моя мечта: моя книга увидит свет.

В сосновом лесу я снова сел на велосипед, вернулся на дорогу и покатил назад в город. День прошел не зря. Пусть Фаулз ничему меня не научил, зато он сделал кое-что получше: подсказал сногсшибательный сюжет для романа и вселил в меня энергию, необходимую, чтобы кинуться писать.

3

Список писательских покупок

Я не принадлежал к своре плохих писателей, притворяющихся, будто пишут только для самих себя. Для себя пишут только списки покупок, чтобы выбросить, когда все будет куплено. Все остальное – послания, адресованные другим.

Умберто Эко. Откровения молодого романиста

Три недели спустя,

8 октября 2018 г., вторник

1

Натан Фаулз был в негодовании и растерянности.

Он полулежал в кресле, положив на обитую мольтоном банкетку правую ногу в гипсе, и в отчаянии скрежетал зубами. Его пес Бранко – единственная небезразличная ему живая душа – уже два дня как куда-то запропастился. Золотистый ретривер если и пропадал иногда, то не более чем на пару часов. С ним, несомненно, случилась беда: беднягу сбила машина, он лежит где-то раненый или его украли.

Прошлым вечером Натан позвонил в Нью-Йорк литературному агенту Джасперу Ван Вику, своему главному связующему звену с миром, одному из немногих, имевших право именоваться его другом, и попросил у него совета. Джаспер вызвался обзвонить всех коммерсантов в Бомоне. Кроме того, по его просьбе было изготовлено и разослано по всем адресам на острове объявление, обещавшее тысячу евро тому, кто найдет собаку. Теперь оставалось только скрестить пальцы и ждать.

Натан с кряхтением уставился на свою загипсованную лодыжку. Еще не было одиннадцати, а ему уже хотелось виски. Вот уже три недели он лежал загипсованный из-за этого балбеса Рафаэля Батая. Сначала он решил, что просто растянул ногу и проблема будет устранена при помощи льда и пары таблеток парацетамола. Но, проснувшись на следующее утро после инцидента с непрошеным гостем, он понял, что так легко не отделается. Отек не спал, более того, он не мог сделать и шагу, не взвыв от боли.

Пришлось вызвать Жан-Луи Сикара, единственного на Бомоне врача. Этот оригинал уже тридцать лет колесил по острову на старом мопеде. Его диагноз был обескураживающим: разрыв связок и суставной сумки, сильное повреждение сухожилия.

Сикар прописал пострадавшему полную неподвижность, а главное, наложил гипс аж до самого колена, чем на все эти три недели обрек его на сумасшествие.

Теперь Фаулз метался по дому на костылях, как лев в клетке, пожирая во избежание тромбов антикоагулянты. Но, на его счастье, уже менее чем через сутки должно было грянуть избавление. С утра пораньше он, вообще-то редко пользовавшийся телефоном, не смог не позвонить старому эскулапу, чтобы убедиться, что тот не забыл о назначенном визите. Он даже уговаривал Сикара не тянуть и прибыть немедленно, но из этого ничего не вышло.

2

Телефонные трели вывели Фаулза из летаргии. Писатель обходился без мобильной связи, без почтового адреса, без компьютера, довольствуясь старым бакелитовым телефоном на переносной деревянной стойке – условной границе между гостиной и кухней. По этому телефону он только звонил сам, никогда не отвечая на звонки; когда ему звонили, включался автоответчик этажом выше. Но сегодня он, горюя по собаке, изменил своим привычкам: встал и потащился на костылях к аппарату.

Звонил Джаспер Ван Вик:

– Потрясающая новость, Натан: Бранко нашелся!

Фаулз испытал колоссальное облегчение.

– С ним все в порядке?

– Жив-здоров! – заверил его агент.

– Кто его нашел?

– Молодая женщина увидела его на дороге близ полуострова Сен-Софи и доставила в «Уголок Эда».

– Ты попросил Эда привезти Бранко сюда?

– Девушка хочет сделать это сама.

Натан сразу почуял ловушку. Сен-Софи на противоположном конце острова, это самая удаленная от мыса Сафранье точка. Вдруг эта особа похитила собаку, чтобы с ним познакомиться? В начале 80-х годов журналистка Бетти Эппс провернула подобный трюк с Сэлинджером: назвавшись вымышленным именем, превратила банальный разговор в интервью, которое потом продала американским газетам.

– Кто она такая?

– Матильда Моннэ. Кажется, швейцарка, отдыхает на острове: снимает комнату рядом с бенедиктинским монастырем. Работает журналисткой в женевской «Ле Тан».

Фаулз горестно вздохнул. Если бы хоть цветочница, колбасница, медсестра, летчица… Какое там, журналистка!

– Нет уж, Джаспер, это явная западня!

Он хватил кулаком по косяку. Ему позарез был нужен его пес Бранко, а он был позарез нужен псу, но поехать за ним на машине он никак не мог. Но стоит ли это того, чтобы совать голову в петлю? ЖУРНАЛИСТКА из «Ле Тан»… Он вспомнил корреспондента этой газеты, когда-то бравшего у него интервью в Нью-Йорке. Тот корчил из себя всезнайку, но романа, ясное дело, не читал. Хуже всех как раз такие журналисты, расхваливающие вашу книгу, ничего в ней не поняв.

– Вдруг то, что она журналистка, простая случайность? – предположил Джаспер.

– Случайность? Ты свихнулся или насмехаешься?

– Брось, Натан, не кипятись. Пусть приедет в «Южный Крест», ты заберешь у нее собаку и выставишь ее.

Сжав трубку, Фаулз потер веки, выгадывая дополнительные секунды на размышление. С загипсованной ногой он чувствовал себя беззащитным и страшился ситуации, которую не сможет контролировать.

– Ладно, – скрепя сердце уступил он. – Пусть едет. Матильда Моннэ, говоришь? Жду ее в середине дня. Объясни ей, как сюда попасть.

3

Был полдень. Потратив двадцать минут на уговоры, я сумел продать экземпляр манги «Дальние края», шедевр Танигучи, и теперь улыбался, довольный собой. Не прошло еще и месяца, а я уже сумел преобразить книжный магазин. Метаморфозой это не назовешь, но перемен было немало, и все существенные: стало больше света и воздуха, посетителя встречала улыбка, а не насупленная физиономия. Я даже добился от Одибера разрешения заказать несколько книг, чтение которых не побуждало к раздумьям, а позволяло уноситься мыслями в неведомую даль. Все вместе, пускай это были мелочи, говорило об одном: культура может приносить удовольствие.

Надо отдать владельцу магазина должное: он развязал мне руки. Он оставил меня в покое и даже нечасто спускался в магазин, покидая свою квартиру только с целью опрокинуть на площади рюмочку-другую. Погрузившись в бухгалтерию, я убедился, что он сгущал краски: положение магазина было далеко не катастрофическим. Будучи владельцем недвижимости, Одибер, как и многие другие коммерсанты Бомона, получал от собственницы острова, компании семьи Гальинари, щедрые субсидии. Немного старания и динамизма – и магазину можно было вернуть былой блеск и даже, как мне мечталось, писателей, подписывающих для благодарных читателей свои книги.

– Рафаэль?

В дверь просунул голову Питер Макфарлейн, хозяин соседней булочной. Этот симпатичный шотландец четверть века назад поменял один остров на другой. Его пекарня славилась провансальской пиццей и сладким рождественским хлебом. Заведение носило забавное название Bread Pit, поскольку в тысяче миль от Бомона игра слов всегда была в почете. Заимствовать ее отказывались лишь немногие зануды, вроде Эда с его унылым «Уголком».

– Заглянешь на аперитив? – предложил мне Питер.

Дня не проходило, чтобы кто-нибудь не позвал меня на церемонию аперитива. В полдень люди рассаживались на террасах и смаковали кто пастис, кто гордость острова, белое вино «Терра-дей-пини». Сперва это казалось мне деревенской причудой, но я быстро втянулся в игру. На Бомоне все друг друга знали. Куда бы вы ни забрели, всюду попадались знакомые, с которыми можно было приятно посудачить. Люди не жалели времени на жизнь, на беседу, что для меня, привыкшего к серости, агрессивности, отравленной среде Парижа, было в новинку.

Я примостился с Питером на террасе «Флёр-дю-Мальт» и стал с деланым безразличием разглядывать лица вокруг. Мне хотелось высмотреть белокурую Матильду Моннэ, забредшую накануне к нам в книжный магазин. Она проводила на Бомоне отпуск, сняв комнату неподалеку от монастыря бенедиктинок. У нас она купила все три романа Натана Фаулза, хотя утверждала, что уже их читала. Умница, забавная, светлая! После нашего двадцатиминутного разговора я никак не мог прийти в себя. В голове засела мысль, что нам надо снова увидеться.

Единственное, что меня совершенно не устраивало в последние недели, – это то, что я мало писал. Моя задумка – книга о загадке Натана Фаулза, для которой я уже придумал название – «Тайная жизнь писателей», – совсем не продвигалась. Не хватало материала, да и сюжет не складывался. Я бомбардировал Джаспера Ван Вика, агента Фаулза, электронными письмами, но тот, естественно, не собирался мне отвечать; жители же острова, сколько я их ни расспрашивал, не сообщали ничего нового.

– Что там за странная история? – спросил Одибер, присоединяясь к нам с бокалом розового вина.

Вид у моего патрона был озабоченный. По площади уже десять минут гулял безумный слух, лишивший всех покоя. Двое любителей пеших походов из Нидерландов нашли труп. Случилось это на пляже Тристана, единственном на юго-западном берегу острова. Местечко там чудесное, но опасное. В 1990 году там погибли два ребенка, игравшие у скал. Несчастный случай сильно травмировал тогда островитян. В бурно жестикулирующей группе я опознал Анджело Агостини, одного из муниципальных полицейских. Увидев, что он уходит, я увязался за ним, пробежался по узким улочкам и настиг его в порту, когда он уже садился на свой трехколесный мотороллер.

– Вы едете на пляж Тристана? Можно мне с вами?

Агостини удивленно оглянулся. Это был рослый лысый корсиканец, симпатяга, любитель детективов и братьев Коэн. Я с наслаждением заразил его своей любовью к Сименону, открыв для него «Самоубийц», «Человека, который смотрел, как проходят поезда», «Синюю комнату».

– Поехали, если хочешь, – согласился корсиканец, пожимая плечами.

Даже на главной дороге острова мотороллер не разгонялся быстрее тридцати-сорока километров в час. У Агостини был встревоженный вид. Ему не переставали поступать пугающие эсэмэс, наводившие на мысль, что речь идет не о несчастном случае, а об убийстве.

– В голове не укладывается… – бормотал он. – Убийство на Бомоне – немыслимое дело!

Я хорошо его понимал. На Бомоне не существовало преступности в подлинном смысле слова. Нападений не случалось, краж, собственно, тоже. Казалось, здесь так безопасно, что люди оставляли ключи во входных дверях и коляски с младенцами перед магазином. В местной полиции служили не то четверо, не то пятеро человек, их работа состояла главным образом в беседах с населением, в обходах и в отключении случайно сработавший сигнализации.

4

Дорога петляла среди скал. До Тристана-бич мы тащились добрых двадцать минут. Притормаживая на виражах, мы не столько видели, сколько угадывали за гектарами сосновых массивов большие белые виллы.

Внезапно пейзаж резко поменялся: перед нами раскинулась настоящая пустыня, завершающаяся пляжем с черным вулканическим песком. Здесь Бомон больше смахивал на Исландию, чем на близлежащий остров Поркероль.

– Что еще за столпотворение?

Утопив педаль газа в пол, благо что прямая дорога шла под уклон, Анджело Агостини погнал мотороллер с призовой скоростью сорок пять километров в час, как будто решил протаранить скопление из десятка машин, перегородивших дорогу. Вблизи ситуация прояснилась. Затор устроили сыщики, нагрянувшие с Большой земли. Агостини оставил свой «болид» на обочине и стремительно пошел вдоль обтянутого белыми лентами периметра. Я ничего не понимал. Каким образом вся эта орава – я опознал полицию Тулона и даже фургон судмедэкспертов – умудрилась столь оперативно высадиться в этом богом забытом месте? Откуда взялись целых три служебные машины? Как вышло, что никто не видел их в порту?

Присоединившись к любопытным, я навострил уши и понемногу восстановил ход утренних событий. В восемь часов двое заночевавших неподалеку голландских студентов наткнулись на труп женщины. Они немедленно связались с комиссариатом полиции в Тулоне, а там оформили разрешение использовать аэроглиссер таможни для переброски на остров армады полицейских с тремя автомобилями. Для секретности полицейские высадились на бетонном причале Сарагота, километрах в десяти отсюда.

Агостини я нашел в сторонке, на придорожном камне. Он был сильно огорчен, даже унижен тем, что его не допустили к месту преступления.

– Известно, кто жертва? – поинтересовался я у него.

– Еще нет. Вроде как не из местных.

– Почему полиция нагрянула так быстро и в таком количестве? Почему никого не предупредили?

Корсиканец рассеянно покосился на экран своего телефона.

– Из-за особенностей преступления. А еще из-за фотографий, которые прислали эти юнцы.

– Голландцы сделали снимки?

Агостини кивнул.

– Нащелкали и разместили в Твиттере. Снимки красовались там несколько минут, а потом их удалили. Но остались принтскрины.

– Можно посмотреть?

– Я бы не советовал, зрелище не для продавца книжек.

Вот еще! Я мог бы сам увидеть их в «Твиттере».

– Как знаешь…

Он сунул мне свой телефон, и от того, что я увидел, меня чуть не вырвало. Там был не просто женский труп. Возраст несчастной трудно было определить, настолько изуродовано было лицо. От ужаса к горлу подкатил ком. Обнаженное тело непонятным образом – может, его прибили гвоздями? – держалось на стволе гигантского эвкалипта. Я увеличил изображение. Ладно бы еще гвозди, но нет, труп пришпилили к дереву, разворотив плоть и раздробив кости, не то секаторами для веток, не то инструментами каменотеса.

5

Матильда Моннэ ехала на пикапе с откидным верхом через лес в сторону мыса Сафранье. На заднем сиденье лаял, озирая пейзаж, пес Бранко. Чувствовал он себя прекрасно. Морской бриз смешивался с эвкалиптовым духом и с ароматом перечной мяты, на дорогу ложились красновато-золотистые блики осеннего солнца, проникавшие сквозь сосновую хвою и кроны дубов.

Подъехав к каменному забору, Матильда вылезла из машины и дальше следовала инструкциям Джаспера Ван Вика. Рядом с алюминиевыми воротами она нашла в стене камень, отличавшийся более темным цветом, – под ним было спрятано переговорное устройство. Матильда позвонила, оповещая о своем появлении. Раздался скрип, ворота открылись.

Через большой запущенный парк вела грунтовая дорога. Густая чаща состояла из секвой, земляничника и лавра. Потом дорога свернула на склон, откуда открывался вид на море и дом Фаулза – строение строгих геометрических форм из охряного камня, стекла и бетона.

Стоило Матильде остановить пикап рядом с машинкой, принадлежавшей, должно быть, самому писателю – «Мини-Моком» защитной расцветки с лакированными торпедо и рулем, – как золотистый ретривер выскочил наружу и помчался к хозяину, ждавшему его в дверях.

Писатель, опиравшийся о костыль, при виде четвероногого друга не смог скрыть радости. Матильда направилась к нему. Она представляла его пещерным человеком, старым угрюмым дикарем в рубище, с длинными лохмами и нечесаной бородой. Но перед ней предстал свежевыбритый, коротко стриженный мужчина в голубой тенниске в тон глазам и полотняных брюках.

– Матильда Моннэ, – представилась она, протягивая руку.

– Спасибо, что привезли Бранко.

Она погладила пса по голове.

– Ваша встреча – отрадная картина. – Она указала на костыль и на гипс. – Надеюсь, ничего серьезного?

Фаулз кивнул.

– Завтра от этого останется только дурное воспоминание.

Поколебавшись, она продолжила:

– Вы, наверное, не помните, но мы с вами уже встречались.

Он недоверчиво шарахнулся от нее.

– Не думаю.

– Встречались, только давно.

– По какому случаю?

– А вы догадайтесь.

6

Фаулз знал, что скажет себе потом, что именно в этот момент надо было все прекратить. Сказать, как они условились с Ван Виком, «спасибо и до свидания» и скрыться в доме. Но он смолчал, замерев в дверях, как будто загипнотизированный Матильдой Моннэ. На ней было короткое жаккардовое платье, кожаная мотоциклетная куртка, босоножки на высоком каблуке с узкими ремешками и с пряжкой на щиколотке.

Ему претило воспроизводить начало флоберовского «Воспитания чувств» – «это было как видение», но что поделать, если его опьянило что-то необъяснимое, полное чувства, энергии и солнца, исходившее от юной гостьи!

То было не бесконтрольное опьянение, а легкое головокружение, от которого он не спешил избавляться, глоток света, теплая волна – такая идет от поля пшеницы. Он ни на мгновение не усомнился, что способен с этим покончить, просто щелкнув пальцами, когда решит, что с него довольно этих чар.

– Объявление сулило вознаграждение в тысячу евро, но я готова ограничиться чаем со льдом, – сказала с улыбкой Матильда.

Избегая глядеть в зеленые глаза собеседницы, Фаулз вяло ответил, что прикован к дому и давно не делал покупок, поэтому на кухне у него шаром покати.

– Тогда стакан воды, – уступила она. – Жарко!

Обычно ему хватало чутья, чтобы правильно оценить человека. Первое впечатление чаще всего оказывалось верным. Но в этот раз он был слегка растерян и испытывал противоречивые чувства. В голове звенел тревожный звоночек. Но попробуй воспротивься этому исходящему от нее неуловимому, загадочному зову, этому свечению, соревнующемуся с ласковым октябрьским солнцем!

– Входите, – не устояв, позвал он.

7

Бескрайняя синева.

Матильду удивило, как дом пронизан светом. Входная дверь открывалась непосредственно в гостиную, за ней виднелись столовая и кухня. Огромные окна всех трех помещений выходили на море, создавая впечатление, что оно плещется у самых ног. Пока Фаулз наливал в кухне воду в стаканы, Матильда наслаждалась магией дома и вкрадчивым шепотом морского прибоя. Обложенные кирпичом проходы между комнатами и балконом были настолько широки, что трудно было разобраться, где ты находишься – внутри или снаружи. Внимание привлекал подвесной камин посреди гостиной; в углу бетонная лестница с ослепительными перилами вела на следующий этаж.

Матильда ждала увидеть сумрачную нору и снова ошиблась. Фаулз не закопал себя на острове Бомон, напротив, он жил под синими небесами, вдыхал запах моря, подставлял лицо ветру.

– Можно полюбоваться вашей террасой? – спросила она Фаулза, протянувшего ей стакан с водой.

Писатель, не отвечая, вывел ее на сланцевую плиту балкона, где ей показалось, что если сделает еще шаг – рухнет в бездну. Осторожно приблизившись к краю балкона, Матильда испытала головокружение. На этой высоте стала понятнее архитектура трехэтажной конструкции, имитировавшей нарост на скале. Балкон, где она стояла, опоясывал второй этаж. Плиты представляли собой выступы, образующие крыши для нижнего этажа и опоры для верхнего. Матильда наклонилась и оглядела каменную лестницу, спускавшуюся вниз. Деревянные мостки на берегу служили причалом для великолепного катера Rima Aquarama, слепившего глаза лакированной древесиной и надраенным хромом.

– Как будто на носу корабля! – восхитилась гостья.

– Скорее, как на набережной, – возразил хозяин. – Этот корабль на вечном приколе.

Несколько минут они болтали обо всем и ни о чем. Потом Фаулз пригласил Матильду в дом, где она, бродя, как в музее, от экспоната к экспонату, подошла к этажерке, на которой громоздилась пишущая машинка.

– Я думала, вы больше не пишете, – сказала она, указывая кивком на эту древность.

Фаулз любовно погладил крутые бока машинки – миндально-зеленого бакелитового валуна фирмы «Оливетти».

– Это так, декорация. В ней даже ленты нет. – Он демонстративно пощелкал клавишами. – В мои времена уже существовали ноутбуки, представляете?

– Значит, не на ней вы написали ваши…

– Нет.

Она посмотрела на него с вызовом.

– Уверена, вы продолжаете писать.

– Напрасно. С тех пор я не написал ни строчки: ни крохотной аннотации к книге, ни даже списка покупок.

– Я вам не верю. Нельзя просто так взять и бросить дело, которому вы посвящали все свое время и которое…

Фаулз не дал ей договорить.

– Я подумал было, что вы не такая, как все остальные, и обойдете эту тему. Увы, я ошибся. Журналистское расследование, да? Вы журналистка, вы прокрались сюда, чтобы потом что-нибудь черкнуть про «загадку Натана Фаулза»?

– Клянусь, нет!

Писатель указал ей на дверь.

– Уходите. Я не в силах помешать фантазиям, но никакой загадки Фаулза нет в природе, понимаете? Разрешаю вам написать это в вашей газетенке.

Матильда не шелохнулась. Фаулз мало изменился с их прошлой встречи. Она запомнила его именно таким: внимательным, доступным, но при этом прямым и жестким. Вероятность того, что Фаулз останется Фаулзом, не приходила ей в голову.

– Признайтесь, вам этого не хватает?

– Десяти часов в день перед экраном? Нисколько. Я предпочитаю проводить время в лесу или на пляже, гуляя с собакой.

– Все равно я вам не верю.

Фаулз покачал головой и вздохнул.

– Оставьте вашу сентиментальность. Это были всего лишь книжки.

– ВСЕГО ЛИШЬ КНИЖКИ? И я слышу это от вас?!

– Представьте себе. И, более того, сильно переоцененные.

Матильда не унималась:

– Как же вы убиваете время теперь?

– Размышляю, пью, стряпаю, пью, плаваю, пью, подолгу гуляю, снова пью…

– Как насчет чтения?

– Разве что детективы иногда, книги по истории живописи и по астрономии. Перечитываю кое-какую классику. Но все это неважно.

– Почему?

– Потому что планета стала пеклом, обширные части мира объяты пламенем, истекают кровью, люди голосуют за опасных психопатов и тупят в социальных сетях. Всюду все трещит по швам, вот я и…

– Не вижу логики.

– Вот я и думаю, что есть вещи поважнее, чем пытаться выяснить, почему двадцать лет назад некто Натан Фаулз бросил писать.

– Читатели продолжают вас читать.

– Чего вы от меня хотите? Я не могу им помешать. И потом, как вам отлично известно, успех зиждется на недоразумении. Это сказал, кажется, Дюра. Или Мальро? Больше тридцати тысяч проданных экземпляров – уже недоразумение…

– Читатели вам пишут?

– Похоже на то. Я слышу от агента, что на мое имя приходит много почты.

– Вы ее читаете?

– Вы шутите?

– Почему?

– Потому что мне это неинтересно. Как читателю мне ни разу не приходило в голову написать автору понравившейся мне книги. Скажите честно, вы представляете, что стали бы писать Джеймсу Джойсу, потому что вам нравятся «Поминки по Финнегану»?

– Нет. Во-первых, я не смогла прочесть оттуда больше десяти страниц, а во‐вторых, Джеймс Джойс умер за сорок лет до моего рождения.

Фаулз покачал головой.

– Ну вот что. Спасибо, что вернули мне собаку, но теперь вам лучше уйти.

– Я тоже так думаю.

Он вышел вместе с ней и проводил ее до машины. Она попрощалась с собакой, но не с Фаулзом.

Он смотрел, как она отъезжает, загипнотизированный изяществом ее движений, но при этом испытывая облегчение, что избавился от нее. Прежде чем она нажала на педаль газа, он все-таки воспользовался тем, что она еще не подняла стекло. Ему нужно было унять тревожный звоночек у себя в голове.

– Вы сказали, что мы уже встречались, только давно. Где это было?

Ее зеленые глаза впились в его.

– В Париже, весной 1998 года. Мне было четырнадцать лет. У вас была встреча в Доме подростка. Вы даже подарили мне «Лорелею Стрендж», оригинальную английскую версию.

Фаулз никак не отреагировал: либо ничего такого не помнил, либо это было слишком далекое воспоминание.

– Я прочла «Лорелею Стрендж», – сообщила Матильда. – Книга очень мне помогла. У меня не создалось впечатления, что она переоценена. И даже мысли не возникло ни о каком недоразумении.

Тулон, 8 октября, 2018

Раздел «Регламентация морского судоходства»

РАСПОРЯЖЕНИЕ ПРЕФЕКТА № 287/2018

об учреждении зоны временного запрета судоходства и прочей деятельности на море в акватории о. Бомон (Вар)

Эскадренный вице-адмирал Эдуард Лефебюр, морской префект Средиземноморья

Исходя из статей 131–13–1 и раздела 610–5 Уголовного кодекса, статей Транспортного кодекса L5242 и L5242–2, Постановления № 2007–1167 от 2 августа 2007 г. о правах на управление и на обучение управлению спортивными моторными плавательными судами, Постановления № 2004–112 от 6 февраля 2004 г. об организации государственной деятельности на море, учитывая: открытие уголовного дела по факту обнаружения тела на о. Бомон, Тристана-бич, необходимость проведения правоохранительными органами расследования на острове, необходимость обеспечения сохранности вещественных доказательств и установления истины

ПРИКАЗЫВАЮ:

П. 1: Запретить в морской зоне департамента Вар любое мореплавание в радиусе 500 м вокруг о. Бомон, включая перевозку людей на остров и с него, с момента опубликования настоящего Распоряжения.

П. 2: Положения настоящего Распоряжения не распространяются на морские суда, исполняющие общественные функции.

П. 3: Любое нарушение настоящего Распоряжения, равно как решений, принимаемых для его осуществления, карается штрафами и административными санкциями согласно статьям L5242–1 и L5242–6–1 Транспортного кодекса и статье R610–5 Уголовного кодекса.

П. 4: Директор департамента территорий и акватории Вара и сотрудники, отвечающие за навигацию, обязаны в рамках своей компетенции осуществлять настоящее Распоряжение, публикуемое в Бюллетене административных актов морской префектуры Средиземноморья.

Морской префект Средиземноморья

Эдуард Лефебюр

4

Взять интервью у писателя

1) Интервьюер задает вопросы, интересные ему, но не вам.

2) Из ваших ответов он отбирает только те, которые ему подходят.

3) Он излагает их по-своему, исходя из собственного способа мышления.

Милан Кундера. Искусство романа

9 октября 2018 г., вторник

1

Поселившись на Бомоне, я завел привычку просыпаться на заре. Быстренько приняв душ, я бежал к Одиберу, завтракавшему на деревенской площади, на террасе «Форт-де-Кафе» или «Флер-дю-Мальт». Мой патрон обладал изменчивым нравом: то бывал молчалив и замкнут, то вдруг становился словоохотлив, даже болтлив. Мне он, кажется, симпатизировал. Во всяком случае, его симпатии хватало, чтобы каждое утро приглашать меня к себе за столик и угощать чаем и тостами с инжирным вареньем. Этот экопродукт, «приготовленный в деревенском котелке» – «Варенье матушки Франсуазы», которое сбывали туристам по цене черной икры, – был одним из главных сокровищ острова.

– Доброе утро, мсье Одибер.

Патрон оторвал глаза от газеты и поприветствовал меня озабоченным ворчанием. Со вчерашнего дня островитяне лишились покоя. Голый женский труп, прибитый к старейшему на острове эвкалипту, – от такой новости подпрыгнет даже паралитик. К утру я уже знал, что это дерево, прозванное Бессмертным, с давних пор служило на острове символом единения. Подобная мизансцена не могла быть случайностью, загадку усугубляли ужасные обстоятельства смерти несчастной женщины. Тревогу жителей усугубило решение морского префекта о блокаде острова с целью создания условий для расследования. Челнок-паром встал на прикол в порту Сен-Жюльен-ле-Роз, береговая охрана получила приказ патрулировать прибрежные воды и арестовывать все частные плавсредства, плывущие на остров или с острова. Иными словами, покинуть остров, как и прибыть на него, стало невозможно. Эта навязанная Большой землей строгость страшно разозлила бомонцев, желавших оставаться хозяевами своей судьбы.

– Это преступление – ужасный удар по острову! – гневно заявил Одибер, складывая свой номер «Вар-Матен».

Газета была вечерняя, доставленная последним паромом. Садясь, я скользнул взглядом по первой странице и увидел шапку: «Черный остров». Невеселая перекличка с Эрже![4]

– Посмотрим, к чему придет следствие.

– К чему тут приходить? – повысил голос книготорговец. – Женщину замучили до смерти и пригвоздили к Бессмертному. Ясно, что по острову разгуливает опасный безумец!

Я скорчил гримасу, хоть и знал, что в словах Одибера есть резон. Лакомясь тостом с вареньем, я пробежал статью, не содержавшую почти ничего нового, потом достал телефон, чтобы найти сведения посвежее.

Накануне я набрел на Твиттер некоего Лорана Лафори, парижского журналиста, навещавшего сейчас на Бомоне свою матушку. Он не делал особой чести своей профессии. Отметившись на сайтах L’Obs и Marianne, он стал пиарщиком нескольких радиостанций. Его следы в Интернете были худшими из возможных примеров низкопробной журналистики: непристойности, брань, шуточки ниже пояса, провокации, систематические ретвиты видео, привлекающих разве что неисправимых дебилов, подыгрывание низменным инстинктам, раздувание страхов и беспочвенных фантазий, распространение пустых выдумок, спекуляции вокруг безумных теорий заговора и тому подобное.

Благодаря блокаде Лафори оказался единственным «журналистом» на острове и вот уже несколько часов вовсю эксплуатировал это привилегированное положение: дал в прямом эфире интервью каналу France‐2 и разослал свое фото по всем информационным агентствам.

– Вот ведь засранец!..

Увидев на экране моего телефона физиономию журналиста, Одибер разразился ругательствами. Накануне в выпуске восьмичасовых новостей Лафоре ухитрился оскорбить как островитян, якобы прячущих какие-то постыдные секреты «за высокими стенами своих роскошных вилл», так и всемогущих Гальинари, «настоящих Корлеоне, всех запугавших и заваливших деньгами и требующих держать язык за зубами». Продолжая в том духе, Лоран Лафори рисковал вызвать ненависть у всего Бомона. Здешние жители как огня боялись дурной славы в массмедиа, настолько в них въелась за долгие годы привычка не привлекать внимания. В Твиттере этот тип еще больше злословил, распространяя похожие на правду слухи, на которые не могли не клюнуть полицейские и юристы. Я был резко против засорения информационного поля мусором, но любопытство заставило меня временно забыть о возмущении.

Последнему твиту Лафори не было еще и получаса. Это была ссылка на его блог. Я кликнул по ней и перешел на статью, сводившую воедино все, что успело выяснить следствие. По данным журналиста, жертву еще не опознали. Не знаю, было ли правдой сенсационное откровение, завершающее текст: на момент прикрепления к стволу эвкалипта-гиганта труп несчастной был заморожен! Из этого следовало, что смерть могла наступить еще несколько недель назад.

Мне пришло прочесть это еще раз, чтобы убедиться, что до меня дошел смысл. Одибер, привставший, чтобы прочесть статейку через мое плечо, потрясенно шлепнулся на табурет.

Пробуждающийся остров ждала совершенно новая для него реальность.

2

Натан Фаулз проснулся в добром расположении духа, чего с ним давно не бывало. Он проспал допоздна и без спешки позавтракал. Потом он добрый час слушал на веранде старые виниловые пластинки Гленна Гульда, куря одну сигарету за другой. На пятой фортепианной композиции он спросил себя чуть ли не вслух, откуда взялась эта легкость. Немного поборовшись с собой, он признал, что единственное объяснение его хорошего настроения – воспоминание о Матильде Моннэ. Он все еще ощущал ее присутствие – луч света, невесомую поэтичность, легчайший аромат духов. Нечто неуловимое, бесплотное, грозившее вот-вот испариться, поэтому он спешил насладиться этим, испить все до последней капли.

К одиннадцати настроение начало меняться. Легкость, с которой он пробудился, сменилась осознанием того, что он вряд ли снова увидит Матильду. В такие трезвые моменты он сильнее всего чувствовал свое одиночество. К полудню он решил отбросить ребячество, неуместную юношескую горячность и, наоборот, порадоваться, что отвадил молодую гостью. В его защитной броне не должно было появляться трещин, он не имел на это права. Он, правда, позволил себе мысленно просмотреть короткий фильм об их встрече и обнаружил один непонятный момент, одну подробность, которую необходимо было проверить.

Он позвонил Джасперу Ван Вику на Манхэттен. Агент ответил не сразу, угрюмым голосом. В Нью-Йорке было только шесть утра, Джаспер еще не встал с постели. Фаулз попросил его проверить публикации Матильды Моннэ последних лет в «Ле Тан».

– Что именно ты ищешь?

– Сам не знаю. Меня интересует любая находка, хоть как-то связанная со мной или с моими книгами.

– Хорошо, только учти, это займет некоторое время. Еще что-нибудь?

– Попытайся отыскать следы хранительницы медиатеки Дома подростков в 1998 году.

– Что это такое?

– Медицинское учреждение для подростков при больнице Кошен.

– Ты знаешь имя библиотекарши?

– Нет, забыл. Ты займешься этим?

– Займусь. Перезвоню, как только что-то раскопаю.

Фаулз побрел в кухню сварить себе кофе. За эспрессо он попытался что-то вспомнить. Дом подростков, расположенный у Пор-Руайяль, оказывал помощь тем, кто испытывал проблемы с питанием, страдал депрессией, страхом перед школой, тревожными состояниями. Некоторых госпитализировали, некоторые лечились амбулаторно. Фаулз наведывался туда два-три раза и выступал перед пациентами – чаще это были пациентки. Один раз прочел лекцию, один раз принял участие в игре в вопросы-ответы, один раз дал советы учащимся писательского кружка. Имен и лиц он, конечно, не помнил, но у него остались приятные впечатления. Читательницы поражали вниманием, споры – плодотворностью, вопросы – продуманностью.

Как только он допил кофе, зазвенел телефон. Джаспер сработал оперативно.

– Я запросто нашел твою директрису медиатеки, спасибо LinkedIn. Ее зовут Сабина Бенуа.

– Теперь вспомнил, она самая.

– Она работала в Доме подростка до 2012 года. С тех пор трудится в провинции, в системе «Библиотека для всех». Судя по выложенным в Интернете последним данным, сейчас она в Дардони, в городе Трелисак. Дать телефончик?

Фаулз записал координаты Сабины Бенуа и сразу набрал ее номер. Для нее услышать его голос по телефону стало приятным сюрпризом. Фаулз не помнил ее лицо, зато помнил походку. Она была высокой подвижной брюнеткой с короткой стрижкой и заразительной сердечной манерой. Он познакомился с ней на Парижской книжной выставке и позволил уговорить его рассказать ее пациенткам о писательском ремесле.

– Я тут засел за мемуары, – начал он. – И мне понадобилась…

– Мемуары? Думаете, я вам поверю, Натан? – перебила она его со смехом.

Все-таки откровенность – лучшая политика.

– Я ищу сведения об одной пациентке Дома подростков. Это девушка, Матильда Моннэ, она была на моем выступлении.

– Не припоминаю, – сказала Сабина, немного поразмыслив. – Жаль, старея, я теряю память.

– Все мы хороши. Мне нужно узнать причину ее госпитализации.

– У меня больше нет доступа к этой информации, но даже если бы была…

– Перестаньте, Сабина, у вас наверняка сохранились контакты. Сделайте это для меня, окажите услугу, ну что вам стоит? Это важно.

– Попытаюсь, но ничего не обещаю.

Фаулз повесил трубку и отправился рыться в свой библиотеке. Приложив немало усилий, он нашел наконец экземпляр «Лорелеи Стрендж», первое издание, поступившее в продажу осенью 1993 года, и стряхнул с него ладонью толстый слой пыли. На обложке красовалась его любимая картина – «Девочка на шаре» Пикассо «розового» периода. Эту обложку придумал тогда сам Фаулз: создав коллаж, он предложил его издателю, а тот так слабо верил в эту книгу, что согласился. Первый тираж «Лорелеи» не превысил пяти тысяч экземпляров. Пресса на нее не отреагировала, и нельзя сказать, чтобы ее активно продвигали издатели, ждавшие развития событий. Книгу спасли молва, читательский энтузиазм. Больше всего она пришлась по сердцу девчонкам вроде Матильды Моннэ, узнавшим себя в героине. История, рассказанная в книге, весьма этому способствовала: это были встречи юной пациентки психиатрической больницы за одни выходные, целая галерея колоритных персонажей. Мало-помалу роман вскарабкался на вершину продаж и приобрел завидный статус литературного феномена. Те, кто поначалу презрительно фыркал, теперь спешно догоняли уходящий поезд. Роман читали молодые и старые, интеллектуалы, преподаватели, учащиеся, книгочеи и принципиальные противники чтения. Все бросились составлять мнение о «Лорелее Стрендж» и цитировать что-то такое, чего в ней не было. В этом и состояло большое недоразумение. С годами тенденция набрала силу, и «Лорелея» превратилась в своеобразную классику массовой литературы. По ней защищали диссертации, ею торговали в книжных магазинах, аэропортах, в журнальных секциях супермаркетов, иногда даже в отделах популярной психологии, что автора особенно бесило. И случилось то, что должно было случиться: еще не перестав писать, Фаулз возненавидел свой роман и не желал о нем говорить – настолько невыносимо было чувствовать себя невольником собственной книги.

Сигнал от ворот оторвал писателя от воспоминаний. Поставив книгу на место, он посмотрел на экран системы видеонаблюдения. Доктор Сикар явился наконец, чтобы снять ему гипс. Он почти забыл о нем, а он тут как тут!

3

Убийство на Тристана-бич.

Посетители магазина, туристы, приходившие на площадь местные жители – все только об этом и говорили. Весь день в «Алую розу» заглядывали зеваки. О выборе книги речи не шло, всем хотелось поболтать; кое-кто пытался составить план действий, но большинству нужно было только удовлетворить нездоровое любопытство.

Я открыл на кассовой стойке свой MacBook. Интернет в магазине был довольно бойкий, но иногда связь прерывалась, тогда мне приходилось таскаться на второй этаж для перезагрузки роутера. Я не выходил из Твиттера Лорана Лафори, постоянно обновляющего свой блог.

По его сведениям, полиция уже опознала жертву, Аполлин Шапюи, 38 лет, торговавшую винами и проживавшую в квартале Шартрон города Бордо. По показаниям свидетелей, 20 августа ее видели на пристани в Сен-Жюльен-ле-Роз. Кто-то видел ее в тот день на пароме, но следователи еще не выяснили, что привело ее на остров. По одной из версий ее сюда заманили, потом похитили, убили и поместили в какой-то холодильник. В конце журналист приводил безумный слух о повальных обысках по всему острову с целью найти место, где прятали труп.

Я сверился с календарем, украшенным чудесным портретом Артюра Рембо кисти Этьена Каржа, – он висел над экраном компьютера Одибера. Если верить источникам журналиста, Аполлин Шапюи высадилась на острове за три недели до меня. На исходе августа, когда на все Средиземноморье обрушились ливни.

Я машинально ввел в строку поиска ее имя и фамилию.

Все в два-три клика я очутился на сайте компании Аполлин Шапюи. Лафори оказался не совсем прав: назвать ее занятие «виноторговлей» было приуменьшением. Сфера была именно та, но речь шла скорее о маркетинге и опте, чем о рознице. Небольшая компания работала на международном уровне, специализируясь на поставках престижных сортов отелям и ресторанам, а также на винных погребах состоятельных людей. В разделе «О нас» рассказывалось об основных этапах жизненного пути владелицы. Родилась в Париже в семье хозяев нескольких бордоских виноградников, защитила диплом по специальности «виноградарство и виноделие» в университете Бордо-IV, затем подтвердила его в Национальном институте высших агрономических исследований в Монпелье. Работала в Лондоне и Гонконге, потом основала собственную фирму. Судя по черно-белому фото, была хороша собой – рослая блондинка несколько меланхолического облика.

Что же все-таки привело ее на остров? Профессиональный интерес? Весьма вероятно. Виноградарством на Бомоне занимались с незапамятных времен. Здесь, как и на соседнем Поркероле, лоза сначала играла роль защитной лесополосы при пожарах. Ныне из островного винограда делали вполне приличное вино в прованском стиле. Самый крупный здешний виноградник, гордость Бомона, принадлежал все тем же Гальинари. В начале 2000-х годов корсиканская ветвь семейства высадила на глинисто-известковых почвах лозу редкого сорта. Поначалу все крутили пальцем у виска, но со временем их белое вино – знаменитое «Терра дей пини», двадцать тысяч бутылок в год – прославилось и вошло в винные карты лучших ресторанов мира. Со времени своего приезда сюда я несколько раз пробовал этот нектар – белое сухое с фруктовой нотой, с оттенком цветов и бергамота. Секрет его вкуса – соблюдение правил биодинамики и мягкий климат острова.

Я наклонился к экрану и стал перечитывать статейку Лафори. Впервые в жизни я вообразил себя сыщиком, героем настоящего детектива. Сейчас, как каждый раз, когда происходило что-то занимательное, мне хотелось вставить эти события в роман. У меня в голове оживали волнующие, загадочные картины: парализованный блокадой средиземноморский остров, замороженный труп молодой женщины, прославленный писатель, двадцать лет безвылазно сидящий в своем доме…

Я завел в своем компьютере новый документ и напечатал первые строчки:

Глава 1

11 сентября 2018 г., вторник

Яхта отчалила от берега Вара в час дня с небольшим и теперь шла на скорости пяти узлов в час к острову Бомон. Сидя у штурвала, рядом со шкипером, я наслаждался зрелищем открытого моря, купался в золотистом мерцании средиземноморской глади…

4

Солнце клонилось к горизонту, брызжа в небо оранжевыми струями. Фаулз вернулся с прогулки с собакой, еле волоча ноги. Он попытался схитрить и пренебречь советами врача. Как только тот освободил его от гипса, он заспешил с Бранко на волю, не захватив с собой палку и не позаботившись ни о каких предосторожностях. И поплатился за это: совершенно выдохся, щиколотка одеревенела, все мышцы болели.

Добравшись до гостиной, он рухнул на диван, с которого открывался вид на море, принял противовоспалительное и закрыл глаза. Пока он пытался отдышаться, золотистый ретривер лизал ему руки. Он почти задремал, но от ворот позвонили, и он встрепенулся.

Опершись о подлокотник дивана, писатель встал и захромал к экрану. Оттуда на него смотрела Матильда Моннэ.

Натан замер. Что ей опять понадобилось? Этот повторный визит вселял и надежду, и тревогу. Раз она вернулась, значит, что-то задумала. Как поступить? Не отвечать? Это был способ на время избежать опасности, который, однако, не давал возможности в ней разобраться.

Фаулз молча открыл ворота. Сердцебиение пришло в норму, он был полон решимости со всем разобраться. Кто она такая, чтобы он с ней не справился? Надо отбить ей желание совать нос в его дела, это он и приготовился сделать, только мягко.

Как и накануне, он открыл дверь, чтобы встретить ее на пороге. Опершись о косяк и упираясь коленом в бок Бранко, он смотрел на подъезжающий в клубах пыли пикап. Затормозив перед крыльцом, молодая женщина дернула ручник, вылезла из машины, захлопнула дверь и уставилась на него. В этот раз на ней было цветастое платье с короткими рукавами, надетое поверх водолазки. Заходящее солнце освещало ее сапожки из кожи горчичного цвета на высоком каблуке.

По ее виду Фаулз понял две вещи. Первое: Матильда Моннэ очутилась на острове НЕ СЛУЧАЙНО. Ее целью было раскрыть его секрет. И второе: Матильда понятия не имела, в чем заключается этот секрет.

– Как я погляжу, вы распрощались с гипсом! Может, подойдете и поможете? – с этими словами она стала вынимать из багажника полные бумажные пакеты.

– Это еще что такое?

– Кое-какая снедь. У вас дома мышь повесилась, сами же вчера жаловались.

Фаулз не сдвинулся с места.

– Мне не нужна помощь. Я в состоянии о себе позаботиться.

До него долетал аромат ее духов: дуновения мяты и цитрусовых в сочетании с запахами свежего белья и хвои.

– Размечтались! Это не бесплатно. Мне нужно разобраться в вашей истории. Будете помогать?

– В какой истории? – спросил Фаулз, доставая оставшиеся пакеты.

– С телячьим рагу.

Фаулз решил, что ослышался, но Матильда объяснила:

– В вашем последнем интервью вы хвастались, что божественно готовите рагу. Это очень кстати, я такое обожаю!

– Я принимал вас за вегетарианку.

– Ничего подобного! Я купила все ингредиенты. У вас не осталось ни одного предлога, чтобы не пригласить меня на ужин.

Фаулз понял, что она не шутит. Такого поворота он не предвидел, но сумел себя убедить, что ситуация под контролем, и жестом пригласил Матильду войти.

Войдя, она повела себя как дома: свалила пакеты на стол в гостиной, повесила на вешалку кожаную куртку, открыла бутылку пива и вышла с ней на балкон любоваться закатом.

Фаулз, оставшись в кухне один, призвал себя к спокойствию и приступил к готовке.

Насчет рагу он тогда, конечно, приврал, надо же было что-то ответить журналисту. Когда его спрашивали о частной жизни, он следовал принципу писателя Итало Кальвино: не отвечать или говорить неправду. Но тушеваться было не в его правилах. Он выложил на стол все необходимое и убрал остальное, стараясь как можно осторожнее ступать на больную ногу. В глубине шкафа нашлась кастрюля с эмалированным дном, которой он давным-давно не пользовался. Он налил в нее оливкового масла и поставил разогреваться. Потом достал доску и нарезал телячье бедро, говяжий подбедерок, чеснок и петрушку; все это он перемешал и стал поджаривать. Добавив ложку муки и стакан белого вина, он залил все горячим бульоном. Память подсказывала, что все это должно теперь томиться не меньше часа.

Матильда, дождавшаяся заката, озябла и вернулась в дом. Она поставила в проигрыватель старую пластинку группы Yardbirds и стала рыться в библиотеке. Фаулз выбрал в винном баре, расширении холодильника, бутылку «Сен-Жюльена», перелил ее в декантер и неторопливо перешел в гостиную.

– Прохладно здесь у вас, – пожаловалась Матильда. – Тепло от камина пришлось бы в самый раз.

Фаулз набрал в поленнице охапку дров и щепок и разжег огонь в подвесном камине посреди комнаты.

Матильда, продолжая знакомство с домом, открыла шкафчик рядом с поленницей и обнаружила там помповое ружье.

– Выходит, это правда, что вы открываете огонь по докучливым гостям?

– Открываю. Вам повезло, что вы не стали моей мишенью.

Она внимательно осмотрела ружье с прикладом и ложем из начищенного ореха, с блестящим стальным стволом. Среди узоров на цевье она разглядела страшную голову – скорее всего, Люцифера.

– Это дьявол? – поинтересовалась она.

– Нет, Кучедра, рогатая женщина-дракон из албанского фольклора.

– Милашка…

Тронув Матильду за плечо, он увел ее от поленницы к камину и протянул бокал с вином. Они чокнулись и молча пригубили «Сен-жюльен».

– «Грюо-Лароз» 1982 года! Вы меня балуете! – оценила она угощение.

Потом она опустилась в кожаное кресло рядом с диваном и стала играть с Бранко. Фаулз вернулся в кухню, проверил рагу и добавил в него оливок без косточек и грибов. Осталось сварить рис и отнести в столовую две тарелки и столовые приборы. Кулинарное колдовство завершилось добавлением лимонного сока и яичного желтка.

– Прошу к столу! – позвал он, внося готовое блюдо.

Прежде чем откликнуться на зов, она поставила новую пластинку – музыку из фильма «Старое ружье». Фаулз поднял голову, услышав, как она щелкает пальцами в такт музыке Франсуа де Рубе; вокруг нее кружился Бранко. Зрелище было прекрасное, Матильда чудо как хороша. Было бы естественно плениться и забыться, если бы не твердая уверенность, что все это – изощренное манипулирование друг другом, старание обвести партнера вокруг пальца. Фаулз подозревал, что игра не останется без последствий. Он рискнул и запустил волка (хорошо, волчицу) в овчарню. Никто никогда не подбирался так близко к его тайне, оберегаемой уже двадцать лет.

Рагу удалось на славу. Во всяком случае, оба ели с отменным аппетитом. Фаулз потерял привычку к светской беседе, но ужин вышел веселым – спасибо юмору и задору Матильды, имевшей оригинальные теории на все случаи жизни. Но настал момент, когда что-то в ее взгляде изменилось. Ее глаза все еще светились, но смотрели уже не насмешливо, а серьезно.

– Раз сегодня у вас день рождения, я привезла вам подарок.

– Я родился в июне, какой еще день рождения?

– Значит, я немного поспешила или опоздала, ничего страшного. Вы романист, вам должно понравиться.

– Никакой я не романист.

– Романист – все равно что президент республики, по-моему. Раз единожды звание было присвоено – извольте его носить, даже в отставке.

– Спорно, но ладно, почему бы нет.

Она атаковала его с другого фланга:

– Романисты – самые отъявленные лжецы, так или нет?

– Нет, политики еще хуже. А историки? А журналисты? Не обижайте романистов.

– Вы неискренни. Вы притворяетесь, что повествуете в своих романах о жизни, но это неправда. Жизнь слишком сложна, чтобы записать ее как уравнение или изложить на страницах книги. Она сильнее математики, сильнее вымысла. Роман – это вымысел, а вымысел, если говорить технически, – это ложь.

– Все наоборот. Филип Рот нашел верную формулу: «Роман подсовывает своему создателю ложь, которой тот выражает свою несказанную правду»[5].

Фаулз вдруг почувствовал, что с него довольно.

– Сегодня вечером мы эту проблему не решим. Что там у вас за подарок?

– Я подумала, что он вам не нужен.

– Вы смеетесь надо мной?

– Мой подарок – это история.

– Какая история?

Матильда с бокалом в руке пересела из-за стола в кресло.

– Сейчас расскажу. Когда я закончу, вам ничего не останется, кроме как сесть за машинку и начать стучать.

Фаулз покачал головой:

– Даже не мечтайте.

– Хотите пари?

– Никаких пари на пустом месте.

– Испугались?

– Это вас мне надо бояться? Ничто не заставит меня снова начать писать, и я не представляю, как ваша история сможет это изменить.

– Она касается вас, это раз. В этой истории важнее всего эпилог, это два.

– Не уверен, что хочу ее услышать.

– Все равно я вам ее расскажу.

Не вставая из кресла, она протянула Фаулзу свой пустой бокал. Он взял бутылку, наполнил бокал Матильды и сел на диван. Он уже понял, что болтовне, прелюдии к настоящей дуэли, пришел конец, дальше пойдут серьезные вещи.

– Все начинается в Тихом океане, на заре двухтысячных годов, – заговорила Матильда. – Молодая пара из предместий Парижа, Аполлин Шапюи и Карим Амрани, приземляются после пятнадцатичасового перелета на Гавайях, чтобы провести там свой отпуск.

5

С историей наперевес

Нет ничего невыносимее, чем нести в себе еще не рассказанную историю.

Зора Нил Хёрстен. Следы на пыльной дороге

2000 г.

История начинается в Тихом океане на заре 2000-х годов.

Молодая пара из предместий Парижа приземлилась после пятнадцатичасового перелета на Гавайях, чтобы недельку отдохнуть. Первым делом они выпили в номере отеля весь мини-бар и провалились в глубокий сон. Следующие два дня они наслаждались прелестями вулканического острова Мауи: гуляли среди первозданной природы, любовались водопадами и цветущими полянами, курили косяк за косяком, валялись на мягком песочке, наблюдали с борта арендованной яхты за китами неподалеку от Лахайаны. На третий день, во время урока дайвинга, они случайно утопили свой фотоаппарат.

Сопровождавшая их пара опытных ныряльщиков пыталась выудить камеру, но безуспешно. Пришлось Аполлин и Кариму смириться с потерей: фотографии их отдыха были утрачены. В тот же вечер, после доброй дюжины коктейлей, выпитых в нескольких пляжных барах, горе было забыто.

2015 г.

Но жизнь полна неожиданностей.

Спустя годы американская бизнесвумен Элеонор Фараго, совершавшая пробежку в нескольких тысячах километров от того места, вдоль пляжа Байшавань в районе Кэньдин, что на юге Тайваня, заметила зацепившийся за прибрежный риф предмет.

Была весна 2015 года, 7 часов утра. Миссис Фараго, сотрудница международной гостиничной сети, находилась в командировке в разных странах Азии, посещая отели сети. В последнее утро своей командировки, прежде чем улететь в Нью-Йорк, она решила пробежаться по «Байше», местному Лазурном Берегу. Округлые холмы вокруг, мельчайший золотой песок, прозрачная вода, загорелые купальщики… Там Элеонор и наткнулась на загадочный предмет. Она подбежала ближе, преодолела почти ползком две острые скалы, нагнулась и достала свою находку – фотоаппарат Canon PowerShot в водонепроницаемом чехле.

Где ей было знать – собственно, она так этого и не узнала, – что аппарат молодых французов провел в океане полтора десятилетия и вопреки несчетным преградам преодолел по воле течений расстояние почти в десять тысяч километров. Вернувшись в отель, американка положила фотоаппарат в матерчатую сумку – свой ручной багаж. Через несколько часов, в 12.35 дня, она вылетела из аэропорта Тайбея. Рейс «Дельты» совершил промежуточную посадку в Сан-Франциско и завершился в нью-йоркском аэропорту имени Джона Фицджеральда Кеннеди в 23.08 по местному времени, с опозданием в три с лишним часа. Смертельно уставшая Элеонор Фараго, торопясь домой, забыла в сетке перед своим сиденьем несколько предметов, в том числе тот самый фотоаппарат.

* * *

Бригада уборщиков салона самолета нашла чехол и сдала его в бюро находок аэропорта. Через три недели сотрудник этой службы обнаружил в чехле авиабилет миссис Фараго, выяснил ее телефон и оставил на нем сообщение, а также отправил ей имейл. Ни на то, ни на другое Элеонор Фараго не ответила.

Следуя протоколу, служба продержала у себя аппарат три месяца. По истечении этого срока его продали фирме из штата Алабама, уже много десятилетий скупающей у американских авиакомпаний невостребованный багаж.

* * *

Ранней осенью 2015 года фотоаппарат занял место на полке Центра невостребованного багажа. Это место не похоже ни на одно другое. Все началось в 70-х годах в Скоттсборо, городке в округе Джексон, в двухстах километрах к северу Атланты. Скромная семейная фирма надумала заключать контракты с авиакомпаниями о перепродаже невостребованного багажа, хозяева которого не дают о себе знать. За несколько лет это занятие превратилось в золотую жилу.

К 2015 году склады Центра невостребованного багажа раскинулись на четыре тысячи квадратных метров. Ежедневно фуры доставляли в это место в чистом поле более семи тысяч новых единиц хранения. Со всей страны и даже из других стран туда съезжались любопытные: каждый год миллион покупателей и любителей всевозможных диковин штурмовали магазин, сбывавший товар по низким ценам, а заодно музей при магазине. В нем на четырех этажах экспонировались одежда, компьютеры, планшеты, наушники, музыкальные инструменты, часы. В особом отделе музея можно было полюбоваться необычными предметами, попавшими туда за много лет работы: итальянской скрипкой XVIII века, египетской погребальной маской, бриллиантом в 5,8 карата, урной с прахом неизвестного усопшего…

Здесь, на полке, и очутился наш Canon PowerShot. Защищенный чехлом, он пролежал вместе с кучей других фотоаппаратов с сентября 2015 по декабрь 2017 года.

2017 г.

В рождественские каникулы этого года 44-летний Скотти Малоне и ее 11-летняя дочь Билли, жители Скоттсборо, гуляли по Центру невостребованного багажа. Цены здесь были порой на восемьдесят процентов ниже, чем на аналогичные новые товары, а Скотти не купался в золоте. У него была автомастерская на дороге, ведущей к озеру Гантерсвил, где он ремонтировал автомобили и катера.

После ухода жены он изо всех сил старался быть для дочери хорошим отцом. Джулия бросила их только что, три дня назад. Вернувшись домой как-то вечером, он нашел на кухонном столе записку с холодным сообщением. Разумеется, он испытал боль, которая до сих пор не прошла, но сюрпризом это не стало. По правде говоря, он всегда знал, что жена рано или поздно уйдет. Где-то на страницах книги судьбы написано, что слишком красивые розы живут в страхе перед увяданием. Этот страх толкает их порой на безумные поступки.

– Мне бы коробку красок на Рождество, папа, – попросила Билли.

Скотти согласно кивнул. Они поднялись на верхний этаж, где продавались книги и всевозможные канцелярские товары. Покопавшись с четверть часа, они нашли замечательный набор тюбиков с гуашью и масляных красок, к нему прилагались два чистых холста. От радости дочери у Скотти потеплело на сердце. Он даже позволил себе излишество: купил за 99 центов «Поэта» Майкла Коннелли. С волшебной силой чтения его познакомила Джулия. Это она долго подсказывала ему, что читать: детективы, исторические и приключенческие романы. Не сказать, чтобы он сильно поднаторел в выборе правильных книг, но когда ему попадалась хорошая книга, написанная с любовью к читателю и позволявшая смаковать подробности, диалоги, мысли персонажей, он уносился в неведомую даль. С этим наслаждением ничто не могло сравниться, ни фильмы «Нетфликс», ни баскетбольные матчи любимой команды, не говоря уж о дебильных видео из Сети, превращающих людей в зомби.

В очереди к кассе Скотти обратил внимание на корзину с уцененным товаром и от нечего делать стал в ней рыться. Там он наткнулся на пухлый матерчатый чехол. За 4 доллара 99 центов продавалась устаревшая «мыльница». Недолго думая, Скотти решился и на эту покупку. Он обожал разбирать и чинить все, что попадалось ему под руку. Раз за разом он заключал пари с удачей – и нередко их выигрывал. Когда он возвращал к жизни старые барахлящие механизмы, в нем крепло убеждение, что он возвращает себе контроль над собственной жизнью.

* * *

Вернувшись домой, Скотти и Билли дружно решили не ждать наступления Рождества, а уже сегодня, в субботу 23 декабря, обменяться подарками. Это позволяло наслаждаться ими весь уик-энд; в понедельник Скотти ждала работа в мастерской. Зима выдалась холодная. Скотти напоил дочку горячим шоколадом с плавающими на поверхности кусочками маршмеллоу. Билли включила музыку и до вечера рисовала, а ее отец читал свой детектив, неторопливо прихлебывая холодное пиво.

Уже вечером, когда Билли начала готовить на ужин макароны с сыром, Скотти открыл чехол и вынул фотоаппарат. Ему сразу стало ясно по состоянию корпуса, что аппарат несколько лет пролежал в воде. Чтобы вскрыть защитную оболочку, понадобился нож с загнутым кончиком. Камера не работала, но, повозившись, умелец достал из нее карту памяти – она как будто не пострадала. Он подключил ее к компьютеру и перенес в него все фотографии.

Рассматривая их, Скотти с трудом справлялся с дрожью возбуждения. Проникновение в частную жизнь совершенно незнакомых людей вызвало у него смущение, но любопытство перевесило. Фотографий набралось немного, всего сорок. На последних была запечатлена молодая пара в земном раю: пляжи, бирюзовая вода, буйная растительность, разноцветные рыбки под водой. На одном кадре молодые люди позировали перед отелем. Это было селфи, в объектив попало название отеля: Aumakua. Скотти в считаные секунды нашел в Интернете этот шикарный отель на Гавайях.

Похоже, потом фотоаппарат упал в океан.

Скотти почесал в затылке. На карте памяти были еще кадры, снятые, судя по дате, за несколько недель до Гавайев, – с другими персонажами, явно в другой стране, совершенно в другом контексте. Кому принадлежал этот фотоаппарат? С этим вопросом в голове Скотти оторвался от монитора и сел ужинать.

Как он и обещал дочери, вечер они посвятили просмотру «страшного рождественского кино»: «Гремлинов» и «Кошмара перед Рождеством».

Глядя на экран Скотти не переставал ломать голову над тем, что увидел. Осушив еще две бутылочки пива, он задремал на диване.

* * *

Очнувшись утром, он увидел, что часы показывают десять. Стыдясь, что так заспался, он застал дочь за своим компьютером, погруженной в «работу».

– Сварить тебе кофе, папа?

– Ты забыла, что тебе нельзя самой заходить в Интернет? – проворчал он.

Билли пожала плечами и обиженно удалилась на кухню.

На письменном столе, рядом с компьютером, Скотти увидел мятую бумажку, похожую на распечатку электронного билета на самолет.

– Где ты это нашла?

– В чехле, – сообщила Билли, приставив палец к кончику носа.

Скотти прищурился, чтобы разобрать надпись на билете. Это был рейс «Дельта Эйр Лайнз», вылетевший 12 мая 2015 г. из Тайбея в Нью-Йорк. Пассажирку звали Элеонор Фараго. Скотти все больше недоумевал.

– А я знаю, что произошло, у меня было время подумать, пока ты дрых без задних ног! – торжественно объявила Билли.

Устроившись перед компьютером, она загрузила карту двух полушарий и указала ручкой на клочок суши посреди Тихого океана.

– Фотоаппарат потеряла на Гавайях в 2000 году пара, занимавшаяся дайвингом… – начала девочка, перебирая на экране последние кадры с карты памяти.

– До этого места возражений нет, – согласился отец, надевая очки.

Билли, указав на авиабилет, прочертила через океан линию от Гавайев до Тайваня.

– Течения принесли аппарат к берегу Тайваня, где его подобрала эта женщина, миссис Фараго.

– А та взяла и забыла его в самолете, в котором возвращалась в Штаты?

– Конечно, – кивнула Билли. – А к нам он попал вот так…

Она провела новую линию – до Нью-Йорка, оттуда пунктир до их городка.

Скотти впечатлили аналитические способности дочери. Она почти решила загадку, за исключением самой заковыристой ее части.

– Кто, по-твоему, люди на первых фотографиях?

– Не знаю. Думаю, они французы.

– Это еще почему?

– А потому, что в окнах видны парижские крыши. Видишь Эйфелеву башню?

– Откуда? Эйфелева башня – она в Лас-Вегасе.

– Папа!

– Шучу. – Скотти покачал головой. Он вспомнил свое обещание Джулии свозить ее в Париж, забытое в суматохе дней, недель и лет.

Ему трудно было оторваться от парижских видов, от картинок Гавайев. Он не знал, почему череда кадров так его гипнотизирует. Можно было подумать, что за всем этим скрывается какая-то драма, загадка, требующая решения, которая посрамит лучшие детективные сюжеты, прочитанные им.

Как поступить с этими фотографиями? У него не было ни малейших оснований делиться ими с полицией, но внутренний голос нашептывал, что надо их кому-то показать. Какому-нибудь журналисту? Предпочтительно французскому. Только Скотти не владел французским – вот беда!

Он поблагодарил дочь за черный кофе. Потом оба устроились перед монитором. За час, придумывая для поисковой системы ключевые слова, они набрели на человека, отвечавшего их требованиям: журналистку-француженку, учившуюся в Нью-Йорке, в Колумбийском университете, получившую там степень магистра наук, а потом вернувшуюся в Европу и работавшую теперь в швейцарской ежедневной газете.

Билли нашла на сайте газеты ее электронный адрес и на пару с отцом написала и отправила письмо с описанием находки и с признанием, что все это, по их ощущению, странная загадка. Для пущего эффекта они приложили к письму кое-какие снимки с карты памяти. Письмо, как бутылка, было доверено волнам – правда, сетевым.

Имя журналистки было Матильда Моннэ.

Златокудрый ангел

Из передачи «Культурный бульон»

(France‐2, 20 ноября 1998 г.)

[Шикарная минималистская обстановка: кремовая обивка стен, античные колонны, вырубленная в мраморе лжебиблиотека. Вокруг низкого стола кружком сидят в кожаных креслах участники передачи. Бернар Пиво в твидовом пиджаке и в очках-половинках сверяется со своими заготовками, прежде чем задать вопрос.]

Бернар Пиво. Мы сильно превысили лимит времени, но, прежде чем завершить программу, хочу задать вам, Натан Фаулз, наши традиционные вопросы. Первый такой: какое слово вы предпочитаете?

Натан Фаулз. Свет!

Пиво. А какое ненавидите?

Фаулз. Вуайеризм. Мерзко по смыслу и по звучанию.

Пиво. Ваш любимый наркотик?

Фаулз. Японский виски. Особенно «Бара Но Нива». Производивший его завод снесли в восьмидесятых, так что…

Пиво. Это вы бросьте, мы на общественном канале, здесь не рекламируют алкогольные напитки. Следующий вопрос: ваш любимый звук, шум?

Фаулз. Тишина.

Пиво. Ненавистный вам звук, шум?

Фаулз. Тишина.

Пиво. Так-так… Ваше излюбленное ругательство, грубость, богохульство?

Фаулз. Сборище …удаков.

Пиво. Как нелитературно!

Фаулз. Никогда не различал, что литературно, что нет. Раймон Кено пишет, например, в своих «Стилистических упражнениях»: «После обрыдлого ожидания на остановке под подлейшем солнцем я в конце концов залез в зловонный автобус, набитый сплошными удаками».

Пиво. Кого бы вы изобразили на новой банкноте?

Фаулз. Александра Дюма, который много заработал, а потом все спустил. Он справедливо напоминал, что деньги – хорошие слуги, но плохие господа.

Пиво. Растение, дерево, зверь, в которого вам бы хотелось перевоплотиться?

Фаулз. Собака, они обычно человечнее людей. Слыхали про собаку Левина?[6]

Пиво. Не слыхал, в следующий раз расскажете. Последний вопрос: если существует Бог, что хотелось бы услышать от Него после смерти вам, Натану Фаулзу?

Фаулз. Ты был несовершенен, Фаулз… Как и Я!»

Пиво. Спасибо, что пришли, всем всего хорошего, встретимся через неделю.

[Завершающие титры программы под «Тысячеглазую ночь», Сонни Роллинз, саксофон.]

6

Писатель в отпуске

У писателя не бывает отпуска. Жизнь писателя состоит в том, чтобы писать или об этом думать.

Приписывается Эжену Ионеско

10 октября 2018 г., среда

1

Еще не рассвело, а Фаулз в сопровождении собаки уже осторожно спустился по лестнице. Необструганный стол в столовой так и остался загроможденным посудой, оставшейся с ужина. С трудом продирая глаза, со спутанными мыслями, писатель стал наводить порядок, снуя, как автомат, между кухней и гостиной.

Прибравшись, он накормил Бранко и сварил себе целый кофейник кофе. После такой тяжелой ночи он был бы не прочь ввести себе кофеин внутривенно, иначе туман из мозгов никак не выветривался.

С обжигающей кружкой в руках Фаулз выполз на веранду и поежился. На синеющем небосводе расплывались длинные алые штрихи. Дувший всю ночь мистраль продолжал ерошить берег. Воздух был сухим и холодным, как будто лето за считаные часы сменилось зимой. Писатель застегнул молнию на своем кардигане и уселся за столик в нише – уютном уголке, хорошо защищенном от ветра.

Натан мысленно просматривал рассказ Матильды, как фильм, стараясь путем монтажа расставить кадры в хронологическом порядке. Итак, с журналисткой связался какой-то деревенщина из Алабамы, купивший на распродаже забытого в самолетах барахла старый фотоаппарат. Похоже, аппарат утопила в 2000 году в Тихом океане парочка французских туристов, а он взял и всплыл спустя пятнадцать лет на тайваньском пляже. По предположению Матильды, кое-какие снимки, сохранившиеся в фотоаппарате, указывали на возможность драмы.

«Что такого страшного на этих фотографиях?» – спросил Фаулз рассказчицу, когда та сделала паузу.

Она обожгла его взглядом.

«На сегодня хватит, Натан. Продолжение узнаете завтра. Предлагаю встретиться днем в Сосновой бухте».

Сначала он решил, что гостья шутит, но она в подтверждение своих слов допила бокал и встала с кресла.

«Вы уже уходите?»

Она накинула куртку, взяла ключи от машины с крючка у двери, погладила лобастую голову Бранко.

«Благодарю за рагу и за вино. Вам не приходило в голову кормить приезжих? Был бы хороший приработок».

С этими словами она, задрав носик, упорхнула, больше ничего не сказав.

«Продолжение узнаете завтра…»

Этим она вывела его из себя.

Кем себя вообразила эта грошовая Шахерезада? Вздумала его раздразнить, бросить вызов писателю на его собственной территории, доказать, что она тоже способна лишить сна развесившего уши олуха…

Мелкая задавака… Фаулз допил кофе и призвал себя к спокойствию. Одиссее цифровой фотокамеры нельзя было отказать в занимательности. В ней, безусловно, присутствовал беллетристический потенциал, даже если он пока не видел, куда может привести эта ниточка. Главное, он не понимал, что навело Матильду на мысль, что все это может как-то касаться ЕГО. Он никогда не бывал ни на Гавайях, ни тем более на Тайване, ни, прости господи, в Алабаме. Если сюжет и мог иметь к нему какое-то отношение, то только через содержание снимков; правда, названные ею имена – Аполлин Шапюи и Карим Амрани – были для него пустым звуком.

При этом его не покидало чувство, что все это не останется без последствий. За мизансценой маячило что-то гораздо серьезнее простой игры в литературный соблазн. Что, черт побери, ищет эта молодая особа? Пока что она добилась своего: он всю ночь не смыкал глаз. Попался в ловушку, как желторотый юнец, хуже того, отреагировал именно так, как она ожидала.

Ну и олух! Невыносимое положение! Нельзя сидеть сложа руки, нужно побольше узнать о ней, прежде чем влезать в расставленный ею капкан обеими ногами. Призвав себя к суровой решимости, Натан потер ледяные ладони. Вынюхивание – милое дело, но откуда ему знать, с какой стороны к этому подойти? Не имея Интернета, он не мог ничего выяснить прямо из дома, а суетиться не позволяла распухшая лодыжка, при каждом шаге напоминавшая о себе острой болью. Первым побуждением было снова позвонить Джасперу Ван Вику. Но Джаспер был далеко. Он мог покопаться по его просьбе в Сети, но не смог бы стать его оружием в контратаке. Рассмотрев проблему со всех сторон, Фаулз пришел к выводу, что без помощи не обойдется. Ему требовался кто-то расторопный, готовый на риск. Кто-то, болеющий за его дело и не задающий тысячу вопросов.

В голове всплыло имя. Он с кряхтением встал и побрел в гостиную, звонить.

2

Забившись под одеяло, я дрожал всем телом. Со вчерашнего дня температура воздуха упала не меньше чем на десять градусов. Перед сном я догадалося включить в своей комнатушке обогреватель, но от него почти не было толку.

За окном тем временем светало. Впервые с тех пор, как я сюда приехал, я не мог себя заставить вылезти из постели. Обнаружение трупа Аполлин Шапюи и устроенная префектурой блокада преобразили Бомон. За какие-то два дня маленький средиземноморский рай обернулся огромным местом преступления.

Иссякла общительность, настал конец веселым аперитивам, обычному благодушию местных жителей. Жара – и та улетучилась. Теперь всюду царило недоверие. Напряжение усугубил сегодняшний выпуск популярного еженедельника, с первой страницы которого кричал заголовок: «Черные тайны острова Бомон». Как обычно бывает при такой спешке, в материале не было ни слова правды: сплошь непроверенные сведения и откровенная ложь в виде завлекательных подзаголовков. Бомон представал то островом миллионеров, нет, миллиардеров, то логовом неистовых поборников независимости, по сравнению с которыми непреклонные борцы за свободу Корсики выглядели медвежатами из мультика. Гальинари, богачи-итальянцы, чьим принципом было никогда никому не попадаться на глаза, стали героями болезненных фантазий. Можно было подумать, что эта драма разыгралась именно для того, чтобы вся Франция вдруг узнала, что у нее есть этот островок. Журналисты других стран тоже не остались в стороне и со смаком пересказывали самые нелепые слухи. В перекличке прессы факты искажались до неузнаваемости, а потом попадали в жернова социальных сетей, оставлявшие от последних крупиц здравого смысла неприглядную труху, потому что их целью была не истина, а клики и ретвиты. Посредственность праздновала очередную победу.

Думаю, остров сходил с ума еще и из-за этого, а не только из-за страха перед гуляющим на свободе убийцей. Ужасно, когда ваш остров, вашу землю, вашу жизнь простреливают мерзкие информационные прожектора XXI века. Все это нанесло жителям серъезную травму, и каждый, словно мантру, теперь повторял: так, как было раньше, не будет уже никогда.

Помимо прочего, все местные владели какой-нибудь посудиной для выхода в море, кто простой рыбацкой лодкой, а кто и внушительной яхтой, поэтому запрет пользоваться водным транспортом был равносилен домашнему аресту. Полицейские с Большой земли, патрулировавшие порт, воспринимались как захватчики. Это вторжение было тем более трудно вытерпеть, что до сих пор они добились только одного – опозорили жителей Бомона. Впрочем, обыски в немногочисленных ресторанах и барах острова, а также в магазинах с вместительными холодильниками и морозительными камерами не дали никаких оснований предполагать, что следствие находится на верном пути.

Вибрирующий телефон все же заставил меня вылезти из-под одеяла. Протерев глаза, я уставился на экран. Оказалось, что Лоран Лафори разродился сразу двумя статейками. Я зашел в его блог. Первый пост был проиллюстрирован снимком его распухшей физиономии. Ночью Лафори, по его словам, подвергся нападению, когда восседал за стойкой во «Флер-дю-Мальт»: компания завсегдатаев наказала его за твиты, которыми он подпитывал обстановку психоза на острове. Лафори хотел заснять нападение на свой телефон, но полицейский Анджело Агостини якобы отнял у него это орудие труда и не помешал хозяину бара как следует ему врезать под одобрительные вопли посетителей. Теперь журналист грозился подать жалобу и вспоминал теорию о «козле отпущения», запущенную в оборот Рене Жираром: любое общество или община в состоянии кризиса испытывает потребность найти козла отпущения, чтобы обвинить его во всех своих бедах.

Последнее утверждение Лафори было справедливым. Журналист стал объектом всеобщей ненависти. То была квинтэссенция его славы и пик мученичества. Он всего лишь занимался своим ремеслом, а часть островитян вообразила, что он подливает масла в огонь. Остров погрузился в геенну иррациональности, поэтому нетрудно было представить последующие оскорбления и наскоки, жертвой которых он мог оказаться. Для успокоения страстей и во избежание усугубления ситуации следовало бы снять блокаду, но префектура пока что не собиралась этого делать. Главное, пора было найти и схватить виновника чудовищного преступления.

Во втором посте журналиста речь шла о полицейском расследовании и об истории самой жертвы.

Аполлин Мериньяк (такой была ее девичья фамилия) родилась в VII округе Парижа в 1980 году. Училась в школе Святой Клотильды, затем в лицее Фенелон-Сент-Мари. Скромная и способная ученица, она поступила в литературный класс, но в 1998 году, во время учебы на подготовительном курсе, ее жизнь резко пошла под откос.

На студенческой вечеринке она знакомится с Каримом Амрани, мелким наркоторговцем с бульвара Шапель, и влюбляется в него по уши. Амрани учился на юриста в Нантере, но забросил университет. Это был жалкий краснобай из ультралевых, сегодня корчивший из себя Фиделя Кастро, а завтра – Тони Монтану из «Лица со шрамом».

Желая ему понравиться, Аполлин тоже бросает учебу и селится вместе с ним в авайрином здании на улице Шатодон. Мало-помалу у Карима развивается наркозависимость, ему требуется все больше денег на дозы. Вопреки всем стараниям близких вытянуть Аполлин из болота она погружается в маргинальную трясину, пытается заниматься проституцией, но денег все равно не хватает. Тогда она решает стать сообщницей Карима в его преступных аферах.

Кульминацией череды краж и грабежей с применением насилия становится ограбление бара с тотализатором на площади Сталинград. Дело оборачивается худо, хозяин сопротивляется, и Карим, пытаясь его припугнуть, стреляет из пистолета, заряженного дробью (бедняга лишился от этого глаза). Потом он выгребает кассу и выбегает на улицу, где его поджидает Аполлин на мотоцикле. Засекшие грабителей полицейские гонятся за ними на патрульной машине. Преследование (по счастью, обошедшееся без жертв) завершается арестом на бульваре Пуассоньер, напротив кинотеатра «Гран Рекс». Состоялся суд, Карима приговорили к восьми годам тюрьмы, Аполлин – к четырем.

Ну, конечно!.. Теперь я вспомнил, что при изучении сайта Аполлин меня смутили некоторые даты: в хронологии событий была изрядная дыра.

Все течет, все изменяется. В 2003 году она освобождается из крупнейшей тюрьмы Европы Флёри-Мерожи и начинает законопослушную жизнь. Учится в Бордо, потом в Монпелье, выходит замуж за Реми Шапюи, сына адвоката, с которым спустя несколько лет разводится, оставшись бездетной. В 2012 году она возвращается в Бордо, открывает виноторговую компанию и решается на запоздалый каминг-аут; впоследствии о ее исчезновении полиции Бордо сообщает одна из ее бывших любовниц.

В конце своего блога Лафори поместил скан статьи из старого номера «Паризьен» с рассказом о суде над «Бонни и Клайдом с площади Сталинград». На черно-белой фотографии была запечатлена высокая худая Аполлин – вытянутое лицо, впалые щеки, опущенные глаза. Карим был ниже ее, зато коренастый, мускулистый, решительный. Он заслужил репутацию брутального типа, особенно когда накурится, но на суде вел себя смирно. Вопреки советам адвоката он всячески выгораживал Аполлин. Эта стратегия принесла плоды.

Прочитав все это, я сказал себе, что сведения о криминальном прошлом Аполлин Шапюи должны бы успокоить островитян. Возможно, убийство никак не связано ни с Бомоном, ни с кем-то из местных жителей, если ее убили далеко отсюда. Мне было любопытно, что стало с Каримом Амрани, когда он вышел на свободу. Снова занялся преступным промыслом? Связался с бывшей сообщницей? Находилась ли она прежде под его влиянием или все было сложнее? Не вернулось ли темное прошлое бумерангом к Аполлин по прошествии двадцати лет?

Я взял с пола ноутбук, чтобы кое-что записать для будущего романа. Накануне я принялся взахлеб сочинять; можно было подумать, что страницы заполняются текстом сами по себе. Я не знал, хорошо или плохо у меня получается, но понимал, что судьба подсунула мне стоящую историю и что если этим не воспользуюсь я, то это сделает кто-нибудь другой. История была реальная, лучше любой выдумки, причем я предчувствовал, что это только начало. Откуда взялась уверенность, что убийство Аполлин – это только верхушка огромного айсберга? Возможно, у меня вызвало подозрение возбуждение людей, заставлявшее предположить, что остров прячет какой-то мрачный секрет. Так или иначе, я превратился в героя романа – совсем как детстве, когда я воображал себя героем книжек, которыми зачитывался.

Это ощущение стало еще сильнее минуту спустя. Зазвонил телефон, на экране высветился незнакомый номер – похоже, местный, островной.

Я ответил на звонок и сразу узнал голос Натана Фаулза.

Он попросил меня приехать к нему.

Немедленно.

3

В этот раз Фаулз встретил меня не пальбой из помпового ружья, а чашечкой хорошего кофе. Внутри его дом оказался именно таким, как я думал: одновременно спартанским и красочным, суровым и теплым. Образцовый дом писателя! Мне легко было представить, как здесь пишет Хемингуэй, Неруда, Сименон… и сам Натан Фаулз.

На нем были джинсы, белая рубашка и кардиган. Он напоил свою собаку, светлого золотистого ретривера. Теперь, когда он был без шляпы и темных очков, я мог толком его разглядеть. Честно говоря, он не очень постарел по сравнению с фотографиями конца 90-х годов. При среднем телосложении он выглядел внушительно. Лицо было загорелое, глаза прозрачные, как вода. Трехдневная щетина, волосы, подернутые сединой. В нем было что-то неуловимо загадочное. От этого человека исходило какое-то свечение – возможно, его следовало опасаться.

– Посидим на воздухе, – предложил он, поднимая потертый кожаный чемоданчик со стула, который был старше меня минимум вдвое.

Я последовал за ним на балкон. Было еще свежо, но солнце уже взошло. Слева, там, где Фаулз дежурил в нашу прошлую встречу, плиты переходили в земляную площадку, за которой громоздились прибрежные скалы. Здесь, под тремя высокими зонтичными соснами, стоял столик с металлическим ножками и две каменные скамейки.

Фаулз предложил мне сесть и сам уселся напротив.

– Не стану ходить вокруг да около, – заговорил он, глядя мне в глаза. – Я позвал тебя, потому что ты мне нужен.

– Я?..

– Твоя помощь.

– Моя помощь?

– Брось за мной повторять, это утомляет. Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал, улавливаешь?

– Что именно?

– Кое-что опасное и важное.

– Если это опасно, то что я буду с этого иметь?

Фаулз положил свой чемоданчик на инкрустированный керамическими квадратами стол.

– Взамен ты получишь то, что лежит здесь, внутри.

– Мне нет дела до того, что внутри.

Он возвел глаза к небу.

– Как ты можешь говорить, что тебе нет дела до содержимого, не зная, что это такое?

– Мне нужно одно: чтобы вы прочли мою рукопись.

Фаулз неторопливо откинул крышку чемоданчика и извлек на свет… роман, который я швырнул ему в нашу первую встречу.

– Я уже ее прочел, малыш! – бросил он с улыбкой.

Я получил назад свои «Застенчивые вершины» от писателя, явно довольного тем, как легко я попался в его ловушку.

Я стал с трепетом перекладывать страницы, покрытые пометками. Фаулз не только прочел мой роман, но и очень серьезно его отредактировал, не пожалев своего времени. Меня охватила тревога. Я пережил отказы издательств и снисходительные речи болванов, вроде Бернара Дюфи, но не окажется ли сарказм моего идола слишком сильным ударом?

– Ну, как вам? – спросил я, уставившись на него, как лягушка на удава.

– Честно?

– Честно. Никуда не годится?

Фаулз – ну, не садист ли? – отпил кофе и неторопливо ответил:

– Начнем с названия. Оно мне очень понравилось. Звучное, символичное…

Я перестал дышать.

– Далее, должен признать, что написано это, скорее, хорошо…

Я громко, с облегчением выдохнул, хоть и знал, что в устах Фаулза «хорошо написано» – не обязательно похвала. Он больше не стал тянуть.

– Я бы сказал даже, что слишком хорошо.

Взяв у меня рукопись, он полистал страницы.

– Я заметил, что ты позаимствовал у меня два-три приема. Еще ты внимательно читал Стивена Кинга, Кормака Маккарти и Маргарет Этвуд…

Я не знал, надо ли на это отвечать. Волны внизу так звучно били в скалу, что создавалось впечатление, будто мы сидим на носу океанского лайнера.

– Но это не беда, – продолжил он, – для дебютанта нормально ориентироваться на хорошие образцы. Это доказывает, по крайней мере, что ты читаешь хорошие книжки.

Он продолжил листать, просматривая свои пометки.

– Есть неожиданные повороты, удачно выстроенные диалоги, иногда забавные, не сказать, что все это скучно…

– Но…

– Но недостает главного.

ВОТ ОНО, ДОЖДАЛСЯ.

– Главное – это что? – спросил я с обидой.

– Как ты сам думаешь?

– Не знаю… Оригинальность? Новые мысли?

– Нет, мысли никому не нужны, сейчас куда ни плюнешь – попадешь в какую-нибудь мысль.

– Механика сюжета? Точное соответствие между хорошей историей и интересными действующим лицами?

– Механику оставь авторемонтникам, уравнения – математикам. Качество романиста определяется не этим.

– Удачным словом?

– Удачное слово полезно в разговорах, – усмехнулся он. – Словарем может воспользоваться любой. Подумай, что на самом деле важно?

– Важно, чтобы книга понравилась читателю.

– Читатель – это важно, что правда, то правда. Ты пишешь для него, в этом мы согласны, но пытаться ему понравиться – вернейший способ добиться, чтобы тебя не читали.

– Ну, тогда я сдаюсь. Что самое главное?

– Главное – сок, кровь твоей истории. Ты должен быть ею одержим, она должна пробивать тебя, как электрический ток. Она должна так жечь тебе вены, чтобы тебе оставалось одно: дописать роман до конца, как если бы от этого зависела твоя жизнь. Вот что значит писать. Вот тогда твой читатель почувствует себя пойманным, пойдет ко дну, потеряет ориентиры, станет поглощать твою стряпню с тем же неистовством, с каким готовил ее ты.

Переварив услышанное, я осмелился задать вопрос:

– В чем конкретно проблема моей манеры?

– В чрезмерной сухости. Я не чувствую, что этот труд для тебя жизненно важен. Но еще важнее то, что я не чувствую эмоций.

– Но их полно!

Фаулз покачал головой.

– Ложных. Искусственные эмоции – это худшее, что может быть… – Он щелкнул пальцами и попытался уточнить свою мысль: – Роман – это не интеллект, а чувство. Но чтобы родились чувства, надо сперва их пережить. Ты должен физически испытать эмоции своих персонажей. Причем всех: и положительных, и негодяев.

– Это и есть истинное ремесло романиста? Порождать чувства?

Фаулз пожал плечами.

– Во всяком случае, это то, чего ожидаю я, когда читаю роман.

– Когда я пришел к вам спросить совета, почему вы мне ответили: «Про писательство забудь, займись чем-нибудь другим»?

Фаулз вздохнул.

– Потому что это занятие не для людей в здравом уме. Занятие для шизофреников – вот что это такое! Для него требуется разрушительное умственное расстройство: чтобы писать, ты должен находиться одновременно и в мире и вне мира. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Кажется, да.

– Саган нашла исчерпывающую формулировку: «Писатель – бедное животное, запертое в клетке с самим собой»[7]. Когда ты пишешь, ты не живешь с женой, с детьми, с друзьями. Истинное твое существование год, два года, пять лет протекает в окружении твоих героев…

Он уже не мог остановиться:

– Романист – не такая профессия, которой можно заниматься между делом, спустя рукава. Если ты романист, то это круглосуточно. Забудь про отпуска! Ты постоянно на страже, вечно караулишь мимолетную мысль, удачное выражение, черточку характера, из которой может вырасти персонаж.

Я упивался его речью. До чего же здорово было слушать его рассуждения о писательстве! Это был тот самый Натан Фаулз, к которому я так рвался сюда, на остров Бомон.

– Но оно того стоит, Натан? Да или нет?

– Да, оно того стоит, – вырвалось у него. – А знаешь почему?

В этот раз у меня был, кажется, утвердительный ответ.

– Потому что это шанс на мгновение уподобиться самому Творцу.

– Вот именно. Как ни смешно, на какой-то миг ты превращаешься перед своим экраном в демиурга, способного вершить судьбы. Для познавшего эту эйфорию не существует влечения сильнее.

Я не мог не поймать его на слове:

– Зачем же тогда бросать? Почему вы перестали писать, Натан?

Фаулз стиснул челюсти и посуровел, его глаза потускнели. Бирюза сменилась цветом морской глубины, словно невидимый художник капнул туда густых чернил.

– Ну и дурак я…

Может, он так и сказал, а может, мне послышалось. Но что-то явно надломилось.

– Я перестал писать, потому что у меня кончились силы. Доволен?

– Как я погляжу, вы в прекрасной форме. В то время вам было всего тридцать пять лет.

– Я о психологических силах. Иссякла умственная склонность, та бойкость ума, без которой не пишется.

– Что стало причиной?

– Это моя личная проблема, – ответил он, пряча мой роман обратно в портфельчик и звонко защелкивая замок.

Я понял, что мастер-класс по литературе окончен и что дальше речь пойдет о другом.

4

– Так ты согласен мне помочь или нет, черт возьми?

Фаулз грозно, не мигая, уставился на меня.

– Чего вы от меня хотите? Что мне сделать?

– Перво-наперво наведи справки об одной женщине.

– О ком?

– Она журналистка из Швейцарии, сейчас находится на острове. Ее имя Матильда Моннэ.

– Я знаю, о ком вы! – вскричал я. – Только я не знал, что она журналистка. В эту субботу она пришла к нам в книжный магазин и купила все ваши книги.

От этого сообщения Фаулз окаменел.

– Что еще вы хотите о ней знать?

– Все, что ты сумеешь добыть: что ей здесь понадобилось, чем она занимается весь день, с кем встречается, какие вопросы задает людям.

– Думаете, она задумала написать о вас статью?

Этот мой вопрос Фаулз тоже пропустил мимо ушей.

– Еще я хочу, чтобы ты отправился туда, где она живет, проник в ее комнату…

– Что мне с ней сделать?

– Ничего, болван! Залезешь туда, когда она будет отсутствовать.

– Это незаконно…

– Хочешь поступать только по закону – не бывать тебе хорошим романистом. И художником не бывать. История искусства – это история нарушения всех правил.

– Это игра словами, Натан.

– Писателю без нее никуда.

– Я думал, вы уже не писатель.

– Тот, кто побыл писателем хотя бы день, никогда не перестанет им быть.

– Слабоватая цитатка для пулитцеровского лауреата, не так ли?

– Помолчал бы.

– Ну, и что мне искать у нее в комнате?

– Точно не знаю. Фотографии, статьи, флешки какие-нибудь…

Он подлил себе кофе и, кривясь, отхлебнул.

– Потом залезь в Интернет. Найдешь все, что сумеешь, о Матильде, а дальше…

Я уже навис над своим телефоном, чтобы приступить к поискам, но Фаулз меня остановил:

– Сначала послушай. И не теряй зря время: здесь нет ни вайфая, ни мобильной связи.

Я отложил телефон, как ученик, пойманный со шпаргалкой.

– Еще я хочу, чтобы ты нашел информацию о двух людях: Аполлин Шапюи и…

Я перебил его, вытаращив глаза:

– Ее же убили!

Фаулз заморгал.

– Что ты несешь?

По выражению лица писателя я понял, что полное одиночество, на которое он себя обрек, до сих пор ограждало его от потрясшей Бомон драмы и ее обстоятельств. Пришлось выложить ему все, что я знал: рассказать об убийстве Аполлин, ее замороженном трупе, криминальном прошлом с Каримом Амрани, блокаде острова.

По мере моего рассказа он, судя по взгляду и выражению лица, приходил во все большее изумление. Встретил он меня просто в волнении, теперь же впал в полное смятение, в прямо-таки осязаемый ужас.

Когда я закончил говорить, Фаулз выглядел так, словно принял изрядную дозу спиртного. Ему пришлось бороться с собой, чтобы вернуться в более-менее нормальное состояние. После этого он, поколебавшись, тоже поделился со мной тем, что услышал накануне от Матильды Моннэ. Так я узнал о невероятном маршруте, проделанном фотокамерой, потерянной в океане Аполлин и Каримом. Сначала я мало что понял. Нагромождение фактов мешало их связать. У меня было к Фаулзу много вопросов, но он не дал мне их задать. Закончив свой рассказ, он схватил меня за руку и буквально вывел за порог.

– Обыщи комнату Матильды. Живо!

– Сразу не получится, мне пора на работу, в магазин.

– Что-нибудь придумай! – крикнул он. – Я жду от тебя новостей!

И он с силой хлопнул у меня за спиной дверью. Я понял, что дело нешуточное и что в моих интересах выполнить требование Фаулза.

7

Солнце в зените

Hic Sunt Dragones[8]

1

Юго-западная оконечность острова

Матильда Моннэ захлопнула дверцу пикапа, запустила мотор и развернулась на гравии во дворе. Снаружи домик, где снимала комнату журналистка, походил на английский коттедж: фахверковые стены, крытая соломой крыша, выложенный фальшивым мрамором фасад, весь заросший шиповником. Сзади находился неухоженный сад, протянувшийся до старого моста с двумя пролетами, выводившего на полуостров Сен-Софи.

Я бывал на южном берегу всего два раза. В первый раз я любовался вблизи монастырем, где жили монахини-бенедиктинки, во второй оказался здесь вместе с местным полицейским Анджело Агостини в тот день, когда близ Тристана-бич нашли труп Аполлин. Когда я приплыл на остров, Одибер объяснил, что эту часть Бомона с давних времен облюбовала англоязычная публика. Вот и Матильда поселилась у пожилой ирландки. Дом с невесть каких времен принадлежал Колин Данбар, раньше работавшей архитектором, а теперь по необходимости сдававшей комнату на втором этаже и кормившей постояльцев завтраком.

Чтобы попасть сюда, я пренебрег велосипедом – возвращаясь от Фаулза, я проколол колесо – и арендовал на площади, перед магазином Эда, электроскутер, который спрятал сейчас в канаве. Чтобы Одибер меня отпустил, с ним пришлось поторговаться; патрон мрачнел на глазах, как будто влачил на своих плечах все невзгоды мира.

Дожидаясь, пока исчезнут все помехи, я спустился на прибрежные камни в том месте, где они не слишком круто обрывались в море. С моего наблюдательного пункта открывался захватывающе красивый вид на этот дикий уголок природы, при этом коттедж был виден как на ладони. Минут двадцать назад дом покинула старуха Дамбар: за ней заехала на машине дочь, чтобы отвезти за покупками. Потом их примеру последовала Матильда: ее пикап устремился в западном направлении и быстро исчез из виду, благо дорога в ту сторону была прямой, как стрела. Я подождал еще немного, покинул свое укрытие, вскарабкался по камням наверх и заспешил к коттеджу.

Быстро оглядевшись, я успокоился. Другого жилья по соседству не было, до монастыря было метров сто, а то и больше. Присмотревшись, я различил фигурки трех монахинь, возившихся в огороде; зайдя за дом, я стал для них невидим.

Честно говоря, мне не слишком улыбалась идея нарушить закон. Всю жизнь я оставался добровольным узником «синдрома хорошего ученика». Я был единственным сыном своих родителей, представителей среднего класса, кое-как сводивших концы с концами. Родители всегда много вкладывали – времени, энергии, денег, хотя их у них было кот наплакал, – чтобы я выучился и стал «приличным человеком». С ранних лет я привык не огорчать их и не совершать глупостей. Бойскаут стал моей второй натурой. Мои детство, отрочество, юность прошли очень спокойно. Разве что я выкурил в четырнадцать лет две-три сигаретки на школьном дворе, проехал разок-другой на красный свет на скутере, посматривал по Canal+ порнушку, врезал в сердцах толкнувшему меня игроку в футбольном матче – вот, собственно, и все.

Та же тишь-благодать продолжилась в студенчестве. Мою совесть отягощали два неприглядных эпизода: похищение у сокурсника по коммерческому училищу перьевой ручки из акации и «Плеяды» Жоржа Сименона из книжного магазина L’OEil Ecoute на бульваре Монпарнас. Книжный магазин с тех пор закрыли, и каждый раз, проезжая мимо этого места – теперь там торгуют шмотками, – я мучаюсь вопросом, не сыграл ли мой проступок роковой роли в крахе прежнего бизнеса.

Если перейти к серьезным вещам, то я ни разу в жизни не курил марихуаны и вообще не прикасался ни к каким наркотикам – а если бы захотел, то не знал бы, где их раздобыть. Я не был гулякой, спал не менее восьми часов, вот уже два года трудился без выходных, не говоря об отпусках: либо корпел над своей книгой, либо подрабатывал на еду и на крышу над головой. Мне представлялось, что я смог бы прекрасно изобразить в романе наивного и сентиментального молодого человека, которого научило бы жизни это расследование и его перипетии.

Сейчас я приближался к двери коттеджа, напустив на себя безразличный вид. Ото всех на Бомоне я слышал, что здесь не принято запирать двери. Но, подергав дверную ручку, я обнаружил, что эта дверь крепко заперта. Еще одна басня, которой островитяне морочат голову туристам и легковерным дурачкам вроде меня. А может, обнаружение трупа Аполлин в нескольких километрах отсюда просто принудило журналистку к осторожности.

Для проникновения в дом придется прибегнуть к взлому. Застекленная дверь кухни выглядела соблазнительно, но стекло при ближайшем рассмотрении оказалось слишком толстым, и, разбивая его, я бы наверняка поранился. Я снова обогнул дом. На монастырском огороде уже не было заметно монахинь. Я старался бодриться. Всего-то и надо было, что найти стекло потоньше и разбить его ударом локтя. На небрежно сложенной веранде ирландки стоял шаткий столик из сероватого тика и три стула, все это безнадежно испорченное солнцем, дождями и морской солью. Я влез на веранду и, исследуя высокие двери летней гостиной, убедился, что одна из них не закрыта на задвижку. Невероятная удача! Я глазам своим не поверил.

2

Так я очутился в гостиной. Здесь было тихо, как в склепе, и жарко, приятно пахло свежеиспеченным яблочным пирогом с корицей. Убранство комнаты было симпатичным: она смахивала на британскую бонбоньерку, утыканную свечами, изобилующую шотландскими пледами, с цветастыми шторами, романтичными ковриками, множеством тарелочек на стенах.

Я уже собирался подняться на второй этаж, когда услышал какой-то звук. Оглянувшись, я увидел приближающегося ко мне немецкого дога. Он замер буквально в метре от меня, явно готовясь наброситься. Эта гора мышц, туго обтянутая черной лоснящейся шкурой, доходила мне чуть ли не до пояса. Навострив уши, дог гипнотизировал меня устрашающим взглядом и грозным рыком. На шее у зверюги висела толстая гравированная медаль с кличкой – «Малыш Макс». Она звучала умилительно, когда он был двух-трехмесячным щенком, но теперь воспринималась как нелепость. Я рад бы был броситься наутек, но в этом случае дог меня не пощадил бы. Поэтому я помчался вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через три ступеньки и ожидая, что мне в ляжку вот-вот вопьются страшные клыки. Со страху я птицей взлетел наверх, ворвался в первую попавшуюся комнату и захлопнул дверь буквально перед собачьей мордой.

Под возмущенный лай бросающегося на дверь пса я пытался отдышаться и собраться с мыслями. Как ни удивительно, мне повезло – наверное, это был подарок судьбы, ведь мне чуть было не откусили ногу: комната, где я спрятался, принадлежала, судя по всему, Матильде. Здесь, похоже, потрудился призрак Лоры Эшли[9]. На искусно состаренной мебели пастельной гаммы стояли засушенные букетики, шторы и покрывало были выполнены в буколическом сельском стиле. Впрочем, Матильда не постеснялась превратить эту милую горницу в рабочий кабинет. Вернее, в полевой шатер, посвященный ее наваждению – Натану Фаулзу.

Низкое бархатное кресло грозило развалиться под тяжестью книг и папок. Главный стол был превращен в рабочий, на очаровательном туалетном столике с зеркалом громоздился принтер. Уже не обращая внимания на беснующегося за дверью Малыша Макса, я стал просматривать бумаги.

Матильда Моннэ явно вела настоящее расследование, вскрывая всю подноготную Фаулза. Компьютера на ее рабочем столе не было, зато лежали десятки распечатанных статей с подчеркиваниями разноцветными карандашами. Плоды раскопок в Сети не могли быть другими: все те же старые интервью 90-х годов и две статейки: «Невидимка» из «Нью-Йорк таймс» 2010 года и материал из американского журнала «Венити Фэр» трехлетней давности под названием «Фаулз или фальшь? (и наоборот)».

Кроме того, Матильда изрядно потрудилась над всеми тремя книгами писателя, оставив в них кучу пометок, и распечатала множество фотографий Натана. В частности, здесь были снимки его последнего появления в программе Бернара Пиво «Культурный бульон». По неведомой причине журналистка увеличила фотографии… ботинок, в которых Фаулз явился в студию. Я вчитался в бумаги Матильды и увидел, что она не поленилась посетить специализированные форумы и установила модель писательской обуви: Weston Cambre 705, верх из коричневой телячьей кожи с эластичным подъемом.

Я почесал в затылке. К чему все это? Вряд ли целью журналистки было состряпать энную статейку о затворнике острова Бомон. Затеянное ею расследование больше смахивало на полицейское. Но какими были ее мотивы?

Перебирая картонные папки, сваленные в широком кресле, я сделал еще одно открытие: в них было много сделанных телеобъективом в разных местах фотографий незнакомого мне мужчины. Это был араб не моложе сорока лет в футболке и джинсовой куртке. Я сразу опознал географическую точку съемки: Эсон, город Эври. Ошибиться было невозможно. Снимков было не счесть: построенный в 90-х годах и вызывающий яростные споры кафедральный собор, торговый центр «Эври‐2», парк Кокибю, лестница перед вокзалом Эври-Куркурон. На последнем курсе училища я встречался девушкой из Эври, Жоанной Павловски, завоевавшей третье место на конкурсе «Мисс Иль-де-Франс» в 2014 году. Такой красавицы я не видывал ни до, ни после: огромные зеленые глаза, блондинка польского происхождения, мягкость и изящество в каждом движении. Я часто провожал ее после занятий. В нескончаемых поездках – с перрона PER D Северного вокзала до Эври – я пытался обратить ее в читательскую веру. Я дарил ей свои любимые книги – «Незаконченный роман» Луи Арагона, «Гусар на крыше» Жана Жионо, «Любовь властелина» Альбера Коэна, но все без толку. Внешне Жоанна была вылитая романтическая героиня, но на самом деле романтики в ней не было никакой. Я витал в облаках, а она прочно стояла на земле. Не могла и не желала оторваться от реальности, тогда как я скитался по территории чувств. Она перестала со мной видеться, прервав учебу и нанявшись продавщицей в ювелирный магазин в торговом центре. Через полгода она пригласила меня в кафе и сообщила, что выходит замуж за Жана-Паскаля Пешара (она называла его ЖПП), заведующего секцией гипермаркета в том же торговом центре. Стихи, которые я продолжал ей посвящать, мало весили по сравнению с торговой точкой в Савиньи-сюр-Орж, приобретенной ЖПП в кредит, взятый на 25 лет. Чтобы потешить уязвленную гордость, я сказал себе, что в один прекрасный день она об этом пожалеет, когда услышит, как расхваливают мой первый роман в телепрограмме «Большая библиотека». Но пока что я ходил как в воду опущенный. Стоило мне подумать о Жоанне, стоило увидеть ее фотографию в моем телефоне – и приходилось убить много времени на то, чтобы успокоиться на мысли, что тонкость ее черт не имеет ничего общего с тонкостью натуры. Почему, собственно, одно должно быть связано с другим? Я должен был любой ценой избавиться от этой ложной аналогии, чтобы избежать новых разочарований такого рода.

Лай за дверью оторвал меня от неуместных мыслей и напомнил о тяжести положения, в которое я попал. Гоня отчаяние, я снова стал разглядывать фотографии. На всех стояла дата 18 августа 2018 года. Кто их сделал? Сама Матильда? А главное, кто этот человек? И тут мне попалась фотография, на которой он был запечатлен анфас, и я его узнал: Карим Амрани! Старше на двадцать лет, набравший вес.

Выйдя из тюрьмы, бывший мелкий наркоторговец с бульвара Ла Шапель, похоже, обосновался в Эсоне. На других снимках он толковал с механиками, заходил в автомастерскую, которой, видимо, владел и заправлял, и выходил из нее. Уж не остепенился ли он, по примеру Аполлин? И не находится ли и его жизнь под угрозой? У меня не было ни времени, ни фактов, чтобы ответить на эти вопросы. Я колебался, стоит ли уносить все эти документы с собой. Чтобы не оставлять следов, я решил сфотографировать самые важные на телефон.

В голове у меня по-прежнему теснились вопросы. Почему Матильду заинтересовал Амрани? Без сомнения, из-за эпопеи с фотоаппаратом. Но где здесь связь с Фаулзом? В надежде ее найти я перед уходом с пристрастием обыскал комнату и ванную, пошарил под матрасом, в ящиках, в шкафах – нигде ничего. Я даже приподнял крышку бачка в туалете и заглянул в него, простукал каблуком паркет: кое-где он прогибался, но, как я ни старался, нигде не нашлось сдвигаемой паркетины, под которой мог бы находиться тайник.

Зато за унитазом меня ждал сюрприз. Стоило мне притронуться там к плинтусу, как он приподнялся. Не веря своей удаче, я, упав на колени, запустил руку в щель и вытянул оттуда толстый пакет с письмами, перехваченный резинкой. Я уже хотел его распотрошить, но тут снаружи донесся шум мотора. Малыш Макс перестал драть глотку за дверью и ринулся вниз по лестнице. Я выглянул из-за занавески. Колин Данбар и ее дочь уже вернулись. Я торопливо сложил пакет с письмами и запихал его во внутренний карман куртки. Потом, дождавшись, пока обе женщины скроются в доме, я открыл спускное окно, выходившее на крышу сарая, вылез, спрыгнул на лужайку, перебежал на подгибающихся ногах через дорогу и нырнул в канаву.

Запуская мотор, я услышал за спиной лай. Немецкий дог бросился за мной в погоню. Первые метры моя колымага преодолевала через силу, лениво набирая положенные сорок километров в час, но тут дорога, на счастье, пошла под уклон, я разогнался и с облегчением показал зверюге средний палец, увидев, что дог уже отказался от погони и понуро, поджав хвост, бредет восвояси.

3

Солнце в небе раскалилось, как в разгар лета, ветер потеплел и утратил силу. Матильда, одетая в футболку «Блонди» и в полотняные шорты, легко перепрыгивала с камня на камень у кромки воды.

Сосновая бухта была одним из самых умопомрачительных мест на всем острове. Это была узкая глубокая трещина, прорезанная природой в скале ослепительной белизны.

Чтобы туда попасть, приходилось – и стоило – постараться. Матильда оставила машину на площадке перед пляжем «Прибой» и зашагала по узкой извилистой тропе, выбитой в граните. Добираться до Сосновой бухты пришлось целый час. Ближе к берегу ее ждал настоящий каменный лабиринт, с разных точек которого открывались сказочные виды первозданной природы.

Последний этап – спуск к морю – потребовал изрядной смелости. Труднее всего были последние метры, там тропа уходила, нет, падала круто вниз, но усилия не были напрасными. Маленький пляж создавал впечатление истинного рая на краю света: бирюзовая вода, охряной песок, тень от сосен, пьянящий аромат эвкалиптов. Здесь же, неподалеку, находились глубокие гроты, но этот факт от туристов тщательно скрывали.

Пляж в форме полумесяца, защищенный от ветра гранитными скалами, оказался совсем недлинным. В июле-августе здесь яблоку негде упасть, но этим октябрьским утром на нем не было ни души.

В полусотне метров от пляжа находился островок – указывающий в небо каменный перст под названием Пунта делл’Аго. В сезон бесстрашная босая ребятня лазила на самый верх и прыгала оттуда в воду. Таков был один из принятых на Бомоне ритуалов посвящения во взрослую жизнь.

Матильда неотрывно смотрела сквозь темные очки на горизонт. Рядом с островком стояла на якоре Riva Aquarama Фаулза, сиявшая на солнце хромированными деталями и надраенным красным деревом. Здесь ничего не стоило вообразить себя в Италии времен «дольче вита» или в бухточке Сен-Тропе в шестидесятые.

Матильда помахала Фаулзу рукой, но у него как будто не было желания подойти ближе и взять ее на борт.

«Если ты не придешь к Лагардеру…»[10]

На этот случай она надела купальник. Скинув шорты и футболку, она спрятала то и другое в сумку, которую положила под камень. С собой она захватила только телефон в водонепроницаемом чехле.

Вода оказалась холодной, зато чистой и прозрачной. Она прошла метра два-три, потом пустилась вплавь, прогнав из головы все вопросы. Ее подхватила было ледяная волна, но она справилась с ней решительным брасом, нацелившись на катер. Фаулз в футболке цвета морской волны и в светлых брюках, стоявший рядом со штурвалом, ждал ее, сложив на груди руки. Из-за солнечных очков выражение его лица невозможно было разглядеть. Когда Матильде оставались считаные метры, он протянул руку, но пару секунд поколебался, прежде чем помочь ей забраться на борт.

– Я уже подумала, что вы хотите меня утопить.

– Возможно, лучше было бы так и поступить, – проворчал он и сунул ей полотенце.

Она опустилась на скамью, обитую кожей умопомрачительного бирюзового оттенка.

– Вот это прием! – воскликнула она, вытирая голову, шею, руки.

Фаулз сел рядом.

– Своим предложением о встрече на воде вы меня здорово подводите. Мне пришлось выйти в море вопреки запрету.

Матильда развела руками.

– Вы согласились, значит, мой рассказ вызвал у вас любопытство. Правда имеет цену.

Фаулз не скрывал дурного настроения.

– Вас все это забавляет? – спросил он.

– Послушайте, вы хотите узнать, что было дальше?

– Не воображайте, что я стану вас умолять! Ваше желание рассказать мне об этом превосходит мое желание это услышать.

– Что ж, как хотите.

Она сделала вил, что сейчас спрыгнет в воду, но он ее удержал, схватив за руку.

– Бросьте ребячиться! Выкладывайте, что за кадры были в том фотоаппарате.

Матильда потянула за шнурок непроницаемого чехла, открыла в телефоне приложение с фотографиями и сделала максимальной яркость, чтобы Фаулз хорошо разглядел отобранные ею кадры.

– Это последние снимки, сделанные в июле 2000 года.

Фаулз стал смотреть, нетерпеливо смахивая кадр за кадром. Это было именно то, чего он ожидал: отпускные фотографии двух растяп, утопивших камеру. Аполлин и Карим идут на пляж, Аполлин и Карим летят на планере, Аполлин и Карим отплывают от берега, Аполлин и Карим перед погружением…

Потом Матильда стала показывать ему другие кадры, старше прежних на месяц. От этого зрелища он чуть не согнулся пополам, как от удара под дых: семья из трех человек – мужчина, женщина, сын – отмечали день рождения. Дело было весной, после ужина на широком балконе. Смеркалось, небо розовело. На нем вырисовывались деревья, парижские крыши, Эйфелева башня.

– Присмотритесь к мальчишке, – посоветовала Матильда натянутым тоном, увеличивая одну из фотографий.

Фаулз загородил экран ладонью от солнца. Лукавая физиономия, горящие глаза за стеклами очков, всклокоченная светлая шевелюра, на щеках намалеваны два французских триколора. Голубая футболка французской сборной по футболу, растопыренные буквой V пальцы. Мальчуган выглядел милым проказником.

– Знаете, как его звали? – спросила Матильда Фаулза.

Тот покачал головой.

– Тео. Тео Верней. В тот день ему исполнилось одиннадцать лет. Это было в воскресенье 11 июня 2000 года, в день первого матча французской сборной на чемпионате Европы по футболу.

– Зачем вы мне это показываете?

– Знаете, что было с ним дальше? В тот же вечер, примерно через три часа после того, как была сделана эта фотография, Тео убили. Он получил пулю в спину.

4

Фаулз и глазом не моргнул. Он стал внимательно разглядывать на соседних фотографиях родителей мальчика. Отец, загорелый сорокалетний мужчина с живым взглядом и волевым подбородком, воплощал уверенность, порывистость, желание действовать. Мать, красивая женщина со сложной прической, держалась скромно.

– Ну как, вспомнили? – спросила Матильда.

– Как же, как же, семья Верней. Об этом несчастье было много разговоров.

– Может, припомните какие-нибудь подробности?

Фаулз прищурился и потер ладонью проклюнувшуюся щетину.

– Александр Верней был видной фигурой гуманитарного медицинского мира, близкой к левым кругам. Принадлежал ко второй волне движения «французских врачей». Написал несколько книг, выступал в прессе на темы биоэтики и гуманитарного вмешательства. Насколько я помню, именно тогда, когда он начал приобретать широкую известность, его, жену и сына убили у них дома.

– Жену звали София, – подсказала Матильда.

– Этого я не помню, – сказал он, делая шаг в сторону от скамьи. – Я помню другое: людей шокировали сами обстоятельства этого преступления. Убийца – или несколько убийц – проник в квартиру Верней и перебил всю семью. Следствие так и не установило ни мотива убийства, ни имени или имен виновных.

– Мотивом сочли ограбление, – напомнила Матильда, подойдя к носу катера. – Из квартиры пропали дорогие часы и драгоценности, а также… фотоаппарат.

Фаулз начинал кое-что понимать.

– Вот, значит, куда вы клоните? Вы считаете, что эти фотографии разоблачают убийц семьи Верней? Шапюи и Амрани убили Вернеев в ходе заурядного ограбления? Ребенок погиб из-за каких-то безделушек?

– Разве не похоже? В тот же вечер этажом выше ограбили еще одну квартиру. В одной из двух квартир дела пошли наперекосяк…

– Не станем же мы с вами теперь сами расследовать это убийство! – сердито сказал Фаулз.

– Почему бы и нет? Аполлин и Карим как раз тогда промышляли грабежами. Он был конченым наркоманом. Ему все время требовались деньги.

– На гавайских фото он совсем не похож на наркомана.

– Как к ним попал фотоаппарат, если не в результате ограбления?

– Послушайте, меня эта история не касается. При чем тут я?

– Аполлин нашли прибитой к дереву совсем близко отсюда. Вы не чувствуете, что дело Вернеев перекочевало сюда, на остров?

– Я одного не понимаю: чего вы ждете от меня?

– Чтобы вы дописали развязку этой истории.

Фаулз больше не скрывал разочарования.

– Все-таки объясните мне, чем вас так зацепила эта древняя история? Подумаешь, какая-то деревенщина из Алабамы переслал вам по мейлу старые фотографии! Тоже мне, основание превращать это в миссию!

– Основание, и еще какое! Я люблю людей.

– «Я люблю людей!» – передразнил он ее. – Что вы такое говорите? Вы хоть себя слышите?

Матильда перешла в контратаку:

– Мне небезразлична участь невинно пострадавших, вот что я хочу сказать.

Фаулз зашагал по катеру взад-вперед.

– Раз так, строчили бы статейки, привлекали бы внимание ваших «невинно пострадавших» к изменениям климата, к обмелению океанов, к вымиранию диких зверей, к обеднению флоры и фауны. Научите их не поддаваться информационной манипуляции. Поработайте с контекстом, сократите расстояние, добавьте перспективы. Тем полно: хоть школа, хоть государственная больница, которой недостает средств, хоть империализм мультинациональных корпораций, хоть ситуация в тюрьмах, хоть…

– Успокойтесь, Фаулз, главное я уловила. Благодарю за урок журналистики.

– В общем, повышайте свое профессиональное мастерство.

– Именно оно и требует воздать должное погибшим.

Он пригрозил ей пальцем.

– Мертвых не оживить. Там, где они находятся, никому нет дела до ваших статеек, уж поверьте мне. Я бы не написал об этом деле ни единой строчки. Как, впрочем, и о любом другом.

Выдохшись, Фаулз уселся на штурманское место и уставился через широкий ветровой козырек на горизонт, словно больше всего ему сейчас хотелось оказаться за много тысяч километров отсюда.

Но Матильда не унималась: она сунула ему под нос телефон с фотографией Тео Вернея.

– Найти тех, кто убил трех человек, в том числе ребенка, – это вас не вдохновляет?

– Не вдохновляет, потому что я не сыщик. Хотите оживить дело почти двадцатилетней давности? С какой стати? Насколько мне известно, вы не судья. – Он по-шутовски постучал себя по лбу согнутым пальцем. – Совсем забыл! Вы же журналистка! Это даже хуже.

Матильда пропустила его выпад мимо ушей.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне распутать этот клубок.

– Поймите, я презираю ваши жалкие методы и, если на то пошло, вас саму с ними заодно. Воспользовавшись моей уязвимостью, вы похитили мою собаку, чтобы установить со мной контакт. Вы за это поплатитесь. Ненавижу таких, как вы!

– Собачка, кажется, была совсем не против! И хватит про собаку, наконец! Я толкую вам о ребенке. Будь он вашим, вы бы тоже не хотели узнать, кто его убил?

– Никуда не годная логика. У меня нет детей, так что…

– Это потому, что вы никого не любите! Вернее, вы любите ваших персонажей, существ на бумаге, порождения вашей фантазии. Конечно, так гораздо удобнее! – Она тоже хлопнула себя по лбу. – Хотя о чем это я? Совсем забыла: мсье Великий Писатель больше ничего не пишет. Даже список покупок составить ленится. Я права?

– Вы ничего не соображаете! Плывите прочь! Убирайтесь!

Матильда не шелохнулась.

– У нас с вами разные занятия, Фаулз. Моя задача – находить истину. Вы плохо меня знаете, я своего добьюсь. Я пойду до конца.

– Делайте что хотите, мне все равно. Главное, больше не приближайтесь ко мне даже на пушечный выстрел.

Она в ответ прицелилась в него указательным пальцем.

– Еще как приближусь! Даю вам слово! Я вернусь, и в следующий раз вам придется помочь мне поставить в этой истории точку. Никуда вы не денетесь от… как вы это назвали? От вашей НЕСКАЗАННОЙ ПРАВДЫ!

Фаулз, не выдержав, набросился на Матильду. Она вскрикнула, катер накренился. Собрав все силы, он приподнял ее и бросил в море вместе с ее мобильным телефоном.

После этого он, кипя гневом, завел мотор и помчался домой, на виллу «Южный Крест».

8

Любой – это тень

Любой другой человек[…] – тень, куда мы ни за что не проникнем, […]тень, за которой мы с одинаковой долей вероятности можем вообразить себе пылание ненависти или любви.

Марсель Пруст. В поисках утраченного времени

1

После захватывающего проникновения в коттедж Колин Данбар, завершившегося победоносной стычкой с Малышом Максом, я поспешно вернулся в городок и плюхнулся за столик во «Флер-дю-Мальт», чтобы отдышаться. В этот раз я пренебрег оживленной террасой и скрылся внутри, где припал к окошку, из которого было видно море. За чашкой горячего шоколада я читал и перечитывал похищенные из комнаты Матильды письма. Все они были написаны одной рукой, и сердце у меня отчаянно забилось, когда я узнал заваленный набок, нескладный почерк Натана Фаулза. Сомнений не было, я насмотрелся в Интернете на сканы его рукописей, преподнесенных в дар городской библиотеке Нью-Йорка.

Всего их было пару десятков – любовных писем, отправленных из Парижа и из Нью-Йорка. Даты стояли только в нескольких – с широким интервалом от апреля до декабря 1998 года. Подпись под всеми была одна и та же – «Натан», адресат тоже был единственный – загадочная безымянная женщина. Большая часть начиналась со слова «Любимая», но в одном стояла буква S – наверное, первая буква ее имени.

Я то и дело прерывал чтение. Порядочно ли вторгаться вот так, самовольно, в тайну чужой личной жизни? Все во мне надрывалось, что нет, я не имею на это права. Но моральная дилемма не устояла под напором любопытства и уверенности, что мне в руки попал захватывающий уникальный документ.

Эти письма, образчики изысканной сентиментальной литературы, рисовали портреты безумно влюбленного мужчины и чувственной, пылкой, полной жизни женщины. Очевидно, Фаулз с ней разлучился, и в письмах нельзя было найти объяснения, что мешало влюбленным видеться чаще.

Совокупно эти письма представляли собой гибридное произведение искусства, смесь классического эпистолярного жанра, поэзии и рассказов с чудесными акварельными иллюстрациями, с преобладанием охряного оттенка. Настоящим разговором назвать это было нельзя. В этих письмах не было рассказов о событиях дня и описаний съеденных блюд. Нет, это был гимн жизни и потребности в любви вопреки боли разлуки, безумию мира и войне. Тема войны пронизывала все до одного послания: упоминались борьба, распри, угнетение, но при всем старании невозможно было понять, имеет ли Фаулз в виду конкретный вооруженный конфликт или прибегает к метафорам.

Если говорить о стиле, то текст был насыщен яркими вспышками, дерзкими стилистическими фигурами, библейскими аллюзиями. Талант Фаулза раскрывался в нем с новой стороны. Музыкальностью он напоминал Арагона, Эльзу Триоле, «фронтового» Аполлинера. Напряженность некоторых отрывков вызывала в памяти «Португальские письма» Габриеля-Жозефа Гийерага. Формальное совершенство этих писем было так велико, что я готов был посчитать их чисто литературным упражнением. Существовала ли S. на самом деле или была только символом, воплощением предмета любви, чем-то универсальным, близким всем влюбленным?

Я стал читать письма по второму разу, и такие мысли уже меня не посещали. Нет, весь текст дышал искренностью, интимностью, горячностью, надеждой, планами на будущее. Некоторым противоречием всему этому была, правда, некая угроза, читавшаяся порой между строк.

При третьем чтении у меня возникла третья гипотеза: что S. больна, что война – это борьба женщины с болезнью. Но немалую роль играли в их отношениях природа и ее проявления. Очень контрастными – четкими и одновременно поэтичными – были пейзажи. Себя Фаулз ассоциировал с солнечным светом Юга и со стальным небом Нью-Йорка; ассоциации S. были более печальными: горы, свинцовое небо, температура замерзания, «ранняя ночь, павшая на волчьи земли».

Я проверил, который час. Одибер отпустил меня на первую половину дня, но в 14 часов я должен был вернуться на работу. Я в четвертый раз перечитал письма, соблюдая теперь хронологический порядок, и у меня появился вопрос: существовали ли другие письма или это физическое и интеллектуальное притяжение резко оборвалось ввиду некоего события? Главное, что не давало мне покоя, – кем была женщина, вызвавшая у Фаулза такие бурные чувства. Я прочел о нем практически все, но даже в те времена, когда Фаулз еще не пренебрегал общением с прессой, о личной жизни он помалкивал. «Уж не гомосексуалист ли он? – пронеслось у меня в голове. – Вдруг S., «златокудрый ангел» из его писем, на самом деле мужчина?» Но нет, этой гипотезе противоречили то и дело попадавшиеся в письмах окончания женского рода.

На столе завибрировал мой телефон, на экране появилось оповещение о серии твитов Лафори. Он пересказывал новости, добытые из своих источников. Проведя связь между Аполлин и Каримом, следствие переместилось в Эссон, чтобы опросить бывшего наркоторговца. Сотрудники уголовной полиции комиссариата Эври нагрянули в нему, в квартал Эпинет. Карима не оказалось дома, соседи утверждали, что от него не было вестей вестей вот уже два месяца. Работники его мастерской говорили то же самое, но никто из них не питал любви к полиции, потому и не сигнализировал об его исчезновении. В последнем твите Лафори говорилось о найденных при обыске в квартире пятнах крови. Пока что проводился ее анализ.

Я сохранил это тревожное известие в уголке памяти и вернулся к письмам Фаулза. Аккуратно поместив их в карман куртки, я заторопился в книжный магазин. Незаконное посещение жилища Матильды Моннэ оказалось ненапрасным. Благодаря ему я располагал теперь мало кому известной подробностью из биографии писателя. Известие о потрясающих документах, написанных рукой легендарного писателя, прогремело бы, без сомнения, на весь издательский мир. В конце 90-х годов, незадолго до объявления об окончательном уходе с литературной сцены, Натан Фаулз пережил вспышку страсти, всепоглощающую любовь. Потом стряслось что-то неведомое и страшное, прекратившее эти отношения и разбившее писателю сердце. С тех пор Фаулз заключил жизнь в скобки, положил конец писательской карьере и, похоже, навсегда забаррикадировал свое сердце.

Все указывало на то, что эта женщина, «златокудрый ангел», и была ключом в загадке Фаулза, лицом, скрывавшимся в потемках его души.

Владычицей его сердца.

Не с целью ли завладеть этими письмами и таким способом обеспечить сохранность своей тайны Фаулз просил меня побывать в комнате Матильды? Но откуда они у журналистки? А главное, почему она прятала их под плинтусом, как прячут деньги или наркотики?

2

– Натан! Натан! Просыпайтесь!

Было 9 часов вечера. Вилла «Южный Крест» тонула в кромешной тьме. Я безуспешно звонил в звонок у ворот в течение десяти минут, после чего решил перелезть через забор. Дальше я двигался на цыпочках, не осмеливаясь включить фонарик в телефоне. Я ждал, что на меня набросится золотистый ретривер, и считал, что на сегодня с меня довольно приключений с собаками. Но старина Бранко явно мне симпатизировал: вместо скандала он проводил меня к своему хозяину, лежавшему на каменном полу балкона в позе зародыша – поджав колени к животу, с пустой бутылкой из-под виски под боком.

Судя по всему, он здорово набрался.

– Натан! Натан! – Я стал его тормошить.

Пришлось включить свет. Вернувшись к хозяину дома, я услышал его тяжелое прерывистое дыхание. Я долго его будил, мне изо всех сил помогал Бранко, лизавший ему лицо.

В конце концов наши усилия увенчались успехом.

– Как вы? – спросил я его.

– Так себе, – буркнул он, вытирая локтем лицо. – Ты здесь откуда взялся?

– У меня для вас новости.

Он массировал себе виски и веки.

– Башка раскалывается…

Я показал ему пустую бутылку:

– Ничего удивительного – столько вылакать!

Это был виски «Бара Но Нива» – легендарная японская марка, упоминавшаяся во всех романах Фаулза. В 80-х годах этот виски перестали выпускать, с тех пор он превратился в редкость астрономической стоимости. Надо же было додуматься надраться таким нектаром!

– Рассказывай, что ты раскопал в логове журналистки.

– Советую вам сначала принять душ.

Он уже открыл рот, чтобы послать меня куда подальше, но здравомыслие пересилило.

– Твоя правда…

Пока он был в ванной, я знакомился с его гостиной. Я никак не мог поверить, что допущен в святая святых. Все, что имело к нему отношение, обретало для меня статус волшебства. Вилла «Южный Крест» казалась мне чем-то средним между пещерой Али-Бабы и обиталищем Платона, непроницаемым и полным загадок.

В первый раз меня поразило отсутствие фотографий, сувениров, любых вещиц, связывающих человека с его прошлым. Холодным этот дом никак нельзя было назвать, но в нем не отражалась личность хозяина. Единственная вольность, которую он себе позволил, – маленькая серебристая модель «Порше‐911» в синюю и красную полоску. Я читал в американской газете, что в 90-е у Фаулза была такая машина, штучный экземпляр, собранный немецким автоконцерном в 1975 году для великого дирижера Герберта фон Караяна.

Из гостиной я перешел в кухню, где заглянул в холодильник и в шкафы. Я заварил чай, сделал омлет и зеленый салат, поджарил тосты. Все это время я заглядывал в телефон, чтобы не пропустить новости о расследовании. Увы, связь категорически отсутствовала.

На разделочном столе, рядом с плитой, я обнаружил древний транзисторный радиоприемник, такой слушал еще мой дедушка. Я включил его, полилась классическая музыка. Я стал крутить колесико настройки, чтобы поймать какую-нибудь информационную станцию. Увы, вечерняя сводка новостей по RTL уже отзвучала. Я начал настраиваться на «Франс-Инфо», но тут у меня за спиной появился Фаулз.

Он переоделся в белую рубашку и джинсы, нацепил очки в роговой оправе – и как-то помолодел сразу лет на десять, даже выглядел неплохо отдохнувшим, как будто проспал положенные восемь часов.

– В вашем возрасте надо быть поосторожнее с крепкими напитками, – сказал я ему.

– Помалкивай.

Тем не менее я удостоился благодарного кивка за приготовленный ужин. Он достал две тарелки и столовые приборы и аккуратно разложил все это на столе.

– «Новые данные по делу об убийстве на острове Бомон…» – раздалось из радиоприемника.

Мы дружно шагнули к нему. Новостей было целых две, причем первая – ошеломляющая. Следуя наводке из анонимного источника, полиция Эври обнаружила в лесу Сенар бездыханное тело Карима Амрани. Степень разложения трупа свидетельствовала о том, что смерть наступила довольно-таки давно. Дело об убийстве Аполлин Шапюи дополнительно усложнилось. Но массмедиа рассуждали по-своему: по их логике, оно, как ни парадоксально, сразу утратило уникальность, став элементом более обширной и менее экзотической картины (бандитская среда, проблемный парижский пригород). Раньше это дело было тесно привязано к острову Бомон, а теперь превратилось – хотя бы временно – в элемент дела Амрани.

Вторая новость выглядела продолжением первой: морской префект отменил наконец блокаду острова. Радиостанция «Франс-Инфо» сообщала, что это решение вступит в силу с 7 часов утра следующего дня.

Фаулза обе новости, похоже, мало заинтересовали. Кризис, заставивший его напиться, миновал. За омлетом он пересказал мне свой дневной разговор с Матильдой, и его рассказ здорово меня увлек. Из-за возраста я не мог помнить страшное дело Вернеев, хотя вроде бы слышал об этом громком убийстве то ли по радио, то ли по телевизору. Моя реакция была эгоистичной: я разглядел во всем этом только романтическую сторону и не понял, что так потрясло Фаулза.

– Вот, значит, чем вызвано ваше состояние?

– Какое еще состояние?

– То, в которое вы впали, – которое заставило вас присосаться к бутылке.

– Вместо того чтобы нести вздор, лучше расскажи, что ты раскопал дома у Матильды Моннэ.

3

Я осторожно начал с расследования, которое она вела касательно Карима Амрани и его самого. Когда я дошел до подробности с обувью, он испытал искренне удивление.

– Она совершенно спятила!.. Это все твои находки?

– Нет, не все. Боюсь, дальнейшее вам сильно не понравится.

Я разжег в нем любопытство, но это не доставило мне ни малейшего удовольствия, ведь я знал, какое потрясение его ждет.

– У Матильды Моннэ хранились письма…

– Какие еще письма?

– Ваши.

– Чтобы я писал ей письма? Этого еще не хватало!

– Не ей, Натан. Письма, которые вы адресовали двадцать лет назад совершенно другой женщине.

Я достал из кармана куртки письма и выложил их перед ним, отодвинув тарелки.

Сначала он смотрел на них, как будто не осознавая происходящего. Потребовалось время, чтобы он осмелился до них дотронуться. С подавленным видом он пробежал глазами несколько строчек. Мало было назвать это потрясением. Он выглядел так, будто увидел привидение. Но мало-помалу он взял себя в руки и изобразил безразличие.

– Ты прочитал это?

– Должен вас огорчить: да, прочитал. И ничуть не жалею об этом. Они божественны! Они так чудесны, что вы просто обязаны дать добро на их публикацию.

– Тебе лучше уйти, Рафаэль. Спасибо за все, что ты сделал. Ступай.

Это было сказано загробным голосом. Он встал, чтобы проводить меня до двери, но, сделав шажок-другой, просто махнул рукой. Я увидел с порога, как он плетется к бару, наливает себе еще виски, падает в кресло. После этого взгляд у него затуманился, он явно унесся в какие-то дали, в лабиринты былого, в воспоминания, причинявшие ему буквально физическую боль. Я не мог оставить его в таком состоянии одного.

– Прекратите, Натан. На сегодня довольно. Вам больше нельзя! – сказал я, снова подойдя к нему, и отнял у него рюмку.

– Оставь меня в покое!

– Лучше попытайтесь осознать происшедшее, а не ищите забвения в алкоголе.

Фаулз не привык, чтобы ему диктовали, как поступать. Он в изумлении потянулся за рюмкой. Я не дал ему завладеть ею, в результате она упала и разбилась.

Мы уставились друг на друга, как два кретина.

Фаулз не пожелал терять лицо. Схватив бутылку, он хлебнул виски прямо из горлышка.

Потом он подошел к окну и открыл стеклянную дверь, чтобы впустить в гостиную Бранко и заодно самому выскользнуть на веранду и плюхнуться там в плетеное кресло.

– Как эти письма попали к Матильде Моннэ? – громко спросил он. – Это немыслимо!

Теперь он выглядел не потрясенным, а очень взволнованным.

– Кто эта женщина, Натан? – спросил я, подойдя к нему. – Та, которой вы писали? Кто такая S.?

– Женщина, которую я любил.

– Я догадался. Что с ней стало?

– Она умерла.

– Мне ужасно жаль.

Я присел на краешек соседнего кресла.

– Двадцать лет назад она стала жертвой хладнокровного убийцы.

– Кто он?

– Мерзавец, каких свет не видывал.

– После этого вы перестали писать?

– Да, сегодня утром я начал тебе это объяснять. Я был убит горем. Я бросил писать, потому что лишился той умственной целостности, без которой ничего нельзя сочинить.

Он впился взглядом в горизонт, как будто там можно было отыскать ответы. Ночью, в полнолуние, когда море превратилось в жидкое серебро, это место выглядело еще более волшебным. Здесь ничего не стоило вообразить себя одним в целом свете.

– То, что я перестал писать, было ошибкой, – сказал он вдруг, словно на него снизошло озарение. – Творчество упорядочивает жизнь и мысли, оно часто наводит порядок в экзистенциальном хаосе.

Мне уже целую минуту не давал покоя один вопрос.

– Почему вы не покидаете этот дом?

Фаулз горестно вздохнул.

– Я купил «Южный Крест» для нее. Она влюбилась и в меня, и в остров. Находиться здесь значит для меня не расставаться с ней.

Мне жгли язык еще тысяча вопросов, но Фаулз не дал мне шанса их задать.

– Я отвезу тебя на машине, – сказал он, рывком поднявшись из кресла.

– Это лишнее, я приехал на скутере. А вам лучше лечь.

– Как хочешь. Послушай, Рафаэль, я хочу, чтобы ты не ослаблял хватку. Разберись, что движет Матильдой Моннэ. Я чувствую, что она неискренна, но не могу тебе объяснить, откуда у меня это чувство. Мы еще не все понимаем.

Он протянул мне бутылку «Бара Но Нива» – на вырученные с нее деньги я мог бы, наверное, целый год платить за свое жилище на острове, – и я сделал глоток из горлышка на дорожку.

– Почему бы вам не взять и не рассказать мне все-все?

– Потому что я еще не знаю всей правды. А еще потому, что неведение играет роль щита.

– Уж кто бы говорил! Разве неведение предпочтительнее знания?

– Я сказал не так, и ты отлично это знаешь. Но уж поверь моему опыту, порой лучше знать не все.

9

Мартиролог

Экзистенциальные раны неизлечимы, их беспрестанно описывают в надежде соорудить историю, где можно будет связно поведать об этом.

Элена Ферранте

11 октября 2018 г., четверг

1

Было 6 часов утра. Несмотря на темноту, я широко распахнул дверь книжного магазина, впуская туда свежий воздух. Заглянув в жестяную банку из-под кофе, я с грустью убедился, что она пуста. За эту бессонную ночь я выпил не меньше десяти чашек. Старый принтер Одибера тоже был на последнем издыхании. Я израсходовал весь запас чернил, чтобы распечатать самые важные находки, а потом прикрепил все тексты и фотографии на широкую доску.

Ночь напролет я метался по сайтам, собирая сведения об убийстве Вернеев. Я облазил онлайн-архивы главных газет, загрузил несколько книг, прослушал отрывки десятка подкастов. Заболеть делом Вернеев оказалось проще простого, настолько трагичной и захватывающей была эта история. Сначала мне казалось, что я быстро составлю о ней собственное мнение, но позади была целая ночь, а я по-прежнему недоумевал. Слишком многое выглядело нелепым, даже невероятным. Взять, к примеру, хотя бы тот факт, что убийцу так и не нашли. Причем это было не провинциальное «висячее дело» 70-х годов, а настоящая бойня, грянувшая в центре Парижа накануне XXI века. Жизни лишили всю семью известного человека, следствие вели лучшие специалисты французского сыска. Прямо Тарантино какой-то, Клод Шаброль[11] нервно курил за углом.

Я прикинул: мне тогда было шесть лет, то есть у меня не могло сохраниться никаких воспоминаний о связанной с этой драмой шумихе. Но я что-то где-то слышал в годы учебы и наверняка видел в какой-то телепрограмме, посвященной громким уголовным делам.

Александр Верней родился в 1954 г. в Аркее и выучился на пластического хирурга. Его политические взгляды формировались под влиянием студенческих выступлений мая 1968 года. Позднее он сблизился с движением молодых последователей Мишеля Рокара и примкнул к социалистической партии. После завершения учебы работал в больницах Сальпетриер и Кошен. Его интерес к политике со временем перерос в приверженность гуманитарной миссии. В духе времени профессиональный путь Вернея проходил в месте слияния политики, гумманитарных акций и усилий про созданию гражданского общества. Будучи участником программы «Врачи мира» и членом французского Красного Креста, Александр Верней побывал в большинстве горячих точек 80-х и 90-х годов: в Эфиопии, Афганистане, Сомали, Руанде, Боснии… После победы социалистов на выборах 1997 года его назначили советником по здравоохранению в государственный секретариат по сотрудничеству, но он пробыл на этом посту всего несколько месяцев, так как предпочел полевую работу в Косово. Вернувшись во Францию в конце 1999 года, он стал директором хирургического училища AH-HP. Параллельно с врачебной практикой он написал несколько серьезных трудов по биоэтике, гуманитарному вмешательству и проблемам асоциального поведения. Снискав уважение в гуманитарных кругах, Верней привлекал внимание журналистов боевым характером и красноречием.

2

Трагедия случилась вечером 11 июня 2000 года. В тот день французская сборная вышла на свой первый матч чемпионата Европы по футболу, а Верней и его жена София – один из лучших хирургов-стоматологов Парижа, с собственной клиникой на улице Роше, – праздновали 11-й день рождения своего сына Тео. Семья проживала в прекрасной квартире в XVI округе, на бульваре Босежур, на третьем этаже здания 30-х годов. Из окон открывался чудесный вид на Эйфелеву башню и сад Ренела. Меня потрясли фотографии мальчика в Интернете, потому что я вспомнил себя в его возрасте: веселая мордашка, дырка между передними верхними зубами (говорят, она сулит счастливую судьбу), светлая шевелюра, круглые цветные очки.

Минуло 18 лет, но единой версии событий произошедшего до сих пор не было. В чем все сходились? Что приблизительно в четверть первого ночи в квартиру Вернеев явились по вызову соседей полицейские антикриминальной бригады (BAC75N). Дверь квартиры была распахнута. В коридоре лежал труп Александра Вернея, от выстрела в упор ему почти целиком снесло лицо. Чуть дальше лежала мертвая София, его жена, получившая пулю прямо в сердце. Бедняжку Тео убили выстрелом в спину рядом с родителями. Нечасто случается такой кошмар.

Сколько времени было на часах, когда расправлялись с семьей? Скорее всего, 23.45. В половине двенадцатого Александр позвонил отцу и коротко обсудил с ним футбольный матч (3:0 в пользу команды Франции поколения Зидана, разгромившей сборную Дании). В 23.38 он повесил трубку. Через 20 минут сосед поднял тревогу. Он признался, что не сразу позвонил в полицию, потому что сомневался, что насторожившие его звуки были выстрелами, а не взрывами петард по случаю победы французских футболистов.

Следствие проводилось чрезвычайно тщательно. Александр был сыном Патриса Вернея, в свое время возглавлявшего парижскую полицию и все еще занимавшего важный пост в министерстве внутренних дел. Но гора родила мышь. Выяснилось, что тем же вечером была ограблена еще одна квартира в том же доме – на четвертом, последнем этаже. Ее владельцы, пенсионеры, в это время находились на юге страны. У Вернеев пропали драгоценности Софии и коллекция часов Александра (тот не страдал комплексами из-за «левой» политической ориентации и спокойно носил «Ролекс», а также имел немало других недешевых экземпляров, в частности «Панда Пол Ньюман», тянувшие на полмиллиона франков).

Подъезд дома был под видеонаблюдением, но толку от него не оказалось никакого, так как камеру кто-то – непонятно, случайно или намеренно, давно или недавно – направил на стену холла. Баллистическая экспертиза установила тип использованного оружия – нарезное помповое ружье самого ходового 12-го калибра, но само оружие так и не нашли. Анализ гильз тоже не позволил связать их с оружием, известным по другим преступлениям. То же самое произошло со следами ДНК: его обладатель не числился ни в каких картотеках. Вот, собственно, и все. Или почти все.

Знакомясь со всеми доступными документами, я сообразил, что одним из первых связываю это дело с Аполлин Шапюи и Каримом Амрани. В моей голове сложился складный сценарий: сначала двое преступников грабят пустую квартиру пенсионеров на четвертом этаже, затем спускаются этажом ниже. Возможно, они надеялись, что и там никого не застанут. Но Вернеи отмечали день рождения сына дома. Кто-то – может, Карим, а может, Аполлин – запаниковал и открыл огонь. Так появился один труп, второй, третий. Потом они сгребли часы, украшения, прихватили фотоаппарат…

Вполне крепкая версия. Во всех статьях о «Бонни и Клайде с площади Сталинград» писали о жестокости Карима. Он без колебаний выстрелил в бармена – пусть из пугача, но бедняга все равно лишился глаза.

Я потянулся и зевнул. Мне хотелось в душ, но перед этим нужно было прослушать еще один подкаст – программы станции «Франс Интер» «Громкие дела», посвященной делу Вернеев. Я попытался открыть его на компьютере, но не тут-то было. Проклятие, снова барахлит Интернет…

Я уже привык постоянно перезагружать роутер на втором этаже. Но сейчас была опасность разбудить Одибера. Решив рискнуть, я стал на цыпочках подниматься по лестнице. Хозяин магазина спал с приоткрытой дверью. Я проскользнул в гостиную и, включив в телефоне фонарик, постарался бесшумно подкрасться к буфету, где стоял злополучный роутер. Пощелкав переключателем, я двинулся в обратном направлении, опасаясь, что подо мной скрипнет половица.

Меня била дрожь. Я сбился со счета, сколько раз уже здесь бывал, но в полутьме комната показалась совершенно незнакомой. Я провел лучиком по полкам книжного шкафа. По соседству с поэтами «Плеяды» и с роскошными переплетами Bonet-Prassinos теснились фотографии в деревянных рамках. Я подошел, внезапно заинтересованный историей семьи. На фото были запечатлены сам Одибер и его жена Анита, умершая, как он сообщил мне при знакомстве, два года назад от рака. Супруги были сняты в разные годы: здесь была их свадьба в 60-х годах, Анита с младенцем на руках, быстро превратившимся в пухлую девчушку с еще одного снимка. В начале 80-х годов улыбчивая пара сфотографировалась у капота «Ситроена BX», еще через десять лет в отпуске в Греции, еще через десять – в Нью-Йорке, перед самым падением башен-близнецов. Счастливые деньки, ценить которые начинают спустя много лет… Но как только я увидел еще две семейные фотографии, в моих жилах застыла кровь. На них я узнал другие лица.

Это были лица Александра, Софии и Тео Вернеев.

А еще здесь была запечатлена Матильда Моннэ.

3

Неспокойный, прерывистый сон Натана Фаулза был нарушен телефонным звонком. Он забылся в кресле, у его ног дремал Бранко. Писатель зевнул, с трудом поднялся и потащился к аппарату.

– Да?

Он еле ворочал языком, голосовые связки за ночь заржавели. Шея затекла от неудобной позы и неподвижности, ему казалось, что при малейшем движении заскрипят все кости.

Звонила Сабина Бенуа, бывший директор медиатеки Дома подростка.

– Простите, что звоню в такую рань, Натан, но вы просили позвонить, когда я что-то узнаю, вот я и…

– Правильно сделали, – прохрипел Фаулз.

– Я раздобыла список присутствовавших на вашем выступлении. Собственно, их было два, оба в 1998 году: 20 марта и 24 июня.

– И что?

– Никакой Матильды Моннэ там не было.

Фаулз со вздохом потер веки. Зачем журналистке потребовался этот обман?

– Но там была другая Матильда – Матильда Верней.

Фаулз похолодел.

– Это была дочь бедного доктора Вернея, – продолжила Сабина Бенуа. – Я ее хорошо запомнила: красивая, сдержанная, умница… Кто мог подумать, что на нее обрушится такое несчастье!

4

Матильда – дочь Александра Вернея и внучка Грегуара Одибера! Потрясенный этим открытием, я надолго застыл в темноте. Оцепеневший. Неспособный шелохнуться. Весь в мурашках от ужаса.

Столбняк сменился приступом лихорадочной активности. На нижних полках громоздились четыре толстых альбома в матерчатых переплетах. В каждом были собраны фотографии одного десятилетия. Сидя по-турецки на полу, я листал страницы при свете своего фонарика, торопливо читая подписи. Так я уяснил главное. У Грегуара и Аниты Одибер была одна дочь, София, родившаяся в 1962 году. В 1982 году она вышла замуж за Александра Вернея. У них родилось двое детей, Матильда и Тео, часто проводившие каникулы на острове Бомон.

Как мы с Фаулзом умудрились проворонить такое важное обстоятельство? В статьях, с которыми я знакомился, о Матильде не было ни слова. Фонарик фонариком, но телефон был предназначен для более важных целей: я предпринял поиск в Google, пробуя разные ключевые слова. В свободном доступе нашлась статья из журнала «Экспресс» от июля 2000 года, где упоминалась «16-летняя старшая дочь, в вечер страшной драмы не находившаяся в Париже: она готовилась к выпускному экзамену по французскому языку у подруги в Нормандии».

У меня пухла голова от версий. Я чувствовал, что сделал важный шаг в своем расследовании, но пока еще не осознавал всех последствий. Не пора ли и честь знать, не время ли спуститься вниз? До меня доносилось мерное похрапывание Одибера, спавшего в соседней комнате. Возможно, я уже исчерпал лимит удачи, хотя могли еще оставаться другие нераскрытые секреты. Я рискнул заглянуть в хозяйскую спальню. Обстановка там была аскетическая, почти монашеская. Единственной уступкой современным веяниям был ноутбук на столике у стены. Возбуждение заставило меня забыть об осторожности и еще раз испытать судьбу. Я подкрался к ноутбуку и, недолго думая, сгреб его в охапку.

5

Спустившись вниз, я поспешил заняться своим трофеем. Одибер не очень-то разбирался в современных технологиях, но и неисправимым ретроградом, каким хотел казаться, не был. Передо мной была старая добрая рабочая лошадка – VAIO конца 2000-х годов. Я подумал, что пароль должен быть тот же, что в компьютере магазина, проверил – и оказался прав.

Жесткий диск был почти пуст. Я не знал, что ищу, но был твердо уверен, что многое еще должен узнать. В немногочисленных папках на рабочем столе дремала давно не обновлявшаяся версия магазинной бухгалтерии, здесь же болтались кое-какие счета, подробная карта Бомона и газетные статьи о криминальном прошлом Аполлин Шапюи и Карима Амрани. Ничего нового, все это я уже читал. Но ясно было, что Одибер вел те же поиски, что и я. Залезать в почту работодателя я постеснялся. Личного Фейсбука у Одибера не было, но он завел там страницу магазина, на которой уже больше года ничего не выкладывал. Фотографии на ноутбуке тоже были неновые – три альбома, зато взрывного содержания.

Во-первых, там содержались многочисленные принтскрины с сайта Аполлин Шапюи, во‐вторых, фотографии Карима Амрани в Эври, сделанные при помощи телеобъектива. Такие же я нашел в спальне Матильды. Но сюрпризы еще не закончились: при виде содержимого последнего, третьего альбома я вытаращил глаза. Сначала я решил, что именно эти снимки Матильда показывала Фаулзу: путешествие двух преступников на Гавайи и день рождения Тео Вернея. Но, как выяснилось, Матильда показала писателю только часть фотографий того вечера. Были и другие, свидетельствовавшие о том, что девушка все же присутствовала на дне рождения младшего брата перед тем, как погиб он и их родители.

У меня слезились глаза, гудело в голове, кровь стучала в висках. Как вышло, что следователи не учли столь важное обстоятельство? Меня охватило странное тревожное чувство, я не мог оторвать взгляд от экрана и так напрягал зрение, что глаза заболели. В 16 лет Матильда была хрупкой красоткой, немного рассеянной, с натянутой улыбкой и блуждающим грустным взглядом.

Голова у меня лопалась от версий, одна безумнее другой. Первое место по безумию принадлежало предположению, что Матильда сама перебила всю свою семью… Но последняя фотография в третьем альбоме преподнесла еще один сюрприз. Она была датирована 3 мая 2000 года – наверняка это был нерабочий день после первомайского праздника. На ней Матильда и Тео позировали вместе со своими дедом и бабкой прямо здесь, перед «Алой розой».

Я уже собирался закрыть ноутбук, но напоследок заглянул в корзину. Там застряло два видеофайла, которые я перенес на рабочий стол, а оттуда к себе на флешку. Потом, надев наушники, я запустил воспроизведение.

От того, что я увидел и услышал, у меня кровь застыла в жилах.

6

В кухне, упершись локтями в стол и подбородком в ладони, Фаулз ломал голову над тем, что вытекало из сообщения Сабины Бенуа. Фамилия «Моннэ», стало быть, газетный псевдоним, на самом деле Матильда никакая не швейцарка и носит фамилию Верней. Если она и вправду дочь Александра Вернея, то события последних дней на острове приобретали новый смысл.

Отвращение к прессе сыграло с Фаулзом злую шутку: он ничего не предвидел и все пропустил. То, что Матильда журналистка, с самого начала его разозлило и ввело в заблуждение. На самом деле Матильда высадилась на острове с простой целью: отомстить за гибель семьи. Версия, что это она расправилась с Каримом и Аполлин, опознав в них убийц своих родителей и брата, выглядела чрезвычайно реальной.

В голове у Фаулза наползали друг на друга картины, воспоминания, отзвуки. В этом несвязном потоке выделялся один стоп-кадр, фотография со дня рождения, которую ему показала на борту катера Матильда: на ней были запечатлены Верней, его жена и герой торжества, Тео, позирующие на балконе, на фоне Эйфелевой башни. Фаулза пронзила очевидная мысль: раз этот снимок существует, значит, кто-то его сделал. Вероятнее всего, фотографом была Матильда. Иными словами, в вечер бойни она, без сомнения, находилась в семейной квартире.

Внезапно у Фаулза потемнело в глазах. Он понял ВСЕ и ощутил страшную опасность.

Он вскочил и бросился в гостиную. В глубине комнаты, рядом с железной поленницей, стоял резной шкафчик из оливы, где он хранил свое ружье. Распахнув дверцу, он его не обнаружил. Кто-то завладел ружьем с рогатой Кучедрой на цевье. Проклятое оружие, это оно во всем виновато, оно источник всех его бед! Он помнил железное правило всякого литературного произведения, что драматургии, что прозы: если в начале фигурирует огнестрельное оружие, значит, рано или поздно прогремит выстрел и все непременно закончится смертью одного из главных действующих лиц.

Свято веря в непреложные правила литературы, Фаулз не сомневался, что умрет.

Причем уже сегодня.

7

Первое пятиминутное видео было снято мобильным телефоном не то в доме, не то в беседке.

«Сжальтесь! Я ничего не знаю! Все, что знаю, я вам уже рассказал!»

Запястья задранных над головой рук Карима были скованы наручниками. Он лежал на низком, наклоненном к полу столе.

Судя по распухшему лицу и окровавленному рту, его подвергли побоям. Допрос вел незнакомый мне здоровяк – седой, плечистый, в клетчатой рубахе, непромокаемой куртке и матерчатой шотландской фуражке.

Я почти прилип носом к экрану, стараясь лучше его рассмотреть. Сколько ему лет? Судя по морщинам и неважной осанке, не меньше семидесяти пяти. Огромное брюхо мешало ему двигаться, но все компенсировалось бычьей силой.

«Я больше ничего не знаю!» – проорал Карим.

Старикан, похоже, его не слышал. Он ненадолго пропал с экрана и появился спустя несколько секунд с махровым полотенцем, которое бросил бывшему наркоторговцу на лицо, чтобы со сноровкой опытного садиста начать лить на полотенце воду.

Печально известная пытка водой.

Наблюдать за этим было выше моих сил. Старик не унимался, как Карим ни захлебывался, как ни извивался, как ни дергался. Когда полотенце было наконец убрано, я подумал, что истязаемый больше не придет в себя. Но изо рта у него поползли пузыри, пена, желчь, струя превратилась в гейзер. Он выгнулся, как при столбняке, потом его вырвало.

«Я… все вам рассказал… вот дерьмо…»

Старик наклонился и прошептал ему на ухо:

«Что ж, придется тебе рассказать все сначала».

Карим задыхался, его лицо выражало неописуемый ужас.

«Это все, что я знаю…»

«Тогда придется все начать сначала мне!» – И старик подобрал с пола полотенце.

«Нет!» – заорал Карим.

Он кое-как отдышался, собрался с мыслями.

«В тот вечер, 11 июня 2000 года, – зачастил он, – мы с Аполлин приехали в XVI округ, в дом 39 по бульвару Босежур, чтобы обчистить квартиру старикашек с четвертого этажа. Нам было точно известно, что их не будет дома».

«От кого известно?»

«Уже не помню, от моих тогдашних дружков… Но большая часть наличности и драгоценностей была заперта в сейф, а он стоял в бетонной стене, его было не унести, вскрыть тоже не вышло».

Он говорил быстро, монотонно, как будто повторял одно и то же в сотый раз, притом неразборчиво – из-за сломанного носа и кровоподтеков по всему лицу.

«Мы сгребли безделушки – те, что легко сбыть с рук. Уже собирались рвать когти, как вдруг внизу раздались выстрелы».

«Сколько?»

«Три. Мы струхнули и спрятались в одной из комнат. Долго там ждали – и полицаев боялись, вот-вот явятся, и того, кто устроил бойню этажом ниже».

«Вы его не видели?»

«Не видели. Говорю же, сидели на четвертом этаже и тряслись. Подождали несколько минут, потом осмелели и решили спуститься. Хотели вылезти на крышу, но дверь туда была заперта. Оставалась только лестница».

«Что было потом?»

«На третьем этаже у Аполлин ноги подкосились от страха. Я держался молодцом, сам черт мне был не брат. Я просунул голову в щель. Там было как на бойне: всюду кровь, три тела на полу. Аполлин как заорет! Удрала на подземную стоянку дожидаться меня».

«Не сомневайся, твою подружку тоже расспросим».

«Она мне никакая не подружка, мы не виделись уже восемнадцать лет».

«Что ты делал в квартире Вернеев?»

«Говорю же, там живых не осталось. Я заглянул в гостиную, в спальни. Ну, и собрал все, что смог: дорогие часы, деньги, фотоаппарат… Со всем этим я спустился к Аполлин. Через пару недель мы полетели на Гавайи и там потеряли эту чертову фотокамеру…»

«Очень глупо с вашей стороны», – вроде бы посочувствовал старик.

Потом он тяжело вздохнул – и вдруг со всей силы ударил Карима в бок.

«Хуже всего то, что сегодня фотоаппарат – это так, мелочь, сегодня ты расстанешься с жизнью».

И он стал яростно, с нечеловеческой силой молотить его своими кулаками-гирями.

Я зажмурился, боясь, что кровь брызнет мне в лицо – до того жуткая была сцена. Я дрожал, зубы стучали, как в приступе лихорадки. Пришлось даже отвернуться от экрана. Кто этот человек, способный убивать голыми руками? И почему его обуяла такая чудовищная злоба?

Стало холодно, я встал, чтобы закрыть дверь магазина. Впервые в жизни я ощутил настоящий страх смерти. Но, поборов побуждение сбежать, прихватив с собой ноутбук, я не устоял перед соблазном, снова уселся и запустил второе видео.

Напрасно я ждал, что оно окажется не таким жутким, как первое. Где там! Я снова увидел сцену страшного насилия, завершившуюся смертью. Только в этот раз жертвой была Аполлин, а палачом – мужчина, которого я мог разглядеть только со спины. На нем был темный плащ, он был как будто моложе и не такой крупный, как убийца Карима. Вторая запись уступала первой качеством – потому, видимо, что была сделана в замкнутом пространстве, при недостаточном освещении: в мрачном закутке с торчащими из серых стен кривыми камнями.

Лицо привязанной к стулу Аполлин было превращено в кровавое месиво, несколько зубов было выбито, один глаз заплыл. Палач, вооруженный кочергой, мучил ее уже давно. Запись была короткой, рассказ торговки вином из Бордо как будто совпадал с версией Карима.

«Послушайте, я была ни жива ни мертва от страха! Я не входила в квартиру Вернеев. Я сразу убежала на подземную стоянку и ждала Карима там».

Она засопела и мотнула головой, чтобы не лезла в глаза прядь волос, прилипшая к окровавленному лбу.

«С минуты на минуту я ждала полицаев. Странно, что не нагрянули раньше. На стоянке была темень. Я спряталась между бетонной опорой и грузовичком. Вдруг загорелся свет, с нижнего уровня въехала машина».

Аполлин всхлипнула, человек с кочергой потребовал продолжения.

«Это был серый «Порше» с красными и синими полосами. Он стоял рядом со мной целых полминуты, потому что штанга шлагбаума застряла и никак не поднималась».

«Кто сидел в «Порше»?»

«Двое мужчин».

«Двое? Ты уверена?»

«Уверена. Лица пассажира я не видела, но водитель вылез, чтобы поднять штангу».

«Ты его узнала?»

«Я не была с ним знакома, но видела его по телевизору, он давал интервью. И одну его книгу читала».

«Его книгу?..»

«Да, это был писатель Натан Фаулз».

Несказанная правда

10

Писатели против остального мира

Единственное спасение поверженных в том, чтобы не надеяться на спасение.

Вергилий. Энеида

1

ЭТО БЫЛ ПИСАТЕЛЬ НАТАН ФАУЛЗ.

Это было последнее, что сказала перед смертью Аполлин. Запись продолжалась еще несколько секунд, на ней женщина впала в забытье и испустила дух от последнего удара кочергой по голове.

Мало было этого разоблачения, от которого я чуть не грохнулся в обморок; меня терзал самый насущный вопрос: как эти записи попали в компьютер Одибера?

Все сильнее дрожа, я подверг себя новому испытанию: пересмотрел видео с убийством Аполлин. В этот раз я снял наушники, чтобы сосредоточиться на изображении. Где-то я уже видел эти стены из песчаника… Уж не тогда ли, когда спускал книги в грузовом лифте в подвал «Алой розы»? Или это самовнушение, голая фантазия?

В связке ключей книжного магазина были ключи от подвала. Я бывал там два-три раза, но ничего особенно подозрительного не заметил.

Сейчас, превозмогая страх, я решил спуститься туда снова. О лязгающем грузовом лифте не могло быть речи. Я вышел во внутренний дворик и проник через люк на страшно узкую деревянную лестницу. Уже на верхних ступеньках мне в нос ударил противный запах сырости.

Внизу я включил мигающий неоновый светильник и обнаружил заросшие паутиной полки и коробки с книгами, которым грозило наступление плесени. Неоновая трубка быстро перегорела, издав сухой щелчок.

Дьявол!

Я достал телефон, снова превратив его в фонарик, но уже в следующую секунду споткнулся о громоздившийся на полу старый сломанный кондиционер, упал на бетонный пол и выпачкался в пыли.

Молодец, Рафаэль!

Я подобрал телефон, встал и опасливо двинулся в темноту. Подвал оказался длинным, гораздо длиннее, чем я думал. Из его сумрачных глубин доносилось какое-то гудение, там работал не то обогревательный котел, не то вытяжной вентилятор. Я добрался до переплетения каких-то вибрирующих труб, за решеткой.

Я стал гадать, что это за трубы и куда они тянутся. Повозившись с арматурой, я сумел ее отодвинуть. Показался новый люк, что-то вроде сдвижной железной заслонки гигантской печи. Заслонка была заперта на замок, но и его удалось отпереть одним из ключей в связке.

Холодея от ужаса, я полез дальше и попал в странное помещение с верстаком и с квадратным морозильником. На верстаке лежала знакомая мне кочерга, ржавый молоток с острым задним бойком, потемневшая деревянная колотушка, разнокалиберные зубила каменотеса…

Я едва дышал, грудь сдавило, как тисками, по всему телу пробегала волнами дрожь. Открыв морозильник, я не смог сдержать крик. Морозильная камера была перепачкана замерзшей кровью.

Я УГОДИЛ В ЛОГОВО БЕЗУМЦЕВ.

Я бросился наутек и пулей вылетел во двор.

Одибер замучил до смерти Аполлин и со мной расправится, если я немедленно отсюда не смоюсь. Вернувшись в магазин, я услышал над головой скрип паркета. Хозяин проснулся и встал. До меня донеслись шаги, потом застонали ступеньки. Вот влип! С невероятной скоростью я зашвырнул ноутбук Одибера к себе в рюкзак, выскочил за дверь и запрыгнул на свой скутер.

2

По небу тянулись ленты дырявых облаков, сквозь которые проглядывал свет зари. На прибрежной дороге было пусто. От моря тянуло йодистым духом, смешанным с запахом эвкалиптов. Я гнал с максимальной скоростью – иными словами, мой болид, подгоняемый ветром, развил сумасшедшую скорость в 45 километров в час. То и дело я в страхе оглядывался. Еще никогда в жизни я так не боялся. Мне казалось, что в любой момент я могу увидеть на главной дороге вооруженного кочергой Одибера, который мигом со мной разберется.

Что делать? Первым моим побуждением было искать убежища у Натана Фаулза. Но я не должен был обманываться: на видео, которое я только что видел, Аполлин выдвигала против него чудовищное обвинение.

Я был легкой мишенью, прекрасным объектом для манипуляций. Я всегда знал, что Фаулз рассказывает не все, что знает об этом деле; собственно, он даже не пытался внушить мне противоположное. Примчаться к нему значило бы добровольно сунуться в волчью пасть. Я вспомнил нарезное помповое ружье, которое он всегда держал под рукой. Очень может быть, что именно из этого ружья были застрелены все трое Вернеев! На целых пять минут я потерял все ориентиры. Но потом я опомнился. Мать всегда мне твердила, что никому нельзя доверять, но я раз за разом поступал наоборот. Раз за разом я расплачивался за свою наивность и едва ли не до кости изгрыз себе от досады локти, тем не менее меня не покидала инстинктивная убежденность, что расстаться со своим простодушием значило бы потерять себя. Поэтому я решил сохранить верность первому впечатлению: человек, написавший «Лорелею Стрендж» и «Сраженных молнией», не мог быть негодяем.

Итак, я взял курс на виллу «Южный Крест».

Мне показалось, что Фаулз уже давно на ногах. Он встретил меня в темной водолазке и замшевой куртке. Писатель казался воплощением спокойствия. По моему ошпаренному виду он сразу понял, что меня пригнало к нему что-то очень срочное.

– Вы должны это посмотреть! – крикнул я, не позволив ему произнести дежурных успокоительных слов.

Вынув из рюкзака ноутбук Одибера, я запустил сначала первую видеозапись, потом вторую. Фаулз просмотрел обе с каменным спокойствием и даже глазом не моргнул, когда Аполлин произнесла его имя.

– Ты знаешь, кто эти двое, пытавшие Шапюи и Амрани?

– Кто первый – понятия не имею. Второго зовут Грегуар Одибер. Я нашел у него в подвале морозильник, где он держал труп Аполлин.

Фаулз сохранил внешнюю невозмутимость, но я почувствовал, что он потрясен.

– Вы знали, что Матильда – внучка Одибера и дочь Александра Вернея?

– Я узнал об этом час назад.

– Почему Аполлин обвиняет вас, Натан?

– Она меня не обвиняет. Она просто говорит, что видела меня в машине в обществе еще одного человека.

– Кто это был? Просто скажите, что невиновны, и я вам поверю.

– Клянусь тебе, Вернеев убил не я.

– Но вы были в тот вечер в их квартире?

– Да, я там был, но, повторяю, я их не убивал.

– Объясните!

– Когда-нибудь я тебе все подробно расскажу, но не сейчас.

Фаулз вдруг занервничал и затеребил пальцами маленький дистанционный пульт размером с брелок автомобильной сигнализации, который выудил из кармана.

– Почему не сейчас?

– Потому что сейчас тебе грозит страшная опасность, Рафаэль! Это жизнь, а не роман, сынок. И это не пустые слова. Аполлин и Карим убиты, и их убийцы по-прежнему на свободе. По неведомой мне причине дело Вернеев снова обрело актуальность. Такая трагедия не может сулить ничего хорошего.

– Как мне, по-вашему, надо поступить?

– Немедленно покинуть остров! – Он рубанул ладонью воздух, потом посмотрел на часы. – В 8 часов отходит первый после снятия блокады паром. Я отвезу тебя на пристань.

– Вы серьезно?

Фаулз ткнул пальцем в ноутбук.

– Ты же видел записи. Эти люди на все способны.

– Но…

– Пошевеливайся! – прикрикнул он, хватая меня за руку.

В сопровождении Бранко я затрусил за писателем к его машине. Сначала «Мини-Мок», простоявший без дела не одну неделю, не желал заводиться. Я уже решил было, что Фаулз в спешке забрызгал свечи, но при последней попытке оживить двигатель произошло чудо: он нехотя заворчал. Бранко успел запрыгнуть к нам, и машинка с откидным верхом, без дверей – по-моему, это ужасно неудобно! – промчалась по грунтовке сквозь лесок и выскочила на асфальт.

Дорога до парома далась нам нелегко. Робкие проблески утреннего солнца так и не смогли пробить тусклую пелену, в небе набухли хмурые тучи, словно намалеванные дрянным угольным карандашом. Поднялся ветер, принявшийся испытывать на прочность наше хлипкое ветровое стекло. То был не ласковый влажный ветерок с востока и не привычный мистраль, разгоняющий тучи и оставляющий после себя синее небо, а леденящий, словно стегающий кнутом ветер с самого полюса, сопровождаемый молниями и громовыми раскатами, – «черный мистраль».

В порту у меня возникло впечатление, что я попал в город-призрак. Улицы были затянуты туманом, дома и корпуса катеров обвивали ленты перламутровой взвеси. Настоящее гороховое пюре, в нем ничего не стоило увязнуть. Фаулз остановил машину перед портовой будкой и сам отправился за билетом для меня. Потом он проводил меня на паром.

– Почему бы вам не уплыть вместе со мной, Натан? – спросил я его, ступая на трап. – Вам ведь тоже грозит опасность?

Он, оставшись на причале с собакой, отверг мое предложение, покачав головой.

– Будь осторожен, Рафаэль.

– Уплывем вместе! – взмолился я.

– Это невозможно. Разжегший огонь обязан его потушить. Мне нужно кое с чем покончить.

– С чем покончить?

– С бедой, которую несет чудовищная машина, запущенная мною двадцать лет тому назад.

Он помахал мне рукой, и я понял, что больше ничего не узнаю. Наблюдая, как он удаляется по причалу с собакой, я почувствовал непонятный озноб и испытал приступ хандры: что-то мне подсказывало, что я вижу Натана Фаулза последний раз. Но он вдруг вернулся, добродушно посмотрел мне в глаза и, к моему изумлению, протянул исправленную рукопись моего романа, лежавшую до этого свернутой в трубку в кармане его куртки.

– Знаешь, Рафаэль, твои «Застенчивые вершины» – хороший роман. Он заслуживает публикации даже без моей редактуры.

– Издатели, читавшие его, другого мнения.

Он покачал головой и презрительно фыркнул:

– Уж такой это народ… Они хотят, чтобы ты был им признателен за то, что они в двух словах изложат свое мнение о книге, над которой ты корпел два года. До трех часов дня они обедают в ресторанах Мидтауна или Сен-Жермен-де-Пре, пока ты портишь глаза перед экраном, зато если ты медлишь с подписанием договора, то они каждый день тебе названивают. Им нравится корчить из себя максов перкинсов и гордонов лишей[12], но они навсегда останутся самими собой – литературным начальством, читающим тексты в виде таблиц Excel. Вечно их не устраивает скорость, с которой ты работаешь, вечно они изображают тебя ребенком, считая, что лучше тебя знают, что нужно читателям, как должна называться твоя книга и как оформить ее обложку. А когда ты добьешься успеха – часто вопреки им, – то они всюду раструбят, что это они тебя «сделали». Сименону они говорили, что Мегре «тошнотворно банален»[13]. Они отвергали «Кэрри», «Гарри Поттера», «Лорелею Стрендж»…

Я не мог не прервать монолог Фаулза:

– «Лорелею Стрендж» отвергали?

– Отвергали, хотя хвалиться здесь нечем. «Лорелею» не приняли четырнадцать агентов и издательств подряд. В том числе то, которое ее в конце концов издало, хвала стараниям Джаспера Ван Вика. Теперь ты понял, почему этим людям не надо придавать излишнего значения?

– Натан, когда с этой историей будет покончено, вы поможете мне с публикацией «Застенчивых вершин»? Поможете мне стать писателем?

В первый (и в последний) раз я увидел его искреннюю улыбку. Сказанное им подтвердило правильность первого впечатления, которое он на меня произвел и которое я постарался не разрушить.

– Тебе не нужна моя помощь, Рафаэль. Ты уже и так писатель.

Эти слова он подкрепил дружески поднятым большим пальцем. А потом отвернулся и зашагал к машине.

3

Туман становился все гуще. «Смельчак» был почти полон, но я отыскал местечко внутри и стал разглядывать через стекло последних пассажиров, торопившихся к готовому отойти парому.

Я еще не оправился от потрясения, вызванного словами Фаулза, но во рту был мерзкий привкус. Привкус неудачи. Я чувствовал себя дезертиром, бегущим с поля боя в разгар битвы. Я примчался на остров, полный рвения, соревнуясь блеском с небесным светилом, а уползал под дождем, с поджатым хвостом, сконфуженным, трясущимся от страха, как раз перед завершающим актом трагедии.

Я думал о своем втором романе «Тайная жизнь писателей». Я уже изрядно в нем продвинулся, жил им, сам был одним из его действующих лиц. Ну, не может рассказчик трусливо сбежать с подмостков, как раз когда близиться кульминация! Такого шанса мне никогда больше не представится! Но я не мог не думать о предостережении Фаулза: «Тебе грозит страшная опасность, Рафаэль! Это жизнь, а не роман, сынок». Но разве сам он верил в свои слова? И разве не он советовал мне сделать жизнь более похожей на роман, а творчество – более жизненным? Я превыше всего ценил моменты, когда к жизни примешивался вымысел. Отчасти из-за этого я так любил читать. Это было не бегство из реальной жизни в воображаемый мир, а возвращение в мир, преображенный чтением. В мир, обогащенный вымышленными скитаниями и встречами с целью воплотить их в реальности. «Для чего нужны книги, если они не возвращают к жизни, не принуждают пить ее с усиленной жадностью?» – спрашивал Генри Миллер[14]. Какой тогда от них толк?

Но на первом месте для меня стоял Натан Фаулз. Мой герой, мой наставник. Пять минут назад он выделил для меня место в своей славной когорте. После этого я не мог оставить его одного перед лицом смертельной опасности. Что я, сахарный, в конце концов? Ребенок я, что ли? Нет, я писатель, мой долг протянуть другому писателю руку помощи.

ДВА ПИСАТЕЛЯ ПРОТИВ ОСТАЛЬНОГО МИРА…

Я уже вскочил, чтобы выбраться на пристань, когда напротив мэрии затормозил фургончик Одибера, старенький «Рено 4L», недавно перекрашенный в ярко-зеленый цвет. По словам патрона, несколько лет назад он по дешевке купил эту развалюху у цветочника.

Оставив машину во втором ряду перед почтой, он опустил в почтовый ящик конверт, быстро вернулся к машине, но, прежде чем снова сесть за руль, застыл, глядя на паром. Я спрятался за железную тумбу, надеясь остаться незамеченным. Когда я выглянул, фургончик уже сворачивал за угол. Правда, его габаритные огни не гасли в тумане, как будто машина застыла на месте.

Как быть? Я разрывался между страхом и желанием понять. Мне было тревожно за Натана. Теперь, когда я знал, на что способен кроткий с виду Одибер, разве вправе я был бросить писателя на произвол судьбы? Тем временем паром принялся гудеть, оповещая о готовности отчалить. РЕШАЙСЯ! «Смельчак» уже отдавал швартовы, когда я все же выпрыгнул на дощатый причал. Я не стал дезертировать, порывать со всем, во что верил.

Дойдя до портовой будки, я перешел через улицу и оказался перед почтовым отделением. Туман стал осязаемым. Я дошел до улицы Мортвьей, на которую свернула машина книготорговца.

Там было пусто, насколько можно было судить в тумане. Я приближался к мигающим фонарям фургона и чувствовал, как усиливается, готовится меня проглотить невидимая угроза. Подойдя к машине, я обнаружил, что за рулем никого нет.

– Ты меня ищешь, великий писатель?

Я резко обернулся и оказался лицом к лицу с Одибером, закутанным в черный плащ. Я открыл рот, но крикнуть не успел: он со всей силы огрел меня кочергой. Вопль ужаса застрял у меня в глотке.

Вокруг меня сомкнулась черная пелена.

4

Дождь лил как из ведра.

Натан Фаулз умчался так быстро, что забыл запереть двери. Вернувшись в «Южный Крест», он опять не позаботился закрыть ворота. Угрожавшую ему опасность нельзя было отвести, баррикадируясь за высокими стенами.

Выйдя на веранду, он закрепил задвижку, стучавшую о стену. Сейчас Бомон, исхлестанный дождем и порывами ветра, выглядел совершенно по-другому. Это был уже не средиземноморский рай, а остров где-нибудь у берегов Шотландии в сильное ненастье.

Несколько минут Фаулз стоял неподвижно, не обращая внимания на барабанящий ему по темени и плечам теплый дождь. Перед его глазами сменяли друг друга невыносимые картины: убийство семейства Вернеев, пытка Карима, убийство Аполлин. В голове звучали слова из перечитанных накануне писем – посланий двадцатилетней давности к женщине, которую он так сильно любил. Подавленный горем, он не замечал, как по его щекам текут слезы. Все разворачивалось перед мысленным взором, как наяву. Он презирал себя за то, что пренебрег любовью, оплакивал непрожитую жизнь, мысленно шарахался от луж крови, пролитой случайными жертвами событий, в которых они были всего лишь статистами…

Он побрел в дом переодеться. Натягивая сухую одежду, он буквально падал от чудовищного утомления, словно его покинули все жизненные силы. Фаулз торопился со всем этим покончить. Последние двадцать лет он жил по-самурайски, в попытках следовать законам отваги и чести: подчиняя себя строгой дисциплине, идя путем одиночки, мысленно готовясь встретить смерть так, чтобы не испытать страха, когда она подступит.

Что ж, он был готов. Он бы предпочел, чтобы эта последняя страница была написала не среди шума и ярости, но здесь он был бессилен. Он стал воином на войне, где никогда не будет победителя, а будут множиться одни мертвецы.

Двадцать лет он прожил, будучи уверенным в грядущем дурном конце. Он знал, что рано или поздно ему придется убить или пасть самому, ибо такова была сама суть чудовищной тайны, хранителем которой он оказался.

Но даже в худших своих кошмарах Фаулз не мог вообразить, что Смерть явится за ним в облике зеленоглазой златокудрой красавицы Матильды Моннэ.

11

Ну и ночь!

– Что такое хороший роман?

– Вы придумываете героев, вызывающих у ваших читателей любовь и сочувствие. Потом вы их убиваете. И тем раните вашего читателя. Зато он навсегда запомнит ваш роман.

Джон Ирвинг, беседа, журнал «Америка», № 6, лето 2018 г.

1

Я очнулся в кузове «Рено‐4L» Одибера, со связанными руками и ногами, под мерзкий скрежет, с которым ковырялся внутри моего черепа невидимый демон. Так худо мне еще никогда не бывало. Нос был сломан, левый глаз не открывался, из рассеченной брови сочилась кровь. Я в панике задергался, пытаясь высвободить руки из пут, но книготорговец крепко стянул их гибкими шнурами.

– Развяжите меня, Одибер!

– Заткнись, молокосос.

Автомобильные дворники с натугой боролись с обрушившимся на ветровое стекло водопадом. Я мало что мог разглядеть, но мне показалось, что мы едем на восток, в направлении мыса Сафранье.

– Почему вы так со мной поступаете?

– Сказано тебе, закрой рот!

Я насквозь промок от дождя и пота, коленки позорно тряслись, сердце выпрыгивало из грудной клетки. Я был полумертв от страха, но даже животный страх не мог побороть жгучего желания понять, что происходит.

– Это вы первым увидели фотографии из старой камеры, да? Вы, а не Матильда!

Он злобно рассмеялся.

– Я увидел их в Фейсбуке, представь себе! Америкашка из Алабамы нашел меня по первой фотографии: Матильда и я перед магазином в день, когда я подарил ей этот фотоаппарат на шестнадцатилетие!

Я закрыл глаза, пытаясь восстановить последовательность событий. Получалось, что Одибер стал архитектором запоздалой мести за убийство дочери, зятя и внука. Но я не улавливал, зачем он вовлек в эту вендетту внучку. Я поделился с ним своим недоумением, он повернул голову и принялся с пеной на губах сыпать оскорблениями:

– Ты воображаешь, что я не старался ее защитить, сопляк, недоносок? Я не показывал ей фотографий. Я отправил их только Патрису Вернею, ее деду по отцу.

В голове у меня мутилось, но я вспомнил, что наталкивался на имя отца Александра в своих ночных изысканиях. Патрис Верней, бывший крупный полицейский чин, заместитель директора уголовной полиции, исполнявший в момент кровавой драмы обязанности советника министра внутренних дел! Потом, при премьерстве Жоспена, его уволили, но когда главным полицейским Франции стал Саркози, старший Верней достиг пика своей карьеры.

– Нас с Патрисом связывает общая боль, – продолжил книготорговец, немного успокоившись. – Убийцы Александра, Софии и Тео прикончили и нас. Вернее, наша жизнь продолжилась, но уже без нас. В 2002 году жена Патриса от горя наложила на себя руки. Анита, моя жена, до самого конца сохраняла хладнокровие, но перед смертью, лежа на больничной койке, она не уставала твердить мне, как ей жаль, что никто так и не добрался до убийц наших детей.

Костяшки его пальцев на руле побелели, он производил впечатление человека, разговаривающего с самим собой. В его голосе слышалась сдерживаемая из последних сил ярость, готовая вырваться наружу.

– Когда я получил эти фотографии и показал их Патрису, мы с ним сразу решили, что это дар Бога – или дьявола, – который поможет нам отомстить. Патрис передал фотографии двоих негодяев бывшим сотрудникам уголовной полиции, и те их быстро опознали.

Я не переставал извиваться в попытках освободить руки, но от моих стараний не было никакого проку.

– Ясное дело, мы решили не посвящать в наш план Матильду, – продолжил книготорговец. – Мы поделили обязанности между собой. Патрис занялся Амрани, а я заманил на остров Шапюи, выдав себя за представителя семьи Гальинари.

Одибер так увлекся рассказом, что принялся смаковать дальнейшее:

– Я ждал, пока потаскуха сойдет с парома. Лил такой же ливень, как сейчас. Я оглушил ее в машине и затащил в подвал…

2

Только сейчас я понял, как недооценивал Одибера. Он только притворялся старым провинциальным учителем, а на самом деле был хладнокровным убийцей. Они с Патрисом Вернеем договорились снимать допросы на камеру, чтобы потом обменяться видеозаписями.

– В подвале, – продолжил он, – я с наслаждением пустил ей кровушку. Но это было слишком слабой карой за причиненные ею страдания.

Угораздило же меня так вляпаться! Почему я не послушался Натана?

– Под пыткой она назвала Фаулза.

– Вы думаете, что это Фаулз убил Вернеев? – спросил я.

– Ничего такого я не думаю. Наверное, стерва Шапюи назвала эту фамилию просто так, ведь дело происходило на острове, где она звучит через слово. Я считаю, что виновны эти два подонка, которым следовало бы сдохнуть в тюрьме. Но в конце концов они получили по заслугам. Если бы я мог убить их во второй раз, то с удовольствием это сделал бы.

– Аполлин и Карим мертвы, значит, дело закрыто.

– Я считал так же, но упрямец Патрис был другого мнения. Ему приспичило допросить самого Фаулза, да вот беда, он умер, не успев осуществить свое желание.

– Патрис Верней умер?

Одибер дьявольски расхохотался.

– Две недели назад, от рака желудка. Прежде чем испустить дух, этот болван не нашел ничего лучше, чем послать Матильде флешку с теми самыми снимками, а также с видезаписями нашего «следствия».

Наконец-то кусочки головоломки встали на свои места, собрав воедино головокружительный сценарий событий.

– Матильду потрясли фотографии со дня рождения брата. Восемнадцать лет она гнала от себя воспоминания о том, что присутствовала при гибели всей своей семьи. Она все забыла!

– Как-то не верится…

– Мне плевать, верится тебе или нет. Правда есть правда. Десять дней назад Матильда нагрянула ко мне сама не своя, прямо бесноватая, горящая жаждой мести. Патрис разболтал ей, что труп Аполлин хранится у меня в морозильнике.

– Так это она распяла труп на самом старом эвкалипте Бомона?

Я увидел в зеркальце заднего вида утвердительный кивок Одибера.

– Зачем?!

– Чтобы остров заблокировали, зачем же еще! Чтобы Натан Фаулз не сбежал, чтобы заставить его признать вину.

– Вы только что сказали, что не верите, что это было его рук дело!

– Я не верю, а она верит. Мой долг – защитить внучку.

– Как же вы намерены ее защищать?

Книготорговец не ответил. Я видел в окно, как мы оставляем позади пляж «Серебряная бухта». Сердце забилось еще отчаяннее. Куда он меня везет?

– Я только что видел, как вы отправили письмо. Кому, о чем?

– Ха-ха, какой зоркий сосунок! Это мои признательные показания, я отправил их в комиссариат полиции Тулона. Я написал, что убил Аполлин и Фаулза.

Так вот зачем мы едем на виллу «Южный Крест»! До мыса Сафранье оставалось меньше километра. Одибер задумал расправиться с Фаулзом!

– Понимаешь, я должен опередить Матильду. Не хватало, чтобы она сама его прикончила!

– Я-то тут при чем?

– Ты просто оказался в неудачном месте в неудачное время. «Сопутствующий ущерб» – так это называется. Вот смеху-то!

Я должен был что-то предпринять, чтобы не позволить совершиться этому безумию. Мне не осталось ничего другого, кроме как со всей силы ударить связанными ногами в спинку водительского кресла. Мое нападение застигло Одибера врасплох. Он вскрикнул, оглянулся – и получил второй удар, в голову.

– Ах ты, мерзкий червяк, сейчас я тебя…

Машина резко вильнула в сторону. По железной крыше тарахтел дождь, снаружи был форменный потоп, мне казалось, что машина – лодка, швыряемая волнами.

– Ты горько пожалеешь! – рявкнул мой патрон, хватая с соседнего сиденья свою кочергу.

Я думал, что он не потерял управление, но в следующий момент старенький «Рено» пробил заграждение и стал падать в пустоту.

3

Я не думал, что смерть так близка, и совершенно к ней не подготовился. На протяжении тех секунд, что машина летела вниз, я не переставал надеяться на чудо, благодаря которому меня минует страшная развязка. Ведь жизнь – это роман. Ни один автор не убьет рассказчика так задолго до развязки.

У этого мгновения нет ни вкуса смерти, ни вкуса страха. Я не смотрю со стократным ускорением фильм о своей жизни; замедленного воспроизведения, как в сцене автокатастрофы в фильме «Мелочи жизни» с Мишелем Пиколи, тоже не происходит.

Зато меня посещает странная мысль. Вернее, воспоминание о признании, которое я услышал недавно от своего отца. То было внезапное удивительное откровение. Он сказал, что ребенком я наполнял его жизнь светом. «Когда ты был маленьким, мы столько всего придумывали вместе!» Он не преувеличивал. Я помню наши прогулки в лесу, походы по музеям, на театральные постановки, помню, как мы собирали конструктор, что-то мастерили. Да разве только это! По утрам он отводил меня в школу и каждый раз по пути что-нибудь рассказывал: исторический экскурс, анекдот из жизни знаменитых актеров, грамматическое правило, просто маленький урок из жизни. До сих пор в моих ушах звучит его голос:

«Сказуемое прошедшего времени третьего лица согласуется в роде с подлежащим. Пример: он шел/она шла». «Свой чистейший синий цвет, запатентованный как l’International Klein Blue, Ив Кляйн создал, насмотревшись на небо Лазурного Берега». «Математический знак деления можно заменить знаком дроби». «Весной 1792 года, за несколько месяцев до того, как ему отрубили голову, Людовик XVI предложил заменить прямое лезвие гильотины на косое из соображений повышения ее эффективности». «В самом длинном предложении в «Поисках утраченного времени» Пруста восемьсот пятьдесят шесть слов, в самом знаменитом – шесть («Уже давно я рано ложился спать»), в самом коротком – два («Он посмотрел»), в самом красивом – семь («Любишь только то, чем не полностью владеешь»). «Слово «спрут» ввел во французский язык Виктор Гюго, впервые употребивший его в своем романе «Труженики моря». «Сумма двух последовательных чисел равна разнице их квадратов: 6+7 = 13 = 7^2 – 6^2…»

То были радостные, но немного церемонные моменты; думаю, все, что я узнавал в такие утра, навсегда врезалось мне в память. И вот однажды – мне было лет одиннадцать – отец с глубокой грустью сообщил, что уже передал мне все свои знания, остальное мне придется узнавать из книг. Сначала я не поверил, но из наших отношений быстро ушла прежняя близость.

Отца не оставлял навязчивый страх меня потерять: что я разобьюсь на машине, заболею, буду похищен во время прогулки в парке каким-нибудь психом… Но в конце концов нас с ним развели книги. Книги, достоинства которых он сам так мне расхваливал.

Я не сразу понял, что книги не всегда несут раскрепощение. Еще они – разлучницы. Книги не только живут внутри стен, но и сами громоздят стены. Чаще, чем мы думаем, книги ранят, ломают, убивают. Книги – обманчивые светила. Прямо как хорошенькая мордашка Жоанны Павловски, занявшей третье место в конкурсе красоты на звание «Мисс Иль-де-Франс» в 2014 году.

Перед тем как машина врезалась в скалу, меня посетило последнее воспоминание. Иногда, когда отец боялся, что мы опоздаем в школу, мы преодолевали последние двести метров бегом. «Знаешь, Рафа, – сказал он мне несколько месяцев назад, закуривая сигарету – он всегда докуривал их до самого фильтра, – когда я о тебе думаю, в моей памяти всегда встает одна и та же картинка. Весна, тебе лет пять-шесть, солнышко одновременно с дождиком. Мы бежим под дождем, чтобы ты не опоздал в школу. Бежим оба, бок о бок, рука в руке, под струями дождя.

Свет у тебя в глазах…

Твой заливистый смех…

Полное равновесие жизни».

12

Изменчивый лик

Правду говорить трудно, потому что она всего одна, но живая, и порой у нее изменчивый лик.

Франц Кафка. Письма к Милене

1

Матильда заявилась к Фаулзу вооруженная – с помповым ружьем наперевес. Волосы у нее были мокрые, лицо без косметики, со следами бессонной ночи. Вместо платьица в цветочек на ней были обтрепанные джинсы и стеганая куртка с капюшоном.

– Игре конец, Натан!

С этими словами она ворвалась в гостиную. Фаулз сидел за столом, впившись взглядом в ноутбук Грегуара Одибера.

– Возможно, – спокойно отозвался он. – Только ее правила диктуешь не ты одна.

– А ведь это я прибила труп Шапюи к дереву!

– С какой целью?

– Без такой кощунственной постановки власти не устроили бы блокады острова, помешавшей вам удрать.

– Это было бесполезно. С какой стати мне удирать?

– Из страха, что я вас убью. Из страха разоблачения перед всем миром ваших мелких подлых тайн.

– Насчет подлых тайн ты бы помалкивала.

В подтверждение своих слов Фаулз повернул ноутбук экраном к Матильде, чтобы она увидела снимки, сделанные в день рождения брата.

– Все всегда думали, что дочь Вернеев готовилась к экзаменам в Нормандии. Но это был обман. Ты тоже присутствовала при трагедии. Тяжко жить с такой тайной, да?

Матильда с понурым видом присела на край столика, положив рядом оружие.

– Тяжко, но не по тем причинам, которые вы воображаете…

– Может, объяснишь?

– В начале июня я действительно готовилась к выпускным экзаменам с подругой Айрис, в доме ее родителей в Онфлере. Взрослые заглядывали туда на выходные, но в будни мы оставались вдвоем. Сначала мы серьезно готовились, но утром 11 июня я предложила сделать перерыв.

– Тебе захотелось побывать на дне рождении у брата?

– Да, я не могла этого пропустить. Уже несколько месяцев я замечала, что Тео сильно изменился. Раньше он был полным жизни весельчаком, а потом помрачнел, у него завелись какие-то странные мысли. Мне хотелось продемонстрировать ему свою любовь, показать, что я всегда готова ему помочь.

Матильда говорила ровным голосом, видно было, что эта исповедь – часть плана: раскопать истину – всю, без остатка, – забираясь в закоулки памяти. Любой, в том числе ее собственной.

– Айрис сказала, что если я поеду в Париж, то она проведет выходные с нормандскими кузинами. Я предупредила родителей и попросила их не говорить Тео о моем приезде, пусть будет сюрприз. Доехала с Айрис на автобусе до Гавра, там села в поезд и приехала на вокзал Сен-Лазар. Было солнечно, я прошлась по Елисейским Полям, искала подарок для Тео, который его всерьез порадовал бы. В конце концов я остановилась на футболке французской команды. Потом села на девятую линию метро и поехала в XVI округ, на станцию Ла-Мюэт. В 6 часов вечера я пришла, но в квартире было пусто. Мама и Тео ехали из Солони, отец как всегда еще не вернулся с работы. Я позвонила матери и предложила зайти за заказанными блюдами и в кондитерскую за пирожными.

Фаулз невозмутимо слушал ее версию того жуткого вечера. Двадцать лет он жил с уверенностью, что только он обладает всеми ответами на вопросы по делу Вернеев. Теперь выяснялось, что это далеко не так.

– Получился чудесный день рождения, – продолжила Матильда. – Тео был в восторге, и мне больше ни до чего не было дела. У вас есть братья и сестры, Фаулз?

Писатель отрицательно помотал головой.

– Не знаю, как развивались бы наши отношения дальше, но в том возрасте Тео души во мне не чаял, и это было взаимно. Я улавливала его хрупкость и чувствовала обязанность его защитить. После матча мы отпраздновали победу, потом Тео уснул на диване. Часов в одиннадцать я отвела его, полусонного, в постель и немного с ним посидела, как иногда делала, а потом ушла к себе. Я тоже устала и легла с книгой. Из кухни доносились негромкие голоса родителей, потом отец позвонил моему деду и обсудил с ним футбольный матч. В конце концов я уснула с «Воспитанием чувств» в руках.

Матильда надолго умолкла. Слышались только стук дождя по оконным стеклам да треск поленьев в камине. Рассказчице было нелегко продолжить, но тянуть и стыдиться уже не было смысла. Набравшись храбрости, она выпалила остальное. Это был уже не диалог, а падение в бездонную яму, выкарабкаться из которой невредимой было, похоже, невозможно.

2

Я уснула с Флобером в руках, а пробуждение вышло, как в «Заводном апельсине»: дом от фундамента до крыши содрогнулся от выстрела. На моем будильнике было 23.47. Я проспала совсем недолго, и это был самый жуткий подъем всей моей жизни. Невзирая на опасность, я выскочила босиком из своей комнаты. В коридоре лежало в луже крови тело отца. Это было невыносимое зрелище: ему выстрелили в упор прямо в лицо, стены были забрызганы кровью и мозгом… Я не успела даже вскрикнуть: над ухом у меня грохнул второй выстрел, и в дверях кухни упала мама. Я едва не помешалась от ужаса. Безумие стало бы спасением от животного страха.

В такой ситуации мозг отказывается повиноваться логике. Первым моим побуждением было кинуться обратно в свою комнату. Не более чем за три секунды я там заперлась, а потом спохватилась, что забыла про Тео. Когда я снова вышла в коридор, тишину разорвал третий выстрел, и брат с пулей в спине рухнул почти что мне на руки.

Инстинкт самосохранения загнал меня под кровать. Свет в спальне был потушен, но дверь осталась приоткрыта. В щель я видела тело своего братика Тео, его футболка превратилась в одно кровавое пятно.

Я крепко зажмурилась, стиснула зубы, заткнула уши. Чтобы ничего не видеть, не кричать, ничего не слышать. Не знаю, сколько времени я пролежала не дыша: тридцать секунд, две минуты, пять минут? Открыв глаза, я увидела в своей комнате мужчину. Из-под кровати я разглядела только его обувь – каштановые кожаные сапоги. Несколько секунд он стоял неподвижно, не делая попыток меня найти. Я решила, что он не знает, что я дома. Потом он развернулся и исчез. Я пролежала еще несколько минут как в параличе, неспособная шелохнуться. Из оцепенения меня вывело завывание полицейской сирены. Среди моих ключей был ключ от люка, ведущего на крышу. Через этот люк я и сбежала. Прибытие полиции должно было принести мне какое-то облегчение, но вышло наоборот.

Дальнейшее я помню очень смутно. Наверное, я действовала как автомат. Дошла в темноте до вокзала Сен-Лазар и первым же поездом уехала в Нормандию, в Онфлер. Айрис еще не было дома. Когда она вернулась, у меня нашлись силы ее обмануть. Я наврала, что после ее отъезда меня разбила мигрень и в Париж я не ездила. Она поверила, я была бледная как смерть, она даже вызвала мне врача. Врач явился одновременно с полицией из Гавра и моим дедом. От него я официально узнала о расправе над моими родителями и братом. Я перестала что-либо соображать и потеряла сознание.

Очнулась я через два дня, ничего не помня о том вечере. Я искренне верила, что родителей и Тео убили в мое отсутствие. Со стороны в это трудно поверить, но было именно так. Восемнадцать лет я провела в состоянии настоящей амнезии. Очевидно, это было единственное решение, найденное моим подсознанием, чтобы я могла жить дальше. Я и до убийства жила в постоянной тревоге, а травматический шок вызвал резкий сбой. Инстинкт самосохранения отключил память от чувств. Я годами ощущала, что что-то не так, и мучилась, объясняя это, отчасти ошибочно, утратой семьи. Я прогнала эти воспоминания, но они продолжали гнить у меня внутри, давить невидимой тяжестью.

Пелену моего неведения рассеяла смерть деда две недели назад. Патрис Верней распорядился, чтобы после его смерти мне вручили большой конверт с письмом, где он выражал убежденность, что настоящим виновником этих убийств были вы. Он признался, что его пожирает рак, иначе он сам до вас добрался бы и свел бы с вами счеты. К письму прилагалась флешка с видео допросов Шапюи и Амрани и ВСЕ фотографии из камеры, утопленной на Гавайях. Фотографии, свидетельствовавшие о том, что в тот ужасный вечер я находилась дома, сыграли роль отмычки: воспоминания брызнули фонтаном. Память возвращалась бурно, не щадя меня, наполняя чувством вины, стыда, ярости. Я захлебывалась, казалось, этому не будет конца. Так происходит, наверное, при прорыве железобетонной плотины, когда в долину сходит катастрофический сель.

Я пережила настоящую декомпенсацию: мне хотелось орать, исчезнуть, я нырнула в прошлое. Это нисколько не стало освобождением, наоборот, я умирала от страха. От этого взрыва я снова погрузилась в ужас. Преследовавшие меня картины, звуки, запахи были настолько четкими и жесткими, что я была готова поверить, что снова переживаю ту ночь, причем с удесятеренной интенсивностью: оглушительные выстрелы, брызги крови, вопли, ошметки мозга на стенах, ужас от зрелища падающего у моих ног Тео. Что за преступление я совершила, чем заслужила эту кару – во второй раз переживать весь этот ад?

3

В лицо Анджело Агостини брызнула струйка мочи. С невозмутимостью, делающей честь полицейскому с острова Бомон, он поменял подгузник своей дочери Ливии. Когда он ее укладывал, зазвонил мобильный телефон. Это был Жак Бартолетти, местный аптекарь, решивший сообщить о происшествии, свидетелем которого стал. С утра пораньше, воспользовавшись снятием блокады, старина Барто вышел в море на своей лодочке поудить ставриду-сериолу, скумбрию и серую дораду. Увы, дождь и ветер заставили его прекратить это занятие раньше, чем он планировал. Обойдя мыс Сафранье, он увидел, как какой-то автомобиль съезжает с дороги и падает со скалы вниз. Бартолетти в панике оповестил об аварии береговую охрану и теперь хотел узнать у полицейского, есть ли новости.

Анджело ответил, что ничего не знает. Повесив трубку – и не обращая внимания на молоко, отрыгнутое Ливией на его майку, уже пахнувшую мочой, – он позвонил спасателям, чтобы убедиться, что они в курсе дела. Но телефон пожарной службы не отвечал, как и подполковник Бенаси, главный на острове борец с огненной стихией. Обеспокоенный Анджело решил выехать на место событий лично. Обстановка была не лучшей: это была неделя его дежурства, а тучи неуклонно сгущались: во‐первых, его сын Лука слег с ангиной, во‐вторых, погода так испортилась, что дороги стали опасными.

Вот каторга!.. Анджело ласково разбудил Луку и помог ему одеться во все теплое. С дочерью и сыном на руках – вместе ребятня тянула на добрую тонну! – Анджело выбрался через внутреннюю дверь в гараж. Луку он устроил в коробе своего грузового трехколесного трипортера, детское сиденье Ливии укрепил на пассажирском кресле. До мыса Сафранье было всего три километра от прованской виллы, построенной им самим на участке, полученном в наследство от родителей; Полин, его бывшая жена, находила этот дом маленьким, неудачно расположенным, зажатым между скалами и мрачным.

– Едем не торопясь, ребятки.

Анджело увидел в зеркале заднего вида высунутый большой палец сына. Трипортер с трудом преодолевал серпантин, ведущий на главную дорогу. Из-за дождя покрытие сделалось скользким, наклонные участки приходилось преодолевать с натугой, чуть ли не ползком. Анджело клял себя на чем свет стоит из-за того, что подвергает опасности детей. Выкатившись на финишную прямую, он перевел дух. Но оказалось, что еще не все опасности остались позади. Гроза обрушилась на остров с небывалой силой. Это стихийное буйство всегда вызывало у Анджело трепет. Его остров, обычно такой гостеприимный, становился в грозу очень неприветливым, даже угрюмым, как будто обнажал угрозу, таившуюся в каждом его обитателе.

Трипортер вилял, дождь бил по стеклам. Малышка голосила, Луке тоже, наверное, было не по себе. За пляжем «Серебряная бухта», на повороте, путь им преградила сломанная порывом ветра большая сосновая ветка. Анджело остановил свою колымагу на обочине, велел сыну посторожить сестру и отправился расчищать дорогу.

Под проливным дождем полицейский не без труда отволок в сторону ветку и прочие помехи проезду и уже собирался тронуться с места, когда вдруг увидел в полусотне метров от себя, на пересечении дороги с тропой Ботаников, пожарную машину. Подъехав к ней, он велел Луке сидеть смирно и заторопился к пожарным. Он здорово промок, вода лилась за ворот его свитера и стекала по спине. Внизу виднелись очертания разбившейся машины, опознать которую на расстоянии он не сумел.

Из тумана выплыла внушительная фигура – подполковник Наджиб Бенаси, командир пожарных Бомона.

– Привет, Анджело.

Они пожали друг другу руки.

– Машина принадлежит нашему книготорговцу, – сказал Бенаси, опережая вопрос.

– Грегуару Одиберу?

Пожарный кивнул.

– Он был не один. С ним ехал молодой помощник.

– Рафаэль?

– Да, Рафаэль Батай, – подтвердил Бенаси, заглянув в свои записи.

Потом, помолчав, он указал на группу своих подчиненных.

– Сейчас их поднимают наверх. Оба погибли.

БЕДНЫЙ ПАРЕНЕК!

Эта новость стала для Анджело ударом: снятие блокады будто стало причиной череды несчастий. Увидев выражение тягостного недоумения на лице главного пожарного, он спросил:

– Неужели это не все?

Подполковник, помолчав, поделился своим изумлением:

– Видишь ли, какая странность: у парня были связаны руки и ноги…

– Чем связаны?

– Эластичными шнурами.

4

Буря продолжала неистовствовать. Матильда уже завершила свой рассказ и теперь молча направила на Фаулза свое помповое ружье. Писатель стоял перед застекленным эркером, сцепив за спиной руки, и наблюдал за страдальчески сгибающимися на ветру, готовыми переломиться соснами. Когда молчание затянулось, он спокойно повернулся и спросил:

– Если я правильно понял, ты тоже считаешь меня убийцей твоей семьи?

– Аполлин уверенно вас опознала: она видела вас на подземной парковке. А я, лежа под кроватью, хорошо рассмотрела вашу обувь. Поэтому ответ утвердительный: да, я думаю, что это сделали вы.

Фаулз выслушал ее, не проявляя желания спорить. Немного подумав, он спросил, обращаясь, скорее, к самому себе:

– Каков же мог быть мой мотив?

– Ваш мотив? Очень просто: вы были любовником моей матери.

Писатель не скрыл удивления:

– Абсурд. Я не был с ней знаком.

– Тем не менее вы писали ей письма. Недавно они к вам вернулись.

И Матильда указала стволом ружья на пачку перевязанных лентой писем на краю стола.

– Как они к тебе попали? – перешел в контрнаступление писатель.

Матильда опять углубилась в прошлое, в тот вечер, события которого за считаные часы перевернули судьбы столь многих людей.

– Вечером 11 июня 2000 года, перед началом праздничного ужина, я переоделась: нашла в шкафу симпатичное платье, но к нему не было туфель. По своему обыкновению, я порылась в гардеробе матери, у нее было больше сотни туфель на высоких каблуках. В одной из обувных коробок я наткнулась на эти письма и просмотрела их. Они вызвали у меня противоречивые чувства. Во-первых, то, что у моей матери есть любовник, вызвало у меня шок, а во‐вторых, я невольно испытала зависть: мужчина писал ей так поэтично, так пылко!

– И ты хранила эти письма двадцать лет?

– Чтобы прочитать их все, я унесла содержимое коробки к себе в комнату и спрятала в рюкзаке, дав себе слово изучить письма, когда останусь одна в доме, и вернуть на место. После трагедии я забыла и о письмах, и о месте, куда их засунула. Мой дед по отцу, у которого я потом жила, куда-то их спрятал вместе с множеством других предметов, которые могли бы напомнить мне о случившемся. Но сам Патрис Верней всегда о них помнил, после откровений Аполлин связал их с вами и прислал мне вместе с флешкой. Нет никаких сомнений, что это ваш почерк, да и подпись всюду ваша.

– Да, письма мои, но что заставляет тебя считать, что я писал их твоей матери?

– Они адресованы S. Мою мать звали София, я нашла их в ее спальне. Неужели вы посмеете утверждать, что не видите никакой связи?

Вместо прямого ответа Фаулз сделал другой ход:

– Зачем ты сюда пожаловала? Чтобы меня убить?

– Не так быстро. Сначала я хочу преподнести вам подарок.

Она вынула из кармана и положила на стол круглый предмет. Сначала Фаулз принял его за моток черной изоляционной ленты, потом сообразил, что это лента для пишущей машинки.

Матильда подошла к этажерке, сняла с полки «Оливетти» и поставила на стол.

– Мне нужны полные признательные показания, Фаулз.

– Показания?..

– Прежде чем вас прикончить, я хочу, чтобы вы оставили письменный след.

– След чего?

– Я хочу, чтобы все узнали, что вы совершили. Хочу, чтобы все уяснили: Натан Фаулз – убийца. Поверьте, вам не выситься в будущем на почетном пьедестале!

Он покосился на пишущую машинку, поднял на нее глаза и попытался возразить:

– Будь я даже убийцей, против моих книг ты бессильна.

– Знаю, нынче очень модно разделять человека и художника: некто вытворял чудовищные вещи, но остается гениальным художником. Не обессудьте, но я рассуждаю по-другому.

– Здесь можно спорить до посинения. Сам художник, предположим, смертен, но произведение искусства тебе не убить.

– А по-моему, ваши книги переоценивают.

– Не в том дело. В глубине души ты сознаешь мою правоту.

– Из глубины моей души так и рвется желание всадить в вас пару пуль, Натан Фаулз.

Она вдруг нанесла ему жестокий удар прикладом в почки и заставила сесть. Фаулз упал в кресло и крепко стиснул зубы.

– Думаешь убить человека – это так просто? Думаешь, твои совпадающие улики наделяют тебя правом отправить меня на тот свет? Всего лишь потому, что тебе это взбрело в голову?

– Ваша правда, у вас есть право на защиту. Предоставляю вам возможность выступить в роли адвоката: валяйте, оправдывайтесь! Вы так любите повторять в интервью: «С детских лет я воевал одним и тем же оружием: старой погрызенной ручкой и блокнотом со страницами в клеточку». Я расширяю ваш арсенал: вот вам пишущая машинка, пачка бумаги и полчаса времени.

– Чего тебе, собственно, нужно?

Матильда прибегла к последнему доводу: приставила к виску писателя ствол.

– Правды! – крикнула она.

– Ты решила, что правда позволит тебе обнулить прошлое, перестать терзаться, все начать сначала? – бесстрашно проговорил он. – Как мне ни жаль, но это иллюзия.

– Сама разберусь.

– Правды не существует, Матильда! Вернее, она существует, но она подвижна, она живая, она непрерывно меняется.

– Мне осточертели ваши софизмы, Фаулз.

– Хочешь ты этого или нет, человечество неделимо. Мы находимся в серой, нестабильной зоне, где лучший из людей способен взять и совершить наихудшую гадость. Зачем тебе взваливать на себя такую ношу – правду, с которой ты не сумеешь жить? Тебе хочется брызнуть на открытую рану кислотой?

– Я не нуждаюсь в защите. Без вашей я, по крайней мере, обойдусь, – фыркнула она и указала на пишущую машинку. – За дело! Хватит тянуть. Изложите вашу версию: никаких завитушек, только голые факты. Без стилистических ухищрений, без поэзии, без отступлений, без напыщенности. Текст нужен мне через полчаса.

– Нет, я не…

От еще одного удара прикладом он сдался, скорчил от боли гримасу и медленно заправил ленту в машинку.

Что ж, если уже сегодня ему суждено умереть, пусть это будет смерть за пишущей машинкой. Здесь он был на своем месте. Здесь ему всегда было лучше всего. Спасать свою шкуру, щелкая по клавиатуре, – вызов, который он способен принять.

Для разогрева он настукал первое пришедшее в голову – фразу из Жоржа Сименона, своего учителя, показавшуюся ему наиболее соответствующей положению: «До чего меняется жизнь, когда сначала ее проживешь, а потом разберешь по косточкам».

От прикосновения пальцев к клавишам после двадцатилетнего перерыва его пробила дрожь. Ему очень этого не хватало, но он расстался с писательством не по своей воле. Воля бывает бессильна, когда к виску приставляют ствол.

«Я познакомился с Суазик Ле Гаррек весной 1996 года в самолете, летевшем из Нью-Йорка в Париж. Она сидела рядом со мной, у иллюминатора, погруженная в чтение моего романа».

Лиха беда начало! Он немного поколебался, бросил напоследок на Матильду взгляд, говоривший: «Еще есть время остановиться, не срывать чеку с гранаты, от взрыва которой погибнем мы оба».

Но ответный взгляд Матильды говорил одно: «Швырните наконец вашу гранату, Фаулз. Брызните вашей кислотой…»

13

Мисс Сараево

До чего меняется жизнь, когда сначала ее проживешь, а потом разберешь по косточкам!

Жорж Сименон. Голубая комната

Я познакомился с Суазик Ле Гаррек весной 1996 года в самолете, летевшем из Нью-Йорка в Париж. Она сидела рядом со мной, у иллюминатора, погруженная в чтение моего романа. Это был только что вышедший «Американский городок», купленный в аэропорту. Я, не представляясь, поинтересовался, как ей книга, – она уже прочла сотню страниц. Там, над облаками, она преспокойно ответила, что книга ей совершенно не нравится и что она никак не поймет, чем вызвано повальное увлечение этим автором. Я заметил, что Натан Фаулз только что удостоился Пулитцеровской премии, на это она возразила, что ни во что не ставит литературные премии и что все эти триумфальные ленты поперек обложек только их уродуют, хотя задуманы как приманки. Я попробовал произвести на нее впечатление цитатой из Бергсона: «Мы не видим самих вещей, мы чаще всего ограничиваемся наклеенными на них этикетками»[15], но она осталась к ней равнодушна.

Немного попыхтев, я не выдержал и признался, что я и есть Натан Фаулз, но и это не пробило стену ее равнодушия. Что, правда, не помешало нам занять все шесть часов перелета дискуссией. Вернее, это я упорно отвлекал ее своими вопросами от чтения.

Суазик была 30-летним врачом. Мне было 32 года. Она урывками поведала мне свою историю. В 1992 году, отучившись, она подалась в Боснию, к своему тогдашнему бойфренду, оператору телеканала «Антенн‐2». Тогда как раз начиналась осада Сараево, самая протяженная в современных войнах. Ее дружок через несколько недель не то вернулся во Францию, не то поехал освещать другие конфликты. Суазик осталась, стала сотрудничать с работавшими там гуманитарными организациями. На протяжении четырех лет она разделяла тяготы трехсот пятидесяти тысяч горожан, посвящая все силы помощи осажденному городу.

Я не смогу прочесть тебе пространную лекцию, но если ты хочешь что-то понять во всем этом, в моей истории и – рикошетом – в истории твоей семьи, то изволь погрузиться в тогдашнюю реальность – распад Югославии в годы после падения Берлинской стены и исчезновения СССР. После войны маршал Тито объединил бывшее Югославское королевство в коммунистическую федерацию из шести балканских стран: Словении, Хорватии, Черногории, Боснии, Македонии и Сербии. После крушения коммунизма на Балканах произошел всплеск национализма. В условиях растущего напряжения Слободан Милошевич, сильный лидер, гальванизировал идею Великой Сербии, которая объединила бы все сербские меньшинства. Словения, Хорватия, Босния и Македония провозгласили друг за другом независимость, что повлекло череду кровавых конфликтов. На фоне этнических чисток и бессилия ООН война в Боснии вылилась в бойню, унесшую жизни более чем сотни тысяч человек.

К моменту знакомства со мной Суазик была физически и нравственно травмирована сараевской эпопеей, четырьмя годами ужаса, непрерывных бомбежек, голода, холода, свиста пуль, хирургических операций часто без анестезии. Суазик была из тех, кто не мог равнодушно пройти мимо человеческих страданий. Но все это не прошло для нее самой бесследно. Мучения мира – тяжкий груз, способный раздавить того, кто взваливает его себе на плечи.

* * *

Мы приземлились в Руаси в 7 утра, в гнетущем тумане. Попрощавшись, я встал в очередь на такси. Все приводило меня в отчаяние: невозможность снова с ней увидеться, промозглая сырость утра, теснившиеся в небе грязные тучи, которые я воспринимал как единственный горизонт своей жизни. Но какая-то сила заставила меня действовать. Знаешь греческое понятие «кайрос»? Это решающий момент, который нельзя пропустить. Какой бы беспросветной ни была жизнь, небо хотя бы раз предоставляет реальный шанс изменить свою судьбу. «Кайрос» – это способность ухватиться за такую протянутую жизнью соломинку. Вот только момент для этого обычно до обидного скоротечен. И повторных попыток жизнь не обещает. Словом, в то утро я понял, что должно произойти что-то крайне важное. Я ушел из очереди и стал искать Суазик по всему терминалу. В конце концов я нашел ее в очереди на автобус и сообщил, что приглашен на встречу с читателями на один средиземноморский остров. Не хочет ли она отправиться туда со мной? Так прямо и предложил. Порой «кайрос» настигает одновременно двоих: Суазик без колебания согласилась, и мы в тот же день отправились на остров Бомон.

Мы провели на острове две недели и влюбились в него, как влюбились друг в друга. Это было мгновение вне времени, из тех, что подбрасывает порой мерзавка-жизнь, чтобы заставить нас поверить в реальность счастья. Ожерелье из ослепительных, как жемчуг, моментов. Обезумев, я вложил в «Южный Крест» все, что заработал за десяток лет на авторских правах. Упиваясь нашими счастливыми деньками, я воображал, что нашел идеальное место, чтобы растить наших детей. Мне уже виделось, как я пишу здесь свои будущие романы. Но я ошибался.

* * *

Следующие два года мы вели жизнь безупречно гармоничной пары, хоть и не всегда были вместе. Встречаясь, мы отправлялись в Бретань – Суазик была оттуда родом, там жила ее семья, а потом в наше убежище, в «Южный Крест». Возрожденный этой новой любовью, я начал роман, назвав его «Непобедимое лето». Остальное время Суазик посвящала своей гуманитарной деятельности: возвращалась на дорогие ее сердцу Балканы, где сотрудничала с Красным Крестом.

Увы, в том углу мира еще не иссякли ужасы войны. В 1998 году запылало Косово. Извини, придется продолжить лекцию по истории, иначе ты не поймешь произошедшего. Косовская территория – это автономная провинция Сербии, населенная преимущественно албанцами. С конца 80-х годов Милошевич подтачивал ее автономию, потом Сербия решила снова завладеть ею, начав селить там сербов.

Часть косоваров оказалась изгнанной за границу. Организовалось сопротивление – сперва мирное, во главе с Ибрагимом Руговой, «Балканским Ганди», прославившимся отказом от насилия, а потом и вооруженное: возникла Армия освобождения Косово, чей тыл находился в Албании, где она, воспользовавшись крушением режима, завладела большим количеством оружия.

В этой косовской войне, в самом конце декабря 1998 года, погибла Суазик. Из сообщения МИДа, полученного ее родителями следовало, что она сопровождала английского военного фотографа, снимавшего репортаж в тридцати километрах от Приштины, и попала в засаду. Ее тело переправили во Францию и 31 декабря предали земле на маленьком бретонском кладбище Сен-Марин.

* * *

Смерть любимой меня сокрушила. Полгода я прожил затворником, пил запоем, сидел на таблетках. В июне 1999 года я объявил, что прекращаю писать, потому что больше не желаю, чтобы обо мне слышали.

Планета тем временем продолжала крутиться. Весной 1999 года, после нескончаемых проволочек, ООН решилась наконец на вмешательство в Косово, обернувшееся бомбардировками с воздуха. В начале следующего лета сербские силы ушли из Косова, ставшего международным протекторатом под мандатом ООН. В войне погибли пятнадцать тысяч человек, тысячи пропали без вести. Значительная их часть были мирными жителями. И все это творилось в двух часах лета от Парижа.

* * *

Осенью я решил сам побывать на Балканах: сначала в Сараево, потом в Косово. Хотел увидеть места, так много значившие для Суазик, посвятившей им последние годы жизни. Там еще тлели угли раздора. Я встречался с косоварами, босняками, сербами. Это были суровые люди, потерявшие ориентиры за десять лет, проведенных среди огня и хаоса, а теперь пытавшиеся кое-как восстановить нормальную жизнь. Я искал следы Суазик, мне виделся ее призрак то на углу улицы, то в саду, то в лазарете. Призрак не покидал меня, сопровождал мою боль. У меня разрывалось сердце, но иначе было не выжить.

Помимо воли, ведя там и сям разговоры, я накапливал сведения от людей, сталкивавшихся с Суазик накануне ее гибели. Чье-то признание вело к вопросу еще кому-то и так далее. Мало-помалу из разрозненных клочков сплелась паутина, и мой первоначальный скорбный путь превратился в нешуточное расследование обстоятельств, стоивших Суазик жизни. Я давно не выполнял ничьих заданий, но не утратил со времен участия в гуманитарных проектах рефлексы и хватку. Оставались кое-какие связи, а главное, я располагал временем.

* * *

Я бесконечно ломал голову над вопросом, что делала Суазик в компании молодого журналиста «Гардиан». Его звали Тимоти Меркурио. Мысль о любовной связи я решительно отметал, к тому же узнал потом, что Меркурио был открытым геем. Но и в то, что они очутились в таких опасных местах случайно, мне не верилось. Суазик владела сербско-хорватским. Вероятнее всего, журналист попросил ее помочь ему в беседах с местными жителями. До меня доходили слухи, что Меркурио расследовал деятельность «Дома дьявола», албанской фермы, превращенной в центр содержания заключенных и торговли человеческими органами.

Существование в Албании косовских центров содержания заключенных не было сенсацией. Албания служила тыловой базой для Армии освобождения Косово, устраивавшей там свои концентрационные лагеря. Но «Дом дьявола» был структурой иного рода. По слухам, туда свозили заключенных – в основном сербов, но также и албанцев, обвиненных в сотрудничестве с Сербией, – которых сортировали по медицинским критериям. После этой мрачной селекции некоторых убивали выстрелом в голову для изъятия органов. Поговаривали, что этим бесчеловечным бизнесом заправляет «Кучедра» – тайная мафиозная организация.

* * *

Я не знал, как относиться к этим слухам. Сперва они казались мне безумными, ведь тогда не переводились преувеличенные россказни, призванные дискредитировать ту или иную сторону. Тем не менее я решил сам довести до конца затеянное Меркурио и Суазик расследование – кому, как не мне, этим заняться? В то время в бывшей Югославии насчитывались десятки тысяч пропавших без вести. Доказательства быстро улетучивались, люди боялись открывать рот. Тем не менее я не собирался отступать, и чем дальше, тем меньше у меня оставалось сомнений в существовании «Дома дьявола».

Постепенно я очертил круг потенциальных свидетелей торговли человеческими органами, но стоило перейти к подробностям, как у них исчезала охота говорить. Многие, с кем я встречался, были крестьянами и мелкими ремесленниками, люди из «Кучедры» насмерть их запугали. Я уже тебе о ней рассказывал, помнишь? Это злобный рогатый дракон из албанского фольклора, дьяволица о девяти языках, с серебряными глазами, с длинным колючим туловищем и двумя огромными крыльями. В народе живет поверье, что Кучедре подавай человеческих жертвоприношений, иначе она изрыгнет огонь и залитую кровью землю пожрет пламя.

В конце концов мое упорство принесло плоды: я набрел на водителя, перевозившего заключенных в Албанию. Казалось, нашей торговле не будет конца, но в итоге он согласился отвезти меня в «Дом дьявола». Так я оказался на заброшенной ферме посреди леса. Я долго бродил там, не находя ничего, за что можно было бы зацепиться. Трудно было поверить, что раньше здесь занимались медицинскими манипуляциями. До ближайшей деревни было десять километров. Деревенские жители были настроены враждебно, стоило мне поднять эту тему, как люди проглатывали язык, настолько боялись мести «Кучедры». Чтобы я от них отвязался, они притворялись, что не могут связать по-английски двух слов.

Я провел там несколько дней. В конце концов жена дорожного рабочего, тронутая моим рассказом и пожалевшая меня, пересказала то, что слышала от мужа. «Дом дьявола» служил всего лишь транзитно-сортировочным пунктом, где заключенных подвергали всевозможным медицинским обследованиям, брали у них анализы крови. Затем выявленных таким способом будущих доноров отвозили в небольшую подпольную клинику «Феникс» в пригороде Истока.

* * *

Следуя указаниям доброй женщины, я нашел клинику «Феникс». Зимой 1999 года она превратилась в развалюху, откуда мародеры вынесли все, что смогли. Остались две-три ржавые койки, какая-то сломанная аппаратура, мусорные корзины, полные пластиковых пакетов, кучи пустых пузырьков из-под лекарств. Все решила встреча с прятавшимся там бродягой, конченым наркоманом. Он назвался Карстеном Кацем, анестезиологом из Австрии, раньше работавшим в клинике. Как позже выяснилось, он был известен под презрительными прозвищами Торговец Песком и Дежурный Аптекарь.

Я пристал к нему с вопросами о клинике, но он был не в том состоянии, чтобы толково отвечать. Он обильно потел, глаза бегали, он извивался от боли. Ради дозы этот безнадежный морфинист был на все готов. Я пообещал раздобыть для него желаемое, отправился в Приштину и стал рыскать там в поисках алкалоидов. Доллары отпирали любые двери, и я нагрузился морфием, как верблюд.

Я вернулся в клинику уже в темноте. Карстен был страшен, как зомби. Он превратил вентиляционный канал в дымоход и развел огонь, подкармливая его картонками. При виде ампул морфия он набросился на меня, как одержимый. Я сам сделал ему инъекцию и долго ждал, пока он хоть немного угомонится. А потом бывший анестезиолог сел за стол и все мне выложил.

Начал он с подтверждения функции «Дома дьявола» как сортировочного пункта, откуда часть заключенных отвозили в клинику «Феникс». Здесь их убивали выстрелом в голову, а органы – чаще всего почки – вырезали для трансплантации. Я не удивился, услышав, что реципиентами были богатые иностранцы, готовые заплатить за операцию 50–100 тысяч долларов. «Бизнес был хорошо отлажен», – продолжил Карстен. Он утверждал, что знает поименно и в лицо боевиков «Кучедры», и троицу их главарей: косовского вояку, албанского мафиози и французского хирурга Александра Вернея. Первые два командовали поимкой и перевозкой заключенных, а твой отец, Матильда, отвечал за всю медицину. Кроме Карстена, он завербовал группу медиков: двух хирургов, турка и румына, и санитара грека. Эти типы были профессионалами, но их верность клятве Гиппократа вызывала сильные сомнения.

По словам Карстена, в клинике «Феникс» провели с полсотни диких операций. Бывало, что почки для пересадки отправляли самолетом за границу. Я выжал австрийца досуха, соблазняя его все новыми ампулами морфия. Торговец Песком настаивал на своем: истинный мозг всего предприятия – Александр Верней, это он все придумал и организовал. Хуже того, Косово было не первой площадкой, где орудовал твой папаша, здесь всего лишь получила развитие хорошо освоенная схема, проверенная им в ходе прежних гуманитарных миссий. Благодаря своей сети информаторов и высокому положению Верней имел доступ к базам данных многих стран. Так он устанавливал контакты с родителями тяжелобольных людей, готовыми платить за органы любые деньги. Все оплачивалось, конечно, наличными или путем банковских переводов в офшоры.

Я достал из кармана пальто очередные две ампулы морфия. Бедняга впился в них безумным взглядом.

«Теперь я хочу, чтобы ты рассказал мне про Тимоти Меркурио».

«Парень из «Гардиан»? – сразу вспомнил он. – Он выслеживал нас не одну неделю. Его вывел на нас информатор, косовский санитар, сотрудничавший с нами на первых порах».

Австриец свернул самокрутку и затянулся так отчаянно, словно от этого зависела его жизнь.

«Боевики «Кучедры» много раз запугивали Меркурио, чтобы заставить его бросить расследование, но журналисту хотелось погеройствовать. Однажды вечером охрана засекла его прямо здесь с камерой наготове. Неосторожность, за которую он жестоко поплатился».

«Он был не один?»

«Нет, при нем была блондинка, ассистентка-переводчица».

«Вы их прикончили?»

«Не мы, сам Верней. Другого выхода не было».

«Как поступили с телами?»

«Отправили в Приштину, чтобы все подумали, что эта парочка попала в засаду. Грустная история, но плакать по ним я не стану. Меркурио хорошо знал, как сильно рискует, если решит сюда сунуться».

* * *

Ты требовала правды, Матильда, ну так получай: твой отец не был блестящим и благородным врачом, за которого себя выдавал. Он был преступником, убийцей, чудовищем с десятками трупов на совести. Он собственными руками убил единственную женщину, которую я любил.

* * *

Я вернулся во Францию с твердым решением расправиться с Александром Вернеем. Но сначала я расшифровал и припрятал все привезенные с Балкан показания. Я проявил и рассортировал все кадры, которые сделал, просмотрел и отредактировал все видеозаписи, долго расследовал прежние преступления твоего отца. Так сформировалось полное, убедительное досье. Я хотел не только убить Вернея, но и предъявить миру доказательства его деяний. Это то самое, что ты собиралась сделать в отношении меня.

Когда была закончена вся подготовительная работа, когда настало время приступить к главному, я стал за ним следить, практически не спуская с него глаз. Я плохо понимал, как делается такая работа. Мне хотелось продлить его мучения, хотелось, чтобы он испил чашу до дна. Но с течением времени я осознал очевидное: задуманная мною месть была слишком милосердной. Убив Вернея, я рисковал представить его жертвой, слишком быстро снять его с Голгофы. Нужно было растянуть его муки.

11 июня 2000 года я пришел в ресторан «Dome» на бульваре Монпарнас, излюбленное место твоего отца, и отдал метрдотелю фотокопию обвинительного досье на Вернея с просьбой вручить его ему. После этого я ускользнул, не замеченный твоим отцом. Мой план состоял в том, чтобы назавтра передать все собранные данные полиции и прессе. Просто я не устоял перед искушением до рвоты его напугать и дать ему несколько часов – пусть успеет представить во всех подробностях свою незавидную дальнейшую участь. Пусть помучается, пусть постепенно поймет, какой силы цунами переломает кости ему самому, погубит жизнь его жене, детям, родителям.

Эти несколько часов я пробездельничал дома. Меня не оставляло ощущение, что Суазик умерла во второй раз.

* * *

– ЗИДАН – ПРЕЗИДЕНТ! ЗИДАН – ПРЕЗИДЕНТ!

Ближе к 11 вечера меня – потного, с раскалывающейся головой – разбудили крики футбольных болельщиков, праздновавших победу французской команды. Я пил несколько часов и теперь плохо соображал. Я мучился тревогой. Какой окажется реакция Вернея, явно одержимого субъекта? На то, что он будет сидеть сложа руки, надежды практически не было. Я сделал шаг, не подумав о последствиях, не позаботившись об участи его жены и двоих детей.

Недоброе предчувствие выгнало меня из дому. Я сразу перешел с шага на бег. Добежав до паркинга Монталамбер, я сел в свою машину, переехал через Сену и помчался к саду Ренела. На бульваре Босежур, перед домом твоих родителей, я сразу понял, что дела плохи. Электрические ворота подземного гаража были открыты. Я заехал внутрь и выскочил из «Порше».

События резко ускорились. Пока я ждал лифта, сверху донеслось два выстрела. Я помчался по лестнице на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки. Дверь вашей квартиры была приоткрыта, я вошел и напоролся на твоего отца, вооруженного помповым ружьем. Пол и стены прихожей были забрызганы кровью. Я увидел в коридоре два трупа: твоей матери и брата. Следующей в его списке была ты. Как многих других до него, твоего отца обуяла жажда убивать: он расправлялся со своей семьей, прежде чем убить себя. Я набросился на него, пытаясь разоружить. Мы дрались на полу, раздался выстрел, пуля размозжила ему голову.

Так, сам того не зная, я спас тебе жизнь.

14

Двое беглецов из небытия

Ад пуст,

все дьяволы сюда слетелись.

Уильям Шекспир. Буря

1

Комнату озарили ослепительные вспышки молнии, за ними последовали громовые раскаты. Матильда, сидя за столом в гостиной, завершала чтение признаний Натана Фаулза. После этого мучительного испытания ей казалось, что она больше не сможет дышать, как будто из комнаты выкачали весь кислород и ей грозит удушье.

В подтверждение написанного Фаулз вынул из шкафа три пухлые папки, громоздившиеся теперь рядом с машинописными страницами.

Перед глазами Матильды лежали неопровержимые доказательства чудовищных злодеяний ее отца. Она требовала правды, но правда оказалась настолько невыносимой, что пол у нее под ногами встал дыбом, сердце колотилось с такой скоростью, что едва не лопались сосуды. Фаулз предупреждал, что кислота будет очень едкой. Он не только сдержал слово, но и плеснул кислотой прямо ей в глаза.

Весь ее гнев был направлен на саму себя. Как она могла прожить столько лет совершенно слепой? Ни в юности, ни позже, после смерти родителей, она всерьез не интересовалась происхождением семейных денег. Квартира площадью 200 квадратных метров на бульваре Босежур, шале в Валь д’Изер, летний дом на мысе Антиб, отцовская коллекция часов, материнские наряды, не помещавшиеся в гардеробной размером с немаленькую квартиру… Она, журналистка, расследовавшая делишки политиков, заподозренных в растрате общественных средств, случаи уклонения от уплаты налогов, аморальные поступки крупных безнесменов, – она ни разу не сообразила покопаться у себя под носом! Вечная история про соломинку в чужом глазу и про бревно в собственном!

Она увидела через окно стоящего на балконе Фаулза. Защищенный от дождя деревянными планками козырька, он неподвижно смотрел на горизонт. Рядом с ним нес караул верный Бранко. Матильда потянулась за помповым ружьем, которое положила на время чтения на стол. Приклад из орешника, страшная рогатая Кучедра на стальном цевье… Теперь она знала, что это то самое ружье, расстрелявшее ее родных.

«Что дальше?» – спросила себя Матильда.

Для завершения картины напрашивалась пуля в висок. Сейчас это воспринималось как облегчение, избавление. Бесчисленное количество раз она винила себя за то, что не умерла вместе с братом. Еще можно было бы застрелить Фаулза, спалить его признания и собранное им досье, любой ценой уберечь память Вернеев от поругания. Семейная тайна такого рода – несмываемое пятно, позор, отбивающий желание заводить детей. Став публичным, позор вроде этого на долгие годы отравит жизнь вашим потомкам. Было и третье решение – убить Фаулза, а потом покончить с собой, чтобы у всей этой истории не осталось свидетелей. Решительно выкорчевать проказу «дела Вернеев».

Она все время видела мысленным взором Тео. Ее не оставляли щемящие счастливые воспоминания. Дышащая добротой веселая мордашка брата, дырка между передними зубами. Тео был сильно привязан к сестре, безоглядно ей доверял. Часто, когда он чего-то пугался – темноты, сказочных чудовищ, хулиганов на год старше его, грозивших поколотить его на переменке, – она возвращала ему уверенность, твердила, что беспокоиться не о чем, обещала, что всегда будет рядом в случае необходимости. Все эти обещания не стоили выеденного яйца, потому что в тот единственный раз, когда она действительно ему понадобилась, она не смогла ему помочь. Хуже того, спряталась в своей комнате, помышляя только о собственном спасении. Эта мысль была невыносимой, с ней нельзя было жить.

Фаулз тем временем спустился под дождем по каменной лестнице на мысок, где была привязана его Riva Aquarama. Ей показалось, что он собирается отчалить, но в следующий момент она вспомнила, что ключ от катера остался на крючке у двери.

У нее пылали уши, кипели мозги. Она металась от мысли к мысли, от эмоции к эмоции. Сказать, что она вообще никогда не задавалась вопросами о своей семье, было бы неверно. С десятилетнего возраста – а то и раньше – безоблачные периоды чередовались у нее с мрачными. Порой ее мучила тревога, пожирала тоска неведомой природы. Потом стали случаться приступы анорексии, из-за которых ее дважды помещали на лечение в Дом подростка.

Теперь она понимала, что уже тогда ее подтачивала плесень отцовской двойной жизни, начавшая распространяться и на брата. Некоторые особенности их жизни озарило вдруг новым светом: грусть Тео, его астма, жестокие ночные кошмары, утрата уверенности в себе, плохие отметки в школе. Тайна разъедала их с раннего детства, как яд замедленного действия. Под лаком образцовой семьи брат и сестра видели теневые зоны, ощущали запах падали. Все это не выходило за пределы подсознания. Подобно телепатам, они, наверное, ловили на лету загадочные слова, гримасы, молчание, непроизнесенные мысли, поселявшие в них тягостное беспокойство.

Что знала их мать о преступлениях мужа? Наверное, немного; а может, София без особенного труда, не задавая лишних вопросов, привыкла к ситуации, когда деньги текли неиссякаемым потоком?

Матильда чувствовала, что тонет в пучине: в считаные минуты она утратила все ориентиры, все вехи и маяки, издавна определявшие ее самосознание. Уже готовая приставить дуло к виску и спустить курок, она последним усилием воли попыталась зацепиться хотя бы за что-то, и этим «чем-то» стала вдруг всплывшая в памяти одна деталь рассказа Фаулза: очередность падения мертвых тел. Секунда – и версия писателя стала для Матильды сомнительной. Страшное потрясение швырнуло ее в яму беспамятства, но потом память вернулась, причем с поразительной четкостью. Она была уверена, что ее отец погиб первым.

2

Дом содрогнулся от такого сильного удара грома, что чуть не съехал со скалы в море. Сжимая в руках ружье, Матильда пересекла веранду и спустилась по лестнице вниз, к Фаулзу, застывшему перед причалом со своей собакой.

Теперь она стояла на широкой каменной площадке на уровне цокольного этажа. Писатель укрывался от дождя под навесом, у стены из ноздреватого песчаника с круглыми окнами из мутного непрозрачного стекла. Впервые увидев эти иллюминаторы, Матильда сильно удивилась. Теперь она решила, что внутри должен находиться ангар для катера, хотя в шторм сюда могли докатываться волны.

– В вашем рассказе есть одна неточность.

Фаулз утомленно потер затылок.

– Я про очередность падения тел, – не отставала Матильда. – У вас получается, что мой отец перед смертью застрелил мою мать и брата…

– Так и было.

– А мне запомнилось по-другому. Меня разбудил первый выстрел, я выбежала из комнаты и увидела в коридоре труп отца. Уже после этого я стала свидетельницей убийства матери, потом брата.

– Ты ДУМАЕШЬ, что запомнила такую последовательность. На самом деле это ложная память, самовнушение.

– Я знаю, что видела именно это!

Фаулз, похоже, хорошо владел предметом.

– Воспоминания, возвращающиеся через десятилетия после беспамятства, кажутся четкими, но доверять им нельзя. Они не безнадежно ложные, но нужно понимать, что они восстановлены после повреждения.

– Разве вы невролог?

– Нет, романист, просто начитанный. Трав-матическая память порой сильно подводит, это очевидно. В США споры о так называемых ложных воспоминаниях бурлили не один год. Было даже специальное понятие – «война за воспоминания».

Матильда атаковала его с другого фланга:

– Почему вы вели расследование в Косово в одиночку?

– Я уже туда попал, а главное, ни у кого не спрашивал разрешения.

– Если эта торговля органами имело место, она не могла не оставить следов. Власти не сумели бы замести подобное дело под ковер.

Фаулз грустно усмехнулся.

– Тебе ведь не доводилось бывать ни в зоне военных действий, ни вообще на Балканах?

– Не доводилось, но…

– Попытки что-то выяснить имели место, – перебил он ее, – но приоритетом было тогда восстановить подобие правового государства, а не расчесывать старые раны. К тому же с точки зрения управления там царил форменный кавардак. Миссия ООН, управлявшая тогда Косово, и албанские власти только и делали, что перебрасывали друг другу мяч ответственности. Тем же самым занимались Международный суд по бывшей Югославии и Европейская юридическая миссия по Косово. Их возможности вести расследование были крайне ограничены. Я уже объяснял тебе, как трудно было добиться многочисленных и совпадающих свидетельских показаний и как быстро в делах такого рода исчезают улики. Я уж не говорю о языковом барьере.

У Фаулза на все был ответ, но как писатель он – в этом Матильда не заблуждалась – был профессиональным лжецом.

– Почему вечером 11 июня 2000 года ворота гаража в доме моих родителей остались открытыми?

Фаулз пожал плечами.

– Думаю, их взломали Карим и Аполлин, чтобы попасть к своим пенсионерам. Лучше бы ты задала этот вопрос двум пыточных дел мастерам, своим дедушкам.

– Значит, в тот вечер вы, услышав два выстрела, быстро поднялись в нашу квартиру? – спросила она, продолжая разбор рассказа Фаулза.

– Да, твой отец не запер дверь.

– Это показалось вам логичным?

– В поведении человека, вздумавшего расправиться со своей семьей, нет вообще никакой логики!

– Кое о чем вы все-таки забыли – о деньгах.

– Что еще за деньги?

– Вы утверждаете, что часть денег, вырученных за органы убитых, поступала на один или несколько офшорных счетов.

– Да, так мне сказал Карстен Кац.

– Что же приключилось с этими счетами? Я, единственная наследница своего отца, никогда о них не слышала.

– В этом заключается, кажется, принцип банковской тайны и непроницаемости такого рода структур.

– В то время так и было, но с тех пор с налоговым раем немного разобрались.

– Наверное, до поры до времени эти деньги где-то спят.

– А письма Суазик?

– Что с ними?

– Как они попали в гардеробную моей матери?

– Думаю, твой отец нашел их на теле Суазик.

– Но ведь это улика. Зачем было так рисковать, зачем было их хранить?

Но Фаулз крепко держался в седле.

– Уж больно они хороши! Настоящий шедевр эпистолярного жанра.

– Скромности вам, гляжу, не занимать.

– Как и вам – приверженности истине.

– Объясните, зачем было отдавать их моей матери, ничего не знавшей про его двойную жизнь?

Фаулз запнулся, поняв, что дал слабину. Матильда смело ринулась в открывшуюся брешь.

3

Гроза, способная побудить к саморазрушению, вплоть до самоубийства, прошла. Матильда снова стала собой. Вернее, той Матильдой, которая ее устраивала. Сотканной из живого огня, непробиваемой, с самого детства любой ценой торжествовавшей над любыми преградами. Оказалось, что она никуда не делась и по-прежнему готова броситься в бой. Для победы ей оставалось немного – выбить неприятеля с занимаемой территории.

– По-моему, вы не говорите мне правды, Натан. Я уверена, что увидела в коридоре труп отца до того, как погибли мать и Тео.

Теперь ее воспоминания приобрели окончательную отчетливость, безупречную надежность.

Дождь почти перестал. Фаулз покинул свое укрытие и прошелся по пристани, засунув руки в карманы. В небе кружили с устрашающими криками бакланы и чайки.

– Почему вы мне лжете? – спросила Матильда, подойдя к нему вплотную.

Фаулз посмотрел ей в глаза. Он остался непобежденным, просто смирился с неизбежностью.

– Ты права. Первый прогремевший тем вечером выстрел действительно уложил человека, которого ты увидела в коридоре. Но это был не твой отец.

– Это был именно он!

Он покачал головой и прищурился.

– Твой отец был слишком осторожен, слишком аккуратен, чтобы всего этого не предвидеть. Натворив таких злодейств, он почти не сомневался, что рано или поздно его жизнь пойдет под откос. Чтобы оградить себя от этого крушения, он заранее подготовился к побегу.

Матильда застыла на месте.

– Где он собирался скрыться?

– Александр Верней рассчитывал начать новую жизнь под другим именем. По этой причине офшорные счета были заведены не на его имя, а на имя подставного лица.

– О ком это вы, Натан? Чей труп лежал в коридоре?

– Труп Дариуша Корбаса, бездомного поляка, жившего на улице со своей собакой. Твой отец встретил его годом раньше на бульваре Монпарнас. Тот же возраст, примерно те же приметы. Он сразу увидел открывавшиеся перспективы, завязал с ним разговор и назавтра определил его в центр дневного ухода.

Ветер менял направление, выжимая из туч последние капли дождя.

– Верней часто приглашал Дариуша в ресторан, – продолжил Фаулз, – отдавал ему вещи, которые больше не носил, помогал ему с получением медицинской помощи. Твоя мать, не подозревая о замысле твоего отца, несколько раз занималась его зубами в своем стоматологическом кабинете.

– С какой целью он все это устраивал?

– Чтобы Дариуш занял его место, когда Верней решит, что настал момент разыграть самоубийство.

Матильда покачнулась, как будто деревянная пристань, где они стояли, изготовилась рухнуть в море.

– 11 июня 2000 года Верней позвал Дариуша Корбаса к себе перед полуночью, велев принести рюкзак под предлогом того, что намерен отвести его во «Флерон Сен-Жан».

– «Флерон Сен-Жан»?

– Так называлась баржа, переоборудованная в ночлежку для бездомных с собаками. План твоего папаши был прост: убить Корбаса, а потом прикончить вас – тебя, твою мать и брата. У него почти все получилось. Дариус явился, твой отец попросил твою мать сварить ему кофе и воспользовался моментом, чтобы порыться в его вещах. Прежде чем уйти, Верней в упор выстрелил ему в лицо.

Матильда немедленно возразила: она отлично помнила, что тело ее отца опознали.

– Верно, – не стал спорить Фаулз. – Назавтра тело было опознано твоим дедом Патрисом Вернеем и твоей бабкой. Потрясенными, сломленными горем, исполнившими формальность и не распознавшими ловушку, о которой никто не мог подумать.

– А как же полиция?

– Полиция сделала свое дело: проанализировала зубы трупа и образцы ДНК, взятые с расчески и с зубной щетки из ванной твоего отца.

– Расческа и зубная щетка принадлежали Дариусу, – догадалась Матильда.

– Да, он принес то и другое в рюкзаке, – подтвердил Фаулз.

– Но зубы-то… – не сдавалась Матильда.

– Это было сложнее всего, но твой отец все предусмотрел: так как и он, и Дариус прибегали к стоматологическим услугам твоей матери, ему достаточно было за несколько часов до развязки подменить один рентгеновский снимок ротовой полости другим – и полицейские эксперты были посрамлены.

– А письма Суазик? Зачем он засунул их в шкаф моей матери?

– Чтобы следствие поверило, что у твоей матери был любовник. Тогда причиной бойни стала бы ее измена. Инициал S. пришелся кстати.

Фаулз взъерошил себе волосы, чтобы стряхнуть дождевые капли. Прошлое и его держало за горло, избавиться от этой костлявой хватки всегда было нелегко.

– К моменту, когда я вошел в квартиру, твой отец уже убил Дариуша Корбаса, твою мать и брата. Дверь он оставил открытой, наверное, для того, чтобы облегчить себе бегство. Но прежде чем сбежать, он собирался, как я теперь понимаю, прикончить тебя. Я вступил с ним в драку и нанес ему несколько ударов прикладом в лицо, чтобы обезвредить. Потом заглянул в твою комнату, но никого там не нашел.

– Так вот почему мне знакомы ваши сапоги!

– Тогда я вернулся в гостиную. Я здорово врезал твоему отцу, он все еще валялся без чувств, но дышал. Случившиеся страшно меня потрясло. Лишь гораздо позже я понял всю диспозицию. А тогда, крайне взбудораженный, я решил спустить вниз в лифте безжизненное тело Вернея. На стоянке я дотащил его до своей машины и усадил в пассажирское кресло.

Теперь Матильда поняла, почему Аполлин клялась, что видела в автомобиле писателя двоих человек.

– Я помчался в больницу, которую счел ближайшей – Амбруаз-Паре в Булонь-Бийянкур. Но когда до приемного отделения оставалось несколько метров, я не затормозил, а прибавил газу. Я гнал всю ночь: «Периферик», автомагистраль А6, Прованское шоссе до самого Тулона. Я не мог заставить себя передать Вернея врачам. Нельзя было допустить, чтобы он остался единственным выжившим в этой трагедии, вина за которую лежала на нем одном.

4

– На рассвете я добрался до Йера. Верней за это время очухался, но я связал его двумя ремнями безопасности.

Теперь Фаулз рассказывал так же, как, наверное, рулил в ту ночь: быстро, без остановок.

– Я прикатил в порт Сен-Жюльен-ле-Роз, где меня ждал мой катер, погрузил в него Вернея и приплыл сюда. Мне хотелось удавить его собственными руками, я носился с этой идеей с самого возвращения из Косова. Надо было так и поступить, так я предотвратил бы учиненную им бойню… Но теперь торопиться было некуда. Я не хотел дарить ему легкой смерти. Его умирание должно было быть медленным, угрюмым, страшным.

От возбуждения Фаулз не стоял на месте. Сейчас он приблизился к своему ангару. Казалось, его бьет лихорадка.

– Чтобы отомстить за смерть Суазик и всех остальных жертв Вернея, я должен был низвергнуть его в ад. Но истинный ад – это не пуля в голову и не нож в сердце. Истинный ад никогда не прекращается, это вечное страдание, без конца возобновляемая кара. Как в мифе о Прометее.

Матильда все еще не понимала, куда клонит Фаулз.

– Я привез Вернея к себе в «Южный Крест», – продолжил он, – и, вырвав у него все ответы, которых мне не хватало, перестал с ним говорить. Я думал, что у меня получится нескончаемая месть, такая же, как мое неизбывное горе. Так проходили дни, недели, месяцы, годы. Годы одиночества, изоляции, мучений и раскаяния, приведшие к страшному открытию: в конце концов истинным пленником оказался не Верней, а я сам. Я превратился в каторжника, стерегущего себя самого…

Матильда ошеломленно отпрянула, потрясенная страшным откровением: все эти годы Натан Фаулз держал ее отца в своем лодочном ангаре. Прямо здесь, в цокольном этаже с мутными иллюминаторами, куда никто никогда не заглядывал.

Она уставилась на ангар, вырубленный в скале. Попасть внутрь можно было через дверцу сбоку или через большие гаражные ворота. Она перевела вопросительный взгляд на Фаулза. Писатель молча достал из кармана маленький пульт и направил его на ангар. Ворота медленно, с лязгом поехали вверх.

5

Воздух ворвался в берлогу чудовища и закрутил там пылевую воронку. Изнутри омерзительно пахнуло иссушенной землей, серой и мочой.

Собрав остатки сил и решимости, Матильда шагнула в темноту, мысленно готовясь к убийственной встрече. При первом же шаге она передернула ружейный затвор. Если бы не ветер, ей было бы нечем дышать.

Ждать пришлось долго. К вою мистраля теперь примешивался металлическое бряцанье. Нора Кучедры казалась бездонной. Звон кандалов усилился, и под него из тьмы вышел сам демон во плоти.

В Александре Вернее не осталось ничего человеческого. Кожа была совершенно бесцветной, сухой, затвердевшей, как у рептилии; седые волосы образовали спутанную гриву, длинные крючковатые ногти больше походили на когти, на лиловом лице, усеянном прыщами, зияли две дыры – безумные глаза.

При виде монстра, в которого превратился ее отец, Матильда совершенно растерялась. В считаные секунды она снова стала маленькой девочкой, боящейся волков и великанов-людоедов. Она судорожно сглотнула. В тот момент, когда она опустила ружье, в просвете среди туч сверкнула молния, и в ее свете торжествующе вытаращила серебряные глаза и расправила свои огромные крылья выгравированная на цевье Кучедра. Дрожа всем телом, Матильда в отчаянии прижала к плечу приклад, но…

* * *

«Матильда! Мне страшно…»

То был голос, донесшийся с территории детства, старое воспоминание, засевшее в дальнем углу подсознания. Лето 1996 года, Сосновая бухта в нескольких километрах отсюда. Теплый ветерок, тень от хвои, пьянящий запах эвкалиптов. Заливистый смех семилетнего Тео. Мальчишка самостоятельно забрался на ближний камень Пунта делл’Аго, скалистого островка напротив пляжа, и теперь трусит прыгнуть в воду и плыть обратно. Матильда плавает неподалеку в бирюзовой воде. Задрав голову, она кричит в сторону камня:

– Не бойся, Тео! Ты сильнее всех!

Брат еще колеблется, поэтому она машет ему обеими руками и кричит со всей убедительностью, на какую способна:

– Доверься мне!

Волшебные слова, которыми нельзя бросаться зря. Услышав их, Тео вскидывает голову, сверкает глазенками, щербатый рот расплывается в улыбке, и он с разбегу прыгает в воду. Стоп-кадр: брат висит в воздухе, как пират, прыгнувший с борта на борт при абордажной атаке. Это счастливое, но при этом ностальгическое мгновение, предвещающее все, чем обернется жизнь потом: тяжесть, печаль, боль.

* * *

Воспоминание скомкалось и растворилось в слезах.

Матильда вытерла мокрую щеку и шагнула к дракону. Демон, дрожавший сейчас перед ней, уже не был напитан злобой, в нем больше не таилось угрозы. Он обернулся уродливой живой судорогой со сломанными крыльями, валяющейся на камнях мятой тряпкой, химерой, ослепленной светом дня.

Мистраль не знал удержу.

Матильда больше не дрожала.

Она вдавила в плечо приклад ружья, припала к древесине подбородком.

Призрак Тео прошептал ей в самое ухо: «ДОВЕРЬСЯ МНЕ».

Дождь иссяк. Ветер принялся разгонять тучи.

Грохнул одинокий выстрел.

Сухое эхо быстро унеслось в умытое небо.

Эпилог

Постскриптум к «Тайной жизни писателей» Гийома Мюссо

Откуда берется вдохновение?

Весной этого года, сразу после выхода моего нового романа, меня пригласили на встречу с читателями в единственный на острове Бомон книжный магазин. После смерти прежнего владельца «Алая роза» перешла в собственность к двум специалисткам по книготорговле из Бордо, молодым энтузиасткам, взявшимся модернизировать и возрождать под моим патронажем почтенную вывеску.

Раньше я на Бомоне не бывал и мало смыслил в его географии. Как выяснилось, я путал его с соседним Поркеролем. Тем не менее я принял приглашение, потому что новые хозяйки показались мне симпатичными, а главное, я знал, что на Бомоне прожил почти двадцать лет мой любимый писатель Натан Фаулз.

Всюду писали, что островитяне – народ настороженный и негостеприимный, однако встреча с читателями и последовавшая за ней автограф-сессия для продвижения моего нового романа прошли очень тепло, беседа с жителями Бомона доставила мне удовольствие. Всем нашлось что рассказать, мне было в их обществе хорошо. «Писателей всегда принимали на острове с распростертыми объятиями», – заверили меня новые хозяйки «Алой розы». Они сняли для меня на уик-энд милую комнатушку на юге острова, рядом с монастырем бенедиктинок.

Я посвятил оба дня прогулкам по острову и быстро влюбился в этот уголок Франции, на самом деле Францией не бывший, – этакий первозданный Лазурный Берег без туристов, гама, мусора и бетона. Мне ужасно не хотелось расставаться с островом. Я решил побыть на нем подольше и стал искать домик, который можно было бы приобрести или на худой конец снять. Как оказалось, на Бомоне отсутствовало агентство недвижимости: часть собственности оставалось в семьях, часть переходила в новые руки способом кооптации. Моя хозяйка, пожилая ирландка Колин Данбар, с которой я поделился своими планами, посоветовала попытать счастья с «Южным Крестом» – виллой, принадлежавшей раньше Натану Фаулзу, и дала мне координаты человека, уполномоченного распоряжаться ее судьбой.

Им оказался Джаспер Ван Вик, одна из последних легенд издательского мира Нью-Йорка. Ван Вик был литературным агентом Фаулза и других крупных писателей. Он прославился, кроме прочего, тем, что решился издать «Лорелею Стрендж», роман, отвергнутый большинством издательств Манхэттена. Ван Вик неизменно откликался на все статьи о Фаулзе, и мне было любопытно, что их связывает. Еще до своего отшельничества Фаулз производил впечатление человека, ненавидящего весь окружающий мир: журналистов, издателей, даже собратьев по перу. Я позвонил Ван Вику, он отдыхал в Италии, но согласился на день прервать отдых и показать мне «Южный Крест».

Мы договорились о встрече, и назавтра Ван Вик приехал забрать меня из дома Колин Данбар в арендованном «Мини-Мок» камуфляжной раскраски. Добряк с виду, круглый, как шар, литературный агент напомнил мне Эркюля Пуаро в исполнении Питера Устинова: ретрооблачение денди, закрученные усы, лукавый взгляд.

Он доставил меня на мыс Сафранье и повел через большой неухоженный парк, где запах морского бриза смешивался с ароматами эвкалипта и перечной мяты. Дорожка вилась над крутым обрывом. Внезапно перед нами раскинулось море, тогда же появился дом Натана Фаулза – параллелепипед из охряного камня, стекла и бетона.

Вилла тут же меня пленила. Я всегда мечтал поселиться в таком месте: на зацепившейся за скалу вилле, перед которой, насколько хватает взора, раскинулась морская синева. Я представил бегающих по веранде детишек, свой выходящий на море кабинет, где мне писалось бы удивительно легко, как будто красота пейзажа могла служить источником неиссякаемого вдохновения. Увы, Ван Вик запросил сумасшедшие деньги, предупредив, что я не единственный потенциальный покупатель. Здесь уже не раз бывал бизнесмен из Персидского залива, сделавший заманчивое предложение. «Жаль было бы упустить такой шанс, – признался Джаспер, – этот дом создан для того, чтобы служить писательским жилищем». Я не знал в точности, что такое «писательское жилище», но так испугался, что его уведут у меня из-под носа, что согласился отдать за него бешеные деньги.

* * *

Я переехал в «Южный Крест» на исходе лета. Дом был в приличном состоянии, но требовал серьезного обновления. Это было очень кстати, мне хотелось поработать руками. Я принялся за дело. Вставая каждый день в 6 утра, я до завтрака писал, а потом посвящал весь день облагораживанию виллы: покраске, водопроводу, электропроводке. Сначала жить в «Южном Кресте» было страшновато. Ван Вик продал мне дом со всей обстановкой, и что бы я ни делал, меня всюду преследовал призрак Фаулза: вот за этим столиком писатель завтракал, вот на этой плите стряпал, из этой чашки пил кофе… У меня быстро развилась одержимость Фаулзом, я не мог избавиться от вопросов, был ли он здесь счастлив и почему решил в конце концов продать дом.

Ясное дело, в первую же встречу с Ван Виком я спросил его об этом, но его учтивость как рукой сняло, и он отрезал, что это меня не касается. Я смекнул, что, продолжая настаивать, лишусь шансов завладеть домом. Я перечитал все три романа Фаулза, скачал все статьи о нем, какие только сумел отыскать, а главное, упорно расспрашивал о нем жителей острова, которые с ним сталкивались. Судя по их впечатлениям, писатель был приятным малым. Он, конечно, слыл немного унылым, чурался туристов, наотрез отказывался фотографироваться и отвечать на вопросы о своих книгах, зато с аборигенами был неизменно учтив и предупредителен. Вопреки своей репутации насупленного одиночки он охотно шутил, проявлял общительность, регулярно сиживал во «Флер-дю-Мальт», единственной на острове пивной. Его внезапный отъезд застал большинство островитян врасплох. Обстоятельства его отъезда были весьма туманны, хотя все сходились в том, что прошлой осенью, повстречав швейцарскую журналистку, проводившую на острове отпуск, Фаулз вдруг пропал из виду. Молодая женщина завязала с ним знакомство, вернув ему собаку, золотистого ретривера Бранко, пропавшего на несколько дней. Больше никто ничего не знал. Островитяне не говорили этого прямо, но я чувствовал, что они огорчены тем, что он покинул их, не соизволив даже проститься. «Писатели – большие скромники», – объяснял я, желая оправдать собрата по перу. Не знаю, верили ли собеседники моим словам.

* * *

Настала зима.

Днем я по-прежнему трудился в доме, по утрам работал над очередной книгой. Честно говоря, писал я не очень много. Я начал роман «Застенчивые вершины», но работа шла с трудом. Мне мешала вездесущая тень Фаулза. Утром, вместо того чтобы писать, я тратил время на относившиеся к нему изыскания. Я напал было на след той самой швейцарской журналистки по имени Матильда. В ее редакции мне сообщили, что она уволилась, и на этом след потерялся. Тогда я прицепился к ее родителям, жителям кантона Во, но они ответили, что их дочь живет себе поживает, а мне лучше идти своей дорогой.

Зато мои труды по дому шли успешно и быстро. Покончив с главными комнатами, я занялся остальными помещениями, начав с лодочного ангара, где раньше хранился, по всей видимости, катер Фаулза. Джаспер попытался мне его продать, но я не знал, что с ним делать, и отказался от покупки. Ангар оказался единственным в доме местом с отрицательной аурой: мрачным, холодным, даже ледяным. Я обновил там проводку, привел в порядок похожие на иллюминаторы красивые овальные окна, раньше заложенные кирпичом. Этого мне показалось мало, и я принялся сносить в ангаре ненужные перегородки, разгораживавшие его на ячейки. Внутри одной я наткнулся на зацементированные кости.

Я остолбенел. Неужели это человеческие кости? Когда все это здесь нагородили? Не был ли Фаулз замешан в убийстве?

Впрочем, романистам свойственно из всего раздувать закрученные сюжеты. Сознавая это, я взял себя в руки и успокоился.

Через пару недель, обретя подобие душевного равновесия, я сделал еще одну находку, на сей раз в углу чердака. Это была пишущая машинка «Оливетти» цвета зеленой фисташки и при ней папка с первыми ста страницами неоконченного романа Фаулза.

В небывалом возбуждении я сбежал в гостиную с обретенным сокровищем под мышкой. Наступила ночь, дом выстудило. Я разжег огонь в подвесном камине посередине комнаты и налил себе рюмку «Бара Но Нива» – Фаулз оставил в баре две бутылки своего любимого виски. Устроившись в кресле, лицом к морю, я стал читать машинописные страницы. Сначала я их жадно проглотил, потом прочитал все опять, чтобы сполна насладиться текстом. То было самое замечательное чтение во всей моей жизни, сравнимое силой произведенного эффекта разве что с тем, как я воспринимал в детстве «Трех мушкетеров» Дюма, «Большого Мольна» Алена Фурнье или «Повелителя приливов» Пэта Корноя. Я держал в руках первые страницы «Непобедимого лета», романа, над которым Фаулз работал, прежде чем бросил писать. Он упоминал о нем в своем последнем интервью для «Франс-Пресс». Книга обещала превратиться в могучий гуманистический роман-поток на материале почти четырехлетней осады Сараево. Мне досталось только начало, сырой, неправленый, неотглаженный текст, но в нем уже угадывалось испепеляющее пламя, не уступавшее высотой взлета прежним произведениям Фаулза.

Теперь я каждое утро просыпался с ощущением могущества, твердя себе, что мне выпало счастье быть единственным, наверное, в целом свете, кто имеет доступ к этому тексту. Но когда проходило головокружение, я начинал гадать, что заставило Фаулза бросить только-только начатый труд. Оказавшиеся у меня страницы были датированы октябрем 1998 года. Роман выходил удачным, Фаулз должен был испытывать удовлетворение. Что за событие грянуло в его жизни, почему он так резко оборвал работу? Тяжелая депрессия? Несчастливая любовь? Потеря любимого человека? Мне чудилась здесь какая-то связь с костями, найденными в кирпичной кладке в ангаре.

Для очистки совести я решил показать их специалисту. Несколькими годами раньше, собирая материал для детектива, я свел знакомство с Фредерикой Фуко, юристом-антропологом, регулярно помогавшей сыщикам. Она пригласила меня в свою парижскую контору в здании Археологического института. Я приехал на улицу Алезиа с алюминиевым чемоданчиком, в котором постукивали собранные в качества образца косточки. Но в последний момент я вдруг испугался и сбежал, не дождавшись, пока она меня позовет. Чего ради рисковать, зачем бросать тень на жизнь Фаулза? Я не судья и не журналист, я – романист. А еще я – преданный читатель Фаулза. Я допускал, что наивен, но это не мешало моей уверенности в том, что создатель «Лорелеи Стрендж» и «Сраженных молнией» не способен на подлость, тем более на убийство.

* * *

Избавившись от костей, я отправился к Джасперу Ван Вику в Нью-Йорк. Он принял меня в своем кабинетике в знаменитом манхэттенском небоскребе-утюге, почти невидимый за нагромождением рукописей. Стены были увешаны выполненными сепией гравюрами со сценами битв страшных драконов.

– Аллегория мира издателей? – спросил я.

– Или мира писателей, – парировал он.

Оставалась неделя до Рождества. Пребывая в приподнятом настроении, он пригласил меня полакомиться устрицами в «Перл Ойстер Бар» на Корнелиа-стрит.

– Надеюсь, дом по-прежнему вам нравится?

Я ответил утвердительно, а потом рассказал о перестройке ангара и о костях, оказавшихся замурованными в кирпичной стенке. Джаспер, навалившийся на стол, быстро моргал, но в остальном его лицо оставалось непроницаемым. Налив себе белого сансерского вина, он сообщил, что хорошо знаком с архитектурой виллы «Южный Крест», построенной в конце 50-х – начале 60-х годов, задолго до того, как ее приобрел Фаулз; кости я нашел, дескать, либо коровьи, либо собачьи.

– Это не единственная моя находка, – продолжил я и поведал о ста страницах «Непобедимого лета». Сначала Джаспер принял мой рассказ за шутку, но потом заподозрил, что я говорю серьезно. Я достал из портфеля первые десять страниц рукописи. Ван Вик пробежал их горящими глазами.

– Этот глупец всегда уверял меня, что сжег начатый роман! Чего вы хотите в обмен на продолжение?

– Ничего, – ответил я, отдавая ему остальное, – я не шантажист.

Он с благодарным видом принял пачку в сто страниц, как бесценную реликвию. Покидая устричный бар, я спросил его, нет ли у него новостей о Фаулзе, но он притворился, что не услышал.

Я поменял тему: сказал, что ищу американского литературного агента, который сопровождал бы мой новый проект – роман на материале последних дней Натана Фаулза на острове Бомон.

– Плохая идея, – нахмурился Джаспер.

– Это не биография, я не собираюсь лезть в его жизнь, – постарался я разубедить его. – Это будет чистый вымысел, вдохновленный фигурой Фаулза. У меня уже есть название: «Тайная жизнь писателей».

Джаспер остался непоколебим. Я пришел не за благословением, но расставаться на такой ноте мне не хотелось.

– Это единственное, что сейчас меня вдохновляет. Самое невыносимое для романиста – носить в себе историю и не иметь возможности ее рассказать.

Так я добился от Джаспера одобрительного кивка.

– Понимаю. – И я удостоился заученной тирады, которой он привык потчевать журналистов: – Загадка Натана Фаулза состоит в отсутствии загадки.

– Не переживайте, – ответил я на это, – я ее изобрету, это мое ремесло.

* * *

Перед отъездом из Нью-Йорка я купил в бруклинском магазине подержанных печатных машинок несколько лент.

До виллы «Южный Крест» я добрался под вечер в пятницу, за два дня до Рождества. Было холодно, но от сумасшедшего вида из окна, особенно на закате, у меня по-прежнему перехватывало дыхание. Впервые у меня было ощущение, что я вернулся домой.

Я поставил на проигрыватель пластинку с музыкой из «Старого ружья», с грехом пополам разжег камин, налил себе рюмочку «Бара Но Нива». Потом, усевшись за стол в гостиной, перед бакелитовой пишущей машинкой, я заправил в нее привезенную из-за океана ленту.

Глубокий вдох. До чего здорово снова очутиться за клавиатурой! Похоже, это и есть мое место в жизни. Чтобы согреться, я нашлепал первую пришедшую в голову фразу:

«Первое качество писателя – крепкий зад».

От прикосновения пальцев к клавишам меня пробила легкая дрожь. Я продолжил:

«11 сентября 2018 г., вторник.

1

«В пылающем небе хлопали на ветру паруса.

Яхта отчалила от берега Вара в час дня с небольшим и теперь шла на скорости пяти узлов в час к острову Бомон».

Лиха беда начало! Но прилив вдохновения тут же был нарушен смс-сообщением Джаспера Ван Вика. Агент спешил сообщить, что согласен прочесть мой новый роман, когда он будет готов. (Меня не проведешь, его цель – держать меня под наблюдением!) Фаулз, продолжил он, жив-здоров, агент выражает мне от его имени признательность за возвращение сотни страниц, о существовании которых писатель якобы забыл. В доказательство возросшего доверия Джаспер поделился со мной фотографией, сделанной туристом в Марракеше на прошлой неделе. Лоран Лафори, французский псевдожурналист, узнал Фаулза, прогуливавшегося по Медине, и расстрелял его из своей фотокамеры. После этого, возжелав лавров папарацци, Лафори попытался продать сделанные кадры желтым сайтам и журнальчикам, но Джаспер успел их перехватить и помешать обнародованию.

Меня охватило любопытство, и я максимально увеличил поступившее на телефон изображение. Я узнал место, потому что бывал там, когда путешествовал по Марокко: это был базар Эль-Хаддадин, куда стекаются торговцы скобяными изделиями и всевозможные мастеровые, в том числе кузнецы. Мне вспомнился лабиринт кое-как прикрытых от палящего солнца узких улочек, виляющих среди мастерских и прилавков, где умельцы без устали молотят по железякам, изготовляя лампы, фонари, ширмы и другие полезные штуковины.

В снопах искр можно было безошибочно различить троих: самого Натана Фаулза, пресловутую Матильду и годовалого ребенка в коляске.

На Матильде короткое жаккардовое платье, кожаная мотоциклетная куртка, босоножки на высоком каблуке. Ее рука лежит на плече у Фаулза. Ее лицо – сгусток нежности, энергии, концентрация света. Фаулз стоит на переднем плане, он в джинсах, голубой льняной рубашке и летной куртке. Загорелый, светлоглазый, он все еще хорош собой. Солнечные очки подняты на лоб, видно, что он заметил фотографа, и его взгляд означает примерно следующее: «Проваливай, не то тебе не поздоровится!» Он держится руками за ручку детской коляски. Я вглядываюсь в детское личико, и меня охватывает сильное волнение: ребенок напоминает меня самого, когда я был мал, светловолос, имел дырку между передними зубами и обожал круглые цветные очки от солнца. Фотограф, бесцеремонно вторгшийся в чужую жизнь, сумел кое-что ухватить: ощущение прочного согласия, мгновение счастливой беспечности, полного равновесия жизни.

* * *

На вилле «Южный Крест» стемнело. Меня внезапно охватило острое чувство одиночества, сумрак навеял грусть. Я встал, чтобы включить свет, без него нельзя было продолжать писать.

Вернувшись к рабочему столу, я снова вгляделся в фотографию. Я никогда не встречался с Натаном Фаулзом, но у меня было ощущение, что мы знакомы, потому что я читал и любил его книги, потому что теперь я жил в его доме. Весь свет сосредоточился на лице мальчугана, его улыбка слепила глаза. И я вдруг понял, что не работа, не книги стали для Фаулза спасением. Нет, зацепкой, удержавшей его на этом свете, послужила искра, высеченная взглядом сына. Она заставила его опомниться и начать жизнь с чистого листа.

Я поднял рюмку с виски и показал ее Фаулзу. Больше всего мне сейчас хотелось с ним чокнуться.

Видеть, что он счастлив, было для меня целительным бальзамом.

Правда вымысла

Откуда берется вдохновение?

Этот вопрос обязательно звучит в тот или иной момент на моих встречах с читателями, книготорговцами и журналистами. Вообще-то он не так банален, как кажется. Роман «Тайная жизнь писателей» – вариант ответа на этот вопрос, иллюстрация загадочного процесса под названием «писательское творчество»: потенциальным источником вдохновения и материалом для воображения может послужить что угодно, но ничто не перекочевывает в роман в том виде, в каком было подсмотрено, пережито, узнано. Любая деталь реальности может, как в причудливом сне, деформироваться и стать ключевым элементом зарождающейся истории. Так эта деталь попадает в роман. Она правдива, но при этом вымышлена.

Например, фотоаппарат, при помощи которого Матильда, как она считает, разоблачила убийцу, возник благодаря сообщению в газетной колонке удивительных происшествий: на одном из пляжей Тайваня подобрали камеру Canon PowerShot, шесть лет добиравшуюся туда с Гавайев. На ней были только отпускные фотографии, камера же в романе оказалась куда опаснее…

Другой пример – «златокудрый ангел»: так названа вторая часть романа, и таким нежным именем назвал Владимир Набоков свою ненаглядную жену Веру в одном из бесчисленных писем к ней. О красоте этих писем, а также о потрясающей переписке Альбера Камю и актрисы Марии Казарес я думал, сочиняя переписку S. и Натана Фаулза.

Что до острова Бомон, то его я придумал, вдохновившись отчасти удивительным калифорнийским городком Атертон, отчасти куда более живописным островком Поркероль, а также воспоминаниями о своих путешествиях на острова Идра, Корсика, Скай. Названия тамошних заведений, построенные на игре слов («Флер-дю-Мальт», Bread Pit…) тоже подсмотрены в поездках.

Владелец книжного магазина Грегуар Одибер похож своим разочарованным отношением к будущности чтения на писателя Филиппа Рота.

Наконец, сам Натан Фаулз, за судьбой которого я внимательно слежу на этих страницах, позаимствовал свою потребность в одиночестве, решение отказаться от творчества, неприязненное отношение к прессе, угрюмость у Милана Кундеры, Джерома Сэлинджера, у того же Филипа Рота, у Элены Ферранте… Кстати, у меня впечатление, что Натан Фаулз существует на самом деле, и, подобно вымышленному Гийому Мюссо из эпилога, я был бы счастлив узнать, что он сумел вернуть вкус к жизни, удрав на край света.

КОНЕЦ

Сноски

1

Герой романа Г. Мюссо «Бумажная девушка». М.: Эксмо. – Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, прим. перев.

2

Персонаж романа Г. Мюссо «Девушка и ночь». М.: Эксмо.

3

Atwood Margaret. Negotiating with the dead: a writer on writing. Cambridge University Press, 2002. P. 47.

4

«Черный остров» – название 7-го альбома комиксов (1937 г.) о приключениях Тинтина знаменитого бельгийского художника Ж. П. Реми, известного под псевдонимом Эрже. – Прим. пер.

5

Филип Рот. Операция «Шейлок». Прим. авт.

6

Левина Эммануэль. Собачья кличка, или Естественное право, в «Трудной свободе», 1963 г. – Прим. авт.

7

Саган Франсуаза. Не отрекаюсь… М.: Эксмо.

8

Здесь драконы (лат.). Выражение, применявшееся в средневековой картографии для обозначения незнакомых и опасных территорий. – Прим. авт.

9

Прославленный валлийский дизайнер одежды и интерьеров.

10

«Если ты не придешь к Лагардеру, то Лагардер придет к тебе». Цитата из романа П. Феваля «Горбун» и из знаменитого одноименного фильма.

11

Один из ведущих кинорежиссеров французской «новой волны» конца 1950-х гг.

12

Литературные редакторы, способствовавшие писательскому успеху Э. Хемингуэя и других знаменитых авторов.

13

Отзыв издательства Fayard, пересказан издателем Бернаром де Фалуа. – Прим. авт.

14

Эссе Г. Миллера «Читать или не читать» в журнале Esprit, апрель 1960 г. – Прим. авт.

15

Анри Бергсон. «Смех», 1900 г. – Прим. авт.

Content

Гийом Мюссо
Тайная жизнь писателей

Пролог

Писатель, бросивший писать

1 Первое качество писателя

2 Учиться писать

3 Список писательских покупок

4 Взять интервью у писателя

5 С историей наперевес

Златокудрый ангел

6 Писатель в отпуске

7 Солнце в зените

8 Любой – это тень

9 Мартиролог

Несказанная правда

10 Писатели против остального мира

11 Ну и ночь!

12 Изменчивый лик

13 Мисс Сараево

14 Двое беглецов из небытия

Эпилог

Правда вымысла Откуда берется вдохновение?

Сноски