Макс Мах

Мастер войны: Маэстро Карл. Мастер войны. Хозяйка Судьба

Маэстро Карл

Р.С.Л. – любимой женщине, замечательному математику, организатору всех наших побед

Обращение к читателям

Автор убедительно просит уважаемых читателей отнестись с пониманием к вольному использованию им, то есть автором, имен собственных и географических названий. Никакого подтекста в этом не кроется, а объясняется нежеланием множить сущности и обременять читателя необходимостью запоминать неологизмы и бессмысленные сочетания букв. Кроме того, автор напоминает, что данный текст есть сказка для взрослых, фантастическое повествование, но никак не исторический роман. Поэтому анахронизмы и якобы неточности в описании средневекового быта, одежды и оружия таковыми на самом деле не являются, точно так же, как известная мера идеализации описываемого мира – всего лишь жанровый прием.

Я Карл Ругер. Моя жизнь – дорога. Дорога, у которой нет начала и не будет конца. Я не знаю, как оказался в этом мире, но, вероятно, у этого события, как и у любого другого, есть причины и обстоятельства. Ни первые, ни вторые мне неизвестны, но и это, скорее всего, не просто так. А дорога… Что ж, дорога хороша уже тем, что не утомляет мой разум и мои чувства однообразием. Я иду – и, как знать, не откроет ли мое будущее тайну моего прошлого? Но одно я знаю наверняка. Никто – ни боги, ни люди – не способны положить предел моему пути. Лишь одна Хозяйка Судьба, великая и непостижимая властительница всего сущего, внятно говорящая со мной языком моего собственного сердца, лишь она одна вправе и в силе сказать мне однажды: остановись! Вот это и будет конец моей дороги. Но я чувствую, что мгновение это наступит нескоро, и, значит, мой путь устремлен в бесконечность.

Я, Карл Ругер, Боец…

Пролог

Волки пришли глухой ночью. Карл проснулся и сел у костра. Впрочем, живой огонь, который так весело танцевал джигу вечером, уже угас, только кое-где еще пробивалось сквозь золу подернутое пепельной пеленой малиновое свечение. Такой костер ночных охотников отпугнуть не мог. Волки вышли на поляну, прямо под льющийся сверху лунный свет, и застыли, рассматривая сидящего человека.

«Боишься?» – спросили глаза вожака.

«А должен?» – усмехнулся в ответ Карл.

«Обязан!» – оскалился волк и, повернувшись, пошел обратно в плотный мрак, сгустившийся среди спящих деревьев.

За ним поспешили остальные. Секунда, другая – и стая растворилась в ночи, как будто и не было этого странного визита. И снова ночной лес, лунное серебро, заливающее широкую поляну, и тишина.

Карл посмотрел вслед волкам, потом поднялся – раз уж разбудили – и подбросил в потухший костер сухой валежник. Нагнулся, подул на рдеющие угли и увидел, как робко поднялся над ними огонь, как осторожно лизнули тоненькие язычки пламени сухую кору. Треснула веточка, пробежала желто-красная змейка, и пламя ожило, взметнулось, пожирая брошенные щедрой рукой ветки.

Часть I

Художник

Глава первая

Фестиваль

1

Беда случилась в этих краях давно. Больше ста лет прошло с тех пор, как Большое чумное поветрие едва ли не насмерть выкосило в Илиме население городов и больших деревень. Дело давнее, но память людская – долгая. И приморская дорога так доныне и звалась – Чумной тракт. Вот по Чумному тракту и шел Карл навстречу солнцу.

День выдался чудесный. Весна в этом году началась рано, и теперь, в середине апреля, реки и ручьи, сбегавшие с гор к морю, весело шумели талой водой. Горы были зелены. Цвели прибрежные сады, и в зеленых рощах перекликались птицы. А прогретый солнцем воздух был свеж и напоен запахом моря и ароматами весенних трав. Карл шел не торопясь, радуясь нежаркому солнцу и мягкости красок просторного мира, через который лежал его путь. Не было причин торопить время, и не было у Карла цели, которая заставила бы его ускорить шаг.

К удивлению Карла, дорога была почти пустынна. С утра он миновал уже несколько деревень и хуторов, и, по его расчетам, Семь Островов были уже недалеко. Но немногочисленные прохожие и проезжие, встреченные за много часов пути, двигались ему навстречу, а вот попутчиков у Карла не было вовсе, лишь далеко впереди то показывался, то исчезал за очередным поворотом дороги задок небольшого фургона. Фургон этот, крытый выцветшим под солнцем и дождями грубым полотном, появился на дороге ближе к полудню, неторопливо догнал, а затем и обогнал Карла и теперь пылил впереди. За то время, что повозка ехала рядом с ним, Карл успел рассмотреть одетого по-деревенски старика возницу и молодую женщину, вернее девушку, в хорошем дорожном платье, сидевшую рядом с ним. Девушка обращала на себя внимание красотой и выражением отчаянной решимости, написанным на ее прелестном лице, но вскоре золото ее волос скрылось вдали, и теперь разглядеть какие-нибудь детали было уже невозможно.

На праздник не похоже, на войну – тоже, подумал Карл, огибая скалу, за которой дорога, судя по всему, делала поворот. Что же тогда?

За скалой тракт действительно сначала поворачивал к югу, а затем начинал спускаться к морю. Место было высокое, и поворот открыл Карлу чарующий вид на море и побережье. Солнце уже было за его спиной и начинало клониться к закату, но светило все еще достаточно ярко, чтобы рассмотреть открывшуюся картину во всех деталях. В нескольких лигах впереди, там, где Чумной тракт ближе всего подходил к морскому берегу, начинался длинный мыс («Долгий мыс», – вспомнилось Карлу), а от окончания мыса отплывала в темнеющие вечерние воды маленькая флотилия островов. Семь островов. Так город и назывался: Семь Островов. Деревни и фермы, располагавшиеся на пологом склоне горы, принадлежали королевству Илим, но уже Долгий мыс являлся собственностью города, о чем недвусмысленно свидетельствовала высокая крепостная стена, перечеркивавшая узкий перешеек. От Чумного тракта к мысу вела дорога, на которую как раз съезжал давешний фургон. Дорога эта проходила затем сквозь привратную башню, высоко поднявшуюся над крепостной стеной и окрестностями, и вела дальше по неширокому мысу, через длинную дамбу, укрепленную тремя башнями, к городской стене Первой Сестры – первого из семи островов, на которых и был построен богатейший город северного побережья. За этой, второй, стеной начинался собственно город, видны были высокие каменные дома под черепичными крышами, многочисленные шпили и цветные купола, башни и дворцы. С того места, где стоял сейчас Карл, можно было увидеть еще одну дамбу, ту, что протянулась от Первой Сестры ко Второй, виден был и Ближний порт на западной оконечности третьего острова, но все остальное воспринималось лишь как великолепное целое. Детали скрадывало расстояние.

Трудно было оторвать взгляд от панорамы города и моря, зеленых куп деревьев, росших вдоль тракта, скалистого морского берега, видневшихся вдали рыбачьих деревень, от всего этого великолепия, созданного богами и людьми, природой и временем. И Карл, который не любил нарушать гармонию желаемого и возможного, несколько минут оставался на месте, отдавшись созерцанию, раскрыв глаза и сердце магическому очарованию места и времени. Тем не менее, он находился в пути. Дорога звала его, потому что в противном случае ему пришлось бы заночевать под открытым небом. Такая перспектива его не пугала, но сегодня он хотел спать в городе. Поэтому, бросив еще один взгляд на город, он повернулся и пошел туда, куда вел его Чумной тракт. По всем расчетам, он должен был успеть достигнуть городских ворот до их закрытия. Времени, если не стоять на месте, было еще достаточно, и шага он не ускорил.

Грохот копыт застал Карла в самом начале спуска. Он отошел к краю дороги и оглянулся. Его нагоняла маленькая кавалькада всадников. Лошади у них были просто великолепны, и одеты всадники были настолько вызывающе роскошно, что их принадлежность к высшей знати – королевской или городской – не вызывала сомнений. Однако на Карла все это великолепие особого впечатления не произвело. Мир велик и щедр, в нем есть истинные чудеса и настоящие диковины – так стоит ли тратить силы души на обычные роскошь и богатство? Тем не менее, Карл счел необходимым поклониться женщине, возглавлявшей кавалькаду. Это был поклон вежливости, и ничего более. Точно таким же поклоном несколько часов назад Карл приветствовал и красавицу, ехавшую в сторону Семи Островов в простой крестьянской повозке.

Он поклонился, и его поклон был замечен. Неожиданно и необъяснимо, во всяком случае для него самого, Карл привлек к себе внимание кавалерственной дамы, скакавшей на вороном коне. Она придержала своего высокого жеребца, чуть повернула голову и пристально посмотрела на Карла. Он спокойно встретил взгляд ее больших темных глаз и чуть улыбнулся. Он всегда так улыбался женщинам – в особенности, если они были молоды и красивы. А эта женщина была и молода, и изысканно красива, хотя надо признать, что тонкие черты ее лица прежде всего вызывали впечатление непреклонной воли и даже суровости и лишь затем, как о чем-то необязательном, упоминали о красоте. Кожа у женщины была мраморно-белая, но волосы и глаза – черные. Контраст усиливал впечатление, но одновременно вселял в сердце смутное беспредметное беспокойство.

Секунду они смотрели друг на друга, но затем, потеряв, по-видимому, интерес к одинокому путнику, женщина отвернулась, пришпорила коня и умчалась вперед, увлекая за собой и остальных всадников, наверняка составлявших ее свиту. Карл проводил их долгим взглядом и пошел дальше. Однако минут через пять он получил от неизвестной всадницы крайне странное послание, о форме и содержании которого еще предстояло подумать. В дорожной пыли, прямо посередине тракта лежал кожаный кошель. Карл подошел и поднял его с земли. Вещица была сшита из тисненой кожи, окрашенной в темно-синий цвет, и украшена золотой саламандрой. Внутри лежало пятнадцать королевских марок.

На случайное совпадение было не похоже, хотя полностью исключать вероятность того, что кошель просто сорвался на скаку с пояса одного из кавалеров, сопровождавших властную красавицу, было бы неправильно. И все-таки Карл чувствовал, что это именно послание. От нее к нему. О чем? Время покажет. Он положил кошель во внутренний карман своего кожаного камзола и продолжил путь. Начинало смеркаться, хотя в этих широтах до полной темноты было еще далеко. С приближением вечера подул прохладный морской бриз, и Карл плотнее запахнул плащ. Тепло дня уступало место прохладе вечера, ночь обещала быть по-настоящему холодной, но до ночи он предполагал оказаться внутри городских стен. В гостинице или на постоялом дворе – словом, непременно под крышей и с живым огнем, поселившимся в очаге.

Через полчаса Карл был уже внизу. Здесь от Чумного тракта, уходившего дальше на восток, к Ско и Стамну, отделялась дорога в Семь Островов, сворачивавшая на север. За небольшой рощицей, которую прорезала эта дорога, видны были высокая круглая башня из серого камня и верхний край зубчатой крепостной стены. Прежде чем продолжить свой путь, Карл остановился на секунду и посмотрел вдоль тракта. Дорога была пустынна, только вдали, в сгущающихся сумерках, растворялся уезжающий прочь знакомый фургон. Посмотрев ему вслед, Карл кивнул своим мыслям и свернул к городу. И снова, как это случилось с ним часом раньше, за его спиной застучали копыта лошадей. Он оглянулся через плечо и разглядел в наступивших сумерках группу всадников, быстрой рысью спускавшихся по тракту. Пройдя еще несколько шагов вперед, Карл, как и прежде, отошел на обочину и повернулся к верховым. Их было человек восемь. Все, как на подбор, горделивые кавалеры, однако возглавляла кавалькаду снова всадница. Как и первая, она была черноволоса и бела кожей, и, хотя сумерки мешали рассмотреть ее лучше, Карлу показалось, что она тоже красавица, но только значительно моложе той, первой, возможно даже, что эта женщина была совсем юной.

Третья красавица, отметил он, склоняя голову в вежливом поклоне. Или люди все врут, говоря о магии чисел?

И вновь, как если бы всадница задумала подражать своей предшественнице, девушка задержала коня, всматриваясь в Карла. Их глаза встретились, секунда – и вот она уже уносится прочь, не сказав ни слова и никак не объяснив своего интереса.

Любопытно, что я найду на дороге на этот раз? – усмехнувшись мысленно, спросил себя Карл и отправился вслед за верховыми. – И найду ли что-нибудь вообще?

Он ничего не нашел, хотя внимательно смотрел себе под ноги, не забывая, впрочем, посматривать и на удаляющихся всадников. У ворот они остановились на минуту или две, и, хотя видно было уже совсем плохо, Карл все-таки разглядел, что, склонившись с коня, женщина о чем-то разговаривает с вышедшим ей навстречу офицером. Когда же и он дошел наконец до ворот, всадников и след простыл, но вот офицер по-прежнему стоял на том же самом месте и смотрел на приближающегося к нему Карла, как будто дожидаясь, пока тот доберется до ворот. В руках у стражников, стоявших за спиной лейтенанта, горели факелы. В их свете офицер внимательно осмотрел Карла и спросил:

– Кто ты, откуда и зачем пришел в Сдом?

– Сдом? – переспросил Карл. – Я полагал, что ваш город называется Семь Островов.

– Да, – кивнул офицер. – Так его называют в большом мире. Но мы зовем его Сдомом. Ты не ответил на мои вопросы, прохожий.

– Меня зовут Карл Ругер, – ответил Карл. – Я пришел из Пари и хочу пожить в вашем городе, офицер.

– Проходи, Карл Ругер. – Офицер сделал широкий приглашающий жест рукой. – Ворота еще открыты.

Карл поклонился офицеру и вошел под своды башни. За его спиной раздался тяжелый долгий скрип, и, оглянувшись, он увидел, что стражники закрывают ворота.

– Иди, иди, Карл, – помахал ему рукой офицер. – Поторопись, Мостовые ворота закроются ровно через час.

Карл ускорил шаги. Смеркалось, и свежесть вечера быстро сменялась сырым холодом ночи. Слева и справа от Карла, быстро идущего по пустынной, погруженной в сумрак дороге, виднелись плотные группы деревьев. Среди темных стволов тут и там прятались одинокие строения, в окнах некоторых из домов горел свет. На востоке через кроны деревьев уже просачивалось лунное серебро, там вставала Че.

Карл шел один. Не было ни встречных, ни попутчиков. Тишину нарушали лишь редкие вскрики птиц да тихое шуршание мелкого зверья в придорожных кустах. Одиночество не утомляло Карла, но недоумение его росло. А время уходило, и это заставляло его спешить. Казалось, наступающая ночь съедает вместе со светом дня и его усилия, стремясь задержать, помешать, захватить. Спор со временем и расстоянием начинал увлекать его, погружая в состояние бездумной гонки за неведомым призом.

«Гон! – сказал он себе. – Это гон, но я не загнанный зверь».

Усилием воли, Карл заставил себя идти медленнее и дышать глубоко и размеренно. Скрип гравия под ногами успокаивал сердце. Прохладный ветерок овевал лицо. До Мостовой башни Карл добрался вовремя.

Стуча подкованными сапогами по деревянному настилу, он прошел по подъемному мосту к зеву ворот, освещенных огнем факелов, вошел под арку, миновал темный каменный тоннель, похожий на штольню рудокопов, и вышел на дамбу. За его спиной глухо зазвенели массивные цепи подъемного механизма. А перед ним снова лежала дорога.

Карл посмотрел вперед. Здесь было значительно светлее, возможно, из-за того, что слабо светилось, фосфоресцируя, само море, и еще потому, что поднявшаяся над горизонтом Че в третьей четверти освещала сбоку город и дамбу своим призрачным светом. Дамба, прямая как стрела, уходила вперед к массивной и приземистой круглой башне – Балансиру, как принято было ее называть, имея в виду то, что два отрезка дамбы по обеим ее сторонам были похожи на коромысла весов. Быстрым шагом Карл прошел двести метров до башни и обнаружил, что ворота открыты. По-видимому, в мирное время Балансир на ночь не запирался. Пройдя его насквозь, Карл вышел на последний участок дороги. Теперь перед ним во всем своем грозном великолепии открылась городская стена, замкнутая еще одной, третьей, на этот раз восьмигранной башней. Укрепления города производили впечатление. Однако кроме всего прочего они намекали на то, что даже колдунам Семи Островов был ведом страх.

«Интересно, кого же они опасаются?» – спросил себя Карл, проходя мимо молчаливых стражников в город.

Он был последним, кто вошел в город этим днем. Тяжелые, окованные железом ворота начали закрываться, едва он их миновал.

2

Пройдя сквозь арку ворот, Карл оказался на мощенной булыжником площади. Здесь бледный свет луны не столько прогонял тьму наступившей ночи, сколько разбавлял ее, превращая в посеребренный сумрак. Все-таки Карл смог рассмотреть и изящный фонтан, служивший, по всей видимости, не только украшением, и высокие дома, плотно обступившие площадь с трех сторон. Кое-где за мутными, бельмастыми окнами угадывались слабые огоньки свечей и масляных ламп. Впрочем, на двух домах, выходивших на площадь широкими фасадами, рядом с дверями висели фонари, горевшие слишком ярко для обычных масляных ламп. Что это было такое, Карл не знал, но, если верить вывескам, оба дома являлись гостиницами.

Справа от него темнел зев узкого переулка, идущего параллельно крепостной стене. Еще две улицы, уходившие куда-то в глубину города, начинались прямо напротив надвратной башни. Площадь была пуста, и спросить было некого, но Карл и вообще-то привык во всем полагаться на себя самого, а в данном случае – на свои ощущения. Он подошел к фонтану и огляделся. Постоялый двор справа от него назывался незамысловато, но со смыслом – «Путник, отдохни». Название Карлу понравилось, к тому же гостиница находилась справа.

Значит, «Путник», – решил он и уже через минуту, толкнув тяжелую дубовую дверь, оказался в общем зале постоялого двора.

Чутье его не обмануло – впрочем, как знать, быть может, и все остальные гостиницы в Семи Островах были такими же опрятными и уютными? Стены общего зала были оштукатурены, пол засыпан свежими опилками, высокий потолок лежал на мощных поперечных балках, с которых свисали пучки сухих трав и связки чеснока и лука. Горели масляные лампы, и пылали дрова в двух больших каминах. В дальней части зала на небольшом возвышении сидел старик музыкант и тихо наигрывал какой-то бесхитростный мотив на чембало. Тихие трогающие душу звуки плыли по полупустому залу, смешиваясь со звуками человеческой речи, с волнами тепла, идущими от каминов, и запахами кухни, которые не раздражали, но возбуждали аппетит. За длинными столами сидели в основном местные жители, но были здесь и постояльцы гостиницы. В чем тут было дело, чем они так уж отличались от зашедших посидеть за пивом горожан, сразу и не скажешь, но Карл без труда выделил их взглядом, не без удивления обнаружив среди постояльцев именно этой гостиницы и давешнюю девушку из фургона.

Значит, это был не ее фургон, подумал Карл. Он подошел к столу, сбросил дорожный мешок прямо на пол и сел напротив незнакомки.

– Доброй ночи, сударыня, – поклонился он девушке. – Сегодня днем вы обогнали меня на Чумном тракте. Рад видеть вас в здравии и благополучии. Меня зовут Карл Ругер. К вашим услугам.

Девушка вскинула на Карла большие голубые глаза. Она явно была удивлена и, пожалуй, даже возмущена его обращением. Подобного рода условности характерны для многих мест и стран, но…

– Если я вас оскорбил, сударыня, прошу меня великодушно простить. Но я полагаю, что многие условности теряют на чужбине свою силу. Кто же может вам меня здесь представить? Ведь мы оба чужие в чужом городе.

Он улыбнулся.

Девушка молчала. Возможно, она обдумывала его слова.

– Меня зовут Дебора, – сказала она наконец. – Вы могли опоздать, Карл.

– Я никогда никуда не опаздываю, – усмехнулся он. – Это принцип. Вы знаете, что такое принцип?

Он смотрел ей прямо в глаза. У нее были дивные глаза, глаза небесно-голубого цвета, но в них жили старая обида и горечь потерь.

– Я знаю, что такое принцип, – мягко улыбнулась она, возвращаясь к еде. – Я только не знаю, осуществим ли ваш принцип в вещном мире.

«А ты, оказывается, получила недурное образование, Дебора. Интересно где?»

– Дело в том, Дебора, что я никогда и никуда не спешу. Ну почти никогда, – признал он, вспомнив дорогу по Долгому мысу, – особенно если меня не торопят.

– Прошу прощения, сударыня.

Карл встал, снял плащ – оказалось, что в гостинице тепло, – и бросил его на скамью рядом. Затем отстегнул от пояса узкий меч, из тех, что в Загорье зовут шпагами, и положил поверх плаща. Потом он снова сел и хотел уже продолжить разговор, но его отвлекла подошедшая служанка, спросившая, что гость будет есть и пить. Ответ был растворен в воздухе, напоенном ароматами кухни.

– Хаш, – ответил Карл не задумываясь. – Тушеная фасоль, лепешки и крепкое красное вино.

Он с удовольствием наблюдал, как ест Дебора. Она ела аккуратно, не быстро, но и не медленно. Однако дело было в другом. Его взгляд притягивали губы Деборы. Полные, но изящно очерченные, они двигались мягко и плавно, с той естественной природной грацией, которая сродни мировой гармонии, но которая также затрагивает в кавалере те струны мужественности, играть на которых дано лишь природе и женщинам. Карл смотрел.

– Откуда вы, Карл? – Голос у Деборы был под стать ее губам, под стать всему ее облику воплощенной женственности. Он был грудным, сильным и чистым, прозрачным.

– Вы имеете в виду мою родину? – переспросил Карл. – Из Линда. А почему вы спрашиваете?

– В Загорье не принято смотреть на то, как ест другой человек.

– В Приморье тоже, – усмехнулся Карл. – Но я смотрю на ваши губы, а это совсем другое.

Дебора вскинула на него удивленный взгляд. Прозрачная голубизна сгустилась, чуть потемнела, напомнив Карлу синеву предвечернего неба, и он увидел, как стремительно краснеет ее тонкая белая кожа на высоких скулах.

Ну вот, ты и снова удивилась, красавица. Что поделаешь, это у меня такой дар – удивлять.

– Вы…

– Я был несдержан, сударыня, – Карл склонил голову и посмотрел на пустой стол перед собой. – Тысяча извинений!

– Вы… вы напугали меня, но… Вероятно, люди вашей профессии не могут иначе. Ведь отвага родная сестра прямолинейности, не так ли?

А теперь, если я не ошибаюсь, она цитирует Льва из Сагеры.

– И какова же, по-вашему, моя профессия?

Карл увидел служанку, спешащую к нему с большим деревянным подносом.

– Разве вы не солдат? – спросила Дебора. – Я подумала, что вы хотите наняться в дружину князя или в гвардию одной из Семей. Так вы пришли на Фестиваль?

Ее глаза внимательно изучали его лицо.

«Ну вот, а теперь уже невежливы вы, сударыня, – мысленно усмехнулся Карл. – Разве может добропорядочная девушка так открыто смотреть на мужчину?»

– Что такое Фестиваль? – спросил он. Слово было ему знакомо, но он не заметил, чтобы город готовился к празднику. – Здесь будет карнавал?

– Вы что же, не знаете? – В ее голосе прорезались нотки уже не удивления, а самого настоящего… испуга? Пожалуй, что так. Но самое интересное, что нечто, подобное страху, заставило напрячься при его словах и служанку, как раз выставлявшую перед Карлом миски с едой и кувшин с вином.

– И о чем же я не знаю?

– О Фестивале, – тихо сказала Дебора и опустила глаза. – Вам… вам должны были сказать об этом еще при входе в город.

«Вот как? Любопытно. О чем же забыл мне сказать тот лейтенант?»

– Итак, – сказал он вслух. – Что же это такое, ваш Фестиваль?

Дебора, очевидно, справилась со своим волнением, но в ее взгляде читалось теперь искреннее участие.

– Раз в году… – Она говорила внешне спокойно, но Карл чувствовал, что за произносимыми девушкой словами скрывается нечто очень серьезное, с ним, Карлом, однако, впрямую не связанное. Несомненно, имелось здесь что-то другое, очень личное, важное именно для самой Деборы. – Раз в году Шесть Семей объявляют Фестиваль. Это единственная возможность постороннему войти в Семью. Все, кто пришел в город в этот день, смогут принять участие в испытаниях. Прошедший испытание будет принят одной из Семей. Остальные могут попробовать наняться в дружину князя или стать гвардейцами – Семьи охотно берут на службу опытных бойцов, – но тот из чужаков, кто до следующей полуночи останется не при деле, будет обращен в рабство. Таков закон. А вы… Быть может, если вы не зря носите меч, вы все-таки смогли бы…

– Не расстраивайтесь, Дебора, – успокаивающе улыбнулся Карл. – Все как-нибудь устроится. До следующей полуночи еще так много времени!

Он налил себе вина, сделал глоток и спросил:

– А вы? В какую Семью хотите попасть вы?

– В любую, – тихим и каким-то неожиданно безжизненным голосом ответила Дебора. – Спокойной ночи!

Она встала из-за стола и ушла не оборачиваясь.

Какие ужасные тайны скрывает твое сердце, девушка? – Он проводил ее взглядом до крутой лестницы наверх и принялся за еду.

3

Утро оказалось таким же солнечным, как и накануне. День обещал быть теплым и ясным. Карл проснулся, что называется, с петухами, хотя петухов в Семи Островах, к его удивлению, не оказалось. Зато, когда он открыл маленькое затянутое промасленной бумагой окно своей комнаты, вместе со свежестью и запахами печного дыма и моря легкий ветерок донес до него крики чаек. Карл постоял с минуту, подставляя лицо прохладному и влажному морскому ветру и рассматривая дома напротив. По его разумению, заглянуть к нему в комнату, спрятавшуюся под крышей, на третьем этаже гостиницы, было неоткуда. Поэтому, не одеваясь, он встал рядом с узкой кроватью, на единственном свободном пятачке своего временного жилья, и полчаса изнурял тело упражнениями, которые уже успели стать для него такой же рутиной, как способность дышать или необходимость посещать иногда отхожее место. Конечно, места в крошечной комнате было мало, к тому же он был в пути, поэтому Карл сократил список упражнений, с сожалением выбросив из него самые сложные, требующие времени и свободного пространства, но зато приносящие необыкновенную телесную радость. Затем он обтерся холодной водой из кувшина, воспользовавшись чистой тряпицей, которую всегда имел в дорожном мешке на такой именно случай, побрился тонким и острым ножом с костяной резной рукояткой, оделся и принялся за меч. Это была одна из тех вещей, которым научил его отец. Меч или кинжал, лук или арбалет – одним словом, оружие, которое ты считаешь своим, – требуют ухода и вправе его ожидать наравне с твоим собственным телом, заботиться о котором ты должен, чтобы жить.

Оплетка рукояти была в полном порядке, витой эфес тоже, но клинок, хотя он и выглядел хорошо, требовал полировки. В сыром морском воздухе даже такая отличная сталь, как та, из которой выковали его меч, могла пострадать. Предусмотрительный человек обязан это учитывать, и на недолгие двадцать минут Карл предался монотонному и потому утомительному, но такому необходимому делу – он полировал клинок. Работой своей он остался доволен, лезвием можно было побриться не хуже, чем его любимым ножом, и острие меча было именно острием, а не его подобием. Выглядел клинок тоже отлично. Закончив с этим неотложным делом, Карл аккуратно сложил в кожаный мешочек точильный камень, которым так и не воспользовался, тряпочки и обрезки замши, плотно закупорил и убрал глиняный кувшинчик с гвоздичным маслом. Масла осталось совсем немного, и Карл решил, что первым делом поищет аптеку, а потом уже пойдет осматривать город, в котором определенно было на что посмотреть.

Он спустился в общий зал, оказавшийся в этот ранний час совершенно пустым, и, найдя служанку, получил миску овсяной каши, пару холодных яиц, испеченных еще накануне, кусок жесткого овечьего сыра, свежую лепешку и пиво. Каша была горячей и густой, лепешку хоть и испекли из ржаной муки грубого помола, но зато буквально полчаса назад, а пиво, светлое и крепкое, было просто великолепным, так что завтрак вышел на славу. Карл с сожалением допил пиво, отдал появившемуся наконец хозяину деньги за еду и кров, неспешно раскурил трубку и, так же не торопясь, вышел из гостиницы.

Он не ошибся накануне. Фонтан на площади был действительно изысканно красив и на самом деле не только украшал, но и служил. Около сложного сооружения из темно-красного камня, чугунного литья и кованой бронзы топталось человек десять горожан обоего пола, набиравших в деревянные ведра воду, льющуюся из толстого бронзового крана, выполненного в виде слоновьего хобота. Подойдя к ним, Карл спросил, как ему найти аптекарскую лавку, если таковая конечно же в городе имеется. В ответе он, в принципе, не сомневался, но вежливость – прежде всего, особенно в чужом городе.

Горожане смотрели на него с интересом, но и только, а на его вопросы отвечали обстоятельно, не чинясь и не путая чужеземца. Выяснилось, что в Семи Островах есть аптекарская лавка, и не одна, но что большинство аптекарей живут на Третьей Сестре. Однако аптечная лавка имелась все же и здесь, на Первой Сестре – недалеко от рыбного порта, и найти ее было несложно, если все время идти на восток, а потом, когда станет виден маяк, ориентируясь уже на него, потому что дом старого Медведя стоит как раз рядом с маяком. Поблагодарив немолодую женщину и паренька лет двенадцати, которые дали ему столь исчерпывающие разъяснения, Карл отправился в путь.

Улицы города приятно удивили его своей шириной и чистотой. Высокие, в три и даже четыре этажа, каменные дома стояли по обеим сторонам мощенных булыжником улиц плечом к плечу, но время от времени они расступались, оставляя место то для маленькой площади, то для такого же небольшого сквера. Впрочем, встретилась ему и одна большая площадь, раскинувшаяся перед ступенями храма Единому, и большой парк, окружавший роскошный дворец – вернее, городской замок, – неожиданно открылся взору Карла слева по ходу движения, как раз в тот момент, когда он уже увидел маяк. Карл постоял с минуту, рассматривая замок, который, судя по размерам и изысканной архитектуре, принадлежал одной из Семей, и пошел дальше. Он заметил также, что если на небольших боковых улицах – что здесь, что в Загорье – шумели грязным стоком привычные глазу и носу любого горожанина сливные канавы, то на больших центральных улицах ничего подобного не было. Это могло означать только одно: в Семи Островах была построена канализация вроде той, какую описывал в своей книге о правильном градоустройстве Александр Нобель. В любом случае именно это, а не дворцы и храмы, являлось самым большим чудом.

Очередная улица, на которой ему встретились стоящие стена к стене крошечный храм Морской Девы и древнее по виду капище Живущих в Ночи, вывела Карла к маяку и рыбному порту. Маяк – высокая, в пять сужающихся ярусов, башня из серого, потемневшего от времени и влаги, известняка – возвышался над рыбным портом, оказавшимся всего лишь небольшой гаванью между двумя укрепленными стенами и башнями волнорезов. У деревянных причалов покачивались рыбачьи лодки, а на дощатых столах, расставленных длинной неровной линией вдоль одетой в камень оконечности острова, в больших плоских корзинах и прямо на оструганных досках был выставлен ночной и утренний улов. У столов толпились женщины, продающие и покупающие, воздух был пропитан запахом свежей рыбы, перебиваемым запахами рыбы жареной и копченой – чуть дальше, вблизи основания второго волнолома, дымили коптильни и испускали сытные ароматы большие жаровни. И гул, порождаемый множеством громко говорящих, спорящих, торгующихся и ссорящихся людей, плыл над рыбным рынком вместе с клубами дыма, запахами и криками чаек.

Карл втянул носом витающие над рынком ароматы и невольно пожалел, что так плотно позавтракал. Но, так или иначе, жареного тунца приходилось отложить на более позднее время.

Он огляделся и, как и говорили ему люди у фонтана, сразу увидел аптеку. Лавка размещалась в первом этаже углового дома на следующей выходящей к причалу улице. Над входом в лавку аптекаря слабый ветерок с моря покачивал связку каких-то трав, так что ошибиться было трудно. Пройдя вдоль рынка, Карл подошел к дому и толкнул дверь. Внутри было темновато, свет проходил через маленькое оконце, забранное слюдяными пластинками в густом свинцовом переплете, да в углу, на рабочем столе аптекаря, горели восковые свечи в бронзовых подсвечниках. Там, в относительно хорошо освещенном углу, и сидел, сгорбившись над крохотными весами, хозяин. Он действительно походил на медведя – и своими размерами, и цветом клочковатых черно-бурых волос. Аптекарь обернулся на скрип двери и секунду смотрел на вошедшего в лавку Карла. Затем он быстро встал – это оказалось неожиданным, что человек его габаритов способен так быстро двигаться, – и склонил голову в поклоне, какой обычно предназначается только старшим по возрасту или положению.

– Я к вашим услугам, господин, – сказал аптекарь низким звучным голосом. – Это большая честь, что вы изволили меня посетить. Да, очень большая честь. Я польщен, господин.

Карл с интересом рассматривал стоявшего перед ним человека, гадая о том, что на самом деле тот имеет в виду, говоря все эти странные слова.

– Я весь к вашим услугам, господин, – аптекарь склонил свою огромную голову еще ниже.

Молчать было глупо, а отвечать нечего, разве что спросить о том, за чем он, собственно, сюда и пришел.

Карл обвел взглядом полки, уставленные глиняными и каменными кувшинами и горшками, стеклянными склянками и деревянными ящичками, и вежливо сказал:

– Доброго вам дня, хозяин. Я чужеземец и не знаю ваших обычаев, но сюда меня привела нужда. Мне потребовалось гвоздичное масло, и я подумал, что найти его легче всего у вас. Я не ошибся?

– Разумеется, нет, мой добрый господин, – улыбнулся поднявший наконец голову аптекарь. – Все виды масел, любые травы и минералы, равно как и лекарственные средства… У меня есть все!

– Все мне не надо, – усмехнулся Карл. – Но пол унции гвоздичного масла я бы у вас купил.

Старик, а аптекарь, без сомнения, был уже немолод, посмотрел на Карла так, как если бы ожидал какого-то продолжения или объяснения, но, ничего такого не дождавшись, повернулся к полкам и точным движением снял с одной из них маленький каменный кувшинчик.

– Вот, мой господин, здесь триста гранов. Это, конечно, несколько больше, чем…

– Не утруждайте себя, мастер, – остановил его Карл. – Я знаю, что такое гран. Сколько я вам должен?

– Ничего! – испуганно возразил аптекарь. – Помилуйте, добрый господин, разве я могу взять с вас деньги?

– Но ведь масло чего-то стоит? – Карл был в полном недоумении, хотя привычно сохранял спокойствие. Держал лицо.

– Вы пришли, – почти шепотом произнес аптекарь. – Вы пришли! Я не могу принять от вас деньги. Вы должны меня понять, мой добрый господин.

– Ладно, – согласился Карл, видя, что уговоры бесполезны. – Пусть будет по-вашему. Но у меня есть к вам еще одно дело.

– Все что угодно! – сразу же откликнулся старик и моментально смутился, осознав, с какой поспешностью он ответил. – Все, что в моих силах, – добавил он уже спокойнее.

– Мне нужен нотариус или судья – в общем, человек, сведущий в вопросах местного права.

– Нет ничего проще, – буквально просиял старый аптекарь. – Мой родной брат – судья корпорации корабельных мастеров.

4

Где-то далеко («На Дозорном мысу», – сказал прохожий) ударил колокол. Ему ответило вразнобой с дюжину малых и больших колоколов в разных частях города, и, наконец, тяжело басовито пробил с ратушной башни Набольший – старший из городских колоколов. Полдень.

Полуденный бой застал Карла у княжеского подворья. Уже примерно с час, как на всех городских улицах наметилось сначала едва заметное, а затем уже вполне очевидное движение в сторону Пятой Сестры, к ратуше и Гончему полю. Горожане, одетые в свои лучшие наряды, шли, кто поодиночке, кто парами или даже целыми семьями, неспешно переговариваясь, степенно раскланиваясь со знакомыми и родичами. Редкие чужестранцы – участники Фестиваля – выделялись среди горожан не столько своей одеждой или внешностью, сколько абсолютной отчужденностью, одиночеством в толпе. И сам Карл безошибочно угадывал незримые границы, отсекавшие его от всех прочих на оживленной улице, полной идущих в одном и том же направлении людей.

Удивительно, подумал он. Толпа как будто выдавливает нас.

Странно было и другое. Бродя по городу с раннего утра, Карл ничего подобного не замечал. Напротив, в отличие от многих других мест, где ему привелось бывать, в Семи Островах чужеземец не был ни невидалью, ни досадной помехой привычному образу жизни. Торговый город не мог не привыкнуть к тому, что его посещают люди из самых разных мест обитаемого мира. Горожане были в меру любезны и обходительны, и это скорее он сам выделял себя из их среды, чем наоборот. Но потом все изменилось. Чем выше поднималось солнце, тем очевиднее становилось, что есть город и его обитатели, и есть он – один, но не один из них, а один среди них. Ощущение одиночества нарастало – медленно, но неуклонно – по мере того, как солнце приближалось к зениту, а он подходил к Гончему полю. По-видимому, сходные чувства испытывали и все остальные чужаки, которых Карл видел тут и там среди идущих на Фестиваль людей. Во всяком случае, выражение их лиц было одинаково растерянным, и в глазах – пару раз ему удалось в них заглянуть – плескался страх, если не ужас перед фатальностью своего собственного выбора. Цена за право попытать счастья была велика. Зато и куш был немал. Победитель получает все, но горе побежденным. Однако если выбор сделан, отступить было уже невозможно. Не идти туда, куда властно звала их судьба, они просто не могли. Карл попробовал раз-другой свернуть с пути, выйти из набирающей силу людской реки, несущей его к Гончему полю, и понял, что это совсем непросто. Лично он выйти из потока мог – смог бы, если бы имел такое желание, – но не был уверен, что такое под силу и остальным участникам Фестиваля. Впрочем, он-то как раз участником Фестиваля не был, потому что быть им не желал.

Он миновал просторную, украшенную гранитным обелиском площадь перед княжеским подворьем, прошел по мощенной дубовыми плашками улице, рассекавшей надвое обширный парк, в глубине которого прятались беломраморные статуи, пересек еще одну – Ратушную – площадь и, обогнув высокое темное здание самой ратуши, вышел наконец к Гончему полю.

Гончее поле на поверку оказалось каменным ипподромом, сооружением внушительным и красивым, но, главное, необычным для города, построенного на островах. Вместе со сгустившейся толпой Карл прошел под аркой, украшенной несущейся прямо в небо колесницей, и оказался на самом поле. Оно имело форму вытянутого эллипса, оправленного в кольцо ступенчатых трибун. Сейчас трибуны были уже почти заполнены, а на поросшем зеленой травой поле служители в красных куртках заканчивали приготовления к Фестивалю. Они натягивали на вбитых в землю кольях канаты, размечая отдельные площадки для испытаний, устанавливали на козлах большие и малые деревянные столы, расставляли трехногие табуреты, стулья с высокими спинками и длинные скамьи.

Карл задержался на минуту, наблюдая за спорой работой служителей, и понял, что три площадки слева предназначались для поединков, а две другие – для испытаний мастеров. На этих последних и устанавливались столы, а на столах слуги из нескольких кланов раскладывали и расставляли какие-то предметы, частью знакомые Карлу – вроде глиняных кувшинов или деревянных ведер, – а частью совершенно непонятные, как, например, сложная конструкция из стекла и бронзы, которую именно сейчас подтаскивали к одному из столов несколько мужчин. Вещь, на которую обратил внимание Карл, была большая и, по всем признакам, тяжелая, но что это такое, он не знал. Более того, у него не возникло на этот счет даже самой жалкой догадки. И это было странно.

«Как видно, – подумал он, посмотрев теперь на дальний край поля, где были установлены в ряд мишени и где сейчас несколько рабочих вбивали в землю мерные колышки, – прав был Николай Линдский. Чем больше мы знаем, тем больше остается непознанным».

Карл постоял еще немного, наблюдая за работой людей на поле, и, повернувшись, пошел было к трибунам, но его туда не пустили. Стражник, прохаживавшийся у подножия лестницы, остановился и вежливо, но твердо указал Карлу на ряд скамей, установленных справа, прямо на краю поля, на его зеленой траве.

– Вам туда, господин, – сказал стражник, глядя на чужеземца равнодушными голубыми глазами.

Карл не стал спорить, он уже понял, что начало Фестиваля означает, кроме всего прочего, ясное и недвусмысленное отделение участников от зрителей. Он был участником по положению, нравилось ему это или нет. Город определил ему роль, и никакие возражения к рассмотрению не принимались. Во всяком случае, пока. Карл кивнул стражнику и пошел в указанном направлении.

Он неторопливо подошел к скамьям и сел на свободное место во втором ряду. Первый ряд был уже заполнен. Дебора тоже находилась там, среди самых нетерпеливых участников Фестиваля, пришедших первыми. Она сидела, выпрямив спину и устремив невидящий взгляд вперед. Но и на трех задних скамьях народу оказалось тоже немало. Их вообще собралось здесь на удивление много, этих смелых или безрассудных людей, решивших сыграть в кости с Судьбой. Были ли они безумцами? Наверняка таковые среди них присутствовали, но все-таки приходилось признать, что остальные – четыре дюжины молодых мужчин и несколько женщин – просто-напросто страстно желали преуспеть в жизни и верили, что у них достанет на это сил и дерзости. Дерзости им было не занимать, а вот есть ли у них потребные для возвышения силы, обладают ли они Даром, покажет время. А приз… Что ж, возможности Сдома были велики. Тот, кто так же, как Карл, имел возможность прогуляться по его улицам, мог сказать, что теперь знает, как выглядят настоящие богатство и власть. Семь Островов держали в своих руках всю морскую торговлю Севера и имели значительную долю в торговле на континенте, и это были не пустые слова.

Шумели трибуны, суетились на Гончем поле служители, заканчивавшие последние приготовления, подходили и рассаживались задержавшиеся в городе зрители. Сияло солнце. Легкий ветерок трепал узкие полотнища флагов корпораций, играл треугольным знаменем князя и волновал тяжелые штандарты Семей. Время шло, но ожидание не затянулось. Удар бронзового гонга возвестил наконец о начале Фестиваля. Густой протяженный звук, заполнивший пространство амфитеатра, произвел на собравшихся здесь людей почти магическое действие. Впрочем, магия ритуалов или отклик души на звук и цвет ничуть не худший род колдовства, чем арканы мастеров или формулы творцов. Гонг ударил, и сразу же смолк шум трибун, прекратилось и движение на поле. Все замерло, все затаили дыхание, но ничего неслыханно грандиозного не произошло. Просто начался Фестиваль.

После минутной паузы пропели трубы герольдов, и в ложе, расположенной прямо перед скамьями участников, появились роскошно одетые, украшенные драгоценностями сыновья и дочери Шести Семей. Их ложа была отделана раскрашенным деревом и декорирована узорчатыми тканями, и было их, тех, кто на самом деле владел Семью Островами, много. На глаз не менее сотни мужчин и женщин степенно спускались по лестницам и рассаживались на позолоченных скамьях. Само по себе это действо, по-видимому, тоже было сродни ритуальной магии. И Карл согласился в душе, что зрелище кавалеров в ярких шелковых плащах и дам в пышных платьях, неторопливо, с ощущением значимости своих действий, занимающих места на четырех ярусах огромной Семейной ложи, могло произвести и производило на горожан – и не только здесь, в Семи Островах – неизгладимое впечатление. Такую грандиозную демонстрацию роскоши и изысканного вкуса можно было, конечно, увидеть и во дворце илимского короля или при дворе любого из герцогов Лиги, но простой люд на такие ассамблеи обычно не допускается. В иных странах, в других городах подобное количество дам и кавалеров, собравшихся вместе и на глазах такого большого стечения простого народа, можно было увидеть разве что во время коронации или похорон монарха. Однако коронации, похороны и свадьбы монархов случаются нечасто, быть может, всего несколько раз на памяти поколения, здесь же, в Сдоме, Фестиваль повторялся ежегодно.

Семьи рассаживались наособицу и, отличаясь цветами своих одежд, символизировавших клановые тотемы, как бы говорили городу и миру: мы вместе, но мы разные. Когда минут через пять ложа наконец заполнилась полностью, стали отчетливо видны шесть цветных полос, спускавшихся сверху донизу, туда, где в первом ряду в великолепных креслах, мало чем отличавшихся от королевских тронов, восседали в гордом одиночестве главы Семей.

Снова пропели трубы герольдов, и в маленькой, но еще более роскошно украшенной ложе, нависавшей сверху над головами членов Семей, появились князь Семион и княгиня Клавдия. Семион, высокий массивный мужчина, наряженный, кажется, в одну золотую парчу, подошел к резным перилам ложи и поднял вверх правую руку с зажатой в ней княжеской булавой. Ответом ему был дружный рев трибун. Шум не смолкал несколько минут и утих только после двух ударов гонга. Князь и княгиня уселись в свои кресла, позади них расположились дамы и кавалеры их свиты и встали телохранители, и тогда гонг ударил снова.

Откуда-то из-за спины князя появился герольд, подошел к перилам и в наступившей тишине торжественно объявил:

– Фестиваль!

И сразу же за последним звуком, пропетым сильным голосом герольда, ударили барабаны, взметнули ввысь свои голоса длинные флейты, ударили в душу призывы медных труб. Резкая, тревожная, но торжественная мелодия заставляла гудеть воздух, сжиматься сердце.

А Карл смотрел на ложу Шести Семей. Обе черноволосые красавицы, встреченные им накануне, были здесь. Они сидели в ложе, каждая в цветах своего клана: старшая – в изумрудно-зеленом, расшитом золотом и драгоценными камнями глухом платье и капюшоне, скрывавшем ее роскошные волосы и схваченном на лбу тонкой золотой диадемой, и младшая – в открытом платье из алого шелка и высокой остроконечной шляпе, с вершины которой на ее левое плечо спадала вуаль цвета слоновой кости.

«Значит, – подумал Карл, рассеянно переводя взгляд с ряда на ряд, – одна из них Садовница[1], а другая… Как будет Кузнец женского рода? Наш язык не предусматривает такой возможности, и ни один другой, кажется, тоже».

Между тем на поле появились судьи – по одному от каждой из Шести Семей – и торжественно расселись на приготовленных специально для них стульях с высокими спинками.

– Испытания начинаются, – возвестил герольд, и сразу же с первой скамьи поднялись несколько наиболее нетерпеливых мужчин и женщин и заспешили к судьям, ожидавшим их на краях выгороженных площадок.

Посматривая вполглаза на то, что происходило на поле, Карл достал трубку, набил ее табаком из расшитого бисером кисета и закурил. Ничего по-настоящему интересного он пока не увидел. Но, возможно, самое главное ожидало его впереди?

Следующие несколько часов он с умеренным интересом наблюдал за испытаниями. Карл не вступал в разговоры с соседями (о чем им было говорить?), не выражал своих эмоций выкриками или бранью, как делали другие (им не владели столь сильные эмоции), а просто сидел спокойно, курил трубку, делал по временам глоток-другой бренди из фляги, предусмотрительно наполненной во время утренней прогулки, и смотрел. Впечатления от увиденного были противоречивы, но, с другой стороны, происходящее на площадках для испытаний было поучительно.

Мечники оказались в целом неплохи, особенно те, кто выступал в поединках от имени города. Но и соискатели и испытующие были одинаково медлительны и дрались шаблонно. Любой из использованных ими приемов можно было найти в «Науке фехтования» Виктора Воина или «Мечном бое» Иакова из Во. Впрочем, один совсем молоденький мечник, рыжеватый и веснушчатый, показался Карлу достойным пристального внимания и доли подлинного интереса. Это был настоящий самородок, из тех, в чьей крови боец живет со дня рождения и не умирает никогда. Парнишка – еще птенец, конечно, но птенец сокола, – был гибче и значительно быстрее остальных, и, хотя техника его оставляла желать лучшего, а репертуар был подобен скучной жизни скопца, связки стандартных приемов в его исполнении выглядели просто великолепно. Парнишке не хватало силы, опыта и хорошего учителя, но все это было поправимо. Сила придет, как и опыт, разумеется, если парень проживет достаточно долго, чтобы все это успело случиться, вот только найти достойного учителя будет непросто. Во всяком случае, руки настоящего наставника Карл здесь пока не заметил. Впрочем, если боги чего пожелают, так то и случится, и ученик найдет учителя, или учитель найдет его, но только неполное станет полным. Время покажет.

А вот среди стрелков Карл обнаружил достаточно много отличных лучников. Люди на стрелковом поле были в большинстве своем старше, чем мечники, опытнее, и качество подготовки у них было много лучше, что и неудивительно. Хороший стрелок, способный научить тебя без промаха посылать стрелу в цель, есть в любой армии. Почти в любой деревне найдется достойный лучник, а вот встретить хорошего мечника гораздо труднее. Однако, наблюдая за испытаниями бойцов, Карл не забывал и о мастерах. Испытания мастеров интересовали его гораздо больше.

Странная вещь Дар. Кто скажет, что он такое? Откуда берется? Кто из богов наделил им людей? Кто из них был так щедр или, напротив, так изощренно коварен? Те, кто обладает Даром – или, быть может, правильнее сказать, болен им? – не любят об этом рассказывать. Они вообще предпочитают не говорить о своей силе, во всяком случае, не с теми, кто этой силы лишен. Не говорят они и о том, как с этим жить. Что это такое, быть одаренным? Их книги, если они существуют, хорошо спрятаны, их каста замкнута сама в себе. А то, что пишут о них и об их уродстве другие, Дара лишенные, настолько смутно и сумбурно, что никакого положительного мнения составить невозможно. Ложь сознательная и ложь по неведению, ошибки в интерпретации виденного или слышанного, непроверенные и принципиально непроверяемые слухи, фантазии душевнобольных – там есть все. Возможно, там спрятана истина, вот только увидеть ее в мутных водах шарлатанства, недомыслия и злобного невежества почти невозможно. Поэтому с таким интересом наблюдал сейчас Карл за испытаниями творящих – но что на самом деле видели его глаза? Что нового вынес он из своих наблюдений? Правда заключалась в том, что интерпретировать увиденное было совсем непросто. Почему, например, судьи признали мастером вот этого немолодого сутулого мужчину? Он не сделал, казалось бы, ровным счетом ничего, что указывало бы на проявление силы. Во всяком случае, ничего такого Карл не заметил, лишь привычно кольнуло в висок и горячая волна омыла глаза по ту сторону орбит, но вот судьи что-то такое увидели, почувствовали, узнали – иначе с чего бы это они так всполошились? Даже со стульев, на которых уже второй час восседали с выражением брезгливого безразличия, повскакали. Окружили растерянного соискателя, закрыли от чужих взглядов и куда-то поспешно увели. А ведь до этого мужчины как минимум две женщины продемонстрировали наличие у них Дара и были признаны прошедшими испытание, но ни в первом, ни во втором случаях судьи такого энтузиазма не проявляли. Принимали как данное, свидетельствовали результат, и все. Однако с обывательской точки зрения все обстояло иначе, и реакция зрителей подтверждала такое отношение к произошедшему.

Совсем юная русая девушка в коричневом деревенском платье и грубом дорожном плаще одним мановением руки зажгла свечу, находившуюся от нее в добрых пяти метрах. На фокус было не похоже, да и судьи признали проявление Силы истинным, хотя больше ничего такого девушка сделать не смогла. Зато другая женщина – постарше, хотя тоже молодая, – одетая, как богатая горожанка, творила чудеса минут пять, пока судьи не сочли продолжение неуместным и не прекратили испытания. Эта женщина не производила никаких пассов, она вообще ничего не делала, но ярко вспыхнули сразу семь свечей в бронзовом канделябре, а через минуту повалил пар из деревянной бадьи, стоящей на одном из столов. Она вскипятила воду? Скорее всего – да. Хотя опять, как и прежде, не было ничего – ни молнии, ни луча и ничего другого тоже, – что физически соединило бы женщину и предмет, на который она воздействовала своей Силой. Во всяком случае, Карл ничего не заметил, лишь тонко кольнуло в висок, и все. Все? Об этом стоило бы поразмышлять, но не сейчас.

5

Время прошло незаметно. Не то чтобы Карл не ощущал его хода, но, занятый своими мыслями, почти внезапно обнаружил, что солнце склоняется к закату, а испытания завершились. Прошедшие их участники уже покинули Гончее поле. В полночь они станут истинными сыновьями и дочерьми кланов или получат свидетельства о поступлении на службу. Неудачники, те, кто испытания не прошел, остались сидеть на своих скамьях, еще более одинокие, чем несколькими часами ранее. И Карл тоже был с ними, но он был сам по себе. Как всегда.

Карл был единственным, кто не ощущал горечи поражения, – прежде всего потому, что не участвовал в испытании и, значит, не мог проиграть. Одиночество, то абсолютное одиночество отвергнутых и отверженных, которое тяжким бременем легло на плечи оставшихся на скамье, не тяготило его. Одиночество было частью его жизни, неотделимой от всего остального, хорошего и плохого, что составляло жизнь Карла Ругера. Тем более его не мучил страх перед будущим. Оно еще не состоялось, это будущее – это или какое-либо другое – и, значит, объективно не существовало. До полуночи оставалось еще много времени, и многое могло за это время случиться – даже то, чего не предполагает ни один из присутствующих здесь и сейчас людей, есть у них Дар или нет. Возможно, об этом не знал и сам Карл. Как можно знать то, чего нет? Никак.

Карл был спокоен. Он снова достал трубку и стал неторопливо набивать ее табаком. Запах загорского табака всецело завладел его обонянием, отбросив прочь все множество разнообразных запахов, витавших вокруг Карла, даже запах ужаса, доминировавший в этой пестрой палитре еще мгновение назад. Он набивал трубку, лениво думая о самых разных вещах, и единственное, что мешало ему всецело отдаться тихой радости покоя среди взбаламученного противоречивыми эмоциями мира, это пристальное внимание двух женщин из Семейной ложи, уже который час не выпускавших его из виду. Такое внимание казалось необъяснимым, тем более что, как он подозревал, каждая из них имела свою особую причину интересоваться совершенно незнакомым ей человеком. Ему было любопытно, что у них на уме, что ими движет, что в нем привлекло их капризное внимание. Однако он знал, что рано или поздно, получит ответы и на эти вопросы, как всегда получал ответы на все разумные вопросы, на которые так щедра была его бродяжья жизнь. Или не получит… С другой стороны, женщины смотрели на него с таким напряжением – которое только усилилось в последние минуты, – что Карл склонен был полагать, что никуда они не денутся – ни женщины, ни вопросы, – и любопытство его так или иначе, но будет удовлетворено.

А вот Дебора на него не смотрела. Сидела на передней скамье, с которой встала лишь однажды, два часа назад, чтобы через считанные минуты вернуться обратно с выражением потрясения на прекрасном лице, сидела выпрямив спину и высоко подняв голову и ни разу не повернулась, чтобы посмотреть на Карла. И то сказать, с чего бы ей на него смотреть? Кто он ей? Что, кроме стечения обстоятельств, их связывает? Вероятно, она, как и большинство людей на ее месте, смотрела сейчас в свое будущее, каким нарисовали его жестокие законы Сдома и ее собственное воображение. Карл видел ее напряженную спину, золото ее вьющихся волос и едва ли не физически ощущал охватившее ее отчаяние. Впрочем, аура отчаяния, плотная, как туман над болотом, давно уже висела над скамьями проигравших и отверженных.

Судьи ушли. И служители, стоявшие с краю Беговой тропы во все время испытаний, готовые тут же выполнить любое поручение судей, исчезли тоже. На всем Гончем поле осталась лишь группа несчастных, потерянных людей, сидящих на скамьях участников Фестиваля. Приближалась развязка. Карл чувствовал, как со спины подходят к ним стражники, охватывая скамьи полукольцом. Он не стал оглядываться, как сделали это некоторые другие. Оглянувшись, он наверняка не увидел бы ничего для себя нового. Так имело ли смысл суетиться?

Карл усмехнулся, хотя веселья в его усмешке не было вовсе, и, достав огниво, закурил. Закуривая, он смотрел вперед, на залитую лучами заходящего солнца Семейную ложу. К сожалению, как ни сильны были его глаза, рассмотреть выражение лиц и глаз двух едва ему знакомых черноволосых красавиц Карл не мог.

– Следуйте за мной! – равнодушно приказал появившийся откуда-то сбоку офицер и неторопливо пошел в сторону княжеской ложи.

Он не оглядывался. Он знал, что они пойдут за ним, потому что больше им ничего не оставалось, оказавшимся в одиночестве под взглядами горожан, смотревших на непрошедших испытание с притихших трибун ипподрома. Разве могли эти жалкие люди – практически уже рабы Сдома – не подчиниться воле города, прозвучавшей из уст офицера? И они встали со своих скамей и пошли за офицером. Пошел с ними и Карл.

Начиналась финальная часть Фестиваля. Без нее, как понимал Карл, праздник не был бы праздником, а зрелище зрелищем.

6

– Я объявляю протест! – Голос у девушки в алом платье был звонким и сильным и прозвучал в наступившей торжественной тишине как удар хлыста.

– Протест, – подхватили трибуны, и удивленный ропот пронесся по ипподрому, наполнив воздух тревогой и напряжением.

– Протест, протест, про…

– Протест? – Кое-кто из Кузнецов – и не только Кузнецов – с удивлением и раздражением посмотрел на молодую сестру, но возражений не последовало. По-видимому, она была вправе протестовать, если таково было ее желание. Но право – это одно, а его реализация – совсем другое. Поэтому и были удивлены и раздражены – хотя, вероятно, и по разным причинам – свидетели этой сцены.

Стоящий у перил своей ложи князь Семион тоже удивился. Он чуть подался вперед и посмотрел вниз, но увидеть девушку не смог – она находилась почти прямо под его ногами, и край балкона надежно скрывал ее от княжеского взгляда.

– Кто протестует, и в чем состоит протест? – громко и торжественно вопросил первый герольд.

– Я, Анна дочь Кузнеца, протестую, – резко ответила девушка, оставшаяся сидеть в своем кресле. – Один из них не принял участия в испытании!

– Это его право, госпожа, – ответил герольд. – Никто не может требовать от человека иного, если таково его желание. Но, войдя в Сдом в Фестивальную ночь, он принял на себя определенные обязательства, вне зависимости от того, участвовал он затем в испытании или нет. Таков закон.

– Я знаю закон, – решительно возразила Анна. – Но на его бедре меч! Он может быть принят в дружину князя. Об этом я и прошу его светлость.

– Сожалею, госпожа, – ответил герольд. – Но ваш протест должен быть отклонен. Даже если бы его светлость князь ответил на вашу просьбу положительно, закон воспрепятствовал бы этому. Никто не видел этого человека в деле.

– Так посмотрите! – потребовала девушка, которая, по-видимому, не привыкла получать отказа в чем бы то ни было.

– Невозможно. – Герольд был непоколебим и спокоен, чего нельзя было сказать обо всех остальных, включая Карла, следившего за странным спором с огромным интересом. – Невозможно, – повторил герольд. – Время поединков истекло, и этот человек испытания не прошел, госпожа.

– Он не участвовал в испытании – вы способны понять разницу?

– Это его право, как я уже имел честь вам объяснить. Никто не вправе требовать от свободного человека, чтобы он участвовал в поединке.

– Вы сказали в поединке?

– Прошу прощения, госпожа, я имел в виду испытания.

Девушка уже хотела что-то сказать в ответ, но тут в разговор вступил сам князь. По-видимому, он заинтересовался Карлом, и просьба Анны не была для него пустым звуком.

– Кто ты, чужеземец? – спросил князь. Голос у него был низкий и хриплый, но при этом сильный, и услышали его все.

– Я Карл Ругер из Линда, – вежливо поклонившись, ответил Карл и посмотрел на князя. – К вашим услугам.

– Почему ты не принял участия в испытании, Карл из Линда? – спросил князь.

– Потому что таково мое право.

Его ответ заставил князя удивленно поднять бровь, а ропот, возникший после протеста, предъявленного Анной, снова пошел кружить по трибунам ипподрома.

– Ты знаешь, что в таком случае ты становишься рабом города?

– Да, ваша светлость, но только через шесть часов.

– Закон не оставляет мне много возможностей, но одна у меня все-таки есть, – усмехнулся князь. – Я могу послать к тебе кого-нибудь из своих гвардейцев. Это не будет испытанием, но будет, скажем, поединком…

– Благодарю вас, ваша светлость. – Карл снова поклонился князю. – Но я вынужден отказаться. Как я уже сказал, это мое право. Я никогда не участвую в состязаниях, которые судят люди.

В тех, которые судят боги, добавил он мысленно, тоже.

– Ян! – резко сказала Анна, снова привлекая к себе внимание. – Ян! – Она повернулась к сидевшему рядом с ней молодому мужчине. – Поединок!

Мужчина скептически посмотрел на Карла, потом на Анну, но все-таки встал. Вся его одежда была черной, но расшита красной тесьмой и украшена золотыми вышивками и огромным количеством рубинов, так что свою лепту в красную ленту Кузнецов вносил и он. Волосы у мужчины были тоже черными, а лицо смуглое, красивое и властное, надменное.

Встав со своего места, мужчина еще секунду смотрел на Карла, потом пожал плечами, как бы говоря, что нравится ему это или нет, но не выполнить просьбу Анны он не может, и сказал:

– Карл из Линда, ты оскорбил мою сестру. – Голос у него был равнодушный, лишенный эмоций, но говорил он громко и внятно. – Она хотела тебе помочь, но ты отверг ее помощь.

– Ни в коем случае, мастер, – возразил, поклонившись заговорившему с ним мужчине, Карл. – Я не имел намерения оскорбить вашу сестру и даже не говорил с ней.

– Это не имеет значения. – Ян Кузнец равнодушно смотрел на Карла и явно тяготился всей этой историей. Он всего лишь выполнял просьбу Анны, которой, по неведомым Карлу причинам, не мог отказать. – Я вызываю тебя на поединок.

– Это возможно? – спросил Карл, поворачиваясь к герольду, являвшемуся устами князя.

– Да, – кивнул тот в ответ. – Ян Кузнец находит твое поведение оскорбительным и вызывает на поединок. Это его право. Вызов сделан при свидетелях и сформулирован правильно.

– Имею ли я право отказаться от поединка?

– Ты уронишь свою честь, Карл из Линда.

– Это моя честь.

Теперь с удивлением на него смотрели уже все, даже Ян Кузнец и его сестра Анна. Такого не слышали здесь никогда.

– Тогда в возмещение оскорбления ты должен заплатить пени, – сказал, подумав, герольд.

– Какое пени назначается в случае, подобном этому? – спросил Карл.

– Закон оставляет это на усмотрение бросившего вызов.

«Хорошие в Сдоме законы, – с усмешкой подумал Карл. – Придется драться».

– Какое пени ты назначаешь мне, Ян Кузнец?

Ян Кузнец не улыбнулся, а оскалил зубы, окинул Карла оценивающим взглядом и сказал:

– Сто золотых марок, Карл, сто золотых марок.

– У меня нет таких денег, – развел руками Карл. – Что же делать?

– Драться, – ответил герольд.

– Хорошо, будем драться, – согласился Карл.

Услышав его слова, Ян кивнул и начал спускаться. Анна победно улыбнулась, но выражение лица Яна, на котором сквозь напускное равнодушие на мгновение проступило холодное презрение, Карлу не понравилось. Спустившись на поле, Ян Кузнец, оказавшийся высоким и широкоплечим, отстегнул черный, расшитый алыми цветами шелковый плащ и бросил его подбежавшему слуге. Затем снял пояс и, вынув из висевших на нем ножен прямой длинный меч, передал слуге и пояс с ножнами.

– Я готов, – сказал он, выходя в центр площадки для поединков.

Между тем приготовился и Карл. Он уронил на землю свой дорожный плащ, снял и положил сверху кожаный камзол, оставшись в рубашке без воротника и шерстяном жилете. Развязывать шейный платок он не стал, как не снял и пояса, лишь отстегнул висевшие на бедре ножны и, обнажив меч, аккуратно положил ножны на камзол.

– Я к вашим услугам, мастер, – сказал он, подходя к Яну.

На ипподроме стояла мертвая тишина, и его слова, произнесенные тихим голосом, прозвучали неожиданно громко. Драться не хотелось, но в данном случае приходилось соглашаться. Ему просто не оставили выбора. Второй раз за этот день.

«Если так пойдет и дальше, то скоро мне придется пересматривать собственные принципы, – подумал он, глядя на юную красавицу Анну. – А что движет твоим сердцем, девушка? В какие игры играешь ты?»

Ян ударил без предупреждения. Его выпад был стремителен, но слишком прямолинеен. Он хотел убить Карла и желал сделать это как можно быстрее и… нагляднее? Да, пожалуй. Он не предполагал демонстрировать виртуозное владение мечом, которое, тем не менее, ощущалось в манере удара и скорости, с которой он был осуществлен. Ян собирался преподать урок – не ему, Карлу, а кому-то другому. Возможно, Анне, но это сейчас не имело никакого значения. Выпад мог оказаться первым и последним. Так и случилось, хотя и не совсем так, как предполагал Кузнец.

Карл поймал мгновение, предшествующее удару, краткий миг, когда Ян, владевший собой просто великолепно, все-таки должен был напрячь мышцы. Лицо Яна Кузнеца оставалось спокойным, глаза равнодушно смотрели куда-то в сторону княжеской ложи, тем не менее, баланс мышечного напряжения вдруг изменился, хотя внешне это почти никак не проявилось. В следующее мгновение последовал выпад. Клинок Яна прошел едва ли не в сантиметре от груди Карла, чуть качнувшегося в сторону и одновременно развернувшегося к противнику боком. Вот этого Ян Кузнец никак не ожидал. Его удар провис, а Карл перехватил наносящую удар руку своей свободной рукой и, с силой повернув, заставил выпустить меч. Клинок упал, а отпущенный Карлом Ян пробежал по инерции еще несколько шагов и остановился, изумленно глядя на свои пустые руки. Карл нагнулся и подобрал с земли меч. Это было великолепное оружие, и дело тут не в драгоценных камнях, украшавших эфес и гарду, а в качестве клинка. Карл внимательно рассмотрел неповторимый узор бренской стали, но времени любоваться этим чудом у него не было, и, с внутренним вздохом прервавшись на самом интересном, он поднял меч над головой.

Возможно, он еще у меня побудет, успокоил он себя.

– Надеюсь, все было по правилам? – спросил Карл и поклонился князю. Боковым зрением он видел все еще не пришедшего в себя Яна и бледную, как полотно, Анну.

«Он хотел меня убить – а чего добивалась она?»

– Браво! – сказал князь. Было видно, что он доволен. – Я принимаю тебя в свою дружину.

– Благодарю вас, ваша светлость, – еще раз поклонился ему Карл. – Но мой меч служит только мне.

– Жаль, – покачал головой Семион. – Хорошо сказано, еще лучше сделано, но ты знаешь закон. Если ты не на службе, то в полночь обратишься в раба.

– Я заявляю протест, – улыбнулся Карл.

– Слушаю тебя, Карл из Линда. – Князь смотрел на него с интересом. – В чем заключается твой протест?

– По закону, – объяснил Карл, – каждый входящий в Семь Островов накануне Фестиваля должен быть осведомлен о его правилах.

– Ты прав, Карл, – кивнул князь. – Но в чем же состоит твой протест?

– Лейтенант на Долгом мысу пропустил меня в город, но ничего не сказал о Фестивале.

Князь посмотрел на Карла с сожалением и покачал головой.

– Тебе не повезло, Карл, – сказал он, помолчав. – Возможно, все так и было, но скажи, если я призову сюда того лейтенанта, подтвердит ли он твои слова?

– Думаю, что нет.

– Я тоже так думаю, – согласился князь. – Но может быть, там были другие свидетели?

– Нет, наша светлость, – усмехнувшись, ответил Карл. – Я был последним, кто вошел в город вчера вечером. Кроме меня и офицера там были только стражники.

– Стражники уж точно не подтвердят твои слова, ведь так? – Князь был расстроен, Карл это видел.

– Вероятно.

– Я отклоняю твой протест, Карл из Линда.

– Я протестую! – поклонившись князю, повторил Карл.

– Что-то еще? – Теперь князь был по-настоящему заинтригован, причем настолько, что окончательно отбросил формальности.

– Я объявляю себя свободным мастером! – Карл смотрел на князя и гадал, не кончится ли сейчас у того терпение. Но, по-видимому, князю стало интересно. Разговор с Карлом его развлекал.

– И что это тебе дает, Карл? – спросил Семион.

– Закон о свободных мастерах включает определение «в любое время, днем или ночью», а закон о Фестивале, оговаривая специально приостановку действия пяти городских законов – о гостеприимстве, о торговцах и других, – не упоминает закона о свободных мастерах.

Князь повернулся к кому-то в своей ложе и что-то тихо спросил. Карл ждал. Прошла минута, другая, третья. Наконец князь снова повернулся к Карлу и сказал:

– Ты прав, Карл. Протест принят. Ты можешь объявить себя свободным мастером. В чем твое мастерство, Карл?

«И в самом деле, – спросил себя Карл, – в чем мое мастерство?»

Пора было выбирать.

Он вспомнил запах клея и кож, ощутил в руке острый нож – и тут же понял, что сапожником быть не хочет. Можно было бы, пожалуй, податься в аптекари или оружейники, но интуиция подсказывала, что делать этого не следует.

– Я художник, ваша светлость, – сказал он, с интересом ожидая, чем ответит князь.

Секунду князь смотрел на него, как бы примеряя к Карлу звание художника.

– Ты не похож на художника, – наконец медленно произнес Семион. – Впрочем, если у тебя есть королевский патент или хотя бы рекомендательные письма…

– У меня их нет, – развел руками Карл.

– Тогда как же я узнаю, что ты говоришь правду?

Карл обратил внимание, что Семион окончательно замкнул его дело на себя, выведя из него всех остальных возможных участников. Выражения лиц глав Шести Семей были понятны любому, кто их видел. Впрочем, князь-то их как раз и не видел – но не мог же он не знать, что, узурпируя власть, которая принадлежала ему лишь формально, он задевает интересы кланов?

– Если вы разрешите, ваша светлость, я докажу свое право называться художником. Четверть часа, ваша светлость. Это все, что мне нужно.

– Приказать принести тебе бумагу?

– Не стоит, ваша светлость. Если позволите, я нарисую вас углем прямо на этой столешнице. – Карл указал на небольшой стол, стоящий у кромки поля.

– Четверть часа, – кивнул князь. – Я должен стоять?

– Ни в коем случае, – улыбнулся Карл. – Я нарисую вас по памяти.

Он подошел к столу, воткнул оба меча, которые все еще держал в руках, в землю, затем снял столешницу с козел и поставил ее вертикально, оперев на козлы и мечи. Потом взял из стоявшей рядом жаровни кусок древесного угля, обил его край и стал рисовать. Князя он запомнил хорошо, доски были гладко оструганы и плотно сбиты, и, хотя уголь оставлял желать лучшего, но это компенсировалось кипением взбаламученной поединком крови. Ему потребовалось даже меньше времени, чем он попросил.

– Готово, – сказал Карл, отбрасывая уголь и поворачивая разрисованную столешницу к княжеской ложе, а значит, и к Семейной ложе тоже. Выражения лиц тех, кто увидел портрет, сказали ему, что в этот раз он победил, но последнее слово все-таки принадлежало князю Семиону.

Однако первым заговорил не князь. Первой заговорила княгиня Клавдия.

– Великолепно! – сказала она и улыбнулась. – Вы напишете мой портрет, мастер Карл?

– Если таково будет ваше желание, блистательная, – поклонился ей Карл.

– Я принимаю твой подарок, Карл из Линда, и объявляю тебя свободным мастером. – Князь улыбался. – Унесите мой портрет в замок.

Он вдруг остановился, прислушиваясь к тому, что говорил ему из глубины ложи сутулый человек в темно-коричневом камзоле – возможно и скорее всего, княжеский советник, – и продолжил после минутной заминки:

– Впрочем, закон, на основании которого ты можешь стать свободным мастером, требует предъявления обеспечивающего минимума. – Было очевидно, князь этой новой помехой сильно недоволен. – Поэтому спрашиваю тебя, Карл из Линда, имеешь ли ты пятнадцать королевских марок, чтобы предъявить собранию?

– Имею, – кивнул Карл, перехвативший быстрый взгляд черноволосой Садовницы в изумрудном платье, но предъявлять ее синий кошель он не собирался. – Этот меч, верно, стоит много больше пятнадцати марок. – Карл кивнул на воткнутый в землю меч Яна Кузнеца.

– Мастер Ян, – спросил князь, – какова цена вашего меча?

– Тысяча больших марок. – Ян не мог лгать при свидетелях.

– Значит, вопрос исчерпан, – улыбнулся князь. – Добро пожаловать в Сдом, мастер Карл!

– Благодарю вас, ваша светлость, но у меня есть еще один протест.

– Последний, надеюсь.

– Да.

– Говори, Карл!

– Если я являюсь свободным мастером, то как таковой имею право на льготы, предусмотренные законом в пунктах с седьмого по восемнадцатый.

Князь опять повернулся к своему советнику, выслушал его ответ и подтвердил сказанное Карлом:

– Да, но только в первые сутки.

– С вашего позволения, ваша светлость, я хотел бы воспользоваться этим правом прямо сейчас.

– Говори, Карл, – улыбнулся князь. – Закон на твоей стороне.

– Я желаю приобрести в собственность обращенную в рабство, именуемую Деборой и стоящую ныне перед вами.

Вот теперь она посмотрела на него. Их глаза встретились, и Карл улыбнулся.

– Это твое право, Карл, – кивнул князь, рассматривая Дебору. – Не позже завтрашнего полудня ты должен внести в кассу Городского совета шесть золотых марок. Меч мастера Яна является достаточным залоговым свидетельством. Если ты не против, то свое имущество ты можешь получить ровно в полночь, – цинично усмехнулся князь при виде реакции Деборы.

Глава вторая

Художник

1

Когда она проснулась, Карл давно уже был на ногах. Просторная комната, насколько вообще может быть просторна комната в городском доме, соблазнила его своими размерами, и он уже с полчаса изнурял тело, выполняя одно за другим упражнения Двадцати Семи Ступеней. Но, как бы ни был он занят исполнением несочетаемых сочетаний изысканно сложных движений трех уровней сложности, краем глаза он нет-нет да посматривал на спящую Дебору. Она была восхитительно хороша без этого дурацкого чепца, в которых спит большинство женщин. Ее золотые волосы свободно лежали на подголовном валике, припухшие после ночи любви губы были полуоткрыты, а сползшее набок меховое одеяло обнажало великолепную полную грудь. Спала Дебора очень тихо, так что даже Карл лишь с трудом мог уловить нежную музыку ее дыхания да заметить, как чуть приподнималась на вздохе грудь. Чуть-чуть, едва-едва. Вот и все признаки жизни, как будто и не живая женщина лежала в постели, а дано ему было созерцать живописное полотно, плод вдохновения настоящего мастера, или статую, которая никогда не оживет, хотя и кажется великолепно живой.

Видимо, ей наконец стало холодно. Она потянула тяжелое одеяло на себя и проснулась. Дебора открыла глаза и увидела Карла, совершавшего наклон вперед с прогибом спины, так что смотрел он не в пол, а прямо перед собой, на нее. Секунду она лежала, не двигаясь, только смотрела на него широко открытыми глазами. Потом покраснела и закрыла глаза. Впрочем, она быстро поняла, что, закрывай глаза или нет, никуда Карл не исчезнет, и, полежав так – с закрытыми глазами – несколько секунд, вынуждена была встать. Она повернулась к нему спиной и стала быстро одеваться. Однако одежда ее была разбросана где попало, вернее, там, где бросил ее ночью нетерпеливый Карл. К тому же спешка плохая помощница, особенно если тебе надо справиться с несколькими юбками и рубашками, застегивая по ходу дела многочисленные пуговицы и пряжки. К тому моменту, как глухое платье скрыло от него ее спину, плечи и шея Деборы стали уже совершенно красными. Красным оказалось и ее лицо, когда она наконец снова повернулась к нему.

В этот момент он как раз сел на шпагат, а его естество, налившееся силой при виде одевающейся Деборы, легло на пол перпендикулярно к линии сильных мускулистых ног. Взгляд девушки непроизвольно задержался на его жезле, но покраснеть больше, чем она уже покраснела, Дебора не могла. Глядя на нее, Карл поставил ладони на пол, оперся на них и плавно поднял тело вверх, не сводя, однако ноги вместе. Прерывать упражнения из-за таких мелочей, как стыдливость девушки, которая провела с ним ночь в одной постели и которая на поверку девушкой не являлась, он не собирался. К тому же, встав на руки, он ее уже не видел. Она осталась за его спиной.

– Почему ты снял этот дом?

– Разве я разрешил тебе обращаться ко мне на «ты»? – спросил Карл, перемещая центр тяжести и отрывая правую руку от пола. Теперь он стоял на одной руке.

– Простите, господин! – быстро ответила Дебора.

– Так лучше. Продолжай. – Он чуть согнул левую руку и толчком послал свое тело вверх. Левая рука у него была чуть слабее, чем правая, но высоты хватило, и, перевернувшись в воздухе, он снова приземлился на руки, но уже лицом к Деборе. Напряженный жезл Карла смотрел теперь прямо ей в лицо. Тем не менее, Дебора, по-видимому, уже взяла себя в руки и смогла продолжить разговор.

– Почему вы сняли этот дом, господин? – спросила она.

– Затем, что он просторен, – ответил Карл. – В нем есть место для мастерской, и потом – нам ведь надо где-то жить.

Он опрокинулся на спину и, мягко перекатившись через голову, встал на ноги.

– Разве вы собираетесь остаться в Сдоме? – В голосе Деборы прорезалась паника. – Я полагала…

– Что мы покинем город этим же утром? – закончил за нее Карл, взлетая под низкий потолок. Ему пришлось пригнуть голову и согнуться в поясе, чтобы не удариться о потолочную балку, но все-таки высоты хватило, чтобы совершить полный переворот.

– Да, – тихо сказала Дебора.

– Но у меня другие планы.

Приземлившись на ноги, он резко крутнулся вокруг себя, согнув левую ногу в колене и выбросив вперед правую в стремительном ударе. Одновременно его руки, действовавшие, казалось, сами по себе, нанесли два асинхронных удара в разных плоскостях.

– Увы, Дебора. – Карл мгновенно перетек к сундуку, стоявшему у стены, подхватил свой меч и, повернувшись к Деборе, сделал быстрый выпад. Острие клинка замерло в миллиметре от ее горла. – Я не для того прибыл в Сдом, чтобы покинуть его на следующее утро.

– А я? – Неожиданный удар Карла Дебору не смутил. Она даже не вздрогнула, только краска сошла с ее лица. Сейчас она была просто прекрасна.

– А я? – спросила она тихо.

– Тебе я дам вольную, но несколько позже.

Он ударил мечом за спину, развернулся и провел стремительную связку, от которой у Деборы должно было зарябить в глазах, но у нее лишь участилось дыхание.

– Видишь ли, – сказал он, останавливаясь и внимательно осматривая клинок. – Ты мне нравишься, к тому же мне все равно потребуется служанка и натурщица. Ты великолепно подойдешь и для этого.

– Я не умею готовить.

– Не страшно. – Карл вернул меч в ножны и положил его на сундук. – Ты будешь приносить еду из трактира напротив, а чтобы купить на рынке зелень, сыр и ветчину, хлеб у булочника и вино в винной лавке, больших талантов не требуется. Принеси, пожалуйста, воды, мне надо умыться. Тебе, кстати, тоже. Женщина должна следить за своим телом даже больше, чем мужчина.

Дебора, в продолжение минуты молча стоявшая перед ним, опустила глаза и кивнула.

– Сию минуту, господин, – сказала она и направилась к двери.

До ее возвращения Карл успел немного подышать, восстанавливая силы, и даже продумать свои действия на ближайшие сутки, не учитывая, разумеется, привнесенных обстоятельств, которые могли случиться и которые просто не могли не случиться. В ближайшие часы – раз уж он решил остаться в городе – ему следовало выполнить взятые на себя финансовые обязательства и оборудовать мастерскую. У художника – а ведь он теперь художник, не так ли? – должна быть своя мастерская. Под нее Карл решил отвести вторую большую комнату, расположенную по другую сторону от лестницы, дверь в дверь с той, в которой он находился сейчас.

Вообще, дом оказался подходящим. Интуиция его не подвела, и хозяин не обманул. Накануне, завершив свои переговоры с князем, Карл без стеснения обратился к горожанам, сидевшим на трибунах ипподрома, с просьбой помочь ему найти дом на съем. Лучшего времени и места, чтобы найти желаемое, трудно себе даже представить. Когда он вышел с Гончего поля, его ожидали уже с дюжину домовладельцев, желавших сдать жилье внаем. Еще через полчаса он остановил свой выбор на немногословном худом старике, который и предложил ему этот дом со всем имуществом и мебелью, которые в нем были. Дом Карл осматривал уже при свете свечей, но первое ощущение, возникшее при разговоре с мастером Борисом, только окрепло, когда он увидел, что дом просторен, удобен, чисто убран и находится в тихом месте, но при этом всего в двух шагах от большой торговой улицы. К тому же дом стоял на Третьей Сестре, то есть во владениях князя, и это устраивало Карла куда больше, чем возможность попасть в один из анклавов. Оценив все эти обстоятельства, Карл ударил со стариком-домовладельцем по рукам и, подписав договор, успел перенести сюда свои вещи, а ровно в полночь, у ратуши, то есть всего в пяти минутах ходьбы от своего нового жилища, принял от офицера городской стражи принадлежащую ему собственность – закутанную в плащ Дебору, державшую в руке кожаный дорожный баул.

Вернулась Дебора, молча поставила на стол фаянсовый кувшин с водой и на пол рядом со столом – медный таз и так же молча, потупив взгляд, вышла, оставив Карла одного. Он проводил ее взглядом, хмыкнул и принялся за туалет. Он как раз успел помыться и был уже почти одет, когда раздался стук во входную дверь. Прислушиваясь к тому, как Дебора идет к двери, открывает ее и говорит с кем-то вполголоса, Карл повязал черный шейный платок, опоясался мечом и надел камзол. Когда он спустился в прихожую, Дебора отступила от двери, и Карл увидел на пороге невысокого лысого человечка в темно-зеленом кафтане. Шапку тот держал в руках. За его спиной переминались с ноги на ногу двое здоровенных парней в коричневых коротких куртках. Парни держали за ручки тяжелый – даже на вид – окованный бронзой сундук.

– Доброго утра вам, сударь, – быстро сказал человечек, увидев Карла. – Меня зовут Гримм. Павел Гримм, к вашим услугам, сударь.

Он поклонился и снова поднял на Карла взгляд водянистых глазок.

– Доброе утро, – коротко ответил Карл, подходя и останавливаясь напротив Павла Гримма. Он ждал объяснений и этого не скрывал, хотя кое-какие догадки по поводу столь раннего визита у него были.

– Я, видите ли, стряпчий, – сказал Павел Гримм и кивнул через плечо на стоявших за ним слуг, как будто их присутствие могло свидетельствовать о правдивости его слов.

– Рад за вас, – усмехнулся в ответ Карл. – Я слышал, это доходная профессия.

– Не жалуюсь, – кивнул посетитель, – но я, собственно, к вам по делу, мастер Карл.

Ну вот, я уже и мастер.

– И какое же у вас ко мне дело, Павел Гримм?

– Меч, – коротко ответил стряпчий.

– Меч? – делано удивился Карл. – Но зачем же вам меч, мой друг? Вы же стряпчий, а не солдат. Да и я, знаете ли, художник, а не оружейник.

– Тем не менее я хотел бы купить меч.

– Ах вот вы о чем! – улыбнулся Карл. – Вас послал Ян Кузнец. Только в этом случае правильнее было бы сказать, что вы желаете меч выкупить, а не купить.

– Нет, – покачал головой стряпчий. – Меня никто не посылал, и я хочу именно купить меч. Тысяча триста золотых марок.

– Нет, – отрезал Карл. – Это меч Яна Кузнеца, и вести разговоры о выкупе я буду только с ним.

– Но я не имел в виду меч мастера Яна. Тысяча шестьсот.

– Тогда, о чем же вы говорите? – Карл посмотрел на странного посетителя с новым интересом. – Вы что же, хотите купить мой меч?

– Да, – кивнул Павел Гримм. – Тысяча восемьсот.

– Он не продается.

– Две тысячи двести.

– Торг здесь неуместен.

– Две тысячи пятьсот.

– Я сказал.

– Три тысячи.

– Не утруждайте себя, мастер Гримм. Мой меч не продается.

– Четыре тысячи. – В глазах нотариуса плескалось безумие.

– До свидания. – Карл коротко поклонился и закрыл дверь.

«И что это значит?» – мысленно спросил он себя, оборачиваясь к Деборе.

– Этот человек хотел купить мой меч, – сказал он и улыбнулся.

Но Дебора ему не улыбнулась.

– Зачем? – спросила она равнодушно.

– Это интересный вопрос, но я забыл спросить об этом мастера Гримма. Впрочем, пустое. Давай лучше займемся нашими делами.

– Да, господин, – Дебора опустила глаза.

– Не надо, Дебора. Я разрешаю тебе называть меня Карлом. Итак, еды в доме нет, и многого из того, что нужно людям для нормальной жизни, тоже. Что из этого следует?

– Я думаю, что нам придется все это купить, – раздраженно ответила Дебора, поднимая на него глаза. – Если у вас, Карл, конечно, есть деньги.

– Деньги у меня есть, – сказал Карл и, достав из кармана синий кожаный кошель Садовницы, высыпал на ладонь десять золотых марок. – Вот, возьми, здесь десять марок.

Он увидел, как от удивления расширились ее глаза.

«У тебя красивые глаза, Дебора, – подумал он, глядя на девушку. – И ты еще не разучилась удивляться или не научилась скрывать свое удивление. Это скорее хорошо, чем плохо. Но, в любом случае, мне это нравится».

– Я вернусь после полудня, – сказал он, рассматривая ее лицо, линию носа, высокие скулы. – Поешь где-нибудь и купи нам еду. Не скупись. Пусть будут сыр, и ветчина, и копченая рыба. Не забудь про хлеб и вино. Лично я люблю яблочный бренди, но красное вино купи тоже. Корабли с юга привозят изюм и орехи…

Он рассматривал сейчас ее подбородок и шею. Линии были безупречными, но плавными, нежными. И краснела она необычно. Краска поднималась откуда-то из-под высокого ворота платья, возможно от самой груди, и, поднимаясь по шее к подбородку, подбиралась сейчас к щекам.

– У нас нет свечей и лампадного масла, нет мыла, и нам совсем не помешали бы губки. Вечером я собираюсь нормально помыться, а хозяин дома уверял, что его баня – она находится в пристройке позади дома – просто превосходна. А значит, нам нужно полотно, чтобы вытираться. И вот еще что…

Краска залила ее щеки и лоб.

– Купи постельное белье. Я знаю, в Загорье люди спят одетыми, но я из Линда, и я привык спать без одежды.

Он еще секунду любовался ее залитым краской лицом, потом улыбнулся и, взяв в руку меч Яна Кузнеца, пошел прочь.

– Прощай, – сказал Карл выходя.

2

Первое впечатление Карла не обмануло. Сдом оказался хорошо организованным, удобным городом. В нем было все, что должно быть в городе, и все это работало, как хорошо отлаженный механизм, четко и без сбоев. Не прошло и часа, как меч Кузнеца был заложен в ломбарде Семьи Шауль под тысячу сто золотых марок. Еще полчаса ушло на то, чтобы превратить большую часть этого золота в векселя Воробьев, банкирского дома, известного не только в Семи Островах, но и по всему побережью. Положенные взносы – за аренду жилья, за право быть свободным мастером – и выкупное пени за Дебору тоже не заняли у него много времени. Казначей Городского совета был деловит и предельно вежлив, а хозяин дома торопился по своим делам. Так что утро не успело превратиться в день, а Карл уже прогуливался вдоль лавок и мастерских в квартале художников на Шестой Сестре.

Здесь было тесновато. Узенькие улочки, похожие на темные щели, переплетались, образуя сложный лабиринт. Из открытых дверей и окон остро пахло минералами и красками, маслом и лаками. Продавцов было много, а покупателей мало, так что Карл был здесь желанным гостем. Его вежливо приветствовали, приглашали зайти, предлагали вино и развлекали приличествующей случаю беседой, пока он осматривал представленные его вниманию товары. По-видимому, все здесь знали, кто он такой, но никто ни словом, ни взглядом не напомнил ему о событиях прошлого вечера. Трудно сказать, было ли это выражением принятой в городе вежливости или за молчаливым игнорированием всем известных событий скрывалось что-то другое, однако Карлу такой подход к делу скорее нравился, чем наоборот. Впрочем, это не значило, что он ничего не заметил. Заметил, запомнил и отложил до лучших времен. А пока у него было дело, и дело это не терпело поспешности.

В мастерской Альтера он купил два мольберта (большой – из светлого дуба и маленький треножник – из красного дерева), палитру, собранную из полированных костяных пластинок, и простую липовую палитру. Там же он купил и подрамники, долго промеряя их углом и метром и оценивая на глаз. Все они, кроме одного, оказались безупречны, и, когда Карл перешел в соседнюю лавку, где продавались холсты, настроение у него было превосходным. Выбор холстов его не разочаровал. Здесь он без труда нашел себе то, что искал – льняное полотно, сотканное из ровных, без утолщений и узлов, ниток, – и заплатил, не торгуясь, запрошенную цену, потому что холст был именно таким, каким должен быть холст. Он был средней толщины, имел разное зерно – от очень крупного до самого мелкого – и был отменно ошлихтован. Одним словом, это был великолепный холст, такой, что, держа его в руках, Карл испытывал острое желание поскорее покрыть его краской. Впрочем, так скоро, как хотелось бы, использовать купленную ткань Карл не мог. Ее еще предстояло отмачивать в горячей воде, сушить, а затем грунтовать и снова сушить. Дело важное, но долгое, однако такое, которое абы кому не поручишь – поэтому грунтованные холсты Карл покупать не стал. А желание писать, созревавшее в нем с прошлого вечера, достигло теперь, в квартале художников, своего апогея. Поэтому кроме холстов куплены были светло-коричневые и розоватые картоны, а также плотная и гладкая шелковая бумага.

Он шел, неторопливо переходя из лавки в лавку, покупая что-то здесь и что-то там, обсуждая за кубком вина достоинства угольных карандашей из Бре или кистей маэрской работы, испытывая ферменты на растворение и вынюхивая масла. И время медленно утекало в песок забот, так что очнулся он только тогда, когда солнце на три деления перешло через зенит. Да и то Карлу в этом помогли. Сам он настолько увлекся покупками, что позабыл даже о еде, всецело погрузившись в мир красок, основ, растворителей и наполнителей, в мир, составляющий основу живописи не меньше, чем мастерство, талант и воображение.

Промаявшись с четверть часа за спиной Карла, обсуждавшего с вышедшим из мастерской художником относительные достоинства виноградной и персиковой черных красок, молоденький Кузнец набрался наконец смелости и, откашлявшись, передал срывающимся от волнения голосом приглашение встретиться с неким важным лицом, к которому он, Кузнец Лавр, с радостью проводит мастера Карла, если он, Карл, соизволит за ним, Лавром, последовать, потому что время не ждет, а солнце уже высоко, и важное лицо, кое…

Карл с интересом посмотрел на юного Лавра и, оценив степень нервозности последнего, пришел к выводу, что как это ни странно, но на встречу его приглашает сам Великий Мастер.

Я становлюсь популярным, – усмехнулся он, продолжая вежливо выслушивать бесконечные периоды вконец запутавшегося в них Лавра. – Как бы мне не пришлось платить за это слишком большую цену.

– Хорошо, – сказал он вслух, придя к выводу, что Лавр начинает повторяться. – Подожди меня здесь, я должен зайти еще в одну лавку.

Особой необходимости в этом визите не было. Карл успел уже купить все, что ему требовалось. Но он не был расположен отправляться в путь по первому призыву, даже если его позвал сам глава клана Кузнецов. Поэтому Карл зашел еще в одну лавку, постоял у прилавка, перебирая в пальцах непрозрачные, коричневого цвета плитки мездрового клея, поболтал с хозяином, расспрашивая того, из плавательных пузырей каких именно рыб изготовлен предложенный его вниманию рыбий клей, узнал, что клей – полупрозрачные, сморщенные, разноразмерные пластинки – получен из осетров и белуг, купил немного белужьего клея и только после этого согласился проследовать за изнывавшим от нетерпения Кузнецом Лавром.

3

Великий Мастер принял его не в цитадели Кузнецов, как следовало бы ожидать, а в частном доме. Этот дом стоял на берегу внутренней гавани, защищенной от штормов и неприятельских набегов телами трех островов и двумя высокими дамбами. Из тех окон, что смотрели на гавань и порт, по-видимому, открывался великолепный вид, но Карл находился сейчас по другую сторону дома, напротив широкого, богато украшенного фасада, выходящего на тихую уютную площадь. Отсюда завораживающее зрелище гавани, полной кораблей, и оживленного порта можно было только воображать. Впрочем, у Карла было живое воображение и богатый жизненный опыт, и, остановившись в центре площади, он видел перед собой не высокое каменное крыльцо и не парадные из резного дуба двери с маленьким бронзовым портиком над ними, но – как бы прямо сквозь оштукатуренные кирпичные стены трехэтажного особняка – корабли, прибывшие в Семь Островов из двух десятков стран. Большие и маленькие, они стояли у причалов или покачивались на низкой волне по всему обширному пространству гавани. Одни из них только что прибыли, другие готовились отплыть, третьи еще только разгружались или, напротив, загружались, или всего лишь ожидали своей очереди встать у каменных причалов Сдома. Корабли и море, порт и морской люд могли стать хорошей темой для стенной росписи, но кто решится сделать такой большой заказ чужаку без имени и репутации? И захотел ли бы он сам взять на себя такие обязательства? Честный ответ был – «нет». Следовательно, такой фрески в Сдоме не будет. Увы.

Карл перешел площадь и приблизился к терпеливо ожидавшему его юноше. Как только он поднялся по восьми ступеням к дверям, юный Кузнец позвонил в колокол, и их сразу же впустили. Большая прихожая, двери, ведущие в глубину дома, лестница, плавно поднимающаяся наверх. Открывшая им служанка низко поклонилась и молча пригласила Карла пройти наверх. Ничего не спрашивая, Карл легко, но без спешки, поднялся по лестнице и вошел в первые встретившиеся на его пути двери. Они были открыты, а за ними, в большой светлой комнате, сидел в кресле жилистый старик в темно-красном костюме и смотрел на Карла молодыми карими глазами. Карл постоял секунду, рассматривая старика и давая тому рассмотреть себя, и вошел. Двери за его спиной закрылись, и они остались вдвоем.

– Добрый день, – вежливо сказал Карл и, не ожидая приглашения, сел на стоящий перед креслом старика стул.

– Зачем ты пришел? – спросил старик, во взгляде которого Карл прочел тревогу, едва ли не страх.

– Я не иду, – усмехнулся Карл. – Меня ведет дорога.

– Ты хотел сказать «путь». – Интонация старика непременно должна была что-то означать, но Карл не знал пока, что именно.

– Путь, дорога? – сказал он, чтобы что-нибудь сказать. – Слова, всего лишь слова.

– Именно, – приподнял верхнюю губу старый Кузнец.

– И это тоже всего лишь слово, – улыбнулся Карл. В эту игру переиграть его было сложно. – Звуки, которые порождает наша гортань.

– А суть? – подался вперед Великий Мастер.

– Я здесь, – пожал плечами Карл, ведь то, что он находится в Сдоме, было очевидно.

– Но я не твой! – резко сказал Кузнец.

Вот как! – удивился Карл. – Хотел бы я знать, что ты имеешь в виду, старик!

– Разве я звал тебя? Это ты позвал меня, – сказал он вслух.

– Ты…

– Я.

– Ты – ужас! – не сказал, а выплюнул старик.

– Я бы не стал драматизировать, – снова улыбнулся Карл, пытавшийся между тем сообразить, о чем же они, собственно, говорят. – Я всего лишь художник Карл Ругер из Линда.

Эту игру придумал Мышонок. Он называл это «сказать много и ничего». О да, Мышонок, безусловно, виртуоз – он умел говорить, и речь в его устах превращалась в страшное оружие. Когда-то, много лет назад, Леон из Ру был маленьким тщедушным мальчиком, и все называли его Мышонком. Теперь он уже зрелый мужчина, но внешне изменился мало. Во всяком случае, два года назад, когда дорога неожиданно привела Карла в Амст, Леон оставался именно таким: худым, маленьким, серым. Мышонок, мышь. Однако он уже служил первым советником протектора, слыл мудрецом, и женщины рвали друг у друга волосы за право провести с ним ночь. Мышонок – умница. Он действительно сказочно одарен. Его эстетическое чувство было совершенно, а речь виртуозна. Единственный человек, которого он не мог или не желал подчинить власти своего интеллекта, – Карл. С Карлом Леон просто говорил. А игра, которую он когда-то придумал и в которую самозабвенно играл всю жизнь, была под стать его уму и таланту. Никто не мог соперничать с ним в умении вести диалог так, чтобы сказать немного, но достаточно, чтобы собеседник полагал, что знает, о чем они говорят. Сам же ты об истинном содержании разговора мог даже не догадываться.

О чем говорил Игнатий Кузнец? Что он имел в виду? Карл этого не знал. Но ведь Кузнец говорил серьезно, и, значит, существовала надежда, что неясное когда-нибудь разъяснится, а неизвестное станет известным. А пока не стоило старику Игнатию знать о том, что он говорит с ветром.

– Отдай Яну меч, – сказал Игнатий после нескольких минут молчания, в течение которых они просто смотрели друг на друга. Карл ждал продолжения, а старик Игнатий, видимо, собирался с силами.

– Это приказ? – спросил Карл, доставая трубку.

– Нет, конечно! – откровенно ужаснулся Великий Мастер. – Это просьба.

– Просьба стоит денег, – серьезно объяснил Карл и стал набивать трубку табаком.

– Во что ты оцениваешь его меч? – спросил Игнатий.

– Меч хороший. Сейчас редко встретишь такой сплав, и кузнец… – Карл сделал многозначительную паузу. – Его ковали твои люди?

– Да, – нехотя признал Игнатий, неудачно маскируя небрежным тоном свое волнение. – Когда-то давно.

«Ах вот оно как! Это твоя работа? Этот меч ковал ты сам? Интересно».

– Пятьсот золотых марок, – сказал Карл вслух.

– Значит, мы договорились? – с видимым облегчением спросил старик.

– О чем? – удивился Карл.

– О мече.

– Нет.

– Но ты же сказал «пятьсот марок».

– Ты спросил, во что я его оцениваю. – Карл вторично обратился к Великому Мастеру на «ты», но тот этого, казалось, не замечал. – Я ответил.

– Хорошо, – отступил Игнатий. – Я спрошу по-другому. Сколько ты хочешь за его меч?

– Смотря кто меня попросит, – спокойно объяснил Карл.

– Что это значит? – Похоже, старик его просто не понял.

– Если меня попросит сам Ян, цена мечу будет серебряный пенни, но зато Ян останется жив, – улыбнулся Карл.

– А если нет? – спросил старик.

– Если попросит Анна, я запрошу за меч две тысячи королевских марок. А если ты, то пять тысяч.

– Что будет в этом случае с Яном?

– Он умрет.

– Мою просьбу ты оценил дорого, – пожаловался Игнатий. Впрочем, сожаления в его голосе Карл не услышал.

– Она того стоит, ведь ты глава клана. – Карл закурил и, встав со стула, коротко поклонился: – Приятно было познакомиться, Мастер.

Игнатий ничего не ответил, сидел, нахохлившись, и смотрел на вставшего Карла.

Карл улыбнулся старику, повернулся и пошел прочь.

4

Дома Карла ожидали встревоженная его долгим отсутствием Дебора, горящий камин и плотный ужин, состоявший из всего, что купила и приготовила к его приходу несостоявшаяся волшебница. А еще его ждали лежавшие на краю стола письма, доставленные днем с нарочными. Карл взял в руки два свитка, пергаментный и бумажный, посмотрел на печати и отложил в сторону.

– Я голоден, как волк после неудачной охоты, – сказал он. – Накорми меня, женщина, и ты сохранишь в целости мягкие части своего роскошного тела.

Дебора привычно покраснела и бросилась накрывать на стол. Есть действительно хотелось зверски, ведь Карл ничего не ел с прошлого вечера. Поэтому с одинаковым аппетитом он поглощал и копченых угрей, и жареную ветчину, не забывая также про вино, лук, и редиску, и конечно же про белый хлеб. Хлеб был просто роскошный, из просеянной пшеничной муки, заквашенный на пивных дрожжах, и испечен был тоже на славу. Карл с удовольствием макал хрустящие коричневато-золотистые корочки в густой красноватый мед и отправлял в рот вместе с кусочками копченого овечьего сыра. Всего этого великолепия ему с лихвой хватило бы и на ужин, и на обед, но, оказывается, Дебора, утверждавшая, что готовить не умеет, сварила и суп. Этот суп Карла приятно удивил и заставил задуматься о том, где носила нелегкая загорянку Дебору до того, как она встретилась с ним. Такой суп из говядины с перцами, помидорами и картофелем готовили только на Великой равнине, и бывавший в тех краях Карл хорошо себе представлял, как далеко от Семи Островов лежат равнины убру. Тем не менее, даже эта мысль не помешала ему вполне насладиться ароматом и вкусом горячего густого супа, хотя вовсе его и не покинула.

Уже было совсем темно, когда Карл завершил свою первую и единственную в этот день трапезу. Дебора от еды отказалась, сославшись на то, что поела перед самым его приходом, и все время, пока он ел, пропадала где-то в доме, производя неясного происхождения шум, на который, впрочем, Карл внимания не обращал. Она появлялась время от времени только затем, чтобы спросить, не нужно ли ему что-нибудь еще, и исчезала снова. Но, когда она открыла дверь в очередной раз, именно тогда, когда Карл почувствовал, что наконец сыт, он ее уже не отпустил.

– Останься, Дебора, – попросил он, и она, помедлив секунду в дверях, вошла в комнату и остановилась перед ним, опустив глаза в пол.

– Садись, – предложил он. – Выпей со мной вина. Вино-то ты еще не пила?

– Нет, – ответила Дебора и, снова помешкав секунду или две, села к столу.

– Ну вот и славно, – улыбнулся Карл и, встав со своего места, принес Деборе кружку и наполнил ее вином. Девушка, сделавшая вначале движение, чтобы встать, оставалась все это время на месте, следя за ним одними глазами. Она снова была вся красная от смущения. Протянув ей кружку с вином, Карл налил себе бренди, отметив, что его «служанка» не упустила ничего из того, что он ей поручил утром, и спросил:

– Что ты там делала?

– Ты же хотел устроить баню! – почти с вызовом ответила она.

– Да, – улыбнулся Карл. – Это третья вещь, о которой я мечтал, возвращаясь домой.

– Куда? – Дебора его, кажется, не поняла, хотя, на взгляд Карла, ничего особенно замысловатого он не сказал.

– Домой, – повторил он, закуривая.

– Твой дом в Линде! – отрезала Дебора, которая, видимо, раздумала краснеть по всякому поводу.

– Давно уже нет, – покачал головой Карл. – Теперь мой дом там, где я живу сейчас. И вот этот дом – мой дом. Здесь и сейчас… И твой тоже, – добавил он после секундной паузы.

– И о чем же ты, Карл, мечтал, возвращаясь домой? – спросила Дебора, в голосе которой звучала ирония.

– О еде, естественно. – Карлу их разговор начинал нравиться. – Я ведь ничего сегодня не ел. Совсем ничего… Так вышло, – объяснил он, уловив новую волну удивления в ее прекрасных глазах.

– А еще? – спросила она, не отводя взгляда.

– Еще я думал о том, как мне хочется заняться делом… Кстати, я там накупил всякого…

– Все уже наверху, – серьезно сообщила Дебора. – Я разложила вещи, как могла. Ну просто чтобы они не испортились и не загромождали комнату.

– Спасибо, – поблагодарил девушку Карл. – Это очень хорошо. С утра займемся делом.

– Ты будешь рисовать? – В ее глазах зажегся интерес.

– Разумеется, но не сразу. – Карл наконец сделал глоток бренди. – Сначала надо будет натянуть холст на подрамники и проклеить.

– Проклеить? – Дебора была удивлена. – Я думала, что ты сразу…

– Ни в коем случае! – притворно ужаснулся Карл. – Этого никак нельзя делать.

Он отпил еще бренди, наблюдая за Деборой, которая, по всем признакам, была полна недоумения.

– Видишь ли, – сжалился над ней Карл, – писать масляными красками можно только на грунтованном холсте. Если не положить грунт, основа – в данном случае холст – впитает масло и краски быстро высохнут и пожухнут. Начнут осыпаться… Да и холст от этого портится, потому что масло – такое дело – разрушает ткань. А на грунт и краски лучше ложатся, ты понимаешь? У них лучше сцепление с холстом.

– Так ты будешь… грунтовать холст? – спросила она с интересом.

– Холсты, – поправил он. – Мы займемся подготовкой холстов прямо с утра. А вот потом, когда они будут сохнуть, я предполагаю нарисовать твой портрет. Пока на бумаге.

– Портрет?

– Чем тебе не нравится эта идея?

– Ничем, но… – Она замялась, и Карл понял, что ее беспокоит, во всяком случае, ему показалось, что понял.

– Не волнуйся, – усмехнулся он. – Для первого случая я нарисую тебя одетой, а полюбоваться на тебя без платья я смогу и в бане.

Теперь она все-таки покраснела.

– Так ты на самом деле художник? – спросила она, отводя взгляд.

– А как же иначе? – поднял брови Карл. – Я же объявил себя свободным художником.

– Ты прав, об этом я забыла, – сказала Дебора и снова посмотрела на него. – Просто мне показалось, что ты слишком воин, чтобы быть художником.

– Ах это! – улыбнулся Карл. – Ты просто мало знаешь о художниках. Художники, Дебора, тоже разные бывают. Ты когда-нибудь бывала в Цейре? – спросил он через секунду.

– Да, – осторожно ответила Дебора.

– А во дворце правителя?

– Почему ты спрашиваешь? – сразу же насторожилась она.

– В зале Ноблей, – объяснил Карл – Есть плафон…

– О да! – сказала Дебора, и ее глаза засияли. – «Война и Мор»!

– Именно так, – кивнул Карл. – Эту роспись сделал Гавриель Меч – самый знаменитый полководец прошлого столетия.

– Я не знала об этом, – виновато улыбнулась Дебора.

«Зато теперь я знаю, что ты действительно гостила в землях убру», – подумал он, доливая себе бренди.

– Все люди разные, – сказал он вслух. – И никогда не стоит судить о человеке по тому, каким делом он сейчас занят. Возможно, раньше он был занят чем-нибудь другим.

– А чем был занят ты? – спросила она.

– Легче рассказать, чем я не был занят, – улыбнулся он, но объяснять ничего не стал. Но и Дебора поняла уже, что никакого вразумительного ответа от него не получит, и сменила тему.

– Почему ты не читаешь письма? – спросила она.

– Я их прочту, – пообещал он. – Потом. А пока… пойдем-ка мы мыться, Дебора, а то уже на дворе ночь, а у нас завтра много дел. Прямо с утра.

5

Море было недвижно. Тихие воды лежали, как толстое темное стекло, а по лунной дорожке шла женщина. Она была еще далеко, и Карл мог видеть только силуэт. Белая кожа женщины казалась серебряной в лунном сиянии, и нимб сияющего серебра окружал ее голову.

Карл стоял на берегу, там, где прибой должен был лизать носки его сапог, но в этом мире не было движения. Ни дуновения ветра, ни плеска волн. Двигалась только «лунная дева». И Карл тоже стоял неподвижно, глядя на медленно приближающуюся к нему женщину, не в силах разорвать путы наваждения. Он стоял и смотрел, как легко ступают ее длинные ноги, как двигаются при ходьбе ее широкие бедра, как плавно покачиваются в такт движению тяжелые груди. Женщина приближалась. Длилось бесконечно растянутое мгновение тяжкого безволия. Неведомая прежде тоска сдавила грудь, и холодный огонь заемной страсти, чужого желания ядом разлился в крови. Но чужое – чужое и есть, и ничего этого Карлу не было нужно.

Сделав неимоверное усилие, он втянул воздух сквозь сжатые в мертвой хватке зубы, почувствовал языком его вкус и отрезвляющую прохладу и проснулся. В комнате было темно и тихо, только ровно дышала за его плечом спящая Дебора.

Все бы ничего, – сказал он себе, тихо вставая с кровати, – да вот беда, ты, красавица, не угадала – обычно я не вижу снов.

Он легко нашел в темноте свои вещи и быстро оделся.

«А кстати, – спросил он себя, бесшумно спускаясь по лестнице, – которая из двух?»

Этого он пока не знал, но полагал, что скоро узнает.

Карл пристегнул меч, вышел на улицу и осторожно притворил за собой дверь. Полная луна скрывалась за высокими крышами домов, и здесь, внизу, было почти темно, но темноты Карл не боялся. Он постоял секунду, прислушиваясь к себе, и решительно направился в сторону гавани. Туда звало его сердце, а вот кто позвал туда его сердце, оставалось пока загадкой. Впрочем, на то и загадки, чтобы их решать, и эту загадку Карл тоже предполагал когда-нибудь решить. Опыт подсказывал, что обычно решения приходят сами, надо только уметь их ждать. И знать где.

Ожидаем – значит, существуем, – мысленно усмехнулся он и пошел в сторону гавани.

Он быстро и практически бесшумно шел по городу, по временам пересекая редкие освещенные луной участки и снова погружаясь в глубокий мрак пустынных улиц. Город спал, спал и порт. Спали на залитой лунным светом глади внутренней гавани темные тела кораблей. Море было спокойно, тихая волна с невнятным бормотанием накатывалась на гранитные плиты набережной. Редкие слабые огоньки зажженных фонарей – в порту и на кораблях – не могли побороть ночь. Это было под силу только полной луне, едва миновавшей зенит.

Карл прошел вдоль обреза набережной до маленькой площади перед храмом Морской Девы и здесь остановился. Сердце звало его идти дальше, но разум был против, тем более что уже несколько минут кто-то осторожный и ловкий держал в пальцах его тень. Карл не любил дышащих в спину, но с некоторых пор предпочитал не выяснять с ночными охотниками, кто ловчее, а уходить от них, вырывая свою тень из их холодных рук. Однако в данном случае ему было интересно, откуда взялся этот хитрый лис, вернее, откуда он узнал о ночной прогулке Карла, о которой заранее не знал и он сам.

Если тень не придет сама, решил Карл, становясь спиной к воде, придется сыграть с ней в прятки.

Луна светила ему в спину, заливая призрачным серебром площадь и вытягивая узкую короткую тень Карла из его сапог. Карл осмотрел пустынную площадь, взглянул на свою тень и перевел взгляд на устье темной улицы, выходившей на площадь по другую сторону храма. Что-то происходило в глубоком мраке этой улицы, но что именно, Карл пока не понимал. Он только чувствовал приближение чего-то – что бы это ни было – и терпеливо ждал, не забывая, впрочем, следить боковым зрением за переулком, по которому сюда пришел. Там в густой тени спящих домов пряталась другая тень. Там остановился его преследователь, вероятно, еще не решивший, что делать дальше, и думавший об этом теперь. Запах тени, донесенный до Карла легким ветерком, был необычен. Ночной охотник пах брусникой, и запах этот был Карлу знаком. Он осторожно втянул носом холодный и влажный воздух ночи, желая проверить первое впечатление, и пришел к выводу, что чутье его не обманывает. Несомненно, это была брусника. Карл задумчиво кивнул своим мыслям и, достав трубку, стал ее набивать, и в этот именно момент из темного зева улицы появилась тень кошки. Самой кошки Карл не увидел, но ее тень, живущая, по-видимому, сама по себе, вышла на высеребренную луной стену дома и медленно двинулась по стенам других домов к храму, постепенно увеличиваясь в размерах. Почти одновременно в глубине улицы раздалось сумбурное топотание множества легких лап, и на площадь ворвалась стая кошек. Бегают ли кошки вместе? Никогда. Кошки – одинокие путники, но здесь и сейчас они были вместе. Их было много. Возможно, сейчас здесь собрались все кошки, живущие в округе, и можно было только гадать о том, какая сила могла объединить их – пусть и на время – в стаю.

Продолжая неторопливо и методично набивать трубку, Карл с возросшим интересом наблюдал за невиданным действом. Кошки, выбежавшие на площадь, сначала устремились к ее центру и там, разом прервав движение, расселись кто где стоял, совершенно очевидно пристально следя за тенью товарки, которая, достигнув храма, стала уже невероятно большой. Карл тоже смотрел на нее. Теперь огромная кошка прогуливалась от одного угла храма до другого, по временам останавливалась, поворачиваясь к неподвижно сидящим перед ней зверькам, и вновь продолжала свою неспешную прогулку по гладкому фасаду здания. Запах брусники стал сильнее. По-видимому, ночной охотник тоже увидел тень кошки, а кошка, вернее, тень, потерявшая где-то принадлежащее ей тело, продолжала медленно гулять по стене.

Прошла минута, но ничего нового не происходило. Не выпуская из виду тень кошки и притаившегося во мраке преследователя, Карл закурил и выпустил дым первой затяжки. Сердце все еще тянуло его прочь, но он уже окончательно решил, что никуда сегодня больше не пойдет, и слушать свое растревоженное чужим зовом сердце не желал. Ему вполне хватало сейчас кошек и человека, пахнущего брусникой. Между тем тень кошки остановилась и выгнула спину, и тотчас же по рядам застывших в немом созерцании тварей прошла нервная волна, но с места они все же не двинулись. А тень на стене храма раскрыла зубастую пасть и ощетинилась, как будто готовилась прыгнуть на врага, и в тот же момент начала меняться. Превращение происходило стремительно, но не настолько быстро, чтобы Карл не успел заметить несколько плавно переходящих одна в другую фаз трансформации. У него дух захватило, когда он понял, что видит, но все случилось очень быстро, и уже через секунду перед Карлом стояла тень немо ревущего ягуара. Ветер ужаса накрыл завороженно следивших за тенью кошек, как если бы они и в самом деле могли слышать голос безжалостного охотника. Несчастные перепуганные кошки вскочили со своих мест и врассыпную бросились прочь. Секунда – и площадь снова опустела, и только тень ягуара бесшумно разевала пасть на стене храма. Потом тень начала бледнеть, и еще через несколько мгновений исчезла и она. Карл остался на площади один.

Он стоял, покуривая трубку, и ждал. Ожидание его не затянулось. Прошла минута или две, и из плотного мрака на свет вышел человек. Он был высок и широкоплеч и шел легкой походкой опытного бойца. Но шел он медленно, чуть разведя в стороны пустые руки, давая возможность Карлу увидеть его и оценить мирные намерения.

– Доброй ночи, капитан, – сказал человек, приблизившись к Карлу, и в знак уважения снял с головы шляпу.

– Здравствуй, Август, – ответил Карл, рассматривая старого знакомца. – Как поживаешь?

– Хвала Единому! – серьезно ответил Август по прозвищу Лешак. – Я нахожусь в здравии, и моя жизнь устроена.

– Кому ты служишь теперь, Август? – спросил Карл.

– Князю, – коротко ответил Лешак и тут же пояснил: – Но меня послал не он.

– Имени нанимателя ты мне, конечно, не скажешь. – Карл не спрашивал, а размышлял вслух. – Но что ты скажешь ему?

– Скажу, что Карл из Линда мне не по зубам, – усмехнулся Лешак. – И скажу за вас слово. Нормальные люди не будут щупать вашу тень, капитан. Даю слово.

– Хорошо, Август, – кивнул Карл. – Я принимаю твое слово. Но скажи, он приказал тебе ждать меня сегодня ночью?

– Да, – кивнул Лешак. – Сегодня ночью между вашим домом и гаванью.

– Ты видел?

– Да.

– Что скажешь?

– Люди говорят, что в городе опять объявился оборотень.

– Давно?

– Кошка бродит третью ночь.

– Спасибо, солдат, – сказал Карл. – Прощай.

Он обошел Августа и направился домой. Сердце больше никуда его не звало.

6

Встав с солнцем, Карл постоял секунду, в нерешительности глядя на Дебору, но затем, решив дать ей еще поспать, тихо спустился на первый этаж, проверил, плотно ли закрыты ставни, и только после этого приступил к своим утренним упражнениям. Впрочем, уже через несколько минут легкий шум на втором этаже дал ему знать, что Дебора проснулась. Она спустилась уже одетая и причесанная, когда Карл заканчивал упражнения третьей ступени.

– Доброе утро, – сказала она ему, проходя на кухню. При виде обнаженного Карла она больше не краснела.

– Доброе утро, – сказал он через несколько мгновений, когда короткая пауза в связке позволила ему это сделать.

– Я приготовлю завтрак? – спросила она.

– Я буду готов через полчаса, – ответил он ей еще через минуту. – Поставь кипятиться воду. Большой чан.

– Хорошо, Карл, – ответила она из кухни. – Через полчаса.

Карл выполнил поворот, и в поле его зрения попал стол. На столе лежали давешние письма: одно на пергаменте, запечатанное знаком саламандры, и второе на бумаге, несущее печать скарабея. В обоих письмах содержался заказ на портрет. Портрет работы Карла Ругера из Линда желали иметь дочь Садовника Виктория и дочь Кузнеца Анна. Обе.

7

Все утро прошло в рутине больших и малых дел, которые не могли быть отложены в связи с их обязательностью, но изнуряли Карла своей обременительностью, так как отдаляли тот момент, когда он смог бы предаться вожделенному наслаждению творением. Внутренняя потребность выплеснуть накопившееся напряжение в движении руки, вооруженной не сталью, а углем, становилась все сильней. Тем не менее, он прилежно натягивал холсты на подрамники, прибивая их к обратной стороне планок острыми обойными гвоздиками, а потом разводил клей, в то время как Дебора затупленной деревянной спицей проталкивала на обратную сторону холстов наиболее крупные узелки. Затем Карл проклеивал холсты, методично водя кистью вдоль поперечных и продольных нитей, и счищал лишний клей широким стальным шпателем, но сил бороться с собой оставалось все меньше.

Нетерпение рождалось в груди и знобкими волнами прокатывалось по всему телу, заставляя дрожать до предела напряженные нервы. Карл чувствовал, что еще немного – и вся его великолепная выдержка рухнет, как рушатся крепостные башни, взорванные пороховым зарядом, заложенным минерами в глубоком подкопе. Терпеть эту жажду было не в его силах – он и так уже растянул ожидание сверх всякой меры, – и, отставив в сторону последний проклеенный холст, Карл взял наконец в руки лист бумаги.

– Встань там, – попросил он Дебору, не отрывая взгляда от листа, и кивнул ей, не глядя, головой.

Бумага была плотная и гладкая, и ему казалось, что сквозь сахарную белизну ее поверхности уже проступают контуры будущего рисунка. Оставалось только вытащить его из млечных глубин, наполнив цветом, который в данном случае есть жизнь. Жизнь рисунка. Карл провел кончиками пальцев по глади листа, и его движение было сейчас подобием ласки. Он не проверял бумагу, он наслаждался и дарил наслаждение. С нежностью, о которой мечтает любая женщина, с вожделением, достойным истинного сластолюбца, Карл положил лист на планшет и начал его осторожно закреплять. Но, по-видимому, запах страсти, исходивший от него, был по-настоящему силен. Шелест одежды привлек его внимание, и Карл поднял голову, взглянув поверх мольберта на свою модель. Дебора, отошедшая к дальней, хорошо освещенной светом ламп стене, снимала платье. А ведь он сказал ей накануне, что разрешает позировать в одежде…

Вид обнаженной Деборы довершил дело. Он раздул пламя, бушующее в его сердце, и, схватив уголь, Карл погрузился в безумие творения. Остановилось время. Пропали из воздуха звуки и запахи. Сама комната, в которой он находился, растворилась в вечности. Сейчас и здесь был только он один, один на один с девственной белизной бумажного листа, своей взбаламученной душой и женщиной, стоявшей в пятне света. Мгновение-другое он смотрел на Дебору, уже не узнавая ее, но стремительно погружаясь в реальность иных миров, скрытых до времени в темных глубинах человеческого сознания. Теперь глаза Карла и его рука жили своей собственной жизнью, а его «я» корчилось под ударами штормовых ветров времени…

8

– Ну вот, – устало сказал Карл, отступая от мольберта. Рука его разжалась, и остатки угля просыпались на дощатый пол маленькой кучкой черного песка.

– Можно посмотреть? – спросила Дебора.

– Да, конечно, – ответил он, медленно приходя в себя.

Кажется, нагота Дебору больше не смущала. Во всяком случае, Карл не заметил в ней ни скованности, ни смущения, когда она шла к нему от того места, где простояла все это время. И кожа ее оставалась безупречно белой. Краска не тронула ни ее груди, ни лица.

Под равнодушным взглядом Карла Дебора спокойно подошла к мольберту, посмотрела на рисунок, и брови ее взметнулись вверх.

– Это великолепно, Карл! – воскликнула она. В ее голосе смешались потрясение и удивление. – Но это не я!

– А кто?

Карл чувствовал такую усталость, какую не испытывал даже после самых жестоких сражений; такую опустошенность, какую, вероятно, должен чувствовать кошелек банкрота.

– А кто? – удивленно спросил он и посмотрел на рисунок.

Уперев руки в крутые бедра и широко расставив крепкие ноги, с бумажного листа на него победно смотрела Карла. Ее глаза смеялись, а соски полных грудей смотрели вверх.

– Да, – согласился Карл. – Это не ты, Дебора.

– А кто?

Неужели в ее голосе он услышал нотки ревности? Или ему это только показалось?

– Кто? – переспросил он, не в силах оторвать взгляд от овального лица Карлы. – Это… Карла.

Карла

– Ну, – сказала Карла, глядя на него своими бесстыжими зелеными глазами. – Не стой столбом, Карл! Ты же мужчина!

Глаза у нее были большими, а их зелень глубокой. Они завораживали, и Карл чувствовал, что утопает в этой зелени, тонет, как в омуте, вроде того что под черной скалой в излучине Быстрой. Эти глаза обладали страшной властью, они притягивали его взгляд и держали его, скрывая наготу Карлы лучше любых одежд.

– Не молчи! – потребовала Карла, и он очнулся от наваждения. Перед ним в блистательной прелести юности стояла обнаженная девушка, первая женщина, которую он увидел без одежды. – Говори!

– Что? – спросил он и почувствовал, что губы его пересохли и гортань суха, как ложе ручья в конце засухи.

– Вообще-то ты сам должен знать, – усмехнулась Карла. – Ну скажи, например, я тебе нравлюсь?

– Ты моя сестра, – выдохнул Карл.

– Глупости! – отмахнулась Карла. – Какая я тебе сестра, парень? У нас разные матери, и отцы тоже.

Она была права. Просто Карл привык считать ее своей сестрой, а привычка – вторая натура. Ведь так? На самом деле они не были даже сводными братом и сестрой. Его отец, Петр Ругер, женился на ее матери, Магде, когда оба они, и Карл и Карла, уже родились и успели немного подрасти. Карл не знал своей матери, умершей от родовой горячки, а Карла не запомнила своего родного отца, погибшего на той же войне, на которой Петр Ругер потерял ногу. Карл и Карла росли вместе, потом родились другие дети, общие для Петра и Магды, но старшими среди них, хотя и совершенно чужими друг для друга, являлись именно они, Карла и Карл.

– Ну да, – согласился Карл. – Это так, но…

– Без «но»! – Карла была решительна. Она всегда была решительна и всегда умела настоять на своем, зеленоглазая Карла Ругер. – Или это сделаешь ты, или какой-нибудь грязный илимский негодяй! Ты хочешь, чтобы моим первым мужчиной стал насильник?

От ее слов Карлу стало нехорошо. Это был ужас, вошедший в него через уши со звуками ее голоса и мгновенно затопивший его сознание. С такой точки зрения на осаду города Карл еще не смотрел, но теперь он увидел картину будущего поражения во всех подробностях, и его затошнило.

– Что… – пролепетал он, не в силах справиться с охватившим его чувством, в котором смешались страх, жалость и отвращение. – Что ты такое говоришь, Карла?!

– Не будь слюнтяем, Карл! – потребовала девушка. – Будь мужчиной!

Ее полные губы разошлись в улыбке, открыв белые, как сахар, ровные и острые зубы. В ее зеленых глазах кружили хороводы демоны страсти и смерти.

– Ты что, не знаешь, что случится, когда войска короля ворвутся в Линд?

Ее голос звенел от возмущения, но в нем не было страха. Он ударил Карла, как плеть, и Карл очнулся, ощущая стыд за свою слабость, проявленную перед Карлой. Но он быстро взял себя в руки, глубоко вздохнул, облизал губы и посмотрел на Карлу, не пряча взгляда.

– Говори! – приказала она, встретив его взгляд, и повела плечами. Она знала, что делала. От этого движения плавно качнулись ее большие груди, и увидевшего это чудо Карла обдало жаром.

– Ты красивая, – сказал он, чтобы не молчать.

– Дальше! – Карла была неумолима.

– О чем? – В самом деле, о чем он должен был говорить? И зачем?

– Начни с лица, – предложила она медовым голосом. – Тебе нравится мое лицо?

– У тебя очень красивые глаза, – сказал Карл.

Начав говорить, он почувствовал неожиданное облегчение, а через секунду уже забыл обо всем на свете, рисуя словами портрет Карлы. Карл был точен в деталях и выразителен в сравнениях. Он был честен, говоря только о том, что видел, и так, как видел это он. Он презрел запреты, вернее – напрочь о них забыл, подробно описывая то, о чем и упоминать-то вслух было не принято. А потом слово стало делом, и Карл узнал, какие у нее мягкие и податливые губы; ощутил, как ложится в ладонь горячая и упругая грудь девушки, понял, о чем говорят поэты, сравнивая кожу женщины с атласом или шелком, удивился, почувствовав, какой жар скрыт внутри Карлы. Но все это случилось до того, как Карл растворился в потоке своей и ее страсти. Тогда исчез мир, и слова потеряли смысл, и разум отступил, освободив поле боя чувствам.

Через несколько часов, оставив разнеженную Карлу на сеновале, он возвратился в дом, коротко взглянул в глаза отца, сидевшего в кресле у кухонного стола, на котором Магда готовила обед, опустился перед ним на колени и поцеловал Петру руку. Ничего не было сказано, но Магда заплакала, а Петр нахмурился, но тоже ничего не сказал. А Карл, встав с колен, пошел в комнату родителей, открыл отцовский сундук и достал оттуда старую кольчугу и широкий солдатский меч. Через час он был уже на южной стене. Там, на стене, он и встретил тот рассвет.

На востоке вставало солнце, а по земле стлался низовой туман, и из этого белесого холодного марева бесшумно выходили идущие на приступ илимские солдаты. Это называлось генеральным штурмом. Так сказал старый десятник, стоявший на стене недалеко от Карла, но слова, которые так любил Карл, слова, которыми он умел рисовать точно так же, как углем и красками, слова больше ничего не значили. Его душа была уже в бою. Все остальное, что приключилось с Карлом в этот день, стало всего лишь продолжением того, что уже состоялось в его душе в ночь перед боем. Не было ни страха, такого простительного перед лицом воплощенного ужаса войны, ни робости. И пьяного азарта юности, не ведающей смерти, не было в помине. Все, с кем он дрался в тот день, были для него не вражескими солдатами и не вооруженными людьми, способными и желающими его убить. Они не были даже врагами, в том смысле, в котором они являлись врагами для всех жителей города Линд. Они – мужчины, которые пришли для того, чтобы изнасиловать Карлу, и этого ему было вполне достаточно. Образ, возникший в его душе после слов Карлы, по-прежнему стоял перед глазами даже теперь, когда он дрался на стене с идущими на штурм илимскими солдатами. С тем большей сноровкой разил он их своим мечом.

Первого илимца Карл убил в половине седьмого утра, последнего, в этот день, – в вечерних сумерках. Он начал бой зеленым новичком, впервые выставившим свою жизнь против чужой жизни, а закончил – ветераном, на которого с уважением, восхищением или ужасом смотрели другие защитники стены. Его хладнокровию могли позавидовать и гораздо более опытные бойцы. Его способности, которые с ранних лет развивал Петр Ругер, раскрылись наконец со всей своей впечатляющей силой. Карл был неутомим и смертоносен. И он не ведал жалости.

Вечером, после боя, когда защитники стены расселись у костров, чтобы согреться, отдохнуть и поесть, люди гораздо старше его по возрасту обращались к нему уже не иначе как «мастер Карл». А за глаза его прозвали Бойцом, потому что, как оказалось, в этом и заключалась его суть.

Королевские войска так и не смогли взять город. Линд выдержал полуторамесячную осаду и восемнадцать штурмов. Потом подошли союзные войска, и король отступил. А Линд праздновал победу. Карл целый день танцевал и пил вино в трактирах и на площадях веселого Линда, а ночью неистово любил Карлу. Их общее безумие достигло предела возможного, а может быть, и перешагнуло его. Во всяком случае, если кто-нибудь в доме Петра Ругера или в домах его соседей еще не знал об этом прежде, теперь крики Карлы и рев Карла уже точно перебудили весь квартал. Тем не менее, ни отец, ни приемная мать ничего ему не сказали, когда утром он прощался с ними на пороге дома, в котором прошла вся его прежняя жизнь. А ведь в этот день, солнечным победным утром, шестнадцатилетний Карл Ругер прощался со своим домом и своим городом навсегда. Он почувствовал это тогда так отчетливо, что сжало грудь и просыпалась соль по ту сторону глаз. И, прощаясь с родителями, он уже доподлинно знал, что дороги назад нет и не будет. Так оно на самом деле и вышло. Длинные дороги вели его по миру, и не раз и не два возвращался он в иные места, где бывал или жил прежде, но в Линд он не вернулся никогда.

Глава третья

Тень

1

Превращение завершилось, и ягуар беззвучно зарычал, подняв раскрытую пасть к призрачному небу мира теней. Мгновенный ужас, порывом штормового ветра пролетевший над площадью перед храмом, смахнул с нее завороженных трансформацией кошек, и Карл остался один на один с немо ревущим убийцей.

Сжало виски. Это было уже не привычное покалывание, а настоящая боль, и серебряное сияние, наполнявшее ночной воздух, окрасилось кровью. Кровавый туман встал перед глазами, и Карл чудом удержался от того, чтобы не зашататься и не закричать.

Этой ночью он снова пришел в порт. На этот раз Карл был здесь один, если не считать зрителей, затаившихся на пяти галерах и двух парусных кораблях – войянском когге и шебеке из Амста, – пришвартованных к ближайшим к месту действия пирсам. Но, поскольку зрители вели себя тихо, делая вид, что их здесь нет, и Карлу не мешали, он был склонен не обращать на них внимания, хотя принимал в расчет. Однако теперь, когда его ударила боль, он забыл о них на самом деле, занятый борьбой со своим слабым человеческим телом. Впрочем, терпеть ему пришлось недолго. Как и прежде, тень ревущего ягуара стала бледнеть – Карл увидел это даже сквозь красную пелену, застилавшую взор, – секунда, другая, и все кончилось. Исчезла со стены храма тень ночного охотника, истаяла боль, но оставшийся стоять на месте Карл, с трудом втягивающий воздух через сжатые зубы, успел понять, что ягуар не угрожает. Отчаяние – вот чувство, которое определяло состояние оборотня. Отчаяние.

2

Было начало одиннадцатого, когда Карл подошел к дому в Кривом переулке. Во всяком случае, по его личным ощущениям, прошло не более десяти минут с тех пор, как колокол на Ратушной площади пробил десять. Солнце теперь стояло уже высоко, но до полудня оставалось еще очень много времени.

Эта часть острова была высокой. На самом деле Шестая Сестра представляла собой скалистый холм, но все-таки северная часть острова являлась его подошвой, а Кривой переулок находился на южной стороне, круто поднимаясь вверх от Цветочной улицы к подножию замка Великого Садовника. По левой стороне переулка с самого низа тянулась каменная стена грубой кладки, густо заплетенная лозами дикого винограда, и в этой стене время от времени открывались узкие щели лестниц, уходящих вверх, к домам знатных Садовников. А вот вход в дом Виктории был другим. Тяжелая дубовая дверь, обитая бронзовыми украшениями, была врезана прямо в камень стены. Рядом с дверью на толстой железной цепочке висел молоток, которым Карл в дверь и ударил. Подождав с полминуты, он ударил снова.

Открылась дверь на шестом ударе. Худой мрачный старик, одетый в куртку и штаны зеленого сукна, выжидающе посмотрел на Карла, но, заметив в его руках мольберт, кивнул и молча указал рукой куда-то в глубину темного прохода, открывавшегося сразу за дверью. Карл тоже не стал ничего говорить, а только коротко кивнул старику – то ли здороваясь, то ли показывая, что понял, – и прошел внутрь. Дверь за ним закрылась, и сразу же стало почти совсем темно. Если бы не слабый огонек свечи, которую старик, закрыв за Карлом дверь, взял из стенной ниши, в коридоре царил бы полный мрак. Пока они шли куда-то в глубину холма, Карл разобрал, однако, что находится в узком каменном туннеле со сводчатым потолком. И стены, и пол, и потолок – все здесь было из кирпича, так что напоминало скорее не вход в дом богатой и влиятельной дамы, а преддверие гномьих рудничных городов. Впрочем, гномьи галереи могли тянуться на сотни метров, а этот коридор оказался совсем коротким. Карл сделал едва ли больше пятнадцати шагов, когда впереди скрипнула открываемая стариком дверь и в глаза ударил ликующий свет солнечного утра. Еще пара шагов, и они вышли во внутренний двор дома Виктории.

– Ждите здесь, мастер, – сказал старик и быстро скрылся за еще одной дверью, оставив Карла одного.

Карл огляделся и пришел к выводу, что место ему определенно нравится. Двор, образованный двумя глухими стенами, вроде той, что шла вдоль переулка, и самим домом Садовницы, имевшим два разных по стилю и, видимо, по времени постройки фасада, был просторен. Все четыре стены, замыкавшие двор, были густо оплетены длинными стеблями каких-то ползучих растений, сейчас радостно цветущих, и все тем же диким виноградом. В центре двора ласково журчал крохотный фонтанчик, помещенный в сложной формы мраморный бассейн, похожий на большую морскую раковину, но скорее намекавший на это, чем воспроизводивший образец с принятой у скульпторов и архитекторов точностью. Вокруг бассейна и по периметру двора были разбиты цветочные клумбы, на которых среди разнообразных цветов и сочной травы, разбросанные в художественном беспорядке, росли розовые кусты. Оставшееся не занятым пространство было замощено плитками зеленоватого мрамора.

Виктория не заставила его долго ждать и вышла к Карлу через широкие двери более новой части дома уже через несколько минут, едва позволив ему вполне насладиться видом дома и сказочным ароматом цветов. Она была одета в глухое платье бледно-зеленого цвета, но волосы ее сейчас были непокрыты. Теперь, солнечным утром и вблизи, Карл смог рассмотреть ее значительно лучше, чем прежде. Да, она была очень красивой женщиной. В этом не могло быть никаких сомнений, и даже законченный мизантроп и самый придирчивый критик женской красоты вынуждены были бы признать это как факт Божественного Промысла. Она была уже немолода, по-видимому, недавно перешагнув через третье десятилетие своей жизни и войдя в четвертое. Впрочем, увидеть это мог Карл, но вряд ли большинство других мужчин и женщин дали бы Виктории больше двадцати. У нее было узкое овальное лицо с тонкими и изысканно выверенными чертами. Тонкие черные брови над огромными миндалевидными глазами. Длинные ресницы и снежно-белая кожа. При этом цвет ее изящно очерченных губ заставлял вспомнить о гранатах крайнего юга, но никакой краски на них не было. Виктория вообще не пользовалась ни помадой, ни краской, ни белилами. Украшений она не носила тоже, по-видимому, полагая, что ее красоту ничем подправлять не надо. И усиливать тоже.

«Что ж, – подумал мельком Карл, отвешивая Виктории сдержанный поклон, – в этом она права».

– Здравствуйте, госпожа Садовница, – сказал он вслух. – Я польщен приглашением и очарован вашей красотой. Мне будет что писать.

Он говорил серьезно. Без улыбки.

– Здравствуйте, мастер Карл. – Она тоже не улыбалась. – Вам нравится мой двор?

– Очень приятное место, – кивнул Карл.

– Но вы больше любите деревья, не правда ли? – спросила Виктория, откровенно рассматривая его.

– Да, пожалуй, – согласился Карл, поняв, что она права. Он как-то не задумывался над этим раньше, но сейчас, когда прозвучал ее высокий голос с резким носовым призвуком, понял, что она права. Ему и в самом деле больше нравились деревья.

– А как пахнет ветер? – спросила она вдруг.

– Ветер? – Карл был удивлен странным вопросом. – Ну как может пахнуть ветер? Воздух не имеет запаха, как я слышал, а ветер есть движение воздушных масс, моя госпожа. Так говорят ученые.

Карл развел руками, не скрывая, что ее вопрос его озадачил. Однако на самом деле, уже произнося эти слова, он начал понимать, что вопрос Садовницы был не так бессмыслен, как это показалось ему вначале.

– Ветер носит чужие запахи, госпожа Садовница. – Он решил, что пришло время улыбнуться. – Цветы и деревья, костер и немытое тело, гниющие водоросли… да мало ли чем может пахнуть ветер, крадущий запахи, как сорока блестящие вещички.

– Возможно, вы правы, – кивнула Виктория. – Но что вы скажете о снеге? Или опять сошлетесь на мнения мудрецов, полагающих, что снег есть вода, а вода сама по себе запаха не имеет?

– Скажу, что вы правы. – Карл еще не понимал, куда она клонит, но подозревал, что ее вопросы возникли не от живости ума прекрасной Садовницы, а из соображений, далеко выходящих за границы значений известных им обоим слов. – Снег пахнет зимой и смертью. Так говорят горцы.

– А может ли снег петь? – Казалось, с каждым вопросом ее черные глаза становятся все больше и больше.

– Не надо испытывать на мне свои чары, госпожа, – сказал он, стерев с губ улыбку. – На меня они, как вы должны были уже убедиться, не действуют, но настроение у меня от этого портится, а художник должен быть в хорошем настроении, иначе портрет выйдет плохо.

– Думаешь, я хочу заполучить тебя в постель? – спросила она, не меняя выражения лица.

– Возможно, что и нет, – покачал Карл головой. – А возможно, что и хочешь, но если не хочешь сейчас, то захочешь потом.

– Ты умеешь читать будущее? – подняла она бровь.

– Нет, не умею, – с сожалением признался он. – Но зато я разбираюсь в людях, особенно в женщинах.

– Вот как. – Она все-таки улыбнулась. – Но ты имеешь в виду обычных людей, а я…

– Видящая, – закончил он за нее.

Вот теперь он ее удивил так удивил. Глаза Виктории раскрылись еще шире – хотя куда уж еще?

– Откуда ты узнал? – спросила она.

– Догадка, не более, – усмехнулся он. – Но ты мне, конечно, не расскажешь, что тебе привиделось.

– Расскажу. – Виктория уже взяла себя в руки и снова была бесстрастна. – Не все, но кое-что расскажу.

Она вдруг улыбнулась, и оказалось, что улыбка у нее такая же красивая, как и все остальное. И такая же неживая.

– Во время Фестиваля я поняла, что Яна ты не убьешь, хотя он и умрет, и умрет плохо.

– Надеюсь, что ты права. – Карл искренне хотел ей верить, но верилось с трудом. Ян должен был объявиться так скоро, как скоро перекипит его первое бешенство.

– Ты так хочешь его смерти? – Виктория второй раз разрешила своим чувствам выглянуть из-за стены, построенной ее волей.

– Нет, – покачал головой Карл. – Я просто не хочу никого убивать.

– Любопытно, – тихо и медленно, как бы взвешивая в уме его слова, произнесла Виктория. – Но для чего тогда ты носишь меч? Впрочем, не отвечай, я уже знаю. Ты дворянин?

– Так ты читаешь не только будущее, но и прошлое?

На каждого умника всегда найдется еще больший умник, – не без облегчения мысленно процитировал Карл старую загорскую мудрость. Теперь он знал, что прошлое она читать не могла. В его прошлом Виктория видела лишь то, что он готов был ей показать.

– Дворянин, – признал он вслух. – Но меч я ношу просто потому, что мне это нравится. Просто нравится. Понимаешь?

– Допустим, – сказала она, задумчиво рассматривая его меч, и Карл понял, что не один он такой умный. У этой женщины отличное чутье на правду, и, если ей и не дано заглянуть в его прошлое так глубоко, как хотелось бы, все-таки Виктория способна почувствовать, что видит не все. – А еще я увидела эти вопросы: чем пахнут ветер и снег и как поет ночь? Ты знаешь ответы, Карл?

– Нет. – Сейчас он сказал правду. Ее вопросы его озадачили, и более того – они заставили тревожно сжаться его бестрепетное сердце, а это, как он знал, сделать совсем не просто. – А что ты увидела на дороге? – спросил он.

– Что ты застрянешь в Сдоме и что тебе потребуются деньги, – легко ответила она, но тут же добавила: – Это все, Карл. Большего я тебе не скажу. Пойдем в дом, я буду тебе позировать, а буду ли я с тобой спать, покажет время. Сейчас я думаю, что нет, но кто знает, что подумаю потом?

3

Надо признать, Виктория оказалась идеальной моделью в том смысле, что ее дивная красота предоставляла художнику редкостную возможность говорить правду. Впрочем, нет вещи без изъяна, как любят повторять горцы с Высокого хребта. Красота Виктории была лишена жизни и внутреннего света. Это была холодная красота эстетического идеала, но эмоционально она вызывала у Карла отторжение, а могла вызвать и отвращение. Ему потребовалось напрячь все свои чувства, обрушить баррикады и стены, воздвигнутые привычкой и волей, чтобы увидеть за холодным мороком, созданным искусством опытной колдуньи, живое пламя души незаурядной женщины. Это был вызов его искусству, и Карл был благодарен Виктории за этот труд души, который и есть главное дело художника, как понимал это сам Карл. А еще она умела «держать мгновение». Обычно даже самая опытная модель продолжает жить и во время сеанса. Она дышит, тело ее движется, она устает, и настроение ее меняется по мере того, как уходит время. Виктория не двигалась и, казалось, даже не дышала. По-видимому, она не знала, что такое усталость, и Карл, стремительно менявший лист за листом, откладывая в сторону готовые наброски, был ей за это благодарен тоже. Два часа времени и десять листов бумаги закончились удивительно быстро, и за все это время Виктория не произнесла ни единого слова.

Закончив, Карл поблагодарил Садовницу за доставленное ему удовольствие и начал складывать рисунки.

– Теперь я смогу работать в своей мастерской, – сказал он. – Полагаю, что ваш портрет, госпожа, будет готов не позднее, чем через десять дней.

– Так быстро? – Казалось, что она совсем не удивлена тем фактом, что позировать больше не придется.

– Я привык работать быстро, – улыбнулся Карл.

– Могу я взглянуть на ваши наброски? – спросила она, подходя.

– Разумеется, – ответил он и протянул ей листы.

Виктория взяла рисунки и, пройдя к круглому дубовому столу, стоявшему посередине гостиной, начала раскладывать их на инкрустированной светлым деревом столешнице.

– Я на самом деле так красива? – спросила она, посмотрев на первый рисунок.

– Да, – коротко ответил Карл. – Вы можете спросить зеркало, оно не обманывает.

– Откуда ты знаешь, сколько мне лет? – спросила она через минуту, рассматривая другой рисунок.

– Разве я ошибся? – вопросом на вопрос ответил он.

– Я еще не решила, хочу ли я с тобой спать! – В голосе Виктории прорезалось раздражение.

– Я думаю, что ты ошибаешься, – не согласился он.

– Я ничего не боюсь! – Гнев прорвал плотину ее выдержки.

– Мы все чего-нибудь боимся, – пожал плечами Карл. – И ты, и я, и Великие Мастера. Даже богам есть чего опасаться.

– Кто это? – спросила она, дойдя до последнего рисунка.

– Что-то не так? – удивился он, подходя к Виктории.

– Все так, но это не я, – объяснила она.

– А кто? – Карл был озадачен.

– Действительно – кто? – усмехнулась Виктория, передавая ему лист.

Карл взял в руки рисунок, и сердце сжалось, и кровь застучала в висках.

«Опять! – с тоской подумал он, глядя на собственный рисунок. – Опять…»

Это и в самом деле была не Виктория.

София

У нее были пышные черные волосы, чуть вьющиеся, волнистые, и смуглая кожа. Сочетание довольно редкое в империи, но оттого делающее ее красоту еще более яркой, вызывающей, дерзкой. Черные глаза Софии смотрели на мир чуть насмешливо, но сейчас они были серьезны и внимательны.

Герцогиня Цук приняла Карла в чайной комнате, сидя в жестком полукресле у маленького круглого столика, на котором едва умещался чайный сервиз. Она была в темно-красном платье, вырез которого почти полностью открывал взгляду Карла роскошь ее грудей. Было ли это случайностью или нет, Карл не знал. Он мог только надеяться на то, что это не случайность. В конце концов, это был частный визит, но, с другой стороны, она позвала его сама.

– Я много о вас слышала, Карл, – сказала София Цук, когда, поклонившись ей, он занял предложенный ему стул. Голос у нее был низкий, грудной, дивно окрашенный легкой природной хрипотцой.

– Я много о вас слышала, Карл, – сказала она, глядя на него серьезно и как бы изучающе.

– Обо мне? – спросил он, любуясь ее полными губами. – Помилуйте, ваша светлость, что же такое вы могли обо мне слышать? Верно, вы имеете в виду какого-нибудь другого Карла. Это имя довольно распространено в некоторых местах.

– Не прибедняйтесь, Карл, – попросила она, и тень улыбки скользнула по ее губам. – И перестаньте, граф, величать меня светлостью. Это смешно!

София выделила интонацией его титул, который он при дворе, к слову, ни разу не объявлял, и Карл посмотрел на нее с новым интересом, никак не связанным с ее красотой.

– Вы правы, герцогиня, – усмехнулся он. – Возможно, я подчеркиваю, возможно, ибо на этот счет существуют разные мнения; так вот, возможно, я могу так титуловаться, но все-таки обычно я этого не делаю.

– И напрасно, – возразила ему София. – Титул, полученный из рук императора, да еще такого императора, каким был Евгений Яр, носить не стыдно.

– Яр?! – почти искренне удивился Карл. – Вы меня пугаете, София. Я еще под стол пешком ходил, когда императора отпевали в Цуре!

– Возможно, я ошибаюсь. – София пожала прекрасными плечами и наконец улыбнулась Карлу. – Но люди также говорят, что меч, которым вы опоясаны, это меч маршала Гавриеля, а он, мне кажется, жил в то же время, что и император. Или я ошибаюсь?

– Нет, София, – в свою очередь улыбнулся Карл. – Вы не ошибаетесь. Гавриель Меч был маршалом императора Евгения, и этот меч… – Карл тронул кончиками пальцев эфес своего меча, – этот меч действительно однажды принадлежал Гавриелю, но это, София, ни о чем не говорит. Подумайте сами, мало ли когда и кому принадлежала та или иная вещь! В отличие от людей, вещи живут долго.

«Забавно, – подумал он, – меч Меча! И тогда, кто чей хозяин?»

– Наверное, вы правы, Карл. – София снова была серьезна, а ее большие черные глаза почти скрылись под опущенными веками и в тени длинных ресниц. – Вы правы, а я не права, но что вы тогда скажете о росписи купола в зале Ноблей в Цейре?

– Вы имеете в виду плафон? – поднял бровь Карл, которого завязавшийся разговор уже не радовал. Идя к герцогине, он преследовал совсем иную цель. – Роспись великолепна. Воистину Гавриель Меч был не только прославленным полководцем.

– Я имею в виду северную часть плафона. – Веки поднялись, и на Карла взглянули черные глаза, из которых полыхнула страсть такой силы, что ему стало страшно.

– Ах вот вы о чем! – Ему было что ответить и на этот вопрос. – Мой стиль, София, действительно несколько напоминает стиль того безвестного мастера, которому маршал Гавриель поручил роспись северного предела, но только напоминает. Не больше.

– Значит, это были не вы?

Возможно, София была разочарована, но сказать об этом определенно Карл не мог. Ее эмоции были сложны, это являлось фактом, однако, вне всякого сомнения, герцогиня была отнюдь не так проста, как предлагала думать о себе посторонним.

– София, – сказал он мягко, – простите, если я вас разочаровал, но роспись плафона в Цейре завершена тридцать лет назад.

– Какая жалость! – воскликнула София, демонстрируя почти натуральное разочарование. – Какая жалость!

– О чем же вы жалеете? – спросил он, уже зная, куда повернет их беседа теперь. Эта дорога была ему знакома, но, главное, предпочтительна.

– Я жалею, что вы не он. – Она была расстроена, вернее, хотела это продемонстрировать Карлу. Ее артистизм был великолепен, а игра безупречна. – Я предполагала заказать вам мой портрет.

– Так закажите, – предложил Карл и снова улыбнулся.

– Но вы же не тот Карл, которого я имела в виду, – лукаво улыбнулась София.

– Зато я тоже художник! – возразил Карл. – Кому же и заказать портрет, как не художнику? А уж я, герцогиня, постараюсь, чтобы мои краски запечатлели вашу красоту на века и для всех!

– Для всех не надо, – улыбнулась София, ее глаза сияли.

– Вы не верите, что я могу это сделать? – обиженно поднял бровь Карл. – Или, упаси нас Единый, сомневаетесь в собственной красоте?

– Ни то, ни другое. – Ее голос опустился, она почти шептала. – Я предполагаю позировать вам нагая, Карл. Естественно, я не буду показывать портрет всем.

– Как пожелаете, София, – поклонился Карл. – Значит, мне предстоит увидеть вас без одежды…

– Боитесь? – улыбнулась она.

– Боюсь, – улыбнулся он.

– Испытание страхом – страшное испытание, – задумчиво сказала она.

– Вы правы, София, – согласился он.

– Жестокость не входит в число моих пороков, – усмехнулась она и добавила, вставая: – Следуйте за мной, граф.

Карл поклонился и без вопросов последовал за ней. Не встретив по пути ни единой живой души, они прошли анфиладой просторных комнат и кривым узким коридором, поднялись по короткой лестнице из полированного ясеня и, наконец, оказались в роскошно декорированной спальне. По-видимому, это была парадная спальня герцогини. Впрочем, если верить рассказам о ее расточительности и страсти к изысканной роскоши, могло оказаться и так, что сейчас они находились в ее личных апартаментах.

В спальне их ожидали две камеристки герцогини, молча поклонившиеся госпоже и ее спутнику и замершие в ожидании распоряжений.

– Разденьте меня, – приказала София и повернулась к Карлу лицом.

Она стояла всего в трех метрах перед ним, несомненно, с умыслом выбрав дистанцию, позволяющую ему видеть ее целиком и в то же время не упустить ни одной детали. А Карл не стал, что естественно, напоминать герцогине Цук, что у него нет с собой ни красок, ни холста, ни бумаги. Все, что могло потребоваться – или не потребоваться, – было при нем. Остальное в руках богов и переменчивого нрава Софии. Однако у него создалось впечатление, что, начиная осаду, он ошибся в намерениях гарнизона. Кажется, эту крепость никто всерьез оборонять не предполагал.

4

Возвращаясь домой, он не спешил. Хотелось кое-что обдумать, и делать это лучше всего на ходу. Карл шел, что называется, куда глаза глядят, не выбирая дороги, не имея определенной цели. Он забыл даже о еде, и только запах копченой рыбы заставил его очнуться и оглядеться. Ноги привели его к рыбному порту на Первой Сестре. Или это были не ноги, а чутье? Или Судьба? Кто знает?

Карл прошелся вдоль почти опустевших к этому времени рыбных рядов, дошел до коптилен и, купив за несколько медных грошей кусок горячего тунца и гречневую лепешку, принялся за еду. Теперь выяснилось, что он смертельно голоден. И то правда, завтракал он рано утром, а сейчас солнце уже клонилось к закату. У Виктории он только выпил два бокала вина, но ничего не ел, а сколько он бродил по Сдому, занятый своими мыслями, можно было легко вычислить по положению солнца, но никакого смысла в этом занятии не было. Долго бродил. Этого достаточно.

Тут же, в порту, стоя на краю пирса, Карл быстро съел свой не слишком обильный обед и пошел было домой, вероятно, к заждавшейся уже его Деборе, но, проходя мимо лавки старого Медведя, изменил свои планы и зашел к старику.

Аптекарь, как и следовало ожидать, работал, что-то взвешивая на своих крошечных весах, пересыпая какие-то порошки из одних горшочков в другие, смешивая в склянке из мутного стекла неизвестные Карлу жидкости. Работал он сосредоточенно и… красиво. Пожалуй, слово «красиво» было уместно в этом случае не менее чем в любом другом. И, кроме того, запах, вернее – запахи, витавшие в лавке, многочисленные и разнообразные, составляли неотъемлемую примету аптеки.

Карл несколько минут стоял за спиной старого Медведя, наблюдая за его работой и вдыхая запахи сухих трав и минералов, иногда узнаваемые, а иногда и нет. Он просто был не в силах прервать очарование момента, благо глуховатый аптекарь, по-видимому, не услышал, как Карл вошел в лавку. Но, с другой стороны, чувство такта мешало Карлу затягивать удовольствие и, значит, предоставить аптекарю возможность самому его обнаружить. Поэтому, как ни жалко было разрушать магию момента, Карл тихо кашлянул несколько раз и этим привлек внимание старика. Вскочить с табуретки, как это случилось днем раньше, Карл аптекарю, однако, не позволил, шагнув к старику вплотную и придержав того за плечи.

– Прошу вас, мастер, сидите! – попросил Карл. – Я зашел просто поболтать. Если у вас, конечно, есть время.

– Время! – возмутился старый Медведь. – Да что вы такое говорите, господин мой Карл! Кто я, чтобы следовало заботиться о моем времени?

– Тогда я присяду, с вашего позволения, – усмехнулся Карл, усаживаясь на другую табуретку. – Как поживаете? Хорошо ли идет торговля? – спросил он, не позволяя старику продолжить в том же возвышенном тоне, в котором тот начал.

– Спасибо, господин мой Карл, – серьезно ответил аптекарь. – Здоровье мое, как и следовало ожидать, отменное, хотя годы немалые, сами понимаете. А торговля… Пока люди болеют – а они болеют всегда, даже здесь, в Сдоме, – без дела нам сидеть не приходится. Не сами ищем, оно нас находит. Дело, я имею в виду. Да и прочее разное… Вот сейчас, например, – не поверите! – готовлю тинктуру из сушеных корней яремы. Для чего, спросите? Дурная травка, если честно сказать, и корешок подлый. Ничего не лечит толком, да и отрава из него, честно сказать, никакая. Право слово, легче человека ножом убить, чем яремником травить. Но дела-то, господин мой Карл, разные бывают. Яремник, должен заметить, седьмая часть приворотного зелья. Кто не знает, всегда удивляется, а только без яремника ничего путного не выйдет, а с яремником – и не захочешь, а полюбишь. Такое дело!

– Так вы что же, мастер Медведь, колдовством тоже промышляете? – удивился Карл.

– Ни в коем случае, – лукаво улыбнулся в ответ старик аптекарь. – Не враг я себе, чтобы в Сдоме приворотное зелье варить! Хотя чего там трудного! Уж поверьте, надо будет – сварю. И выйдет не хуже, а лучше, но только не здесь! Оболтус один – из Синих – взялся кому-то сварить, а руки пачкать не хочет, да и не умеет, наверное. Яремник-то, такое дело, ни в чем не растворяется, и при обработке секрет знать надо, чтобы порошок нужной мелкости вышел. Вот он мне и заказал. А я что? Закона не нарушаю, и заработок опять же неплох. Сделаю, конечно. Почему бы не сделать?

– А про кошку вы слышали? – спросил Карл, переходя к главному.

– И видел, – кивнул старик. – Она тут в рыбном порту уже четвертую ночь гуляет.

– А я думал, она только в гавани бывает, – задумчиво произнес Карл.

– Нет, господин мой Карл, – покачал головой старик. – Еще и здесь, и в Арсенальной гавани тоже.

– И что это, по-вашему, такое? – спросил Карл.

– Оборотень, конечно. – Старик в своих словах не сомневался. – Но что-то с ним, оборотнем, я имею в виду, не так, господин мой Карл. А что – не знаю. Я про такое даже не слышал никогда, и вы, как я понимаю, тоже. Значит, что? Или впервые такое случилось, во что верится с трудом, ибо нет нового и старого под вечными небесами, все уже когда-то случилось, и не раз. Но если такое уже когда-то где-то случалось, то редкое это что-то и сподобило нас сие чудо лицезреть. К добру ли, мой лорд? Не знаю, но только страшно мне отчего-то, а меня напугать, сами понимаете, непросто. Но вот ведь привелось.

5

«Ну вот я и дома», – подумал Карл с улыбкой.

Его дом был уже виден в конце улицы, и возникшая у Карла мысль была, в сущности, простой констатацией факта. Все просто: шаг вперед и еще один шаг, он поворачивает за угол и видит вдалеке дом, который на время стал его домом. Ничего особенного, но случайная мысль заставила Карла насторожиться и задуматься о вещах, казалось бы, отвлеченных и с содержанием предыдущей мысли не связанных.

Карл знал, что у некоторых слов есть способность облекаться плотью снов, у других – становиться явью. Как бы то ни было, но разумный человек не станет бросаться словами, даже если он не Филолог и ему неведомы сокровенные тайны созвучий и смыслов. Сами Фиолетовые, вероятно, могли бы рассказать о словах много такого, о чем и не догадываются непосвященные, то есть абсолютное большинство людей, но кланы молчат, не раскрывая своих секретов. Молчат и Филологи, опасаясь, по-видимому, что их конструкции и правильные выражения однажды могут стать острыми ножами в их собственных спинах. Однако есть вещи, которые знают все. «Не поминай лихо», – говорят в Приморье. И правильно говорят, потому что опыт поколений может чему-то научить даже самого твердолобого невежду. «Не злословь, не богохульствуй», – требуют адепты почти всех религий, известных Карлу. И тоже, вероятно, неспроста. «Хочешь добра – говори о нем чаще», – поучают старики и здесь, на побережье, и на Высоком хребте, и в Загорье. Даже Леон из Ру, для которого слова всегда были точно таким же инструментом, как нож для сапожника или меч для солдата, даже он был согласен с мудростью стариков и, играя словами, всегда был осмотрителен и, пожалуй, даже осторожен.

«Леон?» – с удивлением подумал Карл. Что ж, вполне вероятно. И это многое могло бы объяснить.

Но думать сейчас о Мышонке ему было лень. Он думал о другом. Не наделил ли он случайно жизненной силой некое внутреннее, возможно, им самим не осознаваемое желание, когда объяснял Деборе, что этот чужой дом в чужом для них городе – их дом?

Тогда не иначе как на пороге меня должна встречать хозяйка, с чувством неожиданной печали подумал он и постучал в дверь.

6

– Будешь ужинать? – спросила Дебора, когда он вошел в дом.

– Буду, – коротко ответил Карл, ставя к стене мольберт, и снял плащ. Уже наступил вечер. Смеркалось.

Карл прошел к кадке с водой, но Дебора опередила его и, схватив ковш, зачерпнула воды. Карл посмотрел ей в глаза и встретил уверенный взгляд серых глаз. Дебора не улыбалась, но улыбка жила в ее глазах, готовая выйти наружу, но до времени спрятанная за невозмутимым выражением лица.

Так быстро? – удивился Карл.

– Спасибо, – мягко сказал он вслух и улыбнулся.

Губы Деборы дрогнули. Мгновение – и она улыбнулась тоже.

– Где ты пропадал? – спросила Дебора, выливая воду в его подставленные ладони.

«Она ревнует? Быть этого не может!»

– Рисовал даму Садовницу. – Он замолчал, ополаскивая лицо.

– Целый день?! – Дебора снова зачерпнула воду.

– Отчего же! – усмехнулся он в ответ. – Еще я гулял.

– Похоже, ты можешь гулять целыми днями, – насмешливо вставила она, пока он мыл лицо.

– Могу, – ответил он, принимая из ее рук кусок чистого полотна. – Чем ты угостишь меня сегодня?

– Посмотрим, – лукаво улыбнулась Дебора. – Увидим… Садись, Карл, я буду тебя кормить.

На этот раз его ожидала уха из морской рыбы и свинина, тушенная в сметане, и копченые ребрышки, и крепкое, почти черное вино из Пража, и соленый овечий сыр, и…

– У кого ты покупаешь такой великолепный хлеб? – спросил Карл, прожевав очередной кусок мяса.

Дебора сидела напротив него, по другую сторону стола, и с улыбкой, блуждавшей по ее дивным губам, смотрела на то, как он ест.

– Хлеб и в самом деле замечательный, – согласилась она. – А покупаю я его в пекарне, что в конце улицы. К слову, булочник говорит, что он тоже родом из Линда, но твоего имени не помнит.

– И немудрено. – Карл сделал глоток вина. – Линд – большой город, да и я давно его покинул.

– И что же ты, Карл, делал, после того как покинул Линд? – спросила она и неожиданно начала краснеть.

– Шел, – пожал он плечами, не сводя с нее глаз. – Потом снова шел… О чем ты подумала?

– Я обязана отвечать? – Впервые в ее голосе проступил гнев.

– Нет, – тихо ответил он. – Не обязана, но мне очень хотелось бы об этом знать.

Дебора смотрела на него и молчала.

– Ты очень красивая женщина, – сказал он по-прежнему тихо. – И необычная. Ты говоришь, как загорянка, но родилась ты на дальнем западе. Я думаю, где-нибудь близ Больших Озер – ведь так?

Дебора не ответила. Она молча смотрела на него, и в ее серых бездонных глазах полыхал такой неслыханный пожар, что впору было испугаться собственной дерзости, но Карл никогда не отступал.

– Ты не умеешь варить суп из морской рыбы, Дебора, – улыбнулся он. – Тунца варят по-другому. Но ты умеешь варить озерную рыбу, и именно так ее варят в Новом Городе.

Краска отлила от ее лица, но она не смутилась.

– Далеко же ты зашел на своем пути, Карл Ругер, – сказала Дебора. Звонкий ее голос огрубел от волнения.

– Тебе ли удивляться, Дебора? – улыбнулся он в ответ.

– Я подумала о том, что уже вечер, – сказала она вдруг. – И, значит, скоро ты снова меня обнимешь.

– Это хорошо, что ты так подумала, – ответил он.

– Почему?

– Потому что я тоже об этом думал.

7

Явь обратилась в сон, и сон стал продолжением яви, но в какой-то момент Карл понял, что женщина, которую ласкают его руки, это не Дебора. Его Дебора осталась за гранью сна, и грудь, которую он покрывал поцелуями, была не ее грудью. Все изменилось. Все обратилось во что-то другое. Во всем крылся обман. Исчезли запахи, и с ними пропал одуряющий, сводящий с ума запах Деборы, запах ее волос, напоминавший ему ароматы степных трав в разгаре весны и летние запахи лилий в заводях тихих озер запада. Исчез запах ее желания, и запах их любви исчез, и в пресном, лишенном запахов и самой жизни мире ночного морока, Карл сжимал в объятиях тело чужой и совсем не нужной ему женщины. И ей он был не нужен. Вернее, Карл, несомненно, был ей нужен, но совсем не так, как нужен влюбленной женщине любящий ее мужчина. В ней не было страсти, и желания в ней не было тоже. Женщина отдавалась ему так, как если бы выполняла абсурдную, скучную, но необходимую работу. Он хотел узнать, кто она, но крепкие руки прижимали его лицо к безупречной груди, не позволяя рассмотреть лицо. Но тела этого он не знал тоже, потому что был с этой женщиной впервые.

Такое положение дел устроить Карла не могло. Он не привык быть игрушкой в чьих-либо руках и не желал этого даже пробовать. Раздражение, возникшее в его душе из-за бесцеремонности чьего-то постороннего вмешательства в его жизнь и в его чувства, быстро превратилось в гнев, и Карл разорвал сковывавшие его объятия. Принуждение лопнуло, как лопаются в шторм туго натянутые швартовочные канаты, и сон истаял. И вместе со сном исчезла женщина, которую он только что обнимал, но зато к нему вернулись свобода воли и вещный мир. И Дебора, тихо дышащая во сне рядом с ним. От нее шло живое тепло, и ее запахи были теми, которые он ожидал и хотел услышать.

Карл открыл глаза. В комнате было темно, но он видел все детали необычайно отчетливо. Такое с ним уже случалось, и он не удивился. Болела голова, но и это вполне понятно. Колдунья, которая попыталась овладеть им, была необычайно сильна, и можно только гадать, какая цель могла заставить такую сильную женщину тратить свой Дар на такие пустяки.

Или, спросил он себя, вставая с постели, судьба бросила кости?

Он оделся и спустился вниз. В доме было тихо. Тихо было и на улице, только где-то далеко лаяли собаки. Карл остановился посередине кухни и прислушался к себе. Голова все еще была тяжелой, но боль отступила. А вот обострившиеся чувства продолжали питать его мозг массой слишком точных и ненужных ему сейчас подробностей, но с этим можно было мириться. Во всяком случае, это Карлу не мешало. Особенно ночью.

Не зажигая света, Карл налил себе бренди и, раскурив трубку, сел около большого кухонного стола. Полночь миновала, но, в любом случае, идти этой ночью в гавань он не собирался. Сердце, растревоженное ночным кошмаром, уже успокоилось, и, судя по всему, никто сегодня не звал его в неведомую даль.

Несколько минут Карл просто сидел около стола, курил, отпивал время от времени бренди из тяжелого серебряного стаканчика и думал. Потом у него появилась одна странная на первый взгляд идея, которую, тем не менее, стоило проверить, тем более что спать он уже не хотел и заняться ему сейчас было нечем. Подниматься наверх не хотелось, но тут Карл вспомнил, что, возвратившись вечером домой, он оставил мольберт здесь, внизу. В мольберте же было все, что могло теперь понадобиться.

Он встал, пошел к мольберту, открыл его и вынул чистый лист бумаги и свинцовый карандаш. Вернувшись к столу, Карл положил бумагу на стол, взял в руку карандаш и уставился в окно. За маленьким оконцем, в частый свинцовый переплет которого было вставлено настоящее стекло, смутно виднелся дом на противоположной стороне улицы. Память Карла услужливо дополнила недостающие детали, и он как будто наяву увидел этот дом, причем не так, как его можно было увидеть из этого именно окна, а так, как он увидел бы фасад дома, находясь от него метрах в пятидесяти. Ничего примечательного в этом доме не было, но Карл заставил себя рассматривать его снова и снова, как если бы намеревался этот дом теперь нарисовать. Между тем его рука, предоставленная сама себе, чиркала что-то на листе бумаги, но думать об этом Карл себе запретил.

Через несколько минут он почувствовал, что рисунок готов, и быстро, даже не взглянув на него, сложил бумагу и сунул в боковой карман камзола. Было любопытно, конечно, что же он там такого нарисовал, но Карл привык ждать и умел это делать без сожаления.

Самое любопытное, что, закончив рисунок, он почувствовал, что снова стал самим собой. Прошла голова, ночь стала ночью, и его спокойное сердце уверенно билось в груди. И сразу же, как только он это почувствовал, выяснилось, что усталость прошедшего дня никуда не делась, и ночь позвала его в постель.

8

Однако лечь спать не получилось. В тот момент, когда Карл встал из-за стола, намереваясь вернуться в спальню, в дверь постучали. Стук был тихий, но уверенный, и Карл понял, что человек, стучащий в дверь его дома, знает, что он не спит и находится недалеко от двери.

«Нашел время», – усмехнулся Карл и пошел открывать.

За дверью стоял высокий мужчина в темном плаще, но Карл не сомневался, что, будь сейчас светло, плащ оказался бы красным.

– Доброй ночи, – вежливо сказал Карл незнакомцу и выжидательно посмотрел ему в лицо.

– Доброй ночи, – ответил тот. – Мое имя Павел, и я принес вам вызов на поединок от известного вам мастера Яна.

– Ночью? – улыбнулся Карл.

– А чем вас не устраивает ночь, мастер Карл? – Павел был спокоен и не склонен шутить.

– То есть вы не только принесли мне вызов ночью, но предлагаете ночью драться? – уточнил Карл.

– Именно так, – кивнул Кузнец.

– Почему вы полагаете, что я приму вызов? – спросил Карл.

– Потому что ставкой мастера Яна является вот это. – Павел протянул Карлу пергаментный свиток, с которого на длинных лентах свисали три печати.

– Что это? – Голос Карла, когда он принимал свиток, выражал полное отсутствие интереса к возможному ответу.

– Это разбор вашего дела, составленный тремя самыми уважаемыми судьями Сдома. – Павел Кузнец говорил равнодушно, как бы по обязанности или только приличия ради. – Они пришли к выводу, мастер Карл, что в вашем случае князь Семион допустил восемь нарушений законов вольного города Сдома и процессуальных норм, принятых в его юридической практике. Если вы откажетесь драться, завтра протест будет внесен в княжескую судебную палату и делу будет дан ход.

– А если я убью мастера Яна? – спросил Карл.

– Исход поединка не является темой для обсуждения, – пожал плечами Павел. – Вы соглашаетесь на поединок и выставляете в качестве залога меч мастера Яна, он отвечает этим документом и словом Мастера никогда более не возвращаться к этому щекотливому вопросу. Это все.

Павел не просил и не угрожал. Он объяснял.

– Где? Когда? – не меняя тона, спросил Карл и положил свиток в карман.

– Через полчаса в муниципальном саду. Это недалеко отсюда.

– Ждите меня здесь, – кивнул Карл и закрыл дверь.

Он постоял секунду, затем быстро, но тихо, поднялся наверх и забрал свой меч. Спустившись обратно, Карл пристегнул меч к поясу, набросил плащ и, подойдя к столу, медленно, со вкусом, допил свой бренди. Затем так же не торопясь, он выбил трубку, набил ее по новой и закурил. Только после этого он вышел из дома и присоединился к терпеливо дожидавшемуся его на улице Павлу.

– Я в вашем распоряжении, мастер Павел, – сказал Карл.

– Следуйте за мной, – равнодушно откликнулся тот и добавил: – Пожалуйста.

9

Ян ожидал их на большой лужайке в муниципальном саду. Луна уже сильно склонилась к западу, и здесь, среди деревьев, было сумрачно, но возражений против ночного поединка у Карла было не больше, чем против дуэли ярким днем.

– Я предлагаю смертный бой, – сухо сказал Ян, сдержанно поклонившись Карлу.

– Не принимаю, – ответил Карл, кланяясь в свою очередь.

– Как угодно. – Ян, видимо, понял, что настаивать бесполезно. – Вы принесли залоговое письмо?

– Естественно. – Карл достал из кармана пергамент с залоговым письмом, составленным в ломбарде Семьи Шауль, и передал его Павлу.

– Приступим? – спросил Ян, сбрасывая плащ.

– В вашем распоряжении, – ответил Карл и тоже снял плащ.

Он уже с минуту рассматривал своего противника, и теперь положение дел было ему более или менее понятно. Нельзя сказать, что увиденное его напугало, но равнодушным не оставило. Кожа Яна слабо светилась в темноте, его глаза тоже. Это было как будто и неплохо, если не знать, что это свечение может означать. Ян был буквально переполнен Силой, настолько полон ею, что она заставляла в прямом смысле светиться его кожные покровы, порождая бледное, но тем не менее отчетливое зеленоватое сияние.

О том, что ошибки нет и это именно то, о чем он сразу подумал, Карл доподлинно узнал, приблизившись к Яну на три шага. Покалывание в висках сразу усилилось.

Ян поклонился еще раз, сделал шаг назад и отсалютовал сопернику уверенно вскинутым вверх мечом. Карл повторил его движения, лишь чуть изменив их рисунок. Ян был северянином или жил здесь достаточно долго, чтобы перенять культурные традиции северного побережья. А Карл давным-давно принял южный – загорский – стиль, хотя родился и вырос как раз на севере. Но, как бы то ни было, мечи взлетели вверх, и поединок начался стремительной атакой Яна.

Как и в прошлый раз, Ян ударил резко, без подготовки, нацеливаясь на быстрый, хотя и лишенный внешних эффектов, финал. Карл, однако, выпад парировал, показывая, что случившееся на Гончем поле не было случайностью. Впрочем, Кузнец чего-то подобного, по-видимому, ожидал и не был ни удивлен, ни разочарован. Сегодня он дрался всерьез. Карл тоже не шутил, понимая, что имеет дело с опытным фехтовальщиком, к тому же колдуном.

В течение нескольких десятков секунд они кружились во все ускоряющемся танце поединка, стремительно взвинчивая и без того невероятно быстрый темп и демонстрируя друг другу все более сложные и редкие фехтовальные приемы и их почти невозможные связки. А потом воздух ночи вздрогнул – и силуэт Яна растворился в сгустившемся сумраке. Ян не исчез вовсе, он как бы продолжал быть здесь и сейчас, но в то же время его здесь не было. Было какое-то слабое мерцание на границах полей зрения, была невнятная, ускользающая от взгляда тень среди других теней, было чистое движение, лишенное вещественных примет, которое улавливали не глаза, а… чутье? Возможно, что это было чутье, но Карл не мог позволить себе сейчас философствовать. Он напряг все чувства до предела, ускорился еще больше, вычерпав до дна все резервы своего организма, и отразил две атаки противника, когда меч Яна возникал из ниоткуда и моментально оказывался там, где мгновение назад билось сердце Карла. Долго так продолжаться не могло, и Карл, ясно осознававший, с чем ему пришлось встретиться, сделал то, чего не делал давным-давно. Не делал не только и не столько потому, что в этом не было нужды, а потому, что делать это ему было неприятно, пожалуй, даже омерзительно. Но, когда нет выбора между хорошим и плохим, выбирать приходится между плохим и… много худшим.

Карл резко разорвал боевой контакт, далеко отскочив назад и в сторону, стремительно крутнулся на месте, изменив траекторию своего движения, и вдруг замер. Глаза его были закрыты, а отпущенное на волю воображение молниеносно рисовало в плотной тьме, поглотившей окружающий мир, руку, сжимающую рукоять дорогого кавалерского меча. Белая напряженная рука проявилась во мраке, и, не рассуждая, не пытаясь понять, куда нацелено острие меча Яна, Карл нанес стремительный удар.

Ян закричал, и Карл открыл глаза. Перед ним, обхватив левой рукой правую, искалеченную и окровавленную, корчился Ян. Он больше не мерцал, свечение его кожи погасло, он страдал и был занят теперь исключительно своим страданием. Терпеть боль этот надменный человек не умел.

Карл нагнулся, подобрал с земли меч – это был уже второй меч Яна, ставший его законной добычей, и повернулся к Павлу, спешившему оказать Яну помощь.

– Залоговое письмо, – напомнил Карл холодно.

Кузнец его понял и не стал возражать. Он быстро достал из кармана свернутый в трубочку пергамент, отдал Карлу и бросился помогать своему другу. Карл аккуратно положил свиток во внутренний карман камзола, который он так и не снял, подобрал свой плащ и пошел прочь. Он чувствовал страшное опустошение. Силы почти оставили его, и Карлу пришлось сделать огромное усилие, чтобы вернуться домой. В муниципальный сад он шел чуть меньше получаса. Возвращался он почти два часа, преодолевая искушение упасть на камни мостовой прямо там, где сейчас находился, и забыться мертвым сном. Упасть и заснуть, чтобы не помнить бархатистого мрака вечной ночи, в которой силой его проклятого воображения рождалась новая реальность.

Он все-таки дошел. Уже начинался рассвет, когда он вошел в свой дом. Дебора, завернутая в одеяло, с зажженной свечой в одной руке и тесаком для рубки дров в другой, стояла посередине кухни.

– Бренди, – прошептал Карл, оседая на пол. – Много бренди.

Перед его глазами уже сгущалась темнота.

– И не давай мне спать, – попросил он из последних сил. – Говори…

10

– Лей! – приказал Карл, склоняясь над бочкой на заднем дворе, и Дебора вылила ему на голову ведро холодной воды.

К сожалению, вода была не настолько холодна, как ему хотелось бы, но выбирать не приходилось.

– Еще, – попросил он, и Дебора опрокинула на него второе ведро.

Волна прохлады омыла уставший мозг Карла и, если не выдернула окончательно его сознание из трясины обессиливающего морока, как сделала бы это ледяная вода, то, во всяком случае, освежила, дав силы для следующего шага.

– Спасибо, – сказал Карл, выпрямляясь.

Вода лилась с него ручьями. Штаны и рубашка сразу стали мокрыми, и озноб робко прошелся своими тонкими холодными пальцами по позвоночнику.

– Иди, – сказал он Деборе, начиная стаскивать через голову рубашку. – Я буду… танцевать.

Мокрая рубашка полетела в сторону, и Карл взялся за пояс.

– Ты уверен? – осторожно спросила Дебора. – Я имею в виду, что ты… Ну, ты ведь только что…

– Был никакой, – усмехнулся Карл. – Ты права, но, если оставить все, как есть, будет только хуже. Иди, я буду танцевать голым.

– С каких это пор ты стал стеснительным, Карл? – усмехнулась Дебора.

– Оставайся, – пожал он плечами и стащил с себя прилипающие к коже штаны. – Только принеси мне, пожалуйста, меч и смотри на здоровье.

11

– И все-таки, тебе лучше остаться дома, – сказала Дебора, когда после завтрака он стал собираться в город. – Не знаю, что случилось ночью, но думаю, тебе стоило бы немного отдохнуть.

– Ерунда, – отмахнулся Карл. – Я уже в полном порядке.

«Ты в этом уверен?» – спросил он себя, еще не закончив отвечать Деборе, и вынужден был признать, что, скорее всего, права она, а не он. Но в том-то и дело, что, кто бы из них ни был прав, существовала еще одна правда, которую приходилось принимать в расчет. Карл не хотел ломать ритм. Разрушать гармонию повседневности не есть хорошо вообще, а нынче – и того хуже. Какая интрига закручивалась теперь в Семи Островах, оставалось для Карла пока неясным. Не то чтобы не было у него на этот счет предположений, но предположения потому так и называются, что не являются истинными ответами. А Карл не знал даже того, в одной интриге он увяз или в нескольких. В любом случае, кто-то – один или несколько неизвестных ему игроков – пригласил Карла на партию, забыв сообщить об этом ему самому, точно так же как и то, в какую именно игру они играют и каковы ее правила. И значит, единственное, чего он не мог себе позволить, это идти на поводу у событий. Везде, где только можно, следовало ломать рисунок выстраиваемой этими неизвестными игроками интриги. А самое простое, хотя иногда и нелегкое средство, которое всегда под рукой, – это вопреки всем обстоятельствам жить так, как если бы ровным счетом ничего не произошло.

– Ты же видишь, – сказал Карл встревоженной Деборе, – я в полном порядке: свеж и полон сил.

– Ты не спал ночь, – ответила Дебора, обмануть которую, после того что она видела на рассвете, было непросто.

– Я не спал много ночей, – усмехнулся Карл. – И знаешь, у меня бывали такие утра, когда мне предстояло драться не на жизнь, а на смерть, а не рисовать скучающих красоток.

12

Анна жила в маленьком особнячке на берегу узкого и извилистого пролива, разделявшего Вторую и Третью Сестер. Место здесь было довольно низкое и влажное, а в воздухе чувствовались запахи горячего металла и сгоревшего угля. Над арсеналом, находившимся всего в трех кварталах от дома Анны, поднимались дымы, а у причалов Арсенальной гавани стояли пузатые барки, по-видимому, привезшие во владения Кузнецов уголь и железную руду, медь и олово, древесину и свинец с континента. Народ на улицах выглядел более суровым и замкнутым, чем в других районах города, и общая атмосфера, царившая на улицах, больше соответствовала рабочему дню, чем, скажем, суета в квартале художников. Однако там, где жила дочь Кузнеца Анна, улицы были почти безлюдны, но зато они были чище и зеленее, чем вокруг арсенала.

13

– Итак, – Карл смотрел на Анну равнодушным взглядом мастера, не нуждающегося в заработке, но пришедшего к заказчику из одной лишь вежливости, – что бы вы хотели получить за свои деньги, госпожа Анна?

– А что вы можете предложить, мастер Карл? – Анна была насмешлива и даже иронична. Вернее, такой она желала перед Карлом предстать. На самом деле она была взволнована и, возможно, расстроена. Пожалуй, даже зла. Естественно, она пыталась скрыть свои чувства, но то ли из-за молодости и неопытности, то ли из-за живости своего характера надеть настоящую маску Анна не сумела. Все было видно, все скрытое проступало через напускную веселость и заемную иронию.

– Все! – вежливо улыбнулся Карл, которому этот необязательный визит был скучен и тягостен. Сегодня он с удовольствием просто остался бы дома.

Это старость? – с удивлением подумал он. – Или Судьба уже все за меня решила?

– Все! – повторил он вслух. – Все, что пожелаете, и даже больше того.

– Вот как? – В ее взгляде плясали всполохи далекого пожара. – Коварная колдунья?

– Колдунья? – переспросил Карл. – Еще нет, пожалуй.

– Что?! – Ее брови взлетели вверх, и гнев окрасил румянцем высокие скулы.

И с таким темпераментом ты пытаешься повелевать огнем? Карл был удивлен и, пожалуй, даже разочарован.

– Я не имел в виду ваши способности, моя госпожа, – сказал он примирительным тоном. – Я только отметил, что образ колдуньи еще не сформировался. Это пока не для вас.

Он поклонился.

Анна испытующе смотрела на него, пытаясь, видимо, понять, что он имел в виду на самом деле. Но этого он пока не знал и сам. Интуиция – капризный инструмент, пользоваться ею непросто. Порой она позволяет заметить то, что скрыто от разума и осознанного внимания, но повелевать интуицией невозможно.

– Тогда, – сказала она задумчиво, – может быть, портрет знатной дамы?

Сейчас она обидится на меня по-настоящему, решил Карл и сказал то, о чем поведало ему его чутье.

– Вы не дама, Анна, – сказал он ровным голосом. – Вам едва исполнилось шестнадцать, – пояснил он, видя, как гнев зажигает пламя в ее глазах.

– Ах, это! – Кажется, Анна искренне расстроилась, оценив свою оплошность.

– Не только, – улыбнулся Карл. – Вы ведь дочь крестьянина, Анна, не так ли?

– Откуда вы знаете? – Она не закричала, а напротив, понизила тон, но зато у Карла закололо в висках.

– А я и не знаю, – ответил он равнодушным тоном. – Я так вижу.

– У вас есть Дар? – Казалось, Анна напугана.

– Не в том смысле, который вы вкладываете в это слово, – покачал головой Карл. – Просто я художник. Это тоже дар, только это слово пишется с маленькой буквы.

– Вот как! – усмехнулась Анна, успевшая, похоже, быстро прийти в себя.

Боги! – понял вдруг Карл. – Так вот в чем дело! Она изменчива и непостоянна, как пламя…

– И что же, Карл, вы увидели еще?

– Не знаю, – пожал плечами Карл. – Обычно мое видение воплощается в рисунке, а не в словах. Но мы еще не решили, какой именно портрет вы хотите получить.

– Вы правы, – легко согласилась Анна. – Может быть, обнаженная красавица?

На самом деле позировать ему голой она не желала. Более того, Карл чувствовал, что сама мысль предстать перед ним обнаженной вызывает у Анны отвращение.

«Любопытно, – решил он. – Похоже, я был не прав, и этот визит может оказаться гораздо интереснее, чем можно было представить».

– Это не оригинально, поверьте, – сказал он вслух. – Знали бы вы, моя госпожа, у скольких знатных красавиц висят в потаенных местах такие вот портреты!

– И всех их рисовали вы?! – Она была потрясена, никак не меньше.

– Только некоторых, – успокоил Анну Карл. – Причем большинству даже не пришлось для этого обнажаться.

– Как это возможно? – Любопытство оказалось сильнее раздражения.

– Иногда я придумываю им такое тело, какое, на мой взгляд, они хотели бы иметь, – спокойно объяснил Карл. – А иногда мое воображение способно воссоздать природу, ведь наше тело есть лишь часть нас.

Надо признать, ответ Карла вряд ли можно было счесть исчерпывающим, но лучше ответить он не умел. Творение – неосознанный процесс.

– Тогда что? – Анна испытывала растерянность, и чувство это ей было неприятно.

– Если у вас нет никаких ясных пожеланий, – предложил он, – давайте начнем рисовать. Иногда наброски сами указывают на то, во что они могут превратиться.

– Хорошо, – согласилась Анна, хотя было очевидно, что сомнения ее не оставили. – Я должна стоять или мне можно сидеть?

– Постойте немного, если это вас не затруднит, – попросил Карл, раскладывая мольберт. – Потом вы сможете сесть в кресло или на стул, и я сделаю еще несколько набросков. Это возможно?

– Разумеется, – благосклонно кивнула Анна, вновь вошедшая в роль знатной дамы. – Если не возражаете, я обопрусь о стол или вот об этот пюпитр.

– Опирайтесь, – кивнул Карл, который уже начинал чувствовать дыхание божественного ветра. – Стойте так, чтобы вам было удобно.

Пока он закреплял лист, Анна успела перепробовать несколько разных мест, но в результате остановилась на самом первом предложении – встала около небольшого стола, опершись левой рукой на его восьмигранную столешницу.

– Благодарю вас, Анна, – сказал Карл рассеянно. – Постарайтесь не двигаться, я рисую быстро, и это не должно продлиться слишком долго.

На самом деле это были пустые слова, потому что ни время, ни желания Анны его больше не волновали. Там, где он находился сейчас, все это было несущественно.

14

Закончив работать, Карл быстро перебрал сделанные наброски и не удивился, обнаружив на последнем совсем не то, что должно было там быть. Этот последний рисунок он перевернул и оставил на мольберте, а остальные со сдержанным поклоном протянул Анне.

– Посмотрите, госпожа Анна, – сказал он и улыбнулся. – Возможно, рассмотрев эти наброски, вы сможете определиться с заказом.

Анна едва не выхватила листы из его рук. Ей потребовалось значительное усилие воли, чтобы остаться в рамках приличий, но Карл видел – она сгорает от нетерпения и любопытства.

– Спасибо, мастер Карл, – сказала она через минуту, отложив наконец в сторону первый лист. – Я знаю, что хороша собой, но вы сделали из меня настоящую красавицу.

– И нигде не погрешил против истины, – снова улыбнулся он.

– Допустим. – Она тоже улыбнулась и посмотрела на второй рисунок.

Краска почти мгновенно залила ее лицо, и она резко подняла взгляд на молча ожидавшего ее реакции Карла. В глазах ее светился гнев, но заговорила Анна ровным голосом.

– Что это значит? – спросила она.

– Что именно? – Карл подошел ближе и посмотрел на рисунок. – Вас что-то не устраивает? – спросил он, поднимая взгляд на Анну.

– Вы что, можете видеть сквозь платье? – Возмущение боролось в ней с любопытством.

– Я? – Карл в удивлении поднял бровь. – С чего вы взяли?

– Откуда же вы знаете, как я выгляжу… – Анна запнулась, подыскивая подходящее слово, – без него?

Она уже успокоилась. Любопытство победило гнев.

– А я и не знаю, – развел руками Карл. – Откуда же мне знать? Я лишь предполагаю.

– До такой степени, что даже все родинки на своих местах?! – усмехнулась она.

– Мне просто показалось, что они будут уместны именно там, где я их изобразил, – объяснил он.

– Допустим. – Она ему не поверила, но и доказательств обратного у нее не было.

Анна отложила второй лист и посмотрела на третий.

– Вы полагаете, что я ведьма? – спросила она еще через минуту.

– Почему вы так решили, Анна? – мягко поинтересовался Карл.

– Потому что только их сжигают на кострах… В Дарме, кажется, до сих пор?

Она смотрела на него без гнева и раздражения. Сейчас Карл видел в ее глазах только любопытство.

– Вы правы, – улыбнулся он. – В Дарме живут истинные варвары, но вы неправильно интерпретировали мой рисунок. Вы не горите, а живете в огне.

– Ах вот оно что! – Кажется, Анна удивилась еще больше. – Интересно.

Она вернулась к рисунку и несколько минут внимательно его изучала. Потом отложила в сторону и посмотрела на последний лист. Краска сошла с ее лица так же мгновенно, как несколькими минутами раньше залила его.

– Кто стоит за моим плечом? – тихо спросила Анна, не поднимая взгляда.

– Не знаю, – ответил Карл. – Но мне показалось, что он есть. Я не ошибся?

– Почему ты не убил Яна? – Голос ее был по-прежнему тих, но в нем чувствовалось огромное напряжение.

– А ты считаешь, что я должен был его убить? – спросил Карл, выделив интонацией слово «должен».

– Да. – Она все еще смотрела на рисунок.

– Значит, ты ошиблась, колдунья, – твердо сказал он в ответ. – Или увидела неправильно, или поняла увиденное неверно. Я не убью Яна.

Глава четвертая

День удачи

1

Покинув Анну, Карл уже знал, что будет делать дальше. Если ты атакован, то самое плохое, что может с тобой случиться, разумеется, кроме смерти и поражения, это превратиться в жертву. «Атакуй немедля», – говаривал в таких случаях маршал Гавриель. Он знал, что говорил, потому что именно так всегда и поступал. Вопрос, однако, заключался в том, что не всегда можно с определенностью сказать, кто должен быть атакован в ответ на произошедшее нападение. Впрочем, мир не без добрых людей, и славный кондотьер Гектор Нерис сказал как-то, что если не знаешь, куда бить, рази все, что движется, – авось и твой враг окажется под ударом.

Карл миновал одну улицу, потом другую по наитию, держа общее направление на восток, и, проплутав минут десять по пустынным в этот час улочкам и переулкам Кузнечной стороны, вышел в конце концов на широкую мощенную булыжником площадь перед Железным домом. Несмотря на столь многообещающее название, Великий Мастер клана Кузнецов жил в обычном дворце, окруженном высокой каменной стеной. Многочисленные деревья, росшие между этой стеной и самим зданием, не позволяли рассмотреть дворец в деталях, однако его фасад был хорошо виден с площади через широкие кованые ворота. Постояв пару минут на площади, Карл решил, что здание излишне тяжеловесно и неоригинально, хотя и роскошно. В целом дворец Игнатия Карлу не понравился, но это было неважно, так как жить в нем он не собирался.

Подойдя к воротам, Карл сдержанно поклонился молодому Кузнецу, несшему при них караул, и попросил передать Игнатию Кузнецу, что Карл Ругер из Линда желает его видеть по важному и неотложному делу. Он так и сказал – «Игнатий Кузнец», умышленно опустив титул Великого Мастера.

От этих слов Кузнец побледнел, но, надо отдать ему должное, это было единственное проявление удивления, граничащего с ужасом, который он, несомненно, испытал, должен был испытать. Смерив Карла быстрым оценивающим взглядом, караульный молча поклонился и, придерживая эфес меча левой рукой, поспешил к воротам и там позвонил в висевший сбоку колокольчик. Звук получился тихий, и вряд ли его можно было услышать уже в десяти – пятнадцати шагах от ворот. Однако колокольчик был, по-видимому, не простой, потому что не прошло и пяти минут, как из маленькой дверцы в стене дворца появился другой вооруженный Кузнец и, приблизившись к воротам, спросил Карла, что тому угодно. Выслушав ответ, он тоже удивился, но, подумав, все-таки пригласил Карла пройти во дворец. Ворота бесшумно открылись, вернее, приоткрылись, и Карл прошел на территорию резиденции. Еще через пять минут он находился уже в приемной зале дворца и повторял свое странное послание некоему полноватому Кузнецу, наделенному, судя по всему, особыми полномочиями.

– Передайте, мой друг, его милости, – Карл добродушно улыбнулся, – что, если он болен или умер и поэтому не может принять меня немедленно, в следующий раз ему придется умолять меня о встрече, стоя под моей дверью. Это все.

Кузнец, казалось, не удивился, услышав более чем неуместные в этих стенах слова. Он только сдержанно кивнул в знак того, что услышал, и, попросив: «Подождите меня, пожалуйста, здесь, мастер Карл», – быстро скрылся за плотно закрытыми дверями, ведущими куда-то в глубину резиденции, и Карл остался в приемной один.

Он огляделся, выбрал кресло, из которого мог видеть все двери сразу, и, устроившись в нем, раскурил трубку. Приемный зал был высок и просторен, пол каменный, а стены и потолок расписаны фресками. Помещение показалось Карлу очень старым, доставшимся относительно новому зданию от прежнего, построенного тогда, когда применялась совсем иная техника каменной кладки, то есть не менее чем три века назад. Каменные плиты полов кое-где стерлись, а некоторые из них потрескались. Трещины, иногда весьма основательные, виднелись и на фресках, темных от времени и свечной копоти. Краски на них потускнели и выцвели, но сюжеты росписей были весьма любопытны, а мастерство художников, которые здесь когда-то работали, впечатляло, даже несмотря на нынешнее состояние их творений.

Стена, которую Карл сейчас видеть не мог, так как она находилась за его спиной, предлагала вполне ожидаемый в цитадели Кузнецов сюжет: горящие горны, молотобойцы и мастера, застигнутые взглядом художника в момент наивысшего напряжения и упоения созидательным трудом, инструменты и оружие, горячий металл и, естественно, огонь. Огня на фреске было много. Все это Карл успел рассмотреть, едва войдя в зал. Теперь, сидя в кресле и неторопливо покуривая трубку, он изучал другие фрески.

Слева от него была роспись на сюжет песни о Большой Рыбе. Разбеленные цвета, лаконичная, намеренно упрощенная до крайности техника, которой пользовался художник, простая, несколько статичная композиция и характерная вытянутость тел изображенных на фреске людей однозначно указывали на авторство Николая из Фары. Кроме того, это была единственная здесь роспись по сухой штукатурке, сделанная красками, затертыми на известковом молоке. Карлу приходилось уже видеть фрески Николая, и, хотя он не любил стиль упрощенцев, все-таки отдавал должное мастерству уроженца загорской Фары. Чего Карл прежде не знал, так это того, что однажды странствия – а мастер Николай из Фары странствовал всю жизнь – завели художника, жившего более трех веков назад, так далеко от дома.

На противоположной стене и на потолке были изображены сюжеты, взятые из времен Наместнической войны. Писал их один и тот же не известный Карлу художник, одинаково хорошо умевший изображать людей и животных. Здесь главенствовал рисунок, а не живописные приемы, хотя Карл и догадывался, что в своем первозданном виде эти фрески могли порадовать знатока и яркостью красок, и выверенным колоритом, что для тех времен, когда создавались эти картины, было редкостью. Намек на плавные переходы полутонов можно было увидеть и сейчас, но о многом все-таки приходилось только догадываться.

Но больше всего заинтересовала Карла фреска, расположенная прямо напротив него. Дело тут было и в сюжете, и в способе, которым его разрешил молодой Василий Вастион. Насчет того, что это была рука Вастиона, никаких сомнений зрителю не оставил сам Василий. Как и на всех других своих фресках, художник и здесь умудрился вписать в оригинальную композицию свой автопортрет. Причем молодой златокудрый воин без шлема – с характерным лицом поморца Василия – стоял, повернувшись к зрителю лицом, так близко к фокусу композиции, как только было возможно. Но дело было не в этом.

Тема Последней Битвы была популярна не только во времена Василия. Писали ее и до, и после него, и сам Карл дважды получал заказы на фрески на этот именно сюжет, но оба раза, подумав хорошенько, отказывался. Дело в том, что Война Гордости случилась – если случилась вообще – так давно, что память о тех временах давно стерлась, как стираются старые монеты, продолжающие ходить по рукам больше отмеренного им природой срока. Что произошло тогда и как все это происходило, не помнил уже никто. В сущности, это была сказка, туманный миф, и это обстоятельство, казалось бы, должно было радовать художника, так как открывало простор воображению. Но, с другой стороны, война людей и темного воинства прочно вросла в плоть всех без исключения этических и мировоззренческих концепций, существующих в мире людей на протяжении всей писаной истории. Впрочем, и сама эта история покоилась на фундаменте выигранной однажды людьми войны. Слова выражали идею Войны Гордости просто и величаво, но, если отбросить поэтическую шелуху, все, что знали об этой войне люди, было несложно сформулировать всего парой фраз. На заре истории произошла война между людьми и нелюдями. Обе стороны отчаянно сражались за право владеть миром и, значит, за полное уничтожение врага. Последнее, впрочем, скорее всего, относилось только к людям. В дошедшем предании вроде бы содержался намек на то, что нелюди не ставили перед собой цели поголовного истребления рода людского. Но, как заметил по этому поводу Иннокентий Мальца, рабство хуже смерти и позорнее поражения. В любом случае, со временем идея борьбы за выживание получила воплощение в теме борьбы Добра со Злом, Сил Света и Сил Тьмы, и соответственно сюжет Последней Битвы был широко востребован. Однако отсутствие сколько-нибудь достоверных данных о том, где и когда произошло последнее решительное сражение двух армий, как выглядели нелюди и как были одеты и вооружены люди, привело к тому, что люди на картинах соответствовали представлениям художников об историческом прошлом, а нелюди всегда изображались монстрами и чудовищами. Карлу это всегда казалось слишком упрощенным решением темы, и упражняться в беспочвенных фантазиях ему было скучно.

Однако Вастион смог его удивить. Во-первых, он изобразил ночное сражение, создав два соперничающих световых центра: полную луну, освещающую поле боя из правого верхнего угла фрески желтовато-серебряным призрачным светом, и факел красно-желтого пламени, взметнувшегося над горящим деревом, расположенным на заднем плане в центре. Во-вторых, он сместил композиционный центр росписи в левый нижний угол, где стоял вождь людей и первый царь Даниил, что породило эффект пространственного конфликта тьмы и света. Тьма буквально нависала над относительно хорошо освещенными людьми, а игра света на их лицах и фигурах доводила драматизм противостояния до кульминации. И наконец, Вастион, изумительно тонко сыграв на световых контрастах, окутал нелюдей покровом мрака, лишив каких-либо реалистичных черт. Сюжет от этого только выиграл, а сила эмоционального воздействия возросла.

Рассматривать эту фреску можно было долго, но вскоре Карла прервали, сообщив, что Великий Мастер готов его принять.

Как жаль, что увидеть все это теперь могу один лишь я, подумал Карл вставая. Да и я, будь на то моя воля, еще посидел бы тут и посмотрел.

Однако сетовать было бесполезно, ведь он пришел сюда за другим. И уже через несколько минут Карл входил в просторный кабинет, обшитый панелями орехового дерева, где его ждал Игнатий Кузнец. Великий Мастер сидел в кресле у горящего камина и смотрел на Карла тяжелым взглядом исподлобья. Было очевидно, что визитом Карла он недоволен, однако кресло для гостя было приготовлено.

– Значит, мне придется скрестись в твою дверь? – спросил Игнатий вместо приветствия.

– Как знать, – усмехнулся Карл, проходя ко второму креслу. – Кто может знать, что с ним случится завтра?

– Угрожаешь? – Старик явно был зол и… напуган?

Похоже, что так, – решил Карл и сел напротив Великого Мастера.

– Предупреждаю, – объяснил он. – Или у меня есть повод тебе угрожать?

– У тебя нет повода, – буркнул Игнатий и откинулся на спинку кресла. – Чего ты хочешь?

– Задать несколько вопросов, – снова усмехнулся Карл. – И дать несколько ответов.

– Спрашивай, – устало разрешил Игнатий, по-прежнему не обращавший внимания на то, что Карл обращается к нему на «ты».

– Кому нужен мой меч? – спросил Карл.

– А сколько они тебе предложили? – поинтересовался Игнатий. – И кто к тебе приходил?

– Ко мне приходил нотариус Павел Гримм, – объяснил Карл. – Последняя цена – пока я не закрыл перед ним дверь, – четыре тысячи королевских марок.

– Сколько времени он торговался? – Казалось, Игнатий ожил. Тема его неожиданно заинтересовала.

– Минут десять, я думаю, – пожал плечами Карл.

– Значит, никак не менее десяти тысяч, – кивнул старик. – Они готовы были заплатить большие деньги.

– Кто? – вернулся к своему вопросу Карл.

– Эфраим или Даниил, – твердо ответил Игнатий.

– Кто они такие? – Карл этих имен еще не слышал.

– Эфраим – сенешаль князя, – объяснил Игнатий. – Но это не князь, а он сам, если, конечно, это он. Эфраим Гордец уже давно играет в собственные игры.

– Гордец? – переспросил Карл. – Ты назвал его Гордецом, почему?

– Потому что раньше его звали Горец, но уже лет десять, как никто его Горцем не зовет. Все называют Гордецом. – Старик был удивлен вниманием Карла к такой, в сущности, незначительной детали, как прозвище незнакомого Карлу человека.

– А как полагаешь, Игнатий, – Карла Эфраим Гордец действительно заинтересовал, и на то имелись веские причины, – как может звучать сокращение от имени Эфраим?

– Не знаю, – пожал плечами Великий Мастер. – Наверное, Эфи или Эф.

– Вот и я тоже думаю, что Эф, – кивнул Карл. – Ну да пусть себе откликается хоть на свист. Кто второй?

– Даниил, – сказал Игнатий. – Филолог.

– Спасибо, – сдержанно поклонился Карл. – Тогда второй вопрос. Кто стоит за плечом Анны?

– Оставил бы ты девочку в покое, Карл, – раздраженно ответил Игнатий, настроение которого снова испортилось.

– Оставлю, – пообещал Карл. – Позже. А пока ты не ответил на мой вопрос.

– Ян. – Чувствовалось, что говорить этого Игнатию не хотелось.

– Спасибо, – снова кивнул Карл. – А что у нас происходит с тоскующим оборотнем?

– Вот ты и узнай, – отрезал Игнатий. – А я не знаю!

– Ну не знаешь так не знаешь, – легко согласился Карл. – Я задал три вопроса, ты ответил. Теперь моя очередь отвечать.

При этих словах Игнатий как будто даже сжался, хотя угрозы в голосе Карла и не было.

– Не знаю, чего хочешь ты, – холодно улыбнулся Карл, – но зато хорошо знаю, чего хочу я. У меня нет желания убивать Яна, Игнатий, и, значит, я его не убью. А цена его меча нынче шесть тысяч золотых, и продам я его только тебе. Это два ответа. Теперь третий. Я буду делать то, что сочту нужным. Ты можешь быть этим недоволен. Это твое право, но мое право предупредить. Не надо мне мешать.

2

На княжеской земле Карл нашел небольшой кабачок, опрятный и тихий, сел за стол у открытого окна, через которое был виден большой кусок сонной в это время дня улицы, попросил хозяина принести ему яблочный бренди и орехи и раскурил трубку. Напряжение ночи отступило, душа успокоилась, и голова окончательно прояснилась. Карл выпустил дым и взял со стола терракотовый стаканчик с бренди.

«Итак, – сказал он себе, – пришло время проверить, не так ли?»

Он нарочито неторопливо опустил руку в карман камзола, достал сложенный вчетверо лист бумаги и так же медленно его развернул. Белая поверхность листа была испещрена множеством хаотичных серых линий, но, если присмотреться, в центре отчетливо виден нарисованный несколькими небрежными штрихами меч. И это не просто меч, а его собственный меч. Ошибиться в этом было невозможно. Карл положил свободную руку на эфес меча и перевел на него взгляд.

«Ну, – спросил он Убивца, – и что же с тобой не так? Ведь не реликвии же они взялись собирать?»

Это был еще один вопрос, который Карлу очень хотелось задать Великому Мастеру, но его он, естественно, не задал. Те, кто хочет получить меч, знают, зачем он им нужен. Возможно, об этом знает и старик Игнатий, но спросить его, значит показать, что единственный, кто находится в неведении, это сам Карл. Поэтому делать этого не следует.

Карл смотрел на меч, а память, как радушный хозяин, уже распахивала двери и зажигала свечи, чтобы осветить самые дальние уголки. Но что ему было там искать?

София

Она зарезала его той же ночью. По-видимому, это случилось между двумя и тремя часами после полуночи, когда утомленный длившимся восемь часов подряд безумием Карл все-таки заснул. Вот тогда она и вонзила ему под левую лопатку длинный треугольный стилет. От резкой боли он проснулся. У него хватило сил понять, что произошло, и вскинуться с постели, на которой он лежал ничком, заснув в случайной позе, в которой застала его мгновенно обрушившаяся усталость. Возможно, впрочем, хотя проверить это предположение было бы сложно, она его чем-то опоила, но вкуса яда он не почувствовал, что было странно. Гипотез могло быть всего две: или у нее имелся сок сребролиста, что было невероятно, или он сам, утомленный любовью и мучимый жаждой, уже не слышал голоса своих чувств. Однако, как ни суди, а случилось то, что случилось. Он заснул и не почувствовал опасности до того самого момента, когда острый, как шило сапожника, клинок вошел в его спину, метя в ровно бьющееся сердце. Тогда он проснулся, но только для того, чтобы увидеть бледное лицо Софии и ее огромные черные глаза, упасть с кровати и потерять сознание.

Он очнулся от холода. Тело закоченело, и неспроста. Когда Карл открыл глаза, то первое, что увидел, был снег, покрывавший пожухлую зимнюю траву. Голова была тяжелой, и мысли – тягучими и неповоротливыми, но все-таки он вспомнил, что теперь на самом деле зима, а подняв выстуженную холодным ветром голову, увидел, что лежит в придорожных кустах у тракта, который, вероятнее всего, являлся дорогой на Сырь. По его ощущениям, уже наступило утро, и солнце, которое невозможно было рассмотреть на низком, обложенном снежными тучами небе, стояло достаточно высоко. Дул ветер, шевеливший голыми ветвями деревьев и несший по дороге снежную пыль. Дорога была пуста, только оттуда, куда смотрел Карл, приближались несколько всадников. Карл не смог их рассмотреть – то ли глаза видели плохо, то ли люди были еще далеко, – но он смог понять, что это его последний шанс, и, сделав невероятное усилие, пополз к дороге. По пути он узнал, что такое боль и немощь, и еще оказалось, что он раздет до нитки. По-видимому, его вывезли из замка и выбросили здесь люди Софии, прямо так, как был: голым и с кинжалом в спине.

Когда Карл добрался до тракта, всадники подъехали уже близко, и он смог их рассмотреть. Это были наемники-убру. Подъехав к нему, они остановились, разглядывая Карла, но не предполагая ему помогать. А он, зная, что так и будет, потому что в характере убру не ждать помощи от кого-либо, кроме своих, и, соответственно, не оказывать ее чужим, если помощь не записана в контракте, поднял к ним лицо и уже действительно из последних сил начал читать молитву:

– Благословен ты, Господин мой, Господь наш и Царь мира…

Его голос был слаб, но они его услышали и поняли. Последнее, что он запомнил, перед тем как снова потерять сознание, были сильные руки убру, поднимающие его со стылой земли.

3

Бренди закончился. Трубка погасла. А солнце, судя по теням, перевалило через вторую послеполуденную отметку. Вероятно, ему следовало поесть, но Карл не ощущал пока потребности в еде. Он аккуратно выложил на стол семь медяков и покинул кабачок с твердым намерением нанести визит князю Семиону. В конце концов, до дома, где его ждала Дебора, с четверть часа ходьбы, а замок князя находился всего в двух улицах к северу.

Улицы в этой части города были прямыми, и на них отсутствовали сточные канавы. Хорошо пахло горячим хлебом и какими-то незнакомыми цветами. Карл шел по ровно пригнанной брусчатке мостовой и думал о том, что день получился гораздо более удачным, чем можно было надеяться еще утром. И у него самого теперь появилось чувство удачи, которое редко обманывало, хотя полагаться на него всецело Карл не привык.

Он уже был близок к цели своего короткого путешествия, когда, свернув за угол, увидел вывеску «Иван Фальх. Книги и гравюры». Перед лавкой Фальха стояла тележка с запряженным в нее мулом, дверь в дом была распахнута, и два паренька перетаскивали из тележки в лавку тяжелые – судя по тому, как напрягались парни, – закутанные в дерюгу тюки.

«Книги? – спросил себя Карл. – Почему бы и нет?»

Он остановился и, задумчиво глядя на вывеску, стал набивать трубку.

«Князь подождет», – решил, наконец, Карл и, раскурив трубку, пошел посмотреть, какие чудеса скрыты в лавке Ивана Фальха.

В просторной комнате, заставленной столами, на которых лежали стопки книг, гравюры и карты, приятно пахло бумажной пылью и старой кожей. Книги здесь были везде, но прежде всего в шкафах, расставленных вдоль стен, что казалось необычным, так как книжные шкафы только-только начали входить в обиход на крайнем востоке, а эти выглядели очень старыми, такими же старыми, как и вся прочая мебель в лавке. Старым оказался и Иван Фальх. Хозяин лавки стоял сейчас над одной из принесенных с улицы кип. Как и следовало ожидать, под грубой дерюгой оказались все те же книги. Фальх стоял, держа в зубах дымящуюся трубку и сжимая в правой руке нож. Ножом он, по-видимому, только что распорол дерюжный чехол и теперь наслаждался видом аккуратно сложенных перед ним фолиантов. Наслаждение, сходное с переживаниями сластолюбца, ласкающего юную любовницу, было отчетливо написано на его лице, и Карл решил, что пришел в нужное место в правильное время. Человек, который умеет так смотреть на книги, несомненно, в них и разбирается. А поступление нового товара способно иногда удивить чудесными находками и видавшего виды знатока.

Кроме хозяина в лавке находились еще три посетителя. У стола, придвинутого к открытому окну, стоял какой-то немолодой Садовник и перелистывал пергаментные страницы большого и тяжелого на вид фолианта. Насколько мог видеть Карл, на желтоватых листах пергамента, заполненных ровными строчками черных и золотых букв, имелись и многочисленные цветные миниатюры, изображавшие цветы и растения. На нового посетителя Садовник, всецело поглощенный изучением книги, внимания не обратил.

В центре торгового зала широкоплечий крепкий мужчина – по всем признакам моряк из Во – рассматривал старые гравированные карты, разложенные на большом круглом столе. Когда Карл вошел, он на секунду оторвался от своего занятия и поднял на Карла взгляд прищуренных, по морской привычке, карих глаз, но тут же вернулся к своим картам. Третий посетитель, совсем молодой парень в дорогом плаще из лилового шелка, в нерешительности топтался у книжного шкафа, стоящего у дальней стены. У Филолога, по-видимому, разбегались глаза при виде собранных там сокровищ, и он ни на чем не мог остановить свой выбор. И уж тем более он был не в состоянии обратить внимание на такую мелочь, как новый человек, зашедший в книжную лавку.

Карл неторопливо подошел к хозяину и, вежливо поздоровавшись, посмотрел на разложенные у их ног книги. Верхняя книга в первой стопке – не слишком большая, но зато очень толстая – называлась «Наместническая война и основание великих городов северного побережья, с комментариями и рассуждениями о пользе морской торговли, развитии и процветании ремесел и свободной коммерции в несвободном мире. Сочинение достославного Леона из Ру, кавалера и полномочного министра». О такой книге Карл никогда не слышал, но, что бы ни было в ней написано, она стоила тех денег, которые Фальх мог за нее запросить, а Карл был готов заплатить, потому что ее написал Мышонок. А вот о второй книге Карл не только слышал, он даже несколько раз держал ее в руках, хотя это и очень редкая книга.

– С вашего позволения, – сказал он, наклоняясь и беря в руки трактат Августа Шорника «Славные мечи».

О да, это уже как минимум третий раз он держал ее в руках. Но как-то так вышло, что Карл ни разу эту книгу не открывал. Не складывалось как-то или, наоборот, так складывалось.

Значит, пришло время, решил он и раскрыл книгу.

Глаза побежали по строчкам и…

– Рассказ седьмой, – прочел он. – Убивец, меч-шпага маршала Гавриеля Меча.

«Случайность? – подумал Карл отрешенно. – Или кто-то взялся мне ворожить?»

– Я беру обе книги, – сказал он хозяину. – Эту и вот эту, о Наместнической войне. Сколько вы за них хотите, мастер Иван?

Старик смерил его оценивающим взглядом, но ничего по поводу столь быстрого, а значит, несколько легкомысленного выбора не сказал. Он посмотрел на книги, пожевал нижнюю губу и, пожав плечами, запросил восемнадцать золотых. Карл не стал торговаться, он достал кошелек, отсчитал восемнадцать марок, добавил немного меди и попросил, чтобы мастер Иван послал кого-нибудь отнести покупки художника Карла Ругера в дом Хромого Плотника, что на Льняной улице. Хозяин заверил Карла, что не пройдет и часа, как книги будут на месте. Карл поклонился и направился к выходу, чувствуя на себе скрестившиеся взгляды войянского моряка и хозяина книжной лавки, но не показывая вида, что знает об их внимании к своей особе. По пути он только на минуту задержался рядом с Филологом, выбравшим, наконец, что-то в огромном шкафу и уже начавшим это что-то, толстое, в дорогом золоченом переплете, читать. Но почитать спокойно Карл ему не дал.

– Прошу прощения, мастер, – сказал Карл, тронув юношу за плечо. – Но у меня к вам маленькая просьба.

Юноша вздрогнул от неожиданности и непонимающе посмотрел на Карла.

– Передайте, пожалуйста, сообщение для Даниила Филолога, что известный ему Карл Ругер из Линда желал бы с ним поговорить.

4

Князь Карла, естественно, не принял. Княгиня Клавдия тоже. Время было неурочное, да и кто он такай, Карл Ругер, чтобы сильные мира сего меняли из-за него свои планы. Чего-то в этом роде Карл, в принципе, и ожидал, но одновременно ему казалось уместным и правильным навестить резиденцию князя и напомнить, что он готов выполнить данное князю обещание и написать портрет княгини. По правде говоря, Карл был должником Семиона, поскольку не в последнюю очередь благодаря доброй воле князя уже три дня жил в Сдоме не как раб города, а как вольный художник. Впрочем, имелись у Карла и другие соображения. Князь показался ему человеком прямым и порядочным, насколько вообще может быть порядочным пусть и номинальный, но все-таки хозяин такого города, как Семь Островов. Но, с другой стороны, врагами не рождаются, ими становятся, и такую гипотезу без проверки сбрасывать со счетов не следовало. Даже то, что князь не поспешил его принять, еще ни о чем не говорило, хотя и свидетельствовало скорее в пользу князя и княгини, чем наоборот.

Погуляв с полчаса по приемным залам, где стояли и сидели группами или неторопливо прогуливались парами и в одиночку придворные, Карл передал свое послание одному из секретарей княгини и пошел прочь. Делать в замке ему было более нечего. Однако тут же выяснилось, что даже такой случайный визит, как этот, мог принести неожиданные и странные плоды. Карл выходил из дворца, а навстречу ему по лестнице поднимался высокий грузный мужчина, роскошная одежда которого – черный бархат, расшитый серебром и брильянтами, белоснежные кружева – и немалая свита указывали на его высокое положение.

Их взгляды встретились, и вельможа сбился с шага, а Карл удивленно поднял бровь.

«Выходит, я не ошибся, – покачал он мысленно головой, проходя мимо сенешаля Эфраима Гордеца. – Уменьшительное от Эфраим не только Эфи, но и Эф».

5

– Тут приходил мальчик. – Сейчас глаза Деборы опять были голубыми. – Он принес книги…

Она выглядела озабоченной, но вряд ли ее настроение было связано с купленными Карлом книгами. Судя по тому, как она на него смотрела, Дебора пыталась понять, не угодил ли Карл в еще большие неприятности, чем те, которые случились прошедшей ночью.

– Не волнуйся, женщина, – усмехнулся Карл, снова любуясь ее губами. – День прошел благополучно. Я чувствую себя превосходно и после обеда намерен тебя все-таки нарисовать.

Он увидел, как возмущение мгновенно вытемнило ее прозрачные глаза, превратив из голубых в темно-синие, и улыбнулся.

– Один раз не вышло. Что с того? – Он пожал плечами и снова улыбнулся. – Может быть, получится на этот раз?

– Или опять вспомнишь кого-нибудь… – По-видимому, история с Карлой задела ее сильнее, чем он думал.

– Или вспомню, – согласился Карл, рассматривая ее нежную шею и подбородок. – А кстати, где тот рисунок?

Он вдруг вспомнил, как замерло острие его меча, едва не коснувшись этой стремительно краснеющей сейчас кожи.

– Я не трогаю твоих рисунков!

Гнев уже овладел Деборой, и Карл должен был признать, что ради этого стоило злить ее постоянно. Она очень хороша, его рабыня Дебора, но в гневе она прекрасна. Гнев, судя по всему, был той эмоцией, которая превращала сдержанную, даже замкнутую женщину в…

«В кого?» – спросил он себя, пока еще был в состоянии думать о чем-нибудь, кроме того как она прекрасна.

Шагнув к Деборе, он коснулся кончиками пальцев ее щеки, и огонь, бушевавший в ней, мгновенно перекинулся на него. Карл вздрогнул, но «боль», которую несло это пламя, была такой болью, ради которой совершаются самые великие подвиги и самые гнусные преступления.

– Что?.. – Голос Деборы вдруг стал хриплым. – Но…

Его пальцы скользили уже по ее горлу, подбираясь к высокому вороту темно-коричневого платья.

– Карл! – то ли хриплый стон, то ли вопль тоскующей души. – Карл, я… луковый суп… и бара…

– К демонам баранину, – сказал он, обнимая ее и привлекая к себе. – Одно из двух, женщина: я буду тебя или рисовать, или любить!

Их губы почти соприкасались, и он уже пил ее дыхание, сводившее его с ума сильнее, чем самые крепкие вина, и глаза, темно-синие глаза Деборы, были прямо перед ним, как вселенная, как ночное небо, распахнувшееся перед взором звездочета.

– Ты можешь нарисовать меня и потом, – тихо сказала она, и он почувствовал вкус ее губ.

6

– Кажется, ты что-то говорила о баранине, – задумчиво сказал Карл, поднимаясь на локте и заглядывая в глаза лежавшей рядом Деборы. – Или это был только сон?

– Считай это сном, – улыбнулась она. – Если я не сняла котел с огня, то…

– Ты сняла, – уверенно заявил Карл и тоже улыбнулся.

– Откуда ты знаешь?

– Мы бы давно услышали запах горелого мяса, – объяснил он. – И боюсь, это было бы наше мясо.

– Теперь ты хочешь есть. – В ее тоне слышалось осуждение.

– Желания, – вздохнул он, кладя левую руку ей на грудь, – что они такое? Темные рыбы в мутной воде. Никогда не знаешь, какая рыба оставила след.

– Мой господин – философ? – Ее глаза, снова ставшие серыми, смеялись, но в них уже клубился туман светлого безумия.

– Твой господин, Дебора, – убийца, – улыбнулся Карл, лаская ее живот. – Он убивает одно желание, чтобы дать жизнь другому.

– Ты захотел меня еще там, на тракте?

«На тракте? – удивился про себя Карл. – На каком тракте?»

Но ветер страсти уже гасил огни разума, и туман, клубившийся в ее глазах, поглотил и его самого, и его мысли. Остались чувства, сладкий огонь, бушующий в крови, и жаркое дыхание желания, способное – пусть на миг! – осушить болота повседневности.

7

Баранина, тушенная с чесноком и сливами, луковый суп, козий сыр в оливковом масле, орехи Афары, похожие на высушенный человеческий мозг, красный изюм из Сагды и маслянисто-желтая курага из Мерва, и еще лепешки из пшеничной муки с затаром, и крепкое, густое и черное, как ночь, войянское вино, и медовые коврижки… Обед, который по времени скорее являлся поздним ужином, удался Деборе на славу. Карл ел с аппетитом, смакуя каждый кусок и каждый глоток. Он наслаждался разнообразием вкусов и запахов, среди которых встречались и весьма необычные, но едва ли не больше – живописным видом всех этих яств, который почти пробудил в нем желание написать натюрморт. Впрочем, вероятность такого исхода была крайне мала. Карл всегда был прежде всего портретистом, хотя, боги свидетели, ему приходилось писать и батальные сцены и пейзажи, но вот натюрмортов он, кажется, не писал никогда, если не считать тот единственный случай, когда он нарисовал кинжал капитана Гавриила Книжника, воткнутый в кусок запеченного на углях мяса.

Воспоминание о той давней истории, о серой бумаге, на которой он рисовал, о горячем мясе, по которому стекал растопленный жир, и о булатном, украшенном чернью клинке Книжника отвлекло его мысли от беседы, которую Карл вел с сидевшей напротив него женщиной, и он пропустил последнюю реплику Деборы.

– Что? – переспросил он и встретил удивленный взгляд ее серых глаз.

Дебора была искренне удивлена. Видимо, она успела привыкнуть к тому, что Карл никогда не переспрашивает, потому что слышит все и всегда, даже тогда, когда бывает занят чем-то другим.

Карл спокойно встретил ее взгляд, пожал плечами, как бы отстраняя упреки в невнимательности, и еще раз посмотрел на Дебору. Ошибки не было. У сидевшей напротив него женщины исчезло золотое свечение волос. Сейчас она была темно-русой.

– Какого цвета у тебя волосы, Дебора? – мягко спросил он, с интересом ожидая ее ответа.

– Волосы? – удивилась Дебора.

– Да, – кивнул Карл, решивший, что серые глаза и темно-русые волосы делают Дебору еще красивее. – Волосы. Мне казалось, что они у тебя цвета зрелой пшеницы, но сейчас они русые.

– Что ты говоришь? – В ее голосе отчетливо слышался испуг. – Русые?

Она вскочила со стула и стремительно бросилась наверх, где в их комнате на стене висело маленькое, вставленное в бронзовую раму зеркало. А Карл проводил ее взглядом и вернулся к трапезе.

Деборы не было довольно долго. Карл успел съесть все, что смог вместить его пустой желудок, выкурил трубку и допивал уже третий стакан вина, когда женщина наконец вернулась к столу. Она спустилась по лестнице, и пламя свечей сразу же заиграло бликами в золоте ее волос, но в прозрачных голубых глазах Деборы, смотревших теперь на Карла, все еще жил испуг.

– Ты меня напугал, – сказала она, садясь на свой стул.

– Прости, – улыбнулся Карл. – Вероятно, мне показалось. А кстати, что ты там говорила про тракт?

Смена темы разговора Дебору, очевидно, обрадовала, и она с готовностью ответила на его вопрос.

– Там, на тракте, – робко улыбнулась она, – мне показалось, что ты смотришь на меня… с вожделением.

– На каком тракте? – Карл нахмурился, пытаясь понять, о чем она говорит.

– На Чумном тракте, – растерянно объяснила Дебора. – Я ехала в фургоне, а ты шел пешком. Ты посмотрел на меня… и улыбнулся.

– Улыбнулся, – повторил за нею Карл и вспомнил дорогу, фургон и девушку с золотыми волосами. – Да, конечно. Тракт. Да.

Он задумчиво посмотрел на пламя свечи, удивляясь тому, как мог забыть их первую встречу, которая и произошла-то – всего ничего – несколько дней назад.

– Да, – повторил он, и в этот момент кто-то постучал в дверь. Стук был негромкий, деликатный, но в то же время настойчивый.

– Кто это? – удивленно подняла брови Дебора. – Ты кого-то ждешь?

– Нет, – покачал головой Карл. – Но просто так люди в это время в дверь не стучат.

Он встал из-за стола, взял свечу и пошел открывать дверь.

На пороге его дома стоял незнакомец, в котором Карл, несмотря на скудный свет и мимолетную встречу, все-таки узнал давешнего моряка из книжной лавки.

– Прошу прощения за поздний визит, мастер, – сказал моряк низким хриплым голосом. Чувствовалось, что ему неловко беспокоить незнакомого человека в столь поздний час.

– Да, время и в самом деле для визитов неподходящее, – согласился с незнакомцем Карл. – Мы знакомы?

– Не думаю, – отрицательно покачал головой моряк. – Я капитан Нестор Григ из Во, а вы Карл Ругер – ведь так?

– Так, – согласился Карл, гадая, какая еще история начинает разворачиваться сейчас на пороге его нового дома.

– Я заходил к вам пару раз до заката, – извиняющимся тоном объяснил капитан Нестор. – Но дверь никто не открыл.

– И тогда вы решили зайти ночью, – усмехнулся Карл. – Что ж, вполне здравая мысль.

– Все дело во времени, – пожал плечами моряк. – Я не могу задерживаться в порту дольше, чем надо, чтобы выгрузить одни товары и загрузить другие.

– Какое же дело привело вас ко мне, капитан Нестор? – Человек этот начинал Карлу нравиться.

– Видите ли, мастер Карл, один человек из Флоры просил меня найти другого человека – художника, которого зовут «Карл Ругер из Линда».

Вот как! Карл был искренне удивлен. Впрочем, на дороге длиною в жизнь встречается множество людей. Почему бы кому-то из них и в самом деле не захотеть увидеться еще раз?

– Продолжайте, – предложил он капитану вслух.

– Вам знакомо имя Людо Табачника? – спросил Нестор.

– Так он еще жив?! – Карл был приятно удивлен.

– Вполне, – заверил его Нестор. – Он просил передать вам это, если, конечно, вы это вы и я вас найду. – С этими словами капитан Нестор достал из кармана куртки маленький свиток и передал его Карлу.

– Проходите, мастер Нестор, – предложил Карл, принимая послание, и посторонился, пропуская капитана в дом.

Капитан Григ вошел, поклонился Деборе и остановился в нерешительности.

– Дебора, угости капитана вином, – попросил Карл, закрывая дверь. – Знакомьтесь, капитан, это Дебора. А это капитан Григ. Садитесь, капитан.

Теперь Карл мог рассмотреть письмо. Это был пергаментный свиток с печатью из красного воска. Свиток пообтерся, да и оттиск единорога на печати был уже едва виден. По-видимому, письмо довольно долго путешествовало вместе с капитаном Григом в поисках адресата. Сорвав печать, Карл развернул пергамент и прочел короткое послание, ради которого Нестор Григ разыскивал его по всем морям:

«Здравствуй, Карл.

Если это ты, на что я надеюсь со всем трепетом души, на какой способна эта старая тварь, приезжай во Флору. Податель сего доставит тебя так быстро, как сможет, даже если ему придется выбросить за борт весь груз и половину экипажа. Приезжай! Тучи сгущаются, и нет руки, способной двинуть войска в бой. Приезжай, Карл! Заклинаю тебя старой дружбой и твоей честью!

Людо Табачник,

лейтенант».

– Давно вы в поиске, капитан? – спросил Карл, сворачивая письмо и опуская свиток в карман.

– Два года, мой лорд. – Капитан по-прежнему стоял, хотя Дебора, наливавшая ему вино, и предлагала капитану Григу сесть.

Услышав обращение гостя, она быстро вскинула на Карла взгляд, но он предпочел сделать вид, что не заметил ее удивления.

– И вы предполагали в одиночку найти бродячего художника? – продолжил свои расспросы Карл.

– Нет, мой лорд, – покачал головой моряк. – Все капитаны на службе короны – а у нас таковыми являются все – имеют при себе подобные послания его светлости.

– Но обстоятельства могли измениться, – задумчиво сказал Карл. – Все-таки два года – большой срок.

– Когда я последний раз заходил во Флору четыре месяца назад, приказ все еще оставался в силе. – Нестор с поклоном принял у Деборы кружку с вином, но смотрел только на Карла.

– Каково положение господина Табачника при дворе? – спросил Карл. Он вернулся к столу и взял с него свою кружку.

– На троне сейчас его племянник, Виктор Абак. – Капитан говорил медленно, явно с осторожностью подбирая слова. – А цезарь Виктор женат на дочери его светлости, Регине. Так что, вы понимаете…

– «Абак» означает «смелый», не так ли? – спросил Карл, не дав Нестору углубиться в рассуждения о роли родственных связей в политической игре.

– Да, мой лорд, – подтвердил капитан, с облегчением обретший твердую почву под ногами. – Все называют его Смелым, и он действительно смелый, но его величеству всего девятнадцать лет.

– Стало быть, и жена его молода? – удивленно поднял бровь Карл.

– Я понял вас, мой лорд, – капитан Нестор был серьезен. – Вероятно, вы никогда не бывали в наших краях. Цезарь женился пять лет назад. Ему тогда было четырнадцать, а его невесте – одиннадцать.

– Вот как?! – Карл усмехнулся и отпил немного вина. – Но это означает, что господин Табачник женат во второй раз?

Теперь удивился капитан Нестор.

– О, простите, мой лорд, – сказал он растерянно. – Теперь я понял ваш вопрос. Первая жена его светлости умерла двадцать лет назад. А Регину герцогу Александру родила Алина Чара, сводная сестра покойного цезаря Михаила.

– Но Михаил, кажется, был еще не стар? – Карл поставил свой стакан на стол и стал набивать трубку, наблюдая краем глаза за поведением Деборы. Женщина была полна любопытства, но при этом старалась вести себя как можно более сдержанно.

– Вы правы, мой лорд, – пожал плечами капитан Нестор. – Тем не менее, три года назад он умер.

– Куда вы намеревались направиться из Сдома? – Карл решил, что предыдущая тема исчерпана, а главное, то есть то, о чем шел сейчас разговор, касалось, в сущности, только его, Карла, и лейтенанта Людо Табачника.

– Сдома? – удивленно переспросил капитан.

– Семи Островов, – усмехнувшись, объяснил Карл. – Но местные жители предпочитают называть свой город Сдомом.

– Ах вот в чем дело! – Капитан был удивлен, но не более. – Мы пойдем в Менск.

– А если я попрошу вас изменить маршрут? – спросил Карл, закуривая.

– Я приму ваше решение как приказ. – Капитан Нестор был чрезвычайно серьезен.

– Семь дней, – сказал Карл. – Мне нужно семь дней, капитан. И лучше, если бы вы не болтались в это время в порту Сдома.

– Я понял вас, мой лорд, – кивнул Нестор. – Не в Семи Островах. Тогда, возможно, где-нибудь поблизости? На побережье есть несколько подходящих бухт… Например, Пята. Это всего пятнадцать миль к востоку.

– Кажется, там есть рыбачий поселок? – спросил Карл.

– Да, – подтвердил капитан. – Он тоже называется Пятой.

– Знаю, – в свою очередь кивнул Карл. – Там и ждите.

– Семь дней, – повторил капитан Нестор.

В сущности, разговор был закончен, и Нестор Григ сделал движение, как если бы собирался откланяться, но у Карла имелись и другие вопросы.

– У вас когг, не так ли? – спросил Карл.

– Да, мой лорд, – с гордостью сообщил капитан Нестор. – Настоящий войянский когг.

– И сейчас вы стоите в гавани… – заканчивать фразу Карл не предполагал. И был прав. Капитан понял его и без пояснений.

– Так, стало быть, это были вы, ваша милость? – спросил он.

– Ты имеешь в виду позапрошлую ночь? – уточнил Карл, именно эту ночь и имевший в виду, когда задавал свой вопрос.

– Да, – кивнул капитан Нестор.

– Да, это был я, – усмехнулся Карл. – А кто сидел на вашем когге, капитан?

– Не знаю точно, – как бы извиняясь, пожал плечами Нестор. – Они пришли уже в сумерках. И потом я не очень хорошо разбираюсь во всех этих кланах. Но одежда у них была темная. Я бы сказал, что она была фиолетовой или лиловой.

– Они что-то говорили? – спросил Карл. – Называли имена или титулы?

– Да, – подумав мгновение, ответил капитан. – Там был один старик… его дважды назвали мастером. И еще… Этот старик сказал кому-то из них, что если это тот самый меч, то, стало быть, и человек тот же самый, и еще что-то про какого-то гордеца.

Как просто, – холодно отметил Карл. – Меч человека или человек меча?

– Спасибо, капитан, – сказал он вслух. – Еще что-то? Может быть, они говорили о тени?

– Да, – кивнул капитан. – Они много говорили о тени, но я почти ничего не разобрал. Четко я слышал только одну вещь. Когда кошка превратилась в ягуара, кто-то из них бросил в сердцах что-то про проклятого оборотня и что, дескать, следует ожидать большой крови.

– Спасибо, капитан, – еще раз поблагодарил его Карл. – Это все.

– Семь дней? – спросил тот, поклонившись и направляясь к двери.

– Семь дней, – подтвердил Карл, провожая гостя до порога. – Доброй ночи!

Он закрыл дверь на засов и повернулся к Деборе.

– Он называл тебя лордом, – тихо сказала она, глаза ее снова стали серыми. Впрочем, он мог и ошибиться – в неверном свете свечей многие цвета меняют свою природу.

– Если я скажу, что это была формула вежливости, принятая в Во, ты мне не поверишь? – Карл вернулся к столу и сел на свой стул.

– Значит, ты лорд, – задумчиво произнесла Дебора. Было очевидно, что титул Карла ее удивил, но не впечатлил.

– Да, – улыбнулся Карл и, взяв со стола кувшин, долил себе вина. – И даже, кажется, граф и кто-то еще… Но какое это имеет значение?

– В самом деле, – улыбнулась в ответ Дебора. – Ведь главное, что ты художник.

– А мог бы быть плотником, – философски заметил Карл, вспомнивший вдруг запах свежих стружек и тяжесть плотницкого топора в руке. – Или сапожником… Человек, Дебора, всегда лишь то, что он есть, а какая одежда на нем надета, это почти всегда всего лишь дело случая.

Он внимательно посмотрел на нее, как бы проверяя ее реакцию на свои слова, хотя как раз это он уже знал.

– Могут быть шелка… – начал он и вдруг увидел платье из серого шелка и жемчуга и почувствовал, что его снова ведет интуиция. – И голубой жемчуг.

Карл увидел, как стремительно бледнеет Дебора, но остановиться уже не мог, да и не хотел.

– Именно так, – сказал он. – Серебристый шелк из Мерва и голубой жемчуг… Я бы добавил сюда бриллианты. Множество мелких бриллиантов. У тебя ведь были бриллианты на том платье?

– Откуда?.. – В ее глазах плескался ужас. Или это было пламя свечей?

Но продолжить разговор они не смогли. Им снова помешали. Хотя время было уже действительно позднее, кто-то настойчиво и бесцеремонно колотил во входную дверь.

8

Открыв дверь, Карл почти не удивился, увидев на пороге женщину, закутанную с головы до ног в темный плащ. Было темно, и даже Карл не мог рассмотреть его цвета, но он был практически уверен, что плащ красный.

– Доброй ночи, Анна, – сказал он. – Могу я узнать, чем вызван ваш визит?

– Как вы меня узнали? – Она не нашла нужным даже поздороваться.

– Интуиция, – усмехнулся Карл. – Художественное чувство. Что-то в этом роде.

Он сделал неопределенное движение рукой, как бы обозначая то неизвестное ему самому чувство, которое позволило узнать в бесформенной темной фигуре, растворяющейся в ночном мраке, его утреннюю модель.

– Итак? – Карл с интересом ожидал продолжения. Ожидать можно было чего угодно.

– Отдайте ему меч! – резко сказала Анна. В ее голосе слышались истеричные нотки.

– Какой меч? – спросил Карл ровным голосом. – Кому?

– Отдайте Яну его проклятый меч, – попросила она.

– Нет, госпожа моя Анна, – с сожалением покачал головой Карл. – Ян уже никогда не получит свой меч обратно. Вы зря дали ему силу для поединка. Теперь я мог бы продать его меч только одному человеку, но он не торопится покупать, и я думаю, что у него есть на то причины.

– Отдайте! – Она почти молила и едва не плакала.

– Если я сказал нет, значит – нет. – Карл полагал, что выразил свою мысль ясно.

– Тогда он придет за вашим мечом. – Это было сказано почти шепотом.

– Пусть приходит. – Теперь и Карл говорил тихо, он понимал, что волею обстоятельств снова вступает в войну, но еще много лет назад он узнал, что бывают ситуации, когда компромисс невозможен. Увы. – Идите домой, госпожа моя Анна, – сказал он. – Вам следует отдохнуть, мне тоже. Завтра я начну писать ваш портрет.

9

Короткий разговор с Анной растревожил сердце. Было очевидно, что молодая колдунья сказала ему не все, но при этом сказала больше, чем могла себе позволить. Если подумать, она наверняка перешла черту дозволенного. И все-таки Карл не узнал от нее ничего нового, ничего такого, чего он, Карл, не знал сам. Или почти ничего, потому что то, что он все-таки узнал, к теме их разговора прямого отношения не имело.

Но и он сказал Анне именно то, что мог и должен был. Не больше, но и не меньше. Тогда почему вдруг сжалось сердце, как если бы чужая холодная рука коснулась того, чего никто никогда не должен был касаться?

Он не испугался. Для того чтобы испугаться, нужно сначала знать, что такое страх. Пожалуй, Карл был удивлен. Чувство казалось новым и непривычным, и все-таки оно было ему откуда-то знакомо. Откуда? Но времени на размышления, как он понял сейчас, не было. Время ускорило свой бег. Это он почувствовал тоже. И хотя Карл еще не знал доподлинно, что происходит или что должно произойти, он знал – медлить нельзя. Медленная рыба в стремительном потоке обречена быть игрушкой стихийных сил.

– Я ухожу, – сказал он Деборе, возвращаясь к столу, и улыбнулся. – Ложись спать и ничего не бойся.

– Когда ты вернешься? – Кажется, бояться она совершенно не собиралась.

– Не знаю, – пожал он плечами, пристегивая к поясу меч. – Но думаю, что утром.

Карл накинул на плечи плащ и пошел к дверям.

Глава пятая

Ночь оборотня

1

До полуночи оставалось не более двух часов, когда он снова – второй раз за этот длинный день – подошел к княжескому дворцу. Впрочем, на этот раз Карл направился не к парадным воротам, а, обойдя резиденцию Семиона слева, вышел к северному крылу дворца. Причудливые ворота из кованой бронзы были ярко освещены теми самыми колдовскими фонарями, на которые Карл обратил внимание еще в первую ночь в городе. Творцы делали с обычным лампадным маслом что-то такое, отчего оно горело много ярче, чем должно было гореть. А может быть, это и не было обычное лампадное масло?

Все пространство перед воротами и за ними, до самого крыльца флигеля, просматривалось, как днем. У ворот и высоких дубовых дверей, украшенных резьбой, стояли на страже вооруженные алебардами княжеские дружинники.

2

Сенешаль князя Эфраим Гордец принял его в своем кабинете, сидя за маленьким изящным столиком, который вряд ли мог служить полноценным рабочим столом, хотя на нем и стоял чернильный прибор и лежали какие-то бумаги. Когда Карл вошел, Эфраим встал, по-видимому, намереваясь сделать несколько шагов навстречу посетителю, но Карл лишил его такой возможности, разрушив привычный ритуал. Он окинул сенешаля быстрым оценивающим взглядом, усмехнулся и пошел к большому окну справа, пересекая просторный обитый темно-бордовой тканью кабинет по диагонали. Начавшему движение Эфраиму ничего не оставалось, как обогнуть стол справа и идти за Карлом, который уже через несколько шагов повернулся к нему спиной. Дойдя до окна, Карл без особого интереса посмотрел на залитый лунным светом княжеский парк и обернулся. Эфраим стоял метрах в трех от него, и лицо его заливала бледность.

– Здравствуй, Горец. – Карл смотрел на Эфраима и ждал. Он не знал точно, чего именно он ожидал, но чувствовал, что встреча эта должна была состояться.

– Здравствуй, Карл.

Эфраим постарел, но был еще крепок, и Карл не сомневался, что здесь не обошлось без магии. Впрочем, волосы сенешаля были седы, и никто теперь не сказал бы с уверенностью, что раньше они были темно-русыми. А вот глаза почти не изменились. Они у Эфраима были синими и очень красивыми. Такими и остались.

– Предложи мне сесть, – без улыбки сказал Карл, продолжая рассматривать сенешаля. – Прикажи принести вина, а еще лучше – бренди. Если ты забыл, могу напомнить: я всегда предпочитал вину бренди.

– Садись, – пожал плечами Эф Горец. – Садись, Карл, если устал. Эй, там! – гаркнул он, когда Карл сел в одно из нескольких стоявших в кабинете кресел. – Принеси нам персикового бренди, – бросил через плечо заглянувшему в кабинет слуге.

– Ну вот, – усмехнулся Карл, доставая трубку. – Ты, оказывается, ничего не забыл. Молодец!

– Хочешь, чтобы я называл тебя хозяином, Карл? – Эфраим справился с волнением и даже нашел в себе силы улыбнуться. – Не надейся. Ты мне не хозяин. Я вообще не уверен, что ты – это ты.

Он отошел ко второму креслу и тоже сел.

– Зачем ты пришел? – Он забросил ногу на ногу и достал трубку.

– Решил, что пришло время поговорить со старым знакомым, – объяснил Карл.

– Не уверен, что нам есть, о чем говорить, – цинично улыбнулся Эфраим.

– Есть, есть, – успокоил его Карл, раскуривая трубку.

– И о чем же? – почти равнодушно поинтересовался Эфраим, тоже закуривая и выпуская изо рта дым.

Спокойным он не был. От него пахло тревогой и смятением, и страх скрывался за показным равнодушием. И еще что-то, чего Карл пока не уловил.

– Например, о мече Гавриеля, – предложил Карл и с интересом проследил за дымом, который выдохнул мгновение назад.

– Ах да! – притворно улыбнулся Эфраим. – Ты же носишь его меч.

– Верно, Эф, я ношу его меч, – кивнул Карл. – И заметь, Горец, я делаю это по праву. Или ты сомневаешься?

– Вот именно, – вдруг резко ответил Эфраим, и в глазах его зажегся нехороший, злой огонь. – Меч принадлежал Карлу Ругеру, но Карл Ругер из Линда умер.

Какое-то чувство, более сильное, чем страх и смятение, заставило Эфраима заговорить совсем другим тоном. Возможно, что еще минуту назад он и сам не предполагал, что будет так говорить с Карлом, но теперь неуверенность исчезла. Осталась… ненависть? Зависть? Несомненно, что-то в этом роде, а что конкретно, покажет время.

– Расскажи об этом князю, – предложил Карл.

– Убру стреляли отравленными стрелами! – По-видимому, Эфраим знал, что говорит.

– Убру никогда не пользуются ядом негоды, – сказал Карл, который знал больше. – Эта травка у них не растет.

– Растет не растет – какая разница?! – Эфраим вскочил со своего места и сделал шаг к Карлу. – Стрела была отравлена, и ты умер!

– Так все-таки я? – поднял бровь Карл.

– Не знаю и знать не хочу! – показал зубы Эфраим.

– А зря, – покачал головой Карл и встал. – Меч я тебе не продам, Горец. Попробуешь взять сам, пожалеешь. Хочешь рассказывать сказки – рассказывай. Тогда мне придется напрячь память и рассказать что-нибудь… – Карл покрутил в воздухе ладонью, – что-нибудь такое, что могу знать только я.

Он отвернулся и пошел к двери, однако уже в дверях он приостановился и, оглянувшись через плечо, спросил:

– Ты, кстати, женат, Эф, или как?

3

Сколько случайностей может произойти с человеком за три дня? – вопрос не праздный. Это один из тех вопросов, ответ на который, если он приходит вовремя, способен спасти жизнь или уберечь душу от чего-нибудь похуже смерти.

Карл остановился и поднял взгляд к луне. Налившаяся холодным серебром ночная странница была уже почти в зените. Казалось, она окончательно лишилась присущей ей от природы прохладной, но все-таки живой желтизны. Новое Серебро, так называли такую луну на востоке. А до полнолуния оставалось всего ничего. Пройдет эта ночь – если пройдет! – и следующая, до которой еще надо дожить, – и наступит день Серебряной Луны, вернее – ночь, когда на землю прольется Новое Серебро.

Карл поднял руку к лицу и провел по нему ладонью, как будто стирая пыль или снимая налипшую на него паутину.

«И это тоже случайное совпадение?» – спросил он небо, но небо, как того и следовало ожидать, молчало. Впрочем, было ли то, что почудилось ему в воздухе минуту назад, голосом Судьбы или нет, ему пока неизвестно, а небо… Что ж, небо – это всего лишь огромная пустота, в которой существуют разнообразные предметы, известные людям, как солнце, луна и звезды. Кстати, звезды сейчас были почти не видны. Зато луна, казалось, росла и наливалась силой на глазах.

О Серебряном Полнолунии говорят разное. Оно случается не каждый год, а бывает, что не наступает много лет подряд, но, когда восходит полная луна, превращающая ночь в серебряный день, может случиться все что угодно. Загоряне верят в то, что это самое опасное время. Время, когда сбываются темные пророчества и воплощаются самые страшные сны человека. А вот в Приморье, напротив, рассказывают о светлых чудесах, которые приносит Серебряная Дама, приходящая к людям из-за моря по дорожке лунного серебра. Но, как бы то ни было, если верить преданиям, Серебряное Полнолуние – странное время; время, когда магией пропитан сам воздух; время, когда решительный человек – к добру ли, ко злу, – но способен изменить свою судьбу. Так говорят.

– Так говорят, – сказал Карл вслух и вспомнил, что уже как минимум трижды видел Серебряное Полнолуние, вот только привычное словосочетание «как минимум» заставило его вздрогнуть.

А сколько раз на самом деле заливало лунное серебро землю на его памяти? Карл не знал ответа, и это его встревожило. Что-то было не так. Что-то неверное творилось с ним и с миром вокруг него. Привычная вера в себя и свои силы не оставила Карла, но неожиданно открывшаяся ему здесь и сейчас зыбкость, неопределенность вещного мира вселила в его бестрепетное сердце почти незнакомое ему чувство беспокойства. Здесь и сейчас. Но случайно ли?

– Случайность, – сказал он вслух, возобновляя свою прогулку по спящему тревожным сном Сдому.

Кто-то – кажется, это был Людвиг Монц – сказал однажды, что случайность – приемная дочь порядка. Карлу эта мысль всегда нравилась, но если Монц не шутил, то что же скрывалось за хаосом случайных, но многозначительных встреч, за напряжением, которое уже можно было ощутить физически, за всей этой историей, что разворачивалась вокруг Карла, втягивая и его самого в водоворот уже со всей очевидностью чреватого кровью конфликта?

Карл, не останавливаясь, шел по темным улицам, пересекая полосы лунного света и снова ныряя во мрак, сгустившийся между высокими домами.

«то с тобою, Карл? – спросил он себя удивленно, внезапно осознав, что стремительно идет, почти бежит, неизвестно куда сквозь притихший город. – Ты снова спешишь?»

Ему потребовалось известное усилие, чтобы заставить себя остановиться. Да, он спешил. Это было очевидно. Куда? Зачем? Даже задав себе эти вопросы, он не смог найти на них ответы. Он просто не знал. И это было странно, а осознать возникшую, как бы сама по себе, странность было неприятно.

Он стоял в темноте, смотрел на далекое лунное сияние, обозначавшее конец улицы, и пытался разобраться с самим собой, с ситуацией, в которой оказался, и с вопросами, роившимися в голове. Конечно, если есть вопросы, то рано или поздно появятся и ответы, так что вопросы таковыми быть перестанут. Однако ситуация, когда множащиеся вопросы не позволяют сосредоточиться ни на одном из них так, как он того заслуживает, такая ситуация для Карла была неприемлема. Оставалась, правда, надежда, что вопросы и недоумения дополнят друг друга и целое возникнет из невнятных подробностей само по себе. Но надежда – плохой плот и ненадежный мост. С этим мнением загорских стариков Карл был полностью согласен.

«Хорошо, – согласился он с очевидным. – Если есть вопросы, почему бы их и не задать? Четверть часа, – решил он, посмотрев вверх. – Четверть часа, чтобы спокойно выкурить трубку, послушать свое сердце и решить, что делать дальше».

Сейчас он был абсолютно один. Никто за ним не следил, никто не звал его в неизвестную даль, и планов его тоже никто знать не мог, потому что и сам он еще не знал, куда двинется через четверть часа.

– А кстати, – спросил он себя, на ощупь снаряжая трубку, – куда это я так спешил?

Нарочито не торопясь, Карл раскурил трубку, одновременно пытаясь ощутить город и себя в нем. Не то чтобы кто-то ему намеренно мешал, во всяком случае, ничего подобного Карл не чувствовал, но сориентироваться оказалось непросто. Сдом, насколько успел понять Карл, и вообще-то был непростым городом, но сейчас он сопротивлялся Карлу как живое враждебное существо. Однако, в конце концов, Карл все-таки разобрался. Выходило, что шел он опять в гавань. Учитывая приближение полночи, можно было догадаться, что спешил он на рандеву с тенью оборотня. Только зачем?

Еще один замечательный вопрос. Карл выдохнул табачный дым и подумал, что у вопросов есть своя собственная, присущая им ценность, даже если они – временно или навсегда – остаются без ответов. Вопросы организуют мысль, формируют мир и представляют заинтересованному взгляду его таким, какой он есть на самом деле.

– Зачем я пришел в Семь Сестер? – спросил себя Карл.

Вроде бы он шел в Квеб и в Семь Островов заглянул по пути, совсем не предполагая оставаться в нем дольше, чем на день или два. Но в результате остался в городе, снял дом, по-видимому, намереваясь поселиться в нем надолго, и, если бы не случайность – снова случайность? – в лице капитана Грига и не резко усложнившиеся обстоятельства, так бы и жил в Сдоме с несостоявшейся волшебницей Деборой, пока скука не погнала бы его снова в путь. Такое в его жизни уже случалось, но был ли нынешний случай подобен прежним?

Теперь, когда вопрос был задан, многое в этой истории показалось Карлу странным. Как мог он, идя в Семь Островов, ничего не знать о Фестивале? Или он знал, но почему-то забыл?

– О чем еще я забыл? – спросил он себя.

Он с трудом, но припоминал теперь свою первую встречу с Деборой. Чумной тракт, догоняющий его небольшой фургон, и девушка с золотыми волосами, сидящая рядом с возницей. Однако, чтобы вспомнить это, ему понадобилось напоминание Деборы. Так не могло ли выясниться, что он забыл и что-нибудь еще? Например, то, куда шел на самом деле и зачем пришел в Сдом?

И почему он вдруг вспомнил Карлу? Зачем нарисовал давным-давно забытую Софию? Подумав об этом, Карл понял, что если бы он их не нарисовал, то, возможно, и не вспомнил бы. Его собственное прошлое неожиданно предстало перед ним как затянутая густым туманом земля. Лишь тут и там среди клубящегося, не позволяющего ничего толком разглядеть тумана виднелись островки освещенного ярким солнцем чистого пространства.

– Ну, что ж, – сказал вслух Карл с чувством удовлетворения, – для начала неплохо. А пойду я теперь, пожалуй, в рыбный порт.

4

Ровно в полночь – как раз ударил Набольший на ратушной башне и откликнулось несколько колоколов поменьше – Карл был уже в рыбном порту на Первой Сестре. Здесь тоже было тихо и пустынно, только на сложенных штабелями досках торговых столов сидели и курили два человека, освещенные налившейся сияющим серебром луной.

Любопытная компания, однако, отметил Карл, медленно пересекая рыночную площадь.

– Доброй ночи, судари мои, – поздоровался он, подходя.

– Доброй ночи, господин мой Карл! – встал ему навстречу старик аптекарь. – Тоже решили на оборотня посмотреть?

– Доброй ночи, – коротко приветствовал Карла оставшийся сидеть Иван Фальх.

– Да, – ответил на вопрос Медведя Карл и вдруг сообразил, что не знает, как того зовут на самом деле. – А как вас, кстати, величают, мастер, а то неудобно даже, Медведь да Медведь?

– А как назовете, все и ладно. – Аптекарь улыбнулся и пожал плечами. – Но если хотите знать, то назвали меня родители Михайлой. Стало быть, и в городских книгах записан я как Михайло Дов, но все равно, господин мой Карл, никто меня так не называет, да и я, сказать по правде, привык. Медведь – Медведь и есть. Так и вам затрудняться незачем. Зовите Медведем. А мы тут, к слову, как раз вас вспоминали.

– Меня? – Карл тоже достал трубку и стал ее набивать. – Что вдруг?

– Вы, мастер Карл, купили у меня сегодня книги, – объяснил Фальх. – То есть уже вчера.

– Совершенно верно, – кивнул Карл. – Две книги.

– И обе редкие, – добавил Фальх.

– Редкие? – удивился Карл. – Положим, «Славные мечи» – книга действительно редкая, но можно ли так сказать про трактат министра Леона?

– Так вы, значит, не знаете, – удовлетворенно кивнул Фальх. – Книгу эту печатали в типографии Немингена… да. И вот появляется вдруг судебный исполнитель со стражниками и конфискует весь тираж именем протектора и по решению Справедливого суда. Это мне один верный человек рассказал, мастер Карл, так что можете поверить, все – правда.

– Вот как, – задумчиво сказал Карл. – Стало быть, Леон уже не министр? За что же он впал в немилость?

– Да нет, – покачал в ответ головой Фальх. – Он по-прежнему в милости, и он все еще министр. Но Леон утверждает, что это не его книга, то есть что он ее никогда не писал.

– Это его книга. – Карл раскурил трубку и сел рядом с Фальхом. Сел наконец и аптекарь. – Я прочел несколько страниц…

Он вспомнил, что намеревался на этом не останавливаться, но Дебора… Впрочем, и того, что он успел прочесть, было вполне достаточно, чтобы не только узнать сладостный стиль Мышонка, но и обнаружить в его рассказе нечто такое, чего Карл именно в этой книге найти не ожидал.

– Вы так хорошо знаете стиль министра? – с интересом спросил Фальх.

– Да, – кивнул Карл. – Я читал почти все его книги и, кроме того, много его слушал.

– Вероятно, вы правы, – согласился Фальх. – Я тоже так думаю… У меня уже есть один экземпляр, – объяснил он через несколько секунд, прошедших в молчании. – Я получил его еще в прошлом месяце. Это, несомненно, его рука!

– Два экземпляра… – сказал Карл задумчиво.

– Так ведь издатель успел кое-что сбыть, – усмехнулся Фальх.

Карл обвел взглядом площадь, залитые лунным серебром стены домов, темные провалы улиц. Было тихо, лишь слабо плескалась вода у опор набережной. Тени все еще не было.

Значит, я пришел сюда зря? – спросил себя Карл и сам же ответил на свой вопрос: – Не верится. Случайные встречи, неслучайные слова.

– Скажите, мастер Фальх, а что это за история про Звезду и Деву? Вам этот рассказ известен?

– Да кто же этого не знает? – удивился Фальх. – Во всяком случае, в Сдоме все знают.

– Так, – подтвердил Медведь.

– Расскажите, – попросил Карл. – Все равно оборотень не пришел, так хоть рассказ интересный послушаю.

– Оборотень придет, – серьезным тоном ответил Фальх. – Он здесь всегда позже появляется. Хотите вина, мастер Карл?

– Не откажусь, – улыбнулся Карл. – Ночь холодная, хорошо хоть ветра нет.

Фальх достал из-за спины высокий кувшин с узким горлом, вынул пробку и протянул Карлу:

– Угощайтесь, мастер Карл. Это, конечно, не совсем вино, но…

Карл усмехнулся. О том, что это не вино, он уже знал. Запах грушевой водки был достаточно сильным, но водка сейчас даже предпочтительнее вина.

– Спасибо.

Он взял кувшин из рук Фальха и сделал несколько больших глотков. Ароматное пламя пролетело по горлу и упало в желудок, согревая тело и освобождая душу для полета.

– Великолепно! – сказал Карл, возвращая кувшин хозяину. – Так что там с историей?

– История и есть, – ответил Фальх и, сделав глоток, передал кувшин Медведю. – Арина Нова – так ее звали. Потом она вышла замуж за Гавриила Рудого, и они первыми стали княжить в Семи Островах. Так что князь Семион их прямой потомок, а кости Новы покоятся в княжеской усыпальнице.

– И она в самом деле была такой, как пишет Леон? – Получалось, что он прав: если есть вопрос, всегда есть и ответ.

– Не знаю, откуда об этом узнал Леон, но в «Старой Хронике» ее описывают именно так. – Фальх получил обратно свой кувшин и снова, сделав всего один глоток, протянул Карлу. – А «Хронику» эту, мастер Карл, писали люди, которые жили как раз в то время.

– А звезда? – спросил Карл, с наслаждением вдыхая аромат водки.

– Так вон она, – указал в небо Фальх. – Видно, конечно, плохо – луна мешает, но рассмотреть можно. Вон, сразу за Парусом. Голубая!

Карл поднял взгляд к небу, нашел пять звезд Щита, которые на побережье называли Парусом, и почти сразу увидел голубую искру над левым верхним углом Щита. Такой звезды он не помнил.

– И давно она взошла? – спросил он, чувствуя, что свет звезды тревожит сердце, как будто пытаясь ему о чем-то напомнить.

– Девять дней, – ответил на его вопрос Медведь.

– И Новое Серебро, – тихо сказал Карл.

– Может быть, – пожал плечами Фальх. – Не знаю. А вы, мастер Карл, верите в такие вещи?

– Это не вопрос веры, мастер Фальх, – усмехнулся Карл. – Я предпочитаю знать. У вас есть что-нибудь?..

– Было, – с сожалением в голосе ответил Фальх. – Была у меня такая книга, но пришлось ее продать.

– «Звездные странники»? – с удивлением спросил Карл. Это была не более чем догадка, но ему показалось…

– А откуда вы?.. – От удивления Фальх даже привстал.

– Догадка, – ответил Карл. – Так она у вас была?

– Была, – кивнул Фальх. – Но Клавдия потребовала, и мне пришлось уступить.

– Клавдия? – переспросил Карл. – Вы имеете в виду княгиню?

– Ну да, – подтвердил Фальх. – Княгиня собирает редкие книги. Я еще подумал, когда вы, мастер Карл, купили у меня книги, что и в этом вы похожи.

– Похожи? – не понял Карл. – В чем, собственно, мы похожи?

– Ну как же! – воскликнул Фальх. – Она ведь тоже когда-то пришла на Фестиваль, а участвовать в испытании отказалась.

– И не стала рабыней? – спросил заинтересовавшийся неожиданно открывшимся обстоятельством Карл.

– Не стала, – подтвердил Фальх. – Семион взял ее в жены.

5

Тень кошки появилась неожиданно. Карл не уловил мгновения, когда она вышла на освещенную лунным светом стену одного из домов, выходивших фасадами на рыночную площадь. Просто за миг до этого ее там не было – и вот уже она идет по стенам домов, медленно переставляя лапы и увеличиваясь в размерах. Когда тень достигла башни маяка, она была уже очень большой, а по круглым стенам маяка, поднимаясь вверх как бы по невидимой спиральной лестнице, шел уже ягуар. Достигнув примерно середины подъема, оборотень в очередной раз исчез из виду, уйдя на противоположную сторону башни, и в этот момент на каменной стене появилась другая тень. На этот раз по стене прогуливалась тень человека. Это, несомненно, был мужчина – во всяком случае, выглядел он как мужчина и был опоясан мечом. Прогуливался он, делая всего по нескольку шагов в каждую сторону, но не исчезая из виду. Ягуар, прошедший очередной виток спирали, появился справа от мужчины и, остановившись на мгновение, беззвучно зарычал. Как и прежде, голоса зверя не было слышно, но на этот раз Карл почувствовал, как дрожит воздух.

А потом ягуар прыгнул на человека и в считанные мгновения разорвал его на куски.

– Кто-то умер, – сказал Карл.

– Еще нет, – возразил аптекарь тихим голосом. – Но скоро умрет.

– Предупреждение? – спросил Карл, наблюдая за тем, как тает на стене тень ягуара.

– Скорее предвкушение, – предположил Фальх.

– Возможно, вы и правы. – Карл встал и поклонился старикам. – Спасибо за приятную беседу, судари мои. – Он улыбнулся. – И за водку, естественно. – Карл отдельно поклонился Фальху. – Ваша водка просто чудо, мастер Фальх. А куда, кстати, делись кошки? Сегодня не было кошек – ведь так?

– Вероятно, они испугались, – пожал плечами Фальх.

– Кошки боятся смерти, – добавил Медведь. – Даже призрачной смерти, господин мой Карл.

6

Шум и характерную суету разбуженных среди ночи и объятых страхом людей Карл услышал издалека, так что увиденное им на Льняной улице не застало его врасплох. Последние несколько улиц и переулков он миновал бегом и, стремительно ворвавшись на свою улицу, увидел мечущихся без смысла и толка людей с зажженными факелами в руках. Женщин здесь не было, кричали и суетились полуодетые мужчины, некоторые из них успели все же вооружиться. При виде Карла люди замолкали и отступали к стенам домов, освобождая ему путь.

Карл прошел несколько метров по этому импровизированному коридору и наконец увидел свой дом. Дверь была распахнута настежь, а за ней клубился плотный мрак. Увидев это, Карл снова побежал, обнажая на ходу меч и чувствуя в себе холодную решимость увидеть мертвую Дебору и начать вендетту, о которой в этом проклятом городе будут с ужасом вспоминать и через сто лет. У самого порога он вырвал из руки одного из мужчин горящий факел и ворвался в дом.

Его взору предстало страшное зрелище. Весь первый этаж завален мертвыми телами и залит кровью. Кровью забрызганы стены и даже потолок. Но это было неважно. Не сейчас, не теперь… Обнаженная Дебора лежала ничком у подножия крутой лестницы, ведущей наверх. Она была вся в крови, ее дивные золотые волосы стали темными и слиплись. В руке Дебора сжимала железную кочергу, которой, судя по темным потекам на металле, она успела нанести хотя бы несколько удачных ударов. Карл опустился рядом с ней на колени и осторожно перевернул на спину. К его удивлению, на теле Деборы не было ран, и она была жива. На ней лежала чужая кровь, а своей она, судя по всему, не пролила ни капли. Это было странно, но вопросы и недоумения можно было пока отложить в сторону. Главное заключалось в том, что Дебора дышала. Дыхание было слабое и напряженное, но она была без сознания, а не ранена или убита. Карл встал и уже внимательно осмотрел помещение.

Нападавших было шестеро. Карл подошел к одному из них и, нагнувшись, тронул обрывок плаща. Плащ, несомненно, был красным.

Гвардейцы Кузнецов? – удивленно спросил себя Карл. – А почему бы и нет? Ведь все должно было пройти тихо и закончиться совсем по-другому.

Вероятно, все так и случилось. Они проникли в дом, чтобы захватить Дебору и затем обменять ее на меч Яна. Предположение не показалось Карлу противоречивым. О том, что его отношения с Деборой изменились, узнать мог и кто-нибудь еще. Например, Анна.

Карл увидел маленький кожаный мешочек, выпавший из кармана гвардейца. Взяв его в руку, он нащупал внутри четыре маленьких кубика.

– Кости, – усмехнулся Карл, кладя мешочек в карман камзола. – Ну что ж, тот, кто играет в кости, должен знать: выигрыш приходит не всегда.

Итак, они вошли в дом, но Дебора услышала шум и, вскочив с постели, как была, нагишом – так ты все-таки ждала меня, Дебора? – бросилась вниз, вооружившись по дороге кочергой. Ее шансы были ничтожны, но она дралась до конца, пока кто-то из гвардейцев не приложил ее чем-то тяжелым по голове, а калечить ее они не хотели, соблюдая правила игры.

Так? Возможно, что и так, а может быть, и иначе. Но, допустим, все было именно так. Дебора упала, потеряв сознание, и в это время пришел оборотень.

В том, что здесь побывал оборотень, не могло быть сомнений. Монстр разорвал гвардейцев буквально на куски, залив все вокруг их кровью и забрызгав мозгами из разбитых черепов.

И не тронул лежащую без сознания женщину?

Карл покачал головой и вернулся к Деборе. Он воткнул факел в кольцо на стене, расположенное так, чтобы огонь не доставал до низкого потолка, вложил не нужный теперь меч в ножны и, завернув Дебору в свой плащ, взял на руки. Поднявшись наверх, он положил ее, как была – в его плаще – на разобранную постель, укрыл одеялом до подбородка и, присев рядом, осторожно ощупал голову. Шишку на затылке Деборы он обнаружил сразу, так что его предположения о событиях, произошедших в этом доме не более получаса назад, получили фактическое подтверждение. И все-таки его не оставляло сомнение. Все было более чем логично. Кроме одного. Почему оборотень не тронул Дебору? Или он атакует лишь тех, кто находится в сознании? Но о том, что оборотни и вурдалаки не нападают на спящих, Карл не слышал никогда. Обратное слышать приходилось, а такого – нет.

Он нашел подсвечник и зажег свечу. При свете Карл увидел то же самое, что уже видел в темноте. Сюда не заходили ни гвардейцы, ни монстр. Об ужасе, случившемся в его доме, здесь, наверху, можно было догадаться только по терпкому запаху свежей крови.

Изменение в тональности шума, доносившегося с улицы, отвлекло Карла от размышлений о том, что же на самом деле произошло здесь тогда, когда он прощался со стариками в рыбном порту. Теперь, судя по всему, на место преступления подоспела городская стража. Карл бросил быстрый взгляд на Дебору и пошел разбираться со стражниками.

Стражников он застал уже в доме. Знакомый ему офицер – тот самый, что не сообщил Карлу о Фестивале, – и трое солдат, с факелами в руках, стояли у самой двери. Казалось, зрелище жуткой резни выдавливает их наружу. Было видно, чего им стоит оставаться на месте. На их лицах застыло выражение ужаса и потрясения.

– Доброй ночи, господа, – сказал Карл, спускаясь по лестнице.

Ответом ему был непонимающий взгляд лейтенанта.

– Я рад, что вы наконец пришли, – усмехнулся в ответ Карл, выделив интонацией слово «наконец». – Полагаю, вы понимаете, что это значит.

Карл неопределенно повел рукой, как бы приглашая пришедших посмотреть вокруг.

– И что это значит? – хмуро спросил офицер, пришедший в себя быстрее солдат.

– Это значит, – назидательно сказал Карл, – что в Сдоме появился оборотень.

– Оборотень?! – У лейтенанта от удивления едва глаза на лоб не вылезли. – Да что вы такое говорите, мастер!

– А что говорят соседи? – вопросом на вопрос ответил Карл.

– Несут околесицу, как всегда, – зло бросил лейтенант.

– Тогда кто еще, по-вашему, мог сделать такое? – Карл снова повел рукой, показывая лейтенанту комнату, залитую кровью.

– А где ваша?.. – Лейтенант затруднился найти подходящее слово для определения нынешнего статуса Деборы.

– Она жива, – сообщил Карл. – Но без сознания. Разбудить мне ее пока не удалось, так что ее рассказ мы услышим позже, если услышим вообще.

– Что вы имеете в виду, мастер? – подозрительно спросил лейтенант и вдруг напрягся. Судя по всему, он наконец разглядел детали одежды погибших здесь людей и понял, кто это такие.

– Добрые боги! – воскликнул он, делая шаг вперед и наклоняясь над одним из несчастных, которого ночной охотник разорвал почти надвое. – Это же гвардейцы Кузнецов!

– Вот именно, – подтвердил Карл. – И вы думаете, кто-то, кроме оборотня, способен так отделать шестерых вооруженных мужчин, которые были всего лишь гвардейцами семьи Кузнецов?

– Значит, оборотень, – обреченно признал лейтенант. – Вы его видели, мастер?

– Нет, – покачал головой Карл. – Когда я пришел, все было кончено. Может быть, кто-то из соседей?..

– Да не видели они ничего, – махнул рукой лейтенант. – Только слышали. А откуда тогда здесь гвардейцы?

– Не знаю, – пожал плечами Карл. – Может быть, они просто проходили мимо и что-то увидели?

– Ну разве что так.

По голосу лейтенанта не чувствовалось, что он верит в это объяснение, но, вероятно, оно устраивало его точно так же, как и Карла, хотя и по другой причине.

– Да, – сказал лейтенант через минуту, обдумав ситуацию. – Я думаю, вы правы, мастер. Они конечно же проходили мимо, увидели, как оборотень проникает в дом, и попытались защитить вашу женщину.

– Браво! – Карл не стал скрывать иронии. – Хвала вашей проницательности, офицер, теперь мы доподлинно знаем, что здесь произошло.

7

Солдаты ушли, и Карл опять остался один. Он закрыл дверь, окинул взглядом разгромленную кухню и вернулся наверх.

Дебора спала. Теперь это был уже просто сон. Глубокий, может быть, слишком глубокий, но сон. Лицо ее заливала бледность, глаза были закрыты, и грива слипшихся, потерявших золотой блеск волос лежала на подголовном валике.

Карл остановился напротив кровати и долго смотрел на спящую женщину. То, что она прекрасна, не вызывало никаких сомнений даже теперь, в нынешнем ее состоянии. Он только никак не мог решить, какая Дебора нравится ему больше. Такая, как сейчас, голубоглазая, с волосами цвета созревшей пшеницы, или другая – темно-русая, с серыми внимательными глазами? Карл усмехнулся своим мыслям и скептически покачал головой.

Он зажег свечи в большом шандале и, оставив спящую Дебору, пошел в мастерскую.

Купленные накануне книги лежали с краю стола, всю остальную поверхность которого занимали рисунки, наброски к портретам двух дам, плошки с красками, угольные карандаши, кисти, еще ни разу не опробованные в Сдоме пастельные палочки, бумага, разбавители, воск, пластинки клея… Множество вещей, которыми он успел обрасти за немногие дни пребывания в городе.

«Не судьба, – подумал Карл, глядя на стол. – Судьба…»

Судьба? Он сунул руку в карман, нащупал мешочек с костями и вынул его на свет.

В наборе Карла было шесть костей, в этом – четыре. Разные традиции, непохожие игры.

Карл развязал мешочек, высыпал кости себе на ладонь и, не раздумывая, метнул их прямо с левой руки на стол. Деревянные кубики дробно ударили в столешницу между кувшинчиком со скипидаром и связкой пастельных палочек, и ни один из них не ушел с предназначенного им пустого пространства. Кости подскочили, закувыркались, замерли. Четыре шестерки.

Карл задумчиво смотрел на кости, решая, не попробовать ли еще раз. Четыре деревянных кубика, потемневших от времени и множества прикосновений, лежали на столешнице, выставив вверх грани, украшенные изображением шестиконечной звезды. Шесть, шесть и еще раз шесть… и снова шесть. Четыре шестерки с первого случайного броска.

Стоит проверить, – решил он и пошел искать свой дорожный мешок. Мешок нашелся в сундуке, стоявшем в их с Деборой комнате. Еще через минуту шесть белых, как снег в горах, костей стукнули в стенки деревянного стаканчика и вылетели на пол. Кости ударили в доски пола, подскочили и поскакали, переворачиваясь на ходу. Звук получился резким и довольно громким, и Карл в тревоге оглянулся на спящую Дебору, но та даже не пошевелилась, лежа все в той же позе, в какой он ее оставил. Когда Карл повернулся к замершим на полу костям, то даже не удивился, увидев шесть шестерок.

«Попробовать еще раз? – подумал он почти равнодушно. – Почему бы и нет?»

Карл собрал кости и бросил их снова. Шесть шестерок.

Где заканчиваются случайности и начинаются закономерности?

В памяти что-то тяжело ворохнулось. Какая-то мысль, или даже тень мысли шевельнулась, обозначив свое присутствие, и исчезла, оставив «послевкусие», но не задержавшись достаточно, чтобы быть осознанной. Что-то было во всем этом не то чтобы знакомое, пережитое, нет, но все-таки известное. Что-то, о чем он знал, слышал или читал когда-то и где-то. Вот только что это такое, Карл вспомнить не мог.

Значит, еще не время, решил он и снова пошел в мастерскую, оставив ровно дышащую Дебору спать и видеть сны.

Остаток ночи он провел, сидя за столом и читая книги, купленные в лавке Ивана Фальха.

8

На рассвете пришли монахи ордена Молчальников. Карл даже не знал, что у ордена в городе есть своя обитель, но оказалось, что есть. Монахи собрали мертвецов и оторванные части тел, погрузили на дроги и, молча помолившись в испоганенном кровавой резней доме, отправились восвояси. Пока они трудились и предавались молитве, Карл наскоро побеседовал с некоторыми из соседей, вставших, как и большинство горожан, с солнцем, и уже через несколько минут соседский парень, карман которого обрел пару медных грошей, отправился в неблизкое путешествие в Слободку, чтобы привести оттуда женщин, бравшихся за грязные уборки в богатых домах. Если Карл хотел оставаться жить в этом доме, а он и не думал его пока покидать, жилище следовало привести в порядок. И не только дом. Карл попросил соседок нагреть для него воды, послал младшую дочь хозяина дома напротив купить съестного и несколько метров льняной ткани, затем, вернувшись в свою мастерскую, быстро написал несколько коротких записок и, запечатав их сургучом, снова спустился вниз. Теперь нежданный заработок достался еще двоим соседским мальчишкам, стремглав понесшимся выполнять доходные поручения Карла. А сам он дождался, пока из дома уйдут монахи, забрал у соседей два деревянных ведра с испускающей пар горячей водой, отнес их в баню на заднем дворе и вернулся к Деборе.

Она все еще спала. Дыхание ее выровнялось, и бледность сошла с лица, но то, как Дебора спала, сказало Карлу, что, как он и предполагал, будить ее – напрасный труд. Она проснется не сейчас, а когда придет время. Другое дело, что он не знал, когда придет это время, и, следовательно, должен был исходить в своих действиях из предположения, что спать она будет еще долго.

Покачав головой, Карл оставил Дебору и занялся более насущными делами, чем бессмысленное стояние над спящей женщиной. Первым делом он осмотрел содержимое сундуков и легко нашел купленное Деборой постельное белье, так что перестелить постель оказалось несложно. Он лишь задержался на секунду над дорожной сумкой Деборы, лежавшей в том же сундуке, где и льняные простыни, но искушение заглянуть туда, хотя и возникло – что правда, – было тут же с гневом изгнано прочь. Карл закрыл сундук и вернулся к кровати. Переложив Дебору на пол, он быстро поменял испачканные простыни и только после этого, снова подняв ее на руки, отправился в баню.

Как он и предполагал, его плащ был безвозвратно испорчен, и, значит, в списке дел, намеченных на этот день, прибавился еще один пункт, выполнить который в нынешних обстоятельствах будет совсем непросто. Чтобы купить новый плащ, ему пришлось бы оставить Дебору одну, но делать этого Карл пока не хотел. Возможно, потом, если его предположения о солдатской чести окажутся верными, он и сможет отправиться в город, тем более что там были и другие дела, но это зависело не только от него. Вернее, не столько от него, сколько от других людей.

Но жить можно и без плаща, решил Карл и стал отмывать Дебору от уже засохшей и превратившейся в бурую корку крови.

Карл не был брезглив, тем более его не пугала кровь. Чего-чего, а крови он видел не меньше, чем иной мясник за всю свою жизнь. Так что, обмывая Дебору, он не обращал внимания на то, что именно он с нее смывает. Зато сам процесс обмывания спящей женщины оказался полон незнакомых Карлу впечатлений. Безвольное, податливое тело в его руках. Нежная белая кожа, медленно освобождающаяся от коросты запекшейся крови. Волосы, которые снова стали русыми, длинные и шелковистые, чуть вьющиеся волосы Деборы. Ее совершенная грудь, широкие бедра и крепкие ноги. Все это – ощущения прикосновений, зрительные образы и даже запах – неожиданным образом зажгло Карла, удивив его самого силой переживания, испытываемого им сейчас. Но овладеть спящей женщиной всегда казалось ему чем-то запретным, неприемлемым, противоречащим самой сути плотской любви. Поэтому в тот момент, когда он обратил внимание на то, как его руки смывают грязь и кровь с живота Деборы, Карл даже застонал от противоречия между охватившим его возбуждением и непристойностью своих мыслей. Усилием воли он взял себя в руки и продолжил мыть Дебору, лишь ускорив свои действия до предела, чтобы поскорее закончить начатое дело.

И все равно загнать демонов страсти, уже вырвавшихся на волю, обратно в узилище, созданное волей и привычкой, было непросто, и, когда, укутав вымытую, продолжавшую мирно спать Дебору в кусок полотна, он нес ее в спальню, Карл был уже в оке тайфуна. Он с огромным трудом удерживал себя в рамках разумного, но чувствовал, что стены его воли дают трещины и ему следует спешить. Поэтому, уложив женщину в постель и накрыв ее одеялом, Карл едва ли не бегом бросился в свою мастерскую.

Его руки дрожали от нетерпения, когда он закреплял кусок картона на большом мольберте, и вожделение, затопившее его душу, заставило его выбрать пастельные карандаши вместо угля, потому что образы, роившиеся в его голове, требовали теплого живого цвета, а не серых линий, оставляемых на бумаге углем. Однако это было все, на что хватило его железной воли. Особенно могучая волна, родившаяся в его рвущемся из груди сердце, смела последние барьеры и затопила сознание.

Глава шестая

Кости судьбы

1

На этот раз, как, впрочем, уже случалось с ним в прошлом, Карл погрузился в переживание своих эмоций так глубоко, что отвлечь его от этого сладкого ужаса не могли никто и ничто. Это не означало, однако, что он полностью и окончательно прервал связи с внешним миром, как иногда случалось с другими художниками. Просто окружающий мир перестал существовать для него в той мере, в какой существовал обычно. Мир утратил значительную часть своей вещественности и значимости, но не исчез вовсе.

Как в тумане, спускался Карл несколько раз – сколько? – вниз, чтобы получить ответы, принесенные ему мальчишками от тех, к кому Карл их посылал, или чтобы встретить женщин, пришедших делать уборку в его испоганенном доме, или чтобы получить из рук княжеского герольда свиток, запечатанный гербом Семи Островов, но каждый раз Карл делал это, как сомнамбула или лунатик, не просыпаясь и не возвращаясь окончательно в вещный мир из своего собственного мира химерических видений. Он откликался на зов, приходящий извне, спускался из своей мастерской вниз, открывал дверь, выслушивал то, что хотели ему сказать люди, представавшие перед ним намного менее реальными, чем то, что стояло сейчас перед его глазами; он что-то говорил, брал и возвращал, делал распоряжения, но неизменно возвращался наверх, в мастерскую, к своей работе, моментально забывая при этом, ради чего только что ее прервал.

Когда он наконец очнулся от зачарованного сна, когда мощная энергия страсти и вожделения вышла из него до капли, пролившись волшебным эликсиром цвета и света на недавно еще девственно чистый картон, Карл почувствовал, что он неимоверно устал, отдав рисунку все, что у него было, но одновременно он почувствовал, как возвращаются к нему силы, вливаясь в опустевший сосуд его души извне. Это было странное, но давно знакомое и желанное ощущение. Пьяная легкость во всем теле, ощущение сладкого утомления и бурлящей от притока новой жизни крови. Это было похоже на то, что испытывает истинный кавалер после ночи, полной любви и вина. Такая ночь, это верно, отнимает силы, но она же дарит радость жизни и, значит, дарует новые силы – меняет кровь, как говорят знающие жизнь люди.

Стук в дверь повторился, и Карл понял, что из забытья его вывело не только окончание работы, но и настойчивый, не в первый раз, вероятно, повторяющийся нервный стук. Он вздохнул, с сожалением оставляя позади мир грез, с новым интересом посмотрел на сделанный им рисунок, удивленно пожал плечами и, накрыв картон тряпицей, пошел открывать.

Судя по освещенности комнаты, было уже близко к полудню. Внизу все было прибрано и отмыто, и окна открыты настежь, но запах пролитой ночью крови еще до конца не выветрился. Карл подошел к двери, открыл ее и снова удивился – во второй раз! На пороге его дома стояла дама Виктория Садовница, облаченная в длинный изумрудно-зеленый плащ с капюшоном, закрывавшим ее воронова крыла волосы.

2

– Добрый день. – Чувствовалось, что Садовница прилагает немалые усилия, чтобы выдерживать нейтральный тон. Ее что-то сильно тревожило, иначе она не пришла бы к Карлу, тем более в такой день, но в то же время и показывать свою тревогу, которая есть слабость, она не желала.

– Да уж, – усмехнулся Карл, которому в данном случае скрывать было нечего, да и незачем, – добрый.

Воцарилось неловкое молчание, тем более неприятное для Виктории, что она все еще стояла за порогом. Похоже, она просто не знала, как начать разговор, и начинала из-за этого волноваться. А Карлу молчание было не в тягость.

– Можно мне войти? – наконец спросила Виктория.

– Можно. Проходи. – Карл посторонился, пропуская Садовницу, и сделал приглашающий жест рукой.

– Спасибо.

Кивнув Карлу, она с видимым облегчением прошла в дом и остановилась.

Ну-ну, усмехнулся Карл, наблюдая за женщиной. Посмотри.

Не скрывая своего интереса, Виктория медленно огляделась вокруг, но после уборки, устроенной утром, смотреть, собственно, было не на что. Вот разве только запах… Запах пролитой крови все еще напоминал о том ужасе, который случился здесь ночью.

– Пойдем наверх, – предложил Карл. – Здесь все еще пахнет смертью.

Виктория ничего не ответила, но послушно пошла впереди него к лестнице и по ней наверх, в мастерскую Карла.

– Что-нибудь случилось? – спросил Карл, когда они оказались в комнате.

– А разве нет? – Лицо ее ничего не выражало, но глаза были полны тревоги.

– У меня, – кивнул Карл. – Или оборотень заходил и к тебе?

– Нет, – ответила Виктория ровным голосом. – Ко мне оборотень не заходил. А что с твоей женщиной, Карл?

– Ты имеешь в виду мою рабыню? – уточнил он, беззастенчиво рассматривая ее лицо.

– Она тебе больше не рабыня, – покачала головой Виктория. – И не делай вид, что ты меня хочешь. Ты меня не хочешь.

«Неплохой ход, – согласился в душе Карл. – Ты напомнила мне, что ты Видящая, но я этого и не забывал, милая».

– Она цела, – сказал он вслух, решив, что обсуждать свои отношения с Деборой не будет. – Она потеряла сознание до того, как пришел оборотень.

– И он ее не тронул? – Это не было удивление, Виктория просто уточняла.

– Не тронул, – согласился Карл. – Странно, не правда ли?

– Не знаю, – ответила Виктория после секундной паузы. – Я мало знаю об оборотнях. А ты?

– Я тоже. – Карл все-таки достал свою трубку. – Но мне не приходилось слышать о том, чтобы оборотень оставлял после себя живых.

– Тебе следует радоваться, а не задавать вопросы.

Карл услышал в ее голосе нотку горечи и мысленно кивнул, запоминая и эту интонацию тоже.

– Я радуюсь, – сказал он и увидел, что Виктория с неожиданным любопытством смотрит на брошенные на стол кости.

– Бросаешь кости, Карл? – спросила она, подходя к столу и рассматривая находившиеся на нем предметы.

– Да вот, – усмехнулся он, – метнул пару раз…

– Что выпало, не расскажешь? – Виктория обернулась и посмотрела ему в глаза.

– Нет, – покачал он головой. – А что, многие пробуют?

– Не знаю, многие ли, но некоторые пробуют. – Она отвернулась и, обойдя стол, начала рассматривать лежащие там рисунки.

– А ты? – спросил Карл вдогонку.

– Мне нельзя, – ответила она равнодушно. – Я Видящая. Кто она?

– Кто? – Карл подошел ближе и увидел, что Виктория смотрит на рисунок, который оказался последним среди набросков, сделанных в доме Анны. Галина.

– Очень красивая женщина… – Виктория подняла на него испытующий взгляд. – И я ее уже видела.

Вот это было неожиданно. Где могла видеть дама Виктория Садовница Галину Нерис?

– Да что ты говоришь? – усмехнулся Карл. – И где же?

– У себя дома, – улыбнулась Виктория. – А где ты, Карл, видел ее портрет? И когда?

«У нее дома висит портрет Галины?» – Карл мысленно покачал головой, в очередной раз поражаясь превратностям судьбы. Впрочем, это мог быть и другой портрет. Совсем другой.

– Вероятно, во сне, – пожал он плечами. – Я, знаешь ли, люблю красивых женщин. И ты одна из них.

Виктория продолжала смотреть ему в глаза. По всей видимости, завязав разговор, она успокоилась, хотя тревога ее не покинула полностью.

– Не утруждай себя понапрасну, Карл, – сказала она. – Я тебе не нужна, и я об этом знаю. А ты знаешь, что знаю я.

Она улыбнулась, но улыбка вышла холодная. Никакая. Даже портрет Галины ее не заинтересовал по-настоящему, хотя, казалось бы, должен был. Существовало что-то другое, что всецело занимало мысли Виктории, но об этом пока не было сказано ни слова.

– А что ты знаешь про Кости Судьбы? – спросил Карл.

Вот теперь она удивилась.

– Я знаю, – сказала она после небольшой запинки. – Но даже я, Карл, знаю не все. А ты? Откуда ты знаешь про Кости Судьбы и что ты знаешь?

– А я ничего и не знаю, – снова улыбнулся Карл. – Расскажи мне, какие они?

– Что ты имеешь в виду? – Было очевидно, что Виктория не поняла его вопроса. Или они говорили о разных вещах?

– Ну, – объяснил Карл, – как они выглядят? Что в них особенного? Вырезаны они из кости дракона или, скажем, из изумрудов?

Что-то ворохнулось в памяти, когда он упомянул про изумруды, какое-то давнее воспоминание, вернее – его след. Что-то невнятное, так и не воплотившееся в слова или образы. Тем не менее что-то, что могло, по его внутреннему ощущению, оказаться чрезвычайно важным. Но Карл так и не смог сейчас вспомнить что-нибудь более конкретное, однако запомнил след и решил вернуться к этому позже.

– Ах, это! – Садовница понимающе улыбнулась. – Нет, Карл, это не так. Это все сказки. Кости Судьбы могут быть любыми. Такими, как эти, например, а могут быть и другими. – Она посмотрела в окно, как будто ожидала найти там подходящие примеры. – Говорят, в коллекции Игнатия Кузнеца восемь сотен наборов костей… Я видела только самые дорогие и ценные из них. И все они могли бы стать Костями Судьбы, Карл. Любые из них. Кстати, у Игнатия есть и кости, выточенные из драконьего рога, и шесть костей из шести первых камней. Но это неважно. Важно не то, какие метаются кости, а то, чья рука, как и для чего их бросает. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Карл. – А ты, Виктория, смогла бы?

– Нет, – печально улыбнулась волшебница. – Если бы я бросила Кости Судьбы, последствия были бы ужасны, и прежде всего для меня самой.

– Но ты знаешь, как? – Карл не собирался отпускать мелькнувшую нить.

– Теоретически да, – кивнула Виктория. – Но я не думаю, что это подходящая тема для разговора.

Было очевидно, что Карл вплотную приблизился к границам дозволенного.

– Это описано в какой-то книге? – спросил он. – В ваших книгах?

– Карл, – мягко улыбнулась Виктория, – ты вторгаешься на чужую территорию.

– Я знаю, – так же мягко ответил Карл.

– Значит, ты должен знать и то, что я не отвечу.

Виктория отвернулась и продолжила нарочито внимательно изучать его рисунки.

– А если я предложу тебе сделку? – спросил Карл ее спину.

– Не уверена, что у тебя есть что-нибудь, что компенсировало бы мое предательство. – Ее голос был сейчас холоден, но чувствовалось, что пока она себя сдерживает. Вероятно, она все еще не хотела прерывать разговор.

– Да, – тихо сказал Карл. – Это серьезный вызов моему воображению. Но, может быть, это?

Он подошел к мольберту и сдернул тряпку, закрывавшую картон. Виктория медленно обернулась, посмотрела на рисунок и начала стремительно бледнеть.

– Откуда ты… – Она не могла говорить. – Ты не мог… Никто…

– Не знаю, что ты имеешь в виду, – ровным голосом сказал Карл. – Но я думаю, что мог бы тебе помочь.

– Я могу его взять? – В голосе Виктории все еще жило испытанное ею потрясение.

– Бери, – согласился Карл. – Ведь твоего портрета я так пока и не написал.

– А напишешь? – Она все-таки оторвала взгляд от рисунка и снова посмотрела ему в глаза.

– Кто знает, – пожал он плечами. – Если сама Видящая не может сказать, то кто я, чтобы предсказывать будущее?

– Напишешь, – сказала она через минуту. В ее голосе звучало удивление. – Что ты хочешь знать?

– Все, – твердо сказал Карл. – Все, что знаешь ты.

– Не много, – нехотя призналась Виктория. – У нас есть… книга… – Она вдруг замолчала, явно о чем-то задумавшись. – Ты думаешь… – голос Виктории, когда она заговорила, был тих, но, казалось, он вибрирует от внутреннего напряжения, – ты думаешь, кто-то бросает Кости?

– Слишком много случайностей, – пожал плечами Карл.

– Да, пожалуй, – подумав, согласилась Виктория. – И время подходящее…

– Ты начала что-то говорить о книге, – напомнил Карл.

– Да, – кивнула Виктория, но было видно, что мысли ее сейчас заняты чем-то другим. – Была, и там…

– Так есть или была? – прервал ее Карл.

– Что? – встрепенулась Виктория.

– Книга. – Карл был терпелив. – Сначала ты сказала «есть», а потом – «была». Так она есть или была?

– Ах да, – поняла наконец Виктория. – Есть, конечно. Но было две копии, и одна из них хранилась… Неважно, где она хранилась, но там мне было легче ее читать. А потом ее украли вместе с еще несколькими книгами. Скорее всего, кто-то из своих или кто-то из других Семей, но, сам понимаешь, в этом никто никогда не сознается.

– Понимаю, – усмехнулся Карл. – Вор берет не для того, чтобы его повесили. А что за книга?

– Ну, – сказала Виктория, возвращаясь к разговору, – это рассказ о разных редких и чудесных вещах. Не сказки, Карл, но иногда очень похоже на сказку, потому что тот, кто записал эти рассказы, тоже знал большинство историй с чужих слов. Книга очень старая, написана она тогда, когда еще не было Шести Семей, и я думаю, что копии книги есть и у Кузнецов, и у Геометров, и у других, возможно, тоже. Но это неважно. Важно, что именно в этой книге и записан рассказ про Кости Судьбы. Я тебе уже говорила, что для этого подходят любые кости, главное не в них, а в том, что надо знать формулу, уметь эту формулу соблюсти и твердо знать, чего именно ты хочешь.

– И быть волшебником, – задумчиво добавил Карл.

– Необязательно, – покачала головой Виктория. – Необязательно. Достаточно, если у тебя есть какая-нибудь магическая вещь. Что-нибудь вроде рога единорога или камня мечты, или, скажем, тебе довелось заполучить зачарованное оружие иных…

– Ты имеешь в виду нелюдей? – Карл был искренне удивлен. – А разве от них что-нибудь осталось? – поднял он в удивлении бровь.

– Не знаю, Карл. – Виктория пожала плечами. – Говорят, да, но я никогда не слышала ни об одной их вещи.

– Продолжай, – попросил Карл.

– Да, собственно, я тебе уже все рассказала, – холодно улыбнулась Виктория. – Ну еще надо выбрать правильный момент.

– Например, полнолуние? – спросил Карл.

– Да, – подтвердила Виктория. – Или затмение, или солнцеворот.

– Или Новое Серебро, – кивнул Карл.

– Возможно, – кивнула Виктория. – И еще: бросают только с левой руки, и бросать надо двенадцать раз, но не чаше одного раза от луны и до луны.

– Значит, ночью? – уточнил Карл.

– Возможно, – согласилась Виктория. – Но я точно не знаю. Там было написано: «от луны до луны».

– А формула там была? – спросил он.

– Была. – Она говорила сейчас очень тихо. – Но я тебе, Карл, ее не скажу. Тебе нельзя бросать Кости Судьбы.

Она смотрела на Карла так, как если бы ожидала, что он начнет ее расспрашивать, или просто прервет, или сделает еще что-нибудь в этом же роде, но Карл молчал. Он не отвел взгляд, а продолжал смотреть ей в глаза, но ничего не делал и ничего не говорил. Он ждал. И говорить пришлось ей.

– Я не знаю, кто ты, Карл, – сказала Виктория. – Но я знаю, что ты совсем не тот, кем хочешь казаться. Ты очень странный человек, Карл, и очень опасный. Я не удивилась бы, узнав, что ты маг, но в тебе нет Силы и Дара у тебя нет. Я бы почувствовала… И это странно, потому что ты… Не знаю.

Она покачала головой, как бы примиряясь с тем, что не может высказать словами то, что чувствует, знает, видит. А может быть, только делала вид, что не знает, не желая сказать всего.

– Да, – сказала Виктория, помолчав. – Ты другой. Я не знаю, что это, но знаю, что именно тебе, как и мне, нельзя бросать Кости Судьбы.

– Почему? – Карл счел, что имеет право и на этот вопрос.

– Потому что броски Костей Судьбы разрушают порядок. Ты же знаешь, когда Кости брошены, может случиться что угодно. Даже то, чего случиться не может. Это желание бросающего расчищает себе дорогу к воплощению. И это опасно, Карл. Я не знаю, кто и зачем бросает сейчас Кости, но он сумасшедший! Он может погубить и себя, и всех нас!

Садовница запнулась и вновь, как уже происходило раньше, замолчала, думая о чем-то настолько важном для нее, что она готова была даже прервать разговор.

– Да, – согласилась Виктория с какой-то невысказанной вслух мыслью. – Возможно.

Она снова посмотрела на терпеливо ожидающего продолжения Карла.

– Ты обещал, – сказала она. – Может быть, ты и сможешь… Я не желаю тебе зла, Карл. И готова даже помочь, хотя еще не знаю в чем. Но если начнешь бросать ты, равновесие может быть разрушено так, что погибнешь не только ты сам, но и многие близкие и далекие, но связанные с тобою люди.

– Спасибо, – сказал он серьезно и поклонился.

– Прощай. – Она повернулась, чтобы уйти, но Карл ее остановил.

– Постой, – сказал он, снимая картон с мольберта. – Ты забыла рисунок.

Он завернул рисунок в кусок полотна и протянул ей.

3

«Зачем же ты приходила на самом деле? – подумал Карл, провожая взглядом уходящую вниз по улице Викторию. – Что ты хотела мне сказать, женщина? И о чем промолчала?»

Он перевел взгляд на мужчину, рассматривавшего товар в мастерской столяра, расположенной всего в трех домах от дома Карла, и, поймав быстро брошенный взгляд в свою сторону, кивнул, приглашая незнакомца подойти. Тот сказал что-то столяру, вежливо поклонился и медленно пошел вдоль улицы. Карл стоял на пороге, дожидаясь, когда мужчина достигнет его дверей.

– Доброго дня, мастер Карл, – сказал мужчина подходя. – Меня зовут Марк. Август не мог прийти сразу, он освободится только к вечеру. Но вы можете говорить со мной, как с ним.

– Как с ним, не могу, – улыбнулся Карл. – Я думаю, вы понимаете, Марк.

– Понимаю, – кивнул тот. – Просто Август подумал, что дело спешное…

– Спешное, – согласился Карл. – Но не настолько. Вы служите в княжеской дружине?

– Да, – кивнул Марк. – Я, как и Август, лейтенант.

– Спасибо, Марк, – поблагодарил Карл. – Может, стаканчик бренди?

– Не откажусь, – усмехнулся Марк. Он был невысок, но кряжист, широкоплеч. В его поведении чувствовалась уверенность бывалого и знающего себе цену человека. Да и, судя по возрасту – Марку было явно за тридцать, – лейтенант успел немало увидеть и пережить, прежде чем дорога жизни привела его в Сдом.

Войдя вслед за Карлом в дом, Марк остановился, принюхался и зло усмехнулся:

– Кровищи небось было – хоть купайся!

– Да, хватало, – равнодушно откликнулся Карл, отправившийся за купленным соседской девушкой бренди. – А что, Марк, не часто забредают в Сдом оборотни?

– Не знаю, – ответил лейтенант. – За три года, что я здесь, этот первый. Но в Рудных горах они не редкость.

– Рудные горы? – с интересом спросил Карл, возвращаясь к столу с кувшином и стаканами. – Далеко же вы забрались, лейтенант.

Карл не уточнил, что он имеет в виду, но Марк, видимо, понял его правильно.

– Судьба, – пожал он плечами. – Само как-то вышло.

То, что лейтенант Марк не из Приморья, было видно и так, но то, что он родом с Высокой Земли, догадаться было трудно – лейтенант говорил на низинном диалекте без акцента. Однако Марк был вежлив и сам подсказал Карлу, откуда он родом. Карл кивнул и разлил бренди.

– Приходилось с ними встречаться? – спросил он, когда они оба сделали по первому глотку и почти одновременно достали из карманов трубки.

– Да, – кивнул Марк, неторопливо и обстоятельно снаряжая свою трубку с коротким чубуком. – Один раз в детстве, я еще пацаненком был, девка-лиса забралась в наш курятник. А я не знал, кто там, в курятнике, думал куница или лиса, ну и полез с вилами. Хорошо, что дом у нас небедный был, и вилы – не деревянные, а железные, а то бы уже не было ни меня, ни этого разговора.

Марк усмехнулся в густые усы, закрывавшие его верхнюю губу, и, взяв со стола горящую, несмотря на дневное время, свечу, закурил.

– Да, – продолжил он, выпустив первый дым. – Сунулся, увидел и сначала даже не понял, что происходит. Она красивая была, эта девка, молодая… Ну ты понимаешь, капитан! Она же голая была, лиса эта, а я голых баб до того времени всего-то и видел, что собственную мать, когда та на речке мылась. Ну да не на что там было особенно-то смотреть, я мать имею в виду, если ты не понял. Я у нее седьмой ребенок был, и после меня еще трое народились. Сам понимаешь. А тут молодая, красивая, груди торчат, между ног волос рыжий вьется, а сама вся белая…

Марк покачал головой, словно удивляясь своим воспоминаниям.

– А потом я лисью морду ее увидел и пасть окровавленную и, поверишь, обосрался. Как есть обосрался. А она, видно, дурочка еще была, молодая… Бросилась на меня, не подумав, а я со страху вилы-то и поднял. Вот она и напоролась. Прямо сиськами… Закричала…

Лейтенант снова на секунду замолчал, глотнул бренди и закончил рассказ неожиданно просто и коротко:

– Убежала она, и хорошо, что убежала. И для меня, и для нее хорошо.

– А второй раз? – спросил Карл, решивший больше не расспрашивать Марка о девушке-лисе. То, что Марк рассказал ему не всю историю и, скорее всего, не так, как было на самом деле, он понял и без дополнительных вопросов, а что тогда произошло с Марком на самом деле, было, очевидно, личным делом лейтенанта и Карла не касалось.

– Второй? – переспросил Марк. – Был и второй, но эта история много хуже закончилась. Это когда я уже у графа нашего, Давида, в дружине служил, да и оборотень матерый попался… Волк он был. Здоровущий! Настоящих-то волков таких и не бывает, капитан. Он, понимаешь, из этих был, которые полностью обращаются. Злой, жестокий… Пока справились с ним, – а нас пятеро, между прочим, было, – он трех наших уложил, честное слово… До сих пор, как вспомню, жуть берет. Монстр! Монстр и есть.

Марк оказался приятным собеседником и великолепным рассказчиком, а историй он знал столько, сколько может знать много попутешествовавший по миру бывалый солдат, к тому же человек от природы любознательный и неглупый. И бренди в компании Марка тоже пился легко и уходил незаметно. Они проговорили с ним почти два часа, беседуя ни о чем и обо всем, но все хорошее когда-нибудь да заканчивается, и в конце концов Марк ушел – ему надо было вскоре заступать в караул, – и Карл вернулся к своим делам и заботам. Спешить ему сейчас вроде бы было некуда, но и солнце никогда никого не ждет. Оно явно уже перевалило через вторую послеполуденную отметку.

Карл налил себе еще бренди и поднялся на второй этаж. Прежде всего, он подошел к Деборе, но она все еще спала, и Карл, постояв пару минут над ней, пошел в свою мастерскую.

Войдя в комнату, он сначала остановился на пороге, посмотрел на пустой мольберт и вспомнил рисунок, унесенный Садовницей. Секунду ему казалось, что картон остался на месте, так ярко и с такими деталями воспроизводила память рисунок. Потом он медленно подошел к столу. Кости по-прежнему лежали там, где он их оставил. Четыре шестерки.

«Так зачем же ты спрашивала о результате?» – спросил он мысленно Викторию, но ответа, как и следовало ожидать, не получил.

Тогда Карл решил узнать ответы на другие вопросы. С краю стола лежали княжеский свиток и две записки. Он начал с записок.

Первая была от Михайлы Дова. Аптекарь сокрушался по поводу случившегося и сообщал Карлу, что у него есть корень негоды и что он может приготовить эссенцию. Это были хорошие новости. Плохие содержались во второй записке. Секретарь Филолога сообщал, что Великий Мастер занят и встретиться с мастером Карлом Ругером из Линда не может. Впрочем, расстраиваться по этому поводу Карл не стал. Нет так нет. И он взялся за пергаментный свиток.

В княжеском послании содержалось пожелание скорейшего выздоровления рабыни мастера Карла (даже так?! – усмехнулся Карл), сожаления по поводу случившегося и сетования на наступившие неспокойные времена. Далее следовало предложение начать работу над портретом княгини Клавдии в начале следующей недели, а завершалось письмо формальным приглашением на бал по случаю Серебряного Полнолуния, который имеет состояться завтра после заката.

О том, что горожане устраивают завтра маскарад, Карл уже сегодня слышал от Марка, о бале – тоже.

Ну что ж, решил он, почему бы и нет? Вот только что мне надеть?

Об этом следовало подумать, но решать и эти вопросы все равно придется завтра.

Карл отложил письма, обошел стол и, как это сделала утром Виктория, посмотрел на свои рисунки. Наброски, сделанные в доме Виктории, и наброски, сделанные в доме Анны… Он остановил взгляд на портрете Галины. Смотрел некоторое время, потом взял его в руки и, вернувшись к стулу, сел.

Галина. Карл несколько минут рассматривал рисунок, как бы ощупывая взглядом каждую линию, которую провела его собственная рука, каждый штрих. Потом он встал и стал искать на столе другие рисунки. Их было четыре, а могло быть… Сколько их могло бы быть, дай Судьба ему время и отпусти он свою душу в свободный полет? Но это был праздный вопрос, случайный и неважный.

Карл выложил перед собой все четыре рисунка. Карла, София, Меч…

Нет, решил он, изучив получившийся ряд, не так.

Карла, София, Галина, Меч. Именно так.

Но почему?

Ответа не было. Пока.

Ветер воспоминаний всколыхнул туманные толщи в долинах его памяти, высвобождая из-под пелены забвения, открывая взору сознания прошлое, каким оно было тогда, когда Карл шел по нему во плоти.

Карла

Как-то, много лет назад, дорога привела его в Женеву. Поселившийся в окрестностях города, старый приятель пригласил Карла пожить в недавно купленном доме, из которого открывался чарующий вид на горы и огромное, подобное божественному оку озеро. Женева оказалась тихим и опрятным городом. В нем жили спокойные трудолюбивые люди. Дом Льва Скомороха был просторен и богат, как и подобает дому вышедшего на покой полководца. В нем было много замечательного оружия и книг, многие из которых Карл никогда не читал, а о существовании некоторых даже не слышал. Он великолепно проводил время, деля его между неторопливыми и обстоятельными беседами со Львом, пешими и конными прогулками по живописным окрестностям города и чтением книг. На восьмой день его пребывания в городе Карл получил приглашение в замок маркграфа. Однако принял его не старик Ромуальд, а его жена. Карла постарела за эти годы. Погасла зелень ее некогда прекрасных глаз. Атласная кожа одрябла и побурела, лицо испещрили морщины. Она была уже совсем седая и выглядела настоящей старухой, какой и была на самом деле. Но что-то от прежней Карлы все еще оставалось в маркграфине, и Карл это не столько видел, сколько чувствовал.

Они проговорили почти весь вечер, и это была хорошая беседа. Это был разговор двух умных людей, за плечами которых была любовь, не оставившая горечи, и длинная дорога жизни. Когда они прощались, Карла предложила ему остаться в Женеве. Она предлагала ему жениться на любой из своих семи внучек, даже на самой любимой – Вере, которой едва исполнилось три года. Карла просила, практически умоляла его остаться, поселиться в Женеве, пустить корни, чтобы стать сенешалем и маршалом при дворе маркграфа, но Карл только улыбнулся ей и, опустившись на колени, поцеловал ее темную морщинистую руку. На следующее утро он покинул город, чтобы более в него не возвращаться.

4

«Так почему же ты пришла ко мне теперь? – спросил он Карлу. – О чем решила напомнить? Что спросить?»

Но ответа не было, рисунок молчал.

– А ты? Что скажешь ты? – спросил он Софию.

Несомненно, София пришла не просто так. Она никогда ничего не делала без умысла, так о чем же хотели сказать ему эти страстные губы? О многом, надо полагать, но прежде всего, видимо, о мече.

Меч.

Меч человека или человек меча?

Карл взял в руки свой ночной рисунок, посмотрел и перевел взгляд на Галину.

«О да, – решил он наконец. – Меч. Гавриель Меч и Галина Нерис».

Галина

Если у Галины Нерис и был изъян, то это был недостаток такого рода, который большинство кавалеров считали достоинством. Совсем иначе отнесся бы к этому ее супруг, но, к своему счастью, он все еще пребывал в счастливом неведении. Гектор Нерис был ослеплен красотой своей жены, он упивался счастьем обладания самой красивой женщиной Зеленого Дола, он гордился Галиной как самым ценным трофеем, полученным им в жизни. Увы, все обстояло совсем не так, как он себе вообразил. Многие при дворе знали это и посмеивались над Гектором, делая это, впрочем, тайком, потому что железная длань Нериса была беспощадна и впечатляюще смертоносна. Задевать Гектора опасались все без исключения и уже давно. Карл был, пожалуй, единственным, кроме, может быть, императора Яра, кто не боялся сурового кондотьера, но именно он, Карл Ругер, и был, по-видимому, тем единственным человеком в окружении Нериса, кто не мог без печали смотреть на то, что делает с этим славным человеком красавица Галина. К несчастью, именно ему кондотьер и заказал портрет жены.

И теперь, стоя перед почти завершенным полотном, вглядываясь в уже ожившее и зажившее своей собственной жизнью лицо Галины, Карл испытывал смешанные чувства удовлетворения и сожаления. О да! Он был удовлетворен тем, как справился со своей задачей. Как художник он просто не мог не гордиться полным и неоспоримым успехом, достигнутым там, где мало было одного мастерства, где требовалось запечатлеть нечто, что формальному воплощению обычно не поддается – божественную красоту. Однако с другой стороны… Карл взглянул в наглые голубые глаза Галины, и сердце сжалось от тоски и жалости к человеку, которого он искренно уважал.

«И ведь Гектор все это увидит! – сказал он себе честно, отступая на шаг назад. – Не может не увидеть!»

– Человек! – сказал он вслух, не оборачиваясь. – Уйди! Я не люблю, когда мне дышат в затылок.

Этот любопытный кавалер торчал у него за спиной уже несколько минут и раздражал Карла неимоверно.

– Как скажете, мастер, – ответил спокойный баритон. – Скажете уйти – уйду. Предложите выпить вина – выпью.

Карл посмотрел через плечо. В нескольких шагах позади него стоял высокий стройный мужчина, одетый как простой солдат, но опоясанный мечом, на рукояти которого сверкали крупные, чуть тронутые огранкой алмазы. Лицо у мужчины было смуглое, красивое и умное, миндалевидные карие глаза смотрели на Карла иронично, но не обидно. Поза, расположение тела в пространстве, посадка головы – все выдавало в нем умелого и опытного бойца.

«Ну, – усмехнулся про себя Карл, спокойно рассматривая незнакомца, – и кто же ты такой, добрый человек?»

Он быстро перебирал в уме варианты, но, если честно, делал это только ради проформы. Или по привычке. Любое дело надо делать хорошо или не стоит его делать вовсе. А ответ он уже знал, как знал и то, что предложит своему нежданному гостю вина и будет рад, если тот, как и обещал, примет его предложение.

– Что скажете, маршал? – спросил Карл, продолжая без стеснения рассматривать одного из лучших, а пожалуй, что и лучшего полководца эпохи. К тому же Гавриель Меч был еще и художником, настоящим художником.

– Она в самом деле такая шлюха, как кажется, или это мое больное воображение? – Маршал не улыбался. Он был серьезен.

– А что, так заметно? – вопросом на вопрос ответил Карл, который на самом деле знал уже ответ на свой вопрос. Знал это и Гавриель, поэтому, ничего не ответив, он подошел ближе, рассматривая детали.

– У Гектора будет повод вас убить, – сказал он задумчиво через минуту. – На чем вы размешиваете пигменты?

– На ореховом масле, – в тон Гавриелю ответил Карл. – Может быть, сказать, что портрет не вышел?

– А смысл? – Маршал нагнулся к самому полотну, то ли разглядывая что-то, то ли принюхиваясь. – Это даммара или фисташковая смола?

– Янтарь и воск. – Карл отложил кисти и полез в карман за трубкой. – Да, смысла нет, и дело не в том, что я его боюсь.

– Не сомневаюсь. – Теперь Гавриель отошел на шаг назад. – Это вы командовали опорным полком при Лидере? Кстати, первый раз вижу такой странный контраст. Это мискит и горная зелень?

– Да, – кивнул Карл, закуривая. – Мискит и малахитовая зелень. Так работали старые мастера на побережье.

– Иеремия Диш? – Гавриель тоже достал трубку. – А где же обещанное вино?

– Будет, – усмехнулся Карл и несколько раз хлопнул в ладоши. – Откуда вам известно про Лидер?

– Слухами земля полнится, – улыбнулся маршал и неожиданно поднял бровь, увидев мальчишку, принесшего вино и стаканы. – Однако.

– Спасибо, Эф, – кивнул Карл, принимая у своего слуги кувшин. – Иди.

– Славный мальчик. – Гавриель проводил Эфа долгим взглядом и повернулся к Карлу. – И услужливый.

– Но вы ведь не это хотели сказать, не правда ли? – Карл смотрел Гавриелю в глаза. – Он вам понравился.

– Да, – серьезно ответил Гавриель.

– Берите, – кивнул Карл. – С вами ему будет лучше, чем со мной. И денежнее.

– Не обижу, – буркнул Гавриель и закурил. – А вы, оказывается, проницательный человек.

– Мы оба художники, – пожал плечами Карл.

– Я поговорю с Гектором, – сказал Гавриель, снова поворачиваясь к злополучному портрету. – Но услуга за услугу.

– А мальчика вам не довольно? – поднял бровь Карл.

– Мальчик – это любезность, а услуга… – Гавриель сделал паузу, как бы размышляя, какой пример привести. – Вот если бы я пригласил вас…

– Браво! – улыбнулся Карл. – Но ведь не пригласите?

– Нет, – покачал головой Гавриель. – Нет, но что-то другое – обязательно.

– Дайте мне угадать. – Карл разлил вино и протянул Гавриелю стакан. – Яр решил идти на юг?

– Решил, – кивнул Гавриель и отпил немного вина. – Хорошее вино, но, на мой вкус, слишком крепкое.

– Армию возглавите вы. – Карл не спрашивал, он рассуждал вслух. Ведь было очевидно, что, реши император вести армию сам, он не стал бы вызывать в ставку маршала Гавриеля. – А я, стало быть, получу Левую Руку?

– Я рад, что в вас не ошибся, – улыбнулся Гавриель. – Так как?

– Снова война, – скептически прищурился Карл. – А я только-только стал приходить в себя.

– Я тоже люблю живопись больше войны, но такова наша судьба, Карл. – Гавриель отпил из стакана и ухмыльнулся. – Когда вы вели колонну через Драконье Крыло, много вы думали о красках и кистях?

Он снова посмотрел на полотно.

– А она и в самом деле красавица. – Гавриель показал зубы в широкой улыбке. – И притом первостатейная шлюха. А вы, Карл, гений. Выпьем за это!

5

Стук в дверь отвлек Карла от воспоминаний. С сожалением положив на стол портрет Галины Нерис, он прислушался к шуму, раздававшемуся внизу. В его дверь стучал нетерпеливый и властный человек, привыкший, что все делается только так, как желает этого он сам, и так быстро, как ему хочется.

Ну-ну, усмехнулся Карл, если ты тот, о ком я думаю, то тебе полезно немного подождать. Смирение – сестра истинного величия. Глупая фраза, но к данному случаю подойдет.

Карл взял со стола стакан бренди, о котором совершенно забыл, сделал глоток-другой и только после этого пошел открывать дверь, по-прежнему сжимая стакан в левой руке.

«А в правую можно взять трубку, или это будет уже лишнее?» – подумал он, отодвигая засов.

– Ты уверен, что это был оборотень? – спросил прямо с порога Игнатий Кузнец.

Выглядел он скверно, усох как-то, потемнел, но глаза его смотрели живо, и в этих глазах плескалось так много разнообразных чувств, что разобраться в этом хаосе было невозможно. Кузнец не поздоровался и не потратил ни одной лишней секунды на принятые среди людей формулы вежливости.

– Ты уверен, что это был оборотень? – спросил он и вперил в Карла свой взгляд из-под бровей.

– А кто? – в свою очередь спросил Карл, стоящий в дверях, и с сожалением покачал головой: – Нет, Игнатий, не томи меня, пожалуйста! Говори сразу, если знаешь, кто еще может оторвать руку гвардейцу Кузнецу или разорвать ему грудь.

– Значит, оборотень. – В голосе Игнатия явственно звучали тоскливые нотки. Не страх, не гнев, а тоска.

– Вот и я тоже так подумал, – серьезно кивнул Карл. – Как увидел твоих людей, Игнатий, так и подумал.

– Но почему он пришел к тебе?

Игнатий игнорировал уже второе упоминание о своих гвардейцах. По-видимому, существовали вещи, гораздо более важные для Великого Мастера, чем убитые в доме Карла гвардейцы. Или он был так уверен в Карле?

– Но почему он пришел к тебе?

Хороший вопрос, знать бы еще на него ответ.

– Может быть, потому что здесь были твои гвардейцы? – Карл ответил по наитию, но, кажется, опять попал в невидимую ему цель. Услышав слова Карла, Игнатий посмотрел на него с выражением полнейшего ужаса. Теперь его проняло.

– Я их не посылал, Карл, – сказал он враз охрипшим голосом. – Ты же знаешь!

– Я знаю, – кивнул Карл. – Но оборотень-то мог об этом и не знать.

– Я их не посылал, – повторил Игнатий. – Мое слово!

– Твое слово, – кивнул Карл. – Они просто проходили мимо.

– Они пришли за твоей женщиной, – нехотя признался старик.

– Ты их не посылал, – согласился Карл, – но они пришли за моей женщиной… Ты уже не Великий Мастер, Игнатий?

– Я приношу официальные извинения, – тяжело вздохнув, сказал Игнатий. – От себя лично и от имени Семьи Кузнецов. Виновные будут наказаны, а ты имеешь право требовать пеню.

– Пеня… – задумчиво произнес Карл, как если бы не был уверен в правильном понимании этого слова. – Пеня. Ты предлагаешь мне выкуп за свой позор. Я правильно тебя понял, Игнатий?

– Правильно, неправильно, – буркнул старик. – Хочешь меня обидеть? Твое право. Пусть будет выкуп.

– Что же мне у тебя попросить? – спросил Карл. – Деньги мне не нужны. Но вот, говорят, ты собираешь игорные кости… Это так?

– Да, – кивнул Игнатий, сразу насторожившийся при упоминании о костях.

– А еще я слышал, – продолжил Карл, как ни в чем не бывало, – что у тебя есть набор из шести первых камней.

– Кто это тебе сказал? – Старик снова занервничал, но теперь его волнение было явно связано с костями.

И это Великий Мастер? Карл был разочарован. Человек, чувства которого можно было читать, как раскрытую книгу, не мог, по его мнению, претендовать на первые роли, а уж в магическом клане – тем более.

– Какая разница, кто мне сказал? – пожал он плечами. – Я тебя спросил, есть у тебя такие кости или нет?

– Нет, – отрезал Игнатий.

– Что означает твое «нет»? – уточнил Карл.

– Что их у меня нет, – ответил Игнатий.

– И не было? – спросил Карл.

– Были, – нехотя согласился Игнатий. – Но я их подарил.

– Хороший подарок, – уважительно признал Карл.

– Я не собираюсь обсуждать свои дела, – твердо заявил старик и гневно посмотрел на Карла.

Не расскажет, признал Карл. А жаль. Было бы любопытно узнать, кто обладает такой властью, чтобы получить в подарок набор костей, которым нет цены. Впрочем, те ли это кости?

– Не хочешь обсуждать, – сказал он примирительно, – не будем. Ты все равно уже почти заплатил свою пеню.

Он увидел удивление на лице Игнатия и удовлетворенно усмехнулся в душе.

– Ответь мне только на один вопрос – и мы в расчете, – сказал Карл. – Какие они?

– В каком смысле? – не понял его вопроса Игнатий.

– В прямом, – уточнил свой вопрос Карл. – Расскажи, как они выглядят, и мы в расчете.

– Выглядят? – Игнатий снова занервничал, но, видимо, решил, что проще ответить. – Бриллиант, рубин, сапфир, изумруд, золотистый топаз и аметист. Все огранены одинаково, в форме куба. Что еще?

– Размер, гравировка? – спросил Карл равнодушным тоном.

– Длина грани восемь частей сантиметра, – ответил, секунду подумав, Игнатий. – Вместо фигур выгравированы буквы трейского алфавита в числовом значении. Еще что-нибудь?

– Нет, – сказал Карл. – Это все. Теперь я хотел бы услышать о наказании виновных.

– Они будут наказаны, – повторил Игнатий.

– Игнатий, – холодно улыбнулся Карл, – тот, кто послал в мой дом гвардейцев, – труп.

Он специально выделил интонацией слово «мой», чтобы у Великого Мастера не было никаких сомнений относительно того, о чем они говорят.

– А не много ли ты просишь? – зло прошипел старик.

– Я не прошу, – объяснил Карл с любезной улыбкой.

– А я тебе, Карл, уже говорил, – голос у Игнатия пропал вовсе, и он не говорил, а шипел, – я не твой, и приказывать ты мне не можешь!

– А разве я тебе приказываю? – притворно удивился Карл. – Я тебя, кстати, и не звал. Ты сам пришел.

– Тогда что ты мне только что сказал?

– Я сказал, – спокойно объяснил Карл, – что кто-то послал в мой дом твоих гвардейцев. Ты сказал, что этот «кто-то» будет наказан. Я уточнил, что за это преступление есть только одно наказание – смерть. Ты отказался казнить преступника и, следовательно, принял всю ответственность на себя. Я правильно излагаю ход нашего разговора?

– Но я их не посылал! – Лицо Игнатия начало наливаться дурной кровью. – Ты же знаешь!

– Это неважно, что я знаю, – покачал головой Карл. – Ты принял ответственность на себя – и, значит, это ты послал гвардейцев в мой дом.

– Я не могу казнить Яна! – Теперь слово было произнесено.

– И поэтому хочешь, чтобы это сделал я? – Карл сказал это таким холодным тоном, что старик даже отшатнулся.

– Я… – начал он.

– Молчи, Игнатий, и слушай. – Карла разговор утомил, но делать нечего. С паршивой свиньи хоть шерсти клок, не так ли? – Выкупи меч Яна и уходи.

– Сколько? – спросил Игнатий.

– Девять тысяч, – ответил Карл.

– И мы будем квиты? – Старик еще не верил, что все может устроиться к лучшему.

– Вполне, – с иронией в голосе подтвердил Карл.

– А как же Ян? – Игнатий не хотел оставлять недомолвок.

– У Яна своя судьба, – пожал плечами Карл. – Меня он больше не интересует.

– Хорошо. – Голос вернулся к Игнатию, и цвет его лица тоже стал меняться к лучшему. – Сегодня к вечеру деньги будут у тебя.

– Нет, – сказал Карл. – Деньги мне не нужны. Твой человек принесет мне векселя Воробьев.

– Хорошо, – сейчас Игнатий готов был на любые условия. – Вечером к тебе придет мой человек и передаст векселя Воробьев на девять тысяч золотых марок, а ты…

– А я передам ему закладное письмо, – закончил за него Карл.

– Во сколько ты его оценил? – спросил Игнатий.

– Тысяча триста марок, – ответил Карл.

– И еще девять тысяч тебе, – покачал головой Великий Мастер. – Не дорого будет?

– Ты торгуешься? – удивился Карл. – Не надо, Игнатий. Это хорошая сделка. Ты потом поймешь.

Игнатий недоверчиво посмотрел на Карла, но ничего не сказал. Он молча повернулся к нему спиной и пошел прочь. С нескольких сторон к нему тут же подошли люди в красных плащах, до этого терпеливо подпиравшие стены в отдалении, и, взяв Великого Мастера в кольцо, пошли вместе с ним.

Карл проводил Великого Мастера взглядом и закрыл дверь. В течение всего разговора он так и не переступил порог своего дома.

Допив бренди, он поднялся наверх, заглянул к Деборе, увидел, что никаких решительных изменений в ее состоянии не произошло, постоял минуту – больше он себе просто не позволил – рядом с кроватью, любуясь лицом спящей женщины, и тихо ушел, вернувшись в мастерскую. Он постоял у стола, перелистывая книги, но все, что ему сейчас было интересно, он уже знал. Закрыв книгу о славных мечах, Карл вернулся на свой стул, раскурил трубку и снова посмотрел на рисунки, разложенные на столе.

«Нерис, – напомнил он себе. – Я думал о Нерисе. Когда ко мне пришел Гавриель, я думал о муже Галины».

Нерис

Уже совсем стемнело, когда кто-то аккуратно постучал в дверь. Карл отставил картон с наброском к портрету маршала Гавриеля и пошел посмотреть, кого принесла нелегкая в столь поздний час. Оказалось, что приближающаяся ночь привела к нему неожиданных гостей. На пороге дома стоял сам Гавриель, а рядом с ним мрачный, как демон воздаяния, Гектор Нерис.

– Принимаете гостей, мастер? – любезно спросил Гавриель.

– Такие гости, как вы, милорд, могут войти и без приглашения, – улыбнулся Карл. – Рад вас видеть снова, Гавриель. Доброй ночи, Гектор. Проходите, пожалуйста.

Гости вошли, и Гектор Нерис поставил на угол заваленного красками, кистями и набросками стола принесенный с собой кувшин. Кувшин был высокий, узкогорлый, запечатанный сургучом с оттиском в виде виноградной грозди. Так запечатывали только виноградную водку из Моски, крепкую, как жидкий огонь, ароматную, как поцелуй феи цветов, и страшно дорогую. Такой кувшин, например, должен был стоить никакие меньше, чем два золотых империала.

– Однако, – голос Гавриеля выражал удивление, смешанное с восхищением, – когда вы успели?

Карл обернулся и увидел, что маршал стоит перед картоном, закрепленным на трехногой подставке.

– Это всего лишь набросок, – объяснил Карл.

– Да, – согласился Гавриель, по-прежнему рассматривающий рисунок. – Но мы едва знакомы, и я вам не позировал… Это поразительно! Посмотри, Гектор!

Нерис тоже подошел к станку и посмотрел на картон.

– Похож, – согласился он и, повернувшись к Карлу, смерил его тяжелым взглядом. – Где она?

– Я не думаю, что это хорошая идея, – покачал головой Карл. – Портрет не удался. Я напишу другой.

– Покажите ему, – мягко сказал Гавриель, тоже поворачиваясь к Карлу. – Я Гектору уже все объяснил. Он понимает.

– Ой ли? – сказал Карл, но в душе согласился, что в холодную воду лучше прыгать сразу, чем входить постепенно.

Он подошел к другому мольберту и снял простыню. Галина, как будто только ожидавшая этого момента, сразу же улыбнулась ему самой обольстительной улыбкой в империи. Карл даже поежился, представив реакцию Гектора, хотя и был не из пугливых. Но Нерис молчал. Прошла минута, две. Никто из присутствующих – ни Карл, ни Гавриель – не решался нарушить повисшее в комнате молчание.

Скрипнули половицы под тяжелыми сапогами кондотьера, и Гектор подошел к портрету почти вплотную.

– Ты гений, – сказал наконец Нерис и, повернувшись всем телом, посмотрел на Карла. – А она красавица, ведь так?

– Так, – кивнул Карл, ожидавший продолжения.

– Ты увидел то, что есть. – Голос Нериса был ровен, из него почти исчезли эмоции, и только глаза кондотьера выражали ту бурю чувств, которая бушевала сейчас в его душе. – Правда, – сказал Гектор, – что есть правда? Правда жизни – это кровь и пот, и грязь под ногами солдат, и еще такое, о чем не следует помнить, если не хочешь сойти с ума. И не надо, не надо помнить, все равно нам все это напомнят, когда придет час воздаяния. Ты понимаешь меня, Карл?

– Вероятно, да, – кивнул Карл. – Есть в жизни такое, о чем лучше не знать. Ну а коли узнал, надо побыстрее забыть.

– Вот об этом я и толкую, – грустно улыбнулся Гектор. – Что с того, что она спит с каждым сопляком, который решится залезть ей под юбки? Что с того, Карл, если в ее объятиях я чувствую себя счастливейшим из смертных?

Гектор покачал головой.

– Выставляй портрет, Карл, и ничего не бойся. – Гектор смотрел Карлу прямо в глаза. – Смех, как и брань, на вороте не виснет, а тех, кто будет слишком весел, я заставлю плакать кровью. Галина красавица, и я ее люблю.

6

Трубка погасла. Карл хотел набить ее снова, и тут его взгляд упал на потертый пергамент письма, полученного накануне вечером.

«Ну да, – согласился он, – вполне логично. Ведь Людо тоже там был».

Если подумать, Людо Табачник замыкал круг. Об этом следовало бы подумать, но Карл уже не располагал для этого временем. Он услышал на улице знакомые шаги и усмехнулся очередному совпадению. Подумал о Людо, и пришел Август.

«Да, о Людо стоит подумать», – решил Карл.

– Но не сейчас, – сказал он вслух и, перевернув портрет Галины Нерис, написал на обороте обломком угольного карандаша: «Людо Табачник».

И в тот момент, когда он дописал последнее слово, раздался деликатный стук в дверь, и, хотя их разделяли сейчас значительное расстояние и закрытая дверь, Карл явственно ощутил запах брусники.

7

– Здравствуй, Август, – сказал Карл, пропуская гостя в дом.

– Рад видеть вас в здравии, капитан, – серьезно ответил Август Лешак.

Он снял берет, аккуратно повесил его на лосиные рога, прибитые возле двери, и прошел к столу, куда его жестом пригласил Карл.

– Я не мог выбраться раньше, – объяснил он, присаживаясь на табурет. – Сами понимаете, служба.

– Я знаю, – кивнул Карл. – У меня был твой приятель, Марк. Хочешь бренди?

– Почему бы и нет, – улыбнулся Август. – Тем более с вами, капитан. Как вам понравился Марк?

– Славный малый. – Карл разлил бренди по стаканам и тоже сел.

– И, конечно, тыкал вам как старому приятелю? – прищурился Август.

– Тыкал, – согласился Карл. – Но ему ведь хотелось меня прощупать, не так ли?

– Так, – кивнул Август. – В воздухе повеяло дорогой…

– О, – сказал Карл, поднимая бровь, – никак и ты заскучал на службе у князя?

– А что? – вопросом на вопрос ответил Август, вновь становясь серьезным. – Неужели я попал в точку, и вам действительно понадобились настоящие бойцы?

– Что, если да? – И не дожидаясь ответа, Карл поднял свой стакан и отсалютовал им. – За встречу, Август! Не возражаешь?

– За встречу! – Август тоже поднял стакан.

Они выпили и снова посмотрели друг на друга.

– Далеко пойдем? – спросил Август, аккуратно ставя стакан на стол.

– Далеко, – подтвердил Карл. – Но это единственное, что я могу тебе сейчас сказать.

– Когда? – Август был очень организованным человеком.

– Возможно, что уже завтра. – Карл испытующе смотрел на Лешака и думал о том, что кто-то основательно раскачал равновесие, если Август скажет ему сейчас, что и это не беда.

– Не беда, – сказал Август. – Я числюсь дезертиром уже в двух армиях. Теперь будет третья.

– Не слишком хорошо для репутации наемника, – философски заметил Карл.

– Так сложилось, – пожал плечами Август. – Но теперь же не война, и князю ничто не угрожает.

– А что ты можешь сказать о Марке? – спросил Карл, набивая трубку.

– Я могу за него поручиться. – Август сказал это просто, без драматизма и аффектации, но Карл знал, Август Лешак такими словами не бросается.

– Что он за человек?

Слово Августа, во всяком случае, слово, данное Августом Карлу, дорогого стоило, тем не менее Карл хотел знать о Марке больше.

– Марк хороший солдат. – Август проводил взглядом дымок, поднявшийся над трубкой Карла, и усмехнулся. – А вот чего о нем никто не знает, так это то, что Марк три года учился в Женевском университете.

– Так он жил в Женеве? – Карл почувствовал, как холодок прошел по спине.

Виктория права, решил он: когда порядок нарушен, возможно все. Перед его глазами встало лицо Карлы, не той молодой Карлы, которая когда-то стала его первой женщиной, а старухи Карлы, беседовавшей с ним в темной и мрачной гостиной женевского замка.

«С этим надо кончать, – подумал он. – Но как закончить то, что не ты начал? И не сойду ли я с ума раньше, чем все это закончится?»

– Капитан! – окликнул его Август. В голосе лейтенанта звучала тревога.

– Извини, Август, – улыбнулся Карл. – Я всего лишь задумался.

Он отбросил сомнения и внимательно посмотрел на Августа.

– Извини, Август, – сказал он. – Мы обязательно поговорим, но в другой раз. А сейчас – к делу. Ты со мной?

– Да, – твердо ответил Август.

– Марк? – спросил Карл.

– Марк тоже, – кивнул Август.

– У тебя есть еще люди? – спросил Карл.

– А сколько вам надо, капитан? – снова вопросом на вопрос ответил Август.

– Все, сколько есть, – объяснил Карл. – Но такие, в ком ты уверен.

– Тогда еще десять, – ответил Лешак.

– Трое понадобятся мне прямо с утра, – перешел к делу Карл. – Я не хочу оставлять свою женщину одну, затем…

Все, что он должен был сказать Августу, он сказал очень быстро. Поднявшееся в сердце нетерпение заставляло Карла спешить. И все-таки он задал Августу все вопросы, которые считал нужным задать, и внимательно выслушал все ответы, которые дал ему Август.

– Спасибо, солдат, – сказал он Августу на прощание. – Я тебе верю.

Дверь за Августом закрылась, и Карл, даже не заглянув к Деборе, едва ли не бегом вернулся в мастерскую. Чутье уже вело его по следу, и никакой туман, каким бы плотным он ни был, не мог ему помешать.

– Людо Табачник, – прочел он вслух, и порыв ветра отбросил пелену тумана, открывая взору долины прошлого.

Табачник

– А как было бы славно, если бы мы могли обойти этих балбесов, – мечтательно произнес Гавриель, ни к кому конкретно не обращаясь, и, вздохнув, повернулся к полковнику Трою.

– Прикажите трубить сбор, полковник, через полчаса я хочу увидеть сплоченную колонну.

– Будет исполнено, ваша светлость. – Трой поклонился и побежал, тяжело переваливаясь на кривых ногах, вниз, к своим наемникам.

– Жаль, что Нерис ранен, – пожаловался Гавриель, снова повернувшись лицом к противнику. – Что скажешь?

Вопрос был задан Карлу, и это поняли все, кто находился рядом с маршалом на вершине холма.

– Кому ты подаришь подвиг? – вопросом на вопрос ответил Карл. – И кого назначишь убийцей?

– Ты видишь то же, что и я, – вздохнул Меч. – Хорошо, что ты не мой враг, Карл, хотя иногда я об этом жалею. С тобой было бы интересно сыграть в «кто кого».

Между тем и Гавриель, и Карл, и все другие с понятным интересом рассматривали фронт выстраивающейся перед ними армии.

– Жалко солдат, – сказал маршал через минуту. – Табачник, ты понял, о чем мы говорили с Карлом?

– Извините, милорд. – Вероятно, Табачник чувствовал себя полным идиотом.

– Не извиняйтесь, лейтенант. – В голосе Гавриеля звучала грусть. – По правде сказать, Людо, это я должен перед вами извиниться.

Он замолчал и секунду смотрел на совершенно оробевшего Людо Табачника.

– Но не извинюсь, – закончил маршал свою мысль. – Вы поведете регуляров вон туда. – Гавриель махнул рукой в сторону правого фланга карлианцев. – Начнете движение от той вот рощицы, у развилки. Понимаете?

– Да, – ответил Табачник, но на самом деле он ничего не понял. Его ответ относился к словам маршала, а не к смыслу, который Гавриель в них вкладывал.

Услышав ответ, маршал усмехнулся и кивнул:

– Очень хорошо.

Он снова замолчал.

– Что еще? – спросил вскоре, нарушив молчание.

– Трой ударит в центр, – равнодушно сказал Карл. – А ты пойдешь на их левый фланг.

Диспозиция была идеальна – и топографически, и с точки зрения личностных особенностей командиров колонн. Карл бы сделал то же самое.

– Да, – согласился Гавриель. – Я пойду на их левый фланг, а тебе придется их убить.

– Всех? – спросил Карл, закуривая традиционную трубку перед боем.

– Сколько сможешь, – пожал плечами Гавриель. – Но прикажи своим людям не увлекаться.

– Прикажу, – пообещал Карл, знавший, что, хочет он того или нет, сегодня прольется много крови. – Жалко, что Нериса нет. Я бы с удовольствием стал героем.

– Не судьба, – грустно усмехнулся Гавриель.

Судьба…

Шесть месяцев назад неожиданно умер Евгений Яр. Известие о смерти императора застало их в Номоне – маленьком городке, приютившемся на склоне поросшей лесом горы, которая сторожила долину Нома. Нома по-регетски означает «река», а город соответственно назывался просто Над Рекой, и сидели они в Над Рекой не просто так. Яр собирался идти дальше на север, и в Номоне собирались войска для броска в Капойю и далее везде. Но смерти нет дела до того, что предполагает делать человек, пусть даже этот человек – император Яр. Лев умер. Он скончался от апоплексического удара в Цейре, своей временной столице, и шакалы, преданно служившие ему при жизни, сразу позабыли о страхе, а чести у этих людей не было никогда. В столице еще оплакивали непогребенного императора, и гонцы, несущие печальную весть, не успели доскакать до границ империи, а маршал Ги Черн и герцог Карл Дороган подняли мятеж. Каждый свой, разумеется, потому что и тот, и другой считали себя вправе претендовать на опустевший трон, хотя трон не пустовал.

Известие о мятеже пришло в Номону почти одновременно с письмом Ребекки Яристы. Жена Евгения и мать его сына взывала о помощи. Дмитрий был еще слишком юн, враги – многочисленны и жестоки, а в Цейре императрицу и наследника защищали лишь крошечная армия Льва Скомороха да наемная убрская гвардия, которой командовал владетель Нагум. Положение их было ненадежно и с каждым днем становилось все более и более опасным, тем более что казна досталась Дорогану и денег у императрицы не было. А векселям вдовы, как говорят в Загорье, веры мало.

Следовало спешить, ибо время и расстояние были против них. Обстоятельства – тоже, потому что не надо быть большим умником, чтобы понять: маршал Черн и герцог Карл – первые, но не последние среди тех, кто кинется делить добычу. В ближайшее время можно было ожидать наступления смуты и войны всех против всех. Обсудив известия и взвесив все известные им обстоятельства, Гавриель и Карл решили выступать немедленно. Быстрота была важнее силы, но зато теперь у стен Констанцы у них было всего три тысячи бойцов против семи или восьми тысяч карлианцев.

Дирер в среднем течении довольно широк, но в Констанце уже двадцать лет, как был построен каменный мост, соединявший берега реки. Если бы армии Гавриеля удалось переправиться здесь через Дирер, то дальше – в отсутствие сколько-нибудь значительных сил противника – дела пошли бы гораздо лучше. Всего три дневных перехода отделяли их от крепости Ружер, где находилась сейчас ставка императора Дмитрия. Однако дорогу к мосту перекрывали стены и башни Констанцы, а на Соляном тракте, прямо среди городских предместий, их ждала армия коннетабля Верхней Веды Рудольфа.

Карл смотрел на то, как занимают позиции спешившиеся рыцари поместного ополчения и верные Рудольфу – или, что то же самое, его кошельку – жандармы округа Веда, как выстраиваются поротно лучники и копейщики, как ветер играет флажками и вымпелами над головами солдат; он смотрел на многочисленные дымы, поднимающиеся в ясное морозное небо из печных труб Констанцы, на реку, несущую холодную стального цвета воду к далекому морю; смотрел, курил трубку, которая могла оказаться последней, и думал о превратностях судьбы, о величии и славе, которые способны растаять, как дым в необъятном небе, о жизни, которая подобно реке течет к неведомой цели, о тяжести долга, о верности и чести и снова о Судьбе.

Ну что ж, в тот день они снова поймали удачу, капризную кобылицу из убрских степей. Все произошло именно так, как увидели это Гавриель и Карл с холма, через который переваливал Соляной тракт на пути к Констанце и мосту через Дирер.

Для Рудольфа и его командиров все стало понятно в тот момент, когда сплоченная колонна маршала Гавриеля разделилась. И хотя основные силы явно шли в лоб, имея целью прорваться к воротам города, главный удар, несомненно, наносился не здесь, а на правом фланге карлианцев, на который нацелилась кавалерия регуляров. Атака закованных в сталь всадников была и в самом деле опасна, так как если бы они смогли прорваться через предместья Констанцы к городской стене, то зашли бы в тыл отряду, защищающему ворота, и могли отрезать армию Рудольфа от города. Но выполнить этот маневр было трудно, а скорее всего, и невозможно, тем более что коннетабль Верхней Веды их замысел разгадал. Лучники, укрывшиеся за плетнями, частоколами и садовыми деревьями, встретили регуляров Табачника градом стрел. Кавалерия не дрогнула, продолжая свою самоубийственную атаку. Стрелы выкашивали всадников ряд за рядом, вышибали их из седел, убивали и калечили, но остановить пока не могли.

Между тем и на левом фланге, и в центре тоже завязался бой. Но не надо было иметь большого военного опыта, чтобы понять: это сражение маршал Гавриель проиграл, еще не начав. Карл был уверен, что Рудольф думал об этом, наблюдая сейчас за избиением центральной колонны маршала, попавшей в ловушку похожей на узкий туннель улицы Праотцов. Люди полковника Троя несли огромные потери, раз за разом штурмуя частокол длинных пик и снова откатываясь назад. Сам Трой был убит во второй атаке, но это было уже не важно. Свою задачу он выполнил, и в третью – последнюю – атаку пошли уже люди Карла, дожидавшиеся своей очереди за спинами бойцов Троя.

Протрубил рог, перекрыв своим протяжным стонущим криком даже шум яростного сражения, и, прикрывшись градом стрел, неожиданно обрушившихся на ряды карлианских копейщиков, в бой вступил Карл. Его люди прорубили секирами и алебардами проход в «шкуре ежа», и фронт армии Рудольфа, казавшийся монолитным, как стена, развалился. Через десять минут Карл дрался уже в воротах Констанцы, которые так и остались открытыми, но это, по сути, был уже не бой, а избиение.

Охваченные паникой карлианцы бежали, их преследовали, догоняли и убивали. Улицы города огласились криками ужаса и мольбами о пощаде, кровь текла по ним, смешиваясь с грязной талой водой и нечистотами. Последних несчастных сбрасывали прямо с моста в холодные воды Дирера. Рудольф, которого близко к полудню убил в короткой стычке на Ратушной площади сам Карл, ошибался. Этот день не стал его триумфом. Сражение при Констанце не стало первым поражением маршала Гавриеля, оно стало его очередной победой.

Как ни странно, Табачник этот день пережил. Он был ранен, он не мог стоять на ногах, но он остался жив. Когда солдаты принесли его на носилках в дом, где разместились Карл и Гавриель, Людо приподнялся и, счастливо улыбаясь, сказал:

– Я понял! Когда эти болваны обрушили на меня всю эту кучу стрел, я понял! Как считаете, господа, у меня есть шанс стать умнее?

– Несомненно, лейтенант! – с улыбкой ответил Гавриель. – А пока, мой друг, вы стали героем.

8

Карл ощутил нечто похожее на мгновенное озарение. Его взгляд скользнул по рисунку меча, по глазам Софии, по губам Галины и уперся в случайно оказавшийся рядом с рисунками чистый лист бумаги. Из белого ничто медленно проступало лицо Гавриеля. Черта за чертой, линия за линией, из небытия возвращалось к Карлу лицо друга. Внимательные и чуть ироничные глаза заглянули ему в душу, и красиво очерченные губы дрогнули, рождая грустную улыбку.

«Здравствуй, Карл», – сказал Гавриель.

«Я рад тебя видеть», – ответил Карл.

«Не обманывай себя, Карл, – усмехнулся Гавриель. – Мертвые не способны приносить радость».

«Не скажи, – возразил Карл. – Ты пришел вовремя. Ты опять успел».

Гавриель

Убийца был мужественным человеком. По-видимому, он убивал ради идеи, а не за деньги, и, умирая, ни в чем не раскаивался. Он бестрепетно встретил мучительную смерть, хотя колесовавший его палач был настоящим мастером своего дела и заставлял преступную плоть страдать так, что при виде этого ужаса побледнели даже видавшие виды имперские ветераны. Но все это случилось потом, а вначале рука карварского гражданина не дрогнула, вонзая отравленный клинок в спину маршала Гавриеля. Сталь железного маршала не брала, но яд, сваренный из соцветий негоды, сгустил его кровь, и отсроченная смерть начала пить жизнь Гавриеля маленькими неторопливыми глотками. Маршал умирал. Его кожа пожелтела и потрескалась, как старый пергамент, дивные глаза потускнели и ввалились, и дыхание с трудом прорывалось сквозь сжатые зубы.

Гавриель лежал на огромной кровати в одной из спален карварской цитадели, и никакие ухищрения лекарей, хлопотавших вокруг него уже вторые сутки, не приносили ни пользы, ни облегчения. Гавриель Меч уходил – мучительно, долго, но безвозвратно. Он держался вторые сутки, однако это свидетельствовало только о невиданной мощи его красивого, ладного тела, а не о слабости яда. Яд негоды смертелен. Никто и никогда не переживал отравления этим ядом. Было очевидно, что и маршал не станет исключением.

Все-таки ближе к вечеру стараниями лекарей Гавриелю стало немного лучше, хотя Карл полагал, что все дело в характере действия яда. Но, как бы то ни было, маршал вдруг открыл глаза и позвал Карла. Голос у него был тихий и слабый, однако его услышали, несмотря на то что вокруг постели великого полководца собралось множество людей. Впрочем, никто здесь не смел говорить, и в комнате царило гробовое молчание.

– Карл! – позвал Гавриель. – Где ты, Карл?

– Я здесь, – сказал Карл, подходя и останавливаясь у изголовья кровати маршала.

Он не удивился, когда увидел, что вместе с ним к постели Гавриеля подошел Эфраим Горец, о котором маршал – увы – не вспомнил. Глаза Горца были красными от слез, он плакал, не переставая, с тех пор как возникший, казалось, из ниоткуда убийца вонзил кинжал в спину маршала прямо на его глазах и на глазах растерявшихся телохранителей.

Карл предпочел сделать вид, что все нормально, но Эф даже не пытался скрыть ненависть, пламя которой высушило слезы горя в его глазах.

– Карл! – повторил Гавриель.

– Я здесь, Аври, – сказал Карл.

От умирающего пахло болотной тиной и гнилым мясом.

– Я умираю, – с трудом произнес Гавриель. – Яр решит… кто… поведет… армию.

Судорога сжала его горло, и Гавриель замолчал, делая нечеловеческие усилия, чтобы вдохнуть воздух. Один из лекарей бросился было к нему, но маршал отстранил его рукой. Через несколько секунд судорога отпустила его, и, сделав несколько жадных глотков воздуха, Гавриель заговорил снова:

– До… тех… пор… командуешь ты.

Командую, печально согласился с ним Карл. Потому что Яр, которого ты имеешь в виду, уже никогда ничего не решит, а мальчик не будет спорить с армией.

Маршал помолчал секунду, видимо, собираясь с силами, которых оставалось совсем уже мало.

– Иван! – позвал Гавриель.

– Я здесь, ваша светлость. – Императорский легат Иван Стерн быстро приблизился к кровати.

– Ты… слышал? – Говорить Гавриелю было трудно, но в жизни таких людей, каким был Меч, есть вещи, которые важнее мук и даже самой смерти.

– Да, ваша светлость, я все слышал, – быстро ответил легат. – Командование переходит к графу Ругеру.

– Так, – подтвердил Гавриель. – Второе.

Теперь он смотрел прямо в глаза Карлу.

– Завещание… у… нотариуса… но… меч… возьми… сейчас. Меч! – сказал Гавриель. – Принесите… мой… меч.

Один из адъютантов маршала тут же подскочил к кровати, протягивая на вытянутых руках меч Гавриеля. Маршал хотел взять его, но не смог поднять рук.

– Положи, – сказал он. – В… руку…

Адъютант поспешно опустил меч и осторожно вложил его рукоять в ладонь Гавриеля. Тонкие пальцы медленно сжались, и одновременно закрылись глаза умирающего. Минуту или две ничего не происходило. Гавриель лежал неподвижно, сжимая желтыми пальцами покрытую алмазами рукоять меча. Если бы не слабое дыхание, можно было бы подумать, что он уже умер. Наконец Гавриель снова открыл глаза и посмотрел на Карла.

– Возьми, – сказал он. – Твой.

Карл протянул руку и вынул меч из беспомощно разжавшейся руки Гавриеля.

За многие годы знакомства и дружбы он никогда не держал Убивца в руках. И сейчас, взяв меч Гавриеля, Карл понял, что и не должен был. У этого меча мог быть только один хозяин, и только он имел право сжимать рукоять меча.

Ощущение было неприятным. От меча шло холодное гневное отторжение. Морозное покалывание в коже ладони было лишь слабым отражением того послания, которое получила от меча душа Карла. Неживая душа меча была возмущена тем, что чужая рука посмела коснуться принадлежащего ей тела, она угрожала, она… В тот момент, когда Карл был уже готов вернуть меч Гавриелю, что-то изменилось. Узнавание, признание… приглашение к дружбе. Вот как немощный человеческий язык мог бы передать то чувство, которое внезапно возникло у Карла, но не как его собственное переживание, а как понимание чувств другого.

Удивленный Карл посмотрел на меч и вдруг понял, что все кончилось. В его руке был просто меч, а на кровати перед ним лежал мертвый друг. Карл стоял не в силах пошевелиться, не в силах что-нибудь сказать или что-нибудь сделать. Стоял и смотрел на мертвого Гавриеля. Из оцепенения его вывел голос Горца, полный ненависти и горечи.

– Он всегда любил только тебя, – сказал Эф и зарыдал.

9

Странная вещь. Карл не мог бы сказать, что воспоминания, рожденные его собственными рисунками, пришли из мглы забвения. То, о чем напомнили ему рисунки, Карл, кажется, помнил всегда. Он вообще редко что-нибудь забывал, хотя теперь и выяснилось, что кое-что все-таки забыл. И все же Карл был уверен, спроси его кто-нибудь неделю или год назад о Гекторе или о Гавриеле, он вряд ли бы затруднился вспомнить и их лица, и события, связанные с их именами, и, естественно, смог бы рассказать, когда и при каких обстоятельствах они умерли. Все это так, но, с другой стороны, нынешние воспоминания были совсем иного рода. Раньше это было просто знание, не окрашенное чувствами самого Карла, нейтральное, как факты географии или истории, почерпнутые из книг. А теперь картины прошлого обрели жизнь, цвет и вкус, став его личным прошлым и частью его собственной жизни. И в тот момент, когда это произошло, Карл неожиданно увидел, казалось бы, в хорошо известных ему событиях такие детали, которые прежде не замечала или старалась не замечать его спокойная душа.

Карл прошел в жилую комнату и подошел к зеркалу. Сколько раз за эти годы он смотрелся в зеркала? Это случалось нечасто, но все-таки случалось, и Карл, как и любой другой человек, видевший свое отражение, мог без труда описать собственное лицо, в котором для него не было ничего тайного или странного. А между тем сейчас из зеркала на Карла смотрел молодой – лет двадцати пяти, ну, может быть, тридцати – мужчина, тот самый кавалер, которого много лет назад видели и карие глаза маршала Гавриеля, и голубые – императора Яра. Именно этот мужчина с длинными, заплетенными в косу каштановыми волосами и карими глазами смотрел на Карла из большого зеркала в Цейре, когда они с Гавриелем расписывали плафон в зале Ноблей и когда, кажется, в первый и последний раз в жизни, Карл захотел написать свой автопортрет. Свой портрет он так и не написал…

– Любуешься? – Голос Деборы отвлек его от размышлений о том, в чем разница между знанием и осознанием. – Что скажешь! Ты красив, Карл. Скольким женщинам ты разбил сердце?

– Проснулась?

– Нет. – В ее голосе звучал смех.

Карл обернулся. Дебора сидела на кровати и смотрела на него. Одеяло упало ей на ноги, но нынешняя Дебора не стеснялась своей наготы.

– Почему ты на меня так смотришь? – спросила она. В ее голосе не было беспокойства, только любопытство. Она улыбнулась Карлу и, забросив руки за голову, отчего ее груди поднялись, спросила, не скрывая торжества: – А так?

– А так ты можешь разрушить пару царств, – усмехнулся Карл. – И ввергнуть мир в пучину бедствий.

Дебора счастливо засмеялась и окончательно вылезла из-под одеяла.

«Если боги даруют нам будущее… – подумал Карл, любуясь плавными и гармоничными линиями ее тела, каскадом темно-русых волос, упавших на белые плечи, серыми глазами, в которых клубился туман нежности, просвеченный солнечными бликами веселья. – Если боги даруют нам будущее, я напишу ее именно такой».

– Ты помнишь, что произошло ночью? – спросил он.

– А что особенного произошло ночью? – нахмурилась она.

– Я ушел, – напомнил Карл. – И ты осталась дома одна.

Дебора смотрела на него, все еще не понимая, о чем он говорит.

– Что ты делала потом? – спросил Карл.

– Потом? – переспросила Дебора. Ее взгляд стал задумчивым. – Потом… потом я убрала со стола…

Она смотрела на него, но взгляд ее сейчас был обращен в прошлое. Она еще не знала, что именно должна в нем найти, но уже поняла, что Карл расспрашивает ее не просто так.

– Потом… – задумчиво повторила Дебора. – Потом я приготовила все, что могло потребоваться утром, и пошла спать.

Она улыбнулась вдруг, вспомнив что-то, и лукаво посмотрела на Карла:

– Я подумала, что, может быть, ты вернешься целым, и…

Но Карл эту тему не поддержал.

– Ты услышала сквозь сон какой-то шум, – подсказал Карл.

– Шум? – удивилась Дебора. – Да, – сказала она через секунду. – Я еще не спала. Мне вдруг послышалось, что кто-то скребется в дверь.

Она была растеряна.

– Ты встала… – предположил Карл.

– Да, – сказала она еще через секунду. – Ты прав. Я встала и пошла вниз посмотреть, не воры ли забрались в дом.

– И поэтому ты вооружилась кочергой? – осторожно уточнил Карл.

Дебора задумалась.

– Не помню, – сказала она после долгого молчания. – Карл! – воскликнула она еще через секунду. – Карл! Я ничего не помню!

– Не страшно, – успокоил ее Карл, подходя и прижимая к себе. – Это бывает.

– Постой! – Она уперла руки ему в грудь и разорвала объятия. – Постой! Что случилось?

– В дом проникли гвардейцы Дома Кузнецов. – Карл понял, что если уж он начал ее расспрашивать, то придется все ей рассказать.

Возможно, подумал он, оно и к лучшему. Она должна знать.

– Их было шестеро, и они, по-видимому, хотели тебя захватить.

Он говорил медленно и раздумчиво, так, чтобы не испугать ее, но все-таки объяснить то, что и сам представлял только в общих чертах.

– Я думаю, – продолжал Карл, – что они хотели обменять тебя на меч Яна.

– Меч Яна стоит дороже, чем рабыня, – возразила Дебора.

Что скажешь? По сути, она была права.

– Да, – согласился Карл. – Если речь идет о простой рабыне.

Она внимательно посмотрела ему в глаза и кивнула, ничего к сказанному не добавив.

– Ты дралась с ними, – сказал Карл, секунду помолчав. – У тебя в руке была кочерга, и одному из них ты сломала руку, а второму разорвала щеку.

– Я?

– Ты.

– Дальше! – Она говорила шепотом.

– Тогда, – сказал Карл, пожав плечами, – кто-то из них ударил тебя по голове. Скорее всего, рукоятью меча или самим мечом. Плашмя. Я не знаю точно, чем, но ты потеряла сознание и упала.

– И тут пришел ты? – с надеждой в голосе спросила она.

– Нет, – покачал головой Карл. – Я был далеко…

– Тогда?.. – Дебора вопросительно смотрела на него, ожидая ответа.

– Здесь был оборотень, – ответил Карл.

– Оборотень?! – Дебора вскрикнула. В ее голосе зазвучал ужас.

– Оборотень, – подтвердил Карл.

– Но… – До Деборы явно дошло, о чем пытается ей сказать Карл.

– Не знаю, – признался он. – Оборотень разорвал гвардейцев на куски, но тебя не тронул.

– Не тронул, – как эхо повторила за ним Дебора.

– Большего я не знаю, – объяснил Карл. – Когда я пришел, все было кончено. Ты была без сознания и проспала почти целый день. Это все.

Дебора посмотрела на него недоверчиво, но ничего не сказала. В ее глазах клубился туман, но неги и радости в них не было. Это был холодный туман, полный ужаса и тайн, скрытых за его завесой.

– Одевайся, Дебора, – сказал он ей. – Одевайся и пойдем поедим.

– Да, – откликнулась она тихо. – Сейчас.

Мысли Деборы были совершенно очевидно заняты чем-то другим, и Карл даже догадывался чем. Она медленно, как во сне, отвернулась от него и сделала шаг к сундуку, на котором он сложил ее одежду.

– Скажи, Дебора, – спросил вдруг Карл, глядя ей в спину. – Сколько лет назад умер император Яр?

– Сорок два, – ответила она не задумываясь. – Нет, уже сорок три.

Глава седьмая

День серебряной луны

1

– Извини, – сказал Карл, когда они спустились вниз. – Я не успел приготовить обед.

Дебора взглянула на него с неподдельным удивлением, но Карл был серьезен. Во всяком случае, таким он хотел выглядеть.

– Но, – сказал он, галантно приглашая ее к столу, – у нас есть ветчина и сыр, а еще хлеб, изюм и вино. Не то чтобы роскошно, но вполне достаточно, чтобы утолить голод… Сиди, – попросил он, когда увидел, что Дебора хочет встать, чтобы подать на стол. – Сегодня угощаю я.

За открытым окном смеркалось, и в кухне царил полумрак, потому что свечи, горевшие днем, уже догорели. Карл закрыл окно, зажег несколько новых свечей и поставил их на стол вместе с кувшином вина.

– Что тебя тревожит, Карл? – тихо спросила Дебора, следившая за тем, как он нарезает хлеб.

– Уже почти ничего, – ответил Карл без улыбки, подняв на нее спокойный взгляд. – Не знаю, хорошо это или плохо, но это так.

Женщина ничего не ответила, только кивнула, показывая, что поняла и приняла его ответ.

Карл принес ветчину и сыр, насыпал горкой изюм в мелкую плошку и, наконец, расставил тарелки и стаканы.

– Ну, вот и все, – сказал он, окинул стол быстрым взглядом и, удовлетворенно кивнув, улыбнулся Деборе. – Налить тебе вина?

– Налей, – попросила она. – Здесь холодно, и… Это кровь?

– Да, – кивнул Карл, разливая по стаканам вино. – Никак не выветривается. А камин мы зажжем потом, когда вернемся с прогулки.

– Мы идем гулять? – удивилась Дебора и бросила в рот изюминку.

– Да, – подтвердил Карл, быстро взглянув на ее губы. – Навестим одного человека. Я думаю, он тебе понравится.

– Раньше ты меня никуда с собой не брал, – задумчиво произнесла Дебора и взяла еще одну изюминку!

– Ешь, – предложил Карл. – Ты должна чувствовать зверский голод.

– Но не чувствую, – улыбнулась Дебора, но все-таки взяла нож и отрезала себе кусок ветчины.

Карл усмехнулся и принялся за еду. Лично он действительно проголодался, ведь он почти ничего не ел со вчерашнего вечера. Несколько минут они ели молча, потом Дебора спросила:

– Ты что, мыл меня?

– Ты выглядела просто ужасно, – объяснил Карл, не прерываясь. – Пришлось помыть.

Дебора смотрела на него недоверчиво.

– А кто здесь делал уборку?

– Я пригласил женщин из Слободки. – Карл доел ветчину и принялся за сыр.

– А меня они вымыть не могли? – Как ни странно, этот вопрос волновал Дебору сильнее всего прочего.

– Свои привилегии я никому не передаю, – усмехнулся Карл, отправляя в рот горсть изюма. – Ешь.

– Зачем ты это сделал?

– Я получаю удовольствие, умывая красивых женщин. – Карл с интересом следил за реакцией Деборы, но краснеть она передумала.

– Я красивая? – спросила она тихо.

– Ты об этом не знала? – поднял бровь Карл и отодвинул от себя пустую тарелку. – По-моему, даже не слишком красивые женщины уверены, что они неотразимы. Что же говорить о красавицах?

– Я спросила тебя, Карл, – тем же тихим голосом сказала Дебора. – А ты не ответил.

Карл стер улыбку с губ и снова стал серьезен.

– Да, Дебора, – сказал он так же тихо, как прежде говорила она, – ты красивая, хотя это слово не вполне отражает истину.

– О чем ты думал, когда меня мыл?

– Ешь, Дебора, – попросил он. – Скоро ночь, а нам еще надо сходить на Первую Сестру.

В дверь постучали. Звук был негромкий, вежливый.

– Кто это? – спросила Дебора.

– Не волнуйся, – ответил Карл, вставая из-за стола. – Мне должны принести кое-какие бумаги. По-видимому, это курьер.

– Ночью?

– А чем ночь хуже дня? – пожал плечами Карл.

За дверью оказался невысокий человек, с ног до головы закутанный в тяжелый черный плащ.

– Я от Игнатия, – тихо, почти шепотом сказал он открывшему дверь Карлу.

– Я ждал вас, – кивнул Карл.

– Здесь все, – сказал человек, протягивая Карлу пачку пергаментов, которые, однако, не были скручены в трубочки, как это делалось обычно, а сложены в несколько раз. Пачка оказалась довольно толстой и была перевязана лентой. Впрочем, шесть или семь свитков занимали бы гораздо больше места. А так вся пачка без затруднений уместилась во внутреннем кармане его камзола. Проверять векселя Карл не стал. Зачем?

Он вынул из другого кармана закладное письмо и протянул его курьеру Великого Мастера.

– Держите, – сказал Карл человеку. – Это для Игнатия.

Человек взял бумагу и, тоже не глядя, сунул ее в карман.

– Рад был познакомиться, – кислым голосом сказал он, надвинул капюшон плаща еще ниже на глаза и поспешно ушел.

Карл закрыл дверь и вернулся к столу.

– Я готова, – улыбнулась ему Дебора, но на самом деле готова она еще не была.

Прошло несколько минут, пока женщина доела сыр и хлеб, которые лежали на ее тарелке, допила вино, заела его изюмом и встала из-за стола.

– Теперь я действительно готова, – сказала она Карлу, который успел за это время набить и раскурить свою трубку.

– Тогда пойдем, – предложил Карл, направляясь к двери. Около двери он снял с лосиных рогов плащ Деборы и протянул ей:

– Одевайся.

– А где твой плащ? – спросила Дебора, увидев, что он собирается выйти из дома без плаща.

– Потерял, – коротко ответил Карл и, пропустив ее вперед, вышел вслед за ней на темную улицу.

2

Было уже около десяти, когда Карл и Дебора добрались до рыбного порта. Для горожан уже наступила ночь, улицы спящего Сдома были пустынны, но в маленьком оконце на втором этаже дома Михайлы Дова мерцал свет.

Карл постучал в дверь и, прислушавшись, уловил тяжелые шаги старика. Через несколько минут клацнули запоры, дверь отворилась, издав тихий протяжный скрип, и на порог упал свет. В дверях, занимая их целиком, с фонарем в руке стоял хозяин дома.

– О! – сказал он, увидев гостей. – Доброй ночи, господин мой Карл. Доброй ночи, госпожа!

Он поклонился Деборе и отступил назад, освобождая им дорогу.

– Прошу вас, входите!

Карл пропустил Дебору вперед и, войдя вслед за ней, притворил за собой дверь. В лавке было темно, но сквозь потолочный люк в дальнем углу помещения на ведущую наверх лестницу падал жидкий свет. Медведь подошел к лестнице и встал сбоку, освещая крутые ступени, по которым поднимались Карл и Дебора.

На втором этаже оказалась довольно просторная, неприбранная комната, с печью, облицованной расписной плиткой, кроватью-лежанкой, являвшейся, по сути, продолжением печи, и большим столом, вокруг которого стояло несколько стульев с высокими спинками. На одном из них сидел вставший при появлении гостей высокий широкоплечий мужчина лет двадцати, чем-то неуловимо напоминающий старого Медведя, хотя и не был на него похож. Возможно, все дело в размерах – мужчина был богатырь, как и Михайло Дов, – а возможно, в жестких темно-каштановых, почти бурых, волосах и добродушном выражении широкого лица или еще в чем-то, что Карл сразу уловил на взгляд, но затруднился бы с ходу передать словами.

– Доброй ночи, – поклонился он и явно смутился, увидев Дебору.

– Доброй ночи, – сказал Карл, проходя в комнату и осматриваясь. На полу, на двух сундуках, стоявших вдоль стен, и на табурете в углу – везде лежали стопками книги разного размера и разной степени сохранности. На столе – знакомый Карлу кувшин с узким горлом, пара стаканов и незамысловатая закуска: орехи и сушеный инжир. Впрочем, запах, который сразу же уловил Карл, был другой. Хозяева пили абрикосовый бренди, а не грушевую водку.

– Честно сказать, не ждал я вас сегодня, господин мой Карл, – виновато развел руками Медведь, входя вслед за ними в комнату. – Совсем не ждал. А вы и не один к тому же. Не прибрано у меня, сами видите. Один живу, а дел-то много: то да се – день и прошел. Так что вы уж не судите старика строго. А это племянник мой, Март. Помогает мне иногда, да и так просто заходит. А вообще-то они с отцом, братом моим, аптеку держат на Пятой Сестре.

Старик говорил низким басом, не пугавшим, однако, и не отталкивающим, а добродушным, внушающим доверие. Точно таким же басом гудел и его племянник, похожий на старика не только фигурой.

– Ой! Да садитесь же, государи мои, садитесь! – попросил Медведь. – Что же вы стоите-то, господин мой Карл? Садитесь, пожалуйста, и даму вашу усаживайте, прошу вас! Честь-то для нас какая!

Карл усмехнулся, отметив реакцию Деборы на новых для нее людей, и подвинул ей стул. Дебора села. Сел и сам Карл. А Март достал с полки под низковатым для него потолком еще два стакана мутного с зеленым отливом стекла и поставил их на стол перед гостями.

– Ох! – сказал он почти с той же интонацией, с какой секунду назад произнес свое «ой» его дядя. – А что же будет пить госпожа? У вас, дядюшка, вино есть ли?

– Чтобы в аптеке и не было вина?! – удивленно пророкотал старик, с неодобрением поглядев на молодого мужчину. – Вино – это же первое снадобье!

Он повернулся к другой, тоже высоко расположенной полке и снял с нее маленький пузатый, как бы надувшийся, кувшинчик, запечатанный черным сургучом, и торжественно поставил его на стол.

– Вот, – сказал Дов горделиво. – Вот! Самое лучшее, что есть, для самой красивой госпожи, какую я в жизни видел.

Он легко, двумя пальцами, вытащил пробку, походя сорвав и сургуч, и по комнате разлился дивный аромат старого войнарского вина, черного, как безлунная ночь, густого, хранящего ароматы и негу южных предгорий.

– Вот какое вино у меня есть. – Старик был доволен произведенным эффектом и не скрывал своего удовольствия.

Он налил Деборе вина, а Март разлил по стаканам мужчин бренди, и они выпили. Бренди оказался замечательным, а вино явно пришлось по вкусу Деборе, и Карл решил, что уже можно говорить.

– Спасибо, – сказал он. – Ваш бренди хорош, мастер Михайло, ничего не скажешь! А в такую ночь – тем более. Но я хотел вас спросить, не затруднили ли вас мои просьбы?

– Ваши просьбы? – удивился старик. – Да помилуйте, господин мой Карл, какие просьбы! Вы же знаете, для вас я готов сделать все, что прикажете!

Вот этой ни на чем, казалось бы, не основанной готовности служить ему Карл так до сих пор понять и не смог, как не мог уразуметь, чего так боится Великий Мастер клана Кузнецов. Было во всем этом что-то странное, но не спрашивать же их, почему да как?

– Все, о чем вы просили, делается, – продолжал между тем аптекарь. – И все, уж поверьте, будет сделано в срок. Сон Дракона Март с отцом его, Митрием, с самого утра варить начали, завтра к обеду как раз и поспеет, не сомневайтесь. И прочее все к тому времени будет в лучшем виде! Я только один вопрос хотел вам, господин мой Карл, задать, если позволите, конечно.

– Задавайте, – разрешил Карл.

– Вы про травку эту точно уверены? – Медведь не хотел называть негоду вслух, возможно, из-за Деборы, а возможно, не только из-за нее.

– Уверен, – кивнул Карл, который вдруг понял, что совершенно не знает, почему он так уверен.

– Я к тому… – Медведь явно стеснялся, но и не говорить на эту тему, очевидно, не мог, – я к тому, что по первому разу это верная смерть.

Но… Карл попытался сосредоточиться на этой мысли, но единственное, что он знал, это то, что для него это первым разом не будет.

– Не беспокойтесь, мастер Медведь, – улыбнулся Карл. – Не по первому.

– Вот оно как! – В голосе старика отчетливо звучали ужас и восхищение. – Вот оно как! Ну, тогда конечно. Завтра все будет готово. Да, – сказал он через секунду, – совсем забыл, а вам, господин мой Карл, это может быть интересно.

Что еще случилось в городе и мире? Карл был готов услышать все, что угодно, и не слишком удивился, услышав то, что едва не забыл рассказать ему старик.

– Кто-то еще в городе ищет эту травку, ну вы понимаете, – сказал тихо старый аптекарь. – Кто-то еще.

3

На этот раз не было ни моря, ни луны, но зато Карл с самого начала знал, что это сон. Мало того, твердо знал, что это чужой сон, в который он попал не случайно, а значит, против своей воли.

Он стоял перед огромным зеркалом, в котором отражались незнакомая ему роскошно обставленная спальня и, естественно, он сам, Карл Ругер, молодой высокий мужчина с широкими плечами и узкими бедрами, мускулистое тело которого могло послужить моделью любому художнику, вздумавшему воплотить в линиях и цвете образ идеального бойца.

Женщина пряталась за спиной Карла, и он мог видеть только пышную волну светлых – то ли льняных, то ли серебристых – волос за своим левым плечом, да здесь и там видны были где ее округлый локоть, где ладонь, лежащая на его животе, или полные и белые бедра, выступающие из-за его собственных. Еще Карл мог ее чувствовать. Женщина стояла, тесно прижавшись к нему сзади, и Карл не мог не признать, что жар ее тела медленно, но неотвратимо проникает в его плоть, согревая его и одновременно возбуждая.

Нет, решил он, так не пойдет, я сам решаю, кого мне любить.

Карл сконцентрировался на своем сердце и заставил его умерить прыть. Затем он погасил пожар в крови, смешав ее с битым льдом, и резко, как ударом меча, отсек ощущения, отгородившись стеной холодного безразличия от мира вне себя. Теперь жили только его глаза, и Карл сосредоточил их взгляд на их собственном отражении. Его глаза смотрелись в себя самих, внимательно глядящих из зыбкого Зазеркалья в настоящие глаза Карла, отражающие, в свою очередь, своих зеркальных двойников.

Упражнение было сложное. Нагум сказал однажды, что достигший шестой ступени или видит Бога, или сходит с ума, но Карл ни разу не поднимался выше четвертой, когда восемь пар глаз, смотрясь друг в друга, вводят человека, даже такого, как Карл, в состояние сна наяву. Сейчас, находясь внутри чужого сна, Карл поднялся на пятую ступень, и перед его внутренним взором открылся длинный слабосветящийся туннель. Ток воздуха, или какая-то иная сила, нес его, легкого, как осенний лист, вперед, мимо вставленных в мерцающие стены зеркал, к далекому, манящему и с нетерпением ждущему его, Карла, зеркалу в конце туннеля. Полет был плавным, но неотвратимым, как смерть в конце жизни. Кроме того, движение вперед было исполнено величайшего наслаждения, какое Карл мог только вообразить, но в то же время он знал, что впереди, в последнем зеркале, его ожидает чудо, еще большее, чем то наслаждение, которое он испытывал, медленно приближаясь к цели своего последнего путешествия.

Неожиданно слово «последний» задело какую-то струну в уже почти растворившейся в счастье душе Карла, и он отверг это заемное счастье и невыбранный им путь, вспомнив, что его, Карла Ругера, ведет по жизни не случай, а Судьба. Неимоверным усилием воли он прервал полет, швырнув себя в первое попавшееся на пути зеркало, пронзил тонкую, как водяная пленка, поверхность и увидел качающееся небо…

Смерть

Качались носилки – или это раскачивалась земля под ногами солдат, которые несли его на своих плечах? И небо двигалось перед глазами Карла, как в детстве, когда они с Карлой качались на качелях, подвешенных к ветке дуба на заднем дворе. По небу плыли облака, и он тоже плыл сквозь раскачивающееся небо, над раскачивающейся землей, бесплотный и легкий, как облако. Боли не было. Она ушла, боль. И огонь, бушевавший в крови, погас тоже. Смерть больше не казалась ни страшной, ни невозможной. Она была возможна. Практически она уже состоялась, и только душа Карла никак не могла расстаться с умершим телом. А страх перед смертью, который и так никогда не омрачал его души, видимо, опять заплутал в пути.

Теперь, когда все было позади – и жизнь, полная любви и войны, и смерть, исполненная должной меры героизма, – он мог спокойно смотреть на раскачивающееся, как море, небо и думать о тех, с кем он вскоре встретится или… нет.

Карл вспомнил отца, с которым простился много лет назад на пороге отчего дома, и подумал, что Петр Ругер мог бы сейчас посмотреть на него без стыда и сожаления. Карл Ругер умер как мужчина. Он был убит в бою, и то, что он все еще жив, не отменяло того факта, что вскоре он все-таки умрет и причиной его смерти будет убрский веритон, смазанный ядом негоды. Подумав об этом, Карл испытал огромное облегчение и наверняка улыбнулся бы, будь он еще способен улыбаться. Его встревожило только смутное недоумение по поводу того, что именно убру воспользовались «негодиной кровью» и целью их был Карл Ругер, но эта мысль надолго не задержалась и ушла так же легко, как и пришла.

А тень отца проплыла по небу его памяти, как легкое облако, и тоже исчезла. И тогда Карл вспомнил свою мать. Не Магду, а настоящую умершую при родах мать, которую Карл никогда не видел. Конечно, он не мог быть до конца уверен, что женщина, однажды пришедшая к нему во сне, это именно его мать, но привык думать, что это так. При жизни Карл Ругер никогда не видел снов. Вернее, он видел их всего три раза в жизни. Один раз, когда лежал в забытье, отравленный ядом болотных грибов, и второй раз, когда деревенская колдунья наслала на него морок в Высоких Горах. Но зато в третий раз не было ни яда, подмешанного в его вино нежной рукой очередной любовницы, полагавшей, что льет приворотное зелье, ни колдовства. Тем не менее глубокой ночью, во сне, который был неотличим от яви, ему привиделась женщина, которая говорила с ним на чужом, неизвестном ему языке и улыбалась доброй улыбкой близкого и любящего человека. Слов Карл не понимал, но улыбку не узнать было невозможно. Это была не любовница. Так улыбаться могла только мать.

Его мать – а он твердо решил, что это была его мать, – не была красавицей, но у нее было хорошее лицо. Родное? Пожалуй, что так. И, увидев его однажды, Карл не забывал его уже никогда. Вспомнил его и теперь, на Пороге. Или, правильнее сказать, уже за Порогом?

В небе, над качающимися носилками Карла, плыли облака, а в голубой бездне его памяти проплывали образы друзей. Вместе с болью, покинувшей его тело, из души Карла ушла тьма, поблекли и потеряли остроту воспоминания о войне и предательстве, растаяло зло и испарились враги. Остались только эта незамутненная голубизна и те, кого он мог назвать своими друзьями. Удивительно, но среди них не оказалось ни одной женщины, а ведь он любил многих и многие любили его, но, в конце концов, и это уже стало неважно. В его душе не осталось ни сожалений, ни печали.

Пошел дождь, но Карл его не почувствовал и не увидел. Сейчас он видел тех, кто давно покинул этот мир, и видел их такими, какими они были, а не такими, какими их сделала смерть.

– Сомкнуть ряды, – приказал кондотьер Нерис. Его панцирь был иссечен, алый плащ порван, но меч в руке был поднят, а не опущен.

– Радуйтесь! – проорал Гектор, когда конница расков пошла в атаку. – Сегодня, не позднее вечера, мы все будем в раю!

Он обернулся через плечо и посмотрел Карлу в глаза:

– Я полагаю, граф, мы славно проведем оставшееся нам время…

4

Карл окончательно проснулся и сел в постели. Рядом с ним встрепенулась и тоже поднялась Дебора. Но Карл все еще пребывал под впечатлением странного и тяжелого сна, все детали которого как наяву стояли сейчас перед его открытыми утреннему свету глазами.

– Что?.. – встревоженно спросила Дебора, но Карл боялся потерять созревшее в его душе ощущение готовности.

– Подожди, – попросил он Дебору. – Подожди, пожалуйста.

Он закрыл глаза и снова увидел отца и ту женщину, которую он считал своей матерью и которая, как он теперь знал, действительно ею была.

– Дебора, – попросил он, не размыкая век. – Свари мне, пожалуйста, тот убрский суп из говядины…

Она ничего ему не ответила. Тихо сошла с кровати и зашуршала одеждой. Потом Карл услышал ее удаляющиеся шаги, а затем хлопнула дверь внизу, и он остался в доме один.

Карл открыл глаза и минуту или две смотрел в стену перед собой. Потом он медленно встал и так же медленно, как будто боялся расплескать созревшее в нем чувство, пошел, не одеваясь, в мастерскую. Не было ни страсти, ни бурлящей отравы в крови, не было безумия. Была ясная голова и простая мысль.

Карл взял лист чистой бумаги, закрепил его на мольберте и быстро, буквально за считанные минуты, нарисовал лицо отца. Когда рисунок был готов, Карл отступил от мольберта на шаг и посмотрел на отца, пытаясь оживить в памяти то впечатление, которое возникало у него тогда, когда он смотрел на живое лицо Петра Ругера. И Петр тоже смотрел на него сейчас. Он смотрел на Карла точно так же, как тогда, когда привиделся умирающему от яда негоды сыну. Их взгляды встретились, и Карл вспомнил…

Петр Ругер

Петр Ругер был мастером меча. Это не простое дело – научиться владеть тяжелым двуручным мечом, но Петр был высок и силен от природы и прослужил в наемниках достаточно долго, чтобы вполне преуспеть в этом сложном ремесле. На самом деле он оставался наемником так долго, что давным-давно забыл о том, что кроме той жизни, какую он вел, существует и другая жизнь. Другая жизнь была лишь полем битвы, то есть чем-то вроде театральных подмостков, на которых время от времени появлялись, как актеры, он, Петр Ругер – мастер меча, и его побратимы. Так прошло двадцать лет, но и в свои сорок бросать привычное и, будем откровенны, прибыльное ремесло Петр не собирался. Он не чувствовал себя стариком, хотя волосы его поседели, а лицо покрывали морщины. Напротив, он ощущал себя по-прежнему сильным, а иногда даже молодым, хотя и умудренным годами службы бойцом. И тяжелый эспадон в его руках по-прежнему нес смерть людям, назначенным ему щедрыми нанимателями во враги. Такова жизнь. Кто платит, тот и назначает тебе врагов.

Жизнь наемника Ругеру нравилась, несмотря на все издержки этой опасной профессии. Двадцать лет – долгий срок, а человек такое существо, которое способно привыкнуть и не к такому. Петр привык быть наемником и научился жить жизнью наемного солдата, не испытывая чувства сожаления или омерзения. А еще он научился выживать там, где другие умирали, потому и продержался на вечной войне так долго – двадцать лет. Постепенно вокруг него собралась неплохая ватага, может быть, даже очень хорошая ватага, имевшая в глазах нанимателей лишь один недостаток. В отличие от азартного и глупого молодняка, ветераны Ругера не спешили лезть в огонь. Они были осторожны и предусмотрительны, и это являлось как плюсом, так и минусом. Но зато они были надежны и смертельно опасны, когда вступали в бой. Лучше них были только наемники-убру, но убру – они убру и есть. С ними сравниваться – о себе лишнее думать.

За опыт, квалификацию и авторитет Петр Ругер давно уже получал тройное жалованье, а нынешняя война, в которой его ватага сражалась под знаменами Красного герцога, обещала принести Ругеру особенно хорошую прибыль. Дело тут было ясное и простое. Герцоги Западного края изначально были сильнее короля, и это наемников вполне устраивало. Дух захватывало, когда они смотрели на карту Срединных земель. Эти места были исстари густо заселены. Города и городки лежали везде, куда ни кинь взгляд, и каждый город был полон богатств и красивых светловолосых женщин, а вино и пиво в королевстве были выше любых похвал.

Однако судьба распорядилась по-другому. Петру Ругеру крупно не повезло в самом начале кампании. В сражении при Вдовьих Бродах – мечники и в бой-то вступить еще не успели – стрела, выпущенная королевским лучником, попала ему в ногу. Почему эта стрела оказалась «большой луной», откуда вообще взялась здесь и сейчас стрела, предназначенная для резки такелажа, – ведь ближайшее морское побережье лежало в ста восьмидесяти лигах к югу, – так и осталось для Петра загадкой. Но широкое вогнутое лезвие перебило ему левую ногу чуть ниже колена, и в одно мгновение Ругер превратился в калеку, которому уже нечего было делать на войне. Он не впал в отчаяние – для верующего в Единого отчаяние есть непростительный грех, – но даже и теперь, три месяца спустя, был полон гнева на судьбу и горькой тоски об утраченном счастье. Оказалось, что никакой другой жизни, кроме жизни наемника, Петр не только не знал, но и знать не желал. Вот только его желания никто в расчет принимать не спешил. Хирург отрезал начавшую гнить ногу. Капитан участливо поцокал языком, глядя на корчившегося от невыносимой боли Ругера. Парни из ватаги, уходившей вперед под водительством нового вожака, по справедливости выделили ему треть от вербовочного залога. И он остался один. Один на один с собой, с судьбой и незнакомым ему миром.

Предстояло жить, раз уж был жив, и в этой новой, незнакомой жизни надо было как-то устраиваться. Столяр из Мре сделал ему деревянный протез и пару костылей, но упорный и крепкий Ругер выбросил костыли уже через месяц. Он продал свой меч, получив за него хорошие деньги, и отправился в Линд, в одной из пригородных слобод которого когда-то увидел божий свет. По правде сказать, он не знал наверняка, родился ли он днем – под солнцем, или ночью – под луной, но куда-то же надо было идти, так почему бы не в Линд? И ведь он всегда имел этот город в виду. Именно у банкиров Линда лежали его сбережения, которых должно было вполне хватить на безбедную старость. Именно в Линде находился дом, полученный им лет семь назад в качестве выкупа за плененного в бою дворянина. Просто раньше Линд представлялся ему не более реальным, чем Царствие Небесное, а теперь в нем Ругеру предстояло жить. Жить в доме, в котором он никогда не бывал и который никогда не видел. Даже улицу, на которой стоял этот дом, Ругер вспомнить не мог. Впрочем, сначала туда еще надо было добраться. Триста лиг и на своих двоих – путь неблизкий, а на деревянной ноге да с посохом в руке, считай, вдвое дальше. А о повозке – во всяком случае, в первой трети пути – можно было и не мечтать. Война все-таки.

Однако и в этом нашлась своя польза. Когда примерно через месяц Ругер переполз наконец через Восточный хребет, ходить на своей деревяшке он научился вполне ловко. Но в предгорьях Высоких гор его ожидали неприятности, прежде наемнику Ругеру неведомые. Война накрыла своим черным крылом и эти некогда благодатные земли, и, хотя армии отсюда уже ушли, но за собой они оставили только пепелища, голод и набиравшую силу эпидемию холеры.

Наступила осень, на несчастную землю пали холодные дожди. Задули свирепые ветры с востока, гнавшие по ставшему вдруг низким небу тяжелые, чреватые грозами тучи. Петр шел по старой имперской дороге. До Линда оставалось еще полторы сотни лиг. Под ногами – живой и деревянной – чавкала густая липкая грязь, а вокруг него, вместе с ним – все вместе и каждый сам по себе – брели под моросящим мелким дождем беженцы из разрушенных войной городов Нагорья. Люди шли молча, обреченно переставляя ноги, кутаясь в уцелевшее после разграбления и бегства тряпье. Им некуда было идти, кроме как вперед к Великой. Позади их ждали суровая зима и лютый голод, впереди – неизвестность.

По временам в бредущей толпе вспыхивали ссоры. Отравленные безумием войны, ожесточенные несчастьями, люди бросались друг на друга с неистовством заклятых врагов. Однако обычно, надавав друг другу тумаков, разбив лица в кровь, они падали в грязь, возились там еще какое-то время, но, окончательно израсходовав силы в этой бесплодной и бессмысленной борьбе, замирали, лежали беспомощные и никому не нужные, потом вставали и, не глядя друг на друга, шли дальше. Хуже, когда в дело пускали ножи. Тогда на обочинах дороги оставались лежать трупы. Но никто из прямо не вовлеченных в конфликт людей никогда в эти ссоры не ввязывался, упавшим не помогал и мертвых не хоронил. Напротив, люди старались как можно скорее уйти прочь, то есть вперед, обтекали дерущихся, как равнодушный мертвый поток, и уходили, не оглядываясь и не интересуясь результатами схватки.

Иногда на дорогу выходили разбойники. Что они искали на тракте, запруженном тупо бредущей толпой обездоленных нищих беженцев? Возможно, женщин? А может быть, и сами разбойники были настолько разорены войной и бедствиями, обрушившимися на этот благодатный край, что рады были любой, пусть даже самой жалкой поживе? Все возможно, но и в отношении разбойников беженцы проявляли такое же равнодушие, как и во всех прочих случаях. Вероятно, они чувствовали свою беспомощность и бессилие и не находили в себе душевных сил для того, чтобы дать отпор. Эта тупая покорность судьбе страшно злила Ругера, но до поры до времени он не встречался с разбойниками лицом к лицу. Однако на третий день пути, дело было к вечеру, – или это черные тучи так плотно обложили небо, что начало смеркаться? – так вот, на третий день пути разбойники объявились как раз рядом с ним.

Их было четверо, худых злых мужчин, одетых как селяне, а не как воины, и вооруженных разномастным оружием, которым они, на взгляд Петра, едва ли владели. По-видимому, именно Ругер и привлек их внимание. У него был простой, но добротный шерстяной плащ с капюшоном, а за спиной – большой дорожный мешок из свиной кожи. А еще он был старик и калека. Разбойники не могли не заметить его отросших за прошедшие со дня ранения месяцы седых волос, выбившихся из-под капюшона, его деревянной ноги и посоха, на который он тяжело опирался при ходьбе. Им не повезло, этим разбойникам. Они не знали, с кем связались, как не догадывались также, что под плащом Ругер скрывает висящий на бедре кошкодер – короткий пехотный меч с широким лезвием. В руке Петра, привыкшей к тяжести двуручника, кошкодер летал, как перышко, а боевые навыки местных селян, ставших разбойниками, оставляли желать лучшего. Петр убил их всех, хотя, видит Единый, ему было непросто. Посох пришлось бросить, а двигаться, опираясь на деревянную ногу, трудно. И все-таки он справился, хотя в известной степени ему помогли сами разбойники. Если бы эти дурни бросились бежать, он бы их не догнал, но они рассвирепели, потеряв первого из своих, и сами рвались в бой. Ну что ж, значит, такова была их судьба, а его судьба привела его ближе к ночи на опушку мрачного темного леса.

Здесь многие беженцы стали устраиваться на ночлег, разводя костры и таская воду для похлебки из ближайшего озерца. Ругер только головой покачал, глядя, как уставшие люди пьют стоячую воду. Ему приходилось видеть немало эпидемий, вспыхивавших, как пожар на сеновале, мгновенно и страшно, на бивуаках больших армий, где дурни вроде этих пили там же, где и испражнялись. Здесь было то же самое.

Скот, – устало подумал Ругер и, тяжело припадая на измученную долгой ходьбой «ногу», побрел искать ручей.

Ручей он нашел несколько в стороне от общего лагеря. Маленький родничок пробивался из-под камней у подножия скалистого холма. Почти весь холм порос лесом, но этот склон, на котором практически не было земли, оставался голым. Место Ругеру понравилось. Он сбросил с плеч мешок, напился холодной чистой воды и даже заставил себя собрать сучья для костра. Земля была мокрой, сырыми были и сучья, а с неба по-прежнему сыпался мелкий противный дождь, но Ругер нашел небольшой скальный козырек, под которым можно было устроиться на ночь. Во всяком случае, там мог поместиться он сам и даже край костра.

Петр развел огонь и поужинал последним куском вяленой оленины и сухим хлебом. Хлеба после ужина у него осталось ровно на одну трапезу. Петр закурил трубку и задумался. Он не очень хорошо знал эти места, но предполагал, что если сгоревшая деревня, мимо которой он прошел в полдень, это Райский Сад – а так оно вроде бы и было, – то до Великой, за которой начнутся не охваченные войной земли княжества Сольд, оставалось два дня пути. За рекой же лежала мирная страна, где вдоль тракта стоят живые деревни и хутора, где по-прежнему существуют придорожные гостиницы, постоялые дворы и корчмы и где его восемнадцати серебряных и пяти золотых марок, спрятанных сейчас в поясе, должно вполне хватить на то, чтобы с комфортом добраться до Линда. Но вот путь до реки быть легким не обещал. У него еще оставался табак, немного крепкого яблочного бренди плескалось в старой фляге, да лежал в мешке, как последний резерв, большой ком шарки – смеси перемолотых орехов и изюма, сваренных в меду. Зубы у Петра были еще достаточно крепкими, так что грызть шарку он мог. А вот терять день на почти безнадежную охоту в мокром осеннем лесу было глупо.

И как раз в тот момент, когда Петр Ругер окончательно решил, не задерживаясь нигде, двигаться к реке, из сгустившейся ночной тьмы на свет костра вышла женщина. Мокрые спутанные волосы падали ей на лицо, но по первому впечатлению она казалась измученной и исхудавшей, а из-под волос на Ругера глядели безумные глаза. Женщина подошла к костру, секунду постояла, тяжело дыша и бессмысленно глядя на огонь, а потом начала оседать. Она упала по другую сторону костра, и Ругеру показалось, что она умерла.

Коротать ночь рядом с покойницей ему не улыбалось, и, страшно – по-солдатски – матерясь, Ругер полез под дождь, чтобы оттащить несчастную подальше от костра. Но только он успел к ней приблизиться, как женщина закричала. Она кричала тонким голосом, как кричат иногда умирающие звери: то ли крик, то ли стон, то ли растянувшийся во времени прощальный вопль тоскующей звериной души. И в этот момент Ругер увидел то, что не заметил прежде, когда женщина внезапно возникла около его костра. Эта женщина была на сносях, и сейчас, в этот самый момент, у нее начались родовые схватки.

Ругер прожил жестокую жизнь, и в этой долгой жизни ему приходилось чаще прерывать человеческие жизни, чем дарить кому-нибудь жизнь. На бесконечных военных дорогах он, вероятно, посеял свое семя не в одной женской утробе. Их было много, женщин, встреченных им на пути и забытых уже на следующем бивуаке. Маркитантки и шлюхи, селянки и нечастные горожанки в городах, отданных на поток, одни из них ложились с ним добровольно – за деньги или похоти ради, – других он брал силой. По-видимому, немало маленьких и больших Ругеров коптили небо в двух десятках стран, куда забрасывала Петра судьба наемника. И сейчас, стоя под темным небом, с которого сыпалась мелкая водяная пыль, глядя на корчившуюся у его ног женщину, слыша ее крик, Ругер почему-то подумал именно о них, никогда им не виденных, затерянных во времени и безмерном пространстве, собственных детях.

Выругавшись в голос, Ругер опустился на мокрую землю рядом с роженицей, задрал грязные пропитанные водой юбки ей на голову и, привычным движением раздвинув худые бледные ноги, приготовился принимать роды. Он никогда этого не делал раньше, если не считать пары-другой жеребят да телят, которым он помог появиться на свет. Впрочем, ему приходилось видеть, как рожают женщины, и сейчас он не сплоховал. Худо-бедно, но он помог родиться какому-то мальчугану и даже пуповину обрезал и завязал, как следует. И пока занимался младенцем – обмывал под усилившимся дождем и заворачивал в чистую рубаху, которая так кстати оказалась в его мешке, – совсем забыл о роженице. Когда же, держа притихшего младенца на руках, он подошел посмотреть, что с ней, то сразу понял, что эта плоть уже отмучилась и душа женщины, покинув мертвое тело, унеслась в Чистые Долы. Она была мертва.

Ругер осторожно положил младенца под навес, где было тепло и сухо, и вернулся к женщине. Он быстро обыскал мертвое тело, но ровным счетом ничего не нашел. Не было никакого – пусть даже самого маленького – намека на то, кто она, откуда пришла, куда держала свой путь. Он не смог выяснить даже того, что обычно выяснить легче всего, – какой вере она принадлежала. Пожав плечами и снова выругавшись, Ругер оттащил труп женщины за камни и вернулся к костру.

– Ну, – сказал он, глядя на младенца, которого взял на руки, – пойдешь со мной или как?

Решение взять мальчишку с собой стремительно созрело в его душе. Обдумав этот неожиданно возникший вопрос, Ругер решил, что идея неплоха. Его ожидала одинокая старость. Женится ли он или нет, еще неизвестно. А сын, что ж, сын мог и должен был оказаться ему опорой тогда, когда годы возьмут свое и он превратится в настоящего старика.

И веселее будет, – решил он, и в этот момент младенец открыл глаза.

Младенец открыл глаза, взгляд его с видимым усилием сфокусировался на Ругере, и долгую секунду ребенок смотрел ему прямо в глаза. Петр даже испугался – таким был этот взгляд. Младенцы так не смотрят. Но потом… Потом произошло нечто настолько странное, что Ругер потерял способность двигаться, говорить, вообще, что-нибудь делать – и только поэтому не убежал куда глаза глядят, не убил младенца или не сделал чего-нибудь еще, столь же непоправимого.

Младенец открыл беззубый рот, напрягся так, что маленькое личико его сморщилось и покраснело, и внятно сказал, обращаясь к Петру:

– Я Карл Ругер. Вырасти меня, добрый человек!

От напряжения младенца начала бить крупная дрожь, так что все его тщедушное тельце ходуном заходило в крепких руках Ругера.

– Расскажи… – казалось, младенец с трудом пропихивает слова сквозь свое налившееся кровью горло, – мне… через… шестнадцать… лет… Помни!

Глаза ребенка закрылись, и он залился плачем.

Петр, как завороженный, сидел у ярко горевшего костра, держа в руках надрывающегося в плаче младенца. Голова его была пуста. Тонкий голосок ребенка был единственным звуком, нарушавшим тишину осенней ночи. Дождь ослабел, но не прекратился вовсе, а где-то рядом, всего в нескольких десятках метров от Ругера, лежало за камнями тело мертвой женщины…

Через три дня уставший, мокрый, измученный холодом и бессонницей Ругер достиг Великой. Все эти дни он голодал, отдав хлеб и шарку женщине, которую заставил кормить младенца Карла вместе с ее собственным ребенком. У торгового перевоза стояли княжеские войска, не дававшие беженцам свободного прохода за реку. Но Ругера это не касалось. Гербовая бумага домовладельца города Линда послужила пропуском и ему, и женщине, и детям, а деньги обеспечили им тепло и уют в первой же попавшейся Петру на глаза гостинице. Проведя в гостинице у перевоза четыре дня, Ругер отправился дальше. Теперь их везли почтовые фургоны, и до Линда они добрались спустя всего восемь дней.

К счастью, тайные опасения Ругера, хорошо скрытые, однако, в глубине его привыкшего к испытаниям сердца, не оправдались. И дом, принадлежащий ему, нашелся, и деньги, отданные в рост, не исчезли. Денег неожиданно оказалось даже больше, чем предполагал сам Ругер, а дом превзошел все его ожидания. Это был просторный и прочный каменный дом в два этажа, стоявший на Малой Портновской улице, в чистой и тихой части Линда, где селились преуспевающие ремесленники и купцы средней руки. Это было место, где можно было спокойно встретить старость и где хорошо было жить и растить сына, которого он уже привык звать Карлом.

5

Отец рассказал ему эту историю, когда Карлу исполнилось шестнадцать лет. Карл удивился рассказу, не без этого. Он был озадачен и даже немного напуган. Это правда. Но в конце концов молодость быстро взяла свое. Мало ли чудес случается на огромной и дивной в своей непознанности Земле? Карл почти забыл об этом уже на следующий день, а через неделю не помнил уже вовсе и, кажется, никогда больше не вспоминал о рассказе Петра Ругера. Но вот теперь вспомнил.

Карл посмотрел на лицо отца, представил себе, как сидел Петр Ругер у костра в ту дождливую ночь, и… И все. У этой истории не было продолжения. Во всяком случае, пока его не было. И история эта, какой бы странной и многозначительной она ни была, никак не связывалась в воображении Карла с тем, что происходило теперь в Сдоме. Она ничего не объясняла, но зато множила вопросы без ответов. И все-таки почему он вспомнил об этом только теперь? И почему именно теперь? Возможно, эта была простая случайность, совпадение, вызванное очередным броском Костей Судьбы. Могло быть и так, но интуиция подсказывала совсем другое. Вот только что? Голос души был невнятен. Это было ощущение сродни тому, когда, бросив мимолетный взгляд на чужое полотно, ты знаешь, что оно прекрасно или, наоборот, бездарно. А почему так, объяснить не можешь.

Карл снял портрет отца с мольберта и положил на стол. Постоял секунду, сомневаясь, надо ли делать то, что он уже почти решил сделать, и все-таки взял со стола другой лист и, вернувшись к мольберту, закрепил его перед собой.

Теперь он рисовал мать. Ее он рисовал медленно, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление и пробиваясь через мешавшие ему видеть ее лицо образы других женщин. И еще образ матери, как он увидел ее когда-то во сне, все время уходил в тень, вытесняемый воспоминанием о мертвой женщине, которую оттаскивает от костра Петр Ругер…

6

«Очнись, Карл! – сказал он себе. – Очнись! День на дворе, и это день Нового Серебра!»

Сколько времени просидел он вот так, отрешившись от всего, обо всем позабыв, уставившись, как впавший в транс жрец, в портрет своей матери? Снизу, из кухни, раздавался шум, это Дебора готовила для него убрский суп, и солнце стояло уже высоко. Сколько времени потребовалось ей, чтобы все купить, вернуться и начать стряпать? И сколько времени доносится до него этот домовитый шум снизу?

Подумав об этом, Карл сразу же вспомнил и о другом.

«Великие боги! – подумал он в смятении. – Я послал ее одну!»

Он посмотрел в глаза матери и увидел в них понимание.

– Ты ли это, Карл?! – почти с ужасом спросил он себя.

И в самом деле, последние два дня он так пристально вглядывался в свое прошлое, что стал забывать о настоящем. Но день уже наступил, и ночь придет в свой черед, и, чтобы пережить эту ночь, Карлу следовало поторопиться. Он должен был снова стать собой, а прошлое… Что ж, прошлое это тоже часть его самого, и вернулось оно, вероятно, не просто так, ведь у любого события есть причины и следствия, и все в мире связано между собой мириадами часто невидимых, но от того не перестающих существовать нитей. Однако поиск в прошедшем, как бы ни была ценна добыча, доставшаяся охотнику, был тяжелым испытанием даже для такого человека, каким привык видеть себя Карл. И когда туман в долинах его памяти поредел, Карл нашел себя обессиленным и едва ли не беспомощным. Ощущение слабости было омерзительно, и Карл заставил себя встать и идти.

Он действительно встал, медленно подошел к окну и выглянул на улицу. На противоположной стороне, в нескольких домах от него, неторопливо прогуливался крепкий парень в синем берете с белым пером. На боку его висел солдатский меч, а взгляды, которые он время от времени бросал куда-то вправо и на дом Карла, напомнили Карлу, что предусмотрительность никогда не бывает лишней. И если сегодня, занятый своими мыслями, он отпустил Дебору на улицу одну, то вчера у него хватило ума договориться с Августом об охране для его женщины. Этот парень в берете и другой, невидимый Карлу солдат, и еще один, наверняка подпиравший стенку где-нибудь около двери в дом, все они были сейчас здесь, потому что их послал сюда Август Лешак.

Удостоверившись, что охрана бдит, Карл прошел на свободную половину мастерской и приступил к упражнениям. На этот раз он был предельно собран и достаточно быстро сумел сосредоточиться на выстраивающихся в гармоничный порядок движениях. Сложный ритм упражнений захватил его и повел за собой. Теперь, здесь и сейчас Карл мог позволить себе на время отрешиться от вещного мира и забот, с ним связанных, но сделал это осознанно, а не случайно. Время перестало существовать для него, и мысли ушли, вытесненные ощущениями тела, и душа раскрылась вечности.

Сколько времени Карл собирался с силами на Великой Охотничьей Тропе, он узнал, только вынырнув из внесознания в осознание. Переход совершился, как всегда, мгновенно, и если в предыдущее мгновение он все еще не существовал как свободная личность, то в следующее – Карл был уже здесь и сейчас. Его сердце билось ровно и сильно, мускулы вернули себе силу и выносливость, суставы – подвижность, тело – бодрость, а душа – уверенное спокойствие. Карл постоял секунду, прислушиваясь к себе и к миру вокруг, и пришел к выводу, что он готов. Потом, захватив одежду, меч и дорожный мешок, Карл бесшумно и стремительно спустился вниз, проскользнул незамеченным за спиной занятой готовкой Деборы и растворился за дверью, ведущей на задний двор. Запах варящегося в котле супа, подхваченный Карлом на бегу, поведал ему о том, что его ожидает сказочная трапеза, но также указал и на то, что времени у него не более получаса на все про все.

Как он и предполагал, вода в бане была – целых полбочки холодной воды, – и Карл, не мешкая, приступил к запоздалому утреннему туалету. Он тщательно побрился, умылся и, облившись остатками не успевшей еще нагреться под лучами высоко поднявшегося солнца воды, растерся сохнувшим здесь со вчерашнего утра полотном.

Когда через полчаса свежий, тщательно одетый, с пристегнутым к поясу мечом Карл вошел на кухню, Дебора стояла у основания лестницы, по-видимому, решая, стоит или нет беспокоить оставшегося наверху Карла по такому пустяку, как готовый суп, который он сам же и попросил сварить. Карл постоял секунду, глядя на женщину, но в конце концов решил, что стоять так, за ее спиной, – не лучший способ разрешить возникшее недоразумение, и тихо кашлянул, привлекая ее внимание. Дебора отреагировала мгновенно. Она стремительно крутанулась на месте, так что подол ее платья взвился веером, и одновременно отступила назад и в сторону, безошибочно оставляя лестницу справа от себя. Ее руки взметнулись вверх, разойдясь в стороны и чуть согнувшись в локтях, а длинные пальцы сложились щепотью.

«А ты, оказывается, научилась у убру не только варить суп», – восхищенно подумал Карл, поднимая руки в успокоительном жесте.

– Я тебя напугал, – сказал он виновато. – Извини.

Ее руки плавно опустились вниз, сузившиеся было глаза раскрылись, и на губы сошла улыбка, в которой ирония и доля растерянности великолепно уживались с чувственным призывом.

– Как ты это сделал? – Она была совершенно спокойна.

– Не хотел тебя отвлекать от дел, – улыбнулся он, уходя от ответа.

– А я уже решила, что вернулся оборотень, – улыбнулась в ответ Дебора. Испуганной она не выглядела, смущенной тоже.

– Прости, – развел руками Карл. – Мы, мужчины, до смерти остаемся мальчишками.

– Прощаю, – почти серьезно кивнула Дебора. – Садись к столу, твой суп готов.

7

Суп действительно вышел на славу. Такого по-настоящему убрского супа из говядины и картофеля, сваренного по всем правилам, Карл не ел с тех пор, как покинул земли убру, а случилось это давно. Он ел с удовольствием, которое умножалось голодом, и, по-видимому, делал это настолько убедительно, что Дебора, которая утверждала, что есть уже не хочет, все-таки присоединилась к нему и не только съела большую миску супа, но и выпила с Карлом стакан вина.

Они сидели за столом, ели суп, пили вино и разговаривали о разных вещах, не возвращаясь, однако, к теме оборотня. Больше всего Дебору интересовал сейчас импровизированный праздник, который горожане Сдома организовывали на ходу, встречая Серебряное Полнолуние. Вообще-то это шло вразрез с привычным жизненным ритмом людей, в котором праздникам отводилось одно и то же, раз и навсегда установленное место, но Новое Серебро заранее не предскажешь, и даже то, что свет луны уже не первую ночь становился все более и более серебряным, еще ни о чем не говорило. Такое могло случаться хоть каждый год, но Серебряное Полнолуние – это что-то совсем другое, и сказать с уверенностью, что на этот раз оно состоится, стало возможным только в позапрошлую ночь. И вот теперь жители Сдома лихорадочно готовились к нежданному карнавалу, сбиваясь с ног и предвкушая незабываемое зрелище.

Карл с удовольствием выслушал городские сплетни в пересказе Деборы, подивившись тому, как много можно узнать за то короткое время, которое Дебора провела, покупая утром все необходимое для приготовления супа. Впрочем, несмотря на то, что в городских сплетнях и слухах содержалась и пара фактов, которые Карл отметил для себя и запомнил, главное удовольствие он получал от голоса Деборы и от движения ее губ, не смотреть на которые он просто не мог. Потом Карл рассказал ей о карнавалах в Во и Женеве, а еще потом трапеза завершилась и пришло время браться за дела.

Простившись с Деборой и клятвенно пообещав ей вернуться домой как можно раньше, Карл вышел на залитую солнцем улицу, и город мгновенно принял его в свой запутанный лабиринт, увлекая вперед и дальше, от одного места к другому, от человека к человеку, от дела к делу. Он снова побывал у Медведя, успев за короткое время беседы спросить аптекаря о том, о чем не мог его спросить накануне при Деборе. От Медведя он ушел, унося в кармане маленький яшмовый кувшинчик, запечатанный красным сургучом, и записку к Ивану Фальху, но, прежде чем встретиться с Иваном, Карл навестил Марка, только что закончившего очередное дежурство, и, переговорив с ним, ушел, оставив записку для Августа. Потом часа два разговаривал с хозяином книжной лавки и должен был поспешить, чтобы успеть зайти в банк Дома Воробьев, к нотариусу, и, наконец, к племяннику старого Медведя Марту. Разговор с Мартом был по необходимости коротким, но на большее просто не было времени. Впрочем, поскольку Михайло Дов не промедлил и успел загодя предупредить Марта запиской, то и Март успел сделать все необходимое еще до прихода Карла. Так что как ни краток был их разговор, но Карл получил от Марта ответы на несколько важных для себя вопросов и, обремененный мешком с одеждой и еще одним, на этот раз агатовым, пузырьком, отправился домой. Впрочем, по дороге он сделал еще одно дело, так как полагал, что взятые на себя обязательства следует выполнять. Он задержался на четверть часа в корчме при большой гостинице, выпил там стакан вина и написал записку Виктории Садовнице, отправив ее с одним из служивших в гостинице мальчиков. Вот теперь все дела были сделаны, и он действительно мог возвращаться домой, где его ожидало еще одно дело, которое он обязан был сделать, хотя, видят боги, делать этого ему совсем не хотелось.

8

Дебора стояла около лавки зеленщика, в нескольких домах вверх по улице, и о чем-то оживленно беседовала с соседскими женщинами. На Карла она внимания не обратила, и он, бросив беглый взгляд на подтянувшихся к его женщине бойцов Августа, удовлетворенно кивнул – мысленно, разумеется – и тихо прошел в дом. Поднявшись в мастерскую, он быстро сложил свою дорожную сумку, затем тщательно упаковал свои рисунки и спрятал их в специально приготовленный для этой цели кожаный мешок с клапаном и плотной шнуровкой. Поставив готовый в дорогу мешок на стол, Карл приступил к переодеванию.

История с одеждой для бала была странная, если не сказать больше. Карл совершенно не помнил, чтобы он упоминал об одежде, когда вчера утром писал второпях записку старику аптекарю. Он ведь, кажется, и приглашения от князя в тот момент еще не получил. Но Медведь уверял его, что среди прочего Карл попросил его также узнать, не возьмется ли кто-нибудь быстро – за один день – сделать для него подобающий костюм. Выходило, что он предугадал будущее, но, как бы то ни было, аптекарь не только нашел такого портного – что было, в принципе, объяснимо, так как старик похоже был знаком со всеми, – но и смог указать мастеру правильные размеры. В результате уже сегодня днем Март передал Карлу и черный шерстяной плащ, и кожаные штаны, и длиннополый камзол – черные же, расшитые серебром, – и белоснежную рубашку из тонкой ткани, украшенную кружевами, и, наконец, вязаный жилет в три цвета: черный, красный и синий. А серебряные пряжки для сапог и широкий инкрустированный серебром пояс имелись в запасе у самого Карла, так что наряд получился на удивление хорошим. Может быть, и не роскошный, но вполне подходящий, чтобы появиться в нем на балу у князя Семиона.

Переодевшись, Карл сложил свою старую одежду в дорожную сумку и поставил ее рядом с мешком для рисунков прямо на стол. Здесь их будет легче найти, когда ночью за ними придет человек Августа.

Карл разложил по карманам камзола и в поясные кошели свои личные вещи и бумаги и, мысленно осмотрев себя, удовлетворенно кивнул. Он выглядел так, как ему хотелось выглядеть сегодня.

Оставалось сделать всего две вещи. С чувством внутреннего сопротивления Карл достал из поясного кошеля тяжелый графский перстень и с неохотой надел на указательный палец правой руки. Делать это ему не хотелось, но так было нужно, и он это сделал. Зато, когда Карл взялся за оплетку на рукояти своего меча, Убивец «запел». Меч радовался тому, что маскарад окончен, он был счастлив. И Карл, которого обычно мало волновали внешние эффекты, был тоже беспричинно рад тому, что он сейчас делал, хотя и понимал, что он делает и для чего. Покончив с этим, он с сожалением посмотрел на свою мастерскую, которая уже почти успела стать его мастерской, вздохнул и, набросив на плечи плащ, под которым исчезло сверкание алмазов на рукояти меча, пошел вниз. Внизу его уже ожидала Дебора.

9

– Может быть, ты возьмешь меня на карнавал? – Судя по голосу Деборы, она не сомневалась, что ответ будет положительным.

Карл посмотрел на нее с улыбкой. Он не стал говорить ей, что она опять изменилась, и, по правде говоря, уже не хотел, чтобы она снова стала такой, какой он увидел ее впервые, когда прозрачные голубые глаза Деборы напоминали о ясном небе в солнечный день и солнце жило в золотом сиянии ее волос.

– Нет, – покачал головой Карл и стер улыбку со своих губ. Расставаться нетрудно, если не впустил другого в свое сердце, но если так вышло, что впустил, то боль – ничтожная плата за то, что ты сделал. У всего есть своя цена, у этого тоже. – Нет, – сказал он Деборе. – Ты не пойдешь на карнавал.

Краснела голубоглазая Дебора. Русая Дебора бледнела, и, когда она бледнела, гнев выстуживал ее прекрасные серые глаза и в них чудились завывание несущего смерть ветра в зимних горах и мертвая безнадежность ледников.

– За час до закрытия ворот, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, равнодушно, – ты должна быть на Большой Портняжной улице. Это на Четвертой Сестре, так что выйти ты должна заранее. Там, в доме Виктора Добряка будут работать женщины из Слободки. Ты спросишь Нину, это их старшая. Они выведут тебя из города.

Он увидел, как расширяются от удивления ее прекрасные глаза, и чуть не утонул в них, но справился с собой и продолжил все тем же ровным голосом:

– Это, – он взял со стола и протянул Деборе пергаментный свиток с печатями красного и синего сургуча, – твоя вольная. Она недействительна в Сдоме, но ни один мировой суд за его пределами не признает иск о беглой рабыне законным, если ты предъявишь этот документ.

– Молчи! – потребовал он, увидев, что Дебора хочет что-то сказать, и она подчинилась, хотя в ее глазах он видел столько невысказанных слов, что зашумело в ушах, как если бы они все-таки были произнесены, причем все сразу.

– А это деньги, – сказал Карл, передавая ей туго набитый малиновый кошель и еще одну бумагу. – Здесь полсотни золотых, а бумага – вексель Дома Воробьев еще на тысячу королевских марок.

Бледная Дебора стояла перед Карлом, сжимая в руках кошель с деньгами и два документа, каждый из которых стоил очень дорого. Она стояла и молча глядела на него, и Карл видел, что уже не гнев, а потрясение слизнуло краску с ее лица.

– А это… – Карл взвесил в руке длинный и широкий нож, из тех, что и в Загорье, и здесь, на побережье, зовут «бычьим языком». – Мне почему-то кажется, что ты знаешь, как с ним управляться, – ведь так?

Дебора не ответила, она молча распихала занимавшие ее руки вещи по карманам плаща и приняла протянутый Карлом рукоятью вперед нож. И Карл не удивился, увидев, как легко, но, главное, правильно, крутанула тяжелый клинок тонкая белая кисть.

– Если ты не решишь иначе, – сказал он тогда, – жди меня на рассвете в роще на перекрестке Чумного тракта и дороги на Сдом. Там будут несколько человек с лошадьми, скажешь им, что ты моя женщина. Прощай!

Он повернулся и, ни разу не оглянувшись, покинул дом.

Часть II

Боец

Глава первая

Смотреть сквозь тьму

1

Следовало признать, что задуманное Карлом дело могло оказаться дорогой в один конец. Он это, естественно, знал и принимал в расчет. Однако внутреннее убеждение, что он все делает правильно и именно так, как надо, не покидало его, и оба эти знания лежали теперь на весах обстоятельств, находясь в зыбком равновесии. Такая ситуация была для Карла не то чтобы вовсе новой, но все-таки почти непривычной. Поэтому, размеренно шагая по улицам Сдома сквозь сгущающиеся сумерки, Карл предпринял еще одну, теперь уже наверняка последнюю, попытку рассмотреть вопрос здраво.

Когда-то где-то – он припомнил, что дело происходило в Бонне шестьдесят пять лет назад – мэтр Шауль Горностай велел высечь на фронтоне своего дома своеобразный девиз: «Обдумай, взвесь, рассуди…» После слова «рассуди» там стояло многоточие, потому что отрывок, на который ссылался профессор, целиком звучал так: «Обдумай причины, побуждающие тебя поступать так, как ты намереваешься поступить; взвесь все обстоятельства своего дела; рассуди, что есть необходимость и что есть предполагаемое благо; действуй сообразно принятому решению и не сомневайся». И вот теперь, проходя по оживающим в преддверии лунного карнавала улицам, Карл обдумывал, взвешивал и рассуждал, сообразно принципам Логики Деяния, созданной давно умершим ученым мужем, в давние времена, в далеком городе Бонне. Однако, когда Карл наконец добрался до цели своего путешествия, маленького скособоченного домика на Первой Сестре, оказалось, что результат нынешнего беспристрастного и строго научного рассмотрения совпал с принятым Карлом загодя, и только на основе охотничьего инстинкта, решением, как две конгруэнтные фигуры в геометрии Стига.

«Ну что ж, Карл, – сказал он себе, подходя к узкой рассохшейся двери. – Теперь не сомневайся. Все, что можно, взвешено, остальное – в руках Судьбы. Ты можешь».

Слово «можешь» в его сознании имело сейчас сложный смысл. Оно означало: должен, имеешь возможность, удача стоит за твоим правым плечом.

«Да будет так!» – подвел Карл черту под обсуждением и постучал в дверь.

Она отворилась почти сразу, как будто прихода Карла ожидали каждое мгновение, что, скорее всего, было правдой, и увешанный разнообразным оружием громила с поклоном предложил ему войти, отступив назад и освобождая проход, который полностью закрывал. Карл кивнул и, ничего к этому не добавив, вошел в дом. Он оказался в просторной, убого обставленной и, по первому впечатлению, неприбранной комнате, освещенной только огнем, горевшим в очаге.

– Меня зовут, Казимир, ваша милость, – сказал солдат, делая еще один шаг назад. – Господин лейтенант приказал мне быть в полном вашем распоряжении.

Карл отметил, что дружинник князя – теперь уже, по всей вероятности, бывший – не назвал имени лейтенанта, которых, насколько Карлу было известно, у князя четверо. Однако два лейтенанта были не в счет, а солдат Августа назвал бы Карла господином капитаном. Дело в том, что, хотя Август совершенно очевидно уважал Карла, возможно даже более чем уважал, как истинный уроженец республиканского Торна он практически никогда не употреблял в своей речи титулований и связанных с дворянскими титулами оборотов.

– Спасибо, Казимир, – кивнул Карл. – Где бы я мог побыть один?

– В задней комнате, ваша милость. – Казимир указал рукой на еще одну дверь, имевшуюся в комнате. – Там все приготовлено.

– Замечательно, – улыбнулся Карл. – Не тревожь меня, Казимир, но и не оставляй. Если я не появлюсь до утра, можешь открыть дверь и посмотреть.

Оставив Казимира раздумывать над его приказом, если дружинник, конечно, был расположен к этому занятию, Карл прошел в смежную комнату и плотно притворил за собой дверь.

Здесь и в самом деле все было приготовлено к его приходу. Почти пустая комната подметена, окно занавешено старым одеялом, а в камине горел огонь. На большом шестигранном столе стояли зажженные свечи в бронзовом канделябре, кувшин с вином, горшочек с медом и стакан. Рядом со столом находилось развернутое к камину кресло, а на нем лежал толстый шерстяной плед.

Карл снял плащ, аккуратно сложил его и положил на дальний край стола. Затем отстегнул меч и поставил его к стене. Прошелся по комнате, постоял у камина, ощущая жаркое дыхание пламени, пожал плечами и вернулся к столу. Достав из карманов яшмовый и агатовый пузырьки, Карл поставил их на потемневшую от времени столешницу и налил в стакан вино из кувшина. Судя по запаху, это было вино из Линда, и Карл, не удержавшись, сделал маленький глоток. Вкус детства оказался чужим. Ничто не шелохнулось в его душе. Та жизнь, о которой могло бы напомнить вино, давно закончилась и не имела к жизни нынешнего Карла никакого отношения.

«„Все проходит”, – вспомнилось ему. – Кто это сказал?»

Карл открыл агатовый кувшинчик и вылил несколько капель содержавшегося в нем зелья в стакан. Сон Дракона упал в вино и бесследно в нем растворился, только пахнуло на мгновение морозной свежестью, напомнившей ровное дыхание снегов на склонах гор, и все. Теперь настала очередь яшмового пузырька.

Карл сел в кресло, укрыл ноги пледом и взял в руку кувшинчик. То, что он собирался сделать, Карл не делал еще никогда. Однако он отчетливо представлял, что именно ему предстояло. Более того, совсем недавно, во время поединка с Яном, он уже «смотрел сквозь Тьму». Но тогда его цель была ясна и человек, которого Карл искал, был ему известен и находился буквально рядом с ним. На этот раз все обстояло намного сложнее. Карл собирался увидеть неизвестного ему человека, и, следовательно, одного умения, основанного на присущем Карлу от рождения художественном чувстве, было недостаточно. В игру вступали иные силы и обстоятельства. Искусство смотреть сквозь Тьму – древнее и нечистое. Оно сулит много больше, чем мог и имел право взять человек, и не зря Карл прибегал к нему крайне редко и всегда платил сполна за то, что позволял себе так глубоко погрузиться во владения Тьмы. Однако сколько бы человек ни предполагал, располагает им Судьба, и если тебе дан талант, то рано или поздно ты им воспользуешься. Такова жизнь. Единственный вопрос, который все еще стоял перед Карлом, касался того, кого он, Карл, собственно, собирался искать во Тьме. Женщину, с неведомой целью насылавшую на него странные сны, или того, кто решился сыграть с Судьбой в самую опасную и непредсказуемую игру в мире?

Но и это была мнимая задача. Сам вопрос уже содержал в себе искомый ответ. То, как сформулировал его сейчас Карл, напомнило ему простую истину: вопросы формируют окружающий нас мир, и возникают они не просто так, и формулируются так, а не иначе, неслучайно. В сущности, только игрок в Кости Судьбы стоил того, чтобы рисковать из-за него душой и разумом. И жизнью тоже.

Карл открыл яшмовый кувшинчик и, более не раздумывая, опрокинул надо ртом. Тонкая струйка прозрачной жидкости пролилась ему на язык, и медленная смерть без вкуса и запаха вошла в его тело.

Несколько секунд ничего не происходило. Карл поставил пустой кувшинчик на стол и откинулся на спинку кресла. Он ждал. Прошла минута, две, и вдруг откуда-то извне – но точно что не от камина – пришла теплая волна, и почти сразу же воздух наполнился призрачным зеленоватым светом, никакого отношения не имеющим ни к огню, плясавшему на сухих дубовых дровах, ни к свечам, горевшим на столе. Но все это было только начало, первое, робкое еще прикосновение вечности: тепло, которое не греет, свет, который не способен рассеять тьму. Карл закрыл глаза, и тьма с готовностью подступила к нему. Однако и это была еще не та тьма, которую он ждал.

Мэтр Бронислав, потративший всю жизнь на изучение ядов и их воздействия на организм человека, говорил о «маршруте» отравления ядом негоды и выделял на нем три этапа, каждому из которых был присущ особый характер, выражавшийся в смене групп симптомов. Но в любом случае «маршрут» всегда заканчивался Тьмой окончательного небытия. Лекарь выражался метафорически, но Карл, один раз уже прошедший «маршрутом негоды», хотя и не до конца, доподлинно знал: там, в самом конце, перед человеком действительно встает Великая Тьма. Когда-то Карл подошел к ней достаточно близко, настолько близко, насколько мог подойти человек, для которого «маршрут» не стал безвозвратным…

2

– Вы не понимаете, коллега, – сказал над ухом мэтр Бронислав. Голос у него был жирный, надменный, к тому же он еще и гнусавил. – Яд негоды, мой друг, есть форма отсроченной смерти. Мы наблюдаем теперь терминальную стадию «маршрута». Кровь графа сгустилась, она уже едва способна к движению. Извольте видеть.

Карл смутно ощутил, как остро заточенный ланцет рассекает вены на его запястье.

– Вы видите? – с торжеством в голосе спросил лейб-медик владетеля Арвида. – Кровь почти не идет…

Неожиданно где-то в глубине здания раздался узнаваемый шум вторжения. Карл легко узнал его, но не удивился и не испытал какого-либо иного чувства. Равнодушие уже почти поглотило его душу, и Тьма стояла перед глазами, Великая Тьма окончательного небытия.

– Что такое? – раздраженно спросил мэтр Бронислав.

Кто-то берет замок Арвида на меч, – мысленно объяснил ему Карл.

Дверь с треском распахнулась, раздались быстрые шаги нескольких пар ног, обутых в подкованные сталью сапоги.

– Что вы себе позволяете?! – с негодованием воскликнул лекарь. – Здесь умирающий!

– Помолчите, голубчик, – сказал где-то совсем рядом знакомый голос. – Я позволяю себе все, что считаю необходимым.

И сразу же, без видимого перехода, ноты стали и меди в голосе Табачника исчезли, потому что он обращался уже к другому человеку.

– Карл! Карл! – позвал Людо. – Слышите ли вы меня, Карл?

Слышу, – подумал Карл. – Я тебя слышу, лейтенант.

– Граф, – попросил Людо, – умоляю вас, не умирайте, пожалуйста!

В голосе Табачника слышались печаль и ласка.

– Мне будет одиноко и страшно, – тихо сказал он. – В мире, где нет ни Гавриеля, ни вас, нечего делать нормальному человеку.

«Забери меня отсюда! – неожиданно для себя попросил Карл. – Просто забери!»

– Носилки! – громовым голосом скомандовал Табачник. – Накройте графа мехами. На улице холодно. – А теперь в его голосе была нежность. – Потерпите, Карл, – попросил он.

Карл почувствовал, как его поднимают и кладут на носилки. К своему удивлению, он почувствовал даже то, как его немощное тело покрывают меховым одеялом.

Тьма отступила, хотя и не исчезла вовсе, но Карл почувствовал и дыхание жизни.

– Я поймаю эту змею, – пообещал ему Табачник. – Я его поймаю и буду резать медленно и терпеливо, ломтик за ломтиком…

Людо умел мечтать и умел наслаждаться жизнью.

3

Тьма обступала его со всех сторон. Она была бархатистой, и казалось, что она движется, льется медленно, как мед или загустевшее масло, или колышется, как водоросли на дне реки. Нет, это была еще не та тьма, которую искал Карл. Он открыл глаза и посмотрел на беззвучно пляшущий в камине огонь.

«Добро пожаловать на первую станцию», – сказал он себе.

«Маршрут».

Исчезло призрачное тепло, и свет в комнате, несмотря на все старания живого огня, выцвел и поблек. Теперь Карл ощущал сильный озноб, и одновременно с холодом пришла боль, выворачивающая его суставы. По идее, он должен был страдать, и он страдал, конечно, однако холод и боль были не только мукой, еще они странным образом доставляли ему наслаждение. Может ли боль дарить удовольствие? А сочетаться с ним может?

4

Барон Тобиас Богун считался одним из лучших поединщиков Черного Леса, и по праву. Он безупречно провел «хват» за клинок, когда Карл выполнял «парад», нацелившись острием своего меча в забрало баронского бусинета. Результатом этой ошибки стала раздробленная ключица, причинявшая Карлу острую боль следующие пять недель. В таком состоянии он, естественно, не мог сопровождать армию герцога Якова в походе и вынужден был задержаться в замке Крагор.

Стояла зима. Жарко пылали камины, стараясь побороть овладевшую каменным монстром стужу, круглые сутки гудел огонь в печах, но все напрасно. Холодные сквозняки гуляли по мрачным коридорам и темным крутым лестницам замка, холод царил в большинстве залов, слуги кашляли и чихали, и смотрели на господ красными больными глазами. Дни были коротки, а ночи тянулись бесконечно, изводя Карла непрекращающимися болями. И даже великолепие сверкающих под солнцем снегов, укрывших долины западных предгорий, не могло побороть гнусного настроения, поселившегося в сердце Карла. Однако то, на что не способна красота природы, способна совершить красота женщины. Сила желания оказалась сильнее холода и боли.

Однажды утром, за завтраком, Карл посмотрел на хозяйку замка, и как будто пелена упала с его уставших от бессонницы глаз. Петра Крагор была еще совсем молода. Ей едва ли исполнилось больше восемнадцати лет. Тем не менее она успела родить владетелю Крагора, находившемуся ныне в бегах и нашедшему, по слухам, приют у господаря Нового Города Альберта, двух детей. Карлу не довелось видеть Петру во всем блеске юности, как принято было говорить об этом периоде жизни в среде куртуазных поэтов, но он подозревал, что в четырнадцать лет дама Крагор была тщедушным созданием, у которого из всех женских прелестей имелись лишь выразительные зеленые глаза да большой, красиво очерченный рот. Все остальное пришло со временем, с возрастом и несколькими беременностями, число которых, скорее всего, было больше двух. Однако теперь Карл увидел перед собой интересную, вполне сформировавшуюся женщину, и, хотя на ней по случаю зимних холодов было надето слишком много одежды, включая подбитую мехом куницы мантию, воображение подсказало Карлу, что под многочисленными слоями плотных тканей скрыто красивое и сулящее истинному ценителю бездну наслаждений белое тело.

Интерес, проснувшийся в нем, согрел не только объятую сумраком и стужей душу Карла, он зажег настоящий огонь желания, мгновенно превратившийся в полыхающий пожар. В Карле вспыхнула страсть такой силы, какую он не испытывал с того времени, как покинул Линд и свою Карлу. И сразу же отступила боль, хотя и не исчезла вовсе, и, по ощущениям Карла, в замке Крагор стало значительно теплее.

Обстоятельства благоприятствовали Карлу. Лорд Крагор оставил замок и жену еще ранней осенью и в ближайшем будущем, как можно было легко предположить, возвращаться домой не намеревался. К тому же четыре месяца воздержания, по предположениям Карла, должны были основательно расшатать фундамент добродетели леди Крагор, если таковая, разумеется, имела место быть. Учитывая эти обстоятельства, Карл положил на осаду крепости по имени «Петра» три недели. Срок вполне разумный, если исходить даже из небогатого опыта, имевшегося у Карла, и знания – правду говоря, вполне поверхностного – женской натуры. Он ошибся, разумеется, что случалось с ним в то время довольно часто. Но ошибка была из тех, о которых вспоминают с удовольствием, а не со стыдом.

Был ранний вечер девятого дня осады. До решительного приступа оставалось двенадцать дней, и Карл, сидя в своей комнате, коротал время, составляя при свете свечи любовный мадригал, условно предназначенный на шестой-восьмой день перед эскападой. Слова, однако, его не слушались, норовя сломать канонический ритм стиха, болела раненая ключица, мерзли на стелющемся по полу сквозняке ноги, и в тот момент, когда Карл в очередной раз задумался, не сходить ли ему на кухню за яблочным бренди, в дверь тихо постучали.

– Да, – сказал Карл. – Войдите!

Дверь открылась, и перед Карлом предстала старая камеристка леди Петры.

– Что? – спросил удивленный Карл и встал, уже догадываясь, что в его расчеты вкралась ошибка. Он хотел спросить женщину, сейчас же выяснить, что случилось, но та не дала ему продолжить, приложив палец к губам.

«Молчу», – согласно кивнул Карл.

Камеристка удовлетворенно кивнула в ответ и поманила его рукой, одновременно отступая в коридор. Карл понял и, не задумываясь, шагнул следом. Женщина снова кивнула и, повернувшись к Карлу спиной, быстро пошла прочь, лишь изредка оглядываясь, вероятно, чтобы удостовериться, что он не отстал и не потерялся. Она вела его какими-то окольными путями, позволявшими, однако, продвигаться по замку, никого не встречая. Сменялись темные узкие переходы, крутые винтовые лестницы, заброшенного вида коридоры и помещения, погруженные во мрак, который с трудом рассеивался слабым светом лампы, покачивавшейся в руке камеристки. Дорога оказалась длинной, долгой и утомительной – впрочем, последнее относилось не к мышцам, а к нервам, и сути дела не меняло. Однако и эта дорога закончилась, потому что бесконечных дорог не бывает. У каждой из них есть начало и существует конец, даже у самых длинных.

О том, что путешествие завершено, Карл понял только потому, что они наконец остановились. Он быстро осмотрелся. Они находились сейчас в небольшой, практически пустой комнате, в которой, однако, была еще одна дверь, прямо напротив той, через которую они с камеристкой сюда вошли. Имелась и еще одна особенность, на которую Карл обратил внимание лишь в следующую секунду. Здесь было значительно теплее, чем во всех других помещениях, через которые прошел этим вечером Карл. И он уже начал догадываться, почему это так, но спросить ему снова не удалось, потому что первой заговорила женщина.

– Если… – сказала она таким тоном, как если бы рассуждала вслух, – если вы, господин, по какой-то причине, например, потому, что вы, как всем известно, плохо ориентируетесь в замке, продолжите свою прогулку, открыв вот эту дверь, может статься, что вы встретите там известную вам особу. Естественно, совершенно случайно и вполне неожиданно для нее…

– Я буду ожидать вас здесь, мой лорд, – добавила камеристка, уже в спину Карлу, решительно шагнувшему к заветной двери, – на тот случай, если вы когда-нибудь позже захотите вернуться в свою комнату тем же путем, каким добрались сюда.

Карл ничего ей не ответил, он вообще ничего не сказал, так как говорить, в сущности, было не о чем. Все было уже сказано и даже сделано. Притом лучшим образом из всех возможных в данной ситуации. Впрочем, он снова ошибся, так как не мог даже предполагать, как далеко может завести фантазия влюбленную женщину. Он сделал еще один шаг, нащупал ручку двери и потянул ее на себя. И сразу же почувствовал на лице прикосновение жаркого влажного воздуха. За дверью оказался узкий коридор, освещенный неверным светом свечи, горевшей в стенной нише. В торце коридора находилась еще одна дверь, из-за которой просачивался значительно более яркий свет и истекало влажное тепло. Теперь уже не надо было быть особо проницательным человеком, чтобы догадаться, что ожидает впереди, и Карл не стал медлить. Он преодолел расстояние, отделявшее его от замковой мыльни в три длинных шага и нетерпеливо распахнул дверь. Однако зрелище, неожиданно представшее его взору, было такого рода, что он замер на месте как вкопанный, ошеломленно вбирая в себя необычайное впечатление.

По-видимому, или отец, или, что вероятнее всего, дед лорда Крагора добрался с армией Ищущих Света до северной Кайры, потому что только там, насколько знал Карл, почерпнувший эти сведения из книг, можно было узнать, что такое настоящие бани. Вместо убогой мыльни с печью каменкой и деревянными полатями взору Карла открылась облицованная изразцовой плиткой и шлифованным камнем купальня, живо напомнившая ему восторженные описания роскошных общественных и домашних бань Патры и Скхольма. В купальне замка Крагор пылал в двух больших каминах огонь, рдели раскаленные угли в круглых бронзовых жаровнях и стояла полупрозрачная завеса пара над горячей водой в восьмигранном цветном бассейне. Но все это Карл увидел как бы случайно и осознал много позже, потому что на краю бассейна, на его первой ступени, по щиколотку в источающей жаркий пар воде, спиной к нему стояла обнаженная Петра.

Ее длинные, чуть волнистые золотисто-бронзового оттенка волосы были распущены и лежали свободной волной расплавленного золота на тонких плечах, спускаясь по узкой спине до самой поясницы. Но центром композиции, несомненно, являлись широкие бедра Петры и ее гладкие белые ягодицы безупречной формы, плавно двинувшиеся в тот момент, когда она сделала следующий шаг, спустившись еще на одну ступень в глубину бассейна.

– Вы прекрасны, госпожа! – выдохнул Карл. – Боги! Как вы прекрасны!

Карл сказал то, что должен был сказать, следуя традиции и литературным образцам, но, боги свидетели, он не покривил душой и на самом деле сказал то, что почувствовал, увидев нагую красавицу.

– Ах! – воскликнула в ответ на его слова Петра, в притворном испуге оборачиваясь к Карлу. При этом она почему-то совсем забыла стыдливо прикрыть свои прелести руками. Качнулись белые груди с темными, твердеющими на глазах сосками, но взгляд Карла задержался на них лишь на мгновение, стремительно падая вниз, туда, где под выпуклым животом курчавился рыжеватый «славный лес».

– Я напугал вас, моя госпожа, – сказал Карл, сделавший неимоверное усилие, чтобы снова поднять взгляд. – Простите меня!

Естественно, Карл не чувствовал раскаяния, а Петра его и не ожидала, но ритуал должен был быть соблюден.

– Я просто не мог знать, что встречу вас этим вечером. – Он смотрел прямо в ее зеленые глаза и уже не жалел, что оставил в покое ее ноги. – Я, видите ли, вышел прогуляться и заплутал.

– Я купаюсь, – сказала Петра, как будто это требовало пояснений. – Какой ужас! Вы видите меня без одежды!

Ужас звучал в ее голосе в той же мере, в какой раскаяние в голосе Карла.

– Это судьба, – предположил Карл. – Вы…

– Молчите! – перебила его Петра. – Каждое слово, которое вы теперь произнесете, – нож, вонзаемый в грудь моей добродетели!

При слове «грудь» Карл непроизвольно опустил взгляд на грудь Петры и легкомысленно подумал, что тому, кто решился бы вонзить нож в такую грудь, следовало бы отрубить руки.

– Мой супруг… – продолжала между тем стенать Петра.

– О! – перебил ее Карл, встрепенувшийся при упоминании беглеца. – Зачем же вы о нем вспомнили?!

– Да, – сказала она и вдруг улыбнулась. – Пожалуй, это было лишнее. Но что же вы стоите, как истукан, Карл? Я предстала перед вами нагая, а вы даже плаща не сняли. Раздевайтесь!

– Увы… – Карл сказал это совершенно искренно, он вдруг понял, что, хотя стены этой крепости и лежат в руинах, его-то штурмовые колонны к такому развитию событий совсем не готовы. – Увы, – сказал он, чувствуя, как краска заливает лицо. – Моя рана…

– Бедный! – воскликнула Петра и всплеснула руками, отчего ее груди снова тяжело качнулись и этим чуть не убили Карла окончательно. – Бедный… Но я вам помогу!

Она была готова к самопожертвованию. Такая женщина…

5

Сквозь время, стирающее краски жизни, сквозь нарастающее равнодушие, порождаемое действием яда, Карл все-таки дотянулся до той ночи в Крагоре, когда боль и наслаждение рука об руку ткали гобелен любовного подвига.

Он снова открыл глаза, но ничто вокруг не удержало его взгляда. Сейчас мир внутри Карла был намного более реален и интересен, чем мир вне его. Он смежил веки. Тьма стала плотнее, но при этом настолько прозрачной, что в ней чудилась глубина. Карл сосредоточился на этой мысли и попытался исследовать окружающую его Тьму. И в этот момент пришла боль. Настоящая, жестокая боль, а не ее жалкое подобие, которое ранее посетило Карла. Вспыхнула кожа, дыхание смерти раздуло раскаленные угли внутри его желудка, расплавленный свинец побежал по жилам, заместив кровь…

6

– Недурно.

Голос леди Альбы отвлек Карла от работы, и он повернулся к хозяйке дворца. Она стояла в нескольких метрах от него, около верстака, на котором Карл доводил детали декора, и рассматривала его дощечки.

– Так ты, оказывается, не только плотник, Карл. – Ее голос, грудной, низкий, с хрипотцой, звучал завораживающе.

Вообще-то Карл не был плотником, он был учеником краснодеревщика, но, по-видимому, с высоты ее положения разница между плотником и краснодеревщиком невелика. Леди Альба отложила в сторону очередную дощечку, и ее тонкие иссиня-черные брови взметнулись вверх над полными удивления глазами.

– Постой, – сказала она медленно, – где это ты видел меня голой?

Она так и сказала – «голой». Не «без одежды», не «нагой», а именно так – «голой», как какая-нибудь крестьянка или жительница предместий.

Карл покраснел. Волна неловкости, смущения, стыда обдала его с головы до ног, как если бы его на самом деле облили кипятком. Но жалей не жалей, а сделанного не воротишь. Он сделал эти проклятые кроки! Он. Их. Сделал.

– Я… – начал было он и запнулся.

Как объяснить то, что словами не объяснить?

– Я… – сказал Карл, испытывая сильнейшее желание исчезнуть, раствориться в воздухе, возможно даже умереть, лишь бы не чувствовать на себе этот вопрошающий взгляд глаз цвета черного янтаря. – Я не должен был…

– Пустое! – отрезала она, по-прежнему пристально глядя на Карла. – Я тебе нравлюсь?

– Я…

Карл не знал, что ответить. Леди Альба была красавицей. Таких красивых женщин он еще никогда и нигде не видел. У Сабины Альбы была такая белая кожа, что по сравнению с ней молоко казалось серым, и черные вьющиеся волосы, и глаза, и…

– Да, – сказал Карл, преодолевая смятение. – Вы красавица, ваша милость.

– Красавица, – усмехнулись полные губы. – Ну-ну.

Она смотрела ему прямо в глаза.

– Красавица, – повторила она тихо. – Так, когда и где, Карл, ты видел меня такой?

Она подняла дощечку повыше и повернула ее рисунком к Карлу. Там она стояла почти так же, как сейчас, только нагая, прорисованная черными линиями по зеленому фону, кое-где оттененными белилами.

– Не молчи, Карл, – потребовала она. – Это неприлично!

Но что он мог ответить? Как объяснить?

С тех пор как Карл покинул Линд, он почти не рисовал. Но здесь, в Венеде, желание рисовать неожиданно вернулось к нему, причем с такой силой, что полыхнуло, как лесной пожар жарким сухим летом, неотвратимо и стремительно охватив его всего, целиком. Нетерпеливое желание выплеснуть рождавшиеся в нем образы преследовало Карла днем и ночью, за работой, на отдыхе, за едой – везде. Однако он уже не был дома, где отец, к удивлению соседей, потакавший пристрастию сына, покупал ему розовую бумагу из Семи Островов и загорский пергамент, а полотно в Линде всегда стоило дешево. В Венеде Карл был всего лишь учеником краснодеревщика, и денег, чтобы купить бумагу, не говоря уже о пергаменте, у него не было. Но и не рисовать он не мог. Поэтому Карл рисовал на всем, на чем придется, на песке и земле, на мокрой глине, но все это было совсем не то. И тут ему пришла в голову замечательная идея – рисовать на дереве. И Карл начал вытачивать тонкие дощечки из липы и березы, грунтовать их и рисовать на них углем. Впрочем, и это оказалось не так просто осуществить.

Карл никогда не учился живописи и имел очень смутное представление о технике рисунка. Все, что он умел, он постиг сам, вывел из опыта или почерпнул из немногих найденных им книг. Но с техникой рисунка на дереве, вернее с ее технологией, ему еще встречаться не приходилось. Однако мир не без добрых людей, а там, где их нет, есть люди жадные. Ученик мэтра Уриеля с Соляного спуска продал Карлу секрет рисования на доске за серебряную полумарку.

Дело оказалось нехитрое, если знаешь, конечно, что и как делать. Зеленая земля, охра и густые белила, небольшое количество киновари и костного порошка, который Карл сам толок из куриных костей, растертые с колодезной водой и смешанные с мучным клейстером, образовывали замечательный зеленоватого цвета грунт. Угольные штифты он тоже делал сам, прожигая тонкие ивовые палочки в плотно закупоренном глиняном горшке в печи соседа-булочника. Все это, конечно, требовало времени и кропотливой работы, но зато потом Карл мог рисовать в полное свое удовольствие. А поглядев мельком, как рисуют настоящие художники, он добавил к угольному карандашу еще и сухие белила, прорисовывая ими освещенные места. После этого его рисунки приобрели объем и жизнь и, в конце концов, привлекли внимание леди Альбы, но, увы, только затем, чтобы она обнаружила среди них свой портрет нагишом.

– Ну?! – настойчиво повторила она.

– Я никогда не видел вас без одежды, – наконец выдавил из себя Карл. – Нигде. Я… я просто смотрел на вас, и… Ну, это получилось как-то само собой. Я не знаю, как объяснить. Я, когда рисую, и не думаю вовсе.

– Вот как, – задумчиво произнесла женщина и снова посмотрела на рисунок. – Я верю тебе, Карл. Видимо, ты просто очень захотел меня увидеть. Вот и увидел… А что ты еще умеешь делать? – неожиданно спросила она после короткой паузы, в течение которой с интересом рассматривала другой рисунок, тот, на котором Карл изобразил ее кобылу-трехлетку.

– Я умею петь, – ответил Карл и добавил после секундного размышления: – Но не очень хорошо.

– Жаль. – Было похоже, что леди Альба и в самом деле жалеет, что Карл не умеет петь. – А что ты умеешь делать хорошо?

– Я умею убивать, – ответил Карл и вдруг почувствовал, что успокоился, потому что от Судьбы не уйдешь.

– Убивать? – удивилась женщина. – И многих ты успел убить, Карл?

– Точно не знаю, – сказал Карл, который действительно этого не знал. – Но думаю, десятка полтора наберется.

– Где же ты успел убить так много людей? – Вопрос очевидным образом заинтересовал леди Альбу, и ее глаза засветились темным огнем.

– В Линде, ваша милость, – нехотя ответил Карл.

– Вторая война Лиги? – быстро и серьезно спросила леди Альба. – Пять лет назад?

– Да, – признал Карл. – Да, это так.

Но женщина желала знать подробности:

– Сколько же тебе тогда было?

– Семнадцать, ваша милость. – А вот Карла этот разговор начинал утомлять.

– И ты убивал солдат илимского короля?

– Да, – кивнул Карл. – Они осадили Линд, и мы должны были защищаться.

– Вот как, – задумчиво произнесла леди Альба, обдумывая слова Карла. – Интересно. Никогда бы не подумала, что ты боец.

Карл вздрогнул. Уже скоро пять лет, как никто не поминал его прозвища.

Леди Альба снова, но уже по-другому – с другим выражением в темных глубоких глазах – осмотрела Карла.

– Ты мечник, разумеется? – спросила она.

– Да, – согласился Карл. – Я сражался мечом. Но потом я раздобыл себе секиру, она во время приступов куда как сподручней.

– Когда вы заканчиваете отделку кабинета? – неожиданно спросила леди Альба.

– Дня через три все будет готово, ваша милость, – сразу же ответил Карл и из осторожности добавил: – Я так думаю.

– Очень хорошо, – без улыбки кивнула леди Альба. – Когда закончите, возьми расчет у своего хозяина и приходи ко мне. Я предупрежу слуг, и тебя пропустят.

– Зачем же мне приходить к вам, ваша милость? – удивился Карл.

– Чтобы стать человеком, Карл, – серьезно ответила она. – Ты ведь хочешь стать человеком?

– Хочу. – Он действительно чувствовал в себе силы стать чем-то большим, чем было написано ему на роду.

– Тогда приходи, – улыбнулась она. – Не пожалеешь!

Карл думал, что понимает, о чем говорит леди Альба, но, как показало время, он ничего не понимал. Оказалось, что он не нужен ей как мужчина, что не его красота и стать привлекли к нему ее внимание. Леди Альба не стала его любовницей, хотя в дальнейшем не раз позировала ему нагой. Она была любовницей герцога Якова, она любила своего мужа, лорда Томаса Альбу. По мгновенному капризу, которые нередко случались у Сабины Альбы, она проводила ночи и с другими понравившимися ей мужчинами, но не с ним. Никогда. Ни разу.

Однако все остальные, включая герцога и ее собственного мужа, думали иначе. Как ни странно, это поднимало Карла в их глазах, делая чем-то большим, чем он был на самом деле. Иногда ему, правда, приходилось платить за свою репутацию, но плата, если иметь в виду то, что он получил на самом деле, была ничтожной.

Карл жил в замке Альба, и относились к нему здесь как к дворянину, которым он не был. У него появились время и досуг, чтобы читать, а библиотека лорда Альбы была старой и богатой. Он читал все подряд, с жадностью заполняя пустоты в своем образовании, которое на поверку оказалось даже не поверхностным, а просто никаким. А еще он получил возможность рисовать столько, сколько хотел, и так, как ему хотелось.

Сабина отдала короткий приказ, и с тех пор Карл не знал недостатка в бумаге, пергаменте, красках или в чем-либо другом, что могло ему потребоваться. Между тем среди книг, заполнявших три большие комнаты в Угловой башне, Карл нашел и «Наставления» Георга Грудого, и «Атлас» Гаркуна, и «Пролегомены пластических искусств» Альтера Окуня. Они заменили ему живых учителей, но и за теми дело не стало. Имея деньги и свободное время, Карл вернулся на Соляной спуск не как вор и попрошайка, а как человек, которому были рады в любой мастерской.

Он пользовался полной свободой, являясь гостем замка, а не приживалкой. Леди Альба была непреклонна лишь в одном. Вести себя он был обязан именно как гость леди Альбы, то есть как дворянин, а не как простолюдин. Ему пришлось научиться вести себя за столом, ездить верхом и вести куртуазную беседу. Она брала его ко двору, заставляла выходить к гостям, когда знатные господа посещали ее замок. И, когда однажды он получил свой первый вызов на дуэль и спросил Сабину, что же теперь делать, она лишь с удивлением посмотрела на него и сказала с холодным раздражением:

– О таком не спрашивают, сударь! Если вы получили вызов, вы обязаны драться.

Когда он убил третьего ревнивца, леди Альба вызвала его к себе в кабинет и сказала:

– По отзывам секундантов, вы недурно владеете мечом, Карл, но все же вам следует отточить технику. Имейте это в виду.

И с этого дня Карл стал заниматься с учителем фехтования.

А еще через полгода лорд Альба забрал его в поход в качестве своего офицера для поручений. Но за неделю до того, как Карл ушел в свою первую кампанию, Сабина позвала его к себе ночью, однако не затем, о чем он было подумал, а затем, зачем и пригласила его однажды к себе в дом. В эту ночь леди Альба объяснила ему, что отнюдь не каждый художник способен увидеть, как выглядит его модель без одежды, и что многое иное, доступное глазам Карла, не дано видеть другим, пусть даже более одаренным, чем он, художникам. Она объяснила, в чем заключается его талант, и позволила сделать шаг за границу возможного. Она научила Карла «смотреть сквозь Тьму».

7

Тьма. Она оживала на глазах, наполнялась силой и обретала плоть, но по мере того, как менялась тьма, окружавшая Карла, и сам он менялся тоже. Тьма высасывала из него жизнь медленно, по капле, но в то же время стремительно и неумолимо. И все-таки это еще была не та тьма, к которой он шел.

Сил или желания открыть глаза у него уже не оставалось. Начинался последний этап «маршрута», и Карл «шел» вперед, увлекаемый безжалостным ритмом умирания.

8

Старшего убру звали Афрам. Он был опытным солдатом, а значит, умел не только убивать.

Когда Карл пришел в себя в следующий раз, он уже лежал на медвежьей шкуре, брошенной прямо на землю у жарко горевшего костра. Он лежал лицом вниз, потому что из его спины по-прежнему торчал стилет Софии, но теперь Карл хотя бы не страдал от холода. Впрочем, не зря говорят, что у монеты две стороны. Согретый теплом, идущим от костра, Карл снова стал чувствовать боль, причиняемую глубоко засевшим в его теле клинком, и слабость, вызванную потерей крови.

– Очнулся? – спросил по-убрски кто-то, невидимый Карлу.

– Да, спасибо. – Сил говорить у Карла не было, но молчать значило нарушить этикет.

– Ну, раз очнулся, значит, шанс есть, – сказал тот же низкий рокочущий голос. – Меня зовут Афрам, а кто ты?

– Я Карл, – сказал Карл. – Но Молящийся за Всех Ишэль нарек меня Рогемом.

– Боец, – по-загорски повторил Афрам. – Хорошее имя. Кто поручился за тебя, Рогем?

– Владетель Нагум, – ответил Карл и добавил, вспомнив убрское вежество: – Мой друг и брат.

– Ты брат Нагума? – удивился Афрам. – Вот оно как!

Он помолчал немного, видимо, осмысливая услышанное, и заговорил снова:

– Я сделаю все, что могу, господин мой Рогем, но ты должен знать: я не лекарь и даже не коновал. Я солдат.

– Делай, что можешь, Афрам, – сказал Карл. – И пусть будет, как решит Всевышний.

Судьба, – спросил он мысленно, – что же ты молчишь?

– Если ты умрешь, – спросил между тем Афрам, – что еще мы можем для тебя сделать?

«Хороший вопрос», – мысленно усмехнулся Карл и неожиданно вспомнил о том, что тревожило его все это время, что было с ним и во мраке беспамятства, и тогда, когда, очнувшись в зимнем лесу, полз он к дороге, и теперь, когда лежал у убрского костра.

Меч.

И в тот момент, когда он вспомнил о мече, он вспомнил и еще кое-что, казалось, навеки канувшее во мрак. Тревога о судьбе меча была настолько сильной, что, даже утратив сознание, а может быть, именно потому, что не мог он в беспамятстве мыслить рационально, Карл совершил то, что крайне редко позволял себе делать, находясь в здравом уме и твердой памяти. Пребывая во Тьме, Карл посмотрел сквозь нее и, конечно, увидел то, что страстно желало узнать его верное сердце.

– Далеко ли мы от Сиены? – спросил Карл, чувствуя, что силы покидают его.

– Час перехода верхом, – не задумываясь ответил Афрам.

Пять миль, перевел для себя Карл. Всего пять миль.

– На Старом валу в Сиене живет мэтр Антэ, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. – Он лекарь и мог бы мне помочь, если я доживу до утра.

– Утром он будет здесь, – пообещал Афрам.

– На площади Роз, – продолжил Карл, отчаянно сражающийся с телесной немощью, – стоит дворец. Он называется Ловчий Двор. Там остался мой меч.

Он замолчал, собираясь с силами для последнего броска.

– Хозяйку зовут София Цук, – сказал он наконец. – Она убила меня из-за меча. Меч у нее в спальне.

– Я убью ее, – спокойно сказал Афрам, выслушав Карла. – А меч вернется к тебе. Если ты умрешь, я положу его к тебе в могилу. А теперь терпи!

И Карл терпел. Как ни был он слаб теперь, единственное, что могли услышать убру, когда Афрам извлекал нож из спины Карла и прижигал рану, было мычание, раздававшееся сквозь прокушенную зубами губу.

9

Тьма сгустилась, обрела плоть и суть, и Карл понял, что он достиг конца «маршрута». Перед ним и вокруг него сплотился Великий Мрак.

Что дальше?

Имелось несколько способов выразить свое желание, но Карла вели сейчас интуиция, художественное чувство, охотничье чутье… Все, что угодно, только не разум, не логика, не расчет, и Карл полностью доверился своему таланту.

Негода?

Нет, яд негоды всего лишь проложил для Карла дорогу. «Маршрут», единожды проторенный отравой, сваренной из соцветий этого неприметного растения, открылся снова уже при помощи другого яда, гораздо менее известного, но не менее смертоносного – эссенции, полученной из корней негоды.

Инструмент.

Да, негода была всего лишь инструментом, и к тому, зачем пожаловал Карл во владения Тьмы, она отношения не имела.

Табачник?

Карл ощутил сомнение, но было похоже, что в этом квесте Людо был тоже лишь инструментом, а не целью или указанием на цель.

Чет – нечет, да или нет. Простая игра в отгадки со своей собственной интуицией, которая, как оказалось, знает больше, чем он сам.

Мэтр Казимир?

Чувство гармонии подсказало: нет. Но тогда кто?

Альба?

Альба.

В этом имени был заложен двойной смысл. Альба?

Да, но не леди Альба, а лорд Альба, с которым Карл ушел на войну, а значит…

Петра?

Грудь сжало предчувствием постижения.

Петра… Нет, снова не женщина, а мужчина, не Петра Крагор, а ее муж, который…

Что?!

Из глубин памяти поднялся смутный образ: размытые пятна черного на светло-желтом… Буквы, слова, обрывок фразы: «Господарь Нового Города Альберт взял в жены даму Антонию…»

Вот как!

Если бы он мог сейчас закричать, он бы кричал – от ужаса, удивления… счастья? Да, вероятно, и от счастья тоже. Но Карл уже не мог кричать и не хотел, он только отметил то, что случайно всплыло во время поиска, и отодвинул в сторону. Это был ложный след. Не здесь, не сейчас. Когда-нибудь, если приведется…

Значит, все-таки Табачник?

Табачник, яд негоды, предательская стрела…

И эта тропинка тоже уводила Карла в сторону.

Людо, – начал он новый поиск, и ряд начал выстраиваться сам собой.

Людо Табачник… Гавриель и его меч.

Меч. Но меч лишь условие, одно из возможных средств. Должен быть инструмент, хотя Виктория и утверждала обратное, вот только…

Яр?

Перед внутренним взором Карла прямо на фоне сгустившейся Тьмы возникла картина, казалось, давно вымаранная из памяти временем и туманом забвения.

Рука императора, лежащая на столешнице маленького столика, инкрустированного опалами и серебром. Рука, длинные сильные пальцы, на одном из которых надет массивный перстень с рубинами. Рубины. Солнечный луч, прошедший через высокое стрельчатое окно и отразившийся от цветных граней рассыпанных на столешнице камней, которыми играют пальцы Евгения.

Шесть первых камней, шесть крошечных кубиков с гравировкой по граням. Игральные кости императора Яра – Кости Судьбы?

Виктория ошибалась: не всякие кости могут быть брошены, как Кости Судьбы! Она…

Теперь Карл знал, что ему делать, – раскачанная бросками Костей реальность сама дала ему в руки все ключи. Если к Виктории мог попасть портрет Галины, почему бы не попасть в коллекцию Игнатия камням Евгения Яра?

Карл отбросил последние барьеры и открыл себя Тьме. Мрак придвинулся ближе, но тут же отпрянул, содрогаясь под натиском Карла. Теперь следовало спешить. Оставаться так долго лицом к лицу с вечностью было невыносимо трудно даже для Карла, талант которого позволял ему многое, но не все.

Мысль Карла вторглась в плоть Мрака, но не как клинок, а как стило или кисть, и начала творить свой собственный мир. Акт творения был захватывающе красив, но у Карла, сосредоточенного на возникающем из небытия образе, не было уже ни сил, ни желания, ни возможности вполне насладиться этим зрелищем. Ничто становилось чем-то, и вот уже в ничем не ограниченном пространстве Мрака летят, рождая свет и объем, шесть игральных костей, выточенных в давние времена из шести первых камней. Они точь-в-точь такие, какими увидел их много лет назад и запомнил Карл.

Кости в полете… Рука, бросающая кости… Длинные изящные пальцы, белая кожа без изъяна, перламутровые ногти длиною в первую фалангу… кисть… запястье… предплечье… рука, плечо и правая грудь…

Дальше!

Платье. Синее платье, расшитое золотом и украшенное самоцветами.

Дальше!

Высокая шея, золотая цепь…

Карл задыхался, но его воображение ткало в вечном Мраке рисунок реальности, и остановить этот процесс он уже не мог. Он смотрел сквозь Тьму.

10

«Ну вот и все, – подумал он почти равнодушно. – Все».

Все было кончено, желание его исполнилось и истаяло, как дым над костром. Тьма поглотила творение Карла и вошла в него. Он уходил. Медленно, не торопясь, смакуя каждое мгновение ухода и ощущая, как поглощавшая его Тьма обволакивает, растворяет в себе то, что еще недавно было человеком по имени Карл Ругер.

Карл Ругер из Линда уходил во Тьму, он исчезал из мира людей, растворяясь в великой вечности, становясь ее частью. Он не боялся. Страх, которого он почти не знал при жизни, теперь, в присутствии Мрака, исчез полностью.

По краю сознания, еще длившего последний миг своего существования, прошла тень сожаления о чем-то, что следовало исполнить, но что уже никогда не будет исполнено. Однако душа Карла была спокойна. Она приняла в себя Мрак и стала частью Мрака, чуждого миру страстей, лишенного чувств и желаний. Вечность принимала Карла, она была нетороплива, даже медлительна – но что есть время для Вечности, перед которой бессильна даже Судьба? В медлительности Тьмы имелся свой смысл, и своя особая красота была присуща неторопливому переходу от бытия к небытию.

Раствориться в Вечности, так, кажется?

Но неожиданно тень сожаления вернулась, обрела плоть и силу, восстала против равнодушия Тьмы, и Карл снова почувствовал свое сердце. Сердце Карла сжимала тоска, оно рвалось из груди, оно пыталось напомнить…

Дебора!

Имя возникло в угасающей памяти, и свет ударил в сгустившуюся вокруг него Тьму. Мысль, воспоминание, слово… В абсолютном Мраке безвременья из света ее имени соткалось лицо женщины, и в Карле ожил художник. Искусство, все еще жившее в мертвом теле и умирающей душе, выписывало каждую самую мелкую деталь на лице Деборы, воспроизводя во Мраке вечной ночи живой образ, принадлежащий миру живых. Огромные серые глаза встретились с глазами Карла, глядящими сквозь Тьму, и в следующее мгновение Карл увидел ее всю, целиком, вписанную в реальность мира вовне. Сейчас она на него не смотрела. Она шла по лесной тропинке: шаг, еще один – и перед ней, а значит, и перед Карлом, открылась поляна и на ней пасущиеся стреноженные лошади, костер и двое княжеских дружинников, коротающих долгий, длиной в ночь, караул.

Но свет померк, и образ, рожденный силой, заключенной в ее имени, исчез, поглощенный ответной атакой Тьмы.

«Мне не выбраться», – понял Карл.

По-видимому, так оно и было. Последний всплеск жизни позволил ему снова – пусть и на краткий миг – стать самим собой и понять, что происходит, что произошло. Он зашел слишком далеко во владения Тьмы, так далеко, как мог зайти только тот, кто не собирается возвращаться. Он пропустил тот последний пункт своего «маршрута», когда следовало остановиться и повернуть назад.

Карл почувствовал мгновенное отчаяние, безвозвратно утратившего путь пленника лабиринта, но отчаяние было чужим чувством, позорной слабостью, и его присутствие вызвало в сердце Карла гнев. Он отринул отчаяние и восстал против предопределенности исхода, и его проснувшийся разум начал искать дорогу назад. Однако разуму нечего было делать в чуждых его природе владениях Тьмы. «Маршрут» был исполнен до конца, и следы той дороги, которая привела Карла в сердце Тьмы, истаяли, как тает туман под взошедшим солнцем, как исчезает тепло в присутствии ледяного дыхания вечных льдов. Карл понял это, и равнодушие Тьмы уже было вернулось в его попытавшуюся восстать душу, но именно в этот момент, момент понимания и приятия смерти как решительной и бесповоротной истины, Карл «увидел» дорогу. Тонкая нить тепла и сопереживания протянулась к нему сквозь Мрак, и Карл, не раздумывая, «пошел» по ней вспять. Шаг за шагом, мгновение за мгновением, вечность и еще одну вечность шел он по тонкому, натянутому, как струна, лучу живого света, рожденного теплом и надеждой, пока, обессиленный и едва способный дышать, не обрел себя вновь.

11

Напрасно.

И этот подвиг оказался напрасным. Нечеловеческое усилие, предпринятое Карлом, помощь, пришедшая так неожиданно и, казалось, так вовремя, все было напрасно. Он вернулся в реальность своего мира только для того, чтобы узнать, что все кончено.

Его холодное безжизненное тело по-прежнему находилось в кресле, которого Карл почти не ощущал. Его глаза были закрыты, и он не мог поднять тяжелые, как крепостные врата, веки. Дыхание почти прекратилось, и бессильные легкие не могли больше втягивать воздух сквозь плотно сжатые зубы. Его умирающий разум, снова обретший себя, был заперт в темнице мертвого тела. Холод, одиночество, смерть. И тьма, стоящая перед жаждущими света глазами.

Он знал, рядом с ним, на столе стоит стакан вина с растворенным в нем Сном Дракона. Возможно, зелье еще могло бы его спасти, но он не в силах был поднять руку, чтобы взять стакан. Карл не мог даже пошевелиться, сдвинуть с места холодную руку, вздохнуть.

12

Он не знал, сколько прошло времени, но из холодного забытья его вернуло ощущение тепла. Карл почувствовал чье-то жаркое дыхание на своем сведенном судорогой лице. Кто-то пытался отогреть его замерзшее тело, даря ему свое собственное тепло. Вместе с теплом в тело Карла постепенно возвращалась жизнь. Он почувствовал свою левую руку, бок и верхнюю часть ноги, к которым прижимался кто-то, от кого исходила волшебная эманация жизни. Прошла минута, а может быть, час или день, но судорога отпустила Карла, и он ощутил, как оттаивает, согреваясь и расслабляясь, его тело. Он был еще безмерно слаб, почти немощен, но это были живая немощь и слабость живого человека. Теперь Карл уже доподлинно знал, что рядом с ним находится какой-то большой добрый зверь, который пытается его спасти, отогреть, возвратить. К Карлу вернулось обоняние, и он почувствовал запах догоревших свечей и запах, идущий от углей в камине, но он совершенно не чувствовал запаха зверя. Даже его жаркое дыхание не имело какого-либо запаха.

С трудом, как будто совершая трудную и тяжелую работу, Карл открыл глаза и тут же снова их закрыл. В комнате было сумрачно, почти темно. Свечи догорели, и огонь в камине уже погас, но глаза Карла, так долго глядевшие сквозь мрак, испытали мгновенный удар света, как если бы солнце взошло здесь и сейчас, прямо в этой комнате, в нескольких метрах от него. Но, несмотря на боль, Карл открыл их снова и снова закрыл, и опять, и так раз за разом, заставляя себя сделать то, что обязан был сделать. Слезы лились из его горящих глаз, гул наполнил голову, красное марево застилало взор, но Карл не сдавался. Он шел к свету с тем же отчаянным упорством, с каким рвется к солнцу и воздуху слишком глубоко погрузившийся в море ныряльщик.

Рядом с ним раздалось глухое, утробное рычание. Зверь не угрожал, а выражал удовлетворение. И это рычание помогло Карлу не меньше, чем тепло, идущее к нему от горячего тела зверя. Карл наконец смог справиться с собой и сквозь все еще застилавшие глаза слезы посмотрел на своего спасителя. Он был огромен, этот странный зверь, и конечно же это был не ягуар, хотя отдаленно походил на ночного охотника. Но даже в том состоянии, в котором находился теперь Карл, он смог узнать того, о ком знал только из книг. У его ног, прижавшись к ним боком и подняв повернутую к Карлу голову, лежал адат, пришедший прямиком из страшных сказок древности. Он должен был быть размером с теленка, если не больше, и верно, таким и был, потому что, даже лежа на полу, был способен заглянуть Карлу в глаза. Узкие глаза адата с желтыми вытянутыми по вертикали зрачками, казалось, смотрели прямо в его душу.

«Спасибо!» – с благодарностью подумал Карл.

Зверь, опаснее которого не было в подлунном мире, раскрыл пасть и тихо заурчал. Его урчание прошло через тело Карла, и он понял, что теперь ощущает его все целиком. Зверь заворчал, и в его ворчании ощущались одобрение и удовлетворение, потом наклонил голову и стал вылизывать правую руку Карла своим шершавым языком. Прошла минута, другая, и Карл смог шевельнуть пальцами. Еще через минуту он шевельнул рукой и начал двигать ее к столу. Казалось, прошла вечность, прежде чем Карл дотянулся до стакана – и тут же остановил движение. Он не мог решиться. Он. Не мог. Решиться.

Последнее усилие могло и в самом деле стать последним. Карл чувствовал, что не может, не имеет права ждать. Что любое промедление сведет на нет все усилия зверя вернуть его, Карла, к свету и жизни, но он не мог решиться, потому что, если стакан выскользнет из его ослабевшей руки, второй попытки уже не будет. И все-таки Карл это сделал. Он медленно сжал пальцы вокруг стакана и потянул его к себе. Самым опасным оказался момент, когда стакан соскользнул со стола и был готов упасть вниз, увлекая за собой беспомощную руку Карла. Однако в последний момент адат мягко, но стремительно поднял свою огромную, покрытую лоснящимся черным мехом лапу и безошибочно подставил ее под дно стакана. Так они и донесли вино со Сном Дракона до сухих губ Карла.

Когда вино полилось ему в рот, Карл почувствовал горечь яда, который должен был стать противоядием, а в следующую секунду в его груди вспыхнуло пламя. Огонь стремительно распространялся с кровью по всему телу, в считанные мгновения достигнув самых отдаленных его уголков. Боль заставила Карла замычать, и это был первый звук, который исторгло его горло с того момента, как, закончив краткий разговор с Казимиром, он вошел в эту комнату. Разжались пальцы, и стакан, скатившись по коленям Карла, упал на пол. Адат тихо зарычал и встал. Он и в самом деле был огромен. В последний раз взглянув Карлу в глаза, зверь повернулся и пошел прочь. В два шага достигнув стены, адат вошел в нее, как если бы она была всего лишь тенью или если бы тенью был он сам, и исчез.

Глава вторая

Прогулка

1

Жестокий огонь погас так же неожиданно, как и вспыхнул. И боль оставила Карла внезапно и окончательно, как если бы никогда и не терзала его тело. Все кончилось. Теперь уже – на самом деле.

Он сидел в кресле перед остывающим камином, в комнате, погруженной в сумрак. Рдеющие угли давали очень мало света, а свечи успели догореть до конца, но для Карла света было вполне достаточно, даже теперь, в нынешнем его состоянии. Он был опустошен и слаб, его мучили жажда и голод, но он был жив, и он знал теперь, кто бросает Кости Судьбы. Судьба опять распорядилась по-своему, и ему ли, Карлу, было на нее пенять?

Он попытался собраться с мыслями, но это оказалось непросто. Все, кроме осознания того простого факта, что он все-таки жив, и имени азартного игрока, тонуло в тумане. Даже воспоминание об адате уже успело несколько потускнеть. Голова Карла была тяжелой и гулкой, и в ней все еще царил хаос, вызванный несостоявшейся смертью и неожиданным воскрешением. И все-таки у Карла было ощущение обретения, которое касалось не только того, ради чего он, собственно, и предпринял свой самоубийственный поход во Тьму. Что-то еще пришло к нему в пути, вот только сосредоточиться и вспомнить, что это было, Карл пока не мог. Однако оставалась надежда, что, когда он окончательно придет в себя и мысли его улягутся, он сможет вспомнить то, что почти случайно обнаружил в своем поиске. Но сейчас это было неважно. И это тоже. Будет день, и будет хлеб, а теперь, если он хочет выжить и совершить предначертанное Судьбой, ему следовало «ожить» окончательно и как можно быстрее, иначе все, что сделано, окажется напрасным.

Карл дотянулся до кувшина, взял двумя руками и надолго припал к нему, глотая вино так быстро, как только мог. Он не чувствовал вкуса вина, не ощущал его крепости и терпкости, он просто вливал в себя вино, чувствуя, что так и надо, зная, что этого следовало ожидать. Карл остановился, только ополовинив сосуд, и теперь пришла очередь меда, который он жадно и, казалось, мгновенно съел, вычерпывая из горшка прямо рукой. Запив мед остатками вина, Карл почувствовал себя значительно лучше. Он знал, конечно, что мед лишь притупил чувство голода, точно так же, как выпитое вино не могло утолить его истинную жажду, но, если богам будет угодно, у Карла еще появится возможность и поесть нормально, и напиться от души.

Он заставил себя встать и, медленно подойдя к окну, сорвал закрывавшее его одеяло. Луны отсюда видно не было, но отсвет далекого серебряного зарева, лежащий на доме напротив, подсказал Карлу, что, как бы сам он ни оценивал длительность «маршрута», на самом деле «умирал» он совсем недолго. До полуночи оставалось еще не меньше трех часов, да и роковой бросок Костей должен был произойти отнюдь не в полночь, как могли бы предположить люди, склонные к мистике простых символов. Кости будут брошены – если будут – в час, когда луна начнет склоняться к закату, потому что «двенадцатый бросок открывает дорогу новому рассвету». Об этом Карлу рассказал Фальх. Петр Фальх тоже читал книгу, о которой упомянула Виктория Садовница, и читал очень внимательно, как и все прочие книги, попадавшие ему в руки.

«Судьба, – вспомнил Карл и достал трубку. – Я могу себе это позволить, – добавил он, как бы оправдываясь перед самим собой за промедление. – И не только это».

2

Простившись с Казимиром, Карл вышел на улицу. Его все еще немного покачивало, и в голове стоял туман, но, выкурив трубку, напившись холодной и чуть солоноватой воды и умывшись, он решил, что уже может идти. Скорее всего, он был прав. Ожидать, во всяком случае в ближайшие час-два, заметного улучшения своего состояния ему не приходилось, но и медлить было нельзя, как бы много времени ни имелось у него в запасе.

Прохладный вечерний воздух освежил Карла, а ходьба по пустынным мощенным булыжником улочкам немного взбодрила. В этой части острова было почти тихо и совсем темно, но вскоре Карл вышел туда, где уже вовсю гулял народ. Здесь все заливал свет – горели факелы и яркие «волшебные» лампы, звучала музыка и вскипала веселая суета набиравшего силу карнавала. Тут и там, парами и поодиночке, но чаще большими группами гуляли и танцевали раскрасневшиеся, улыбающиеся, приодетые горожане. Многие из них были навеселе, а некоторые – даже пьяны. Большинство заведений, в которых продают вино, сейчас работали, и там веселье достигло самого разгара, но и у многих гуляющих людей в руках были кувшины и стаканы, и, собравшись группами, они выпивали, смеялись и вдруг начинали петь или танцевать, когда какая-нибудь знакомая мелодия достигала их слуха.

В этом шумном, веселом и пьяном – пока лишь полупьяном – круговороте, пошатывающийся и временами спотыкающийся Карл не обращал на себя внимания. А когда он надел на лицо маску из синего шелка, заранее припасенную во внутреннем кармане плаща, и накинул на волосы капюшон, то и вовсе растворился в толпе, став одним из участвующих в карнавале горожан.

Он не торопился. Медленно шел по улицам и площадям Первой Сестры, держа направление на мост, соединявший ее со вторым островом. Иногда он останавливался, например, чтобы послушать импровизированный хор, в котором вместе распевали и степенные мастера, и молодые девушки, и парни этих девушек, и их матери, и даже младшие братья и сестры. Или выпивал в компании булочников, выкативших на улицу бочку замечательного черного пива. Или смотрел, как танцуют джигу портовые грузчики. Иногда Карл подпевал, иногда перебрасывался словом или шуткой со случайными собеседниками. Он даже попробовал пару раз танцевать, но это потребовало от него слишком большого напряжения сил, и от этой идеи пришлось отказаться. Зато он решил вдруг, что пришло время поесть. Но, как это часто случается, именно тогда, когда он решил зайти в трактир, выяснилось, что поблизости нет ни одного подходящего заведения.

Карл осмотрелся, но снова не увидел ни одной вывески, приглашавшей зайти туда, где можно не только выпить, но и что-нибудь съесть. Везде, куда бы он ни бросал взгляд, были только закрытые на ночь мастерские и лавки. Но даже если какая-нибудь из них и работала, как, например, шляпная мастерская в узком переулке, через который как раз проходил Карл, в ней можно было получить лишь стакан дармового вина или пива, но ничего съестного здесь, естественно, не оказывалось. Это открытие вызвало у Карла приступ раздражения, едва ли не гнева. Он вдруг понял, что ужасно голоден, и, если сейчас же не поест, его желудок прилипнет к позвоночнику или, что еще хуже, выест его изнутри, как червь яблоко. Выбора не оставалось, и, решительно раздвинув толпу, Карл устремился на поиски трактира. Однако задача оказалась не так проста, как могло показаться на первый взгляд. Везде, куда он ни шел, находились или совершенно пустые темные улицы, или улицы, заполненные веселящейся толпой, но в любом случае того, что он искал, здесь не было. Наконец поиски трактира привели его на тихую, почти безлюдную улицу, выходившую к темному каналу. Именно там, в дальнем конце улицы, где не было ни единой живой души, горели яркие фонари над вывеской, на которой был изображен баран на вертеле и кувшин.

Увидев трактир, Карл сразу воспрянул духом и едва ли не бегом побежал к гостеприимно распахнутой двери, из которой на мостовую проливался свет, рожденный живым огнем. Впрочем, если честно, бежать он сейчас не мог. Вернее, мог, наверное, но опасался это делать. Судя по всему, он крепко перебрал, потому что в голове стоял туман, его ощутимо покачивало из стороны в сторону, а ноги заплетались. Ну на то он и праздник, чтобы выпить – ведь так? Вот только где и с кем он пил последние несколько часов, Карл никак вспомнить не мог, как не мог он сейчас сообразить, что за гулянье в городе, но вопрос это был праздный, неважный и необязательный, во всяком случае пока. Важно было лишь то, что он нашел-таки наконец трактир.

Чем ближе Карл подходил к гостеприимно открытой двери, тем сильнее был запах жареного мяса, который жадно ловил его нос. Его только несколько удивил вид канала, в который упиралась улица, потому что Карл был уверен, что в Цейре нет каналов, но и это тот вопрос, который можно смело отложить на потом. Запах мяса казался таким заманчивым, что рот Карла мгновенно наполнился слюной. Оказывается, он не только пьян, но и смертельно голоден, что скорее хорошо, чем плохо. Жирное горячее мясо, как известно, – лучшее средство от опьянения, а поскольку оставаться пьяным Карлу вовсе не хотелось, то все, что ему сейчас было нужно, так это войти в трактир и сытно поесть.

Карл вошел в общий зал, осмотрелся и, найдя свободное место за столом, стоящим справа от входа, немедленно направился туда. Большинство мужчин и женщин, сидевших там, по всей видимости, составляли одну компанию, но к новому человеку они отнеслись вполне радушно, даже предложили с ними выпить, пока служанка принесет заказанное Карлом мясо и пиво. Он с благодарностью принял переданный ему стакан, так как отказываться было бы невежливо, но лишь отпил из него немного и поставил перед собой. Пить вино ему сейчас не хотелось, тем более что и вино оказалось так себе, дрянное, если честно, вино. К счастью, люди вокруг были заняты сами собой, своим весельем, своими разговорами, своими планами, они живо обсуждали, где лучше встречать Новое Серебро – в порту или на стене, – и на Карла внимания не обращали.

Так вот в чем дело! – улыбнулся он сам себе, вслушиваясь в веселую перепалку, возникшую за столом. Мы празднуем приход Серебряного Полнолуния!

Это многое объясняло. Во всяком случае, снимало вопрос о причине карнавала, однако Карлу не понравилось упоминание о порте. В Цейре не было порта и не было канала. Была река, но не судоходная, и выглядела она совсем иначе.

И что, демоны их возьми, это может означать?

Карл задумался, хотя думать было очень непросто. Мысли путались, туман, окутавший сознание, мешал сосредоточиться, а память отказывалась служить. К тому же думать мешал шум, стоявший в трактире, и ему помогало чувство голода, терзавшее желудок. Вероятно, поэтому Карл так и не смог разобраться во всей этой путанице и в конце концов бросил бесплодные попытки, решив, что даже если он спьяну что-то перепутал и сейчас находится не в Цейре, как он подумал вначале, а в каком-нибудь другом городе, то не приставать же к отдыхающим людям с глупым вопросом, как называется их город. Примут за сумасшедшего и будут правы, а название города он узнает утром. Какая, в сущности, разница, знаешь ты, как называется город, или нет?

«Так даже интереснее, – решил Карл, которому как раз подали большой кусок зажаренного на решетке мяса. – Если я не знаю, где нахожусь, значит, мне некуда идти, и, следовательно, охота за юбкой, надетой на аппетитный зад, становится из развлечения насущной необходимостью, потому что иначе мне придется спать прямо на мостовой».

Ни о чем более не задумываясь, Карл принялся за мясо и глазом, кажется, моргнуть не успел, как перед ним уже оказался пустой поднос. Литр пива тоже исчез незаметно. Карл с интересом посмотрел на пустую кружку, потом перевел взгляд на деревянный поднос, на котором остались лишь лужицы застывающего жира и обглоданные кости, и усмехнулся.

«Сколько же ты не ел, Карл? – спросил он себя с добродушным удивлением. – И кто этот тип, который смотрит мне в спину, как будто я должен ему деньги?»

Теперь, когда Карл был сыт и настроение его исправилось, он припомнил, что чужое дыхание на загривке он начал ощущать, еще пробираясь сквозь толпу празднующих Новое Серебро горожан. Однако в тот момент был слишком занят поисками трактира, чтобы обращать внимание на такую мелочь, как прилипшая к нему чужая тень. И здесь, за столом, всецело поглощенный едой, он снова позволил себе быть беспечным.

Осознав происшедшее, Карл сначала удивился, потому что уже стал забывать то время, когда был способен на такую ошибку, а потом его благодушие как ветром сдуло. То, что он все еще жив, означало, что, либо тень была послана только следить, либо – и это самое вероятное – убийца приблизится к нему, только когда Карл, отяжелевший после обильной трапезы, выйдет на пустую и темную улицу.

«Великолепно, кавалер! – сказал он себе зло. – Так вы однажды просто забудете проснуться!»

Раздражение против собственной беспечности взбодрило кровь, и Карл решил, что прятаться не будет, но и изображать из себя куропатку не будет тоже. Он встал и, бросив на стол пару монет – более чем достаточно, чтобы расплатиться за мясо и пиво, – пошел к двери. Выходя из трактира, он быстро взглянул на человека, сидевшего за столом на противоположной стороне зала, и снова удивился. Во-первых, этот человек был совершенно не похож на наемного убийцу. Он был слишком велик и уже поэтому должен бросаться в глаза прохожим и привлекать к себе внимание. К тому же у него слишком выразительное широкое лицо и редкого цвета волосы, темно-каштановые, почти бурые, как шкура лесного медведя. На медведя, пожалуй, он и был похож. Но, мало того, Карл не сомневался, что когда-то где-то уже видел этого человека, и если не мог сейчас вспомнить, при каких обстоятельствах произошла эта встреча, то все-таки определенно знал, что человек этот ему не враг, а скорее даже друг. Однако обо всем этом Карл подумал уже за дверью, шагая по темной улице, прочь от канала.

Впрочем, вечер этот был полон разнообразных, порой неприятных сюрпризов, и, не успев сделать и пяти шагов прочь от оставленного им трактира, Карл неожиданно обнаружил, что дорогу к объятым карнавальным весельем улицам ему преградили трое мужчин в темной одежде, решительные намерения которых были очевидны. В руках все трое держали обнаженные мечи.

Трое? Карл предположил, что в нормальном состоянии, вероятно, смог бы от них отбиться, даже если все они, как один, мастера-мечники. Однако сейчас он был не в лучшей своей форме, вот только бежать ему было некуда – за спиной у Карла находился неизвестно откуда взявшийся канал, – а значит, в любом случае ему предстояло драться.

Трое. Его только смутило присутствие здесь женщины, которая не пряталась за спинами мужчин, как следовало бы быть по правилам, а, напротив, вышла вперед, оставив кавалеров за спиной, как если бы главным бойцом здесь была она, а не они. Закутанная с ног до головы в темно-фиолетовый или лиловый плащ, она была высока и, по-видимому, стройна. Но об этом Карл мог только догадываться. Ясно он видел только ее бледное лицо, освещенное светом луны, глядевшей в створ улицы за спиной Карла.

Трое и одна. Мысли Карла все еще были медлительны и неповоротливы, но его заинтриговало это необычное построение. Обычно к нему посылали или секундантов, или наемных убийц. Однако на этот раз привычный порядок вещей оказался сломан, и Карл терялся в догадках, кто и почему послал к нему всех этих людей. Впрочем, ревнивый ли это муж или оставленная Карлом любовница, времени на размышления у него все равно не было, и на ходу – так как останавливаться Карл считал ниже своего достоинства – сбросив плащ, он обнажил меч. В следующее мгновение – во всяком случае, у Карла создалось впечатление, что он пропустил всего лишь один удар сердца, – случилось сразу несколько событий и время ускорило свой бег.

Убивец, который обычно был холоден, почти равнодушен и очень редко – в минуты настоящей опасности – возбужден, что не мешало ему передавать через руку Карла чувство уверенности в победе и дружеской поддержки, сейчас был полон гнева и жажды крови. Так понял состояние меча Карл, и это заставило его мгновенно насторожиться, потому что Убивец никогда ничего не делал просто так, и если сейчас его сотрясали волны ненависти, то и у такого настроя должна иметься причина. Однако додумать и эту быструю, почти мгновенную мысль до конца Карл не успел, потому что, споткнувшись на бегу, вдруг полетел лицом вниз на булыжную мостовую.

Он все еще падал, не успев упасть до конца и не осознав, что с ним случилось, когда легкое покалывание в висках, на которое он обратил внимание только сейчас, сменилось острой болью, как будто два острых кинжала ударили ему в виски и одновременно кисть, смоченная в кипящей крови, прошлась по внутренней поверхности его глаз. И сразу же вслед за этим к Карлу пришло осознание того, что падение вызвано какой-то неведомой силой, мгновенно связавшей его руки и ноги. Что это такое, он увидел, только оказавшись на земле. Упав на руки, Карл обнаружил, что они свободны, но только потому, что неизвестно откуда взявшиеся на его запястьях тяжелые кандалы уже не связывают его рук. Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы увидеть лопнувшую цепь и то, что правая рука, сжимающая меч, освободилась полностью, а кандалы на левой руке стремительно рассыпаются в прах.

Не раздумывая, движимый одной лишь интуицией, Карл упал налево, перекатился на спину, одновременно подтягивая к себе скованные цепью ноги, и ударил по тяжелым ножным кандалам узким клинком меча. Даже Убивец не мог рубить цепи, но то, во что он ударил сейчас, не было железом. Вернее, если это и было железо, то железо, созданное магией, а с магией меч Карла справиться мог. Едва клинок коснулся короткой массивной цепи, стреножившей Карла, как какую-нибудь неразумную лошадь, она вспыхнула на мгновение, объятая ярким фиолетовым сиянием, со звоном лопнула и начала стремительно рассыпаться в прах. Но Карл не стал ждать окончания процесса и немедля вскочил на ноги, оборачиваясь к своим противникам.

Снова сжало виски, но, к своему удивлению, Карл обнаружил, что точно так же, как несколькими секундами раньше, внезапная боль и волна крови, пролившаяся по ту сторону глаз, скорее помогают ему, чем вредят. Сознание очистилось, мышцы наполнились силой и напряглись, и воздух стал удивительно прозрачен и свеж, даря Карлу морозную бодрость и возможность видеть все предельно ясно, как бы далеко от него ни находился предмет его интереса.

Переводя сбитое внезапным падением дыхание, Карл бросил быстрый взгляд на своих врагов и увидел, что они по-прежнему стоят там, где он видел их в последний раз. Только вооруженные мечами мужчины пригнулись, подавшись вперед, как если бы готовились к отражению атаки, а женщина выпрямилась и чуть откинула голову назад. Капюшон с ее головы упал, и Карл увидел, что волосы ее седы. Он рассмотрел теперь и лицо женщины, отмеченное недвусмысленными знаками увядания, но главным на этом лице, несомненно, были широко открытые глаза, полные удивления, граничащего с ужасом. Одновременно Карл почувствовал за спиной свою давешнюю тень, но похожий на медведя человек не спешил к нему подходить и, значит, пока опасен не был. Зато за спинами своих противников Карл уловил краем глаза другую, настоящую тень, тень крадущегося человека, намерения которого ему были пока неясны.

Карл выпрямился и сосредоточил свой взгляд на женщине, чувствуя, что главная опасность исходит именно от нее, хотя и не понимал еще, что именно происходит. Внезапно губы женщины дрогнули, двинулись, и она заговорила, но при этом Карл не услышал ни единого звука, хотя отчетливо слышал дыхание мужчин, стоящих за ее спиной. А между тем она говорила, отчетливо артикулируя каждый звук. Карл видел, как она говорит, но не только ничего не слышал, но и не мог понять, что она говорит, потому что это были артикуляции какого-то неизвестного ему языка. Зрелище казалось странным и страшным, но оно неожиданно напомнило Карлу что-то уже виденное им когда-то давно при совершенно иных обстоятельствах.

На что это похоже? – спросил он себя, сосредоточиваясь на медленно шевелящихся губах женщины.

Воздух дрогнул, поплыло, как растопленный воск, лунное серебро, и стены домов, образующих улицу, как будто раздвинулись, отступив от Карла и его врагов. Мгновенная вспышка воспоминаний ударила, как сигнал боевой трубы, заставляя собраться и действовать со всей скоростью, на какую он был способен. То, что вспомнил Карл, произошло во время кампании в Высоких горах. Он увидел тогда, как шаман племени хейков разрушал словами ворота крепости Гавот. Старик добился немногого. По-видимому, он обладал не слишком большим Даром, но то, как лопнула одна из железных полос, скреплявших толстые дубовые доски, произвело на всех присутствовавших при этом очень сильное впечатление. В словах заключена великая сила, понял тогда Карл, и это не поэтическое преувеличение, а истинная правда. Надо только уметь воспользоваться этой силой, и тогда ты сможешь творить страшные и прекрасные чудеса, если, конечно, у тебя есть соответствующий Дар.

Беззвучные артикуляции старой женщины, несомненно, выражали магию слов, но Даниил Филолог не мог знать…

«Даниил? – удивился Карл. – Кто это?»

И он вспомнил. Не постепенно, медленно всплывая со дна беспамятства к солнцу полной памяти – на это у него просто уже не оставалось времени, – а сразу, вдруг. Мгновенно и бесповоротно Карл перешел из одного, как видно, воображаемого мира, где пьяный Карл Ругер бесцельно бродил по Цейру, каким Цейр был тридцать или сорок лет назад, в другой, реальный мир. Мир залитого Новым Серебром Сдома, по которому шел навстречу Судьбе едва живой после добровольного отравления ядом негоды Карл. И в этом мире он уже бежал навстречу своим врагам, вложив в свой бег все, что у него было, все, чем был он сам. И это был отнюдь не простой бег, и не обычная схватка с тремя вооруженными кавалерами ожидала его в конце. Карл рвался сквозь сгустившийся, плотный, как морская вода, воздух, стремясь как можно быстрее приблизиться к колдунье из клана Филологов на дистанцию удара, а навстречу ему медленно плыли «стеклянные» наконечники копий и стрел, иглы, похожие на вязальные спицы, и иглы, похожие на ледяные сосульки, ножи и длинные клинки, – злые слова древнего и давно забытого языка, воплощенные волей этой старой женщины. Карл двигался на пределе сил или уже за их пределом, не глядя, парировал ударами Убивца нацеленные в него инструменты смерти и неотрывно смотрел в глаза женщины, черпая в их равнодушной жестокости силу для того, чтобы протискивать свое измученное тело сквозь воздух, застывший в кратком мгновении между двумя ударами сердца.

В этот момент он уже ни о чем не думал и ничего не желал, кроме того, чтобы дотянуться до колдуньи и всадить в нее свой клинок. Все остальное, если случится, случится потом, и тогда уже он будет, если будет, желать иного и стремиться к нему. Удар в левое плечо не остановил Карла, лишь пронзила сердце мгновенная боль и начала растекаться по руке и груди холодная немощь. Но она едва успела добраться до локтя и охватила только левую сторону груди и бок, когда он увидел, как расширяются от ужаса глаза женщины, и в следующее мгновение, вписанное в длящееся длинное мгновение его броска, Карл нанес удар. Убивец «закричал» и вонзился в грудь колдуньи, «урча» от удовольствия и содрогаясь от отвращения. И увлекаемый неумолимой инерцией бега, Карл налетел на Говорящую злом, сбил ее, уже мертвую, с ног, споткнулся, потерял равновесие и рухнул на землю вместе с убитой им волшебницей. В то же мгновение два клинка, нацеленные в него с двух сторон, ударили в воздух, из которого только что выпал Карл.

Колдунья умерла молча. Карл упал на нее с непроизвольно вырвавшимся гневным криком, похожим на звериное рычание или на неразборчивое проклятие на нечеловеческом языке, с которым вошел в грудь колдуньи Убивец. И мечи гвардейцев Даниила ударили над его головой, унося с собой гортанные выдохи двух бойцов. Но в звуковой рисунок схватки неожиданно вплелись еще несколько звуков, которых не ожидало услышать ухо Карла: вскрик и предсмертный стон, которые могли означать…

Карл выпустил рукоять меча, перелетел через упавшую женщину, поворачиваясь в полете на бок, упал, прокатился по мостовой, уже едва ощущая онемевшую левую руку, и вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы оказаться лицом к лицу с обернувшимися к нему гвардейцами. Они с трудом, но все-таки успевали за ним, однако Карл опять опередил врагов, стремительно нырнув под их поднимающиеся мечи, чтобы снова оказаться за их спинами, но уже с Убивцем в руке. Вырванный из тела колдуньи меч описал дугу вместе со стремительно разворачивающимся Карлом и, хотя зажат был сейчас, как нож, обратным хватом, нанес рубящий удар под мышку одного из гвардейцев. Вообще-то Карл намеревался ударить в бок, над бедром, но его левая нога сломалась в колене, и, поворачиваясь, он начал заваливаться влево, непроизвольно вздернув правую руку вверх. Удар вышел даже более удачным, чем он предполагал, а падение уберегло его от метнувшегося к нему чужого меча. Но все это Карл осознал уже на земле, как и то, что второй гвардеец его не атаковал, потому что схватился с кем-то другим. Третий противник уже был убит, и сделал это Казимир, которого Карл наконец рассмотрел и узнал. Но на удивление по поводу так вовремя возникшего за спинами гвардейцев Казимира не было уже ни времени, ни сил. Левая часть тела отяжелела и была холодной, как зима. Ледяные пальцы сжимали и сердце Карла, как будто хотели его раздавить в своей мертвой хватке. Стучало в висках, а перед глазами встала туманная завеса, через которую он с трудом мог видеть, как рубится сейчас Казимир с последним оставшимся в живых врагом. Однако смотреть – это все, на что был способен Карл, бессильный помочь солдату Марка, не способный вмешаться и, кажется, уже не способный жить.

Бойцы были примерно равны по силам, и поединок их мог затянуться надолго, а исход его зависел от множества случайностей. Но случай сейчас, как кажется, маршировал в колонне Карла, потому что еще один человек, тот, который все это время оставался за его спиной, решил, по-видимому, что настало время вмешаться, и бросил на весы девы Удачи свою тяжелую, как гиря, руку. Стремительно и почти бесшумно, что было неожиданно, если иметь в виду такого крупного мужчину, Март приблизился сзади к гвардейцу Дома Филологов и уложил его на месте одним коротким – почти без замаха – ударом кулака. Боец рухнул как подкошенный, и наступила тишина, пришедшая на смену звону мечей и ожесточенным выкрикам дерущихся людей. Карл смотрел еще секунду на лежащие перед ним тела и на повернувшихся к нему спасителей, но сил удерживать голову вдруг не стало, и он бессильно опустился на холодные камни мостовой.

Было похоже, что Судьба изменила свои планы и решила остановить его на полпути. Но, может быть, это и была его судьба?

«Жаль, – устало подумал Карл. – Я почти успел».

– Вы кто? – подозрительно спросил над его головой тяжело дышавший Казимир.

– Я… – Март, по-видимому, не знал, что сказать. – Я… я друг господина Карла. А вы?

Хорошее время для знакомства. Сердце Карла дало сбой, ему все труднее было противостоять ледяной хватке магической отравы.

– Телохранитель, – мрачно ответил Казимир, опускаясь рядом с Карлом на колени и пробуя пальцами его пульс. – Да он совсем холодный!

– Что?! – Март мгновенно оказался рядом с Карлом и, перевернув его на спину, начал обшаривать в поисках раны – О нет!

Руки Марта, несмотря на свои размеры, были удивительно легки и быстры. Сейчас они сошлись на чем-то, что Карл ощущал, как застрявший в плече гвоздь. Этим гвоздем стало, несомненно, одно из овеществившихся проклятий колдуньи.

– Карл! – позвал Март. – Вы можете говорить?

– Да. – Слово далось Карлу с трудом, говорить означало тяжело трудиться, а сил у него уже почти не оставалось.

– Слушайте, – заторопился Март, – у вас в плече дрот. Это… Это такое… Ну, неважно. Это потом. Сейчас его надо вытащить, иначе вы умрете. Но будет больно…

– Тя-ни! – Карл сомневался, что он смог выразиться достаточно ясно, но Март его, по-видимому, понял.

– Эй, вы! – крикнул Март. – Мне нужна перчатка или кусок кожи!

– Мои подойдут? – спросил Казимир.

– Давайте! – Март привстал и, видимо, взял у солдата перчатку. – Маловата… Ничего, если я ее порву?

– Да, о чем вы, мастер?! – возмутился Казимир. – Рвите! Он же умирает!

Раздался треск лопающихся ниток, а затем рука Марта снова оказалась на плече Карла.

– Держитесь! – приказал Март, и у Карла перед глазами взорвалась шаровая молния.

Огонь этого взрыва был испепеляюще жесток, он выжигал мозг и заставлял кипеть кровь, а потом второй раз за этот день Карл увидел Великую Тьму. Впрочем, на этот раз «насладиться» смертью ему не позволили.

3

Карл пришел в себя от тряски. Он лежал на чьих-то плечах, как связанный баран, которого несут на стрижку. Впрочем, Карл связан не был, а человек, который его нес, не шел, а бежал.

– Где? – только и смог спросить Карл, голова которого моталась на бегу.

– Я несу… вас… к Медведю, – не останавливаясь, ответил Март.

Ответ аптекаря его почему-то успокоил, и Карл снова потерял сознание, но, по-видимому, ненадолго, потому что, когда он очнулся в следующий раз, они как раз входили в дом старика.

– Наверх, – распорядился Михайло Дов, и его племянник, перевалив Карла с плеч на руки, затопал по лестнице.

Ну и здоров же ты, парень! Как ни был Карл слаб, он не мог не почувствовать чего-то, похожего на удивленное восхищение, хотя и сам был отнюдь не мелким мужчиной.

В комнате наверху его раздели до пояса и уложили на лежанку.

– Чем это его так? – спросил старик аптекарь.

– Словом. – Март все-таки запыхался и говорил с трудом.

– Уже затягивается, – раздумчиво сказал Медведь.

– Я вытащил… дрот, – пояснил Март. – И влил в рану сок жемчужницы.

– Жемчужницы… – Старик не переспрашивал, он о чем-то думал. – Да, пожалуй. Как вы себя чувствуете, господин мой Карл?

– Чувствую, – ответил Карл, и это была истинная правда. Сейчас он уже снова чувствовал свое тело. Конечно, оно все еще оставалось холодным и как бы замерзшим, задеревеневшим, но все-таки он мог уже чуть-чуть шевелить левой рукой, и сердце отпустило тоже.

– Ну что ж, – удовлетворенно сказал на это старик. – Это даже лучше, чем можно было ожидать. Сейчас я смешаю вам укрепляющий напиток, и вы, господин мой Карл, поспите немного. А утром пошлем за лекарем, и…

– Мне надо идти, – перебил старика Карл, которому, чтобы произнести эти три слова подряд, пришлось напрячь все свои силы. – Сейчас.

– Сейчас? – с ужасом переспросил Медведь. – Но сейчас вы не сможете идти!

– Должен! – сказал Карл, борясь с головокружением и тошнотой.

Он посмотрел на старика, надеясь, что его взгляд достаточно тверд. Он надеялся также, что у Медведя имеется в запасе какое-нибудь средство, способное поднять его на ноги хотя бы на время.

До рассвета! – сказал он себе или Судьбе. Карл должен был дожить до рассвета, чтобы сделать то, что он должен был сделать, и чтобы еще раз увидеть восход солнца. Он не хотел умирать при луне.

– Шурк? – растерянно сказал Медведь, поворачиваясь к Марту. – И золотой корень?

– Шурк? – переспросил Март. – Да что вы такое говорите, дядюшка?! У вас что, есть шурк?

– Есть, – кивнул старик. – У меня много чего есть.

– Но шурк его убьет! – возразил Март.

– Его вряд ли. – Старик бросил на Карла быстрый взгляд и снова посмотрел на племянника.

– Тогда, о чем вы спрашиваете? – удивился Март. – Две части шурка, часть золотого корня, шесть капель цедровой кислоты и три части медвежьей крови…

По-видимому, он зачитывал наизусть какой-то рецепт.

– И жидкий огонь, смешанный с соком раты в равных долях, – закончил старик и повернулся к Карлу. – Не знаю, как это на вас подействует, господин мой Карл, но это единственное, что у меня для вас есть. Если вы не умрете сразу, а я надеюсь, что этого не произойдет, то вы продержитесь до утра.

Он помолчал, пожевал губами, видимо сомневаясь, следует ли говорить что-нибудь еще, но все-таки сказал:

– Не знаю, как вы будете себя чувствовать, господин мой Карл, этого мне знать не дано, но утром вам потребуются сиделки.

– Я понял. – Карл старался говорить твердо, но не знал точно, как звучит сейчас его голос, потому что в ушах звенело и громко стучала в висках кровь. – Сколько осталось до полуночи?

– Часа полтора, – пожал плечами старик и вдруг встрепенулся: – Боги! Сегодня же Серебряное Полнолуние!

Он замолчал, о чем-то напряженно думая или что-то вспоминая, и снова кивнул, отвечая своим мыслям.

– Да! – сказал он вслух. – Может получиться. Лежите, господин мой Карл, отдыхайте, через полчаса снадобье будет готово, и вы или сможете продолжить свой путь… или не сможете, но это уже решать не мне.

4

Его разбудил стук в дверь. Карл проснулся и прислушался. Он услышал тяжелые шаги Марта и его приглушенный бас, когда молодой аптекарь спрашивал, кого принесло к Медведю в столь поздний час.

Час был и в самом деле поздний. До полуночи вряд ли оставалось больше часа, комнату заливал яркий лунный свет, способный поспорить со светом нескольких горящих на столе свечей, а Карл, по-прежнему лежавший на постели старого Медведя, чувствовал себя так, как если бы намеревался испустить дух в ближайшие четверть часа. Несмотря на то, что в печи горел огонь, его бил озноб. Не помогали и несколько одеял, которыми заботливо укрыли Карла. Зато эти одеяла мешали ему дышать. Он был так слаб, что легкие с трудом поднимали тяжесть грудных костей. Шумело в голове, и перед глазами стояла пелена, но при этом Карл проснулся в полном сознании, твердо зная, где он находится и почему.

Внизу звякнула откидываемая щеколда и скрипнула дверь. Кто-то пришел, и этот кто-то, судя по тихим шагам, заглушаемым тяжелой поступью Марта, направлялся наверх.

– Почему ты пошел за мной? – спросил Карл Казимира, беззвучно сидевшего рядом со столом. Вместо своего голоса Карл услышал хриплый шелест. Это было все, на что он был теперь способен, но, как выяснилось, Казимир его все-таки услышал и понял.

– Вы не очень уверенно стояли на ногах, мой лорд, – сказал он. – И выглядели не слишком здоровым… А лейтенант приказал мне вас беречь, вот я и пошел.

Между тем шаги приблизились, и еще через секунду Карл увидел перед собой совершенно неожиданную гостью. Сопровождаемая Медведем и Мартом к изголовью его кровати – или правильнее сказать, одра? – подошла дама Виктория Садовница. По случаю карнавала она была одета еще более роскошно, чем обычно. Ее изумрудный плащ был расшит темным серебром и серебряными же прозрачными кружевами, откинутый капюшон открывал взору Карла черные блестящие волосы Видящей, спрятанные под золотую, изящного плетения сетку, украшенную изумрудами и жемчугом, а под распахнувшимся плащом было надето бледно-зеленое – почти белое – платье, расшитое по подолу и вороту самоцветами всех оттенков зеленого.

– Новое Серебро – плохое время для смерти, – холодно сказала она.

– Извини, – прошептал Карл. – Так… получилось.

– Кто это был? – спросила она, внимательно рассматривая его лицо.

– Говорящая злом. – Карла, пытавшегося говорить внятно, пробил от напряжения пот, и он остро почувствовал унизительность своего положения.

– Линда?! – почти радостно спросила Виктория, и Карл с удивлением увидел чувство облегчения на ее лице. Она даже улыбнулась, что было совсем уже невероятно.

– Не знаю, – устало выдохнул Карл, у которого просто не было сейчас сил разгадывать загадки дамы Садовницы. – Почему ты?

– Молчи! – потребовала она. – Я объясню, но позже. Что вы ему приготовили, мастер? – спросила она, поворачиваясь к Медведю.

– Шурк, – нехотя признался старик.

– Вы уверены? – осторожно уточнила она.

– Да ни в чем я не уверен! – неожиданно раздраженно ответил старик. – А что делать? Господин Карл требует! А я не могу ему отказать.

– Так ты знаешь? – Виктория снова смотрела на Карла.

– О чем? – Карл не хотел раскрывать своих планов.

– На тебя объявлена охота! – заявила она и тут же подняла руку, призывая Карла к молчанию. – Я ничего не знаю, Карл. Я видела только трех зверей, взявших твой след, но кто охотники, мне неведомо.

Она секунду помолчала и добавила:

– У кого-то из них есть яд негоды… Когда полчаса назад я увидела, что ты ранен, я думала…

«Негода мне больше не страшна, – грустно усмехнулся в душе Карл. – Но я тебе благодарен».

– Ты убил Линду? – спросила Виктория.

– Да, – тихо ответил Карл.

– Это хорошо, – кивнула Виктория. – Часть силы ушла из заклятий вместе с ней. Что это было?

– Дрот, – сказал Март.

– Куда? – быстро спросила Виктория, оборачиваясь к нему.

– В левое плечо, – объяснил Март.

– Он все еще там? – В голосе Виктории зазвучала тревога.

– Нет, – покачал головой Март. – Я его вытащил.

– Слава богам! – выдохнула Садовница. – Давайте ему шурк и ничего не бойтесь. Я помогу.

Медведь внимательно посмотрел на нее, но, ничего не спросив, подошел к Карлу и протянул ему кружку с каким-то неаппетитным варевом, над которым поднимался пар, пахнувший древесной гнилью.

– Вот, – сказал старик. – Я…

– Я понимаю, – сказал Карл. Он бы усмехнулся, но не смог. Он и кружку-то из рук Медведя едва сумел взять, но, взяв, уже не колебался, а поднес ко рту и стал пить, чувствуя на себе заинтересованные взгляды всех присутствующих.

Вкус у напитка оказался отвратительным, но Карлу в жизни приходилось пить и не такое. И потом, он ведь пил не ради удовольствия, а…

Вместо рвоты, которую вполне можно было ожидать, выпив содержимое поданной ему кружки, волна теплого дурмана неожиданно поднялась из желудка Карла и окатила его всего с ног до головы, но не снаружи, а внутри. Ощущение было странное, и Карл затруднился бы его оценить, как приятное, или наоборот, даже если бы он мог это сделать. Но сразу вслед за тем тепло стало холодом, как будто вывернувшись наизнанку, а потом ощущения, вызванные зельем, снова изменили свою природу, совершенно незаметно превращаясь в свою противоположность, и так несколько раз подряд. Идущее неизвестно откуда тепло омывало тело Карла, согревая и размягчая напряженные мускулы. А затем другая волна окатывала его морозным бодрящим холодом, заставляя нервы дрожать, как в ознобе. И так раз за разом, и снова, и опять, пока окончательно не очистилась от тумана его голова, пока прежняя – привычная – бодрость не вернулась к Карлу, как если бы никогда его и не покидала, но о том, что это не совсем так, он понял, лишь окончательно придя в себя, вернувшись к себе, снова став самим собой. Карл был весь мокрым от пота, и, хотя смог подняться со своего одра, но пол под ногами он ощущал так, как если бы это была палуба идущего через шторм корабля. Это было лучше, чем ничего, но гораздо меньше того, в чем Карл нуждался в эту ночь.

– Спасибо, – сказал Карл и с удивлением заметил, что голос его окреп. – Спасибо.

– Помолчи, Карл, – усмехнулась Виктория. – Это не то, что тебе нужно.

Его внимание привлекло выражение ее глаз, но Карл не успел оценить его и понять.

– Подойди ко мне, Карл, – сказала она напряженным голосом. – Обними меня и поцелуй. Ну!

И Карл понял, что он должен это сделать, хотя поцелуй был сейчас последним, о чем он мог думать, тем более поцелуй Виктории. Но и Садовница не выглядела женщиной, сгорающей от желания его поцеловать. Что здесь было не так и почему Виктория, которая самым очевидным образом не испытывала к Карлу никаких особых чувств, предложила – потребовала! – чтобы он ее поцеловал, Карл не знал. Он просто принял ее приказ и, шагнув к женщине, обнял и поцеловал ее в губы.

Карл сделал это мягко, почти нежно, мимолетно почувствовав под своими ладонями шероховатую вязь серебра на гладком шелке плаща, уловил тонкий и сложный аромат каких-то редких благовоний и ощутил упругое прикосновение высокой груди. И губы Виктории оказались на вкус именно такими, какими их нарисовало его воображение. Однако в следующее мгновение он принял послание, содержащее смесь отчаяния, отвращения и покорности судьбе, но и об этом он уже, по существу, знал, по крайней мере догадывался. Впрочем, одно дело догадываться, предполагать, что означает почти знать, и совсем другое – узнать наверняка. И он был готов уже разорвать объятие, для чего бы оно ни предназначалось, однако неожиданно Виктория тоже обняла его, и притом так крепко, что буквально распласталась на Карле, подарив ему незабываемое ощущение близости, для которой и одежда не преграда. На мгновение ему даже показалось, что на них и вовсе нет никакой одежды и поцелуй Виктории стал чем-то большим, чем просто поцелуй. А потом свет померк в глазах Карла, сменившись зеленым заревом, и тело его сжала такая сильная судорога, что потом, когда все закончилось, он никак не мог понять, как выдержали это испытание его кишечник и мочевой пузырь. Но в тот момент, когда это случилось, мысли исчезли из его головы. Их просто вышвырнуло оттуда силой могучего удара, и прошло несколько долгих секунд, прежде чем он снова пришел в себя.

К своему немалому удивлению, Карл, отчетливо помнивший, как обнял и поцеловал даму Садовницу, теперь нашел себя сидящим на полу и мотающим головой из стороны в сторону из-за тяжелого звона, которым были наполнены его уши. Однако сейчас же, как только он это осознал, звон исчез, как будто его и не было, и окончательно вернувшийся в себя Карл огляделся по сторонам. Он по-прежнему находился в доме старого аптекаря, который вместе с остальными стоял совсем рядом с ним и смотрел на Карла с выражением неподдельного интереса, смешанного с… восхищением? Да, пожалуй, это было похоже на восхищение, что бы это ни означало на самом деле. Дама Виктория тоже находилась здесь. Стояла в шаге от Карла с выражением безразличия на осунувшемся и поблекшем лице. Вот на этом лице Карл и остановил свой взгляд. Оно о многом ему сказало и о многом напомнило.

Он встал, повел плечами и грустно усмехнулся в душе, понимая уже, какой подарок сделала ему дама Садовница.

– Я твой должник, Виктория, – сказал Карл серьезно и низко поклонился. – Я не знал, что ты умеешь это делать, но, даже если бы знал, никогда бы тебя об этом не попросил. Спасибо.

– Ты сказал, – равнодушно ответила она. – Поторопись, один из охотников идет прямо к тебе.

– Спасибо, – повторил Карл и повернулся к Марту: – Март, а где моя рубашка и…

– Все здесь! – вместо Марта ответил Казимир и, взяв со стола, передал Карлу его одежду.

– Спасибо, – кивнул Карл и стал быстро одеваться. При этом он обнаружил, что кто-то заботливо привел в порядок его рубашку и камзол. Рубашка была аккуратно зашита, а на камзол нашита большая серебряная сова с топазовыми глазами, закрывшая своим телом и крыльями дырку на плече.

– Кого я должен поблагодарить за труд и заботу? – спросил он, окидывая взглядом присутствующих. Они по-прежнему хранили молчание, стоя на прежних местах, и Карл теперь понимал выражение их глаз.

Несколько минут назад он был едва ли не при смерти, потом – благодаря зелью Медведя – ожил, но выглядел и вел себя, как человек, выздоравливающий после долгой и тяжелой болезни, что отчасти соответствовало действительности, но, в любом случае, было оправданно. А теперь… Теперь он чувствовал себя почти так же, как семь часов назад, когда прощался с Деборой.

Еще ничего не кончено, сказал он себе, обрывая мысль о Деборе. Если я переживу эту ночь, тогда, возможно… Если, конечно, она сама этого захочет, добавил Карл, старавшийся никогда не кривить душой.

Он обвел присутствующих испытующим взглядом и остановился на Казимире.

– Ты? – удивленно поднял бровь Карл.

– Я, – с выражением неловкости на лице ответил Казимир. – Я подумал, что одежда еще может пригодиться…

– Спасибо, солдат, – поклонился Карл. – Сколько стоит эта сова?

– Пустое, – отмахнулся Казимир.

– Не пустое! – отрезал Карл и, сняв с пояса маленький кошель, в котором было два десятка золотых, подал его Казимиру. – Не отказывайся, Казимир!

– Он здесь! – вдруг сказала Виктория. – Продержись до полуночи!

– А что будет в полночь? – спросил Карл, пристегивая меч к поясу и направляясь к лестнице.

– С полуночи до рассвета колдовать нельзя, – объяснила Виктория. – Новое Серебро!

Да, сказал себе Карл, быстро спускаясь по лестнице, да, Новое Серебро. До полуночи, мысленно повторил он и подошел к двери.

5

Но до полуночи оставалось еще не менее четверти часа, и тот, кто пришел за жизнью Карла, мог колдовать сколько душе угодно. Тем более что Ян пришел не один.

Карл вышел из дома Медведя на залитую прозрачным серебром полной луны площадь перед рыбным рынком, и одновременно из сумрака, сгустившегося под сводами аркады, слева от него вышли Ян и Анна. Их разделяло не менее ста метров сияющего воздуха, но Карл сразу узнал высокого стройного мужчину в темном – вероятно, красном – коротком плаще и девушку в высокой шляпе с вуалью, падающей на левое плечо.

Мужчина и женщина прошли немного вперед – их шаги отчетливо звучали в тишине, окутавшей пустынную площадь, – и остановились, глядя на Карла. Тогда и Карл неторопливо двинулся им навстречу, сделал несколько шагов и тоже остановился.

«Мне торопиться некуда, – усмехнулся он про себя. – Вам, я вижу, тоже. Поиграем».

За спиной скрипнула дверь и тихо прошелестели легкие шаги – по-видимому, туфли Виктории были на мягких подошвах.

– Уходи, Виктория, – тихо сказал Карл. – Это не твой бой.

– Я тоже так думала, – тихо ответила она из-за его правого плеча.

Интересно, что она увидела? Карл продолжал внимательно следить за Яном и Анной, но те не двигались.

– Ты что-то увидела? – спросил он.

– Ничего, что могло бы тебе помочь. – Голос Виктории был усталый, выцветший. Судя по всему, ей пришлось растратить слишком много сил. – Но я буду здесь, – добавила она. Хотя и не буду драться.

Но Ян этого не знает, понял Карл.

– Что он может? – Вот это был действительно серьезный вопрос.

– Не знаю, – ответила Виктория. – По-моему, он ничего не может, но с ним Анна.

– А что может Анна? – Карл увидел, как из-под аркады выходят двое вооруженных гвардейцев и медленно идут к нему, обходя все так же неподвижно стоящих Яна и Анну.

– Не знаю. – Голос Виктории был полон печали и сожаления. – Но Анна одна из самых сильных в городе и самая сильная в клане Кузнецов.

На площадь из-под аркады вышли еще двое гвардейцев.

– Уходи, – повторил Карл. – Ян не будет со мной драться, во всяком случае, пока.

А потом будет поздно, – подумал он со злой усмешкой. – Или я чего-то не знаю?

– Иди, Виктория, – попросил он, и женщина молча ушла к дому. Она поняла.

Между тем четверо гвардейцев медленно приближались к Карлу, и еще двое только что вышли из тени.

Красиво, согласился Карл. И драматично, но глупо. За спиной послышались тяжелые шаги двух мужчин.

– И что это значит? – спросил Карл, оглянувшись через плечо.

– Вы один, мой лорд, – ответил Казимир. – А их шестеро.

– Восемь, – поправил солдата Карл, который увидел и тех двоих, что еще не вышли под свет луны. – Но я спросил не тебя.

– Я умею не только смешивать лекарства, – пожал плечами Март. Вооружен он был солидных размеров саблей, которая тем не менее казалась маленькой в его могучей руке.

Трое – не один, согласился в душе Карл, но вслух сказал только: «Ну-ну!» и снова обернулся к противникам. Последние двое гвардейцев как раз вышли на площадь, и, дав им пройти вперед, следом тотчас двинулся и Ян, сопровождаемый отставшей на шаг Анной.

Просто парад какой-то, а не сведение счетов, подивился Карл, продолжавший с интересом наблюдать за эволюциями Кузнецов.

Гвардейцы приблизились метров на десять и остановились, растянувшись цепью. Ян остановился за их спинами.

Теперь будем говорить, понял Карл. Нет, это не драма, это трагедия.

– Доброй ночи, мастер Карл, – сказал Ян. В его голосе звучало торжество. – Должен заметить, что я вас недооценил.

– Это комплимент? – без улыбки спросил Карл.

– Нет, – улыбнулся Ян. – Констатация факта. Вы великолепный боец, и вас трудно найти. И то, и другое имеет какое-то объяснение, но я не склонен заниматься научными изысканиями. Я вас нашел. Это тоже факт.

– Нашли, – кивнул Карл. – Зачем?

– Чтобы закрыть счет, – усмехнулся Ян, однако Карл почувствовал, что сейчас тому не до смеха.

Его душит злоба, и гнев сжигает сердце – вот что понял Карл.

– И для этого вы привели с собой восемь свидетелей и женщину, – равнодушным тоном подытожил Карл. Сейчас он говорил, как мытарь или как крючкотвор.

– Оставьте, Карл! – махнул рукой Ян. – Благородство не для вас. Какое, к демонам, благородство может быть у мужика?

«Он хочет унизить меня перед смертью, – мысленно покачал головой Карл. – Мелкий человек. Такого легко расстроить».

– И то верно, – впервые улыбнулся Карл. – Но вы ошиблись, милейший.

Он поднял правую руку и повернул ее тыльной стороной ладони к Яну.

– Не знаю, видно ли вам, – сказал он голосом, в котором зазвучала сталь, – но это перстень графа империи. И ваш отец, владетель Кьедно Богомил, однажды его целовал, принося мне вассальную клятву.

Карл увидел, как вздрогнул Ян. Еще бы, ведь Карл назвал имя его отца, которое здесь, в Сдоме, вряд ли знали многие, если вообще кто-нибудь знал. Но Ян был точной копией своего покойного отца, причем не только внешне, но и по характеру.

«И слава богам! – признался себе Карл. – Потому что мог бы быть похож на меня, и тогда…»

К счастью, это был не его сын, но убивать сына Ольги Карлу не хотелось тоже.

– Ты Карл Ругер? – потрясенно спросил Ян.

– Я назвался, едва прибыв в город, – ответил Карл, ожидая, чем закончится словесная дуэль.

– Но тогда тебе должно быть… – Ян понял.

– Должно, – согласился Карл. – И многие в Сдоме это поняли раньше тебя.

Секунду или две Ян молчал, по-видимому, переваривая услышанное.

– Ну так у меня есть дополнительный повод убить тебя, Карл Ругер, – переходя на «ты», проорал вдруг Ян. – Даже два!

– Дай, угадаю, – улыбнулся Карл, который уже понял, куда катится кувшин. – Ты знаешь про меня и свою мать, ведь так?

– Знаю. – Ян неожиданно успокоился или, что вернее, просто смог взять себя в руки. Теперь он говорил ровным голосом. – Я читал ее дневник.

– Я тебе завидую. – Карл и в самом деле не отказался бы прочесть дневник Ольги. Она была очень милой женщиной, и воспоминания о ней согревали душу. – Но вернемся к причинам – тебе захотелось съесть мое сердце?

– Нет, – покачал головой Ян. – Я не верю в эти сказки. Но убить Долгоидущего – это тоже подвиг!

– Даже если убиваешь не сам? – восхитился Карл, но, как выяснилось, разговор был уже закончен.

– Убейте их! – приказал Ян и отступил назад, едва не налетев на Анну, стоявшую в продолжении всего разговора опустив голову.

Ну вот и все. Карл взглянул на луну, до полуночи оставались считанные минуты, а к нему уже бежали с обнаженными мечами гвардейцы Кузнецов.

Восемь мечей. Карл вытащил Убивца из ножен и парировал первый удар. Схватка началась.

6

До сих пор Карл еще не смог вспомнить все, что так странно забыл. Но все, что он помнил о своей жизни, так или иначе касалось войны. Приняв много лет назад свой первый бой на стенах осажденного Линда, он, кажется, уже никогда не прекращал сражаться. Его душа тянулась к красоте, но жизнью Карла стало не искусство, а война. Она меняла облик и названия, но всегда оставалась сама собой – войной, и то же самое можно сказать о нем самом. За долгие годы Карл успел – и не раз – побывать и солдатом, и военачальником. Он менял врагов и сюзеренов, переходил из страны в страну, из языка в язык, но суть была неизменна, он был человеком войны. Шел ли он в бой сам по себе или вел других, командовал ли армиями или выходил на поединок чести, Карл всегда воевал. Война и дорога стали его Судьбой – или это Судьба определила ему идти и сражаться? Оставалось ли здесь место для сожаления? Возможно, что так, но Карл отвергал сожаление как низкое и недостойное чувство.

Все, что Карл делал в жизни, он делал по-настоящему или не делал вовсе. Возможно, поэтому и не знал он, что такое сожаление или раскаяние. Карл никогда и ни с кем не изображал любовника, он всегда любил женщин, которые любили его. И живописью он не «занимался», как иные, пусть даже и более одаренные, чем он, художники. Живописью Карл жил, растворяясь в ней – когда удавалось – до конца, существуя в ней с естественностью рыбы в воде или птицы в небе. И на войне он тоже был самим собой и только самим собой, а война, маленькая она или большая, всегда являлась для него одним и тем же – жестоким противостоянием, в котором ты мог либо победить, либо умереть. Во всяком случае, так, по мнению Карла, должен был думать солдат, идущий в бой. И сейчас, когда Карл снова оказался на войне, его душу не омрачали сомнения и не было в ней места для сожалений, ведь он был человеком войны.

7

Он парировал выпад, который гвардеец – по наивности, не иначе – полагал неожиданным и стремительным, уклонился от другого меча, нацеленного ему в бок, скрестил свой клинок с третьим и закружился наконец в самом странном и страшном танце, какой смогла измыслить богатая на выдумки человеческая изобретательность. Рядом проносились тяжелые мечи, шелестел разрываемый их лезвиями воздух, летели искры от скрещивающихся со звоном клинков, мелькали лица, глаза, руки; подкованные сталью каблуки стучали по брусчатке, выбивая рваный ритм смертельной схватки, вскипевшей вдруг и сразу в наполненной жидким сияющим серебром ночи.

Уличная схватка – без щитов и доспехов – особый бой. Каждый пропущенный удар может стать последним или предпоследним, если ты позволил себя ранить, но зато такой поединок протекает значительно быстрее. Не обремененное тяжестью брони тело способно на большее, чем бессмысленно топтаться на месте, нанося противнику удары, которые более уместны в кузне, чем в поединке, и игнорируя или почти игнорируя ответные атаки в надежде на то, что твои доспехи крепче и что ты более вынослив, чем твой враг. И Карл вполне воспользовался этим обстоятельством, сознательно и сразу начав нагнетать напряжение и взвинчивать до предела темп боя.

Он знал совершенно определенно, что надолго его не хватит, будет ли поединок медленным и осторожным, а значит, долгим, или, напротив, стремительным, на пределе скорости, положенной Карлу природой и нынешним его состоянием. Но быстрота и способность видеть и чувствовать всех участников схватки одновременно были сейчас его преимуществом. Когда Карл входил в то особое состояние, которое за неимением иных слов он вынужденно называл боевым трансом, время для него текло совсем иначе, чем для всех остальных людей. Оно как бы замедляло свой бег, и завязшие в нем люди становились медленными, так что Карл видел их движения в развитии, а не в конечной точке, соответствующей результату. Сейчас, когда врагов было много, а сам он находился не в лучшей форме, это преимущество могло спасти ему и его друзьям жизнь, однако вскоре Карл понял, что Ян был неглуп и вполне учел полученные уроки.

Конечно, бойцы, которых Ян выставил вместо себя, неспособны принять так много силы, как сделал это всего лишь несколько дней назад сам Ян, но то, что по крайней мере трое из них получили перед боем магическую поддержку, было очевидно. Они не стали фехтовать лучше – тут уж что есть, то и есть, – но их мечи были значительно быстрее, чем у других комбатантов. Проскальзывая, как стремительная тень, между ищущими его, но никак не находящими клинками, Карл почти сразу увидел и оценил этих троих, которые действовали только против него. Если они и не были так же быстры, как он, то, во всяком случае, почти ему в этом не уступали. Они запаздывали лишь на ничтожные доли мгновения, но их было трое, а он один. И еще одну особенность поведения этих бойцов уловил Карл. Все, кто дрался сейчас на площади перед рыбным рынком, по-видимому, воспринимали этот бой как бескомпромиссный поединок, где каждый удар должен быть потенциально последним для твоего противника. Но эти трое не стремились непременно убить Карла разящим ударом, им достаточно было только его задеть.

«Их клинки отравлены, – понял Карл, посылая свое тело в стремительный полет над камнями брусчатки. – Вот только мне это уже не страшно», – закончил он мысль, свалив двоих гвардейцев наземь. Он ударил им в ноги, заставив потерять равновесие, прокатился по камням, вскочил, ударил мечом в спину оказавшегося в пределах досягаемости противника, сражавшегося с Мартом, развернулся мгновенно и прыгнул навстречу новым врагам. Прыжок был намеренно высокий, и удар каблуком в шею одному из упавших убил того на месте одновременно с тем, как Убивец провел неуловимый для глаза каскад, отражая сразу два нацеленных в Карла выпада и уходя вниз, чтобы нанести смертельное ранение в голову поднимавшемуся с земли второму из упавших бойцов.

«Пятеро, – констатировал Карл, отпрыгивая назад. – Нет, четверо», – поправился он, когда увидел, как падает, заваливаясь назад, противник Казимира.

Трое против четверых – это было уже почти нормально.

Он снова парировал удар и потянулся к плечу того гвардейца, который схватился с потерявшим пару Мартом, и в этот момент отравленный клинок несильно ударил Карла в кисть отставленной в сторону левой руки. Карл моментально изменил траекторию своего меча, крутнувшись на месте, и без промедления ударил раскрывшегося – ведь дело было сделано! – врага в солнечное сплетение.

«Три, – сказал он себе, снова разворачиваясь. – Нет, два».

Сабля Марта обрушилась на противника с такой силой, что меч гвардейца не смог задержать удар, и скользнувшее по поддавшейся стали кривое лезвие почти напрочь срубило голову бойцу Кузнецов.

«Один», – продолжил про себя убывающий счет Карл. Он скрестил свой меч с последним врагом, потому что предпоследнего только что заколол Казимир. Один на один тот против Карла выстоять не мог, даже получив в дар немыслимую для обычного человека скорость. Разница в опыте, технике и той же скорости не оставила ему ни единого шанса.

– Все, – сказал Карл, вырвав меч из груди поверженного врага. – Что скажешь, сынок?

Он с улыбкой смотрел на потрясенного Яна, не испытывая, впрочем, ничего, кроме чувства досады. Еще восемь человек оставили мир людей, потому что в крови этого наделенного Даром ублюдка кипит гнилая кровь завистливых и жадных предков.

– Умри! – крикнул Ян и с двух рук швырнул в Карла огненные шары – фаерболы.

Но фаерболы летят не очень быстро, они неэффективны против одиночного противника, особенно находящегося на пике боевого транса и к тому же отстоящего от тебя на добрых двадцать метров. Карл уклонился от одного полыхающего темным огнем шара и отбил второй клинком Убивца, вспыхнувшего ослепительно белым светом. Возможно, что на этом дело не кончилось бы, ведь в распоряжении Яна еще находилась Анна, но ночь вдруг дрогнула, стремительная рябь прошла по сияющему от наполнявшего его серебра воздуху, и из ниоткуда прямо на ярко освещенную площадь мягко вышел адат.

По-видимому, Ян был потрясен видом бесшумно воплотившегося ужаса, пришедшего к нему в эту несчастную ночь прямо из горячечного бреда самых темных писаний древности, а может быть, это ужас сковал его члены – кто знает? Но только он так и стоял, немо глядя на адата, пока тот не приблизился к нему и не убил одним жестоким ударом своей вооруженной длинными и острыми когтями лапы. И тогда тишину, упавшую было на площадь, разорвал дикий вопль Анны. Безмолвно стоявшая позади Яна все время, пока на площади кипел бой, и окаменевшая еще больше, когда за Яном пришел адат, она кричала теперь, и Карл не смог бы определить, чего было больше в этом крике – боли, ужаса или счастья.

Адат повернул голову и внимательно посмотрел на Анну, потом тихо рыкнул, когда стремительной тенью пронеслась через площадь к кричавшей девушке дама Виктория, и, отвернувшись от них, посмотрел в глаза Карлу.

«Он мертв», – сказали глаза зверя.

– Спасибо. – Карл низко поклонился адату и отсалютовал ему мечом.

«Прощай», – сказали Карлу глаза адата.

– До встречи, – спокойно ответил Карл.

Адат посмотрел на него, как бы оценивая последние прозвучавшие въявь слова, коротко рыкнул и, развернувшись, пошел прочь, медленно растворяясь в ликующем сиянии Нового Серебра.

Карл проводил его взглядом и обернулся к женщинам. Анна перестала кричать и теперь лишь всхлипывала в объятиях Виктории. Ее плечи мелко дрожали, голова лежала на плече Садовницы.

– Виктория! – позвал Карл.

– Что? – тихим голосом, в котором звучали невоплотившиеся рыдания, ответила женщина.

– Ты сможешь выбраться из города?

– Да.

– Тогда бери Анну и уходи.

– Куда?

– Куда хочешь, но, если таково будет ваше желание, в бухте Пята стоит войянский когг, мы отплывем на нем не позже полудня. – Карл задумался на секунду и поправил себя: – Через три часа после рассвета.

Виктория погладила плачущую на ее плече Анну и посмотрела на Карла.

– Далеко ли ты приглашаешь нас, Карл? – спросила она.

– Во Флору, – ответил Карл.

– Флора, – задумчиво повторила за ним Виктория.

– Я обещаю тебе гостеприимство цезаря и свою защиту, – ответил Карл на невысказанный вопрос.

– Вот как! – Она не была удивлена, она думала. – Спасибо, Карл, – наконец сказала Виктория, поглаживая постепенно успокаивающуюся Анну по голове. – Мы принимаем твое предложение. На рассвете мы будем там, где тебя ожидают лошади. Прощай.

Она крепче обняла притихшую Анну, и они медленно пошли прочь.

– Удачи тебе, Карл, – сказала она, обернувшись на мгновение.

– Спасибо, Виктория.

– Мы квиты, – тихо ответила она.

Глава третья

Бросающий кости

1

– Казимир! – позвал Карл не оборачиваясь. Он смотрел вслед уходящим в ночь колдуньям. Они шли тесно прижавшись друг к другу, более высокая Виктория обнимала Анну за плечи.

– Я здесь, мой лорд. – Голос Казимира был ровен, дыхание, сбитое скоротечной и яростной схваткой, уже выровнялось.

– Ты знаешь, где теперь находятся лейтенанты Август и Марк? – Карл проследил, как исчезают женщины в устье темного переулка, и повернулся к солдату.

– Да, мой лорд, – коротко ответил тот. Он стоял всего в паре шагов от Карла, спокойный, невозмутимый, готовый выполнить любое, даже не высказанное вслух, пожелание своего командира.

А командир его теперь я, понял Карл, которому Казимир нравился все больше и больше, но одновременно Карл отдавал должное предусмотрительности лейтенанта Марка и его умению разбираться в людях. Выбор Марка оказался безупречен.

– Найди их, – приказал Карл, не спуская с Казимира внимательного взгляда. – И передай, что через час я ожидаю встретить их обоих у ворот княжеского подворья.

– Они там будут, мой лорд. – Казимир сдержанно поклонился и, повернувшись, быстро пошел прочь, а Карл сразу же перевел взгляд на Марта.

– Как вы думаете, мастер Март, – спросил он, с новым интересом осматривая молодого аптекаря, похожего на добродушного медведя, но, как оказалось, действительно способного не только смешивать микстуры, – найдется у вашего дяди немного бренди для двух уставших бойцов?

– Полагаю, найдется, – улыбнулся Март и сделал приглашающий жест в сторону все еще открытой двери в дом старого Медведя. – Идемте, господин мой Карл, у нас не так уж много времени.

– У нас? – вопросительно поднял Карл бровь, заметив, что Март обратился к нему сейчас точно так же, как обращался к Карлу его дядя Михайло Дов. – Вы сказали «у нас»?

– Я, наверное, пойду с вами, – пожал широкими плечами Март. – Если, конечно, вы мне позволите.

– И куда же вы собрались идти, Март? – усмехнулся Карл, почувствовавший, как отпускает его боевой транс. Понемногу, по чуть-чуть. – Во дворец?

– Нет, – покачал своей большой головой аптекарь. – У князя мне делать нечего, да и не звал меня туда никто. Я пойду с вами во Флору, если такова будет ваша воля, господин мой Карл, и, следовательно, мне надо упаковать вещи и собрать снадобья.

– Ну что ж. – Теперь Карл стал серьезен, потому что и вопрос, который они обсуждали, серьезный. – Благодарю вас, мастер Март, за доверие. Хороший аптекарь, который умеет не только смешивать снадобья, но и драться, никогда не помешает, тем более, – грустно улыбнулся он, – похоже, что мне предстоит некоторое время лежать пластом.

– Да, – подтвердил его предположение Март. Он был, как всегда, рассудителен и с Карлом не лукавил, что тому особенно в Марте нравилось. – Полагаю, что да. Шурк – опасное зелье, да и магия дамы Садовницы, вы уж простите, тоже имеет свою цену. Но вы, господин мой Карл, не должны беспокоиться. Конечно, я не лекарь, но тоже кое-что умею, и я буду рядом.

– Спасибо, мастер Март, – кивнул Карл. – И если таково будет ваше окончательное решение, то ждите меня с двух часов пополуночи у Холодного бастиона. Знаете, где это?

– Знаю, – широко улыбнулся Март. – Как же не знать, господин мой Карл, если я вырос в Сдоме и живу в нем уже сорок лет?

Сорок, – отметил Карл. – Сорок. А сколько же тогда твоему дяде?

– Вот и славно. – Карл обвел взглядом площадь, усеянную трупами, и мысленно покачал головой: до утра никто даже не обратит на них внимания.

Карнавал!

– Пойдемте, мастер Март, выпьем, – сказал он вслух. – У нас есть еще полчаса времени. И, кстати, как вы оказались за моей спиной?

– О! Это просто, – объяснил Март, уже входя в дом. – Я случайно встретил вас на Жасминовой улице. И вы… ну, вы мне не понравились, господин мой Карл. Вы были не в себе, я бы так это определил.

– Не в себе, – хмыкнул Карл, вспомнив, каким он был в тот момент. – «Не в себе», Март, это еще мягко сказано.

2

Огромная площадь перед княжеским дворцом была полна веселящихся людей, звучала музыка – Карл насчитал не менее пяти музыкантских ватаг, – смех, пение и радостные крики. Кто-то танцевал – ему было видно два круга брандлей, и где-то в глубине площади вращался третий, – кто-то глазел на танцующих или на жонглеров, демонстрирующих свое искусство сразу в нескольких местах. Кто-то пел, собравшись малыми и большими хорами, но многие просто получали удовольствие от погруженности в это пестрое, шумное и веселое столпотворение. Тут и там из выкаченных из дворцовых кладовых бочек разливали вино и пиво. А рядом на огромных жаровнях исходили жиром туши кабанов и баранов, на глиняных кувшинах, наполненных раскаленными углями, пекли лепешки. И множество людей вокруг жевало и пило, пьянея еще больше от пряной атмосферы карнавала, в коей смешались вместе запахи вина и цветов, горячего мяса и потных тел, любви и смерти, которыми дышало сводящее с ума расплавленное серебро этой ночи, похожей на день. И в самом деле, светло было, как днем, только вместо теплых красок, сродственных солнечному свету, сейчас властвовали холодные краски лунной палитры. А сама хозяйка карнавала, похожая на выпуклый серебряный щит, царила на безоблачном небе, едва перевалив за первую линию после полуночи.

Карл неторопливо шел к воротам княжеского подворья, протискиваясь через плотную толпу и выискивая взглядом своих лейтенантов.

Надеюсь, что моих, подумал он, обходя очередной в стельку пьяный хор, нестройно выводивший мелодию старинной застольной песни, не слишком уместной на площади перед княжеским дворцом, но зато верно отражавшей душевный настрой певцов. Впрочем, карнавал на то и карнавал, он отменяет все условности, снимает запреты и уравнивает сословия. Так было и так, вероятно, будет всегда, во всяком случае, до тех пор, пока люди не перестанут веселиться.

Обогнув мастеровых, весело и азартно выпевавших грубоватые куплеты песни, яростно аккомпанируя себе разбрызгивающими дармовое княжеское вино кружками, Карл увидел наконец высокие ворота, врезанные в каменную стену, окружавшую дворец Семиона. Одна створка ворот была открыта, так как приглашенные на бал гости все еще подходили; немало их собралось сейчас и на широкой площадке перед лестницей, ведущей во дворец, и на самой лестнице. Среди этих богато и красиво, а порой, на взгляд Карла, даже излишне роскошно одетых людей, богатых горожан, дворян, живущих в городе и по соседству, и, естественно, магов в цветах своих кланов, нашелся и Август. Тот оживленно беседовал с двумя дамами как раз неподалеку от широкой мраморной лестницы, плавными маршами поднимавшейся к дворцу, а в следующее мгновение Карл увидел и Марка, медленно прогуливающегося чуть в стороне под руку с каким-то кавалером, с которым лейтенант, судя по всему, обсуждал весьма занимавший обоих собеседников вопрос.

Добравшись до ворот, Карл представился герольду, державшему в руках длинный свиток с именами приглашенных персон, и его без затруднений, которых Карл, впрочем, и не ожидал, пропустили на территорию дворца, больше похожего на замок, каковым он когда-то и являлся. На Августа и Марка Карл не посмотрел. Однако сразу же почувствовал на себе их скрестившиеся взгляды, что подтверждало его мнение об этих двоих, как о серьезных и понимающих дело людях. Отметив мысленно, что хорошее начало обычно предвещает легкую дорогу, он, не останавливаясь, проследовал дальше. Однако на первой ступени лестницы вынужден был остановиться, встретив на пути едва знакомого по первому дню пребывания в Сломе городского советника Магнуса.

– О! – сказал советник Магнус, останавливаясь напротив Карла и загораживая ему дорогу. – Мастер Карл!

Карл поднял бровь и окинул советника «неузнающим» взглядом.

Между тем взгляд советника упал на рукоять Убивца, глаза его моментально сузились и почти мгновенно, но, главное, безошибочно, переместились с меча на правую руку Карла, которую тот как бы случайно упер в бок.

– Прошу прощения, – тут же поправился советник, многозначительно посмотрев Карлу в глаза. – Лорд Карл, конечно.

– Граф Ругер, с вашего позволения, – мягко поправил его Карл и заметил нешуточную тревогу в голубых глазах Магнуса, возникшую при этих словах. Возможно, Карла ожидал интересный во всех смыслах разговор, но, увы, продолжения их с советником беседа не имела, так как неожиданно в нее вмешались посторонние, хотя и вполне ожидаемые обстоятельства.

– Вот он! – раздался слева сверху зычный голос человека, привыкшего отдавать приказы в бою.

Карл моментально перевел взгляд с переставшего его интересовать советника Магнуса на спускавшегося по лестнице широкоплечего кавалера, одетого в княжеские цвета – алый и зеленый с золотом – и опоясанного мечом в дорогих ножнах. Мужчину сопровождали четверо дружинников, вооруженных алебардами и короткими солдатскими мечами.

– Задержите этого человека! – не обращая внимания на обернувшихся на его голос гостей, приказал своим людям мужчина и указал рукой в кожаной перчатке на Карла. По-видимому, это был один из лейтенантов княжеской дружины или, что более вероятно, сам капитан Виктор Лойн, которого Карл еще не встречал.

– Остановитесь, милейший, – холодно сказал Карл, кладя руку на эфес меча. – Я Карл Ругер из Линда и являюсь официальным гостем князя Семиона и княгини Клавдии.

Дружинники, уже направлявшиеся к нему, приостановились, смущенные хладнокровным поведением Карла, но кавалер и не подумал отменять приказ.

– Я Виктор Лойн, – сказал он, цедя слова сквозь зубы, – капитан дружины князя Семиона. И у меня есть веские основания полагать вас, сударь, самозванцем. Извольте сдать оружие, или мне придется применить силу.

В голосе его звучало неприкрытое торжество, в глазах горел нехороший огонь. Это был взгляд хищника, вышедшего на охоту.

– Мило, – улыбнулся Карл и бросил быстрый взгляд вверх. Как он и предполагал, на верхней площадке лестницы в окружении свиты стоял сенешаль Эфраим Гордец. – Я даже догадываюсь, кто ввел вас в заблуждение, капитан, – сказал Карл, возвращая свой взгляд к Лойну. – Но я не намерен омрачать себе праздник из-за бреда вашего сенешаля.

– Эф! – неожиданно для всех гаркнул Карл. – Ты что, совсем спятил?

Горец вздрогнул, а рядом с Карлом вдруг объявились Август и Марк, подошедшие как раз вовремя, чтобы включиться в разговор.

– Капитан, – сказал Август ровным голосом, – я думаю, вам не следует вмешиваться в дела графа и сенешаля. Это их дела.

Карл обратил внимание, что голос Августа не дрогнул, когда тому пришлось произнести вслух его титул.

– Лейтенант! – Лицо капитана Лойна начало стремительно наливаться кровью. – Вы нарушаете субординацию!

– С вашего позволения, капитан, я тоже, – вежливо поклонился Марк. – Как вы считаете, два лейтенанта вполне уравновешивают капитана, или нам придется позвать еще кого-нибудь?

Судя по тому, как зыркнули по сторонам бешеные глаза Лойна, он вполне допускал появление здесь и сейчас двух отрядов дружинников, находившихся в прямом подчинении этих строптивых лейтенантов.

– Так я могу пройти? – поинтересовался Карл равнодушным голосом.

Он все еще держал руку на эфесе меча, и его начинало беспокоить странное, какое-то «нервозное» состояние Убивца. Меч явно реагировал на что-то, вот только Карл еще не понял на что.

– Идите, – буркнул Лойн после секундного раздумья. – Посмотрим, сможете ли вы так же мирно отсюда выйти.

– Благодарю вас, капитан, – поклонился Карл. – Рад был познакомиться.

Он холодно улыбнулся Лойну, надменно кивнул опешившему от всей этой сцены советнику Магнусу и, сопровождаемый молчаливыми Августом и Марком, проследовал вверх по лестнице. На все еще стоявшего на ее вершине Горца Карл внимания более не обращал, занятый созерцанием дамы в светло-голубом, расшитом жемчугами и опалами платье, оставлявшем открытыми его взгляду покатые полные плечи и белые пухлые руки. Женщина была Карлу абсолютно не интересна, но ведь надо было на что-то смотреть, если не смотреть на исходящего злобой Эфраима, – не так ли?

Тем не менее, поравнявшись с Горцем, Карл умерил шаг, посмотрел тому в глаза и сказал таким тоном, как если бы рассуждал вслух:

– Неужели ты ничему у нас не научился, Эф? Я разочарован. Тебя один раз хватило на настоящую подлость, да и то ты опростоволосился, как мальчишка. Это не должны были быть убру, Эф! Ни в коем случае не убру, потому что убру никогда не стали бы стрелять отравленными стрелами и уж тем более в меня.

Сказав это, Карл отвернулся и, более не обращая внимания на Горца и даже не желая знать, как тот отреагировал на его слова, вошел сквозь широко распахнутые створки парадных дверей во дворец.

3

Если верить старику Медведю, а причин сомневаться в его словах у Карла не было, Клавдии должно быть уже за сорок, но выглядела княгиня самое большее на двадцать пять. Теперь, увидев ее наконец вблизи, Карл не мог не признаться себе: на Беговом поле он был недостаточно внимателен, отметив лишь, что она блондинка и, кажется, красива. Однако сказать про Клавдию, что она красивая, значило, по сути, ничего об этой женщине не сказать. Она была просто ослепительна. Вот такое определение было верным, хотя тоже не передавало всего великолепия ее фигуры и очарования лица.

Сейчас Клавдия сидела в золоченом кресле рядом с супругом и принимала поклоны от подходивших к ним поочередно гостей, имена которых выкликал герольд. Пока Карл дожидался своей очереди представиться венценосной чете, он не без интереса рассмотрел вблизи, при ярком свете и ее, и князя Семиона.

Семион оказался именно таким, каким изобразил его Карл в тот памятный вечер и каким запомнил. Это был дородный представительный мужчина, по-видимому, высокий и по-прежнему физически крепкий, крупные и характерные черты лица которого выдавали сильную волю и умение настоять на своем. Маска добродушной расслабленности, надетая – не без умысла, как догадывался Карл, – на его лицо, могла кого-то ввести в заблуждение, но внимательный взгляд, проникнув под эту маску, мог – к своему удивлению или без оного – обнаружить и такие «неожиданные» черты характера Семиона, как жестокость и коварство. Так что Карлу оставалось только порадоваться, что князь заинтересовался его персоной в тот вечер, хотя, возможно, дело было и не в самом Карле, а в предоставленной им Семиону возможности «показать себя», унизив мимоходом ненавистные князю законы города, чего бы конкретно они ни касались. Однако если все остальные люди были ему – по большому счету – не интересны, являясь всего лишь марионетками в личном театре князя, то взгляды, которые он то и дело бросал на свою супругу, указывали на то, что Клавдию он любил и, возможно, даже боготворил. Это многое сказало Карлу о князе, но еще больше о его супруге, потому что одной красотой такие чувства, продолжавшие обуревать Семиона уже добрых пятнадцать лет, объяснить было невозможно.

– Мастер Карл Ругер из Линда, – объявил герольд, и Карл, приблизившись на несколько шагов, склонился в поклоне, приложив правую руку к сердцу и положив левую – на эфес меча.

– Ваш меч, мастер, кажется, несколько изменился, не правда ли? – Семион не скрывал добродушной усмешки. – Какой титул вы носите, лорд Карл?

– Граф империи, ваша светлость, – ответно улыбнулся Карл, ощущая нарастающее «беспокойство» своего меча.

– Какой именно империи, граф? – вступила в разговор княгиня. Было очевидно, что Клавдию перемена статуса, неожиданно случившаяся с Карлом, заинтересовала куда больше, чем ее более осведомленного супруга.

– Империи Яра, ваша светлость. – Карл был сама любезность, хотя лик покойного императора, проступивший в сиянии свечей за спиной княгини, заставил его напрячься, совсем как в те времена, когда Евгений Яр существовал в этом мире во плоти.

– Яра? – удивилась Клавдия. – Но ведь это было так давно!

У нее был дивный грудной голос, чистый и богато окрашенный обертонами, способный безупречно передавать окружающим то настроение, которое Клавдия полагала правильным для себя в данный момент.

– Титулы империи, ваша светлость, были повсеместно признаны сохраняющими силу, – объяснил Карл, полагавший, что упоминание о решениях всех трех Вселенских Ассамблей в приватном разговоре будет излишним.

– Граф Карл – Долгоидущий, моя дорогая, – пояснил князь, который понял вопрос княгини именно так, как он был ею задан. Но право Карла было ответить на ее вопрос так, как он мог его интерпретировать.

– Вот как! – Клавдия еще шире открыла свои лучившиеся внутренним светом васильковые глаза. – Так вы Долгоидущий?

– Вероятно, да, – сдержанно поклонился Карл, следя краем глаза за тем, как реагирует на их разговор оставивший этот мир император. – Титул мне даровал лично его величество император Яр после победы при Гайде.

«Да, – кивнул Евгений, – это так».

– Значит, теперь вы не напишете мой портрет? – Губы изысканного рисунка чуть надулись, выражая высшую степень разочарования.

– Отчего же? – удивился Карл. – Я все еще художник, если, конечно, его светлость не лишил меня дарованного статуса.

Он церемонно поклонился князю и чуть улыбнулся, намекая на то, что это всего лишь вежливая шутка.

– Не лишил, – почти весело сообщил Семион, явно оценивший шутку по достоинству, и посмотрел куда-то за спину Карла. Даже не оборачиваясь, Карл знал, на кого теперь смотрит его благодетель. Похоже, у Эфраима Гордеца выдался не слишком удачный день, вернее, ночь.

«И ведь ночь еще не закончилась, – напомнил себе Карл и быстро взглянул на покойного императора. – Кто может поручиться, что с сенешалем не случится чего-нибудь похуже? Я, например, нет».

«Я тоже», – кивнул Яр.

– Что ж, – улыбнулась княгиня, к которой сразу же вернулось хорошее настроение. – Это меняет дело. Когда вы предполагаете начать, граф Ругер?

– Думаю, на следующей неделе я начну делать кроки. – Карл не любил лгать, но, увы, другого выхода у него просто не было («Такова жизнь», – усмехнулся император и отступил в сияние). – Как вы смотрите, ваша светлость, на то, чтобы начать утром в понедельник?

«Понедельник? – спросил он себя, следя за тем, как свет поглощает Евгения. – Почему я вспомнил именно про понедельник? А, впрочем, какая разница? Я мог назвать любой день».

– Лука! – бросила Клавдия через плечо своему секретарю. – Запиши! Утром в понедельник. Рада была вас снова увидеть, граф. С вами не скучно.

«Да, княгиня, – мысленно усмехнулся Карл, – вы правы, хотя мне самому порой становится не до смеха».

Он отступил на два церемониальных шага назад, мягко повернулся, имея осью вращения свой собственный меч, висевший на левом бедре, и пошел прочь, наблюдая из-под опущенных век, как неторопливо проходит между гостями бала маршал Гавриель.

4

Праздничный пир должен был начаться за час до рассвета, то есть на третьей отметке после полуночи, и Карл коротал время, бесцельно прогуливаясь по ярко освещенным, наполненным оживленными гостями залам и коридорам дворца.

Судя по всему, резиденция князя Семиона еще совсем недавно – возможно, не более трех десятков лет назад – была суровой и аскетичной цитаделью. Во всяком случае, на это намекали и внешний вид замка, и некоторые детали внутренней планировки. Затем, однако, он был основательно перестроен в духе нового времени, а также, вероятно, потому, что потерял свое фортификационное значение. Окна в замке стали шире и выше, появились широкие лестницы и двери, стены парадных залов покрылись новыми фресками, сочные краски которых не успели еще потускнеть, а содержание – способно было привести в смущение чопорных и добродетельных предков, во всяком случае тех из них, кто и в самом деле был добродетельным. Каменные плиты полов скрылись под полированным мрамором и многоцветными паркетами, потолки – под росписями, имитирующими небо Семи Островов во всякое время года и при разной погоде. Роскошь отделки, включавшей среди прочего набивные ткани и золото, дополняли многочисленные картины и гобелены. И еще во дворце князя Семи Островов было сейчас очень светло. С Новым Серебром на равных спорили тысячи белых и цветных свечей и сотни «волшебных» ламп. И в этом сиянии сидели, стояли или прогуливались великолепно одетые и разгоряченные вином и Серебряным Полнолунием дамы и кавалеры, знатность которых определялась деньгами или потомственными титулами, Даром или местом в городской иерархии Сдома.

Карл не знал здесь почти никого, но зато многие знали его, запомнив по дню фестивальных испытаний, так что, проходя по залам дворца, ему то и дело приходилось отвечать поклонами на поклоны, а время от времени даже вступать в короткие ничего не значащие беседы. Впрочем, во время этой неторопливой прогулки он успел также получить два выгодных заказа, одно предложение вступить своими деньгами в компанию по торговле льном и несколько вполне определенных намеков на то, что стоит ему, Карлу, только проявить некую малую толику настойчивости, и благосклонность делающей намеки дамы может принять весьма вещественный характер. Одна из этих симпатизирующих Карлу дам была и впрямь недурна собой, и в другое время, при иных обстоятельствах он не преминул бы верно истолковать лукавую улыбку и особый блеск в глазах собеседницы, но сейчас это было уже неважно. Все, что произошло, завершалось теперь, здесь и сейчас, а то, что сейчас начиналось, вернее, должно было начаться, еще не существовало.

Карл шел, улыбался и сдержанно кланялся знакомым, неторопливо, но невнимательно рассматривал покои дворца и гостей княжеской четы, а за ним, как тень, не отставая далеко, однако и не приближаясь, следовали рука об руку лейтенанты княжеской дружины Август и Марк. Трудно сказать, были ли оправданны их опасения и могло ли хоть что-нибудь угрожать Карлу здесь, на балу у князя Семиона, но таково было их решение, и Карл не считал правильным оспаривать его без серьезной на то причины. Так они и гуляли по замку, отдельно друг от друга и все-таки вместе. А вокруг творилось что-то невообразимое. В зале для танцев Карл мельком увидел кондотьера Нериса: Гектор вышагивал в медленной торжественной паване, предложив руку высокой изящной девушке, напомнившей Карлу Стефанию. В лоджиях, выходивших высокими узкими окнами на залив, залитый мертвым серебром луны, с интересом рассматривал картины Лев Скоморох, а около него стояла неземной красоты женщина, при виде которой у Карла непроизвольно сбоило сердце.

«София? – подумал он отрешенно. – Пожалуй, да, но настоящая София была, кажется, выше».

Чем ближе к закату склонялась торжествующая луна, чем меньше времени оставалось до рассвета, тем больше возникало среди живых людей пришельцев из его собственного прошлого, тем чаще встречал он людей, похожих то на мэтра Горностая, то на Карлу, то на Галину Нерис. Воздух ощутимо дрожал, пронизанный неизвестно откуда приходящими волнами тонких вибраций. Свет становился вещественным, стремительно обретая текстуру, вкус и запах, а воздух, напротив, терял материальность, становясь все более и более эфемерным, настолько никаким, что было уже трудно дышать. А в ушах гремел шторм времени, и Убивец «стонал» от тоски настолько «громко», что Карл слышал его, даже не положив руку на эфес.

Приближался час двенадцатого броска, и душа Карла чувствовала смятение самой Хозяйки Судьбы, вдруг оказавшейся на распутье. Все возможности были открыты, и ветер вероятностей свободно гулял по пустым пространствам не воплощенного еще будущего. Теперь, сейчас могло произойти все, что угодно, и все, буквально все находилось в шатком равновесии замершего над бездной бездумного гуляки, чей одурманенный вином мозг не ведает ни добра, ни зла, как не ощущает он и пропасти, открывшейся под ногами.

«Скоро!» – кивнул Карлу, проходя мимо, император.

«Держитесь, Карл!» – ободряюще улыбнулся из кресла, где он со вкусом раскуривал трубку, маршал Гавриель.

«У каждой битвы, граф, – хмуро напомнил Гектор Нерис, – есть вечер после битвы».

Он многозначительно усмехнулся и снова ушел танцевать.

Карл заглянул в один из боковых залов и увидел группу Филологов – мужчин и женщин в лиловых одеяниях, – собравшихся вокруг своего Великого Мастера. Даниил был очень стар, худ и даже изможден, но стоял прямо и смотрел на мир широко открытыми глазами.

«Я тебя ненавижу, Карл», – сказали пустые равнодушные глаза Филолога Даниила.

Откуда такая страсть? – удивленно поднял бровь Карл.

«Какая разница?» – Узкие губы старика, похожего на оживший труп, сжались еще больше.

«Продолжайте ненавидеть», – пожал плечами Карл и пошел своей дорогой, оставляя за спиной еще одну тайну Сдома, на которую у него уже просто не было времени. Но встреча оказалась не случайной, а символической, потому что в зале, где были выставлены доспехи славных предков князя Семиона, в глаза Карла ударило все разнообразие оттенков красного. Здесь как на парад выстроились колдуны и колдуньи Великого Дома Кузнецов.

Игнатий стоял к нему спиной, о чем-то беседуя с немолодой дамой в розовом, расшитом червонным золотом платье. Однако не успел Карл сделать и пары шагов в его сторону, как Великий Мастер обернулся и сделал короткий жест рукой, вероятно, означавший, что он хочет остаться один. Во всяком случае, Кузнецы поняли его именно так и неслышно отступили в глубину зала, а Игнатий медленно пошел навстречу Карлу. Лицо его было совершенно спокойно, и держался он непривычно уверенно, горделиво, то есть так, как и должен был с самого начала держаться Великий Мастер клана Кузнецов. Карл посмотрел на него с новым интересом и встретил ответный взгляд холодных проницательных глаз. Впрочем, удивляться здесь было нечему. Все было правильно.

Карл подошел, сдержанно поклонился и несколько секунд просто смотрел в эти прозрачные и опасные, как ледяная вода горных озер, глаза.

– Спасибо, Игнатий, – сказал он, не отводя глаз. – Вы были очень убедительны.

– Я рад, что вы все поняли правильно, – спокойно ответил Великий Мастер.

«Так, может быть?..» – спросил Карл глазами.

«Еще не время, – ответили глаза старика. – Извините».

– Вот, возьмите. – Игнатий протянул Карлу кусок пергамента, сложенный в несколько раз. – Думаю, вам это пригодится, Карл.

Теперь он обращался к Карлу на «вы».

– Только почерк у меня отвратительный, но, как вы понимаете, я не хотел множить посвященных. – Старик усмехнулся и пожал плечами.

– Можно взглянуть? – спросил Карл, принимая пергамент.

– Разумеется, – кивнул Игнатий. – Если у вас, конечно, есть время.

Его глаза все время настойчиво вопрошали, но Карл не отвечал. Он знал, еще нет.

– Думаю, что есть. – Он начал разворачивать пергамент.

– Вы знаете кто? – все-таки спросил Игнатий.

– Да.

– Но мне не скажете?

– А зачем вам, Игнатий? К сожалению, это моя Судьба.

– Судьба, – как эхо отозвался старик и кивнул, соглашаясь.

Карл развернул лист. На нем красными чернилами, неровным, местами почти неразборчивым почерком были воспроизведены два отрывка. Первый начинался словами: «Зряще в луностой сие чудо, темно и страшно…» Карл узнал слог и стиль того, чьи слова кропотливо переписал для него, Карла, Великий Мастер клана Кузнецов, узнал и удивился, потому что этого текста никогда не читал, а ведь он полагал, что читал все.

«Или все-таки не все? – спросил он себя, перечитывая рассказ. – Выходит, сохранилось и еще кое-что».

Второй текст представлял собой отрывок из делового письма. Кто и кому писал, указано не было, но очень может быть, что это было донесение посла или шпиона. Оно было написано совсем другим слогом и, по всей видимости, совсем недавно.

«А еще, – писал неизвестный неизвестному, – доносят очевидцы, что слухи о беде, случившейся в Новом Городе, правдивы, ибо…»

– Спасибо, – сказал Карл, убирая пергамент в карман. Узор сложился, и головоломка, одна из многих, но, может быть, самая важная для него лично, получила решение. Подарок Игнатия дополнил до целого и то, что нашел Карл во Тьме, и то, что подсказало ему его художественное чувство, и то, наконец, до чего он смог додуматься сам.

Он снова посмотрел в глаза Игнатия, и вдруг еще не знание, потому что пока Карл даже не догадывался, о чем говорит, но тень чего-то, что было погребено глубоко в его все еще не свободной памяти, всплыла в душе Карла, и он спросил, с удивлением вслушиваясь в свои собственные слова:

– А какое оно, высокое небо?

В глазах старика возникло неподдельное удивление, быстро сменившееся искренним уважением.

– Не знаю, – с сожалением в голосе ответил Игнатий. – Не привелось.

Он помолчал, продолжая смотреть прямо в глаза Карла, а потом добавил:

– Но я еще надеюсь узнать.

И в этот момент Карл понял – пора!

– Прощайте, Игнатий, – сказал он, сдержанно поклонившись старику.

– Храни вас Судьба, Карл, – сухо, но искренне пожелал Игнатий.

Карл кивнул, соглашаясь с тем, что это самое подходящее в данный момент пожелание, и пошел прочь.

5

Оказалось, что ему даже не нужно было пользоваться осведомленностью Августа или Марка. Его вел меч. В чем тут было дело, Карл еще не знал, но верил, что и эта загадка вскоре разрешится, а своему мечу он привык доверять. Убивец был верным и непростым оружием. Он был другом.

В коротком, тонувшем в полумгле переходе между двумя галереями Карл безошибочно определил ложную панель в глухой по виду стене и, слегка нажав на ее край, открыл дверь во внутренние покои дворца. Никто – даже его лейтенанты – не заметил, как Карл вошел в потайную дверь и тихо притворил ее за собой. Здесь, за стеной, было почти темно, но он хорошо видел винтовую лестницу, уходившую вверх в еще более плотную мглу. Было тихо, но слух Карла уловил далекие шаги женских ног над головой. Кто-то шел по верхнему коридору, но, увы, время было на исходе и ждать, пока непрошеный свидетель пройдет мимо, Карл не мог.

Бесшумно, как он умел это делать даже будучи обут в подкованные сапоги, и стремительно Карл поднялся по лестнице и оказался в крохотной комнатке, за закрытой дверью которой и проходил, судя по всему, тот коридор, куда ему следовало проникнуть. Дождавшись, пока женщина пройдет мимо, Карл рывком распахнул дверь и, оказавшись в коридоре, едва освещенном несколькими далеко отстоящими одна от другой лампами, шагнул ей вслед и, не дав обернуться, ударил кулаком по голове. Поймав разом обмякшее тело служанки, он втащил ее в только что покинутую каморку и аккуратно уложил у стены. Она была жива, разумеется. Карл лишь оглушил женщину, и это должно было вывести ее из игры на час-полтора, а тогда уже будет неважно, что она скажет или сделает.

Стражнику, стоявшему у дверей в княжеские покои, повезло меньше. Карл, как призрак, неожиданно появившийся прямо перед ним, ударил солдата в открытое горло, и крик, который оно могло издать, умер вместе с его хозяином. Упасть мертвецу Карл не позволил, лишь тихо звякнули какие-то железки в амуниции покойного дружинника, но они позвякивали и при его жизни, так что никого это не должно было насторожить. Прислушавшись, Карл не обнаружил вокруг никого чужого, лишь одна живая душа находилась сейчас за плотно закрытой дверью, и именно на встречу с ней спешил Карл.

6

Судя по всему, это был приватный будуар княгини. Клавдия сидела в изящном полукресле спиной к двери и вошедшего Карла не заметила. И дело было, по-видимому, не только в том, что дверь не скрипнула и Карл бесшумно, как охотящийся кот, ступил на толстый мерванский ковер, – просто княгиня была предельно сосредоточена на чем-то, что она держала в своей поднятой в воздух руке. Возможно, это было даже нечто большее, чем простая сосредоточенность. Где именно гуляла теперь отпущенная на свободу душа Клавдии, Карл не знал, но, войдя в комнату и охватив ее целиком одним взглядом, он увидел женщину, сидящую в кресле, круглый низкий стол резного черного дерева перед ней, семь черных свечей, горящих в серебряном шандале, и поднятую вверх руку, сжимающую… Что скрывалось в кулаке этой женщины, он знал и моментально понял, что успел – если успел – в самое последнее мгновение.

Рука Клавдии уже поднялась, занесенная для двенадцатого броска, и ее желание неслось теперь навстречу безоружной Судьбе, как брошенное сильной и умелой рукой копье, а время, неспособное противостоять своей природе, неслось вперед, и последнее мгновение стремительно исчезало в необъятности вечности.

Случилось ли это на самом деле или нет, но уже в прыжке, – а сколько может длиться такой полет? – Карл услышал, как торжественно и гордо «запел» в его ножнах Убивец и как откликнулся и повел вторым голосом странную и прекрасную, но, очевидно, не человеческую мелодию кто-то другой, кого Карл слышал, но видеть не мог, потому что его скрывала спина Клавдии. Гудел ветер времени, содрогалась от неизбежного Хозяйка Судьба, вели свой сложный – с перекличками – речитатив меч и его брат, и бесконечно долго летел к цели и никак не мог ее достичь Карл. Казалось, он завис в своем отчаянном прыжке, застрял в сгустившемся воздухе последнего броска и полет этот уже никогда не завершится. Но Карл все-таки успел. Его рука легла на руку Клавдии даже раньше, чем ноги коснулись пола, легла, и сильные пальцы Карла обняли, охватили ее нежные пальцы, сжатые в кулак.

Успел?!

Но неожиданно пальцы женщины обрели силу, которую дарит одно отчаяние, и разжали не успевшую отвердеть хватку его пальцев, и Карл – с ужасом и восхищением – увидел, как вылетают выпущенные навстречу Судьбе и летят, медленно вращаясь, шесть бесценных первых камней. Кости Судьбы взлетели в воздух, наполнив его дивным многоцветным сиянием, грозно зазвенела сталь Убивца и откликнувшегося на его «стон» парного ему Левого, Синистры, лежавшего с края стола, протяжно застонала женщина, и мир дрогнул. Это Судьба меняла свои пути.

И снова, как случалось уже с Карлом прежде, остановилось время, но на этот раз оно еще и раскрылось перед ним сразу во всех направлениях. Перед глазами Карла одновременно предстали картины прошлого, настоящего и будущего. Но если прошлое все еще тонуло в туманах забвения, а будущее было покрыто дымкой неопределенности, то в настоящем он все видел с той степенью отчетливости, с какой видит художник застывшую перед ним модель.

Карл видел. Он видел, как раздраженно осведомляется у мажордома князь Семион, куда изволила удалиться княгиня; и гостей бала, возбужденных задержкой пира; и Марта, одиноко стоящего в тени Холодного бастиона… Все они были сейчас перед его внутренним взором: Август, ищущий Карла во внутренних покоях дворца, и Марк, простукивающий стенные панели в темном переходе между двумя галереями; две женщины, выводящие оседланных лошадей из конюшни на маленькой ферме на Долгом мысу, и другая женщина, спящая, свернувшись калачиком, у костра на лесной поляне; и идущий к роще близ развилки старик Фальх, и меряющий шагами настил кормового возвышения капитан Нестор Григ – его когг, оказывается, назывался «Коршун»; и коротающий ночь за книгой Людо Табачник, и десятки, сотни других людей, хорошо знакомых Карлу и знакомых смутно, и не знакомых вовсе, спящих или бодрствующих, здесь в Сдоме или в иных городах и землях, в том числе и таких, где теперь было уже утро, и таких, где солнце нового дня перевалило за полдень.

Кости упали на стол и покатились, подпрыгивая и переворачиваясь, по инкрустированной ониксом столешнице. Секунда, краткий миг, вместивший в себя Великое Изменение, касающееся так или иначе всех без исключения мыслящих существ, но в особенности тех двоих, кто дерзнул метнуть шесть игральных костей в лицо Хозяйке Судьбе, – и все кончилось. Кости остановились, и Карл мог, не глядя, хотя он конечно же посмотрел, сказать, какой выпал результат. Шесть шестерок.

Шесть одинаковых символов, шесть букв древнего алфавита на шести разноцветных гранях. Бросок засчитан, и Судьба приняла то, что навязала ей воля людей, но какова будет участь этих дерзких существ, каков последний приговор, чему суждено случиться, не ведал пока никто. Волею обстоятельств двенадцатый бросок был совершен не одним человеком, а двумя. Две воли, два желания обрели плоть и суть в этом броске, засвидетельствованном Серебряным Полнолунием. Что теперь должно было случиться, что могло случиться, Карл не знал. Ему не было известно, каково устремившееся в бесконечность желание Клавдии. Он не знал даже, какое желание послал вдогонку желанию княгини он сам. В тот момент, когда это происходило, он не думал, кажется, ни о чем. Но Карл знал: так не бывает. Что-то, чего мы страстно желаем, пусть даже и не осознавая этого, всегда есть в нашей душе – значит, было и у него, когда он сжимал пальцами руку бросающей Кости Судьбы. Но и это не все. Два желания – не одно, и следовательно…

Он не додумал эту стремительную мысль. Женщина вскрикнула и, с неожиданной силой вырвав у него свою руку, отскочила в сторону, успев, однако, очень ловко прихватить со стола оставшийся лежать на месте кинжал.

– Ты! – выдохнула она, глядя на Карла расширившимися от ужаса и ненависти глазами.

– И ты, – кивнул Карл, вглядываясь в ее дивной красоты лицо. Впрочем, рисунок ее нынешних черт был ему сейчас безразличен, Карл видел ее такой, какой сохранила ее облик его память.

– Как ты?.. – Она не закончила вопрос, сбитое дыхание мешало ей говорить, но Карл ее понял.

– Догадался, – грустно усмехнулся он. – Слишком много совпадений, Новое Серебро, и… Ты оставила много следов, София.

– Что?! – Вот этого она не ожидала. Совсем.

– Неужели ты думала, что я тебя не узнаю? – «удивился» Карл, предпочитавший хранить свои секреты при себе. – Я же тебя рисовал, и, потом, я с тобой спал.

– Ты меня не рисовал! – возразила женщина, проигнорировавшая упоминание о близости как само собой разумеющееся. – Ты не успел!

– Верно, – согласился Карл. – Софию я нарисовать не успел, но Галину-то я рисовал.

При упоминании этого имени Галина Нерис начала стремительно бледнеть.

– Но… – Большего она сказать не смогла.

«Любопытно, – устало подумал Карл, – на Софию ты так не реагировала».

– Я тебя тогда не узнал, – объяснил он спокойно. – София была слишком другой, а вот Клавдия даже чем-то похожа.

Если это и не было правдой, то, во всяком случае, на правду походило.

– Что ты намерен делать теперь? – Она смогла взять себя в руки, хотя бледность не покинула ее лицо.

– Ничего, – улыбнулся Карл. – Ты боишься, что я тебя убью?

Умри она теперь – и шаткое равновесие, установившееся, когда начали воплощаться в реальность изменения, вызванные их желаниями, будет нарушено. Это еще не катастрофа, хотя и чревато многими бедствиями, но, если ее убьет он или она убьет его, и в особенности сейчас, когда здание нового мира только выстраивается, действительно произойдет катастрофа. Однако, судя по всему, Галина этого не знала, и Карл решил, что он будет последним, кто откроет ей глаза на это обстоятельство. Хищник, который знает, что охота на него запрещена, опасен вдвойне.

– Неужели, нет? – Глаза Галины были прикованы к эфесу его меча, который все еще оставался в ножнах. Левый в ее руке ощутимо дрожал.

– Как знать, – снова усмехнулся Карл, видя краем глаза, как беззвучно открывается за спиной Галины дверь в коридор.

«Нет! – сказал он глазами Марку, появившемуся в комнате. – Не убивать!»

– Что? – встрепенулась женщина, уловившая что-то во взгляде Карла. – Что…

Марк понял его правильно: тяжелый кулак лейтенанта обрушился на темя Галины, и, не закончив своего вопроса, она беззвучно рухнула на толстый ковер.

– Все в порядке? – озабоченно спросил Марк.

– Почти, – кивнул Карл, собирая со стола кости и пряча их в поясном кошеле. – Найдите, пожалуйста, Августа. Недавно он был около спальни князя. И нам надо уходить отсюда.

Карл бросил взгляд на лежащую без сознания женщину и закончил:

– И побыстрее.

– Я мигом, – пообещал Марк и, не мешкая, снова скрылся за дверью.

«Чего же я хотел?» – в который раз спросил себя Карл, но ответа не было.

Он грустно вздохнул, но делать было нечего, еще не все сегодняшние дела были завершены. Он подобрал выпавшего из руки Галины Синистру и засунул его за ремень под полой камзола. Убивец одобрительно буркнул что-то неразборчивое, и нечто вроде благодарности добавил от себя кинжал. Ну что ж, их можно было понять, парные клинки связаны чем-то большим, чем клеймом мастера или сходством отделки.

Мастер войны

А.А. – моему любимому переводчику и соавтору

Я Карл Ругер. Моя жизнь – дорога. Дорога, у которой нет начала и не будет конца. Я не знаю, как оказался в этом мире, но, вероятно, у этого события, как и у любого другого, есть причины и обстоятельства. Ни первые, ни вторые мне неизвестны, но и это, скорее всего, не просто так. А дорога… Что ж, дорога хороша уже тем, что не утомляет мой разум и мои чувства однообразием. Я иду – и, как знать, не откроет ли мое будущее тайну моего прошлого? Но одно я знаю наверняка. Никто – ни боги, ни люди – не способны положить предел моему пути. Лишь одна Хозяйка Судьба, великая и непостижимая властительница всего сущего, внятно говорящая со мной языком моего собственного сердца, лишь она одна вправе и в силе сказать мне однажды: остановись! Вот это и будет конец моей дороги. Но я чувствую, что мгновение это наступит нескоро, и, значит, мой путь устремлен в бесконечность.

Я, Карл Ругер, Боец…

Пролог

Погода стаяла холодная, но ясная: прозрачный воздух, солнечный свет и облачка пара, слетающие с губ людей.

– Что скажете, маршал?

На крепостной стене их было двое: высокий статный мужчина в малиновом, богато украшенном золотым шитьем камзоле, похожий, – если бы не меч на боку да кавалерийские сапоги с длинными стоячими голенищами, – на царедворца или знатного аристократа, так много было на нем драгоценностей и пышных серебристо-снежных капойских кружев; и второй – приземистый, широкий в плечах, одетый едва ли не как простой солдат. Именно он и задал вопрос:

– Что скажете, маршал?

– Хорошее место, Лев, – одобрительно кивнул первый мужчина. Он был молод, хотя давно уже не юн, и красив той особой мужской красотой, которая заставляет сладко сжиматься даже самые холодные женские сердца. – Спасибо! Отличный обзор! Чувствую себя, как в ложе императорского театра.

– Рад, что вам понравилось, Гавриель! Обзор отсюда и в самом деле хороший. Да и спектакль вроде бы удался.

Под стеной крепости Лидер делал плавный разворот, меняя направление течения с севера на запад. А на низком левом берегу, в узком дефиле, образованном грядой холмов и рекой, армия герцога Ширны заступила дорогу ополчению городов Севера.

– Не скажете, Лев, каков ваш диагноз? – спросил после некоторой паузы маршал Гавриель Меч.

– Больному осталось недолго мучиться, – усмехнулся в ответ собеседник. Этот невысокий коренастый мужчина, маршал Лев Скоморох, имел репутацию превосходного тактика, и его слово обычно дорого стоило.

– Полагаете, горожане похоронят герцога?

– Нет, не думаю, – покачал головой Лев Скоморох. – Боюсь, что победа достанется этому ублюдку Якову Ширне. Сами понимаете, мне не за что любить этого говнюка, но от правды не скроешься: победа, увы, останется за ним.

– Вот как? – нахмурился Гавриель Меч. – Похоже, вы, мой друг, знаете нечто, что неизвестно мне. На что я должен смотреть?

– Ваш ход, Гавриель! – снова усмехнулся Скоморох, доставая из внутреннего кармана плаща трубку и кисет.

– Все дело в опорном полку, не так ли?

– Давно знаете?

– Нет, только что увидел, – Гавриель бросил взгляд на руки Льва, неспешно набивающие трубку, и снова посмотрел туда, где две армии готовы были отыграть последний акт драмы, стремительно превращающейся в трагедию. – Весьма грамотное перестроение, мой друг, весьма грамотное! Я думаю, этот парень успел сделать что-то полезное буквально в последний момент.

– Все обстоит куда интереснее, Гавриель! – Лев Скоморох продолжал снаряжать трубку, что не мешало ему, однако, то и дело бросать короткие взгляды на происходящее в заречье действо. – Просто подумайте, Гавриель! Ответ очевиден!

– Этот парень с самого начала не собирался удерживать центр! – кивнул маршал Меч спустя пару мгновений. – Я прав?

– В точку! – кивнул маршал Скоморох. – Так все и обстоит.

– Но это не может быть приказом герцога, Якову до такого не додуматься.

– Полагаю, вы правы, Гавриель, – согласился с собеседником маршал Лев Скоморох. – Скорее всего, это частная инициатива командира опорного полка.

– Как его зовут? – поинтересовался маршал Меч, явно заинтригованный поворотом разговора.

– Карл.

– Карл и все?

– Все, что мне удалось узнать. Новое лицо. Ходят слухи, что он откуда-то из приморья, но говорит и ведет себя, как загорец, а думает быстро и точно. И я бы сказал, смертоносно.

– Хотите переманить к себе?

– Не уверен, что он согласится. Вот разве что, если его пригласит император…

– Хотите, чтобы я рассказал о нем Евгению? – прямо спросил Гавриель Меч.

– Рассказать мало.

– Мне потребуются серьезные аргументы.

– Давайте, досмотрим представление, Гавриель, – предложил Лев Скоморох. – Думаю, в тот момент, когда он убьет ополчение, а он их разгромит, несмотря на численное превосходство горожан, вы и сами захотите за него похлопотать.

– Не так уж он и хорош, если вы можете предсказать ход его действий, – высказал легкий скепсис маршал Меч.

– Да, нет! – покачал головой собеседник. – В том-то и дело, что не могу. Если бы мог, не торчал бы сейчас с вами на куртине, мой друг, а сидел бы в кабаке и пил вино. Еще можно было бы взять шлюху, – мечтательно добавил Лев Скоморох после достаточно долгой паузы. – Знаете, маршал, такую… – коротким движением руки с зажатой в ней трубкой он нарисовал в воздухе контур своей мечты и дернул верхней губой, то ли засмеялся, то ли наоборот. – Много чего можно было бы… но мне хочется увидеть, как именно он это сделает!

– Интригующий сюжет, – согласился Гавриель Меч. – Пожалуй, я тоже посмотрю.

– Эй, там! Кто-нибудь! – обернулся он к застывшим в почтительном отдалении офицерам штаба. – Зрительную трубу и вина нам с маршалом!

– Приказать принести еще одну трубу для вас? – посмотрел Гавриель Меч на своего старого друга.

– Благодарю вас, Гавриель, но не надо! – чуть улыбнулся Лев Скоморох. – Все свое ношу с собой.

И он достал из-под плаща кожаный тубус, висевший, по-видимому, на его широком поясе…

Глава первая

Бегство

1

Солнце еще не взошло, но восточный горизонт уже горел в пламени восхода, когда маленькая лодочка ткнулась носом в песок и они сошли на берег. Задерживаться им было не с руки, да и незачем, и Карл, сопровождаемый лейтенантами Августом и Марком, солдатом Казимиром и аптекарем Мартом, двинулся через поросшие жестким кустарником дюны. Всего метрах в ста от линии прибоя начинался редкий сосновый лесок, пройдя через который они вскоре вышли на Чумной тракт. Дорога в этот ранний час была пустынна, и, никого на ней не встретив, крошечный отряд Карла довольно быстро добрался до рощи, в глубине которой было назначено место встречи. Однако, войдя под деревья, Карл неожиданно подумал, что сны и грезы – это все-таки всего лишь сны и грезы. Действительность умеет быть жестокой, и отрезвление после пробуждения от сладких снов способно жестоко разочаровать того, кто поверил своим видениям. Могло случиться и так, что никто не спит в ожидании Карла, свернувшись калачиком на земле около костра. И, подумав об этом, Карл понял, что, случись такое на самом деле, многое потеряло бы смысл. Это было бы очень плохо для него, Карла, и для нее тоже, и тогда, возможно, и даже наверняка, он не поедет ни в какую Флору, а пойдет ее искать, даже если на кону будет стоять участь всего мира.

Слабость тела порождает слабость духа, – грустно подумал он, вспомнив один из афоризмов, на которые были так щедры его университетские профессора, и, сделав над собой усилие, запрятал тревогу так глубоко, как только мог.

Неслучившегося не существует, напомнил он себе, тяжело шагая между деревьями.

2

Заемная сила уходила. Карл чувствовал, что он уже почти исчерпал свое время, тем больше заботы нового дня тяготили его, и поэтому следовало спешить. Почему-то ему казалось, что пока все его люди не поднимутся на борт «Коршуна», дело еще не сделано. Вероятно, он был прав, и так все и обстояло на самом деле, но держать себя на ногах становилось все труднее.

Поляна открылась вдруг. Деревья расступились, и Карл увидел стреноженных лошадей и большой костер, вокруг которого сидели с десяток солдат, еще недавно бывших княжескими дружинниками. А неподалеку от них горел другой костер, около которого Карл увидел старого книжника Ивана Фальха, задумчиво глядящего в огонь, двух женщин, сидевших тесно прижавшись друг к другу под одним на двоих меховым плащом, и еще одну женщину, мысли о которой причиняли ему почти физическое страдание с тех пор, как он подумал мимолетно о том, что ее может здесь не оказаться.

При их появлении солдаты вскочили, встал и старик Фальх, а женщины повернули головы и смотрели теперь на Карла. В их глазах были невысказанные – во всяком случае, пока – вопросы, но вопросы у всех были разные, и спросить каждая из них хотела о своем. Вот только ответить им так подробно, как им того хотелось бы, он сейчас не мог. Однако и не сказать ничего было бы неправильно, поэтому, предоставив своим лейтенантам разбираться с их солдатами, Карл медленно подошел к костру. Почувствовавший что-то Фальх вежливо отошел в сторону, чтобы не мешать, и Карл остался один на один с женщинами.

Он поклонился Виктории, отдельно поклонился Анне, а затем повернулся к бледной, как полотно, Деборе – или это рассветные сумерки выбелили ее лицо? – и посмотрел в ее глаза. Они были серыми теперь, и Карл не хотел, чтобы они снова поменяли цвет.

Пусть будут серыми! – попросил он ее. – Пожалуйста!

– Сударыня, – сказал он вслух, – я рад, что вы здесь.

Большего он пока сказать не мог, но ему показалось, что главное она поняла правильно.

Он поклонился Деборе и повернулся к Виктории.

– Все кончено, – ответил он на ее вопрос.

– Но?.. – спросила Виктория, оставляя Анну и вставая с земли.

– Но не совсем так, как предполагалось.

Она, несомненно, что-то «видела» и наверняка почувствовала момент, когда Судьба меняла свои планы, но об этом они успеют – если, конечно, богам будет угодно – поговорить после.

– А теперь нам надо спешить, – сказал Карл. – Боюсь, кое-кому в Сдоме наш поспешный отъезд может не понравиться.

И сразу же, как будто его тихие слова послужили приказом – а они им, в сущности, и были, – вокруг вскипела знакомая любому солдату деловитая суета сворачивающегося бивуака. Раздались короткие приказы Августа и Марка, заспешили, оседлывая лошадей и гася огонь в кострах, солдаты, засобирались в дорогу женщины, а Карл, который сейчас очень хотел просто присесть, стоял, не решаясь опуститься на землю, с которой он мог уже не встать, и смотрел на Дебору, умело и споро оседлывающую серого коня. Карлу потребовалось время, чтобы понять, что коня она оседлывает для него, и его обдало мгновенной волной благодарности, смешанной с неловкостью и даже стыдом, каких он не испытывал с далеких дней юности, но сам он оседлать коня, пожалуй, уже не мог. Вернее, смог бы, наверное, но тогда, вполне возможно, ему не хватило бы сил на дорогу до бухты Пята.

Погас огонь в кострах, залитый водой и присыпанный землей, над кострищами поднялся едкий сизый дым, и, как ни мало прошло времени – а Карлу показалось, что совсем мало, – лошади оказались оседланы, вещи сложены и навьючены на лошадей, и люди, его, Карла, люди уже сидели в седлах, ожидая одного его, все еще стоящего рядом с темными пятнами кострищ. Карл очнулся от забытья, в которое впал незаметно для самого себя, и, стараясь не обращать внимания на вопрошающие взгляды солдат, поднялся в седло. Возможно, это вышло у него не так легко, как ему хотелось бы и как он привык делать, но Карл надеялся, что этого никто не заметил. А у него еще хватило сил и на то, чтобы помочь Деборе, которая отдала свою лошадь Марту, подняться и сесть на коня перед ним, оказавшись как бы в его объятиях, между рук, держащих повод.

3

– Карл, – спросила Дебора, когда они наконец тронулись в путь, – почему ты?..

– Молчите, ваша светлость, – попросил Карл. – Все, что вы скажете теперь, будет неправильно.

– Как ты меня назвал? – Дебора обернулась к Карлу и посмотрела ему в глаза.

– А как надо? – вопросом на вопрос ответил Карл, любуясь ее серыми глазами. – Господница? Или господарка? Я плохо разбираюсь в ваших титулах, миледи.

– Называй княжной, – обреченно вздохнула она. – Это будет правильно. Но как ты узнал?

– Это трудно объяснить. – Карл смотрел в ее глаза и думал о странностях Судьбы. Ее судьбы, его судьбы. – Твою мать звали Верой?

– Да. – Ее глаза требовали ответа, но что он мог ей сказать? Как объяснить?

– Когда-то, – сказал он устало, – много лет назад, твоя прабабка Карла предложила мне жениться на Вере. Тогда ей было три года.

– Ты?! – В голосе Деборы одновременно зазвучали ужас, потрясение, жалость. Да, пожалуй, жалость тоже.

– Ты помнишь, я спросил тебя про императора Яра? – Карл отвел взгляд и смотрел сейчас на море, залитое отсветами рассветного зарева. – А ведь я помню его живым, Дебора.

– Ты – Долгоидущий. – Она, конечно, все поняла.

– Такова моя судьба. – И это было правдой, но не всей правдой, как видел ее теперь Карл.

– Ты когда-нибудь видела портрет Карлы? – спросил он после затянувшегося молчания.

– Нет. – Теперь она на него не смотрела, обернувшись к Карлу спиной.

– Та девушка… – сказал Карл в спину Деборе, – та девушка, которую я нарисовал вместо тебя, это Карла Чу. Вы с ней не похожи, но кровь Карлы живет в тебе, Дебора, и я ее увидел, хотя тогда и не понял, что вижу на самом деле.

– А чья еще кровь живет во мне? – Голос Деборы был едва слышен.

– Возможно, что и моя. – Он обязан был это сказать.

– Ты не знаешь? – Она снова повернулась к нему.

– Карла полагала это неважным, – объяснил он.

– Значит… – медленно спросила Дебора, не отводя своего взгляда от его усталых глаз, – значит, возможно, что ты мой прадедушка?

– Возможно. – Этот разговор был ему неприятен, но делать нечего – то, что должно быть сказано, будет сказано.

– Карла была права! – неожиданно твердо сказала Дебора.

– Я так не думал тогда, – сказал он.

– А теперь? – Ее потемневшие, как небо перед грозой, глаза требовали ответа.

– Теперь? – Карл вдруг почувствовал огромную тяжесть лет, которая легла ему на плечи, и едва не застонал от непомерности этого груза. – Теперь я думаю, что был прав, когда не женился на Вере.

Он увидел отчаяние в ее глазах и еще что-то, о чем он мог только догадываться, и закончил свою мысль:

– Если бы я на ней женился, у меня не было бы тебя.

Отчаяние сменилось смятением, а потом то, что Карл уловил в ее взгляде, воплотилось наконец в ясно читаемое чувство. Это было горе, тяжелое, неизбывное горе, которое Дебора несла в своей душе и которое теперь вырвалось наружу. И Карл понял, что тянуть больше нельзя. Он должен был сделать то, что должен, и сказать ей то, что обязан был сказать.

– Дебора, – мягко сказал Карл, – тот, кто первым заговорил об Отягощенных злом, сам нес в себе страшное зло. Зло невежества и ненависти. Адат такой, какой он есть, он может быть добрым и ласковым, а может стать убийцей. Но это всего лишь слова. У моего меча, Дебора, есть имя. Его зовут Убивец.

Женщина вскинула на него потупленный было взгляд. Она еще не понимала.

– Положи на него руку, – предложил Карл.

Дебора недоверчиво посмотрела на него, но все-таки положила руку на рукоять меча.

– Да, – потрясенно сказала она через секунду. – Все так и есть.

– Убийца не он, – объяснил Карл, – а я, если я убийца. В противном случае он – благородное оружие, которое убивает, лишь защищая своего человека.

– И только? – В ее голосе звучало сомнение, но Карл видел: она начинает понимать.

– Нет, конечно, – через силу усмехнулся он. – Еще меч убивает тех, кто по тем или иным причинам действительно достоин смерти. Но ты ведь поняла, о чем я говорю?

– Да, – не очень уверенно сказала Дебора. – Может быть.

– Отпусти его, – предложил Карл. – Он часть тебя, но он, как и мой меч, сам по себе.

– Отпустить?!

– Ты не сойдешь с ума, – успокоил ее Карл. – Теперь – нет. Просто ты должна понять и принять, что есть ты и есть он, часть тебя, но не только. Он так же реален, как ты и я.

– Понять? – Она почти шептала. – Карл, ты не понимаешь. Это ужас. Ты знаешь, что такое ужас? Он сводил меня с ума, и он убьет меня. Это решено. Извини.

Последнее слово она произнесла так тихо, что другой человек его, возможно, и не услышал бы.

– Не извиню, – покачал головой Карл. – Ты ошибаешься, Дебора. Он не причинит тебе зла.

Он помолчал, с жалостью глядя на полную отчаяния и страха Дебору.

– Твою жизнь чуть не загубили люди, – сказал он наконец, – при чем же здесь адат? Кто это был? – спросил через секунду Карл. – Твой отец?

– Нет, – покачала она головой. – Мой брат.

– Он еще жив? – Вопрос был не праздный.

– Жив, – кивнула она.

– Я его убью. – Карл не обещал, он просто сообщил ей о том, что случится.

– Карл!

– Тогда его убьешь ты, – согласился он. – Но это сейчас неважно. Выпусти адата, Дебора. Ты должна это сделать сама. Ты его человек!

Дебора снова отвернулась, и Карл не видел сейчас ее лица. Зато он ощущал ее напряжение, ее отчаяние.

«Пожалуйста, – попросил он ее мысленно. – Ты должна!»

Он положил руку на ее напряженное плечо, пытаясь помочь, поддержать, и в этот момент где-то справа мелькнула быстрая тень, и, оглянувшись, Карл увидел, как бежит полем огромный зверь. Адат стелился над землей, совершая огромные грациозные прыжки. Он был похож на призрак, но это был не призрак. Древний ужас во плоти бежал в отдалении, не приближаясь к дороге, чтобы не напугать лошадей. И людей тоже.

– Ну, вот и все, – сказал Карл устало. – Теперь все будет хорошо.

– Ты знал с самого начала? – спросила она напряженным голосом, все так же повернувшись к нему спиной.

– Нет, конечно. – Карл не мог сейчас рассказать ей все: и время не пришло, и силы его были на исходе. – Догадывался о чем-то, что-то предполагал, чувствовал, но не знал. Поверь. Такие, как ты, давно не посещали этот мир. О вас стали забывать… вернее, забыли.

– Ты расскажешь мне? – спросила Дебора и повернулась к нему лицом.

– Обязательно, – пообещал Карл. – Но не сейчас… Сейчас я уже еле сижу в седле, – ответил он на невысказанный вопрос.

– Что?! – встрепенулась она. – Ты…

– Нет я не ранен, – успокоил ее Карл. – Просто этой ночью я потратил слишком много сил. Своих и чужих. За это надо платить.

– А что случилось этой ночью? – В ее глазах светилась тревога, тревога за него.

– Я все тебе расскажу, – снова пообещал Карл. – У нас еще будет время – ведь ты останешься со мной?

– Я здесь. – Она неожиданно улыбнулась. – Даже если ты и в самом деле мой дедушка.

– Прадедушка, – поправил ее Карл и тоже улыбнулся. – Неделю или две я таким и буду.

Она его поняла.

– Я буду за тобой ухаживать. – В глазах Деборы, в серых бездонных глазах, вставало солнце счастья. – А куда мы едем?

– Во Флору, – ответил Карл.

– А зачем? – Судя по всему, ее это совершенно не интересовало.

– Еще не знаю, – ответил он и подумал, что и в самом деле не знает, но, с другой стороны, он чувствовал, что Судьба ведет его во Флору не случайно. – Еще не знаю, – повторил Карл, – но думаю, нам будет там хорошо.

Он снова посмотрел направо. Огромный зверь бежал, не отставая от их маленького отряда, но и не опережая его. Адат был сам по себе, но и с ними, вернее, со своим человеком.

4

Позвякивала сбруя, и мягко ступали в дорожную пыль копыта бежавших неспешной рысцой лошадей. Было тихо, никто не разговаривал, лишь птицы перекликались между собой в редких придорожных деревьях, за которыми лежали возделанные поля.

Они ехали не очень быстро, жалея лошадей, а солнце медленно поднималось над горизонтом, и воздух был чист и прозрачен, море спокойно, и ясная голубизна небес лежала над их головами, предвещая теплый день и легкую дорогу. Но и погожий день, и обещание легкого пути были обманчивы. За спинами всадников остался город, который не так легко отпускает тех, кто должен ему принадлежать. Карл не оглядывался, но знал, чувствовал: Сдом еще не сказал своего последнего слова. И он видел, что то же самое знание не отпускает и других, тех, кто по доброй воле разделил с ним новый поворот Судьбы.

Прошел час с тех пор, как их маленький отряд покинул рощу у развилки дорог. Теперь на тракте уже появились крестьянские телеги – немного, но достаточно, чтобы дорога не казалась пустынной, и в полях тоже зазвучали человеческие голоса. Адат исчез, и Дебора, уловившая состояние Карла, молчала, не обременяя его необходимостью вести разговор, на который у него не было сил. Чувствовал он себя все хуже, но полагал, что если не случится задержки, то до «Коршуна» доберется в седле. Однако опыт и чутье подсказывали обратное, и Карл не удивился, когда его нагнала Виктория.

– Погоня в пути, – сказала дама Садовница и внимательно посмотрела на Карла. – Ты долго не продержишься.

– Знаю, – кивнул Карл. – Но что делать?

– Да, – согласилась Виктория, – делать нечего. Сейчас тебе уже не поможет никакое снадобье. Только сон и покой.

– Поскачем быстрее, – предложил Карл, догадываясь, что не все так просто.

– Где они? – спросил подъехавший ближе Август.

– Я «видела» их на Долгом мысу, – ответила Виктория.

– Они нагонят нас на подъезде к Пяте, – сказал Карл. – Их много?

– Не знаю, – грустно улыбнулась Виктория.

– Не беспокойтесь, капитан, – зло усмехнулся Август. – Лойн мало не пошлет. Но, с другой стороны, у нас четырнадцать мечей.

– Тринадцать, – поправил его Карл. – Я драться не смогу.

– Четырнадцать, – вмешалась в разговор Дебора. – Если, конечно, кто-нибудь даст мне меч или алебарду. Алебарду даже лучше.

Про адата она ничего не сказала, но Карл был уверен: когда дойдет до дела, адат придет. Вот только будет ли этого достаточно?

– С ними идут маги, – охладила их пыл Виктория. – Не знаю, кто и сколько, но они там есть. И еще…

Она помолчала секунду, потом пожала плечами, как бы извиняясь за то, что собиралась сказать, и, обведя взглядом вопросительно смотрящих на нее людей, добавила:

– В море вышли галеры.

– Август, – спросил Карл, – ты послал человека в Пяту?

– Конечно, – удивился Август. – Еще вчера.

– Мастер Март! – позвал Карл.

– Я вас слышу, господин мой Карл, – откликнулся ехавший позади аптекарь.

– Нет ли у вас?.. – начал Карл свой безнадежный вопрос.

– Нет, – твердо ответил Март, даже не дождавшись, пока Карл закончит фразу. – Вам нечем помочь, господин мой Карл. Извините.

– Не за что извиняться. – Карл просто искал выход и не спросить Марта не мог, хотя заранее знал, каков будет ответ.

– Поскачем, – решил он, и они ударились в бег.

5

Через полчаса бешеной скачки сквозь застилающий глаза туман Карл увидел мыс Скиф. До Пяты оставалось совсем немного, но он чувствовал, что может выпасть из седла в любую минуту.

– Стойте! – Крик Анны прорвался сквозь сонное оцепенение, охватившее Карла, несмотря на напряжение момента, на ветер, бьющий в лицо, и бешеный галоп, которым он гнал коня. – Стойте!

Карл резко натянул поводья и от резкого толчка чуть не вылетел из седла. Удержаться на коне оказалось непросто, и, хотя он справился, но от напряжения его пробил холодный пот. Впрочем, нет худа без добра, как любят повторять мудрые люди, – встряска заставила его проснуться окончательно.

– Нам не уйти, – сказала Анна, подъезжая к Карлу. – Смотри!

Карл повернул голову туда, куда указывала дочь Кузнецов, но ничего не увидел. Перед глазами стоял колышущийся туман. Все, что находилось больше чем в пяти-шести метрах от Карла, тонуло в этой белесой мути, которая, как он знал, существовала только для него одного.

– Что там? – спросил он Анну, изо всех сил напрягая зрение.

– Галеры. – Анна и Дебора смотрели на него с откровенным беспокойством. – Погоня будет в Пяте одновременно с нами.

Карл сделал еще одно усилие, и туман вдруг исчез. Открывшаяся картина поразила его произошедшими за столь краткое время изменениями. Небо затянули неизвестно откуда взявшиеся тучи, солнце скрылось, и недавно спокойное синее море потемнело и покрылось барашками низких волн. Было очевидно, что надвигается шторм и идет он как раз оттуда, куда вскоре должен был отправиться их когг. Ветер крепчал, а навстречу ветру шли от едва видимого вдали Сдома несколько больших галер. Судя по всему, они успевали – даже несмотря на противный ветер – перехватить «Коршун» на выходе из бухты. Но даже если нет, парусному кораблю было не уйти от них в море.

Карл оглянулся. Далеко позади, но не так далеко, как ему хотелось бы, над Чумным трактом поднималось густое облако пыли, с которым играл стремительно набиравший силу ветер.

Четверть часа, оценил Карл разделявшее их расстояние. И нам скакать еще полчаса, а лошади уже устали.

– Зачем же ты нас остановила? – спросил он Анну, поворачиваясь к ней лицом.

Она наверняка сделала это не просто так, а значит, терять надежду было рано. Да и не умел он отчаиваться. Просто не знал, что это такое.

– Костер, – ответила Анна и, ничего более не добавив и не объяснив, направила своего коня к берегу моря.

Несколько секунд Карл смотрел на то, как, съехав с тракта, колдунья движется по плотному песку дюн, и, наконец решившись, направил коня вслед за ней. Он не знал, что задумала Анна и что собирается сделать – что вообще может она теперь сделать, – но решил, что своим людям надо верить, а она, как ни крути, уже стала его человеком, даже если сама об этом пока не знала.

Поднявшись на низкий гребень, Карл увидел, куда направляется Анна. Здесь в небольшой ложбинке, укрытой от ветра между двумя песчаными волнами, курился слабый дымок над прогоревшим уже костром. Рядом с костром прямо на плотном песке спали двое бродяг. Пустой кожаный бурдюк из-под вина, валявшийся рядом, сразу объяснил Карлу, почему эти двое все еще спали, несмотря на то, что давно уже наступило утро. А вот зачем Анне понадобился этот костер – вернее, кострище, потому что огонь уже догорел, – предстояло еще узнать.

– Пусть их уберут! – коротко приказала колдунья и легко соскользнула со своего высокого черного коня.

За спиной Карла прозвучал короткий приказ Марка, и двое солдат галопом подскакали к костру и, соскочив на землю, тут же потащили бродяг прочь, схватив их за ноги. Впрочем, те – на собственное счастье – спали крепко и не проснулись даже тогда, когда их грубо потащили по песку. Счастье же их состояло именно в том, что они не проснулись и соответственно не мешали солдатам. Проснись они, и, вполне возможно, солдаты оттаскивали бы теперь в сторону их трупы.

Между тем, не обращая никакого внимания на подъехавших к костру спутников, Анна стала раздеваться, бросая одежду как попало, прямо на песок. Через секунду к ней присоединилась дама Виктория, которая ничего не спрашивая, стала помогать молодой колдунье. Еще через минуту Анна была уже совершенно нагой.

По-прежнему ничего не говоря, не объяснив своего поступка и даже не посмотрев в сторону молча наблюдавших эту странную сцену всадников, она подошла к бывшему костру и остановилась рядом с оплывшей кучкой темных, чуть рдеющих кое-где углей. Белая тонкая рука поднялась над кострищем, и неожиданно угли засветились сквозь серый пепел, стремительно наливаясь малиновым жаром. Еще одно плавное движение рукой – и первые язычки пламени взметнулись вверх над источающими жар углями. Здесь нечему было гореть, но тем не менее огонь на глазах набирал силу. Секунда – и перед ними пылал жаркий костер. Еще секунда – и Анна вступила в него, как если бы входила в озеро или в банную лохань. Она сделала это спокойно, без колебаний, грациозно шагнув вперед, прямо на раскаленные угли, во взметнувшиеся до плеч языки пламени. Мгновение она стояла в сердце разгоравшегося костра, омываемая огнем, спокойная, сосредоточенная, затем белые руки, как крылья птицы, взметнулись над ее головой, и ревущий столб багрового пламени ударил вверх, прямо в темные тучи на низком предгрозовом небе. Вопль ужаса и изумления вырвался почти у всех присутствующих при этом невиданном свидетельстве колдовства, и дико заржали обезумевшие от страха лошади. Поражен увиденным был даже Карл, которому прежде никогда не приходилось ни слышать о таком, ни читать.

Теперь костер превратился в круг, выложенный ослепительно горевшими рубинами раскаленных углей, в центре которого все так же с поднятыми вверх руками спокойно стояла Анна, уже едва видимая сквозь темное, пронизанное багровыми плетями пламя, поднимавшееся вертикально вверх и упиравшееся прямо в тучи. Там, где живой огонь касался их фиолетовой плоти, тучи окрашивались алым, и пятно быстро темневшего и становившегося багровым свечения медленно расползалось вширь, охватывая все новые и новые бугристые глыбы грозовых облаков. Когда багровым окрасилась едва ли не половина неба, Анна запела и начала медленно вращаться внутри по-прежнему неколебимого огненного столба. Сначала ее голос был едва слышен за торжествующим ревом пламени, но вскоре он окреп, усилился, и тогда стало понятно, что колдунья поет на никому не известном наречии, звучавшем для слуха Карла грозно и торжественно.

В этот момент к костру подошла Виктория. Она была смертельно бледна, а широко открытые глаза Садовницы горели черным пламенем. Подойдя почти вплотную к огню – так, что непонятно было, почему не вспыхнули от нестерпимого жара ее одежда и волосы, – она раскинула руки, как бы обнимая и огненный столб, и заключенную в него нагую девушку, и тоже запела, но у ее песни был иной мотив, и слова были хоть и на том же чужом языке, но другие. Два голоса вели теперь странный диалог, выпевая дико звучащие слова на два разных мотива. Однако хотя это и были две разные мелодии, они странным образом дополняли одна другую, порождая необычный ритм, чуждый человеческому слуху и, казалось, заставляющий дрожать саму душу слышавших песню людей. Этот ритм причинял физическое страдание, но одновременно от него невозможно было уйти, бежать, спастись, потому что песня двух колдуний притягивала и завораживала. Возможно, поэтому Карл чуть не пропустил мгновение, когда столб пламени дрогнул и стал медленно, как во сне или в бреду, вращаться вокруг танцующей свой дикий танец Огненной Девы.

Звучала песня, и постепенно ускорялся темп вращения, и огненный столб начинал очевидным образом закручиваться в спираль. Прошло еще несколько секунд, и уже не огненный столб, а спирально закрученный тонкий конус, наподобие рога единорога, упирался в еще ниже опустившиеся грозовые тучи, как будто собирался их пробить. И в самом деле, вращаясь, как сверло плотника, он наконец прорвал их мягкую плоть и углубился в темные недра, заставив тучи светиться изнутри точно так же, как светились под ногами Анны раскаленные угли. Судя по тому, как быстро наливались они внутренним все более усиливающимся огнем, внутри туч происходило что-то невероятное. А еще через мгновение огонь изменил свой цвет. Казалось, только что Анна стояла на россыпях пламенеющих рубинов, но вот уже под ее ногами ослепительно сверкают огромные изумруды, и окрашенный во все оттенки зеленого смерч поднимается от них в небо, пронзая грозовой фронт, наполняя его тяжелым зеленым сиянием и вовлекая в свое безумное вращение.

Неожиданно, как будто проснувшись от внезапного толчка, Карл услышал свист ветра, стремительно переходящий в рев урагана, и увидел, как оторвавшийся с оглушительным треском от земли смерч зеленого пламени уходит в небо, поглощаемый разорванным в нескольких местах, но все еще единым массивом туч. И в то же мгновение десятки ослепительных молний ударили в землю и море, а еще через секунду на головы людей обрушился небывалой силы гром. Оглохшие, с трудом удерживающие в поводу обезумевших лошадей, они стояли, погруженные в темно-зеленые сумерки колдовской бури, и смотрели на то, как встают в море черные столбы торнадо и медленно движутся навстречу отряду галер.

6

Все кончилось. На землю упала тишина, в небе таяли последние клочья облаков, и солнце сияло, как ни в чем не бывало, над спокойным лазоревым морем. Анна стояла на превратившихся в мелкий сизый прах углях бывшего костра, а рядом на границе черного пятна стояла Виктория.

– Все, – сказала Анна, повернувшись к Виктории. Казалось, она не замечает никого, кроме дамы Садовницы, и говорит тоже только с ней. – Знала бы ты, как это прекрасно!

Лицо девушки осунулось и было бледным, но при этом светилось счастьем.

– Знаю, – улыбаясь ответила Виктория. – Я была с тобой с первого мгновения до последнего.

Она тоже казалась усталой, но в ее голосе звучали любовь и гордость.

Судьба, отрешенно подумал Карл. Судьба и Дар.

Он перевел взгляд на море и даже удивился, хотя удивление вышло какое-то слабое, ненастоящее. Море было спокойно и пустынно. Там не осталось ничего, что могло бы напомнить о начинавшейся совсем недавно буре и грозных боевых галерах, шедших из Семи Островов к бухте Пята. Ничего.

Ничего, повторил он про себя и посмотрел туда, где видел в последний раз густое облако пыли над Чумным трактом.

Ничего.

Он знал, что если бы каким-то чудом смог сейчас заглянуть за невысокий холм, через который переваливала дорога, то не нашел бы там в живых никого из тех, кто отправился в погоню за ними всего пару часов назад.

Никого.

Карл перевел взгляд на своих людей. Потрясение, пережитое ими, еще не совсем покинуло даже самых стойких из них, таких, как Август или Казимир, но все были целы и невредимы. Им даже удалось сохранить переживших смертельный ужас лошадей. Потом он встретил встревоженный взгляд огромных серых глаз, нашел в себе силы улыбнуться им ободряюще и почувствовал, что падает, заваливаясь спиной назад. Падение было медленным, завязшим во времени и пространстве этого чудесного утра, медленным, но неумолимым. В последний момент, прежде чем сознание покинуло Карла, чьи-то сильные руки подхватили его и не дали удариться о метнувшуюся к его беззащитной спине землю, но это было последнее, что он успел понять и ощутить.

7

Он проснулся на рассвете, во всяком случае, свет, проникавший через крохотное слюдяное оконце в его каморку, по всем признакам был рассветным. В первый момент это едва не ввело его в заблуждение, но затем Карл осознал свое состояние, припомнил обстоятельства, предшествовавшие его сну, и вынужден был предположить, что это уже новый – неизвестно какой по счету – рассвет, но совсем не тот, который он встречал на Чумном тракте в день бегства из Семи Островов. Легкая качка подсказала ему, что он плывет на корабле, и Карл пришел к выводу, что затея удалась и он находится на когге капитана Грига, и соответственно плывет во Флору.

Мы идем во Флору, – поправил он себя, ощутил свое слабое, почти бессильное тело и наконец вспомнил все. Теперь он проснулся окончательно, и если тело его и вправду находилось в самом жалком состоянии, то голова была отменно ясна. Впрочем, Карл не тешил себя иллюзиями. Окно ясного сознания открылось ненадолго, но оно все-таки открылось, и это был хороший признак.

Осознав себя, он почувствовал жажду и одновременно обнаружил, что находится в каюте когга не один. Буквально в метре от него, в точно таком же веревочном гамаке, как и он, лежала закутавшаяся в темное шерстяное одеяло Дебора. Увидев ее, он испытал мгновенное ощущение счастья и следующие полчаса мужественно боролся со становившейся все более сильной жаждой, пока проснувшаяся женщина не напоила его теплой и солоноватой на вкус, но такой желанной водой. Однако его пребывание в царстве здравого ума и твердой памяти на этот раз оказалось недолгим, и Карл даже не запомнил, успел или нет улыбнуться Деборе прежде, чем его снова поглотил омут беспамятства.

8

Так, просыпаясь и снова уходя в небытие, Карл проделал большую часть пути. Сначала он приходил в себя на считанные минуты, затем его возвращения в вещный мир стали более продолжительными, но к этому времени он ослаб еще больше, потому что, как оказалось, две недели прожил на одних лишь снадобьях мастера Марта да на красном вине с разведенным в нем медом, которое упорно вливали в него Дебора, Март и Казимир. Правда теперь, когда Карл пребывал в более или менее ясном сознании долгие часы, он мог уже есть самостоятельно, но организм отказывался принимать грубую пищу, и потребовалась вся сила его воли, чтобы пережевывать и проглатывать нормальную человеческую еду. Впрочем, он старался, как мог, и дела потихоньку пошли на лад, хотя и это потребовало времени. Встать на ноги Карл смог только на двадцать первый день пути, а выйти на палубу, чтобы подышать чистым морским воздухом и полюбоваться на безбрежный простор, – еще через трое суток, да и то Март и Казимир едва ли не несли его всю дорогу наверх и обратно. Зато теперь он смог наконец узнать, что эвакуация его маленького отряда с илимского берега прошла вполне успешно, и что уже более трех недель они на всех парусах спешат во все еще далекую и почти мифическую для большинства его спутников Флору.

Последнее было отнюдь не фигурой речи, а фактом. Погода им благоприятствовала, ветер был попутный, а море относительно спокойным, и, выйдя из бухты Пята, капитан Григ направил своего «Коршуна» не вдоль северного побережья, как следовало ожидать, а напрямик, на северо-восток, к оконечности полуострова Верден. Курс был рискованным, потому что даже при попутном ветре коггу предстояло шесть дней идти вне видимости земли, но оно того стоило, и спешащий на родину Григ до того осмелел, что еще дважды – хотя и не на столь продолжительное время – отваживался идти открытым морем, полагаясь только на лоции, компас и секстант. Зато путешествие, которое у любого другого капитана заняло бы, как минимум, семь недель, завершилось на тридцать второй день пути, когда на закате Карл, уже худо-бедно, но стоящий на собственных ногах, увидел темные стены и высокие квадратные башни Морской цитадели.

Солнце садилось позади крепости, и огромное пятно тени медленно надвигалось на идущий к берегу корабль. А Карл стоял на носовом возвышении когга, смотрел на плывущую по морю тень и думал о том, что вот замыкается и еще один круг его странной жизни. Он снова пришел во Флору морем, но, хотя это случилось во второй раз, Карл видел восточное побережье принципата впервые.

Во, один из старейших портов обитаемого мира и самый восточный из городов Флорианского принципата, стоял на реке Великой, вернее, на берегу лимана, образовавшегося в устье Сквира – северного рукава Великой. Сама река, широкая и полноводная, являлась главной дорогой, связывавшей побережье со столицей, расположенной в ста шестидесяти лигах от Во, и внутренними провинциями. Разумеется, река была судоходна, как и несколько ее больших притоков, но устье Великой представляло собой природную крепость, надежно защищавшую путь в глубь континента. Через заболоченную, заросшую камышами дельту Великой парусному кораблю и даже галере было не пройти. Это огромное пространство целиком принадлежало птицам и водоплавающей живности. Тут и там среди узких илистых протоков и бескрайнего камышового моря торчали скалистые острова, порой довольно большие, поросшие лесом и даже населенные, но людей, несмотря на обилие рыбы и зверья, здесь жило мало, а передвигаться можно было только на лодке, да и то лишь хорошо зная эти места.

Зато Сквир, отрывавшийся от основного русла примерно в двадцати лигах от побережья и уходивший значительно севернее, дельты не образовывал, а впадал в широкий и достаточно глубокий лиман, отделенный от моря узкой косой – клинком Кашуги, как называли ее в этих местах с давних пор. Морская цитадель как раз и была построена на косе и защищала единственный проход в лиман, а значит, и в порт Во. Тот же, кто желал попасть во Флору, должен был миновать войянскую крепость и плыть дальше по Сквиру до острова Шай, где через Крепостную узость попадал в главное русло Великой и шел затем против течения (на веслах или канатах) до Флорианского моря – огромного озера, из которого, собственно, и вытекала река. Ну а сама Флора располагалась на южном берегу озера, между устьями двух рек: судоходной Медведицы и несудоходной Суллы. Впрочем, «Коршуну» туда было все равно не доплыть.

9

Пройти засветло судоходным каналом «Коршун» не успел, и они провели ночь на якорной стоянке в тени западного бастиона, но зато на рассвете следующего дня когг капитана Грига беспрепятственно вошел в войянский лиман и уже через час ошвартовался в порту города Во. Чтобы двигаться дальше, Карлу нужна была теперь галера, но долго искать ее не пришлось. Все хлопоты взял на себя неулыбчивый и неразговорчивый, но зато обстоятельный и надежный Нестор Григ, прихвативший с собой на берег и Августа Лешака, которого позвал не столько по деловой необходимости, сколько из уважения к Карлу.

Мужчины отсутствовали часа четыре, но уже через час около сходней «Коршуна» объявились посланные ими трактирные слуги, которые доставили на борт хорошее красное вино и свежие продукты. Так что Карл и его спутники тут же воспользовались оказией и устроили небольшой импровизированный пир, расположившись прямо на прогретых солнцем досках настила кормового возвышения, и просидели там до самого возвращения Нестора и Августа.

Как оказалось, следуя полученным еще несколько лет назад инструкциям, Нестор прежде всего переговорил с капитаном порта, и сразу после этого – невиданная поспешность, если быть справедливым, – был удостоен личной аудиенции у губернатора провинции Во барона Стойи. Последний, по словам присутствовавшего при разговоре Августа, был разочарован тем обстоятельством, что не сможет лично встретиться с «приболевшим в дороге» лордом Ругером, но тем не менее выразил готовность выполнить возложенные на него герцогом Александром обязанности наилучшим образом. На деле это означало, что отправляющаяся завтра на рассвете во Флору быстроходная галера непременно примет на борт и лорда Карла, и, разумеется, всех его друзей, даже если ради этого придется оставить на берегу нескольких флорианских купцов с их людьми и срочными грузами.

«Интересно, – подумал внимательно слушавший отчет Нестора Карл, – что все это должно означать и в какие игры играет старик Людо?»

Он уже понял, что Табачник зря времени не терял и власть свою использовал с присущими ему энергией и волей, но вот какова была его цель, Карл пока не знал. Он лишь отметил для себя, что, судя по многим признакам, прошедшие с их последней встречи годы стали для принципата Флоры временем больших перемен. В порту царили деловитый порядок и невиданная в этих местах дисциплина. Стражников было, пожалуй, слишком много, но они отличались опрятным видом и выправкой и, главное, никому не мешали. Глядя на них с борта когга, Карл еще не решил, стоило ли жалеть патриархальную Флору, какой она ему запомнилась, или, напротив, надо было радоваться произошедшим изменениям. В конце концов, прибыв в Во, он лишь надкусил пирог, вкус которого мог еще измениться, когда дело дойдет до начинки. Так что, по-видимому, стоило воздержаться от поспешных выводов и подождать, пока они прибудут во Флору и он встретится с Людо.

Карл сделал глоток вина – оно было терпким и чуть горьковатым – и, слегка прикрыв веки, как если бы смаковал теперь вино, которое на самом деле ему не нравилось, осторожно обвел взглядом всю собравшуюся на палубе компанию. Боги свидетели, находясь в здравом уме и твердой памяти, он вряд ли собрал бы всех этих людей вместе и уж тем более не повел за собой неизвестно куда и зачем. Впрочем, верным было и обратное. Если присутствие здесь Деборы он мог – вернее, надеялся, что может, – объяснить, то мотивы всех остальных должны были быть весьма нетривиальны. Такими, насколько он знал, они и были, хотя всего Карл, естественно, не ведал. Но, с другой стороны, отчего он должен был дивиться решению Виктории или Ивана, если и сам принял решение плыть во Флору не просто быстро, а так быстро, что теперь, когда он уже находился в Во, дух захватывало, глядючи назад. А ведь ничего еще толком не началось, все только начиналось.

На самом деле Карл подозревал, что, не окажись он в Сдоме и не сложись обстоятельства так, как они в конце концов сложились, он вряд ли откликнулся бы на отправленное в никуда письмо Табачника. Но Кости Судьбы начали изменять мир еще до рокового двенадцатого броска, и Карл не мог теперь со всей определенностью сказать, к добру или злу оказался вовлечен в таинственные игры Судьбы. Однако дело было сделано, кости брошены, и он уже находился здесь, во Флоре, и все остальные, втянутые в возникший вокруг него водоворот событий, тоже были здесь, став – хотели они того или нет – его людьми, за которых Карл теперь должен был нести ответ. Пенять на Судьбу он был не намерен и сожалеть о случившемся тоже, потому что, как бы он ни относился ко всему остальному, встреча с Деборой стоила любых усилий и любого труда. Она стоила подвига, и Карл был готов совершать его ежедневно, только бы эти бездонные серые глаза всегда смотрели на него с тем же сиянием любви, как смотрели на него сейчас.

Глава вторая

Стефания Герра

1

Если эта галера и была быстроходной, то показать, на что она способна, ей мешали обстоятельства: сильное течение, противный ветер и ленивая команда гребцов, еле ворочавших длинными тяжелыми веслами. К тому же, по мнению Карла, их было просто недостаточно, чтобы с приемлемой скоростью гнать вверх по течению длинное и высокое судно. Поэтому «Аргус» не летел по залитой солнцем реке, как можно было предположить, исходя из заверений капитана порта, а еле полз, позволяя обгонять себя даже судам, значительно уступавшим ему в размерах. И хотя во Флору они в конце концов все-таки прибыли, дорога заняла почти пять полных дней, что, если и не было рекордом медлительности, все-таки не было и достижением.

Солнце уже склонялось к закату, когда с «Аргуса» бросили концы и портовые рабочие подтянули высокобортное судно к деревянному причалу. Карл стоял рядом с капитаном галеры на кормовом возвышении и смотрел на порт. Порт Флоры представлял любопытствующему взгляду немало интересного, но на самом деле Карл смотрел сейчас на одного-единственного человека, который не мог не привлечь к себе внимание, даже если бы Карл его не знал. Всего в нескольких метрах от основания длинного и узкого причала, на который сейчас сбрасывали с «Аргуса» сходни, в полном одиночестве, без слуг и свиты, в кресле, поставленном прямо на гранитные плиты набережной, сидел человек, одетый во все черное. И его высокие кожаные сапоги, и бархатные штаны, и камзол, и даже кружева на шелковой рубашке, как и сама рубашка, были цвета ночи. Никаких украшений, если не считать множества рубинов и изумрудов на рукояти меча и золотой цепи с герцогской звездой на груди. Непокрытые волосы герцога Корсаги были длинными и совершенно седыми. Двумя серебристо-белыми волнами они спадали на плечи, составляя резкий контраст с мрачным облачением и оттеняя смуглое лицо с орлиным носом и темными внимательными глазами.

«Красив», – согласился Карл, пытавшийся вычислить, сколько на самом деле лет должно быть герцогу. Выходило, то ли семьдесят три, то ли семьдесят пять, но, в любом случае, выглядел он намного моложе.

«Пятьдесят», – решил Карл и медленно пошел к сходням.

Вероятно, окружающие его люди что-то почувствовали, потому что все – и пассажиры и матросы – поспешно и молча расступались перед идущим Карлом, освобождая ему дорогу. А он на них даже не смотрел. Смотрел он по-прежнему только на Табачника и шел к нему по сходням и по дощатому настилу причала. Впрочем, и Людо не остался на месте, он встал и так же медленно, как и Карл, пошел навстречу. Встретились они как раз посередине причала и остановились, глядя друг другу в глаза.

«Здравствуй, Людо, – сказали глаза Карла. – Ты звал меня, и вот я здесь».

«Здравствуй, Карл, – ответили глаза Табачника. – Благодарю, что ты откликнулся на мой зов».

«Надеюсь… – Карл полагал, что имеет право зажечь все свечи, – надеюсь, у тебя был серьезный повод, потревожить мое одиночество».

«Да, – ответил Людо. – У меня есть такой повод».

– Здравствуйте, Карл, – сказал Табачник и коротко поклонился. – Рад приветствовать вас во Флоре.

– Здравствуйте, Александр, – в свою очередь поклонился Карл.

– Дебора, – обернулся он к подошедшей женщине, – разреши представить тебе моего старого друга герцога Корсагу. Герцог, разрешите представить вам леди Дебору.

Табачник поклонился и поцеловал Деборе руку. А Карл стоял рядом и любовался женщиной, и радовался за нее, потому что сейчас руку для поцелуя герцогу Корсаге протягивала настоящая гаросская княжна, и усомниться в этом мог лишь тот, кто никогда не видел истинную – кровную – знать Гароссы. По-видимому, Людо тоже все понял правильно, а взгляд черных и по-прежнему молодых глаз, брошенный им на Карла, объяснил тому, что понял Табачник много больше того, что обязан был понять. Он понял главное.

Между тем к Карлу и Деборе подошли и остальные.

– Герцог Корсага, – сказал Карл, оборачиваясь к волшебницам. – Дама Виктория, дама Анна.

При виде колдуний брови Табачника полезли на лоб.

– Виктория! – сказал он, и в его голосе зазвучала тревога. – Боги! Виктория!

– Здравствуй, Александр, – надменно сказала дама Садовница. Голос ее был холоден, как зимний ветер. – И оставь, пожалуйста, этот тон. В конце концов, я имею право появиться на родине, без того чтобы все подряд устраивали при встрече со мной сцены.

Карл с интересом посмотрел на Викторию, и не он один, но, естественно, никто ничего не сказал. Промолчал и Карл. Тайна Виктории, по-видимому, долго таковой уже не останется, но, в любом случае, это ее тайна и ее право хранить ее при себе.

– Герцог, – сказал он, разряжая обстановку, – нас шестнадцать человек, и дело идет к ночи.

– Я понимаю, – кивнул Табачник. – Что ж, не смею задерживать. Встретимся утром, тогда и поговорим – или, может быть, я зайду попозже вечером?

– И куда же вы собрались зайти, герцог? – усмехнулся Карл, разглядывая Табачника. Конечно, за прошедшие годы герцог Александр изменился, он постарел, хотя и не настолько, насколько должен был постареть, к тому же власть, настоящая большая власть меняет людей, но что-то от лейтенанта Людо Табачника, каким тот был во время сражения при Констанце, в нем все еще оставалось. Например, этот взгляд.

– Мне помнится, граф, – на титуле Карла голос Людо ощутимо дрогнул, выдав наличие какой-то еще не озвученной мысли, – что у вас во Флоре есть свой дом.

– Мой дом? – Карл почувствовал, как сжалось на мгновение сердце, и подумал, что еще не вовсе вернулся к себе настоящему. Настоящий Карл Ругер принял бы эти слова гораздо спокойнее.

– Неужели вы могли подумать, Карл, что кто-нибудь осмелится посягнуть на вашу собственность? – искренне удивился Людо. – Вчера, когда мне сообщили о вашем прибытии, я взял на себя смелость распорядиться, чтобы во дворце навели порядок и проветрили помещения. Сейчас там мои слуги. Они будут при вас столько, сколько вы сочтете необходимым, но леди Дебора, вероятно, захочет набрать свой собственный штат так быстро, как только будет возможно, – не так ли?

Карл долго – возможно, минуту или даже две – молча смотрел в глаза Людо. Глаз Табачник не отвел.

– И лошади, конечно, ждут нас где-то неподалеку? – спросил наконец Карл.

– Непременно, – серьезно ответил на его вопрос Табачник.

– И повара готовят обед. – Карл посмотрел на солнце, успевшее уже сесть на вершины Западной гряды.

– Естественно, – пожал плечами Людо. – Надо же вам что-нибудь поесть?

– О чем вы промолчали, Александр? – спросил Карл не оборачиваясь.

– Четыре года назад во время охоты погиб Ахилл. – Табачник говорил медленно, осторожно, взвешивая слова. – Наследников он за собой не оставил, зато оставил завещание. Но, даже если бы Ахилл ничего в нем не оговорил специально, закон трактует ситуацию однозначно. Сенат подтвердил последнюю волю Ахилла единогласным вотумом, а цезарь утвердил решение сената. Это все.

На секунду в глазах потемнело, потом перед ними прошла багровая волна, и Карл тяжело вздохнул. Это было все, что он мог себе сейчас позволить, но прошлое, которое нежданно-негаданно вернулось к нему, уже зажило в нем своей особой жизнью.

– И тогда вы отправили письма, – сказал он вслух.

– Нет, – покачал головой Табачник. – Письма я отправил не поэтому. Я не стал бы нарушать ваше одиночество, Карл. Без веской причины, я имею в виду. Никогда.

2

Если нигде не задерживаться специально и двигаться с той скоростью, которую гарантируют здоровые лошади и сезонное состояние путей сообщения, дорога от замка Арвида до Флоры занимает двадцать – двадцать пять дней. Табачник сумел проделать весь маршрут за пятнадцать. Меняя лошадей так часто, как мог себе позволить такой богатый человек, каким он, несомненно, являлся, Людо за десять дней добрался до Забеллы, где их уже ожидала нанятая посланным вперед человеком галера. При этом судно было битком набито лучшими гребцами, каких только оказалось возможно нанять за деньги, перекупив у всех капитанов, которые, на свою беду, находились в это время в гавани. Три смены гребцов работали без устали, подгоняемые железной волей герцога Александра и огромным призом за скорость, обещанным им в компенсацию их страшных усилий и пережитого страха. Не останавливаясь даже на ночь, галера стрелой пролетела расстояние от Забеллы до Во в два суточных перехода, последние семь часов идя сквозь суровый весенний шторм, и еще через три дня ошвартовалась в порту Флоры.

Ничего этого Карл тогда не знал. Его окоченевшее тело, обложенное подушками с горячим песком и завернутое в меха, было нечувствительно ни к бешеной скачке, которая прерывалась лишь затем, чтобы нагреть в костре новую порцию песка и сменить почти загнанных лошадей, ни к морской качке. А душа Карла пребывала в забытье, где снова и снова любила женщин, чьи тени давно уже растаяли в прошлом, сражалась с врагами, чьи имена помнили лишь книги хронистов; и писала полотна, многие из которых уже физически не существовали. Карл пришел в себя лишь тогда, когда в его уши неожиданно ворвался полный жизни и сочных красок гомон многолюдного порта Флоры, куда в полдень пятнадцатого дня пути вошла едва не разваливающаяся от напряженной гонки галера.

Практически мгновенно – толчком – Карл вернулся в себя, почувствовал свое едва теплое и почти не способное двигаться тело, услышал и узнал ни на что более не похожий шум крупного порта, в котором смешались и отдельные голоса, и слитный шум толпы, сдобренные криками чаек, плеском волн, разбивающихся о борта кораблей, скрипом канатов и глухими ударами дерева о дерево. А еще он ощутил смесь волнующих запахов, хлынувших в его каюту через открытое окно, но одновременно узнал, что свет дня нестерпим для его привыкших к мраку глаз. Солнечный свет, ворвавшийся к нему вместе с запахами и звуками, едва не убил Карла. Он увидел вспышку пламенеющего сияния и закричал от нестерпимой боли – вернее, полагал, что закричал, так как на самом деле его горло породило лишь сухой слабый шелест. Слезы хлынули из страдающих глаз Карла, мозг дрогнул и сжался, сжигаемый испепеляющим пламенем солнечного света, и вместе с ним корчилось в конвульсиях изможденное долгим умиранием немощное тело.

К счастью, рядом оказался разумный человек, который, не будучи лекарем, умел видеть и понимать, но, главное, был способен стремительно воплощать свои догадки в действия. Этот славный человек сообразил, что происходит с Карлом, и, не мешкая, закрыл его лицо плотным платком. Ужас отступил, но прошло еще некоторое время, прежде чем Карл снова обрел самого себя. Он был невероятно слаб, настолько, что едва мог по собственному желанию пошевелить пальцем. И все-таки это был уже он сам, Карл Ругер из Линда, сознающий себя и осознавший, что неминуемая смерть от ударившего в спину болта, отравленного для надежности ядом негоды, отступила и ему предстоит снова жить. Он не мог еще говорить, и, как выяснилось, свет причинял его глазам жестокое страдание, но он слышал, обонял и ощущал, и, главное, мыслил, и, значит, по невероятно уместному в данной ситуации определению Николы Рыбаря, существовал.

Вскоре его подняли на руки, переложили на носилки, не снимая, впрочем, с лица платка, и понесли куда-то, сначала по ступеням вверх, затем по скрипящим и раскачивающимся сходням на каменную набережную, зацокавшую под стальными подковками сапог его носильщиков, и наконец душноватый возок принял в свои недра тело Карла и повез, увлекая в неведомую даль.

– Мы во Флоре, Карл, – сказал над его ухом голос Людо. – Потерпите еще немного. Скоро мы будем дома.

Так начиналась для Карла жизнь во Флоре, а если быть совершенно откровенным, то просто новая жизнь.

Император Яр – из политических соображений, разумеется, – никогда формально не упразднял принципата Флоры. Однако фактически более тридцати лет ни один цезарь не короновался в священной роще Великих Предков, а хранителем вязанной из золотых нитей и украшенной семьюдесятью семью рубинами шапочки, заменявшей цезарям Флоры корону, являлся сам Евгений. Но все, что не умерло, способно жить. Смерть императора и крушение созданной им великой державы побудили флорианскую знать к действиям, а вернувшийся на родину – очень вовремя – герцог Александр Корсага, много лет воевавший под штандартом маршала Гавриеля под именем Людо Табачника, придал действиям флорианцев недостающей им решительности и осмысленности.

Три года спустя троюродный брат Людо – и первый из оставшихся в живых представителей рода принцепсов Кьярго – Михаил официально принял из рук своих бояр «золотое темя» и власть над принципатом. Именно в страну цезаря Михаила, которому едва исполнилось восемнадцать лет, и прибыл находившийся в самом жалком состоянии Карл. Однако, если физически он представал немощным и убогим – во всяком случае, по его самоощущению, – шлейф славы, тянувшийся за его носилками, был расцвечен самыми яркими красками слухов и домыслов. Ведь Карл Ругер – последний из Первых полководцев императора Яра, и он друг герцога Корсаги, так что роскошная постель во дворце герцога еще не успела принять в свои мягкие объятия его несчастное тело, а слухи о прибытии в город «того самого» графа Ругера уже начали гулять по тенистым, наполненным ароматами цветущей сирени улочкам Флоры.

Возбуждение и любопытство достигли своего апогея, когда на пятый день пребывания Карла «в гостях у Людо Табачника» его навестил сам цезарь Михаил. Молодой человек явно не знал, что ему делать в присутствии груды костей, обтянутых желтой потрескавшейся кожей и способных лишь прошептать краткую благодарность, но все-таки мужественно просидел у одра графа Ругера целых пять минут. Тем не менее сам факт этого визита стал самой большой новостью города, обсуждавшейся с неиссякаемым энтузиазмом следующие две недели.

Но и это осталось тогда для Карла неизвестным, так как он все еще был слишком слаб, чтобы интересоваться окружающим. Время текло медленно, как разлитый мед, но какими бы маленькими шажками ни шло его возвращение к жизни, оно происходило, и однажды Карл нашел себя беседующим с Людо о жизни вообще и об их личной судьбе в частности. Им было о чем поговорить, что вспомнить и рассказать друг другу. И, хотя голос еще не вовсе вернулся к Карлу и сил на долгую беседу не хватало, с этого времени он начал выздоравливать по-настоящему.

Лекари, которых приставил к Карлу Людо, делали все, что в их силах, но его собственная природа, сумевшая одолеть яд негоды, – считавшийся, и не зря, смертельным, – была, как выяснилось, способна на много большее, чем просто не дать ему умереть. А покой, воздух торжествующей весны и здоровая пища, которая вначале по необходимости состояла из одной лишь медвежьей крови и слабенького черепахового бульона, оказались не менее целительными, чем воля Карла и мутные тинктуры флорианских врачей.

На одиннадцатый день, несмотря на робкие протесты сиделки, Карл сполз с роскошной кровати и, сжав зубы, принялся за ставшие уже частью его сути упражнения. Он продержался не более нескольких минут, прежде чем без сил упал на ворсистый ковер предоставленного в его распоряжение покоя, но почин был сделан, и на двадцатый день Карл выдержал уже полчаса. Чего это ему стоило, знал лишь он сам, однако силы начали возвращаться, исчезло головокружение, и тошнота более не омрачала его существования, наладился желудок, избавив от унизительных эксцессов, и окреп голос. Единственное, что оставалось неизменным, это доводившая Карла до бешенства светобоязнь, но ничего с этим поделать пока было невозможно. Никто не знал, как должен себя чувствовать человек, выздоравливающий после отравления негодой. Таких раньше просто не было.

Только ночью, при плотно зашторенных окнах и погашенных свечах, он мог смотреть на мир вокруг себя широко открытыми глазами. Теперь Карл видел в темноте настолько хорошо, что мог рассмотреть любую, даже самую мелкую деталь. Зато даже звездный свет был для него слишком ярок и заставлял щуриться, как обычно случается с людьми, глядящими на солнце, а гулять при луне он мог, только опустив на глаза тонкий шелковый платок. Днем Карл вынужден был не только завязывать глаза плотной повязкой, но и носить закрывавший половину лица капюшон. Лекари не могли объяснить этого странного недуга, но сам Карл знал, что это такое. Он так долго смотрел в Великую Тьму, что свет жизни стал ему почти чужим. Требовалось время и напряженный труд души, чтобы его глаза снова смогли смотреть на мир, залитый солнечным светом.

Однако ожидать, пока это случится, и пребывать до тех пор в роли хворого затворника Карл был не в силах. И он вернулся к жизни, хотя вполне нормальной ее назвать все еще было нельзя. Дважды в день он выполнял весь цикл своих упражнений, ужасавших окружающих сложностью. А еще он гулял в дворцовом парке, слушал чтецов, читавших ему книги из огромной библиотеки Людо, пировал с Табачником и его друзьями, плавал в парковом пруду и даже начал снова фехтовать – вслепую, полагаясь на другие свои чувства, необычайно обострившиеся за время выздоровления и способные, как выяснилось, хотя бы и отчасти, заменить зрение.

Вскоре Карл настолько окреп, что возвратил себе характерную для него уверенность и стал совершать верховые прогулки. Сначала – в сопровождении телохранителей, приставленных к нему Людо, а затем, когда конь вполне привык к незрячему седоку, а Карл изучил характер этого благородного животного и оценил его ум, начал выезжать один. Вернее, как будто один.

3

– Куда мы едем?

Дебора держалась удивительно естественно. Казалось, их вечерней прогулке по затихающим улицам Флоры предшествовало совсем другое прошлое, чем то, которое лежало за их плечами, двумя морями и двумя несостоявшимися смертями, затерянное в далеком теперь городе на семи островах, существовавшем, возможно, лишь в их общих снах.

– Куда мы едем? – спросила она.

– Ты же слышала, – улыбнулся Карл. – Домой.

– Да, – согласилась Дебора, вернув ему улыбку, от которой защемило сердце. – Я слышала, но мне хотелось бы…

– Я понимаю, – мягко остановил ее Карл. – Потерпи еще минуту, увидишь сама.

Как ни странно, на этот раз память его не подвела. Прошла всего минута, максимум – две, и перед ними открылась площадь, по другую сторону которой высилась заросшая плющом каменная стена. В стену были врезаны глухие ворота, которые начали открываться в то самое мгновение, когда Карл и Дебора въехали на площадь. За стеной росли высокие старые сосны, сквозь кроны которых ничего было не разглядеть.

– Добро пожаловать в отель ди Руже, – сказал Карл. – Наш дом.

Навстречу им вышли слуги, а у ворот застыли вооруженные протазанами стражники, одетые, как заметил Карл, в синее и черное, его цвета.

«О чем еще ты не забыл?» – мысленно спросил он Людо, окончательно принимая душой факт возвращения.

4

Был ранний вечер, когда Карл, вскочив в седло, выехал через задние ворота дворцового парка на дорогу, ведущую к маленькому заливу Флорианского моря, который облюбовал для вечерних прогулок, ценя тишину и волнующие запахи воды, цветов и буйной зелени, окружавшей залив. О том, что залив маленький, Карл знал пока только с чужих слов, но предполагал, что, если нынешняя ночь будет безлунной, а месяц только нарождался, и небо, как говорили, было затянуто облаками, у него был шанс увидеть озеро своими глазами, пусть даже и через шелковый платок.

Запах обширного водного пространства вел его через неразличимые за темно-красной завесой опущенных век окрестности не хуже, чем запах крови ведет волка по следам раненого оленя, но и без этого умный конь Карла прекрасно знал дорогу и шел по ней с уверенностью старожила. Судя по всему, тропа, по которой нес Карла верный Ворон, была совершенно пустынна. Во всяком случае, Карл долго не ощущал присутствия других людей, не считая, естественно, тех двух олухов, которые полагали, что втайне от самого Карла хранят от опасностей и неожиданностей тело графа Ругера, «на цыпочках» следуя за ним в отдалении. Однако, уже подъезжая к цели своего путешествия, Карл услышал нагоняющий его топот копыт. Всадников было трое, и один из них скакал на иноходце.

Окрестности Флоры, и в особенности южное побережье озера, между реками Медведица и Сулла, были спокойным и мирным краем, и опасаться здесь Карлу было, в сущности, некого, тем более что и постоять за себя он мог тоже, даже теперь и даже без помощи своих телохранителей. К тому же нагонявшие его верховые своего присутствия не скрывали, и соответственно они не вызывали опасений. Поэтому Карл продолжал свой путь так же, как и начал, неторопливой рысцой, наслаждаясь свежестью вечера, богатой палитрой запахов, характерной для южной весны, и размеренным движением коня. Между тем всадники поравнялись с Карлом – они как раз ехали по открытому месту – и перешли на такую же неспешную рысь, как и задававший ритм Ворон.

Минуту длилось молчание. Вероятно, два кавалера и дама, пахнувшая озерными лилиями и юностью, рассматривали Карла, решая, как им следует поступить. Люди эти были Карлу неизвестны, но его они наверняка знали, потому что такой всадник во Флоре всего один. Затягивать молчание было глупо, и, обернувшись на шелест шелка и тихое позвякивание ее украшений, Карл сдержанно поклонился.

– Добрый вечер, сударыня, – сказал он и улыбнулся ее удивлению. – Я, Карл Ругер, к вашим услугам. Могу ли я, не нарушив приличия, осведомиться теперь о том, с кем свел меня случай в сей дивный вечер?

– Можете. – В ее голосе звучала растерянность. – Я Стефания Герра.

Сколько ей лет? – спросил себя Карл. – Тринадцать или четырнадцать? Но никак не больше пятнадцати, – решил он наконец.

– Рад знакомству, герцогиня, – еще раз поклонился Карл. – У вас дивный голос, миледи. К сожалению, это единственное, что я о вас знаю.

Он лукавил, конечно. Художественное чувство, обострившееся еще больше после несостоявшейся смерти, уже нарисовало ему ее портрет, и Карл был уверен, что не сильно ошибся и если и приукрасил девушку, то совсем немного. Единственное, в чем он не был уверен, это в цвете ее волос и глаз.

– А что бы вы хотели узнать, граф?

Он уже привлек ее внимание, что, конечно, несложно, тем более что, пожалуй, встреча не была случайной. Такое у него вдруг сложилось впечатление. И неожиданно все преобразилось: вечер, озеро, которого он не видел, но которое сейчас открылось глазам его спутников, воздух и запахи – все. Сжало сердце. Впервые после того рокового боя в сердце Карла возникло чувство, еще не четкое, не оформившееся до конца, но именно такое, какое наполняет жизнь настоящего кавалера истинным смыслом.

– А что бы вы хотели узнать, граф? – спросила Стефания.

– Какого цвета у вас глаза? – улыбнулся Карл, чувствуя нешуточное смятение, охватившее сопровождающих ее кавалеров.

– Синие, – помедлив мгновение, ответила девушка. – Дальше рассказывать?

В ее голосе звучал вызов и… кокетство?

– Непременно, – серьезно сказал Карл.

– У меня черные волосы, – сказала она и остановилась, предлагая ему продолжать расспросы.

– Черное и синие, – задумчиво произнес Карл. – Хорошее сочетание цветов. Но у них существует множество оттенков.

– Леопольд! – обратилась Стефания к одному из кавалеров. – Опишите, пожалуйста, графу мои глаза и волосы.

– Граф, – этот голос наверняка принадлежал молодому мужчине, – разрешите представиться, шевалье Радой, к вашим услугам. Мой брат Виктор.

– К вашим услугам, граф, – подал голос брат шевалье. – Виктор Радой.

Виктор был совсем молодым и, как понял Карл, страстно влюбленным в юную герцогиню Герра, ужасно ревновал ее к Карлу, но, с другой стороны, полон детского восторга от встречи с самим графом Ругером.

«Великие боги! – взмолился Карл. – Только не это! Я всего лишь человек…»

– Итак, Леопольд, – сказал он, когда ритуал знакомства был соблюден, – что вы можете сказать о волосах и глазах герцогини?

– Увы, – с грустной усмешкой ответил Леопольд Радой. – Я начисто лишен поэтического дара. Если бы вы спросили меня о цитадели Флоры, я мог бы рассказать вам, граф, много больше о ее башнях и куртинах, нежели о красоте моей госпожи Стефании.

«А он молодец», – одобрительно подумал Карл.

– Спасибо, шевалье, – сказал он, не меняя серьезного выражения лица. – Вы создали исчерпывающий портрет герцогини. Теперь я знаю, что ваши глаза, миледи, напоминают глубокую синь вечернего неба, а волосы заставляют вспомнить о звездном сиянии на ночном небе. Я прав?

– Но откуда вы?.. – Стефания была поражена. Леопольд, если судить по его дыханию, – тоже.

– Я угадал, – улыбнулся Карл. – У вас смуглая кожа?

– Да, кажется. – Она еще не совсем пришла в себя и была готова ответить и на гораздо более интимный вопрос.

– Здесь я, пожалуй, остановлюсь, – с мечтательной улыбкой на лице произнес Карл. – Воображение способно увести меня далеко за рамки приличия.

– Спасибо, граф, – тихо сказала Стефания. – Вероятно, нам следует ехать дальше. Меня ждут в замке.

– Счастлив был с вами познакомиться, ваша светлость, – поклонился Карл. – Ваш слуга.

Всадники ускакали, а Карл еще минуту или две сидел в седле, вдыхая медленно тающий в теплом воздухе запах озерных лилий.

5

Вид на дворец открылся им только тогда, когда, миновав подъездную аллею, обсаженную старыми дубами, Карл и его спутники выехали к овальному, одетому в камень пруду, по другую сторону которого и располагался отель ди Руже. Сложенный из темно-красного камня, дворец производил мрачное, но сильное впечатление. Он был построен два столетия назад, в другую эпоху, людьми, смотревшими на мир совсем другими глазами. Поднятый на высокий – почти в полтора человеческих роста – фундамент, отель имел всего два этажа, с узкими окнами-бойницами на первом и более широкими стрельчатыми – на втором. Центральную часть здания обрамляли две высокие круглые башни, а крылья завершались более низкими – пятигранными.

Внутренняя обстановка дворца соответствовала его внешнему виду: просторные мрачные покои, расписанные старыми фресками, узкие прямые коридоры и крутые лестницы. Впрочем, мебель, гобелены и некоторые элементы декора Карл в свое время заменил, но и это время давным-давно стало прошлым. Тем не менее дом легко мог принять и Карла с Деборой, и всех их спутников, а заботами Табачника теперь здесь стало чисто, и воздух не был пыльным и застоявшимся, каким он, вероятно, был всего два дня назад.

Мажордом – худой узколицый старик, державшийся так, словно внутрь его тела было вставлено древко копья, – с поклоном сообщил Карлу, что обед будет подан ровно через полчаса, а пока, если господам будет угодно, его светлость граф и его друзья могут умыться с дороги и привести себя в порядок. И слуги, не мешкая, повели усталых путешественников наверх, и еще через минуту Карл и Дебора остались в огромном темном зале одни, если, конечно, не принимать в расчет мажордома и нескольких слуг, тактично оставшихся стоять в стороне, ожидая дальнейших распоряжений.

– Ну, что ж, – сказал Карл, оторвав взгляд от старинной, потемневшей от времени фрески, рассмотреть которую во всех деталях теперь, вероятно, мог только он один, – вот ваш дом, сударыня, и вы бесконечно обяжете меня, если будете столь великодушны, чтобы принять на себя заботы о нем и его обитателях.

С этими словами, произнесенными с самым серьезным выражением лица, Карл поклонился и протянул Деборе руку.

– С превеликим удовольствием, – улыбнулась в ответ Дебора и, в свою очередь, протянула руку Карлу. – А теперь, граф, не будете ли вы так добры показать мне, где находится наша спальня?

6

– Расскажите мне о Стефании Герра, – попросил он Табачника.

– Герры – одна из девяти первых Семей принципата. – Казалось, герцог Александр совершенно не удивлен. – Кстати, Карл, попробуйте козий сыр. Это так называемый черный сыр, у нас его делают с красным вином. Рекомендую.

– Хорошо, – согласился Карл. – Пусть будет сыр.

Старавшийся быть неслышным слуга моментально положил ему на тарелку ломтик сыра, аромат которого дразнил обоняние Карла с тех пор, как сыр подали на стол.

– Герра… – Людо сделал глоток вина. – Длинная зима, – сказал он через секунду. – Прохладная весна. И вот результат.

Любопытно, усмехнулся про себя Карл. У них что, вендетта?

– Один из предков Стефании как-то вырезал половину моей семьи, – ровным голосом сообщил Людо. – Но это в прошлом.

Людо сделал еще один глоток, и Карл последовал его примеру. Вино соответствовало своему запаху, но кусочек сыра, который он положил в рот сразу после того, как жидкость его покинула, имел и в самом деле изумительный вкус.

– Стефания – девушка дивной красоты, – сообщил Табачник, помолчав.

– Это все? – Карл отпил немного вина и снова положил в рот сыр.

– Не все, – покладисто сказал Табачник. – Она сирота. Еще она страшно богата. Титул принадлежит ее сводному брату, но богатство – это наследство, доставшееся ей от матери, урожденной графини Стиг. Линия Стигов пресеклась. Примерно так.

7

Карл отворил высокую резную дверь и отступил в сторону, пропуская Дебору внутрь. Она вошла, и он услышал ее восхищенный вздох.

«Боги! – вздрогнула его душа. – Как я мог забыть!»

Карл вошел следом за женщиной и остановился на пороге комнаты, переживая сложные чувства, в которых смешались и узнавание, означавшее возвращение, и сожаление, заменившее в его душе прежнюю тоску и горечь, и радость встречи, и печаль, и сопереживание, и новая любовь.

Это была его собственная спальня, в которой, впрочем, он не бывал уже много лет. Сейчас просторные покои, со стоявшей едва ли не посередине огромной кроватью под темно-синим, шитым серебром балдахином, ярко освещались множеством зажженных заботливыми слугами свечей, и отовсюду, со стен и с потолка, на Карла смотрела улыбающаяся Стефания. Стефания – скачущая на своей вороной кобыле вдоль берега Флорианского моря; Стефания – с луком в руках на охоте в Западных горах; Стефания – в короне из виноградных гроздьев на празднике молодого вина; Стефания…

8

Бал в день летнего солнцестояния цезарь Михаил распорядился устроить под открытым небом. Вечер был тих. Легкий, прогретый солнцем воздух благоухал ароматами роз, распустившихся на клумбах Сада Грез, раскинувшегося между Опорной стеной старого барбакана главной цитадели и Белым дворцом – Новой резиденцией принцепсов. Звучала тихая музыка – придворный оркестр цезаря был, без преувеличения, великолепен, – слышались шелест вееров, которыми обмахивались дамы, хруст гравия и шепот песка под их легкими шагами и под тяжелыми – их кавалеров, смех, шепот и гортанные вскрики каких-то незнакомых Карлу птиц.

К сожалению, хотя Флора находилась намного южнее Линда, где в эту пору ночи как таковой не было вовсе, даже здесь оказалось все-таки слишком светло для чувствительных глаз Карла, и он был вынужден появиться на балу со знакомой уже всему городу повязкой на глазах. Однако, несмотря на свои закрытые глаза, Карл шел по парку уверенно, чувствуя совсем рядом с собой дружеское плечо Людо Табачника, который не только указывал ему дорогу, но и комментировал вполголоса появление на их пути наиболее значимых лиц из окружения цезаря или просто красивых женщин. И те, и другие были достойны внимания. Это позволяло Карлу чувствовать себя совершенно раскованно, хотя напряжение, вызванное необходимостью «контролировать» окружающее пространство, его, что естественно, не покинуло вовсе.

Они прошли сквозь не слишком сложный лабиринт малых и больших аллей и вышли наконец к бальному полю, которое Карл воспринимал как обширное пространство, свободное от деревьев, наполненное невнятной суетой движущихся в разных направлениях людей. Людо остановился на краю поля и, понизив голос, стал описывать Карлу приготовления к балу, но тот вдруг потерял интерес к его рассказу.

Запах озерных лилий был похож на тонкую ниточку цвета небесной голубизны, вплетенную в огромный хаотично скрученный клубок цветных ниток. Но Карл уловил его и, оставив Людо – «извините, герцог», – пошел через выложенное мраморными плитами широкое и длинное бальное поле. Только что объявили первый гавот, и откуда-то справа от идущего к Стефании Карла – по-видимому, оттуда, где располагался оркестр, – пришла нервная волна слабых еще звуков, растревожившая его сердце. Это музыканты чуть тронули струны виол и альтов и опробовали готовность духовых.

Он шел через открытое пространство, полагаясь только на чувство направления и на опыт своего тела. А рядом с ним, навстречу и поперек его пути спешили другие кавалеры, но они не могли ему помешать. Карл чувствовал их всех, слышал шаги, позвякивание украшений, скрип кожи и шелест одежды, ощущал легкие движения воздуха и разнообразные запахи, присущие этим мужчинам и юношам. Он шел размеренным шагом, легко уклоняясь от столкновений, как если бы видел их всех, и ловил с каждым мгновением усиливающийся запах утренней свежести, торжествующей юности, запах женщины, которая уже, несомненно, видела его, идущего к ней, и загоралась от этого не меньше, чем могла бы, оказавшись в объятиях Карла. Шаг, другой… Ему казалось, что он уже слышит божественную музыку ее дыхания и ощущает его на своем разгоряченном страстью лице. Карл чуть ускорил шаг, опасаясь, чтобы его не опередили, уклонился от резко изменившего траекторию движения неловкого кавалера, уловил тихий вздох, вырвавшийся у нее, и в этот момент… Запах смерти вошел в его сознание беспощадно и неожиданно, как предательский удар клинка.

Среди идущих через бальное поле мужчин был один… Приторный аромат бальзама в его волосах и горькая полынь яда, в котором смочен кинжал убийцы, острый запах пота, стекавшего по его спине, и кислый – дыхания, отравленного ужасом бесповоротного решения, стегнули Карла по нервам, как боевой бич убру. И, не отдавая себе еще отчета в случившемся, инстинктивно, не сломав ритма движения и его направления, Карл разом перешел из состояния праздной расслабленности в холодное спокойствие боевого взвода. Ему потребовалось мгновение, чтобы оценить траекторию движения убийцы и попытаться понять, к кому пожаловала в эту ночь безликая дева Вечность. Еще шаг и еще один. Карл споткнулся и чуть не упал, что было вполне естественно для человека с завязанными глазами. Тихо вскрикнула испуганная Стефания, и еще кто-то обернулся к нему, а Карл остановился и растерянно покачал головой, как бы сетуя на свою неловкость. Он улыбнулся своей женщине, которая еще не была его женщиной, вернее, не успела осознать того факта, что уже ею стала, и покрутил головой, как бы заново отыскивая путь во тьме.

Убийца прошел три шага. Теперь Карл доподлинно знал, что отравленный клинок предназначен цезарю Михаилу. До принцепса оставалось всего шесть-семь шагов (Карл отчетливо слышал его голос и голос лорда-казначея Шиллера, беседовавшего с цезарем), до Стефании – не более десяти (он ощущал аромат ее дыхания и сводящий с ума запах ее блестящих, как звездная ночь, волос). Он все еще стоял на месте с выражением нерешительности на лице и с широко расставленными в момент потери равновесия руками. На это уже обратили внимание, и несколько мужчин ломали сейчас линии своих шагов, чтобы прийти ему на помощь.

Удар сердца, шаг чужой ноги, запах пота, текущего по напряженной от страха спине… Сейчас! Убийца шагнул за его спину, и Карл мгновенно развернулся к нему, стремительно и безошибочно захватывая руку, спрятанную в складках короткого плаща. Шаг, разворот, удар в запястье, испуганный крик высокого, как оказалось, мужчины и звук со звоном упавшего на мраморные плиты отравленного кинжала. И сразу же начинают кричать женщины, и раздается топот бегущих ног. Все!

9

Дебора его ни о чем не спросила, только сказала, что фрески великолепны, и занялась своими делами. А Карл подумал было, не правильнее ли будет перебраться в другие покои, но все-таки от такого малодушного решения воздержался. Дело сделано, и какой смысл в постыдном бегстве от собственного прошлого, которое Деборе предстояло принять – или нет – вместе со всем остальным.

От размышлений Карла отвлекла «неслышно» появившаяся в комнате служанка, желавшая узнать, «не требуется ли госпоже какая-нибудь помощь». Оказалось, что нужна. Это Карлу понравилось, и, оставив женщин заниматься их делами, он вышел из спальни и отправился навестить свой давно покинутый кабинет.

Людо сказал, что никто на имущество Карла руки не наложил, и то, что еще вчера, когда Карл находился в пути, не имело для него ровным счетом никакого значения, сегодня, когда он заново обживал свой дом во Флоре, вновь становилось актуальным. Не то чтобы Карл озаботился таким пустяком, как деньги. У него их было достаточно. Векселя Дома Воробьев, лежавшие в его дорожном мешке, действительны и в принципате. Но, даже если бы их у него не было, не тот человек Людо, чтобы оставить Карла без средств. Однако верно и то, что, оказавшись здесь, во Флоре, в своем собственном доме, о котором успел уже забыть, Карл осознал и принял как данность, что на время – короткое или нет, – он вернулся к своей прежней жизни и, значит, будет снова жить, как живут другие люди, той жизнью, какой уже однажды жил. А это, в свою очередь, меняло его отношение к тому, что находилось – вернее, должно было находиться – в его кабинете, равнодушно оставленное им здесь много лет назад.

В кабинете было сумрачно, но не темно. Вечернего света, проникавшего в комнату сквозь два высоких окна, оказалось Карлу вполне достаточно. Но он все-таки зажег свечи в тяжелом серебряном шандале, стоявшем на его рабочем столе, и посмотрел в глаза Стефании. Ее портрет, последний из написанных Карлом во Флоре, до сих пор находился на мольберте, установленном прямо против стола. Несколько секунд Карл вглядывался в ее пронзительной синевы глаза, потом поклонился низко, как редко кому кланялся в жизни, и, отвернувшись, подошел к стене слева от входа. Он тронул пальцами одну из завитушек резного дубового декора, и механизм замка послушно открыл перед ним потайную дверь, как если бы замок был поставлен хранить сокровища и тайны Карла Ругера лишь вчера.

Короткий узкий коридор вел в небольшую комнату без окон. Воздух здесь был тяжелый и затхлый. Окованные железом сундуки, пол, полки, повешенные вдоль трех стен, и вещи, лежавшие на них, – все было покрыто толстым слоем пыли. Впрочем, кто-то уже потревожил тайник Карла. Случилось это, по всей видимости, довольно давно. Может быть, с тех пор прошло два или три года, но следы мужских сапог на полу еще не вовсе исчезли под слоем скопившейся с тех пор пыли. Однако человек этот не был вором. Он ничего отсюда не унес, зато кое-что принес. На сундуке, стоявшем прямо напротив входа, лежал платок в синюю и черную клетку – цветов графа Ругера, – а на платке лежали герцогская звезда, церемониальный меч и большой золотой перстень с печаткой, вырезанной из крупного топаза.

«Какие еще мои тайны известны тебе, Людо Табачник?» – спросил Карл, но ответа не было.

10

– Ну-ка, дружок, – сказал Карл мальчику-груму, который принял у него повод Ворона, – хочешь заработать серебряную монету?

– Да, милорд. – Этот парнишка нравился Карлу своей услужливостью и рассудительностью. Кроме того, он не был крепостным, а служил герцогу Корсаге за деньги, как и все члены его семьи, работавшие в дворцовой конюшне.

– Тогда скажи… – Карл полагал, что если его возможности не совпадают с его намерениями, то на то и дан человеку разум, чтобы разрешить противоречие самым оптимальным способом. – Тогда скажи, знаешь ли ты, где находится замок герцогини Герры?

– Знаю, ваша милость, – осторожно ответил мальчик. – Как не знать?

– Мне надо, – сказал тогда Карл, – чтобы ты проводил меня туда попозже вечером. Возьмешься?

– Да, милорд. – Мальчик явным образом успокоился, потому что понял (как не понять?), что требуется сделать. – Да, милорд, я мог бы дождаться вас здесь в парке.

– Но, – уточнил Карл задачу, – мне не хотелось бы, чтобы меня видели чужие глаза.

– Запросто, – усмехнулся мальчик. – То есть я хотел сказать, как будет угодно вашей милости, господин граф.

– Чудесно, – кивнул Карл. – Мы поедем верхом?

– Лучше, конечно, на лошадях. – Мальчик явно замялся, но того, что хотел сказать, все-таки не сказал.

– Договаривай, – потребовал Карл.

– Ваши… – грум запнулся, подыскивая нужное слово.

– Мои телохранители? – понял Карл. – О них не беспокойся, это моя забота.

Это действительно могло бы составить проблему, но как раз сегодня Карл потребовал от Людо убрать настырных молодцов, и Табачник вынужден был согласиться.

– Вокруг замка, вероятно, имеется стена, – сказал он вслух.

– Да, – подтвердил мальчик. – Но стену можно обогнуть на лодке. Со стороны озера их парк подходит к самой воде, и там есть причал.

– А лодка? – заинтересовался такой чудесной перспективой Карл.

– Лодку я достану, – пообещал мальчик. – Я спрячу ее на Бобровом мысу.

– Вот и славно, – улыбнулся Карл. – Возможно, за вторую монету ты будешь так любезен и подождешь меня до рассвета?

– Почему бы не подождать? – серьезно ответил мальчик.

11

Обед подали в гобеленовой гостиной, которую еще называли «залом Дам и Кавалеров». Двенадцать парных гобеленов, помещенных в простенки между высокими витражными окнами, изображали двенадцать ступеней Любовного Подвига, как понимали его флорианцы два столетия назад. Карл обратил внимание, что ткаными с преобладанием темных тонов изображениями влюбленных мужчин и женщин особо заинтересовались трое его спутников: Дебора, Марк и Иван Фальх. Внимание остальных в первую очередь привлекал стол. Все были голодны, разумеется, да и еда, коей они жили на когге и галере, не отличалась ни свежестью, ни разнообразием. Здесь же, на длинном столе, за которым легко могли разместиться и втрое больше гостей – а Карл помнил времена, когда за расставленными в полную длину зала столами усаживались более сотни гостей, – так вот, на столе было все, чего только мог пожелать усталый путник, все, чем могла похвалиться богатая и благодатная Флора и что измыслили для такого случая великолепные повара, присланные герцогом Корсага. Карл предложил Людо сесть по правую руку от него, а слева от себя усадил стремительно враставшую в образ хозяйки дома Дебору.

Как и следовало ожидать, за столом царило несколько нервное оживление, вызванное новизной места и чудесами Флоры, обещавшими скорое, но до сих пор неясное изменение судеб всех присутствующих на обеде. Впрочем, следует отдать им должное, все, даже простые солдаты, которые впервые в жизни попали за такой стол – а Карл по мгновенному наитию пригласил на обед их всех, – вели себя достаточно сдержанно. Что же касается его самого, то, сев во главе стола, Карл понял, что никакого серьезного разговора с Людо сегодня не получится. Они будут говорить завтра, серьезно, обстоятельно и абсолютно откровенно, что требует времени и особого настроя, но не сейчас, когда за окнами гаснет первый их флорианский закат, а рядом с ним – в доме, купленном Карлом и устроенном специально для Стефании, – сидит Дебора, и ее присутствие воспринимается неожиданно остро, как никогда прежде. Возможно, причиной было именно возвращение во Флору, чей воздух, как любили говорить местные поэты, полон любви и неги. Или все дело в том, что возвращение в давным-давно покинутый Карлом отель де Руже совпало с его окончательным выздоровлением, а Карл и в самом деле чувствовал себя сейчас абсолютно здоровым, то есть таким, каким привык себя знать за свою долгую жизнь. Или виноваты были наивные изображения влюбленных на старых выцветших гобеленах? Но, как бы то ни было, сейчас Карл мог думать только о женщине, сидевшей рядом с ним за пиршественным столом, и ни о чем больше.

Он говорил с герцогом Александром, нахваливал искусство поваров, пил дивное вино с виноградников южной гряды, слушал песни менестрелей, о присутствии которых позаботился все тот же Людо, отмечал взгляды, которые Табачник бросал исподтишка на оживившуюся даму Викторию и ее прекрасную спутницу, перебрасывался репликами то с Августом, то с Мартом или Марком, однако на самом деле Карл все время был наедине с Деборой. Он слушал ее дыхание, видел ее даже тогда, когда не смотрел на темно-русую, сероглазую красавицу – истинную хозяйку пира, ощущал ее присутствие и любовь каждое мгновение этого длинного, чрезмерно, на его взгляд, затянувшегося застолья. И Людо понял его состояние, что говорило в пользу Табачника, и более не пытался начать серьезный разговор, оставив эту идею на потом и предоставив Карла и Дебору самим себе или, вернее, их общей страсти.

Они едва дождались окончания пира. Естественно, никто этого не должен был видеть – и никто не заметил, за исключением, быть может, двух людей: дамы Садовницы, чей испытующий взгляд Карл то и дело ловил на себе, и Людо Табачника, который и в прежние времена умел видеть много больше, чем люди хотели ему показать. Но видели что-то участники застолья или нет, поняли то, что видят, или не поняли, это не было чем-то таким, чего следовало стыдиться.

Однако всему когда-нибудь приходит конец, пришел он и их нетерпеливому ожиданию. Застолье наконец завершилось, и спутники Карла стали расходиться по предоставленным им покоям. Откланялся и герцог Корсага, уведомив Карла перед уходом, что вернется завтра в полдень, что было с его стороны весьма великодушно.

Наконец ушли все, а слуг Карл просто прогнал. Оставшись одни, они с Деборой постояли еще немного, играя одной на двоих улыбкой, словно мячом, как играют в него в Загорье. Но, в конце концов, закончилась и эта игра, которая подвела черту их первому большому застолью, случившемся, так уж вышло, именно в этом городе и в этом дворце. И тогда Карл предложил Деборе руку и повел ее за собой наверх, в его спальню, которая теперь стала их общими покоями.

Странно, но сейчас Карл чувствовал себя так, как если бы остался наедине с Деборой в первый раз. Хотя, возможно, ничего странного в этом как раз и не было. Сдом растворился в тумане прошлого, и все, что связано с ним, если и не было предано забвению, то уж, верно, потеряло свои жизненные краски, став сухим фактом истории. Кроме того, между той жизнью, которой они оба жили в Семи Островах, и той, что начиналась теперь во Флоре, лежали не только тысячи лиг пути, но и события, изменившие и ее, и его, изменившие их, но также изменившие и то, что возникло между ними. И сейчас, глядя на Дебору, Карл доподлинно знал, что не только он, но и она смотрит на мир другими глазами и по-другому чувствует себя в этом мире.

Она вздрогнула, когда Карл коснулся пальцами ее скулы, но не отстранилась и не отвела его руки, скользнувшей по щеке и шее к плечу. И когда он мягко, но решительно повернул ее к себе спиной, она подчинилась его желанию и молча ожидала, пока он расшнурует ее платье. Он раздевал ее быстро, но без спешки, все сильнее загораясь сам и чувствуя ответный огонь, вспыхнувший и набирающий силу в ней. Когда Карл закончил, он достал из кармана камзола тяжелое гаросское колье – чудом оказавшееся в его сокровищнице, любезно вывезенной когда-то Табачником вместе с его полумертвым телом из замка Арвида, – и, повернув Дебору лицом к себе, надел его ей на шею раньше, чем привлек к себе и поцеловал.

Поцелуй был долгим, и оба они не желали, чтобы он прерывался, но Карл все-таки нашел в себе силы разорвать объятия и отстранить от себя Дебору, одновременно поворачивая ее лицом к драгоценному ливонскому зеркалу, стоявшему в углу. Вскрик потрясенной Деборы был для него лучшей наградой.

– Его никто не носил до тебя, – сказал Карл, и Дебора, кажется, поняла его правильно. Это был его подарок ей в первый день их новой жизни, а не чужое украшение, доставшееся ей по наследству, как новой женщине Карла.

Сказав это, Карл тоже заглянул в зеркало и только теперь сам вполне оценил преподнесенный им подарок: пятнадцать огромных бриллиантов и пятьдесят семь изумрудов и сапфиров сияли на ее шее и груди, отражая пламя свечей. И в их сиянии лицо Деборы приобрело особое, никогда не виденное еще Карлом выражение, и он понял, что вела ли его Судьба, или это интуиция подсказала ему выбрать из множества замечательных вещей, давным-давно лежавших в одном из его сундуков, именно это колье, но он опять угадал.

12

Как назло, на небе не было ни облачка, и луна в третьей четверти взошла уже высоко, заливая землю своим ярким светом. Карл шел через дворцовый парк, стараясь держаться в тени деревьев, которые находил по контрастам в багровом мареве, стоявшем перед глазами, и упрекал себя за несвойственное ему легкомыслие. Он не только не надел на голову капюшон, но и прикрыл открытые глаза лишь тонким, сложенным вдвое шелковым платком. Естественно, так он выглядел куда привлекательнее, но зато яркий свет луны причинял ему физическую боль. Боль, впрочем, он готов был терпеть, но вот ориентироваться в пространстве кровавые всполохи перед глазами мешали чрезвычайно.

Тем не менее он все-таки вполне успешно прошел сквозь обширный парк и, никого по пути не встретив, а значит, никому не позволив себя увидеть, вышел ко дворцу. Теперь ему предстояло выяснить, где находятся покои Стефании, и вот это и было самым слабым местом в его плане. Фамильная резиденция герцогов Герра была огромна, и предполагать найти в ней спрятанную в неизвестном Карлу месте красавицу, не переполошив при этом весь дом, было верхом самонадеянности. Однако Карла вела любовь, а любовь порой толкает на безрассудные поступки и куда более основательных людей, и он вышел в поход, вооружившись весьма спорной стратегией незабвенного Гектора Нериса, полагавшего, что для начала следует ввязаться в сражение, а потом уже будет видно, что делать дальше. Поэтому о том, что делать теперь, он только теперь и задумался, стоя у поросшей какой-то ползучей зеленью стены дворца.

Однако не зря сказано, что боги покровительствуют влюбленным. Еще говорят, что чудо призывает в мир другое чудо, а в том, что любовь – чудо, Карл не сомневался никогда. И в то мгновение, когда, прижавшись спиной к прохладной каменной стене, он изыскивал способ осуществить свои безумные намерения, до слуха Карла донесся голос Стефании. Вернее, сначала, сквозь тихие шумы ночи и невнятно-слабые звуки, долетавшие до него из спящего дворца, Карл услышал, как кто-то перебирает струны лютни, и сразу затем в тишине ночи зазвучал голос. Стефания пела старинную любовную балладу, известную не только во Флоре, но и в других странах, и, хотя девушка находилась сейчас довольно далеко от Карла и пела тихо, он, узнав мелодию, вспомнил и слова. Теперь остановить его могла только окончательная гибель мира.

Карлу потребовалась всего одна минута, чтобы сориентироваться и понять, где находится открытое в ночь окно ее спальни. Сейчас он знал направление и примерную высоту и, даже если бы Стефания вдруг замолчала, все равно безошибочно нашел бы ее спальню, но она продолжала петь, и он молил всех светлых богов, чтобы голос ее продолжал звучать, наполняя ночь радостью и теплом. Повесив меч за спину и оставив сапоги с подвязанными шпорами у основания стены, Карл полез вверх. В жизни ему приходилось совершать и более сложные восхождения, в том числе и ночью, в кромешной тьме, так что нынешний маршрут оказался для него не слишком трудным. Или это любовь вела его вверх по отвесной стене?

Чем выше поднимался Карл, тем более отчетливым становился тихий голос Стефании. Петь она не прекратила, напротив, к тому времени, когда он был уже на полпути к заветному окну, она перешла ко второй балладе из того же самого цикла, к которому принадлежала и первая. А эта песня была полна такой откровенной страсти, что кровь в жилах Карла едва не закипела. Сейчас он слышал каждое слово, которое выпевали ее дивные уста, и, более того, он ощутил едва уловимый пока, но мгновенно узнанный им аромат озерных лилий. Еще через несколько минут он был уже около ее окна.

– Миледи, – тихо позвал Карл, висевший на вертикальной стене, как муха или паук. – Миледи!

– Что?! – Песня прервалась, и он услышал ее дыхание и, кажется, даже стук маленького сердца.

– Не пугайтесь, Стефания! – попросил он. – Если вы прикажете, я тут же уйду.

– Граф?! – Она была изумлена, но не испугана. – Вы?! Как вы здесь оказались?

Вопрос из ряда никчемных, но продолжение диалога порой предпочтительнее его окончания.

– Я влез по стене, – объяснил Карл.

– Но зачем? – А вот теперь в ее голосе уже не было даже удивления, хотя он ощутимым образом дрожал, выдавая силу чувств, обуревавших девушку.

– Затем, что не мог не увидеть вас, Стефания, – ответил Карл, хотя и понимал, что в его случае звучит эта фраза несколько двусмысленно.

– Но вы же не можете меня видеть. – В ее голосе звучало сожаление.

– Вы правы, миледи, – согласился Карл. – Увидеть вас я мог бы теперь только в полной темноте.

– В темноте? – Стефания все-таки удивилась.

– Да, – грустно усмехнулся Карл. – В темноте ночи я могу снять платок с глаз и увидеть все так же хорошо, как видел раньше при полной луне. Мне уйти?

– Нет. – Он подумал, что, говоря это, она покачала головой. – А кстати, на чем вы стоите?

«Хороший вопрос», – подумал Карл.

– Ни на чем, – улыбнулся он. – Я вишу на пальцах.

– Что?! – Испуг в голосе Стефании был сладок для его уха, как песня птицы. – Великие боги! Вы же можете упасть!

«Могу, – мысленно согласился Карл. – Но не упаду».

– Влезайте в окно, граф! – решительно приказала она. – Сейчас же!

И он не посмел ее ослушаться.

– Миледи, – сказал он, оказавшись внутри, – прошу вас, позвольте мне сказать вам то, чем полно мое сердце!

– Говорите, – сказала она тихо, но ему показалось, что взгляда она не опустила, и дело здесь было не только в том, что его глаза были завязаны.

– Я люблю вас, Стефания, – сказал Карл, «глядя» на нее. – Я полюбил вас с самого начала, с нашей первой встречи. Сердце мое бьется теперь только для вас, миледи. Возьмите его, если такой малый дар достоин того, чтобы его приняла самая красивая женщина вселенной. Душа моя, – продолжил он, преклоняя колено, – поет песни любви с тех пор, как я услышал ваш дивный голос. Возьмите ее, Стефания! Быть может, она развлечет вас на манер певчей птицы. Я люблю вас, – сказал он тихо все еще молчавшей Стефании. – И это самое главное, что я хотел вам сказать.

– Знаете, Карл, – сказала вдруг девушка, – знаете, о чем я думала, когда пела сейчас у открытого окна? Я мечтала, Карл. Я представляла себе, как вы взбираетесь по отвесной стене к моему окну.

От этих слов волна пьянящего жара обдала Карла с головы до ног. Лучше ответить на объяснение в любви не смогла бы, вероятно, ни одна женщина в мире.

«Но вдруг это правда?» – потрясенно подумал он, и от этой мысли голова пошла кругом.

– Встаньте! – приказала она.

Еще ничего толком не понимая, он повиновался.

– Отойдите, пожалуйста, от окна, – попросила Стефания, и Карл снова повиновался, пытаясь понять, что именно она собирается сделать. Он мечтал о поцелуе, но, возможно, время первого поцелуя еще не наступило.

«Мы будем говорить», – решил он и вдруг услышал, как Стефания закрывает ставни.

– Подождите, Карл, – сказала девушка. Голос у нее звенел от клокотавших в ней чувств. – Еще чуть-чуть.

И он услышал, как она задувает свечи.

– Я думаю, теперь вы можете снять свою повязку, Карл. – В ее голосе не было уверенности, но звучала надежда.

Великие боги! – подумал Карл. – Ты можешь попросить меня не только об этом!

Он не колебался, когда снимал с глаз повязку, но чудо, ожидавшее его, стоило любого риска. Карл увидел Стефанию, стоящую всего в нескольких шагах от него, и она оказалась даже большей красавицей, чем говорила о ней молва и чем предстала она в его собственном воображении.

Боги! Ее черные волосы светились во мраке ночи, и смуглая кожа – по всей видимости, действительно смуглая – светилась тоже. Черты лица Стефании были тонки и изысканны, но это была не холодная красота искусства, а красота, одухотворенная природой, характером и любовью.

– Вы видите меня? – спросила Стефания. Сама она, очевидно, ничего в темноте не видела, кроме, быть может, смутного контура его тела.

– Вижу ли я вас, Стефания! – воскликнул Карл. – Боги! Вы даровали мне истинное чудо, моя герцогиня! Я вижу вас как днем! Благодарю вас, моя королева. Я ваш слуга и должник!

– Терпение, Карл! – Ее голос вибрировал от напряжения, став вдруг хриплым, и шел он, казалось, не из горла, а из груди. – Терпение. Возможно, в следующее мгновение ваш долг возрастет стократ.

И Карл увидел, как Стефания сбрасывает с плеч ночное платье. А через мгновение и легкая летняя сорочка с тихим шелестом соскользнула к ее ступням, и перед Карлом во всей торжествующей силе красоты и юности предстала нагая владычица-любовь.

13

– Кто она? – спросила Дебора, когда рассвет окрасил небо за открытыми окнами нежным розовым цветом.

– Ее звали Стефания, – ответил Карл. – Мы были женаты и прожили вместе три года. Здесь, во Флоре.

– Что с ней случилось? – спросила Дебора, приподнимаясь на локте и заглядывая в его глаза. В ее голосе не чувствовалось ревности или обиды, а лишь сопереживание и печаль, потому что она уже, конечно, все поняла.

– Она умерла. – Голос Карла не дрогнул, дрогнуло сердце. – Я был тогда на войне.

Боги! – подумал он с тоской. – Было ли в моей жизни время, когда бы я не воевал?

– Я был тогда на войне, – сказал он. – Чума, – добавил он через секунду. – Эпидемия вспыхнула на юге Флоры и накрыла Лиссу, где она тогда жила.

В Лиссе окруженный фруктовыми деревьями стоял белый одноэтажный дом. Это было его собственное имение, полученное в дар от цезаря Михаила в день их со Стефанией свадьбы.

– У вас?.. – Своего вопроса Дебора не закончила, но Карл ее понял.

– У нас была дочь. – Сердце не дрогнуло. Свою дочь он практически не знал, и потом прошло уже слишком много лет. – Они обе умерли от чумы. Когда я вернулся…

Когда он вернулся, поздно было лить слезы. Все закончилось за полгода до того, и ему оставалось только с печалью и сердечной болью смотреть на фамильный склеп семьи Герра, принявший двух самых дорогих, а на самом деле единственных дорогих ему людей. И не было врага, виновного в этом злодеянии, которого Карл мог бы убить, и не было ничего, что заставило бы его остаться во Флоре хотя бы на один лишний день.

– Когда это случилось? – спросила Дебора.

– Тридцать лет назад, – ответил Карл.

Глава третья

Две стороны монеты

1

На вкус Карла, если уж уединяться с кем-то для беседы с глазу на глаз, то лучшего места, чем ореховая гостиная в отеле ди Руже, не было. Гостиная занимала почти весь второй ярус замыкающей башни северного крыла и выходила окнами сразу на три стороны. Просторная и светлая, неправильной формы комната, отделанная потемневшими ореховыми панелями, была тихой и уютной, располагавшей к серьезному неспешному разговору.

– Мы с вами как, Карл, на «вы» или на «ты»? – спросил Табачник, опускаясь в кресло по другую сторону столика, сервированного для долгой беседы.

– Это как вам будет угодно, – пожал плечами Карл и тоже сел. – Если мне не изменяет память, Людо, я дважды предлагал вам перейти на «ты» – разве нет?

– Предложите в третий, – серьезно попросил Табачник.

– Хорошо, – не стал спорить Карл. – Как вы полагаете, герцог, не перейти ли нам на «ты»?

– Сочту за честь, Карл, – поклонился Людо. – Вы первый.

– Итак, Людо, – усмехнулся Карл, относившийся с известным скепсисом к вычурному флорианскому этикету, – вероятно, тебе есть, что мне рассказать. Я весь внимание.

– Есть, – кивнул Табачник, легонько раздувая ноздри. – Расскажу. Что в этом кувшине?

– Виноградная водка. – Карл уже имел возможность оценить изысканный вкус напитка и его тонкий аромат. – Ей тридцать лет, Людо. Это виноград Валерии… Две бочки так до сих пор и стоят в подвале.

Людо быстро взглянул на Карла и отвел глаза, но Карл успел уловить мелькнувший в них особенный блеск, возникший – в этом не могло быть никакого сомнения – при упоминании имени его дочери.

– Я приказал слугам не тревожить наш покой, – сказал Карл, размышляя между тем о том, что мог означать этот взгляд Табачника.

«Она жива? – спросил он себя, чувствуя, как при этой мысли начинает сжиматься сердце. – Это слишком невероятно, чтобы быть правдой, но в жизни случаются и более странные вещи. Подождем, узнаем».

– Если не возражаешь, я налью тебе сам, – закончил он свою мысль.

– Почту за честь, – улыбнулся Людо.

Польщен, как мальчишка, мысленно покачал головой Карл, разливая водку по чаркам. Сколько лет прошло, а рядом со мной он все тот же лейтенант Людо Табачник.

– Кстати, Людо, а сколько тебе лет? – спросил он вслух и протянул старому другу тяжелый стаканчик чеканного серебра.

– Семьдесят шесть. – Людо явно не был расположен вдаваться в подробности. – Спасибо, Карл.

– Пожалуйста. Итак?

– С чего начать? – спросил Людо, с видимым удовольствием вдыхая винные пары.

– С пустяков, – предложил Карл. – Главное оставим для катарсиса.

– Как пожелаешь. – Людо поднял чарку и отсалютовал на манер, принятый когда-то в гвардии императора Яра. – Твое здоровье, Карл!

– Твое здоровье, Александр!

Они выпили. Водка действительно была превосходна, замечательно крепка и душиста, а тонкий вкус созревшего винограда не только не исчез за прошедшие тридцать лет, но, кажется, напротив, усилился.

– Можно задать тебе вопрос, Карл? – спросил Людо через секунду.

– Задай, – разрешил Карл. – Но помни, Людо, это ты позвал меня, а не я тебя.

– Помню, – кивнул Людо. – Скажи, Дебора настоящая гаросская княжна?

– Настоящая. – Карл понял, куда завели Табачника мысли о его спутнице, и решил, что Людо может знать. Не все, естественно, но многое знать он не только может, но и должен. – Она принцесса из Дома Вольхов.

– Она дочь Гидеона Чалого? – Глаза Табачника едва не полезли на лоб – и не мудрено. Принцессы Великих Домов разгуливают по миру в одиночку только в старых сказках да в столь любимых во Флоре рыцарских романах.

– Старшая дочь. – Карл не думал, что этот разговор может его так растревожить. Сейчас в нем закипала холодная ярость, чувство, почти исчезнувшее из его души уже много лет назад, но, как видно, изжитое не до конца. Или это он изменился? Откуда столько эмоций за какие-то пять минут разговора?

– Поясни, пожалуйста. – По-видимому, Табачник уловил что-то в голосе Карла и насторожился, как пес, взявший след, или, скорее, как сокол, завидевший добычу. – Что это меняет?

– Это меняет все, Александр. Дело в том, что по гаросским законам, по Дедову Праву, как они это называют, – объяснил Карл, говоривший сейчас спокойным, нарочито лишенным эмоций голосом, – женщина может править народом в той же мере, как и мужчина. Значение имеет лишь право первородства.

– Тогда почему она не носит корону? – спросил Людо. – Как ни далеко мы живем, но то, что господарь Гидеон умер два года назад, мне все-таки известно.

– Потому что Дебора – Отягощенная злом.

– И что?

– Ты не знаешь? – поднял бровь Карл. Он полагал, что такие вещи Табачник должен знать, но, по-видимому, это было не так.

– Нет, – покачал головой Людо. – Знаю сказки, но если тебе ведома правда и если ты сочтешь меня достойным ее узнать, то я буду весьма признателен за разъяснения.

– Не лукавь! – усмехнулся Карл. – Ты ведь уже понял, что я расскажу.

– Да, – согласился Людо. – И я горд твоим доверием.

– Сочтемся. – Карл уже знал, о чем спросит Табачника в ответ. – Вообще-то должен говорить ты, но, раз уж так вышло, слушай.

Он действительно полагал, что Людо не стоит держать в неведении. Им здесь жить и, судя по всему, не только жить, но и воевать. Вместе.

– У вас есть оборотни? – спросил он, доставая из кармана трубку.

– Есть, – Людо все-таки сделал короткую паузу перед тем, как дать ответ на такой, казалось бы, простой вопрос.

– Ну и что ты о них скажешь? – спросил Карл, с интересом наблюдая за реакцией Табачника. Судя по тому, что он увидел, тема эта неожиданным образом оказалась Людо близка.

– Среди них есть очень приличные люди, – осторожно, как бы пробуя ногой тонкий лед на речной переправе, ответил Табачник. – Моя племянница, например, – добавил он через секунду, выдержал испытующий взгляд Карла и закончил мысль:

– Живущие во Флоре… оборотни, – Табачник все-таки споткнулся на этом слове, – пользуются негласной защитой цезаря и платят ему верностью и пониманием.

– Кажется, я тебя понял, – кивнул Карл. – Кто из твоих родителей был оборотнем?

– С чего ты взял, что мои родители были оборотнями? – Ощущение было такое, словно Людо засыпает.

– Значит, оба, – подвел итог Карл. – Люди, Людо, живут так долго, только если они оборотни или Долгоидущие. Ты, Людо, не такой, как я, но и не такой, как настоящие оборотни, следовательно…

– Ты видишь оборотней? – ответил Людо вопросом на вопрос. Теперь в его голосе звучало сомнение. Впрочем, вызов в нем звучал тоже.

– Да, если нахожусь рядом с ними достаточно долго.

Сказав это, Карл обнаружил, что, хотя сказанное и являлось правдой, но правда эта стала для него очевидной только сейчас. А раньше?

Выходило, что знал он это достаточно давно. Знал, однако об этой своей способности он не то чтобы забыл, а просто не вспоминал. Более того, раньше он об этом и не задумывался никогда, воспринимая так, как принимаем мы свою способность дышать, видеть или слышать. Но, с другой стороны, и оборотней специально искать ему как-то не приходилось. Нужды не было.

– Ну что ж. – Табачник стер с лица сонливость и посмотрел на Карла холодными трезвыми глазами. – Ты прав. Но ты, Карл, должен понять, что это такое – быть сыном снежного барса и рыси. Я единственный из братьев и сестер, кто унаследовал дар долгой жизни, но без всего остального в придачу. И я не знаю, плохо это или хорошо. Просто не знаю.

Людо не уточнил, что именно он имеет в виду. То ли то, что он живет так долго, то ли то, что он не может оборачиваться. Однако, в любом случае, углубляться в эту тему Карл не желал.

– А вурдалаки у вас появляются? – сменил тему Карл.

– Бывают, – согласился Людо. – Ты имеешь в виду, что все дело в том, какими глазами мы на них смотрим, ведь так?

– Так.

Теперь Карл наконец вспомнил, что ему нравилось в беседах с Людо. Людо умел быть искренним (при его-то истинно флорианской склонности к тайнам и интригам!), и он умел схватывать мысль собеседника с полуслова.

– Вурдалаки всегда звери, – продолжил Карл свою мысль. – Ну почти всегда, а вот оборотни бывают разные, потому что, в принципе, могут себя контролировать. Беда в том, что сами-то они об этом обычно не ведают.

– Ты прав. – Людо тоже достал трубку и на минуту замолчал, думая о своем. Карл ему не мешал. Им предстояло еще многое сказать друг другу, но, главное, им предстояло возродить старую дружбу, прежнее доверие, а это вещи, которые непросто даются, зато и ценятся дорого.

Карл закурил и, выпустив дым первой затяжки, разлил водку по новой.

– Бьянка – славная девочка, – прервал молчание Людо. – Скоро выходит замуж, но знал бы ты, Карл, что она творила в детстве! Сам понимаешь, вырастить из оборотня человека тяжелый труд.

«По-видимому, сейчас ты говоришь о своей племяннице, но вот думаешь ты, Людо, о ком-то другом. И кто этот кто-то?»

– Вот то-то и оно, – сказал Карл вслух. – Отягощенные злом сами, правда, не оборачиваются. Вернее, оборачиваются тоже, но не в зверя. Дебора, например, меняет цвет волос и глаз и еще кое-что, но это, как ты понимаешь, не беда. Еще у них есть боевая трансформация, которая приходит, как к другим людям приходит боевой транс. Однако и в этом случае Отягощенные злом остаются людьми. Я не видел Дебору в «боевой маске», но догадываюсь, что тогда она может быть очень опасна, хотя и не более чем отличный боец-мужчина, и это, согласись, тоже приемлемо. Беда в другом. Своих зверей, Людо, Отягощенные несут в самих себе. Это часть их самих, часть их души, но, когда зверь получает воплощение, он начинает жить сам по себе, и, естественно, он прежде всего зверь, но притом зверь, не лишенный человеческих души и разума, тех частей души и разума, которые у него общие с его человеком.

– И кто она? – спросил Людо. – То есть кого она несет? Волчица, ягуар, кто?

– Бьянка волчица? – осторожно спросил Карл, все еще размышляя над странным выражением глаз и «двоящимися» интонациями Табачника.

– Нет, – уже гораздо спокойнее, чем прежде, ответил Людо. – Медведица. Очень крупная скальная медведица.

– Понятно. – Карл отложил трубку и взял чарку. – Отягощенные злом, Людо, всегда несут одного и того же зверя. В природе он не встречается. Во всяком случае, в наших краях никогда замечен не был. Отдаленно похож на ягуара, но значительно крупнее…

– Адат?

Интересно, что в голосе Людо звучал не ужас, а благоговение.

– Ты читал Косту Брикаря? – поднял бровь Карл.

– Читал. Это была твоя книга, Карл.

– Моя?

«Не может быть! – удивился он. – Неужели Табачник смог найти мой обоз?»

– Ты?..

– Да, – просто ответил Людо. – Я нашел твои вещи, Карл. Не знаю, все ли, но большую часть – наверняка. Ты, наверное, помнишь Уго Карлика, легата второго легиона? Вот он и присвоил твой обоз. Видимо, полагал, что все, что плохо лежит, по праву принадлежит той руке, которая протянулась к добру первой. Когда я его нашел… Впрочем, неважно, покойный легат страшно мучился перед смертью, а твоя библиотека, картины и все остальное находятся теперь там, где и должны находиться, – в твоем доме.

– Здесь? – К своему немалому удивлению, Карл обнаружил, что снова хочет подержать в руках те книги, которые принадлежали ему когда-то, которые он сам выбирал и покупал и которые читал в те давние времена. И некоторые из своих вещей он вспомнил тоже. Странно, но еще мгновение назад он и думать о них не думал и не вспоминал годами о том давным-давно пропавшем обозе и не жалел о нем, разумеется, а вот напомнил о нем Табачник – и куда подевалось его равнодушие?

– Здесь? – переспросил он.

– Да, – подтвердил Людо. – Я приказал сложить твои вещи в южном крыле.

– Спасибо. – Карл вспомнил, что в тех сундуках остался и его архив. Записи, наброски, письма, но, главное, картины, которые он уже давно привык считать утраченными.

– Пустяки, – отмахнулся Табачник, но было видно, что он доволен.

И еще одну вещь заметил Карл. Людо приготовил ему не один сюрприз. Ну что ж, и ждать и догонять Карл умел. Имело смысл подождать.

– Ты не закончил рассказ про леди Дебору, – напомнил Табачник.

– Да, собственно, главное я уже тебе сказал. – Карл посмотрел в окно на ясное голубое небо Флоры, представил на секунду, как бродят теперь Дебора с Анной и Викторией по лавкам и мастерским торговой части города, выполняя его просьбу потратить все деньги Игнатия Кузнеца как можно быстрее, и снова вернулся к Людо и к их разговору.

– Видишь ли, Людо, – сказал он, – Отягощенные злом не могут справиться с этим сами. Оборотни могут и иногда справляются, а Отягощенные, судя по тому, что я слышал, никогда. Обычно не могут и не справляются. Это, как видно, очень непросто, принять, что в тебе живет зверь. А зверь, представь, рвется на свободу, разрушая душу своего человека. Чаще всего они сходят с ума раньше, чем адат обретает плоть, или их убивают еще до того, как безумие овладевает Отягощенным. Они ведь с самого начала иные. Перепады настроения, беспричинное бешенство… Ты же знаешь, что может натворить маленькая славная девочка, когда ею овладевает зверь?

– Знаю, – тяжело вздохнул Людо. – А она?

– Теперь она в порядке, – коротко ответил Карл, не желавший углубляться в эту тему.

– А что произошло в Новом Городе, ты знаешь? – спросил Людо, принявший ответ Карла, как есть.

– Не знаю, но догадываюсь.

Табачник некоторое время смотрел на Карла, как бы размышляя над сказанным, но того, что, по-видимому, хотел сказать, не сказал. Правда, того, что он все-таки сказал, было вполне достаточно.

– Далековато, конечно, – сказал Людо, как бы продолжая размышлять, но теперь уже вслух, – но трех кораблей и полусотни дерзких людей для того, чтобы укоротить кое-кого на высоту головы, вполне достаточно.

– Не теперь, – покачал головой Карл. – Но, вероятно, что-то в этом роде мы обязательно предпримем. Позже. А теперь ты тоже можешь мне что-нибудь рассказать.

– Что, например? – хмыкнул Людо, понимавший, что и у Карла есть вопросы.

– Например, – предложил Карл, – ты мог бы рассказать мне, что у вас произошло с Викторией.

2

– Виктория, – вздохнул Табачник. Иногда истинный возраст герцога Корсаги становился очевиден, во всяком случае для Карла. – Да не о чем, в сущности, рассказывать, но изволь.

Он взял со стола чарку, понюхал налитую в нее водку, пригубил и поставил стаканчик на место.

– Виктория – дочь графа Теодора Брена, – сказал он помолчав. – Красивая женщина, как ты, вероятно, успел заметить. А когда я вернулся во Флору, ей было шестнадцать. Она была так хороша, Карл, что дух захватывало. Брен с дочерью и женой бежал из Флоры, когда я был еще мальчишкой. И он и его жена умерли на чужбине, но Виктории удалось вернуться, и ее приютили родственники со стороны матери. Так вот, когда я вернулся, она уже была здесь, во Флоре, и… Я думаю, ты понимаешь, у меня не было недостатка в… скажем, дамах сердца, но я сделал предложение Виктории.

Табачник встал, подошел к окну и посмотрел куда-то в парк, затем снова обернулся к терпеливо ожидавшему окончания истории Карлу.

– Это совсем не то, о чем ты подумал, – усмехнувшись сказал Людо. – То, что она мне отказала, это пустяк. Во всяком случае, теперь давно уже пустяк. Она была холодна, как лед, Карл, надменна, как будто не я, а она принадлежала к первой семье принципата. Она отвергла меня, и мне, не буду скрывать, было обидно. Да что там! Я был в бешенстве. Но потом плюнул на разочарование и снова стал самим собой. Время было сложное, но интересное. Война, коронация Михаила… А вокруг так много славных, теплых… э… дам. Я и думать о ней забыл и не встречал долго, хотя и не прилагал к этому ровным счетом никаких усилий. Просто мы бродили по разным тропинкам. Потом я встретил Зои и женился на ней, а еще потом…

Людо вернулся к столу, сел на прежнее место и посмотрел Карлу прямо в глаза.

– Хороший ты задал вопрос, Карл, – сказал он и грустно улыбнулся. – Этой истории сейчас никто уже не знает, да и тогда знали считанные люди, я тебе первому рассказываю.

– Не хочешь – не продолжай.

– Хочу – не хочу, – пожал плечами Людо, – какая разница? Ты мне вон какие тайны доверил! Думаешь, я не понимаю? Понимаю. Ладно. Это случилось за полгода до того, как я нашел тебя в замке Арвида. Однажды мне намекнули, что, возможно… Я думаю, ты знаешь, как это делается при дворе. Никто ничего не утверждает, но намеки очевидны. Сначала я убил того, кто намекал, а затем послал тень. Ничего оригинального или невозможного. Вполне банальная история, если откровенно. Ткни пальцем наугад в любую фрейлину моей дочери, и ты не ошибешься, предположив, что она давно уже не девственница, а если, скажем, замужем, то супруг ее украшен такими развесистыми рогами, что матерые олени могут позавидовать. Однако легко шутить, когда это не касается тебя лично. Мой человек проследил Зои до некоего домика, который она регулярно посещала. Что тебе сказать, Карл? Я был полон бешенства, если честно, однако… Я нагрянул неожиданно и без свидетелей, предполагая уничтожить ублюдка и свернуть шею моей красавице Зои. По правде сказать, Карл, я был тогда еще слишком эмоциональным мальчиком. Сейчас я бы три раза подумал – а стоит ли? Но тогда… Я тихо вошел и не удивился, обнаружив жену в постели. Вот только обнимал ее не любовник, ее обнимала Виктория! Даже и не знаю, что было бы хуже? Во всяком случае, в первый момент я просто потерял дар речи. Стою посередине спальни и смотрю, как Виктория вылизывает ей… Ну ты знаешь, что они там делают.

Людо замолчал на секунду, выпил водку, еще секунду посидел молча, а потом виновато улыбнулся Карлу и развел руками:

– Ну что тут поделаешь! Столько лет прошло, а меня все еще цепляет. Может быть, потому что это была Виктория?

– Возможно, – кивнул Карл. – Ты знал, что она колдунья?

– Ходили слухи.

– А оборотней в ее семье не было?

– Нет, – покачал головой Людо. – Кажется, нет. А что, она оборотень?

– Нет.

– Тогда почему ты спросил? – удивился Людо.

«И в самом деле, – в свою очередь удивился Карл. – Почему я его об этом спросил?»

– Не знаю, – сказал он вслух. – Наверное, потому что она тоже живет долго.

– Ну, – задумчиво возразил Табачник, одновременно о чем-то напряженно думая, – если она колдунья…

– Да, – согласился Карл, – это логично. Насколько я понимаю, ты их не убил.

– Не убил, – кивнул Людо. Сейчас он выглядел расстроенным, что не вязалось ни с его внешностью, ни с известным Карлу характером. – Виктория вскоре уехала из Флоры, – коротко закончил он свою повесть. – И больше я о ней никогда ничего не слышал.

– Я обещал Виктории защиту и покровительство. – Карл полагал, что обязательства, взятые на себя, следует выполнять.

– Карл! – Людо от возмущения даже поднялся на ноги. – О чем ты говоришь, Карл?

– Значит, она может спокойно жить во Флоре?

– Естественно, – успокаиваясь, сказал Табачник и снова сел. – И жить, и носить титул, и спать с кем ей заблагорассудится. Меня это больше не касается.

Карл посмотрел на Людо и решил, что им следует отвлечься от серьезных тем. Продолжать разговор в том настроении, в каком он сейчас находился, Табачник, очевидно не мог. Во всяком случае, это уже будет не тот разговор, который им был необходим.

«Ну, это поправимо, – решил Карл. – Расскажу-ка я ему какую-нибудь историю, а там видно будет».

– Ты знаешь, как я стал графом? – спросил он и удивился, что из всего множества историй, которые он мог рассказать Табачнику, выбрал именно эту. Наверняка опять с ним играет в свои сложные игры темная часть его сознания, но в чем тут дело, он, скорее всего, узнает только спустя какое-то время. Однако догадку свою Карл не отпустил, а отложил до лучших времен, справедливо полагая, что подсказки его интуиции дорогого стоят.

– Ты знаешь, как я стал графом? – спросил он Людо.

– Ну, – Табачник неопределенно повел рукой, как бы оценивая уровень своей осведомленности, и рассеянно потянулся за трубкой, – Гектор как-то рассказывал про сражение у Лоретты…

– Гектора там не было. Рассказать?

– Расскажи, если хочешь…

Но рассказать не получилось. Неожиданно ритм его сердца изменился, как будто оно споткнулось на ходу и поспешило выровнять шаг. Морозный ветер времени ударил в лицо, и гул кипящей крови наполнил уши Карла. Людо еще продолжал говорить, и Карл по-прежнему следил за его словами, но в то же время он был уже не здесь, не с Табачником. Сквозь легший на глаза сумрак, растворивший в себе стены и расстояние, Карл увидел двух женщин, поднимающихся по ступеням парадной лестницы. Черные волосы и русые волосы, серые глаза и синие, старая любовь и любовь новая, и боль… Конечно же боль.

«Да, Людо, – подумал Карл, вставая. – Ты, вероятно, знаешь меня лучше, чем я сам, но тогда что же это за дело, ради которого ты решился потревожить мой покой?»

– Извини, – сказал он вслух, видя недоумение в глазах друга. – Мы продолжим позже. И я расскажу тебе эту историю, а ты… другие истории. Но не сейчас. Хорошо?

– Не знаю, как это возможно, – сказал он уже от двери, – но сюда идет Валерия.

3

В огромном приемном зале царил приятный полумрак. Не чувствовалось здесь и силы не по-весеннему жаркого солнца Флоры. Дамы стояли посередине зала, окруженные нагруженными покупками слугами, и о чем-то тихо беседовали. Август и несколько его людей тоже были здесь. Они стояли немного в стороне, охраняя покой своей хозяйки, но не вмешиваясь в происходящее. А вот Марка и обеих колдуний видно не было, но размышлять о причине их отсутствия Карл не стал.

Он остановился прямо на лестнице и с высоты нескольких ступеней смотрел теперь на женщин, идущих ему навстречу, взявшись за руки. Шаг, еще один, и луч солнечного света, упавший сквозь лестничный плафон, осветил их, и в тот же момент они увидели Карла. Дебора была взволнована, но держала себя в руках, скрывая свои чувства за радушной улыбкой. Взглянув на нее, Карл мимолетно отметил, что, к счастью, его опасения оказались напрасными. Сегодня она была точно такой же, какой была вчера: русой и сероглазой.

А рядом с ней навстречу Карлу шла другая молодая женщина. Высокая и стройная, она была настолько похожа на свою мать, что у него сжалось сердце, потому что на мгновение показалось, что это Стефания вернулась к нему из тех краев, куда уходят для вечной радости счастливые души невинных жертв Хозяйки Пределов.

Впрочем, Валерия, несмотря на все свое сходство со Стефанией, была все-таки другой. И дело не в том, что ее черные, как ночь, волосы были заплетены во множество тонких косичек с вплетенными в них серебряными и золотыми цепочками, и не в том, что Стефания никогда не надела бы такого ярко-алого, расшитого красным золотом платья, и даже не в том, что Валерия была значительно выше своей матери. Разница чувствовалась в выражении смуглого лица и темно-синих глаз, в посадке головы, в положении тела. Валерия обладала сумрачным взглядом жестокого и опасного хищника, а изумительно красивое лицо, хотя сейчас она и улыбалась, явно не привыкло к смеху. А еще в ней была особая грация и скрытая сила уверенного в себе и бесстрашного существа, одинокого бойца, готового сражаться до конца за право оставаться самим собой.

– Добрый день, – сказал Карл, чтобы не затягивать молчание. – Разрешите представиться, сударыня, Карл Ругер, к вашим услугам.

– Здравствуйте, герцог! – У женщины был высокий с носовым оттенком голос, в котором отчетливо слышался какой-то призвук, похожий на горловой клекот. Голос был необычный, непохожий на голос Стефании, но по-своему красивый. – Я банесса Валерия Трир. Ваша жена пригласила меня в гости.

«Великолепно, – с уважением отметил Карл, – два удара, и оба без промаха».

– С вашего позволения, банесса, – спокойно парировал он, с удовлетворением отметив, что Дебора приняла удар, не дрогнув, – я еще не имел чести принести присягу боярскому собранию, как того требуют закон и обычай, поэтому, если вам так угодно, называйте меня графом.

Он улыбнулся и сдержанно поклонился. Объяснять, что Дебора ему все еще не жена, он не стал. Валерия наверняка знала об этом и сама.

– Надеюсь, вы отобедаете с нами? – спросил он.

– Да, Карл, – вместо гостьи откликнулась Дебора. – Банесса останется с нами обедать.

Улыбка не сходила с ее лица, но Карл чувствовал, что Дебора взволнована и ее внешнее спокойствие балансирует над пропастью боевой трансформации. Валерия тоже улыбнулась – сначала Карлу, а затем Деборе. У нее была красивая улыбка, но Карл предпочел бы что-нибудь более теплое.

– Здравствуйте, герцог, – сказала Валерия, как если бы только что обнаружила присутствие Людо.

– Здравствуй, девочка, – как ни в чем не бывало улыбнулся в ответ Табачник. – Я вижу, ты времени зря не теряла.

– Время… – усмехнулась Валерия. – Вы как-то говорили, дядюшка, что время стоит денег, – не так ли?

– И пахнет кровью, – кивнул Людо. – Да, я так говорил… Меня ты тоже пригласишь на обед? – спросил он Карла.

– Ты не нуждаешься в приглашении, Александр. Мой дом – твой дом. Так, кажется?

– Взаимно, – поклонился Табачник.

– Один человек, – безмятежным тоном сказала поднимавшаяся по лестнице Валерия, – рассказал мне, как вы стали графом. Не знаю, правда ли это, но, если верить его рассказу, многие мужчины и женщины заплатили за это своей кровью.

– Назовите мне имя рассказчика, банесса, – сухо ответил на ее третий удар Карл. – И, возможно, я пойму, о чем идет речь.

– Леон из Ру. – Женщина, которой должно было быть за тридцать, но выглядевшая, как семнадцатилетняя девушка, выжидательно смотрела на Карла.

– Ну что ж, – сказал Карл рассудительно, – министр – один из немногих людей, кто знает эту историю так, как рассказал ее ему я сам, то есть так, как все случилось на самом деле. Вы можете ему верить, банесса.

– Вы ни о чем не сожалеете, граф, не так ли? – Ее голос заставлял дрожать нервы, но Карл умел держать лицо и в более сложных ситуациях.

– Никогда не делайте ничего, банесса, – ответил он, – о чем пришлось бы позднее сожалеть. Совесть – плохой советчик на войне и на охоте.

– Благодарю вас, граф, – улыбнулась ему Валерия. – Вы позволите называть вас отцом?

– Вам не нужно спрашивать моего позволения, Валерия, – серьезно ответил Карл. – Коли я ваш отец, то таково, стало быть, и мое прозвание. А теперь прошу меня извинить. Мы с герцогом покинем вас ненадолго.

Он поклонился дамам, успев поймать полный нежности и сочувствия взгляд Деборы, и увлек Людо в переход, ведущий в оранжереи.

4

– Извини… – сказал Людо, когда, молча пройдя узким коридором, они оказались среди сухих стволов и сучьев умершего в небрежении зимнего сада. – Извини, – сказал Людо, – я должен был тебя предупредить.

Вероятно, он ожидал резких слов, однако не дождался. Карлу ли было корить друга? И за что?

– Как это возможно? – спросил он.

– Она осталась жива, – пожал плечами Табачник. – Все умерли, а она нет.

– Это я уже понял. Продолжай, пожалуйста.

– Карл!

– Рассказывай, Людо. – Оставлять женщин надолго вдвоем Карл не хотел.

«И где, демоны их побери, шляются остальные? – подумал он с необычным и, следовательно, непривычным раздражением. – Где?»

– Я и рассказываю, – пожал плечами Людо. – Пришла чума. Все умерли, и она осталась одна.

– Ей было одиннадцать месяцев, – напомнил Табачнику Карл, уже догадывавшийся, что услышит дальше.

– Да, – сказал медленно Людо. – Да, я помню. Но понимаешь, Карл, годовалый ребенок действительно не может выжить один. А вот орлан может. Это уже взрослая птица, я хочу сказать, и врагов у нее мало… Однажды ночью ко мне пришел бан Конрад Трир и привел за руку маленькую девочку.

Он помолчал секунду, давая Карлу возможность осмыслить услышанное или предлагая задавать вопросы, но тот все понял сразу, а вопросы, по его мнению, задавать было рано.

– Я не знаю, что тогда произошло в Лиссе, – сказал Людо, не дождавшись реакции Карла. – А Валерия ничего не помнит или говорит, что не помнит. Но я могу предположить. Чума оборотней не берет, меня, кстати, тоже. Вероятно, однажды она осталась одна… и тогда… Как ты понимаешь, это только мои домыслы. Но то, что это Валерия, я понял сразу. Никто, кроме нее, не мог быть так похож на Стефанию.

– У Герра были в роду оборотни?

– Не знаю, – снова пожал плечами Табачник. – У нас не принято обсуждать такие вещи. Но я все проверил. Здесь, в слободке, живет одна ведьма. Она чувствует кровь.

– Кровь? – переспросил Карл.

– Возможно, ты прав, – согласился Людо с невысказанным вслух предположением. – Возможно, она ее и пьет, но она слишком ценный человек, чтобы кто-нибудь стал задавать вопросы.

– Понимаю.

– Она… Я взял на себя смелость пустить ее в фамильный склеп Герра, Карл, и ведьма сказала, что детские кости не родные, а вот Валерию признала сразу. Она не ошибается, Карл. Никогда не ошибается.

– А родинка? – спросил Карл только потому, что должен был об этом спросить. У него самого сомнений не было с первого мгновения, как он увидел Валерию.

– И родинка есть.

– Скажи, Людо, что ты обо мне думаешь? – неожиданно спросил Карл. Неожиданно для Людо и почти неожиданно для себя.

– В каком смысле? – Табачник взгляда не отвел, смотрел ему прямо в глаза.

– В прямом.

– Ты спрашиваешь, почему я не стал искать тебя тогда?

– Да.

– Потому что ты не пришел бы. Это ведь не Стефания, – ответил Людо.

– Да, – согласился Карл, немного подумав. – Вероятно, ты прав. Я…

«Я не пришел бы, – честно сказал он себе. – Что бы я ни думал об этом теперь, тогда я не пришел бы».

– Ты такой, какой ты есть, – мягко сказал Людо, вероятно, догадавшийся, о чем теперь думает Карл.

– Да, Людо, – подтвердил Карл. – Я понимаю. Моя судьба – дорога.

Он снова помолчал, обдумывая сказанное. Как ни просто звучало то, что он сказал, но это был смысл его жизни.

– Если быть откровенным, то только в дороге я чувствую себя вполне счастливым.

И это тоже было правдой.

– Один, – кивнул Людо, не спрашивая о том, что он знал и так, а подтверждая мысль Карла, выражая ее неприкрытую суть.

– Большей частью да, – согласился Карл. – Такие люди, как Гавриель, и такие женщины, как Стефания, встречаются редко.

– «Забота о ближнем висит на нас, как вериги каторжника».

– Леон из Ру умеет облечь в простые слова любую мысль, – усмехнулся Карл и подумал, что мысль эта – не «любая» и что, возможно, Мышонок, произнося эти слова, имел в виду именно его, Карла.

– Вы ведь с ним, кажется, друзья?

– Друзья, – повторил Карл. – Возможно. Но, скажем осторожнее, – приятели. А ты, кстати, откуда знаешь про наше с ним знакомство?

– Он написал мне об этом в письме, – объяснил Людо.

– Так вы переписываетесь? – спросил Карл, который устал удивляться совпадениям, которые в последнее время случались вокруг него слишком часто, чтобы счесть и это случайностью. – Забавно. Ну и как он поживает?

– Сам его и спросишь, – усмехнулся в ответ Людо. – Министр прибывает самое позднее через неделю.

Карл посмотрел на Людо и поднял бровь. Теперь он был заинтригован. А вот Табачник, как мальчишка – в его-то возрасте! – был полон ликования.

«Боги! – подумал Карл почти весело. – Сколько же еще сюрпризов ты заготовил к нашей встрече?!»

– Ты меня пугаешь, – сказал он с улыбкой.

– А разве тебя можно испугать? – вернул улыбку Людо.

– Испугать можно любого, – наставительно поднял вверх указательный палец Карл. – Вопрос лишь в мере страха, потребного для этой цели.

– Хорошо сказано.

– Не уверен, что это мои слова, впрочем, неважно. Как вы познакомились?

– Леон жил здесь довольно долго… Лет двадцать назад… но к этому, если не возражаешь, мы вернемся позже. У нас еще будет повод поговорить о Леоне. Обязательно.

– Ну что ж, – не стал настаивать Карл. – Позже так позже. У меня такое впечатление, что ты поселишься у меня надолго.

– Все возможно, – усмехнулся Людо. – Но, боюсь, моя жена и цезарь будут недовольны.

Он так и сказал, «моя жена и цезарь». Не цезарь и жена…

– А конкретнее? – спросил Карл.

– Завтра у нас приватный ужин во дворце цезаря, – сухо сообщил Людо. – Послезавтра – возложение регалий в Священной роще и официальный пир. Затем мне хотелось бы видеть всех вас у себя. А потом праздники завершатся, и мы начнем тяжело трудиться.

Карл хотел было спросить, что за труд его ожидает, но решил, что делать этого не будет. Наверняка Людо предполагал передать приглашение уже после разговора, в ходе которого, в свою очередь, намеревался объяснить Карлу суть происходящего, но вышло по-другому.

– Мне нужен хороший портной, – сказал он вслух. – И, вероятно, не один.

Карл подумал о Деборе и о других… домочадцах.

Ну домочадцы и есть, решил он, не испытывая при этом никакого внутреннего сопротивления, ведь все уже, в сущности, было решено. Домочадцы… Ведь не клиентами же называть Викторию или Марка?

– Все, что пожелаешь, – широко улыбнулся в ответ Людо. – Абсолютно все, Карл. Портные дожидаются, чтобы ты только разрешил им приблизиться. Честно говоря, я взял на себя смелость допустить их до твоего старого гардероба, предполагая, что ты вряд ли сильно изменился за прошедшие тридцать лет. Конечно, ничего выдающегося за два дня не построишь, но они старались.

Табачник улыбнулся.

– Спасибо, – почти серьезно кивнул Карл. – Вероятно, мы сможем воспользоваться их услугами прямо сейчас. До обеда еще много времени, но мне не хотелось бы оставлять наших дам надолго наедине. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду?

Естественно, Людо понимал.

– А вот после обеда… – Карл посмотрел в снова ставшие непроницаемыми темные глаза Табачника, – после обеда мы наконец сможем продолжить наш во всех смыслах увлекательный разговор. Ведь так?

– Так, – согласился Людо и церемонно поклонился.

– Вот и славно. – Карл вдруг подумал, что он страшно рад найти Людо именно таким. – А кстати, я правильно понял, что ты пригласил в гости не одного меня?

– Естественно, – в тон ему ответил Людо. – Завтра к цезарю мы, как ты понимаешь, пойдем только вдвоем, но на пир и ко мне в гости, разумеется, приглашены все твои спутники. Все.

Последнее слово Людо выделил интонацией. Видимо, он имел в виду Викторию, но выяснять это Карл счел излишним.

5

Шитая золотом парча, четырехцветный бархат, затканный золотой и серебряной нитью; атлас, узорчатый шелк и шелк расписной, диаспера и тафта, и муар, и тончайший прозрачный газ… Карл прошелся вдоль больших и малых столов, на которых были разложены все эти роскошные ткани, полюбовался на тисненые кожи семи разных цветов, пропустил сквозь пальцы ленту полупрозрачного батиста и решил, что он знает, чего здесь недостает, и, более того, ему известно, где это недостающее взять. Но спешить, чтобы «дополнить неполное до целого», он не стал. Он задержался еще немного, наслаждаясь великолепием красок, которые будили в нем аппетит художника и сами по себе. Однако следовало признать, что не только цвет, но и фактура тканей, и их особые запахи, наполнившие ярко освещенное обширное помещение, вместе с неожиданными контрастами, рожденными прихотливым случаем, воздействовали сейчас на Карла, как крепкое вино, туманя сознание, но зато обостряя восприятие и одновременно раскрывая тайники и схроны его взбаламученной памяти.

Волшебство момента подарило ему счастливую возможность увидеть новыми глазами тех, с кем связала его Судьба, и ощутить эту связь так, как, верно, не смог бы в суете будней и за много дней. Карл тронул кусок красной тисненой кожи, вспомнил земляничные поляны в лесах Запада и дымящуюся на морозе рваную человечью плоть на Льежском перевале, и чистое сияние раскаленных рубинов под босыми ногами Анны, и увидел Анну, любующуюся куском золотой парчи. Красота Огненной Девы, казалось, прибывала с каждым днем. Ее смех Карл впервые услышал еще на когге капитана Грига по пути во Флору, но настолько естественной и яркой, полной жизненной силы и юной радости он ее еще никогда не видел, как не видел ни разу и откровенно счастливой Виктории. Казалось, воздух вокруг этих двух женщин светится от переполнявших их чувств. А возможно, что так оно и было, потому что, глядя на веселых, исполненных любовью и радостью жизни женщин, легко было забыть, что перед тобой могущественные колдуньи, а ведь у Отягощенных Даром ничто не бывает случайно и бесследно не проходит. Но как раз об этом Карл никогда не забывал.

Атлас, шелк, полупрозрачный батист… Утренний туман под стенами Линда, клубы белого пара над низким берегом Лоретты, пенное кружево, наполнившее холодный воздух, на горном склоне где-то на Драконьем Крыле… Туман. Из тумана выходили бесчисленные враги Карла, в туман уходили его друзья.

Он встретил взгляд темно-синих глаз, и сердце сжалось от мгновенного понимания того, что, собственно, не состоялось в его жизни, уже, казалось, начавшись и завязавшись здесь, во Флоре, тридцать три года назад. Карл бестрепетно принял удар ее взгляда и без улыбки вернул взгляд своей дочери. Она была серьезна сейчас, серьезен был и Карл. Время радости для них двоих еще не наступило – и, как знать, наступит ли когда-нибудь вообще? Что для нее он, существовавший все эти годы, как тень за краем поля зрения или слабый отзвук давным-давно отзвучавшей песни, которую Валерии и слышать не пришлось? И что для него она, не существовавшая в течение тридцати лет вообще, пока вдруг не вышла из туманного небытия чуть больше часа назад? Что им предстоит? Или, может быть, им не предстоит ничего, потому что для этого просто нет причины?

Будет жаль, честно признал Карл. Но разве наши желания сильнее Судьбы?

Однако, уже подумав так, он неожиданно понял, что ничего не кончено, потому что ничего еще на самом деле не началось. Да, желания обычного человека – не более чем трава под свирепыми ветрами Судьбы, но что можно сказать о том, кто – пусть того и не желая – заставил Судьбу изменить свои пути? И Карл признал, что от принципов никогда отступать нельзя и, не выйдя в путь, не следует размышлять о длине дороги.

Все еще будет, решил он. Или не будет, но об этом я узнаю в конце пути.

– Как вы полагаете, банесса, – спросил Карл, подходя к натянутым на тонкие рамы кускам расписного шелка, – если мы тотчас пошлем гонца к вашему супругу, не сочтет ли бан Трир возможным присоединиться к нашей трапезе?

– Спасибо, отец, – сдержанно поклонилась Валерия. – Но я не думаю, что это возможно. Конрад сейчас на юге, в Сало, вы понимаете?

Она посмотрела Карлу в глаза и неожиданно улыбнулась.

«Сто лиг, – сказали ее глаза. – Это слишком много даже для крыльев. Извините».

«Я понимаю, – кивнул в ответ Карл. – Жаль».

– Я вас оставлю, сударыни, – сказал он вслух, обведя взглядом женщин, оживившихся при виде всей этой рукотворной роскоши. – Мы присоединимся к вам сразу же, как вы завершите этот… праздник.

Он улыбнулся, показывая, что всего лишь пошутил, и, увлекая за собой Людо и других мужчин, пошел прочь.

Видят боги, уходить ему не хотелось, и не только из опасений за возможное развитие событий. В этом смысле он был теперь гораздо более спокоен, чем несколько минут назад. Кажется, ни Валерия, ни Дебора не предполагали превратить первый день знакомства в последний. Обе, каждая на свой лад, были полны любопытства в отношении друг друга, и для обеих, как кажется, это являлось еще и путем постижения Карла, который интересовал их обеих более всего. К тому же он полагал, что присутствие портных и белошвеек, а также то, что в импровизированный фестиваль включились и вернувшиеся наконец с прогулки Виктория и Анна, гарантируют его от непредвиденных осложнений, могущих проистечь из долгого – наедине – общения Деборы и Валерии. Однако покидать их ему все-таки не хотелось. Если бы он мог, то длил бы это наполненное особой магией мгновение столько, сколько было возможно. Ему и в самом деле было важно – и эмоционально и интеллектуально – быть здесь и сейчас и видеть их всех, но особенно Валерию и Дебору. Казалось, между этими двумя женщинами нет ничего общего, и тем не менее в их глубинной сути было гораздо больше такого, что сближало их, чем того, что разделяло, но постичь это мог, вероятно, только Карл и только потому, что увидел Дебору Вольх и Валерию Трир здесь и сейчас такими, какими они предстали его взору.

Карл бросил последний быстрый взгляд на Дебору, в которой уже полностью воскресла умершая, казалось, навсегда гаросская лада, улыбнулся ей и оставил наконец зал, чтобы в сопровождении остальных мужчин перейти в другое помещение дворца, где их ожидали портные.

6

– Что скажете, мастер Март? – Карл не упустил из виду того, как смотрел на банессу Трир молодой аптекарь.

– Она птица?

Птица…

Примерки закончились. Все вздохнули с облегчением – во всяком случае, Карл не сомневался, что это так, такие уж подобрались у него спутники – и занялись своими делами. Книжник Фальх вернулся в дворцовую библиотеку, где обретался с раннего утра, Марк, с достоинством испросив на то позволения, отправился «еще немного побродить по городу», а Август, ничуть этому не удивившись, – что Карл не преминул заметить и запомнить – ушел проверять караулы. Март же задержался в дверях, как будто искал повод остаться, но при этом не хотел нарушать планы Карла.

Карл посмотрел на него внимательно, почти физически ощущая желание скромного и ненавязчивого аптекаря с ним поговорить, и решил, что и ему не помешает, воспользовавшись благоприятным случаем, прояснить кое-какие возникшие у него еще в Сдоме недоумения, тем более что и повод, чтобы уединиться для краткого – по необходимости – разговора, у него был. Кивнув Людо, он подошел к Марту и попросил помочь ему в некоем небольшом, но важном деле. Как и следовало ожидать, Март не заставил просить себя дважды.

– Мы скоро вернемся, герцог, – сказал Карл, посылая Людо самую дружественную улыбку, на какую был теперь способен. – Поскучайте еще с полчаса, Александр, и я наконец снова буду в полном вашем распоряжении.

– Что скажете, мастер Март? – спросил Карл, когда они вошли в его кабинет.

– Она птица? – Март своего знания скрывать не стал. Во всяком случае, перед Карлом.

– Догадались? – спросил Карл, которого Март интересовал чем дальше, тем больше. – Или вы умеете «видеть»?

– Кому и «видеть», как не нам? – пожал могучими плечами аптекарь.

Ну что ж, слово было произнесено, и произнес его сам Март, как бы приглашая Карла к откровенному разговору.

«Почему бы и нет?» – спросил себя Карл. Ему было жаль только, что время для такого разговора было неподходящее. Его ждал Людо. И еще Карл испытал сейчас странное чувство, почти незнакомое ему ощущение…

– Ох, мастер мой Март, – сказал он вслух и улыбнулся, но в душе испытывал при этом смятение.

Смятение! Еще одно неведомое ему прежде переживание. Оставалось только гадать, какие еще перемены принес в его мир и сердце двенадцатый бросок Костей Судьбы. Проклятый бросок. Или он был благословенным?

– Ох, мастер мой Март, – улыбнулся Карл. – И верю и не верю глазам своим. Правильно ли я понял, что имею честь говорить с истинным Строителем? Так ли это, мастер Март?

– Так, господин мой Карл, – серьезно ответил Март. – По вашему слову, ведь и вы не случайно первый визит в Сдоме нанесли дядюшке моему, Михаиле?

– Судьба, – сказал на это Карл. – Меня вела Судьба.

– Сила ее велика, – согласился Март. – Пути неисповедимы, но и вы ведь из тех, кто рискует повелевать Хозяйкой.

– Знаете или догадались? – спросил Карл.

– Вычислил, – ответил Март. – Гадать, как вы, должно быть, знаете, мы не любим, а знание берем, где можно, и бережем так долго, как получится. Вычислил.

– Это был случай, – грустно усмехнулся Карл и вдруг осекся, споткнувшись о «понимающий» взгляд аптекаря.

«А случай, кто он?» – спросил он себя.

Когда-то в Сдоме, на погруженной во мрак улице, он вспомнил слова Людвига Монца о случайности как приемной дочери порядка, но почему-то не вспомнил старую убрскую мудрость…

– Случай – взгляд Судьбы. Вы это имели в виду, мастер Март?

– Да, так, – кивнул Март.

– Значит, и вы не чужды убрской мудрости? – спросил Карл, ожидая, что на это скажет Строитель.

– Не чужды, – кивнул Март. – Но только это не их мудрость, господин мой Карл. Просто убру живут так долго и помнят так много… А истину эту знали еще в те времена, когда большинства нынешних народов не было и в помине. Разве что убру да нойоны должны помнить те времена, да и то, полагаю, многое позабыли в пути.

– А вы?

– А мы ничего не забываем, господин мой Карл. Ничего, никогда.

– Вообще-то надо бы нам серьезно поговорить, мастер Март, – сказал, не скрывая сожаления, Карл. – Но сегодня это никак невозможно. Может быть, завтра? Однако один вопрос я задать вам должен.

– Нет, господин мой Карл, – покачал головой аптекарь, – вы вправе рассердиться на меня и даже убить, но я не смогу ответить на этот вопрос.

– Вы знаете, какой вопрос я хотел задать? – поднял бровь Карл.

– Да, – коротко ответил Март. – Вы хотели спросить, кто вы.

– Любопытно, – признал Карл. – Стало быть, вы знаете?

– Дядюшка Медведь думал, что вы знаете, – сказал вместо ответа Март. – Я тоже сначала так думал. Но потом понял, что это не так. Впрочем, это ничего не меняет. Знаете вы или нет – и я, и дядюшка остаемся вашими слугами. И я готов сделать для вас, господин мой Карл, все, что пожелаете. Все, что в моих силах, я имею в виду. Но на этот именно вопрос я, к сожалению, ответить не могу.

– Почему? – спросил Карл, чувствуя, как саднит пересохшее горло.

– Потому что нельзя, – объяснил Март.

7

Через полчаса, отягощенные двумя объемистыми, окованными сталью сундучками, какие – из-за их размеров и простой стальной оковки – и шкатулками назвать язык не повернется, они с Мартом спустились вниз и, испросив на то позволения, снова вступили в красочный женский рай. Видя, что женщины заинтригованы, Карл, не без умысла и удовольствия продолжая испытывать их терпение, нарочито медленно прошел в центр зала, к столу, на котором были разложены отрезы цветного шелка, и водрузил на него сначала свой, а затем и второй, принятый из рук молчаливого аптекаря сундучок.

– Благодарю вас, мастер Март, – поклонился Карл и, поднимая голову, перехватил ироничный взгляд герцога Корсаги.

– Я подумал… – сказал он, принимая иронию Людо как дружеское рукопожатие, – я подумал, что ваши наряды не будут совершенными без тех красок, какие способна подарить одна лишь природа.

С этими словами Карл достал из кармана два бронзовых ключа и один за другим отпер сложные, венедской работы замки. Теперь оставалось лишь откинуть тяжелые крышки, и любопытствующим взорам подошедших к нему женщин предстало сказочное зрелище вспыхнувших, как только пламя свечей осветило их, и победно засиявших всеми цветами радуги самоцветов и драгоценных камней. Еще тогда, когда Карл рассматривал принесенные во дворец ткани, ему подумалось, что без этих камней наряды дам будут недостаточно хороши. Речь не шла о драгоценностях, которые они на себя наденут. Насколько он знал, и Виктория и Анна ушли из Сдома не с пустыми руками, о Деборе же он мог позаботиться и сам. Однако он полагал, что всем троим не помешают самоцветы, янтарь и жемчуг, которые должны были украсить платья и, соответственно, компенсировать вынужденную простоту их нарядов. А Карл хотел, чтобы его женщины выглядели безупречно.

«Мои женщины? – не без удивления повторил он про себя. – Мои женщины, мои люди… Не слишком ли часто я стал произносить слово „мой”?»

Но дело было сделано. Узы возникли, и разорвать их было бы низостью, недостойной настоящего мужчины.

– Мои, – повторил Карл, но уже с другой интонацией, как бы пробуя слово на вкус. – Мои.

Глава четвертая

Нападение

1

Карл вернулся к Деборе, когда нарождающаяся луна прошла уже половину Вдовьей тропы. Тихо скрипнула открывающаяся дверь – единственный звук, который мог потревожить ее сон. В покоях было почти темно. Три зажженные свечи, находившиеся в разных концах довольно обширного помещения, не рассеивали мрак ночи, едва разбавленный светом юного месяца, проникавшим в спальню через открытые окна. Впрочем, Карлу этого было вполне достаточно, и открытые глаза Деборы он увидел еще с порога.

– Прости, – сказал он, сбрасывая на ходу камзол прямо на ковер.

– Прощаю. – Ее голос был задумчив, но, как она ни старалась, скрыть от Карла свое раздражение ей не удалось. – Возможно, – добавила она, когда он был уже в изножье кровати. – Но, если ты сейчас же не обнимешь меня, я выпущу адата.

– Не спешите, сударыня! – рассмеялся Карл, буквально вылетая из штанов. – С адатом мне не справиться!

– А со мной?

– С тобой, милая… – он отбросил шелковое одеяло, которым она была укрыта, – с тобой…

«А с собой?» Но это была уже последняя мысль, на которую он был теперь способен.

2

– Герцог очень интересный человек. – Дебора села в постели и смотрела теперь на лежавшего на спине Карла.

– Хорошо, что ты это заметила, – улыбнулся он, не зная, впрочем, видит ли она его так же хорошо, как он ее.

– Тем не менее… – Этот оборот Карлу понравился, он говорил о многом. – Тем не менее, мне кажется, он может быть искренним другом.

– Он и врагом может быть искренним, – объяснил Карл. – Людо вообще исключительно искренний человек.

– Но тебе он друг.

– И тебе.

– И мне. А почему «Людо»?

– Так его звали на чужбине. – Карл непроизвольно опустил взгляд с губ Деборы на ее грудь.

– Ты можешь смотреть куда угодно, – спокойно сказала Дебора, – но со мной надо иногда и говорить.

Она была непоследовательна, разумеется, но Карл не стал спорить.

– Не волнуйся, женщина, – улыбнулся он, отмечая между тем, что видит она в темноте не хуже него. Во всяком случае, не намного хуже. – Созерцание твоих прелестей дарит мне чистую радость постижения красоты, но сейчас я с тобой только разговариваю. Так вот, герцог Александр служил в армии императора Яра. Тогда его звали Людо Табачник, потому что он не хотел раскрывать своего происхождения. Не знаю, поняла ты это или еще нет, но Корсага и Кьярго – родственные семьи. Нынешний цезарь – племянник герцога Александра, а жена цезаря – дочь Людо.

– И завтра ты идешь на прием к цезарю.

– Нет, – покачал головой Карл. – Сегодня вечером цезарь дает нам с Людо личную аудиенцию, а на прием к принцепсу мы пойдем вместе. Завтра.

– О чем попросил тебя герцог Корсага? – В полумраке спальни глаза Деборы казались темными, но Карл знал: они серые.

– Ты хочешь знать, зачем мы приехали во Флору? – спросил он.

– Да. Мне повернуться спиной?

– Зачем?

– Мне показалось, что ты слишком увлекся…

– А мне казалось, что у тебя было время узнать меня достаточно хорошо, чтобы не задавать таких вопросов.

– Тогда я задам другой вопрос. – Сейчас она уже не улыбалась. Она была серьезна. – Откуда взялся твой герб?

– Я его нарисовал сам.

– Я должна была догадаться. – Дебора убрала упавшие на лицо волосы, отчего плавно качнулись ее тяжелые груди. – В этом волке есть что-то от тебя самого, и прекрати, пожалуйста, так на меня смотреть. Я ничего не имела в виду. Я просто убрала волосы.

– Ты просто убрала волосы, – согласился Карл. – Да, мне говорили, что в нем есть что-то от меня, но я не оборотень, Дебора, если ты это имела в виду.

– А?.. – Она не закончила вопрос, она его даже не успела сформулировать, но Карл ее понял.

– Не знаю, были ли в твоем роду оборотни, но Карла оборотнем не была тоже. Впрочем, и ты ведь не оборотень.

– Я что-то гораздо более страшное.

– Не говори глупостей! – возразил Карл. – Ты что-то самое прекрасное из того, что я виел в жизни.

– А теперь глупость сказал ты. – Как ни странно, она улыбнулась. – Стефания была красавицей, и ты ее любил.

– Ты права. – Карл сел и посмотрел ей прямо в глаза. – Я должен был закончить эту фразу по-другому. Кроме Стефании. Ты не лучше ее, но и не хуже. В моих глазах вы равно красивы, а в моем сердце – равно любимы. Но Стефания умерла тридцать лет назад, и теперь ты единственная.

– Я понимаю, – кивнула Дебора. – Но мы отвлеклись. Так для чего же позвал тебя герцог Корсага?

– Война, – просто ответил Карл. – Опять война.

– С кем? – удивилась Дебора.

«Вполне оправданное удивление, если подумать, – согласился Карл. – Но, с другой стороны, когда люди не воевали?»

– С империей нойонов.

– С империей нойонов? – Естественно, это его заявление не могло не удивить ее еще больше. – При чем здесь нойоны? Они сами по себе, а мы…

– …сами по себе, – закончил за нее Карл. – Да, так было, Дебора, но, к сожалению, так больше не будет. Абсолютное большинство жителей ойкумены, и мы с ними до сегодняшнего дня, считали и продолжают считать, что наши пути никогда не сойдутся. У нойонов нет флота, а Срединный хребет непреодолим для любой сколько-нибудь значительной армии.

– Они построили флот? – недоверчиво спросила Дебора.

– Нет, пока не построили, – объяснил Карл. – Хотя, видят боги, я не понимаю, откуда взялась уверенность, что этого не произойдет никогда. Нойоны древний народ, и если до сих пор они не слишком интересовались Великим океаном, то это не значит, что так будет всегда. Однако дело в том, что флот им теперь и не нужен. Три года назад произошло сильное землетрясение, и в Седых горах открылся проход. Ты представляешь себе, где это?

– Да, – кивнула Дебора. – Я знакома с картой ойкумены. Но, Карл, ты говоришь, что это случилось три года назад…

– Ты права, – усмехнулся Карл. – Три года большой срок, но… Видишь ли, нойоны тоже не были готовы к такому повороту Судьбы. Они же не могли знать об этом заранее. Сначала они, вероятно, ничего и не знали, а потом… У них, судя по всему, очень большая империя, Дебора, и новости, а тем более армии, перемещаются по ней не спеша. К тому же их Север – это пустынная земля, а значит, для прохождения армии сначала следует подготовить базы. В общем, они вряд ли придут еще в этом году, но на следующий год наверняка.

– Но какое отношение это имеет к тебе?

– Людо убежден, что если нойонов можно остановить, то сделать это могу один я.

– Это правда?

– Не знаю, – честно ответил Карл и потянулся за кувшином с вином, стоявшим на столике рядом с кроватью. – Вам налить, ваша светлость?

– Давай пить прямо из кувшина, – предложила Дебора.

– Давай. – Он протянул ей кувшин, и она приняла его двумя руками.

– Я сейчас все-таки повернусь спиной, – сказала она, поднося кувшин к губам.

– Не надо, – улыбнулся он.

– Людвиг Вольх не проиграл ни одного сражения, – сказала она голосом, в котором зазвучала вдруг сталь, и спрятала лицо в кувшине.

– Да, – согласился Карл, с обычным спокойствием принимая удар Деборы. – Твой брат – серьезный военачальник, но до сих пор он воевал, имея абсолютное численное превосходство над противниками и лучшую, по сравнению с ними, армию. В свое время маршал Гавриель тоже не проиграл ни одной битвы, но почти в половине из них его армия была меньше вражеской.

– Гавриель мертв, – мягко возразила Дебора и передала кувшин Карлу. – А ты… ты тоже не проиграл ни одного сражения?

– Нет, – покачал головой Карл. – Несколько я проиграл.

Он не стал уточнять, что случилось это в молодости, хотя что есть молодость, когда ты живешь столько?!

– Несколько я проиграл, – сказал он. – Но Людо полагает, что лучше меня теперь никого нет.

– Что думает Людо, я уже поняла, а что думаешь ты?

– Я думаю, что он прав.

Карл охотно на этом бы и остановился, но, по-видимому, это было бы несправедливо по отношению к Деборе. Он обязан был объяснить ей все.

– Людо и сам хороший полководец, – сказал он. – И он тридцать лет строил Флору и создавал ее армию.

– Зачем? – удивленно подняла бровь Дебора. – Ведь тогда он не мог еще знать о нойонах.

– Ну зачем государству армия? – усмехнулся Карл.

– Я знаю, зачем государству армия, но ты сказал об этом не так.

– Верно, – улыбнулся Карл. – Людо вернул Флору к ее естественным границам…

– Чтобы перейти их и идти дальше, – поняла Дебора.

– Да, – согласился Карл. – Людо решил построить собственную империю. Почему бы и нет? Ведь герцог застал конец империи Яра. Я думаю, увиденное ему понравилось, и в этом нет ничего удивительного. Это ведь и в самом деле был золотой век.

– Значит, герцог Корсага создал армию, которая достойна его планов, и воевать, судя по тому, что ты рассказал, он умеет тоже. И все-таки он пригласил тебя.

– Да, – кивнул Карл. – Он пригласил меня. Истинный флорианец, гордый, надменный, блистательный вельможа, тонкий политик, отменный солдат… Я мог бы сослаться на сантименты старой дружбы, а Людо действительно верный друг, преданный и бескорыстный, хотя в это трудно поверить, зная историю его жизни. Однако дело в том, что нойоны ему не по зубам, и он это знает. Он ведь еще и страшно умный, Дебора, наш друг Людо Табачник.

– Мы сделали круг, Карл, – заметила Дебора, забирая у него кувшин, из которого он так и не отпил ни глотка. – И вернулись к тому, с чего начали. Почему ты?

– Вероятно, потому что я художник.

Дебора посмотрела на него со странным выражением, но промолчала, видимо, обдумывая слова Карла. Потом сделала длинный глоток, по-простонародному обтерла губы тыльной стороной ладони и, наконец, призналась в том, что ничего не поняла.

– Не вижу связи, – с сожалением в голосе сказала она и протянула ему кувшин. – Выпей, Карл, и объясни глупой женщине, что ты имеешь в виду.

Карл усмехнулся – ему понравилось, как Дебора вела теперь разговор, – и, взяв кувшин, сделал несколько больших глотков. Вино было крепким и терпким, но мысли Карла были далеко. Он думал о том, что только что сказал Деборе и о чем спросила его она.

– В давние времена…

Уже начав говорить, Карл понял, что времена, о которых он теперь рассказывает Деборе, не такие уж давние, во всяком случае для него, и задумчиво покачал головой, потому что все в мире относительно, как сказал современник человека, имя которого Карл собирался произнести в следующее мгновение.

– В давние времена, – грустно усмехнувшись, сказал Карл, – один неудавшийся живописец, Альдо Годих из Подо, основал в Руане Академию рисунка. И знаешь, вот ведь как бывает, он был никудышным художником, но на поверку оказался замечательным учителем, и еще, как оказалось, он умел чудесно писать об искусстве. И вот однажды у маэстро Годиха зашел с кем-то спор о том, что можно и следует называть искусством рисунка. Альдо полагал, что рисунком является практически все, что способен делать человек. Мысль не бесспорная. Впрочем, вполне возможно, он имел в виду лишь живопись, архитектуру и прочие пластические искусства. Ему возражали, что понятие рисунка накладывает строгие ограничения на использование данного термина в столь расширительном значении. «Оставьте значения слов филологам и думайте головой!» – ответил Годих своим оппонентам. Не помню, чем там у них закончился спор, но, по мне, так Годих был прав, и даже более чем думал он сам. Война, Дебора, это тоже искусство рисования.

– А любовь, Карл? – тихо спросила Дебора. – Любовь тоже рисунок?

– Да, – в тон ей ответил Карл. – Пером души, кровью сердца, на нежном шелке Судьбы…

Бросок Деборы был внезапен и стремителен, как атакующее движение ее адата, но, хотя Карл и успевал перехватить Дебору в прыжке, делать этого он не стал, открыв себя удару ее тела, позволив свалить себя на спину и впустив в себя со следующим вдохом жаркий выдох влюбленной женщины.

3

Какая длинная ночь.

Положим, не самая длинная в его жизни, не самая насыщенная событиями, но полная, наполненная множеством мыслей и чувств, порой, несовместимых, однако совместившихся и уместившихся в эти краткие несколько часов «без солнца».

Какая странная ночь.

Странная, быть может, потому, что ей предшествовал странный день, или потому, что, казалось, вся его жизнь, все те бесчисленные дороги, по которым он до сих пор шел, все сошлось в одной точке, в этой тихой и теплой флорианской ночи?

Чудесная ночь.

Ночь любви. Счастливая ночь. Но тогда почему так тревожно на сердце?

Карл не спал, не спала, как оказалось, и Дебора.

– Кто ты, Карл? – спросила она, нарушив тишину ночи.

Уместный вопрос, но не однозначный. Хотела ли она спросить о его прошлом? Что ж, Дебора, как никто другой из ныне живущих, имела право на такой вопрос. Вероятно, уже настало время для того, чтобы рассказать ей, кто он и откуда, и о тех дорогах, по которым прошел, что оставил за спиной в невозвратном прошлом. И Карл решил, что обязательно расскажет ей об этом. Сегодня или завтра, через день или два, но разговор этот вскоре состоится, и она, – единственная после Стефании, – услышит историю его жизни такой, какой знает ее он один, какой помнит ее теперь.

Однако сейчас, судя по всему, Дебора спросила его о другом. И Карл понял этот вопрос правильно, тем более что он совпал – и, по-видимому, неслучайно – с тем, что вырастало и нарастало в нем самом, что незримо присутствовало во всех его делах и заботах, встречах и разговорах все последнее время и в день минувший, как и в предшествующие ему дни. Не этот ли вопрос прочел Карл в сумрачном взгляде своей дочери? Не об этом ли не спросил и никогда не спросит его Людо Табачник? Не на этот ли именно вопрос отказался ответить Строитель Март?

– Кто ты, Карл?

– Не знаю, – помолчав, ответил он. – Но знаешь, что интересно? – Карл говорил с ней, как с собой. С собой он, собственно, теперь и говорил, потому что чем дальше, тем больше Дебора становилась тем зеркалом, в которое смотрелась его душа. – До того, как я пришел в Семь Островов, до того, как встретил тебя, я об этом, похоже, никогда и не задумывался. Кто я? Разве не очевидно, что я Карл Ругер, человек, у которого, как и у всех других людей под Хрустальным Куполом, имеется своя собственная история? Я жил, Дебора, я дышал…Но ты спросила не об этом.

Ощущение было такое, как если бы он шел через топь, нащупывая ногой прочный грунт, и вдруг вышел на тропу.

– Я шел по дорогам… – сказал Карл, погружаясь в бесконечность ее глаз. – Я воевал и писал картины, я делал тысячу разных дел и думал о множестве разных вещей. Однажды я даже написал книгу, облекая в слова свои мысли и видения. Единственная вещь, о которой я никогда не думал, это я сам. Теперь мне кажется, что до Семи Островов, до того, как я вошел в город, на эти мысли был наложен запрет. Кто его наложил? Не знаю. Возможно, никто. Может быть, мне попросту не приходило в голову внимательно посмотреть на себя в зеркало или у меня просто не было такого зеркала?

Он замолчал. Молчала и Дебора. Молчание плыло сквозь предрассветный мрак, как туман над водой, как запах цветов, как тихий шелест травы. Оно не тяготило, являясь естественным продолжением их разговора, отражением состояния их душ.

– Что изменилось, Карл? – тихо спросила Дебора.

– Возможно, все. – Сказав это, Карл понял, что прав. Похоже, он действительно нашел тропу через топь. – У меня появилось зеркало, в которое я наконец могу посмотреться.

– Ты имеешь в виду меня?

– Вероятно, – кивнул Карл. – А то, что произошло в Сдоме… Я думаю, то, что там произошло, это начало какой-то новой дороги, по которой мне еще не приходилось идти. Понимаешь? У меня было много дорог, и, когда я пришел в Семь Островов, я думал, что Сдом – это лишь остановка в пути, и ведь узел, который там завязался, и на самом деле сплелся из нитей, протянувшихся из прошлого. Все так, но верно и то, что в Сдоме закончилась одна дорога и началась другая.

– Но разве каждая дорога не продолжение какой-то другой?

– Верно, – согласился Карл. – Дороги переходят одна в другую, и все-таки у любой из них есть начало и есть конец. Та, которую создал бросок Костей Судьбы, началась в Семи Островах, а где она завершится, мы узнаем потом.

Карл улыбнулся, как бы извиняясь за то, что у него нет ответов на все вопросы, и обнял Дебору. На этот раз не было страсти и сумасшедшее желание не сжигало сердце. Были нежность и ощущение близости на грани возможного, когда следующий шаг – слияние, то, что в Гароссе называли «оро» – единение, растворение себя в любимом. Без остатка. До конца.

4

Его разбудил звон стали. Ночь была тиха, и никто еще не скрестил мечи в жестоком поединке. Мирный покой теплой флорианской ночи не был нарушен, но, бесшумно взлетая с кровати, Карл знал, что вскоре прольется кровь. Просто во сне его душа ушла на несколько шагов вперед, туда, где смерть уже навестила замерший в сонном оцепенении отель ди Руже. Не одеваясь, Карл схватил свой меч – или это сам меч прыгнул в его протянутую руку? – и развернулся к окну. А по другую сторону постели обнаженная Дебора приняла убрскую боевую стойку лицом к двери. В левой руке она обратным хватом держала подаренный ей когда-то Карлом широкий кинжал, а правая со сжатыми в щепоть пальцами поднялась над головой, напоминая своей белизной насторожившегося лебедя. Движение глаз Карла было мгновенным – увидеть Дебору и снова взглянуть в темный пустой сад, – но краткий миг, который потребовался зрачкам, чтобы проделать этот путь, позволил ему не только удостовериться в том, что женщина отреагировала на его толчок и проснулась, но и увидеть метнувшуюся к нему из предрассветной мглы тень.

Вздрогнул и «запел» Убивец, скачком отступила мгла, отброшенная прочь боевым трансом, и Карл, не мешкая, нанес удар в атакующее его прямо сквозь оконный проем стремительное нечто. Еще не успев разобрать, кто же этой ночью пришел за его жизнью, Карл ощутил, как входит меч в упругую плоть врага, и бросил свое тело в сторону. Его правая рука проделала полукруг, сопровождая пронзенного Убивцем то ли человека, то ли упыря, влетевшего по инерции в спальню, и меч освободился, а левая рука подхватила с падающего прикроватного столика Синистру и метнула его в сторону двери.

Карл метил нападавшему в грудь, но человек, обрушивший дверь их спальни, был настоящим гигантом. Раздался высокий протяжный звук, на который резкой мгновенной болью отозвались плотно сжатые зубы Карла, Синистра ярко вспыхнул, как будто объятый фиолетовым пламенем молнии, и, пробив толстую сталь кольчуги, по рукоять вошел в живот неведомого врага. Гигант заревел, как какой-нибудь сказочный тролль – на каменного тролля он, впрочем, и походил, – но не остановился, и Карл прыгнул ему навстречу. Перелетев по высокой дуге через агонизирующее создание, раскинувшее по полу сломанные черные крылья, он подоспел как раз вовремя, чтобы парировать Убивцем удар тяжелого меча, падающего прямо на Дебору, а та, скользнув под замершим на мгновение мечом «тролля», вонзила свой кинжал в его солнечное сплетение. Их страшный противник хрюкнул, неловко отшатнулся, сотрясая цветные плитки пола тяжестью своего шага, и стал оседать на подкосившихся ногах, выпустив из ослабевшей руки тяжелый обоюдоострый меч. Но Карл не стал дожидаться, пока тот упадет сам – за их с Деборой спинами ощущалось не сулящее ничего хорошего движение, – он схватил Синистру за рукоять и одновременно нанес противнику могучий удар ногой, опрокидывая его на спину и освобождая дорогу.

– За мной! – крикнул Карл, перепрыгивая через поверженного врага.

– Кинжал! – догнал его в полете крик Деборы.

– Оставь!

Он выскочил в коридор, уклонился от выпада еще одного крылатого воина и сам нанес удар, отбивая вражеский меч в сторону и открывая путь Деборе, которая уже во второй раз вынуждена была бросать свое тело под скрестившиеся клинки. Женщина пролетела к противоположной стене, за спину диковинного воина, одетого в черную кожу и украшенного вздымающимися из-за плеч мощными темными крыльями. Карл ударил кинжалом в открывшуюся грудь человека-птицы, но у того оказалась отменная реакция: рука с длинными сильными пальцами метнулась навстречу Синистре, и Карл почувствовал на запястье железную хватку чужака. Секунду или две они молча боролись, стоя на одном месте с переплетенными напряженными руками и широко расставленными ногами.

Судя по всему, бой шел уже по всему дворцу. Звенела сталь, раздавались нечленораздельные выкрики, зычным голосом, доносившимся откуда-то снизу, скликал своих людей Марк, трещала ломаемая мебель, что-то рушилось с грохотом, а что-то разбивалось вдребезги, и методично ударяли где-то в северном крыле разряды молний. Кто-то – и Карл догадывался, кто бы это мог быть, – разил ночных убийц рукотворным огнем. Но думать обо всем этом он сейчас не мог. Карл боролся с неведомым врагом, отнимая у безжалостного времени немногие мгновения, которых должно было хватить Деборе, чтобы выйти из схватки.

Меч бледного, с нездоровой кожей, голубоглазого мужчины пытался отжать Убивца вниз и в сторону, а левая рука – сдержать медленно приближающееся к его груди жало Синистры. А справа от лестницы то ли бежал, то ли летел еще один крылатый монстр, но Дебора взлетела вдоль стены в высоком грациозном прыжке и, вырвав из креплений вуг[2] с укороченным древком, в падении нанесла удар его «клювом» в плечо крылатого. Хватка на запястье Карла ослабла, и Синистра снова отведал вражьей крови. Отбросив мертвеца в сторону, Карл развернулся к разбитым дверям в свою спальню как раз вовремя, чтобы скрестить меч с еще одним крылатым созданием, за спиной которого маячил второй человек-птица. Карл надеялся, что Дебора наконец выпустит адата, но услышал, как широкий клинок ее вуга зазвенел, принимая на себя удар вражеского меча, и понял, что женщина не выпустит своего зверя без крайней необходимости, а судить, где находится этот край, будет она сама, исходя из одной ей ведомых принципов. Аминь!

Карл отбил меч противника, сместился ближе к нему, принял возвращающийся меч на эфес Синистры и вонзил острие Убивца в широкую мускулистую грудь крылатого человека. То, что это не оборотни, он уже понял, но гадать, кто они такие и откуда взялись, было еще не время, так же как и думать над тем, кто послал их за его жизнью и почему. Он втолкнул убитого им врага в покои, обрушив под ноги второго человека-птицы, и, бросив короткий взгляд через левое плечо – Дебора вполне справлялась со своим противником, – ворвался в залитую кровью спальню. Обладатель аспидно-черных крыльев оскалил мелкие острые зубы и отступил к кровати. Карл шагнул следом, но сразиться им не удалось. За спиной громыхнул сухой гром, и в то же мгновение над правым плечом Карла пронесся брошенный Деборой вуг. Конечно, вуг – оружие не метательное, но, брошенный с короткой дистанции сверху вниз, в прыжке, он ударил крылатую бестию своим недоразвитым копьем прямо в лицо, и все кончилось.

Карл оглянулся, увидел Дебору и дымящиеся сапоги ее противника и догадался, что произошло за его спиной. Дебора улыбнулась ему – ее глаза сияли – и отвернулась, посмотрев куда-то в глубину коридора. Карл услышал быстрые шаги двух пар босых женских ног и, присоединившись к Деборе, не удивился при виде спешащих к ним Виктории и Анны. Обе колдуньи, как, впрочем, и Карл с Деборой, были в чем мать родила, но дама Садовница сжимала в руке окровавленный меч, а вот Анна, судя по всему, разила своих врагов молниями, и это гораздо серьезнее любого созданного людьми оружия. Во всяком случае, бывший противник Деборы выглядел так, как будто обгорел в печи для обжига кирпичей. И пахнул соответственно.

– Спасибо, сударыни, – поклонился им Карл. – Ваша помощь пришла вовремя. Спасибо, любимая, – улыбнулся он Деборе. – Ты была великолепна.

Судя по звукам, которые ловило его ухо, бой во дворце утихал.

5

– Ты чем-то встревожен, – сказала Дебора, выходя из гардеробной. Она не только оделась – естественно, без помощи горничных, которые если и были живы, то все еще прятались по темным углам, – но успела даже расчесать свои великолепные волосы. – Что не так? – В ее глазах жила тревога, но тревожилась она не о себе, а о нем.

«А что теперь „так”? – усмехнулся он мысленно, заметив, что серебряный плетеный ремешок, которым Дебора опоясала свои крутые бедра, провисает под тяжестью двух кинжалов. – И уж во всяком случае, я должен быть последним, о ком ты, милая, должна волноваться».

– Я был непозволительно медлителен, сударыня, – признался Карл. – Я едва успевал за событиями. Это неправильно. Это ненормально.

– Медлителен? – Кажется, она его не поняла. – Мне показалось, что ты все время оказывался на шаг впереди событий.

– Тебе это только показалось, Дебора, – усмехнулся он. – По-видимому, я еще не полностью восстановил свои силы. Сдом выпил из меня слишком много крови.

– Если учесть, что тебе выпало в Семи Островах, – рассудительно возразила женщина, – странно, что ты вообще способен стоять на ногах.

Она неожиданно улыбнулась, и Карлу показалось, что в спальне стало светлее. Улыбка Деборы заставляла светиться воздух, во всяком случае в его глазах.

– А ты ведь почти не спал этой ночью.

– Прошлой – тоже, – уточнил Карл с улыбкой. – Но я об этом не жалею, – поспешил добавить он. – Пойдем, посмотрим, что смогут нам рассказать трупы наших врагов.

6

Тела нападавших были вынесены в маленький дворик, образованный павильоном зимнего сада и боковой стеной конюшен, и лежали теперь на каменных плитах в свете набиравшего силу утра. Их было восемнадцать – шестнадцать «птиц» и двое великанов, у которых при ближайшем рассмотрении обнаружились на головах наросты, странным образом напоминающие недоразвившиеся рога. Лица у этих двоих были грубые, землистого цвета, но, несомненно, человеческие. Так что от нормальных людей их отличали только нечеловеческие размеры да живучесть. Как оказалось, в горячке боя Карл не вполне правильно оценил как первое, так и второе. По-видимому, только Убивец мог выдержать, не сломавшись, удар огромного меча, какими были вооружены эти гиганты, и только не вполне человеческая сила Карла и Деборы, находившихся на пике боевого транса, могла позволить им с такой легкостью вогнать в плотную, как дерево или камень, плоть этих монстров острую сталь.

Второго «тролля» убить оказалось гораздо труднее. Август, Март и двое солдат дрались с ним почти все время боя – с первых секунд и до конца, – и только подоспевшие гвардейцы герцога Корсаги, временно носившие цвета графа Ругера, решили исход поединка. Да и то монстр убил двоих и ранил троих, одним из которых оказался Август, не последний из бойцов, которых знавал в жизни Карл.

Что же касается крылатых созданий, то все они были по внешнему облику вполне людьми, если не считать, конечно, их огромных крыльев, которым могли позавидовать даже кондоры и горные орлы, да еще, может быть, пальцев рук, заканчивавшихся длинными и прочными когтями. Назвать эти узкие и острые, как бритва, клинки ногтями не поворачивался язык, а раны они оставляли страшные, тем более что на каждой руке таких клинков было пять.

Когда Карл и Дебора спустились во двор, вдоль выложенных в линейку тел уже прогуливались в сопровождении лейтенанта Марка Валерия и Людо, примчавшиеся во дворец ни свет ни заря. Март, Фальх и волшебницы тоже были здесь. Мужчины неторопливо покуривали свои трубки, стоя около огромных ступней одного из «троллей», и вполголоса обменивались впечатлениями. Виктория и Анна в наброшенных на плечи плащах – у Карла создалось впечатление, что одеться дамы не успели или сочли это необязательным, – молча ходили вдоль мертвых тел, то и дело останавливаясь у того или другого, чтобы что-нибудь рассмотреть специально. Что их интересовало, понять было сложно. Они то склонялись над обезображенной волшебным огнем рукой одного убийцы, то рассматривали лицо другого.

Герцог Корсага, казалось, был больше заинтересован именно их поведением, чем самими странными созданиями, которых колдуньи изучали. Во всяком случае, остановившись поодаль и покуривая, как и другие мужчины, трубку, он явно следил за женщинами, а не рассматривал трупы.

А вот Валерия вела себя вполне ожидаемо. Ее мертвые тела интересовали чрезвычайно, и она этого не скрывала. Когда Карл и Дебора подошли ближе, она мельком оглянулась на Карла, рассеянно кивнула в ответ на его приветствие и сразу же вернулась к прерванному занятию. Еще раз прошлась вдоль лежащих на граните трупов, никак не реагируя на их жуткий вид и запах, потом неожиданно остановилась, присела рядом с одним из тел и заглянула в мертвые глаза человека-птицы. Несколько секунд Валерия не двигалась, потом тронула своими тонкими, изящными пальцами – она была без перчаток – перья на сломанном черном крыле и встала.

– Не знаю, что это такое, – сказала она, поворачиваясь к Карлу. – Но это не оборотни.

«Не оборотни, – мысленно кивнул Карл. – Но кто?»

– Да, это не оборотни, – подтвердил, подходя к ним, Марк. Он выглядел усталым и расстроенным и, казалось, заглядывал в глаза Карла в поисках ответа на какой-то мучивший его вопрос.

– Не оборотни, – сказал Карл вслух. – Но кто?

– Шейпс, – ответил ему Март и посмотрел на Ивана Фальха, как бы ища у него поддержки.

– Не знаю, – с выражением сожаления на лице покачал головой старый книжник. – Возможно. Мне приходилось читать про извращенных, но самому видеть, как вы понимаете, не довелось.

– Извращенные? – удивленно переспросила дама Анна. – Кто такие извращенные?

– «Шейпс» на старом языке Высокой Земли значит «извращенные», – не очень ясно объяснил Фальх.

«Извращенные, – уже ничему не удивляясь, подумал Карл. – Великие боги! Мы что, и в самом деле вступили в Последние Времена?»

– Я полагал, что это сказка, – сказал он вслух.

– Нет, – возразил Март. – Вы уж простите меня, мой лорд, но это все что угодно, только не сказка. Правда, чтобы сотворить такое с человеком, нужен особый Дар. Убру называли такой Дар – «шагор», что значит «темный, черный», «муграль» – «испорченный», «сеножи» – «нечеловеческий». Правда и то, что, как говорят, последняя община ярхов, людей луны, была уничтожена еще семьсот лет назад. Но кто знает наверняка? Я нет, господин мой Карл.

– Они поклонялись луне? – спросил Карл, который эту страшную сказку слышал много лет назад в пересказе простого пастуха. – Где жила последняя община?

– Да, – ответил за Марта старик Фальх. – Они поклоняются луне, вернее Лунной Деве, но не в том смысле, как это делают на побережье. Она для них, видите ли, живое существо, наделенное, однако, божественной силой и властью, их царица и госпожа, но не дух, не идеальное существо, как наши боги, а женщина из плоти и крови. А жили они именно в Высокой Земле, но когда-то их общины имелись и в Загорье, и на побережье.

– А вы, Виктория? – спросил Карл, поворачиваясь к колдунье. – Вам что-нибудь известно?

– Две вещи, – холодно ответила дама Виктория, подходя ближе. – Первое: все эти существа когда-то были обычными людьми.

Она помолчала, вероятно, предлагая слушателям обдумать ее слова, и продолжила тем же бесстрастным тоном:

– Они люди, но на них воздействовали магией. Это не оборотная магия, Карл. Это что-то другое, чего я не знаю. И второе: секта людей луны существовала еще шестьдесят лет назад. Они жили в лесах к западу от Орша. Правда, те ли это, о ком мы говорим, или нет, я не знаю.

Виктория говорила спокойно, спокойным, даже безмятежным выглядело и ее лицо, но глаза были неспокойны. В ее огромных карих глазах плескались тоска и желание поделиться тем, что ее тревожит, с кем-то еще, возможно, что и с Карлом, но было очевидно, что она ничего больше не скажет. Во всяком случае, сейчас.

Марк и Виктория, запомнил Карл. И что же такого приготовили мне эти двое?

– Ну, что ж, – сказал он вслух, – таких врагов у меня еще не было. Теперь есть, и, значит, нам следует как можно быстрее понять, откуда они взялись и почему.

«Эф Горец?» – спросил он себя, но сразу же почувствовал, что сенешаль князя Семиона для такого дела мелковат. Зато Даниил Филолог и Клавдия вполне могли оказаться связаны с ярхами, что, впрочем, еще ни о чем не говорило. Могли по своим личным качествам – но имели ли такую возможность? В конце концов, Орш, о котором вспомнила Виктория, находится всего в пятистах лигах от Нового Города. По прямой, через горную страну… Но все-таки не так чтобы уж очень далеко. И ведь Высокая Земля тоже там, на западе, неподалеку от владений Людвига Вольха, а судя по тому, о чем догадывался Карл, брат Деборы был вполне подходящим кандидатом на роль злодея. И повод у него имелся. Серьезный повод.

– Как вы думаете, банесса, – сказал он вслух, обращаясь к дочери, – как далеко они могли улететь на таких крыльях?

– А как далеко может уйти человек, если будет идти с привалами? – вопросом на вопрос ответила Валерия.

– Я вас понял, Валерия, – кивнул Карл. – Спрошу по-другому. Дневной перелет или, вернее, ночной… Сколько они могли бы пролетать за ночь?

– С грузом, – усмехнулась Валерия. – Они же тащили этих двоих с собой?

– Да, – кивнул Карл. – И оружие, броня, запасы еды…

– Сто – сто двадцать лиг за ночь, с попутным ветром, вероятно, больше.

– А выносливость, – спросил Карл. – Как полагаете, Валерия, они выносливы?

– Несомненно. – Синие глаза смотрели на него серьезно и требовательно. – Вы знаете, кто это?

– Нет, – покачал головой Карл. – К сожалению, не знаю. Потому и спрашиваю, что пытаюсь понять. Они смогли бы совершить перелет, скажем над морем? Длинный перелет, я имею в виду.

– Пожалуй. – Валерия явно не могла сказать точно, хотя было видно, что она очень хочет помочь. – Думаю, двести лиг над морем они бы выдержали.

7

– Интересно. – У герцога Корсаги было задумчивое выражение лица, возможно, даже мечтательное.

– Что именно?

– Видишь ли, Карл, – глаза Людо светились неподдельным восхищением, – я пережил полтора десятка заговоров. Один раз меня даже пытались зарезать, как барана, в сенате, но такого я не припомню. Все-таки ты неординарный человек, Карл.

– Завидуешь?

– Завидую, – согласился Людо. – Ты же знаешь, я вам всегда завидовал, тебе и Гавриелю. Больше никому никогда, но вам всегда.

– Зря, – покачал головой Карл. – Нечему завидовать.

– Есть, Карл.

– Зачем же ты меня пригласил? – поднял бровь Карл.

– Это разные вещи, – усмехнулся Людо. – Я ведь вас обоих еще и боготворил. И я умею разделять зависть и любовь или, наоборот, их сочетать. Может быть, в этом и заключено главное мое достоинство?

– У тебя много достоинств, – возразил Карл. – А главное, ты умный, Людо. Ты из тех, кто умеет разделять зерно и плевелы.

– Ты сказал то же, что и я, только другими словами, – улыбнулся Людо. – Не забудь, сегодня мы ужинаем с цезарем. Ровно в полночь ты должен быть в резиденции Виктора Абака.

– Почему так поздно?

– Потому что это ужин, а обедает цезарь не раньше семи.

– Он что?..

– Нет-нет, Карл, – усмехнулся Табачник. – Он обычный человек, если не считать того, что в его жилах течет голубая кровь.

– У тебя она тоже голубая? – улыбнулся Карл.

– Нет, у меня она красная, а Виктор – сова, он спит днем и бодрствует ночью. Так что в полночь, Карл, в Белом дворце.

– В полночь, – кивнул Карл.

– В полночь, – повторил он, глядя, как легко вскакивает в седло герцог, и думая о том, что Людо еще лучше, чем он о нем думал. Гораздо лучше.

– Прощайте, отец. – Валерия была уже в седле.

– До свидания, Валерия, – поклонился дочери Карл. – Надеюсь, мы увидим вас завтра на приеме?

– Мы будем в Священной роще, – без улыбки сказала она в ответ. – Конрад возвращается сегодня ночью.

– Замечательно, – улыбнулся Карл. – Мне не терпится познакомиться с вашим супругом, Валерия.

– Ему тоже, – сумрачно усмехнулась она. – С вами.

Она поворотила уже своего вороного коня, но вдруг натянула вожжи и оборотилась к Карлу:

– Кто убил великанов?

– Одного – Август, это мой лейтенант, и солдаты, – ответил Карл. – А второго мы с леди Деборой.

– Он получил всего два удара. – Синие глаза смотрели, казалось, в самую душу Карла. Вернее, они пытались туда проникнуть.

– Один удар мой, – объяснил Карл, пытаясь понять, что за мысли обуревают его дочь. – А второй, я думаю – смертельный, нанесла леди Дебора.

– В солнечное сплетение?

– Да, в солнечное сплетение.

– У нее не по-женски сильная рука, – с уважением в голосе сказала Валерия. – Но великан умер от первого удара. Ваш кинжал был смазан ядом?

– Нет, Валерия, – покачал головой Карл. – Я никогда не пользуюсь ядом. Но, полагаю, я знаю ответ на ваш вопрос. Мой кинжал несовместим с магией.

– Вот как? – Она секунду молча смотрела на него, как бы обдумывая что-то, что неожиданно возникло в их разговоре и о чем раньше она не думала.

– Эй! – крикнула она неожиданно, обращаясь к конюху, стоявшему у открытых ворот конюшни. – Прими!

Она легко соскочила на землю, передала повод подбежавшему груму и пошла навстречу Карлу, который уже двигался к ней.

– Я могу взглянуть на ваш кинжал? – Сейчас в ее высоком голосе чувствовалось беспокойство.

– Естественно. – Карл вынул Синистру из ножен и передал рукоятью вперед девушке, которая на самом деле была тридцатилетней женщиной.

Валерия приняла кинжал и вздрогнула. Краска сошла с ее лица, но рукояти Синистры она не выпустила. Карл смотрел на нее с любопытством и тревогой, он уже догадался, что интерес Валерии был не случаен.

– У него должен быть брат. Или сестра. – Валерия перевела взгляд с Синистры на украшенную алмазами рукоять Убивца. – Это он?

– Да, – кивнул Карл, ожидая продолжения.

– Спасибо. – Она вернула Карлу кинжал и вынула из ножен на поясе свой. – Возьмите!

Карл протянул руку, взял ее тяжелый кинжал, напоминавший скорее короткий меч, и понял, что она имела в виду. Ее кинжал был сродни его мечу и его Левому. Он был той же породы, того же неизвестного Карлу происхождения, и так же, как они, жил своей неживой жизнью.

– Кто носит парный меч? – спросил он, отдавая кинжал Валерии. Ответ он знал, но хотел услышать из ее собственных уст.

– Мой муж, бан Конрад Трир.

8

Чему быть, того не миновать. И этот разговор не мог не состояться. Не этот повод, так другой, не в поводе дело, но то, что оставалось недосказанным, рано или поздно следовало сказать. И время пришло.

– Ты в самом деле не знаешь, кто это был? – Глаза Деборы больше не излучали любовь. Из них ушло тепло, и, глядя в них сейчас, Карл смотрел в смертельное марево зимней вьюги.

– Не знаю. – Карл старался говорить спокойно и рассудительно. – Посуди сама. Человек, который послал этих тварей, во-первых, должен быть чрезвычайно могущественным, чтобы получить помощь от людей луны, и, во-вторых, должен ненавидеть меня настолько сильно, чтобы решиться на столь рискованный шаг. Ведь он рискует раскрыть тайну ярхов и навлечь на себя большие неприятности, потому что этот человек, надо полагать, знает, на что я способен.

– А если нет?

Карлу совсем не понравилась усмешка, скривившая прекрасные губы Деборы, ее мягкие губы, ее…

Боги! Он был в бешенстве, но ничего не мог поделать с тем, что с ней сейчас происходило. Случившегося не отменишь. Оно уже случилось, и единственное, что он мог для нее сделать, это дать ей высказаться, позволить выплеснуть свою боль.

И ведь может статься, что она права, – признал он.

– А если нет? – усмехнулась Дебора. – Если этот человек не знает, на что ты способен?

– Ты имеешь в виду, что целью нападения была ты?

– Да. – Голос Деборы был холоден, как ветер в горах, но Карл чувствовал присутствие грозного пламени, готового вспыхнуть за стеной льда. – Если Людвиг узнал, что я все еще жива, то у него есть серьезный повод желать моей смерти, и ведь он знает, на что я способна.

Она замолчала, уйдя в мрачные глубины своего прошлого, где, по ощущению Карла, уже не осталось ни света, ни воздуха, ни простой человеческой радости. Только мрак, холод и ужас.

– Он знает, – прервала молчание Дебора. – Наемного убийцы может оказаться недостаточно. И потом расстояния…

– Вот именно, – кивнул Карл. – Расстояния. Допустим, кто-то, кто понимает, что видят его глаза, увидел в Сдоме твоего адата. Допустим. Однако выявить связь между тобой и адатом и узнать, что ты это ты, не так просто и, в любом случае, требует времени.

Карл говорил спокойно, как бы рассуждая вслух, делясь с Деборой самим ходом своих размышлений. Он не отвергал ее предположения, он его рассматривал, изучал, но так, чтобы в конце концов прийти к отрицанию. Естественно, сам он мог с легкостью опровергнуть практически любой пункт своих доказательств и, более того, мог показать, что и сама логика его рассуждений небезупречна. Однако у него оставалась надежда, что Дебора, тем более в нынешнем своем состоянии, этого не заметит.

– Время и расстояние, – продолжал он задумчиво. – Это ключевые слова, Дебора. Сколько времени требуется, чтобы передать известие из Семи Островов в Новый Город? Месяц, быть может, даже два.

– Ты забыл, что у них есть крылья, – резко возразила Дебора.

– Не забыл, – покачал головой Карл. – Но мне как-то не верится, что ярхи совьют гнездо в городе, где живет столько людей, обладающих Даром.

– А в Илиме?

– Допустим, – согласился Карл. – В глубине страны…

– Для этого есть голуби, – зло усмехнулась Дебора.

– А наш путь? – в свою очередь спросил Карл. – Ты полагаешь, так легко отследить наш маршрут, чтобы атаковать едва ли не на второй день после прибытия?

– А что, если они знали о цели нашего путешествия с самого начала?

Она методически разрушала здание его доказательств, и Карл решил, что эта дорога никуда не ведет. Сколько ни отворачивайся от костра, отменить его свет ты не в силах.

– Хорошо, – сказал Карл. – Это действительно мог быть твой брат, но точно так же это могли быть Филолог Даниил, или княгиня Клавдия, или еще кто-нибудь, о ком я забыл.

– Это он!

– Хорошо, – снова согласился Карл. – Давай поговорим о Людвиге. Ты действительно могла бы теперь претендовать на трон?

– Да, – ответила она решительно. – И я сделаю это при первой возможности!

– Тебе это так важно? – мягко спросил Карл.

– Он начал первым!

– Мы можем его просто убить, – предложил Карл. – Кто наследует престол в этом случае?

– Людвиг женат, и у него трое детей. Было трое.

– Я понимаю, – кивнул Карл. – А в смысле закона и обычая?

Вероятно, он высказался не очень ясно, но, как ни странно, Дебора его поняла.

– Кто бы ни сидел на троне, появление законного наследника, не подписавшего отречения, означает, что право на его стороне. Традиция тоже. Такое уже случалось.

– Значит, отречения ты не подписала? – спросил Карл.

– Нет. – Дебора была сейчас бледна, светлели стремительно и ее волосы. – Об этом Людвиг не подумал, я ведь не должна была остаться в живых.

– Расскажи, – предложил Карл. – Если хочешь. Если можешь.

– Хочу, – неожиданно тихо ответила она. – Смогу.

– Сможешь?

9

В какой-то момент рассказа Дебора преобразилась снова, но на этот раз превращение произошло практически мгновенно, настолько стремительно, что даже Карлу едва удалось увидеть весь цикл трансформации. Ужас и гнев, преследовавшие Дебору, оказались сильнее разума, разрушительнее страсти. Они обрушили ледяную стену ее воли, и пламя безумия, набиравшее силу во все время этого мучительного разговора, обрело наконец свободу. Карл увидел, как стремительно наливаются смертельной сталью широко распахнутые глаза Деборы, дрогнул воздух, и из солнечного света, заливавшего гостиную, соткался огромный черный зверь.

Адат разинул пасть и глухо зарычал. Зверь был возбужден, что для него было ненормально, и совершенно явно не знал, как поступить. Воля его человека властно требовала от него крови и разрушения, но прямого и однозначного приказа напасть на Карла адат, по-видимому, не получил. Во всяком случае, Карл на это очень надеялся. Он встал и, стараясь, чтобы его движения были плавными и медленными, уважительно поклонился адату, приветствуя его, как старого друга, каким, в сущности, тот и был.

«Здравствуй, друг, – сказали глаза Карла. – Рад тебя видеть снова».

«Здравствуй, Боец», – ответили умные глаза зверя.

Адат узнал его, не мог не узнать, и теперь чувствовал еще большую неуверенность. Его разум силился постичь возникшее противоречие и справиться с тем хаосом разнообразных, но необычайно сильных чувств, которые он вынужденно делил с ушедшей в ужас прошлого Деборой.

«Я не буду с тобой драться, повелитель полуночи», – мысленно сказал Карл и, отступив на шаг, приложил руку к сердцу.

«Я не желаю тебе зла», – Адат смотрел Карлу прямо в глаза.

«Помоги ей», – попросил Карл.

«Она мой человек», – удивился адат.

«Ей нужна помощь», – объяснил Карл.

«Но она ни о чем меня не просила», – возразил адат.

«Иногда надо решать самому, что следует делать, а чего не следует».

«Я так не умею, прости».

«Жаль».

Длинное мгновение истекло, и то, что отказался сделать адат, пришлось совершить Карлу. Впервые в жизни он не был уверен в том, что делает, но он запретил разуму вмешиваться и отдался на волю чувств. Его вели интуиция и любовь, и кто знает, что было важнее в это мгновение – его художественное чувство или нежность, так неожиданно возникшая в его суровом сердце?

Карл шагнул к Деборе и обнял ее, преодолевая сопротивление налившегося нечеловеческой силой тела. Это было непросто. Он не хотел причинить ей вреда, он желал ей добра, но в его объятиях находилась сейчас охваченная боевым безумием Отягощенная злом. Впрочем, Карл был терпелив и настойчив, он обнимал Дебору и нашептывал ей тихие ласковые слова, которые вначале она, по-видимому, даже не слышала. Но, как не напрасно говорят люди, «капля камень точит» и «любовь сильнее смерти», мало-помалу сталь в его руках начала снова превращаться в человеческую плоть, и в конце концов – а мало или много прошло времени, он тогда не знал – Дебора вернулась из своего личного ада в мир людей и снова стала самой собой.

Долгое мгновение, когда, как в сказке «о жити и нежити», добрый дух любовью сражался за спасение страдающей души, истекло, истаяло, как льдина, несомая весенним паводком, и Карл очнулся от странного забытья. Они были одни в комнате, он и Дебора. Адат исчез, и солнечный свет по-прежнему заливал сквозь окна маленькую дубовую гостиную. Они стояли, прижавшись друг к другу, обнявшись там и так, где и как застала их беда.

– Прости, Карл. – Голос Деборы был тих, почти неслышен.

– Молчи, – ответил он. – Все кончилось.

– Я…

– Ты ни в чем не виновата!

– Но…

– Больше этого никогда не случится.

– Как ты можешь знать?

– Я знаю, Дебора, – ответил Карл. – Знаю, чувствую. Верь мне, родная, все позади.

Глава пятая

Граф империи

1

Напоив обессиленную приступом «безумия» Дебору красным вином с медом и корицей, Карл уложил ее в постель и, приказав слугам зашторить окна и разжечь камин, уселся в кресло, в изголовье кровати, и стал рассказывать притихшей женщине сказки. Он знал их множество, услышанных в разных концах мира, в долгих странствиях длиною в жизнь, но самому рассказывать эти незамысловатые истории Карлу еще никогда не приходилось. Тем не менее интуиция подсказывала, что молчать сейчас нельзя, но и говорить с Деборой о чем-либо, что могло потревожить ее взбаламученную ужасом прошлого душу, не стоит. А растревожить ее, казалось, могло все, что угодно. Любая тема способна была оказаться поводом и причиной для тяжелых мыслей и страшных воспоминаний. Выбор, таким образом, был не велик, но петь колыбельные Карл не умел, а героические баллады и любовные песни мало соответствовали моменту и сложившимся обстоятельствам. Оставались сказки, их Карл и рассказывал тихим, убаюкивающим голосом, стремясь отвлечь Дебору от мыслей о минувшем, успокоить, заговорить ее боль.

– Давным-давно, – рассказывал Карл, – в далекой стране – в Майенской земле, где высокие горы касаются снежными вершинами нежного шелка небес, где белопенные реки, подобно обезумевшим скакунам, несутся с гор в зеленые долы, туда, где тучные пашни и прозрачные воды озер…

По-видимому, он был прав, и попытка удалась. Прошло, кажется, совсем немного времени, прежде чем закрылись измученные страданием глаза и ровное дыхание женщины подсказало Карлу, что она спит. Тогда, укрыв Дебору пуховым одеялом до подбородка и приказав служанке не оставлять госпожу одну, Карл тихо вышел из спальни и направился в южное крыло дворца, туда, где, по словам Людо, давно дожидались своего хозяина утраченные и вновь обретенные вещи.

2

В этой части дома никто не сметал пыль с тех самых пор, как много лет назад люди герцога Корсаги сложили здесь содержимое обоза, брошенного однажды Карлом в спешке выступления из Номоны и забытого им в тот же день, казалось, раз и навсегда. Однако и обоз нашелся, и Карл вернулся туда, куда возвращаться не предполагал. Судьба? Возможно, но он, кажется, уже решил, что не будет лишать себя такой преференции, как свобода выбора. Судьба открывает дороги, но только человек решает, идти ли ему по ним и как далеко идти. Время, когда он жил, не задавая вопросов, – к счастью или к злу, – миновало. Вопросы были заданы, и вне зависимости от того, были или не были получены на них ответы, жить теперь предстояло, согласуясь с жесткой определенностью этих вопросов и неопределенностью мира, в котором они прозвучали. И в своих отношениях с Судьбой Карл тоже должен был прийти к какой-то определенности. Впрочем, ничего неожиданного в его выборе не было. Карл выбрал свободу воли, предположив, что она существует. Таково было его мнение, а правильно оно или ложно – о том человеку знать не дано, ведь граница между знанием и верой в такого рода делах более чем условна.

Или я опять заговариваю себе зубы мнимыми истинами?

Карл остановился на пороге уходящей вдаль анфилады погруженных в полумрак залов, как раз там, где проходила граница между тщательно убранной частью дворца и его южным крылом. Пыль лежала здесь толстым ковром. Лишь следы двух пар ног еще были видны кое-где на каменных плитах полов. Судя по всему, Людо приходил сюда не раз и не два, но приходил только за книгами. Во всяком случае, в тех сундуках, к которым он приближался, лежали, как быстро выяснил Карл, именно книги. А вот банессе Трир, которой, вероятно, принадлежали следы, оставленные другой парой ног, книжное собрание графа Ругера было неинтересно. Она тоже приходила сюда часто, но привлекали ее совсем иные вещи.

Карл открыл один из сундуков, к которому Валерия протоптала отчетливо видимую тропу, и посмотрел на свою парадную кирасу. Она лежала сверху на аккуратно сложенных придворных костюмах, вышедших из моды почти полстолетия назад. Кираса была замечательная, матово-черная, украшенная золотой насечкой. Она, вероятно, и ныне могла произвести впечатление, и даже здесь, в славной своей склонностью к расточительной роскоши Флоре. Но для Карла, несмотря на его способность видеть и ценить красоту, старая кираса была все-таки не столько произведением искусства, а она им, несомненно, была, сколько эхом далеких славных времен, эхом, почти случайно достигшим теперь его слуха и заставившим сжаться от сладкой боли сердце. Ну что ж, ему и в самом деле было что вспомнить, глядя на этот реликт канувшей в вечность империи, и сожалеть Карлу было о чем. Ведь с эпохой Евгения Яра ушли в небытие и большинство его друзей, даже если физически они умерли много позже кончины императора. Однако сейчас Карла интересовало нечто иное.

Чем была эта кираса для Валерии? Почему она раз за разом возвращалась именно к этому сундуку? Что хотела она увидеть в его кирасе? Что видела в ней или в этом, например, выцветшем плаще из синего шелка, который банесса, судя по всему, неоднократно доставала из соседнего ящика? Что это было? Напоминание о военной славе ее великого и таинственного отца? Возможность прикоснуться к чему-то более материальному, чем звуки слов? Или изображение фамильного герба Ругеров служило ей опорой в династическом одиночестве несчастной сироты?

Карл достал из сундука кирасу и всмотрелся в изображение своего собственного герба.

3

– Скажите, Карл, – спросил его император, – какой герб вы желали бы видеть на своем знамени?

«Вот так, просто – какой герб? – а это означало, что император, во-первых, дарует ему титул и, во-вторых, оказывает великую честь самому выбрать свой герб».

– Вы ведь не примете чужое владение? – усмехнулся Яр, который умел видеть многое, что скрыто от глаз других людей.

– Не приму, – согласился Карл.

– Я так и думал, – кивнул император. – Но, к счастью, у меня есть королевская доля, доставшаяся мне от Рамонов. Это государственная земля, Карл, а не проскрипционная.

– Волк, – сказал Карл, не задумываясь. – Волк, стоящий на задних лапах и держащий в передних меч и кисть.

– Красиво, – согласился император. – И поэтично. Но кисть, если не возражаете, будет похожа на протазан, а на голову зверя мы наденем графскую корону.

– По вашему слову, государь, – поклонился Карл, не имевший желания спорить с Судьбой.

– Да будет так, – улыбнулся Евгений. – Преклоните колено, граф Ругер…

4

Евгений оказался прав. Никто, кроме маршала Гавриеля, не понял, что на самом деле держит в лапах жестокий зверь Ругера. Карл положил кирасу на место и подумал о том, что за прошедший день он трижды вспомнил об истории своего титула. Один раз сам, и еще дважды ему напомнили об этом две самые близкие ему женщины. Дочь и…

«И жена, – решил он. – Если Судьбе будет так угодно, я женюсь на Деборе.

Но не раньше, чем она сама этого захочет, – добавил он, чтобы не оставлять незаделанных щелей. – Да будет так».

Он закрыл сундук и пошел дальше, разыскивая в ящиках и сундуках своего старого обоза то, ради чего он, собственно, сюда и пришел. Нить, намек, образ.

5

– Карл.

Император Яр смотрел на него усталыми глазами, в которых, как туман в горах, клубилась тоска. С ним явно происходило что-то нехорошее – хотя что хорошего могло быть, например, во внезапно поразившей Евгения болезни? Однако художественное чувство Карла болезнь как объяснение состояния императора принимать отказывалось. Здесь было что-то другое, и Карл подозревал, что знает, что это может быть. Вот только верить своему предчувствию он не хотел. Однако от правды не убежать, не скрыться. И слушая императора, Карл уже знал, что видит в его глазах. Это была горечь поражения, которое еще не состоялось, предчувствие тяжелой кровавой работы, которую предстояло выполнить, когда поражение все-таки состоится, сожаление, печаль, тоска.

– Карл, – сказал Яр, – я уезжаю в Орш.

Слово было сказано, и Карл понял, какое будущее ожидает его лично.

Ну что ж, – подумал он с философским спокойствием, – я сам выбрал этот путь.

Вслух он, естественно, этого не произнес, он вообще ничего не сказал, молча ожидая, когда император выскажет все, что намерен теперь сказать.

– Владетель Нагум и Лев Скоморох уже ведут туда свои армии, – продолжил между тем Яр. – Маршал Гавриель должен оставаться на востоке, а Гектор Нерис, по тем же соображениям, на севере. Так что в Гайду поедете вы.

– По вашему слову, ваше величество, – коротко ответил Карл и поклонился.

Он вдруг подумал, что все не так уж плохо, потому что задачи такой сложности он еще никогда не решал. Предчувствие предчувствием, но пока император не сказал того, что он только что сказал, действительное положение вещей представало перед Карлом как некий невнятный образ, и не более того. Теперь же перед ним предстал четкий рисунок пером, в котором нет места для недомолвок.

Империя, которую три десятка лет кровью и сталью создавал Евгений и которая, по мнению как подданных императора, так и его врагов, была, как никогда, полна сил и величия, неожиданно оказалась на краю пропасти. Возможно, это понимал Гавриель Меч, если предположить, что известия о последних событиях успели дойти до его ставки в Помплоне. Понимал это и сам Яр – иначе с чего бы ему посылать в Гайду Карла, а не ехать туда самому, как он предполагал сделать еще несколькими днями раньше? Теперь это знание император разделил с Карлом, назначая ему, как полагал сам Евгений, простую технически, но трагическую по существу роль. Но вот какую роль он сыграет на самом деле, решать Карл предпочитал сам, потому что не тот он был человек, чтобы принимать слова императора за голос Судьбы.

А положение империи действительно было скверно, хотя большинство людей об этом пока не догадывались. Неожиданно возникшая на западе угроза застала страну в самый неподходящий момент, но и это казалось отнюдь не очевидным. Внешне все обстояло как раз благополучно, а проблема была до времени скрыта за второстепенными обстоятельствами и носила исключительно пространственный и временной характер.

В империи царил мир, а ее границы были надежно защищены. Армия маршала Гавриеля была огромна и победоносна, и князья восточных сатрапий не имели дерзости мериться силами с лучшим полководцем эпохи. На Севере военные действия почти прекратились, и война кипела на слабом огне, так что Гектору достаточно было грозно хмурить брови. Великих подвигов от него никто не ожидал, да он к ним и не стремился.

Юг был безопасен, а на запад предполагал идти сам император.

Однако не успела Западная армия сосредоточиться в Гайде, чтобы идти дальше, как с другой стороны к границам спорных земель пришел молодой и честолюбивый Венедикт Хиш и привел с собой сорокатысячное войско. Коннетабль Хиш был талантливым полководцем, но дело, в сущности, было не в нем, а в господаре Нового Города Альберте, который решил не ждать Яра за высокими стенами своей столицы, а ударить первым. Неизвестно, было ли это случайным наитием или Альберт настолько хорошо был осведомлен о делах империи, что смог намеренно выбрать столь подходящий момент, но он это сделал. Сама по себе армия Хиша превосходила по численности Западную армию почти вдвое, но и это еще не беда. Это лишь угроза, не более. В конце концов, в Гайде собраны отборные войска империи, а Евгений Яр, когда ему приходила охота воевать, делал это совсем неплохо, ведь и свою блистательную карьеру Яр начинал как удачливый полководец при дворе Рамонов. Однако Альберт смог сделать невозможное – он «оживил мертвеца».

Давным-давно распавшийся союз племен Великой Гароссы воскрес так не вовремя, что если это и было случайностью, то, верно, из тех, которые, по поверью, преследуют только законченных неудачников. Союз выставил тридцатитысячное войско – много больше, чем можно было ожидать от гароссцев, – и это союзное ополчение шло теперь ускоренным маршем на соединение с армией Хиша. Учитывая расстояния, состояние дорог и скорость движения обозов, через месяц-полтора в северо-западной – равнинной – части Гайды под рукой Хиша окажутся семьдесят тысяч гароссцев, и начнется самое интересное – агония империи.

Но ничего поделать с этим было уже нельзя. Западная армия не имела достаточно сил и находилась в сердце чужой, враждебной страны. Случись поражение, а оно просто не могло не случиться, и никто не сможет унести оттуда ног. Поражение на Западе породит новую войну на Севере, восстанут, почувствовав слабину, не до конца усмиренные новые провинции Юга, а восточные княжества будут драться с еще большим ожесточением. Но и отвести армию из Гайды уже невозможно. Было совершенно очевидно, что Хиш не остановится на границе, а пойдет за отступающим войском в глубь империи.

И Яр, вместо того чтобы выехать к армии, решил бежать в горы, куда и стягивал теперь свои последние резервы. Ни армия владетеля Нагума, состоявшая из наемников-убру, ни тем более гвардия Льва Скомороха не были достаточно сильны, чтобы бросить их против Хиша сейчас, но в будущем они могли стать ядром новой армии императора, с которой Евгений и предполагал, по-видимому, отстроить свою державу заново. Когда-нибудь потом. А пока навстречу Венедикту Хишу Яр посылал Карла – затем, чтобы победа досталась гаросскому коннетаблю дорогой ценой. А там, глядишь, наступит осенняя распутица и зима закроет дороги, а император получит свой шанс «все исправить».

Все это было логично. Ход рассуждений императора казался безупречным, но выводы, как понял слушавший Евгения Карл, Яр сделал неверные. Он высоко ценил Карла, иначе не посылал бы его теперь в Гайду, но, видимо, все же недооценил.

Я выиграю эту кампанию, – решил Карл, хотя возможностей для этого пока не видел. Однако стратегический рисунок, сложившийся в его воображении при виде больных глаз императора, сулил Карлу задачу неимоверной сложности и красоты.

На следующий день он выехал в Гайду.

6

Это было необычное путешествие, случившееся по странному стечению обстоятельств и оказавшееся совсем не тем, что предполагал Карл, отправляясь в путь. Он собирался заглянуть ненадолго в южное крыло, найти кое-какие свои старые рисунки, может быть, еще что-то и уйти восвояси. Однако нежданно-негаданно прогулка по пустым пыльным залам отеля ди Руже превратилась в путешествие в его собственное прошлое, обретавшее здесь и сейчас почти физическую реальность. Карл оказался среди вещей, принадлежавших ему когда-то давно и так же давно переставших быть его собственностью, но неожиданно вернувшихся к нему по прихоти властной и изменчивой Хозяйки Судьбы.

Он выезжал тогда из Номоны в неизвестность, и, как много раз до и после этого, в то время его больше интересовало настоящее, чем прошлое и уж тем более будущее, которое еще только предстояло создать. Сорок три года назад Карл бросил все эти вещи и ни тогда, ни позже, в уже состоявшемся будущем, не сожалел о потере и не возвращался жадной памятью вспять. И вот они, эти вещи – без какого-либо усилия с его стороны – вернулись к нему и находились теперь во дворце, который он тоже однажды – тридцать лет назад – покинул с таким же точно равнодушием, с каким оставил за спиной свой обоз. Покинутые вещи лежали в покинутом доме, и неожиданно для самого себя Карл задумался над тем, кто, в конце концов, вернулся и к кому? Вещи ли вернулись к своему хозяину или он к ним? Возможно, правильными были обе точки зрения. Вещи вернулись к нему и вернули часть его собственной жизни, превратившейся волей времени и пространства в прошлое. Но зато в присутствии своего человека вещи обрели смысл своего существования и свою истинную ценность.

7

Картографический кабинет находился почти посередине длинной анфилады залов, составлявшей ось южного крыла. На стенах зала с вызывающей восхищение точностью были воспроизведены карты из атласа Брена, а потолок открывал взору звездное небо в день зимнего солнцеворота, каким его можно было увидеть в Приморье и каким запечатлел его двести пятьдесят лет назад великий Теодор Брен. Случайно или нет, но кожаные тубусы с большими полотнами коллекции Карла и с его картами были сложены именно в этом помещении.

Карл остановился около стоящего как раз посередине зала огромного бронзового глобуса работы Леонарда Свана и посмотрел на большую карту ойкумены, находившуюся напротив окон. Однако даже его глаза с трудом могли рассмотреть все детали сложного цветного рисунка в царившей здесь многие годы мгле. Тем не менее желание увидеть подробности оказалось настолько сильным – даже несмотря на то что Карл великолепно помнил эту карту, – что он вернулся к окнам и просто сорвал тяжелые портьеры, закрывавшие их, заодно обрушив и карнизы из золоченого кедра. Свет дня хлынул в зал, и, обернувшись, Карл увидел «Генеральный План Обитаемого Мира в проекции Нестора Ширка» во всем его неутраченном великолепии. Краски за прошедшие тридцать лет ничуть не потускнели, и золото не поблекло и не осыпалось. По-прежнему голубые линии рек тянулись от бронзовых массивов горных цепей к темной сини Великого океана через равнины и плоскогорья, долины и низины, расцвеченные восемнадцатью оттенками зеленого. Золотые и серебряные города, карминные нити дорог и трактов, ультрамарин озер и заливов, темная зелень лесов…

Карл стоял несколько минут перед картой, изучая ее, вспоминая, принимая в себя. Как и следовало ожидать, живописный образ породил сложную работу его никогда не знающей покоя души. И хотя ничего еще не было известно наверняка, но рисунок будущей войны с найонами уже вполне сложился и зажил своей собственной жизнью, когда, оторвавшись наконец от созерцания поля грядущей битвы, Карл подошел к поленнице тубусов с картами, сложенных у основания расписанной фреской стены. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы найти тот потертый футляр из черной кожи, который он взял с собой когда-то, выезжая из столицы на запад. Старая кожа полопалась и посерела, как будто поседела, но раскрылся тубус неожиданно легко. Карл достал свернутый в рулон, пожелтевший и ломкий холст с картой Гайды и, осторожно развернув, расстелил прямо на пыльном полу. Гайда.

8

Через три недели он прибыл в ставку Западной армии. Весь путь от столицы Карл проделал верхом, совершая ежедневно максимально возможные переходы, но в тридцати лигах от Гайды интуиция подсказала ему, что он не прав. Тогда Карл пересел в возок, повесил перед собой карту провинции и весь оставшийся отрезок пути пил крепкое войянское вино и, раскачиваясь в такт движению возка, грезил наяву, разыгрывая в уме бесконечные битвы с Венедиктом Хишем. В ставку он прибыл ночью в проливной дождь, проиграв к этому времени гароссцу три десятка сражений.

Возок остановился перед губернаторским дворцом, Карл вылез под дождь, постоял, покачиваясь под холодными струями, и пошел на неверных ногах к лестнице. Вокруг него сомкнулось каре телохранителей, и это оказалось очень кстати, потому что, едва войдя во дворец, Карл едва не потерял равновесие, но гвардейцы успели подставить ему свои крепкие плечи, и все обошлось.

Во дворце его ожидал торжественный прием. Оказывается, губернатор Старин заранее расставил на пути следования Карла наблюдателей и кто-то из этих настырных людей опередил его возок, тащившийся последние несколько лиг по превратившейся в болото дороге. Побуждения графа Старина и следствия, вытекавшие из его предусмотрительности, были вполне очевидны. В Гайде ожидали императора, и то, что вместо него прибыл никому толком не известный военачальник, оказалось для городской знати и находившихся в городе командиров неприятным сюрпризом. Тем не менее проигнорировать прибытие главнокомандующего они все-таки не посмели.

Мокрый с головы до ног, поддерживаемый гвардейцами, Карл вошел в ярко освещенный зал и остановился на пороге. Он обвел собравшихся людей тяжелым взглядом смертельно усталого и основательно выпившего человека, хотел что-то сказать, но слова, готовые воплотиться в звуки членораздельной речи, были убиты на месте сильнейшей отрыжкой. Впрочем, смущаться Карл не умел. Поэтому, отдышавшись и вытерев рот тыльной стороной ладони, он все-таки сказал то, что намеревался сказать.

– Завтра, – сказал он. – Все завтра! Бал, вино, женщины и музыка… Завтра. Горячую ванну, – приказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Горячий ужин, постель и бабу туда же! Все, господа, время пошло!

9

Шаг, еще шаг и еще один. Поворот, шаг в сторону, улыбка женщины, полагавшей, что он ее хочет, двойной шаг…

Нагретый воздух дрожит, высокие голоса альтов заставляют шевелиться волосы на загривке, мечется пойманная в клетку ребер душа.

Шаг, еще шаг, рука…

Ах, пропади все пропадом! Танцевать Карл не любил. Любил когда-то, но давно забыл, зачем это нужно. И женщина эта, безымянная, потому что и имя, и титул забылись в то же мгновение, как были произнесены, светловолосая и зеленоглазая женщина ему была не нужна тоже. Но правила игры требовали, чтобы Карл танцевал, и он вел женщину через бальную залу, совершая бессмысленные, но необходимые движения, изображая искренний интерес вполне ожидаемого свойства, шел и вел свою визави.

Шаг, еще шаг, поворот, взгляд…

Вот! Он увидел ее и сразу же понял: это она, та единственная женщина, которая ему действительно теперь нужна.

Счастливая женщина, подумал Карл, изучая ее лицо. Красивая и счастливая.

Женщина танцевала с кем-то из его командиров, но взгляд ее, как и сердце, принадлежали другому. Этот кавалер танцевал всего в нескольких парах от нее, но и он не принадлежал той даме, которую вел в танце. Он был высок и хорошо сложен. А еще он был молод и страстно влюблен. Что могло быть лучше этого?

10

За час до начала бала к нему зашел субинтендант Вайль. Как и положено интенданту, он был толст и плешив, одышлив и неряшлив в одежде. В общем, он был именно таким, каким должен был быть. Он бочком протиснулся в кабинет Карла, пугливо втянув голову в плечи и нещадно потея, быстро осмотрел помещение рыскающим взглядом маленьких бесцветных глазок, едва видимых на заплывшем жиром лице, и робко присел на предложенный ему стул.

– Как служба? – с любопытством спросил его Карл.

– Нормально, – пожал Вайль толстыми плечами. – Какая наша служба?! Краду помаленьку, тем и жив.

– И много украли?

– Достаточно, – подумав, ответил интендант, но выражение его лица говорило об обратном.

– Рад за вас, – усмехнулся Карл.

– А уж я-то как рад! – усмехнулся в ответ Вайль. – Не поверите, господин маршал, завел себе молодую любовницу, ну вы понимаете…

– Понимаю, – кивнул Карл. – Хотите вина, Василий?

– Ни в коем случае! – протестующе поднял свои пухлые ручки Вайль. – От вина, Карл, как вы, может быть, помните, я засыпаю. А мне еще работать… до утра.

– Тогда могу предложить воду.

– Я бы выпил пива, – нейтральным тоном сообщил субинтендант. – Но у вас его нет.

– Нет, – согласился Карл. – Итак?

– Шпиён на шпиёне, – грустно сообщил Вайль. – А кто не шпион, тот предатель или мятежник. Гнусные люди, Карл, совершенно отвратительные, но других у Единого для нас теперь нет.

– А у вас много людей?

– Не много, недостаточно. Я читаю ситуацию, как дневник простушки. Ничего особенно интересного, но захватывает.

– Ну так расскажите мне, Василий, что-нибудь из ее впечатлений. Может быть, меня это даже развлечет.

– Может быть, – кивнул интендант. – Может быть. Нас здесь сильно не любят, Карл, очень сильно. Однако пока боятся.

– Но долго это не продлится, не так ли? – спросил Карл.

– Есть мнение, что вы можете разбить гароссцев.

– Вот как! – Карл был искренне удивлен. Сам он придерживался прямо противоположного мнения. Пока.

– У вас хорошая репутация, Карл, – помолчав несколько секунд, объяснил Вайль. – И, как это ни странно, слухи о ваших подвигах достигли здешних мест едва ли не раньше вас. Правда, некоторые уже успели заметить, что вы хам и самодур, Карл, и злоупотребляете вином…

11

Шаг, приставить ногу, поворот…

Эти двое смотрели друг на друга так, что ошибиться в природе их чувств было невозможно.

«Любовь, – подумал Карл, наблюдая этот разговор глаз. – Это любовь».

Он протянул руку своей партнерше, увидел на мгновение блеск в ее зеленых глазах и вздохнул. Разумеется, про себя.

«Похоть это не любовь, милая, – подумал он равнодушно. – Это скотство. Мы с тобой скоты, дорогая, а они любовники».

Карл не завидовал. Зависть как сильное чувство или побудительный мотив ему была практически неведома. Однако и похоти, как он определил сейчас то, что раньше предпочитал называть страстью, он не испытывал тоже. Голова Карла была занята другим, сердце молчало, а желание ушло, как вода в сухой песок, в мягкую, податливую женщину, которую подложили ему в постель прошлой ночью.

Шаг, еще один, третий шаг, поворот… «Счастливая женщина, – снова подумал он. А будет еще счастливее, когда узнает, как ее любит ее герой!»

12

Три удара.

Один из уважения к противнику.

Вы правы, мой друг, наглецов следует учить сталью.

Второй из уважения к себе.

Легкие победы дешево стоят.

Третий – на потребу публики.

Вам будет о чем рассказывать, друзья. Смотрите!

Четвертый удар должен был стать смертельным. Карл знал, как это сделать. Более того, он делал это неоднократно, вот только нынче у него были совсем другие планы. Он чуть изменил угол атаки своего меча, и чужой меч ударил его в бок. В последний момент Карл, впрочем, сместил свое тело вправо, чуть-чуть, едва заметно (и кто бы это смог заметить?), но достаточно, чтобы уберечь ребра. Однако кожей и кровью он пожертвовал сполна. Его противник сам не ожидал такого быстрого и эффектного финала, он растерялся и отступил на шаг назад, открывая грудь, но убивать его Карл не собирался.

Маршал Ругер пропустил удар, вздрогнул, отшатнулся, едва устояв на подкосившихся ногах, и с удивлением посмотрел на свой бок. Кровь, хлынувшая из широкой раны, быстро пропитала ткань белой рубашки. Кто-то вскрикнул, кто-то что-то быстро сказал, но Карл, по-видимому, не должен был обращать внимание на что-нибудь, кроме быстро расползающегося по рубахе кровавого пятна.

«Я убит? – подумал он равнодушно. – Тяжело ранен? Где-то так. Теперь самое время красиво упасть».

– Что?.. – хрипло спросил Карл Ругер и начал медленно оседать на землю.

13

Состояние раненого было окутано туманом неопределенности, но легко угадывалось привыкшими читать между строк людьми. Личный доктор командующего говорил о «легком недомогании», вызванном поверхностными повреждениями кожных покровов. Это было правдой, но лекарю не верили, потому что больной на людях не появлялся, а те немногие, кого он принимал у себя, выходя из покоев маршала, предпочитали хранить многозначительное молчание. Особенно многозначительны были тоскующие глаза Якова Герца – грандмэтра арбалетчиков – и горделивая осанка генерал-капитана Верина, назначенного временно исполнять обязанности главнокомандующего.

Неделя прошла в неизвестности и тревоге. Маршал Ругер по-прежнему был недостижим, но жизнь армии и провинции на месте не стояла, и озабоченные неотложными делами люди мало-помалу начали торить тропу к дому Августа Верина. У них просто не было другого выхода, а барон Верин решать их проблемы не отказывался. Он их решал. Как мог. Иногда.

Между тем дожди прекратились, дороги просохли, а слухи о приближающейся армии коннетабля Хиша гуляли уже по всей провинции. Солдаты нервничали, губернатор умолял главнокомандующего «сделать хоть что-нибудь», но к маршалу Ругеру его не допускали, а генерал-капитан Верин отговаривался отсутствием точной информации. Он говорил правду. Ничего, кроме слухов, в его распоряжении не имелось. А время шло, и, хотя ничего существенного не происходило, ощущение приближающейся катастрофы поселилось уже, кажется, в каждой так или иначе связанной с империей душе.

Наконец еще через неделю части второго корпуса, стоявшие в столице края, получили приказ выступать. Приказ исходил лично от маршала Ругера, но это было первое за две недели и, как оказалось, последнее распоряжение страдающего от глупой раны полководца. Армию вел генерал-капитан Верин.

14

Западную армию император Яр создавал для себя. Двадцать тысяч ветеранов, прошедших через многие славные кампании, могли стать и на самом деле являлись великолепным инструментом победы. Во главе армии стояли опытные командиры, среди которых не было, правда, ни одного выдающегося. Однако все это были крепкие профессионалы, которые под рукой Евгения или Гавриеля могли совершить любое чудо. Таким, по сути, был и генерал-капитан Верин, командовавший вторым корпусом, но вот армией, тем более армией, идущей навстречу грозному противнику, он командовать не мог. Он этого просто не умел. К тому же он происходил из старого аристократического рода, о чем никогда не забывал, и был непомерно честолюбив. Став неожиданно для самого себя главнокомандующим, барон Верин в силу природной ограниченности оценивал обстановку и свои действия в ней не вполне адекватно. А действия его были предсказуемы.

Армия шла к Лоретте через охваченные нарастающим недовольством земли. Здесь, в этих местах, люди империю Яра не просто не любили, ее ненавидели. Слухи и «достоверные известия» о приближении гароссцев, с которыми жители Гайды молились одним и тем же богам на одном и том же языке, усиливали брожение умов. Однако если прежде гайденцы ограничивались молчаливой отчужденностью и активным шпионажем, то теперь ситуация походила на ту, какая складывается иногда в глубоких шахтах, когда там скапливаются горючие газы. Любой искры было достаточно, чтобы вызвать взрыв. Однако огромная армия, идущая в неизвестность, чреватую для нее большими неприятностями, это уже не искра, это факел, открытый огонь, спущенный под землю, в штольни, ждущие только повода и причины, чтобы превратиться в грохочущий ад.

А поводов было более чем достаточно. Тут фуражиры одного из знамен первого корпуса недоплатили за крестьянское сено, а квартирьеры выселили из собственного дома целую семью, чтобы разместить в нем своих командиров; там бравый жандарм из роты капитана Шумана завалил по пьяному делу жену хозяина фольварка, рядом с которым разбили бивуак бойцы. Да мало ли что еще могло произойти и происходило по ходу движения огромной массы вооруженных и растерянных людей через чужие неспокойные земли? Солдаты чувствовали нелояльность обывателей, видели их настороженные, злые взгляды, ощущали ненависть, кипящую в душах людей, и день ото дня становились все более грубыми с ними, постепенно начиная вести себя так, как ведут себя обычно захватчики во взятой на меч земле.

Жители провинции ответили силой на силу, они взялись за вилы и топоры, хотя всеобщего мятежа и не произошло, что было вполне естественно в отсутствие объединяющей их силы. Однако убийства солдат и командиров происходили повсеместно. Начали исчезать провиантские команды, одинокие фуражиры и квартирьеры, случались даже попытки отравления колодцев. Ситуация ухудшалась с каждым днем, и это не могло не подействовать на солдат Западной армии самым предсказуемым образом.

Имперцы зверели и теряли человеческий облик тем быстрее, чем дальше в глубь Гайды продвигалась армия и чем реальнее становилось будущее поражение. Запылали деревни, дороги украсились повешенными мужчинами, а обочины – трупами изнасилованных женщин. Пощады не было никому ни в городах, через которые проходила армия, ни в деревнях, ни на одиноких фермах. Даже замки знати не были защищены от злобной агрессии утративших всякое понятие о дисциплине войск. Это был конец или как минимум начало конца великой армии, стремительно превращавшейся в банду распоясавшихся наемников.

А генерал-капитан Верин был бессилен что-либо предпринять, чтобы предотвратить катастрофу. Он упустил момент, когда его вмешательство еще могло принести какую-то пользу, а затем, уже полностью утратив контроль над происходящими событиями, растерялся и уже ничего не предпринимал.

15

В двух дневных переходах от Герлицких Бродов Карл, после короткого совещания с одышливым интендантом Вайлем, приказал ставить лагерь, выслал вперед лазутчиков и наконец вызвал к себе в палатку барона Верина. За прошедшие дни генерал-капитан Верин уже имел сомнительное удовольствие два или три раза лицезреть «распростертого на смертном одре» маршала Ругера и, направляясь в палатку главнокомандующего, ничего, кроме раздражения, испытывать не мог. Однако на этот раз его ожидал сюрприз.

Карл принял генерал-капитана сидя за столом. Его завтрак состоял из огромного куска жареного мяса, тушеной фасоли, белых хлебцев и красного вина. Пища не аристократическая, зато плотная и явно указывающая на то, что ни о каком недомогании маршала речи идти не могло. Впрочем, и выглядел сейчас Ругер совершенно здоровым. Он был умыт, причесан и чисто выбрит. Взгляд, который он поднял на Верина, оказался ясен и строг.

– Я принимаю командование на себя, барон, – сказал Карл после секундной заминки, вызванной необходимостью проглотить только что прожеванный кусок мяса. – Потрудитесь теперь же оповестить войска об этом факте.

– Бу… – Верин все-таки сильно удивился, поэтому речь далась ему не сразу. – Бу… будет исполнено, господин маршал. Я…

– Я знаю, что вы рады, – кивнул Карл. – Вы великолепно справились с командованием, барон. Примите мои поздравления.

– Я…

– Вы теперь же возвращаетесь к своим обязанностям командира второго корпуса.

16

Как и следовало ожидать, Лоретта вздулась от дождей, и переправа через нее – даже в районе Герлицких Бродов – превратилось в проблему. Тем не менее фора, которую предоставил коннетаблю Хишу Карл, позволила гароссцу благополучно переправить на восточный берег реки большую часть своих сил. В сложившихся обстоятельствах это было лучшее, на что мог рассчитывать Карл, и, ухватив, едва ли не в последний момент край подола Девы Удачи, выпускать желанную красавицу из рук он не собирался.

Переправившись на восточный берег, Венедикт Хиш, ослабил свою армию на треть, взамен получив сомнительное преимущество в виде хорошо защищенного тыла. Однако широкая река за спиной армии хороша только тогда, когда отступать некуда и нельзя. Положение гароссцев этого не предполагало, и, рассматривая теперь вражеские войска с вершины пологого холма, расположенного в тылу изготовившейся к сражению Западной армии, Карл уже видел, как будет топить солдат Хиша в широкой полноводной Лоретте. Оставалось лишь воплотить свое видение будущего в простые действия, но за этим, как полагал Карл, дело не станет.

«Ничего невозможного», решил он, переведя взгляд на построение имперцев.

Конечно, с такого расстояния он не мог видеть лиц своих солдат, но воображение подсказывало, что они уже вполне пришли в себя и снова стали теми, кем являлись изначально – закаленными в боях ветеранами, а не сборищем тупых мародеров. Ему потребовалось на удивление мало времени и ничтожные усилия, чтобы привести их в чувство. Три десятка повешенных, две сотни выпоротых, несколько энергичных приказов, один из которых под страхом жесточайших репрессий предлагал солдатам вымыться и побриться, – и отчаяние, уже поселившееся в их душах как предвестье поражения, сменилось твердой уверенностью в победе.

«Эти люди способны победить», – сказала Карлу его интуиция.

Он обвел взглядом свои позиции и остался ими вполне доволен. Он не зря заставил людей тяжело трудиться весь прошедший день и еще ночь, которая осталась теперь за плечами рассвета. Работа не слишком истощила его солдат, зато осмысленный труд не только позволил создать мощные полевые укрепления, но и взбодрил людей. На левом, наиболее слабом, фланге Карл возвел настоящий редут, посадив в этот неправильной формы ромб, образованный куртинами из палисада, лучников капитана Марша и пешее знамя генерал-капитана Салина. В центре тянулся длинный открытый с флангов и тыла бульвар[3], за которым стоял первый корпус, а справа от него, на возвышенности, образованной двумя рассевшимися от древности курганами, встали арбалетчики грандмэтра Герца, прикрытые двумя идущими под углом друг к другу реданами[4]. За спинами стрелков прятались пять жандармских рот, а в тылу первого корпуса стоял второй корпус Верина. Проходы между укрепленными позициями защищали тонкие заслоны пикинеров. Эти проходы бойцам Хиша предстояло обнаружить лишь в ходе сражения.

От мыслей о будущем Карла отвлекло пение труб и резкие вскрики рожков во вражеском стане.

Начинается, – почти меланхолично подумал он и снова посмотрел на гаросское войско.

Началось.

Хиш, как и следовало ожидать, читал местность не хуже Карла. Сама топография восточного берега Лоретты диктовала логику первого и главного удара. Двинувшиеся шагом отряды тяжелой кавалерии нацеливались на левый фланг Карла, намереваясь вполне использовать пригодную для действий кавалерии местность перед ним. Всадники ехали шагом, подняв копья остриями вверх, по ходу движения выстраиваясь в атакующие бивни. Уже через несколько минут Карл увидел перед собой три вполне сформировавшихся отряда – это было построение «Единорог», – два из которых предполагали атаковать редут, а один – стык между левофланговой группой и центром. Пехота Хиша, объединенная в два плотных каре, тоже двинулась, совершая отвлекающий маневр в центре и на правом фланге.

«Замечательно, – решил Карл. – Теперь только бы не сплоховали мои парни, и дело сделано!»

Время тянулось медленно, но Карл умел ждать и надеялся, что его люди тоже. И он в них не ошибся. Первый залп лучники дали только тогда, когда «Единороги» приблизились на двести пятьдесят – триста метров. Расстояние было еще большим, и стрелы на излете не могли причинить гаросским рыцарям большого вреда, однако движение медленным шагом под падающими сверху плотными зарядами стрел требовало от них большой выдержки. Впрочем, большинство всадников свое дело знали твердо и на провокацию не поддались, что, по большому счету, ничего не меняло. Просто отряд, шедший встык левого фланга и центра и перешедший на атакующую рысь метрах в ста пятидесяти от имперского фронта, первым узнал, что летит сломя голову не на живую стену пеших бойцов, как казалось издали, а на низкий, но все же деревянный палисад. Пикинеры, все утро маячившие перед куртинами, быстро, но слаженно убрались назад, за стену, и, выставив длинные пики, отступили на несколько шагов от куртин.

А лавина всадников, чей извечный девиз «Бей, убивай, сваливай все живое, прорывайся вперед!» – эта страшная волна стали и животной мощи неслась теперь навстречу гибели.

– Яр! – взревели имперские ветераны, и трагедия гаросской армии свершилась.

17

– Вот, собственно, и все, – сказал Карл, заканчивая рассказ. – Остальное… остальное подробности.

Было уже два пополуночи. Полчаса назад они покинули резиденцию цезаря и бок о бок ехали теперь медленным шагом по спящим улицам Флоры. Впереди и сзади, на удалении, следовали их телохранители и слуги с горящими факелами в руках, а Карл неторопливо рассказывал Людо историю, которая произошла полстолетия назад.

– И все-таки, – тихо попросил Табачник.

– Изволь, – усмехнулся Карл. – Если коротко, лучники и пикинеры истребили их тяжелую кавалерию. Пехота Хиша тоже понесла тяжелые потери, штурмуя бульвары, которые мы успели возвести за ночь. В самом начале боя им удалось вклиниться между полевыми укреплениями центра и флангов, но затем они попали под перекрестный обстрел лучников и арбалетчиков и… Я думаю, ты представляешь себе, как это происходит.

Ближе к полудню я контратаковал фронт Хиша силами Верина и жандармскими ротами, разрезал его пополам и оттеснил все еще боеспособные отряды от брода. У гароссцев началась паника и повальное бегство, а это уже, как ты понимаешь, конец.

– А Хиш? – коротко спросил Людо.

– Ему повезло, – так же коротко ответил Карл, перед глазами которого сейчас стояло жуткое зрелище агонии огромной армии коннетабля Хиша.

Бурные воды Лоретты, усеянные головами плывущих и тонущих людей. Их было много, гароссцев, утонувших в тот день. Очень много. Но еще больше погибло на берегу. Арбалетчики Герца расстреливали их в упор, а ошеломленные поражением солдаты Хиша даже не пытались сопротивляться. Ужасная бойня. Но так было.

– Хиш утонул в Лоретте, пытаясь спастись бегством, – уточнил Карл.

– Сколько у него было людей? – деловито спросил Людо. – Я имею в виду – на восточном берегу.

– Возможно, до тридцати тысяч, я точно не знаю.

– А у тебя?

– Пятнадцать.

– А остальных ты переправил на западный берег где-нибудь в стороне?

– Да, ты прав. В семи лигах к северу был еще один брод. Правда, река разлилась. Моим людям пришлось переправляться всю ночь.

– Хиш допустил непростительную ошибку, – сказал, помолчав, Людо. – Ему нельзя было выводить против тебя такую маленькую армию.

– Он и не хотел, насколько я знаю, – возразил Карл. – Медлил, ждал гаросское ополчение и потерял на этом много времени. Он же знал, что затягивать кампанию нельзя. Приближалась осень, распутица… Но гароссцы не торопились. Это же был феодальный бан[5], отрепье, а не бойцы. А лето выдалось холодное, шли дожди, дороги в Гайде и так оставляли желать лучшего, а после дождей и вовсе стали труднопроходимыми. И все-таки Хиш, сколько мог, их ждал, но потом ему показалось, что ждать не имеет смысла. Я выбыл из игры, а о Верине он все понял из сообщений своих лазутчиков. О Западной’ армии тоже. Ты же понимаешь, солдаты, которые на своей территории в виду решающего сражения грабят города и насилуют женщин, – плохие солдаты, хотя бы потому, что они лишены дисциплины. А позже, когда Хиш перешел Лоретту и, возможно, узнал правду, было уже поздно. И ведь он полагал, что у него все еще есть шанс. Двукратное преимущество в живой силе все-таки было на его стороне.

– А потом? – Людо хотел знать все.

– Потом легкая кавалерия Горана, переправившаяся через реку ночью, атаковала арьергард Хиша и его обоз и обеспечила нам переправу. Через три дня подошло ополчение Гаросского союза, но они выдержали всего два часа боя и побежали. А еще через день…

Карл замолчал. Он вспоминал тот день, лесистые холмы Западной Гайды, людей, живых и мертвых, победителей и побежденных, ощущение покоя, сошедшее на него неожиданно в тот момент, когда он окончательно оценил масштаб совершившейся в Гайде победы. А потом была ночь…

– А потом была ночь, – сказал он Людо. – Через день после битвы на Сухой пустоши. И я… Мне трудно это описать, Людо. Тот, кто этого не чувствовал, вряд ли поймет, о чем идет речь. И я тоже тогда не понял, что это такое. Но теперь, когда я знаю… Я думаю, в ту ночь Яр бросил Кости Судьбы. Почему он это сделал? От отчаяния, я полагаю, от страха перед будущим. Как раз было Серебряное Полнолуние, и это тоже, возможно, повлияло на его решение, но к моей истории это уже отношения не имеет.

Людо повернул голову и посмотрел на Карла долгим внимательным взглядом человека, который говорит много меньше, чем понимает. Карл ощущал этот взгляд виском и шеей, но оборачиваться не стал.

Зачем? Все было сказано, а формы вежливости – всего лишь условность, которой можно пренебречь, когда речь идет о двух старых друзьях. К тому же воспоминания о той давней ночи неожиданным образом захватили воображение Карла и увлекли его в прошлое, заставив в очередной раз задать себе вопрос: какое именно желание бросил тогда в вечность Яр?

– Надеюсь, ты не зря рассказал мне эту историю, – тихо сказал Людо. – Я полагаю, это твой ответ, не так ли?

– Так, – согласился Карл. – Хотя я все еще не знаю, как именно это сделать.

– Когда не знаешь ты, – усмехнулся Людо, – это совсем не то же самое, когда не знаю я.

Глава шестая

Южное крыло

1

«Ты знаешь, кто это был?» – спросила его Дебора. Так или почти так. Однако дело в том, что Карл этого не знал.

Он, и в самом деле, очень хотел узнать, кто стоял за ночным нападением. Однако известно было лишь то, что человек этот непрост, могуществен и, как Карл уже сказал Деборе, должен иметь острую необходимость уничтожить одного из них или обоих вместе. Последнее обстоятельство могло оказаться ключом к тайне, разгадать которую следовало как можно скорее, потому что охота уже началась. Охотник себя проявил, хотя и не показал, но быть дичью Карлу никогда не нравилось. Еще меньше он хотел, чтобы жертвой стала Дебора. Коллизия, однако, состояла в том, что его желание вступало в противоречие с намерениями все еще неназванного по имени врага. И пока этот некто остается анонимом, желание играть в охоту или его отсутствие являлись частным делом Карла, неизвестный враг его желания в расчет не принимал.

«Ну что ж, – решил Карл, – попробуем, как предлагал когда-то Мышонок, построить нечто из ничего. Ведь правильно поставленные вопросы – это уже часть ответа на любой из них».

Расставшись с Людо, проводившим его до самых, ворот, Карл проехал через притихший парк, в котором слышались лишь осторожные шаги ночных патрулей, и, соскочив с коня у раскрытых ворот конюшни, передал повод ночному груму. Дворец спал, лишь кое-где мерцали за темными окнами огоньки свечей. Однако сон отеля ди Руже был обманчив. На самом деле и в доме, и вне его бодрствовало множество людей. Ночное нападение не осталось без последствий, и дворец превратился в крепость. Большинство наружных дверей были заперты, на многих окнах появились деревянные ставни, а караулы в доме и вокруг него удвоены.

«И что теперь? – спросил он себя, подняв глаза к ночному небу и вглядываясь в далекую голубую звезду, поднявшуюся над левым плечом Паруса. – Таиться и прятаться, ожидая следующего удара?»

Идея эта Карлу решительно не нравилась, впрочем, и вопрос он задавал, лишь следуя правилам риторики, всплывшим в памяти при упоминании Леона из Ру. В самом деле, стоило ли менять бесконечную свободу уводящих вдаль дорог на несвободу гарнизона осажденной крепости? Однако ничто не случается без причины, как не уставал их учить когда-то мэтр Горностай, и ничто не остается без последствий. И полномочный министр вспомнился ему неслучайно.

Карл давно уже подозревал, что с талантом Леона не все так просто, как хотел это показать сам Мышонок. А после Сдома, снова столкнувшись с магией слов, Карл уже почти не сомневался, что его старый друг – носитель Дара. И уж если это действительно было правдой и Дар министра, который он, впрочем, тщательно скрывал от посторонних глаз, имел именно ту природу, о которой думал теперь Карл, то к кому было и обратиться за разъяснениями по поводу Филолога Даниила, как не к нему? Однако сейчас думать о Леоне было еще не время. Мышонок в пути. Позволят боги, и в скором времени он прибудет во Флору, а тогда и мудрствовать будет не к чему. Леон, если ему известно хоть что-нибудь из того, что интересует Карла, расскажет обо всем сам. Поэтому, отбросив мысли о Мышонке как преждевременные, Карл вернулся к прерванным рассуждениям.

Итак, за кем же охотились ночные убийцы?

Карл опустил взгляд, предоставив Голубую Странницу самой себе, и стал подниматься по лестнице во дворец.

«Я или Дебора? – задал он первый и самый главный вопрос. – Дебора или я? Кто из нас цель?»

Впрочем, отнюдь не второстепенным был и вопрос: почему именно теперь? Потому ли, что наконец позволили обстоятельства, или потому, что ждать далее стало нельзя? А что, если и то, и другое вместе? Ведь не только же Карлу приходится иметь дело с совпадениями. Кости Судьбы брошены, и какие из этого проистекут следствия, знать никому пока не дано.

2

В маленьком холле второго этажа, едва освещенном несколькими свечами, навстречу Карлу встал из кресла Марк. Кресло лейтенанта было вплотную придвинуто к высоким дверям, ведущим во внутренние покои, и было очевидно, что место для ночного пикета выбрано им неслучайно. Во всех смыслах.

– Доброй ночи, милорд, – сдержанно поклонился Марк. Прошедший день, по-видимому, дался ему нелегко. Мужественным и верным людям особенно трудно переживать подозрения в неверности и слабости духа.

– Доброй ночи, капитан, – улыбнулся Карл, знавший уже, что именно тревожит этого славного человека, и не желавший его мучить неизвестностью.

– Прошу прощения, милорд?

– А что вас удивляет, Марк? Или быть моим капитаном менее почетно, чем лейтенантом герцога Семиона?

– Что вы, милорд! – Марк был очевидным образом раздосадован вопросом Карла. – Разве в этом дело!

– А в чем же тогда?

– Прошлой ночью меня не оказалось во дворце, как раз тогда, когда я обязан был там быть, – объяснил Марк твердым голосом. – Я…

– Я знаю, Марк, – остановил его Карл. – И не стал бы вас винить, даже если бы вас вовсе здесь не было. Однако вы здесь все-таки были и, как я знаю, мужественно сражались в парке и в приемном зале.

– Вы знаете?

– Разумеется, – кивнул Карл.

Разумеется, он знал. Разве можно утаить хоть что-нибудь в феодальном владении? Можно, конечно, но очень хлопотно. Для этого надо предпринимать особые усилия, которых Марк предпринять не мог, просто потому что само владение все еще оставалось для него неведомой землей.

– Вы ее любите? – спросил Карл, решив окончательно закрыть эту тему.

– Да, – сразу же ответил Марк, но в его голосе не было радости. В нем звучала печаль.

Как выразить печаль цветом? – неожиданно для себя подумал Карл.

Задача показалась ему интересной. Об этом стоило подумать, но не сейчас, разумеется, а когда-нибудь потом. Потом. Вот только когда? А женщина, о которой успели рассказать Карлу гвардейцы герцога Корсаги, билась прошлой ночью плечом к плечу с Марком. По-видимому, нападение застало их в парке…

– Вы давно вместе? – спросил он Марка.

– Двадцать лет.

– Почему же вы на ней не женитесь, Марк?

– Она не хочет за меня выходить, милорд, вот в чем дело. Никак и ни за что.

– Как она сюда добралась? – Впрочем, ответ Карл уже знал, вернее, догадывался, каким он может быть.

– На своих… двоих. – На последнем слове новоиспеченный капитан явно запнулся.

– Она лиса?

– Вы?..

– Просто догадался, – успокоил Марка Карл. – Вспомнил ваш рассказ, сопоставил с тем, что видел и слышал сам, и предположил, что ваш рассказ был не совсем… ну, скажем так, не совсем точен в деталях.

– Да нет, милорд, – усмехнулся в ответ Марк. – В том-то и дело, что я вам верно все рассказал. Не сказал я вам только то, что, когда отдышался да портки отстирал… В общем, пошел я назавтра по кровавому следу, там, в лесу, его еще хорошо было видно, ну и нашел ее. Она ведь хоть и оборотень, но досталось ей – будь здоров. Я же вилами ее, да прямо в грудь. Ну что сказать? Жалко мне ее стало…

Марк замолчал. Молчал и Карл, в который раз дивясь тому, какими причудливыми могут быть рисунки человеческих судеб.

– Скажите, Марк, – нарушил молчание Карл, – а почему вы притворяетесь ношеным сапогом?

– Привык, – пожал плечами Марк. – Казарма, знаете ли, не лучшее место для диспутов о природе вещей.

– Понимаю, – кивнул Карл. – Но вы, Марк, теперь не в казарме. С этого дня вы капитан и дворянин. Я позабочусь, чтобы соответствующие патенты были оформлены как можно быстрее.

– Благодарю вас, милорд, – снова поклонился Марк.

– Не за что, – улыбнулся Карл. – Я же вас на службу взял, а моя служба, как вы, вероятно, успели убедиться, кровью пахнет.

– Да, – улыбнулся в ответ Марк. – С вами нескучно.

– Вот и славно. – Карл уже направился было к дверям, но остановился. – Передайте вашей даме, Марк, что я приглашаю ее поселиться во дворце и быть моей гостьей везде и всегда, где и когда будем находиться мы с вами.

3

«Ну вот, – невесело усмехнулся Карл, закрывая за собой дверь, – как много людей, оказывается, знали, куда мы направляемся. Знала лиса, знал и старый Медведь, который вовсе не медведь. Возможно, знал кто-то еще, ведь о том, что мы уезжаем во Флору, я сказал и колдуньям, и…»

На самом деле узнать, куда они уплыли, было не так уж сложно. Когг-то был из Во, да и флорианские капитаны давно разыскивали Карла во всех портах, куда заходили их корабли. А при желании можно было применить и что-то из инструментов магии, вроде его собственной способности смотреть сквозь Тьму.

Карл завернул за угол и издалека увидел служанку, спавшую, скорчившись, на полу у дверей его спальни. Сбежать она, видимо, не осмелилась, но ее поза и беспокойный сон на полу могли означать только то, что охрану своего человека принял на себя адат. Так оно и оказалось. Тихонько отворив дверь в спальню, Карл сразу же встретился взглядом с внимательными глазами огромного зверя, неподвижно лежавшего на ковре у кровати, вытянув перед собой мощные передние лапы.

«Доброй ночи!» – поклонился Карл.

«Доброй ночи, Боец!» — Агатовые глаза зверя были удивительно выразительны.

«Она еще не просыпалась?»

«Нет».

«С ней все в порядке?»

«Да».

«Ну, пусть спит», – кивнул Карл и, не подходя к Деборе, так же бесшумно, как вошел, вернулся в коридор.

Он постоял пару секунд рядом с что-то невнятно бормочущей во сне служанкой, раздумывая над тем, что ему делать дальше, и решил, что ночь – замечательное время для работы, если, конечно, считать, что поиск истины есть полноценный труд. Карл усмехнулся вычурности своей мысли и решил, что продолжать стоять в коридоре ему незачем, потому что во дворце есть немало гораздо более удобных мест, где можно в тишине и комфорте посидеть и подумать о том, что занимало сейчас его мысли, И, уж если решение было принято, то идти ему конечно же следовало в свой собственный кабинет, который, в сущности, для того и создавался, чтобы он в нем работал. Так и вышло, что часа за два до рассвета он вновь оказался в своем старом кабинете и сел за стол, за которым вот так, как сейчас, не сидел уже много лет. Единственная зажженная свеча, принесенная им с собой, была отнюдь не обязательна. Она была лишь данью привычке, предполагавшей, что ночью в комнате должен гореть огонь…

…и отражаться в синих, как южное небо перед закатом, глазах Стефании.

Карл достал трубку, неторопливо набил ее табаком, прикурил от свечи, но, совершая все эти простые действия, он все время, не отрываясь, смотрел в ее глаза. Однако думал Карл не о Стефании. О ней он печалился, хотя годы и новая любовь ослабили остроту чувства, которое едва не свело его с ума тридцать лет назад. Теперь, когда Карл смотрел в эти глаза, лишь светлая печаль томила его душу, но только так, как если бы птица легко коснулась сердца крылом. Так и сидел он за тяжелым письменным столом, глядя в глаза женщине, любовь к которой все еще жила в его сердце, но в то же самое время он продолжал думать о том, что было насущно для него сейчас, что так или иначе занимало его мысли едва ли не с того самого мгновения, когда прошлой ночью он вскочил с кровати, разбуженный предчувствием боя.

«Ты знаешь, кто это был?» – спросила его Дебора.

«Кто угодно», – ответил он ей.

Мог ли этим кем-то быть Людвиг Вольх, прозванный Герном, что по-гаросски означает «удача»?

Мог. Что бы Карл ни говорил Деборе, в душе он должен был признать, что Людвиг Удача являлся вполне приемлемым кандидатом на роль злодея. Человек с таким образом мысли и таким жестоким сердцем, какое билось в груди господаря Людвига, мог это сделать, если, конечно, это было в его силах. Однако именно в том, обладал или нет брат Деборы потребным для такого непростого дела могуществом, Карл все-таки сомневался. То, что Людвиг сделал с Деборой, вернее, то, что он предполагал получить, насилуя собственную сестру, скорее указывало на то, что нынешний владыка Нового Города профан во всем, что связано с магией вообще и с темной магией в частности. Во всяком случае, таким он был восемь лет назад, когда верил, что насилие над Отягощенной злом женщиной принесет ему могущество, о котором невнятно упоминали самые древние сказания гароссцев. И хотя, имея склонность к подобного рода материям, он мог за прошедшие годы значительно продвинуться в постижении запретного знания, все-таки княгиня Клавдия и Даниил Филолог казались Карлу куда более опасными людьми, оба вместе или каждый в отдельности. Однако про Великого Мастера ложи Филологов Карл практически ничего не знал. Он не мог даже предположить пока, что, собственно, послужило причиной той лютой ненависти, которую Карл прочел однажды в глазах старика.

«Если это тот самый меч, то, стало быть, и человек тот же самый», – сказал Даниил, находясь на когте Нестора Грига.

«И что, собственно, это должно означать? – покачал головой Карл. – По-видимому, лишь то, что он знает обо мне что-то еще, кроме того, что я ношу меч маршала Гавриеля».

Впрочем, эта фраза могла также означать, что Даниила интересовал не меч, а человек.

Любопытно, – решил Карл, рассмотрев эту мысль во всех подробностях, – но, в любом случае, до приезда Мышонка продвинуться дальше по этой тропе я не смогу.

Оставалась жена князя Семи Островов Клавдия.

Карл встал из кресла и подошел ко второму столу, стоявшему в глубине кабинета. Кожаный мешок с набросками и рисунками, сделанными им в Сдоме, все еще лежал там, где его положил сам Карл, придя в свой кабинет впервые после возвращения. Он взял мешок, быстро расшнуровал и стал выкладывать на столешницу его содержимое. Те рисунки, которые Карл искал, нашлись сразу, и, вернувшись к письменному столу, он стал рассматривать их один за другим. Однако, чем дольше он их изучал, тем яснее ему становилось, что эти рисунки, сделанные всего лишь за несколько дней, проведенных в Семи Островах, в лучшем случае только фрагмент того полотна, которое он теперь мучительно пытался воссоздать в своем воображении. Отдельные слова… бессмысленные на первый взгляд линии…

Чем же ты дополнишь ущербное до целого? – спросил он себя, но, уже задавая вопрос, знал на него ответ.

Он снова встал, прошелся пару раз по темной комнате, как бы испытывая себя, проверяя правильность своего решения, и наконец уверившись, что это именно художественное чувство властно зовет его вернуться в южное крыло, забрал со стола рисунки и свечу и отправился на вторую за этот длинный день встречу со своим прошлым.

4

«Итак, – сказал он себе, всматриваясь в портрет Галины, это была наша первая встреча – не так ли?»

«Возможно», – ответили лживые глаза женщины.

– Возможно, – вслух повторил за ней Карл. – Возможно все, но не все случается, – ведь так?

Он положил рисунок на крышку ящика и пошел вдоль сундуков, больших плетеных корзин и ящиков, сколоченных из разномастных досок, открывая крышки и вываливая содержимое прямо на пыльный пол. То, что он искал, нашлось только в пятой или шестой корзине. Три выцветших холщовых мешка, завязанных простой веревкой, лежали один на другом. «Арфа», «Бык», «Голос». Так он их обозначил, отправляясь на свою первую войну.

«Арфа».

Карл попытался развязать веревку, но сделать это оказалось сложно, и, в конце концов, он просто срезал узел лезвием Синистры. В мешке, и в самом деле, лежала маленькая золоченая арфа, играть на которой он так и не научился. А еще там были старый походный мольберт и масса всякой всячины, но на самом дне неожиданно обнаружились и его дощечки. Карл только теперь вспомнил, что, хотя бы часть из них уцелела, и действительно их оказалось совсем немало, тонких липовых дощечек с зеленоватой грунтовкой и его юношескими рисунками углем. Перебрав их одну за другой, он достаточно быстро нашел портрет обнаженной Сабины Альбы, который когда-то столь решительно изменил его жизнь.

Альба?

Карл отложил дощечку с рисунком и стал перебирать прочие вещи, находившиеся в том же мешке, и во втором, помеченном буквой «Бык», и в третьем… Он полагал, и не без оснований, что, если уж уцелели эти кроки, должны были сохраниться и другие рисунки. И он их действительно нашел, ведь в свое время он рисовал Сабину много и часто, однако все это было не то, а то, что ему сейчас было необходимо, скорее всего, находилось в одном из кожаных тубусов, как поленья сложенных в картографическом кабинете. Исследование прошлого оказывалось на поверку чрезвычайно хлопотным делом, но, и то сказать, порядка в его вещах не было никогда, а ведь они успели побывать и в чужих руках.

С другой стороны, – пожал плечами Карл, – что есть порядок?

Любой порядок есть отражение цели, а цель у него сейчас была совершенно необычная. Во всяком случае, в те времена, когда эти вещи еще складывали его собственные слуги под его, Карла, личным присмотром, он вряд ли мог даже предположить, какие рисунки и в каком порядке захочется ему рассмотреть когда-нибудь в будущем, решая проблему, о которой он тогда даже не догадывался.

Он уже направлялся к дверям, ведущим к залу с картами, когда взгляд его случайно упал на россыпь всевозможных предметов, которые он только что, всего несколько минут назад, небрежно высыпал из одной из больших корзин. Вещей было много, но он зацепился взглядом только за одну из них – маленькую самодельную книжицу, скорее даже блокнот или альбом. Таких блокнотов среди его вещей должно было быть немало, но Карл вспомнил сейчас именно этот. И, вспомнив, вернулся, поднял книжку, переплетенную когда-то давно в Мемеле его собственными руками в шагреневую кожу, крашенную в серебряный цвет, а теперь серую, облезшую, перелистнул страницы и решил, что даже если все прочее окажется сном разума, то одной этой книжки будет достаточно, чтобы оправдать все его усилия. Карл покачал головой, дивясь замысловатому рисунку судьбы, положил вещицу в карман камзола и продолжил свой путь.

Он прошел через несколько залов, скользя равнодушным взглядом по своим не разобранным еще вещам и только удивляясь отстраненно тому, сколько же всего он, Карл, успел скопить до того, как отправился в южный – несостоявшийся – поход. Затем он вошел в картографический кабинет и здесь неожиданно для самого себя, надолго – минуты на две или три – замер, снова, как и прошедшим днем, рассматривая большую карту ойкумены. Он ничего специально не искал, просто, войдя в зал, вдруг уловил проблеск какой-то смутной еще мысли и сразу же остановился, опасаясь вспугнуть интуицию, которая, вероятно, не зря и неслучайно дала о себе знать именно сейчас. Взгляд Карла бесцельно и бездумно блуждал по карте, не выбирая дорог и направлений, скользил то с севера на юг, то с востока на запад. Мелькали города, в которых ему приходилось бывать, и те, через которые ни разу не пролегли его дороги. Перед глазами Карла проносились зимы, менявшие облик отраженной на карте ойкумены, и летние дожди взбивали пену зеленеющих лесов. Дороги и реки, которые тоже суть дороги, мизерные следы человеческого пребывания на неизменно прекрасном лике созданного богами мира, и вечные горы, и океан, и…

«Да, – рассеянно подумал он, – возможно…»

Что?

Неожиданная дрожь прошла по всему его телу, как внезапный озноб, как резкий порыв ветра по водной глади.

Что?

Впрочем, определить причину случившегося было несложно. Вздрогнули и одновременно зашлись в мелкой дрожи Убивец и Синистра, передавая свое внезапно возникшее возбуждение, свой опасный непокой, свою тревогу прямо в тело Карла. Инстинктивно он положил руки на рукояти клинков и принял их призыв. Его оружие просилось на волю. Это не было боевой тревогой, но «чувство», одновременно овладевшее мечом и кинжалом – совершенно незнакомое Карлу, испытанное им впервые, – было таким сильным, что игнорировать его, что бы это ни было, он не мог. Не раздумывая, не медля, Карл извлек клинки из ножен и поднял перед собой. То, что он почувствовал теперь, было похоже на то, как тянет речное течение лодку, пытаясь вырвать из рук крепко зажатую в ладонях веревку. Плавно, но сильно клинки «тянулись» к карте ойкумены, и Карл, еще не вполне осознав, что происходит, не поняв, но приняв их «желание», по наитию широко развел руки в стороны, позволив стальным братьям повернуться туда, куда они того желали. Кажется, такой прием назывался триангуляцией, но думать об определениях геометрии Стига Карлу было недосуг.

Между тем клинки успокоились так же внезапно, как «ожили» несколькими мгновениями раньше, замерли в руках Карла и теперь указывали… Да, если продолжить их осевые линии до поверхности карты, то обе они сходились в одной и той же точке, и точка эта находилась в Мраморных горах, лигах в трехстах от Флоры на юго-запад. И хотя масштаб карты не позволял со всей определенностью сказать, куда именно указывает его оружие, Карл ни на мгновение не усомнился, что место это – Саграмонские Ворота.

Саграмонские Ворота…

Самый удобный перевал на пути через Длинный хребет. Если идти с востока на запад, дорога лежит через долину Пенистой, через «Три ступени», как называют в тех местах долгий подъем к седлу, и наконец, сами Ворота – узкое ущелье, выводящее на пологий спуск к долине Ледницы уже по другую сторону хребта. Карл проходил этой дорогой дважды. Один раз – семьдесят три года назад – он шел именно так, с востока на запад, из Во в Высокие Земли. Если быть объективным, никакой особой необходимости идти через горы тогда не было. Возможно, причиной того, что Карл выбрал эту дорогу, стало простое любопытство.

Впрочем, ничего примечательного тогда не произошло, и путешествие через верхнюю Флору, Мраморные горы и Длинный хребет ничем особенным Карлу не запомнилось. Однако простой подсчет времени показывал, что произошло это на следующий год после Серебряного Полнолуния, хотя на этот факт Карл обратил внимание только сейчас и только потому, что и во второй раз он шел через Саграмонские Ворота менее чем через год после сражения на Лоретте, а значит, снова после Нового Серебра. Правда, в тот раз Карл двигался в противоположную сторону, с запада на восток, и, пройдя долиной Ледницы, обнаружил, что перевал закрыт. Ему не хотелось зимовать в этих богами забытых местах в ожидании, пока весна откроет дороги, и он вернулся тогда в Сегед и, легко изменив планы, отправился в свое второе путешествие в земли убру.

И вот его приглашают в дорогу в третий раз.

«Приглашают? – споткнулся он, казалось бы, о случайно всплывшее в его мыслях слово. – Возможно».

– Возможно, – повторил Карл вслух. – Но почему именно сейчас?

Отель ди Руже он купил и отдекорировал к свадьбе тридцать два года назад. Как ни мало прожили они со Стефанией вместе, все же Карл провел во дворце много дней и ночей. Не раз и не два бывал он и в картографическом кабинете. И большую карту ойкумены видел много раз, и здесь, в своем доме во Флоре, и в других местах. Однако Убивец ни разу не проявил себя таким образом, как сейчас.

«Синистра, – напомнил себе Карл, – тогда у меня не было Синистры! А еще, – признал он очевидное, – снова случилось Серебряное Полнолуние и Голубая Странница взошла над Парусом».

Почему он подумал о звезде? Казалось, мысль о ней появилась у него совершенно случайно, но в случайности Карл больше не верил. Он поднял голову вверх и, хотя предрассветная мгла, сгустившаяся под потолком, была серьезной помехой даже для его глаз, все-таки различил на карте звездного неба маленькую голубую звездочку над левым плечом Паруса.

Голубая Странница.

Что-то подсказывало Карлу, что существует связь между всем происходящим и этой маленькой, иногда – очень редко – восходящей на ночном небе ойкумены звездой. Как ни странно, о Голубой Страннице почти не существовало легенд. Во всяком случае, Карл их не знал. О ней вообще говорили редко и мало, но с удивительным единодушием полагали появление звезды недобрым знаком. Почему так? Карл этого не знал, но в его кармане сейчас лежала книжечка, в которой говорилось о Братьях, Голубой Страннице, о двух стенах и Воротах.

Опять совпадение? А ведь Карл давным-давно забыл об этой книжке, в которой собственной рукой сделал когда-то копию одной очень старой записи, случайно – снова случай! – попавшей к нему в руки, прошедшей через них. Тогда ненадолго – всего на семь месяцев или, может быть, восемь – он оказался переписчиком в скрипториуме герцога Каффы, славившегося дурным характером и болезненным интересом ко всему запретному. В конце концов, опасные игры с темной магией и многочисленные убийства, связанные и не связанные с его страстью, погубили Владимира Каффу, но это случилось уже через много лет после того, как Карл покинул Мемель. А тогда герцог, по неизвестным причинам испытывавший к Карлу особое доверие, поручил ему переписать доставшийся Каффе на время пергамент.

Старинный свиток принадлежал общине Единого, вернее Мемельскому Затвору – единственному монастырю ордена Молчальников в тех краях. Почему настоятель передал – хоть и на время – этот свиток герцогу, можно было только гадать. Возможно, это была плата за то, чтобы Каффа оставил в покое его монастырь. Но, как бы то ни было, Иофан отдал документ Каффе, а тот приказал Карлу сделать со свитка копию. Темный от времени, ломкий пергамент находился в руках Карла всего два дня. Ничего особенного в этом задании не было. Карл делал копии редких документов как до, так и после этого случая. Однако именно в тот раз, следуя не вполне понятной внутренней потребности, Карл выполнил две копии вместо одной. Но ни тогда, когда он переписывал эту рукопись, ни позже, когда переплетенная в книжечку его личная копия попадалась изредка Карлу в руки, он не относился к доставшемуся ему по случаю документу всерьез.

Текст представлял собой три пророчества, сделанные много веков назад каким-то юродивым, побиравшимся то ли в Женеве, то ли в Пари. Наивный маловразумительный бред погруженного в дикие сумбурные видения сумасшедшего старика, каким почему-то представлял себе пророка Карл, вот что это было такое. Косноязычные, туманные, ни к чему конкретно не относящиеся бредни.

Так зачем же он их тогда переписывал? Не для того ли, чтобы найти эту книжечку именно сегодня по пути в картографический зал и именно тогда, когда он наконец опоясан парным оружием? Во все это верилось с трудом, тем более что Карл с сомнением относился к пророчествам, обращенным в отдаленное будущее, но и отбрасывать возникшее предположение было опасно, особенно, после того, как его рука метнула – пусть и ненамеренно, – Кости Судьбы.

Однако если принять такое хотя бы и как рабочую гипотезу – Карл мысленно усмехнулся, осознав, что в последнее время стал слишком часто употреблять научные обороты речи, перенятые когда-то у мэтра Горностая, – так вот, если принять это странное предположение за основу, то картина мира становилась настолько сложной, что начинала противоречить даже изначально усложненной бытийной логике того же Шауля Горностая. Впрочем, вопрос был не в философских штудиях старого профессора, а в том, что Карл привык видеть мир гораздо более простым и ясным, чем тот, каким он неожиданно предстал перед ним сейчас.

Остановись! – то ли предложил, то ли приказал он себе. – С этим нужно немного побыть вдвоем, пожить вместе, привыкнуть, приглядеться.

И в самом деле, новые мысли должны были «отлежаться», тогда к ним можно было бы вернуться снова и рассмотреть на спокойную голову. Обдумать, взвесить, решить… А пока неплохо было бы вспомнить, зачем он пришел в картографический кабинет, какие мысли владели им в тот момент, когда, оставив свои юношеские рисунки, он отправился на поиски чего-то недостающего, того, что должно было дополнить «ущербное до целого». Но смутная догадка, так и не оформившись в ясную мысль, уже, кажется, успела исчезнуть, вспугнутая совсем другими мыслями и переживаниями.

5

Карл обвел взглядом зал, как бы вспоминая, где он теперь находится и зачем, собственно, сюда пришел. Потом тряхнул головой, окончательно возвращаясь в себя и к себе, и с интересом посмотрел на все еще зажатые в его руках клинки. Оружие «молчало».

«Ну да, – согласился Карл, послание передано и получено. – Что же еще?»

Он вернул меч и кинжал в ножны и оглядел сложенные вдоль стен тубусы, как если бы пытался определить, в каком из футляров ждет его следующая подсказка, но все они – и те, которые он узнал, и те, что успел забыть, – все они казались Карлу одинаково интересными и одинаково бесполезными. Не найдя ответа в их форме, размерах, цветах и состоянии, Карл пожал плечами и принялся открывать их один за другим, чувствуя, как постепенно возвращается к нему, казалось, уже утраченное ощущение озарения. Чувство было сродни тому, какое бывает при игре в кости. Азарт или что-то похожее на него, предчувствие удачи, волнение… Он открыл еще один футляр и еще.

Великие боги, чего здесь только не было! Впрочем, здесь было много такого, о чем он уже успел забыть, но не было многого из того, о чем, как казалось Карлу, он твердо помнил. Ему попадались карты, некоторые из которых давно уже следовало выбросить, потому что они утратили всякую практическую ценность, а эстетической – не представляли никогда; картины, написанные в давние времена самим Карлом или знакомыми ему художниками; нашелся нежданно-негаданно даже автопортрет Гавриеля, но ни портрета Галины – теперь он отчетливо вспомнил, зачем сюда пришел, – ни больших рисунков Сабины не находилось, а нетерпение, вызванное снова ожившей и властно рвущейся воплотиться во что-то реальное интуицией, требовало немедленного результата. Теперь же, сейчас!

«Нет, – покачал он головой, – не стоит. Нет, значит, нет!»

Карл заставил себя остановиться, несколько раз медленно и глубоко вдохнул, успокаивая ударившееся было в бег сердце, и, снова нагнувшись, неторопливо, намеренно сдерживая себя, раскрыл следующий футляр. На пыльный пол картографического кабинета шелестящей волной хлынули свернутые листы его рисунков. Кто-то – вероятно, в спешке – натолкал в этот тубус множество пергаментных и бумажных листов, набросков, кроков, рисунков, сделанных Карлом в разное время, в разных местах, по разным причинам.

Он поворошил их рукой, выхватывая взглядом то одно, то другое, и вполне искренне удивился, обнаружив, как они различаются между собой. И дело тут не в мастерстве, пришедшем со временем, а в том, что среди его ранних рисунков было еще множество пейзажей – дома, крепости, деревья, – но потом их вдруг почти не стало. Вернее, они исчезли совсем. Только люди, иногда животные…

Карл едва не вздрогнул, услышав голос учителя, который звучал сейчас так, как будто Уриель Серв находился рядом с ним. Вполне восстановившаяся после Сдома память Карла творила иногда настоящие чудеса.

– Глупости, – говорил маэстро Серв, брезгливо рассматривая очередной пейзаж с развалинами. – Пустая трата таланта. Оставьте эти ничтожные темы людям с меньшим дарованием…

– Посмотрите на нее! – Глаза старика Уриеля горели неистовым огнем. – Посмотрите!

Модель звали то ли Варда, то ли Ванда. Это была простая девушка из предместий, жившая тем, что позировала молодым художникам и по временам продавала им же свои неумелые ласки и весьма посредственные прелести, но в глазах Серва она была сейчас и здесь образом женственности, символом красоты, образцом, моделью, то есть тем, что только и должен был, по его мнению, запечатлевать на холсте и бумаге истинный живописец.

К маэстро Серву Карла привела судьба. В то время в Венеде жило много талантливых художников, и, если честно, Уриель Серв не был лучшим из них. Но то, что он не был ни великим рисовальщиком, ни гениальным живописцем, вполне компенсировалось в глазах Карла – и не только Карла – тем, что Серв был замечательным учителем. Позже Карл встретил другого человека, оказавшегося еще более талантливым учителем, чем Серв, и таким же слабым художником, и окончательно понял, что для того, чтобы искусство состоялось, нужны не только великие художники, но и великие учителя, такие, например, какими были Альдо Годих и Уриель Серв.

А рисунки, наброски… Карл переворачивал листы, рассматривал, поднося к свече, которую тоже поставил на пол, откладывал и брал другие, возвращаясь время от времени к тем, которые уже видел прежде, и снова ворошил старую пожелтевшую бумагу и высохший пергамент. Удивительно, какими странными путями шла сейчас его мысль, какие неожиданные ассоциации возникали у него при виде небрежного наброска мертвого волка или курящего трубку старика… Но дело было сделано, и Карл почувствовал мгновенное облегчение, как будто чужая рука, сжимавшая сердце, ослабила хватку, а затем и вовсе отпустила его, как отпускает человек птицу, пойманную в силки. Возможно, это случилось бы и не будь сейчас перед ним этих старых листов, но их присутствие позволило проявиться мысли, мелькнувшей невнятным образом несколько минут назад и готовой исчезнуть – уже, казалось, исчезнувшей, – истаять, так и не оформившись, не получив своего воплощения.

Однако образ, растревоживший его фантазию, оказался настолько невероятным, что принять его сразу и безоговорочно Карл не мог. Требовалось время, чтобы успокоилась душа, улеглось волнение, вызванное борьбой интуиции с разумом и памятью, осела муть множества воспоминаний и мыслей, возникших на путях его ночной охоты. И в то же время Карл знал, чувствовал: затягивать нельзя. Теперь он отчетливо понимал, что чем раньше состоится этот разговор, чем быстрее получит он ответы на возникшие у него вопросы, тем лучше. Для всех лучше.

Он поднялся на ноги, постоял секунду, глядя сверху вниз на пол, устланный его рисунками, и решил, что сразу к Виктории не пойдет, а поищет себе какого-нибудь другого собеседника, например Фальха или Марта, к которым у него тоже имелось дело, а уж потом, действительно не затягивая, поищет способ поговорить с глазу на глаз с дамой Садовницей. С этим планом трудно было не согласиться, хотя на любой хороший план всегда найдется план еще лучший. Карл усмехнулся своим мыслям и, уже не сомневаясь, пошел прочь, унося в памяти, как волк в зубах, добычу, гораздо более ценную, чем та, за которой он сюда сегодня пришел.

6

Фальха Карл нашел в библиотеке. Где же еще искать книгочея, если не там? Старик сидел в глубоком кресле у зажженного камина – несмотря на теплую погоду, в некоторых покоях было все еще по-зимнему холодно, тем более ночью, – и читал какую-то книгу. На каминной полке стояли шесть горящих свечей, ярко освещавших старика, но все остальное помещение тонуло в не успевшей еще рассеяться полумгле. Карл некоторое время не без удовольствия наблюдал эту мирную сцену, потом подошел ближе, позволив старику себя услышать, вежливо поздоровался и, взяв пустой табурет, сел напротив Ивана Фальха.

– Прошу извинить меня, мастер Фальх, что потревожил ваш покой, – сказал Карл.

– Пустое, милорд, – усмехнулся старик. – Если бы я желал покоя, мне следовало оставаться в Семи Островах. Однако должен признать, что у вас здесь исключительно богатое собрание.

– Похвала не мне, – развел руками Карл. – Эту библиотеку я купил когда-то всю целиком. Ее собирал совсем другой человек.

– Тем не менее она хороша, а кто ее собирал и зачем, это вопрос второстепенный.

– В южном крыле стоят ящики с моим собственным собранием. Оно небольшое, всего около трехсот томов, но зато я сам покупал все эти книги.

– Вот как? – Фальх явно заинтересовался рассказом Карла. – Вы позволите мне в них покопаться, милорд?

– Естественно, – улыбнулся Карл. – И более того, я был бы вам бесконечно признателен, если бы вы взяли на себя труд разобрать эти книги.

– С большим удовольствием, – ответно улыбнулся книжник.

– Во дворце Герра… – Карл с интересом посмотрел на книгу, которая лежала теперь на коленях старика. – Во дворце Герра, который переходит ко мне по наследству, тоже есть библиотека. Вы интересуетесь живописью, мастер Фальх?

– Не думаю, – покачал головой старик. – Но кто-то, вероятно, по ошибке, переплел вместе с «Эпистемологией рисунка» Годиха анонимные записки о путешествии в страну убру.

– Вот как? – Пожалуй, Карл был удивлен. – В этом собрании около тысячи томов…

– Все просто, – объяснил Фальх с довольной усмешкой на губах. – Я осматривал книги и обратил внимание на то, что эта выглядит несколько более толстой, чем мне помнится.

– Можно взглянуть?

Карл принял из рук старика книгу, переплетенную в коричневую кожу, и быстро перевернул несколько страниц. Сомнений быть не могло, хотя это и не его почерк. Скорее всего, это была одна из тех копий, которые с его собственного разрешения сняли переписчики Яра или Нагума, а возможно, это была копия Гавриеля, но тогда непонятно, как она попала во Флору так много лет назад.

– Среди моих книг, – сказал он, наконец возвращая тяжелый том Фальху, – есть и подлинник записок.

– Лорд Карл, – старик смотрел на него внимательно и строго, – вам не нужно меня задабривать. Скажите, что вам нужно, и я постараюсь помочь.

– Спасибо, – также серьезно ответил Карл. – Я и сам еще не знаю, что ищу, но мне хотелось бы знать, как можно больше, о Новом Серебре, о магии преображения, о людях луны и о Долгоидущих…

«Всего ничего, – усмехнулся он про себя. – Только о Новом Серебре и прочем всем, о чем так же мало известно или не известно вовсе».

Но на самом деле он не зря выстроил этот ряд. Или ряд сам выстроился в его растревоженном новыми обстоятельствами воображении?

– Это все? – Казалось, Ивана Фальха совсем не смутил список тем. Он не иронизировал, он просто спрашивал.

– Нет, – сказал Карл. – Еще Голубая Странница и империя нойонов.

– Ну, это самое простое, – вдруг улыбнулся старый книгочей. – Не может быть, чтобы во Флоре не оказалось «Звездных странников».

– И я даже знаю, у кого есть эта книга, – вспомнил Карл. – Я читал ее в библиотеке принцепса.

– Я не вы, – напомнил Карлу Фальх.

– Вы мой библиотекарь, – улыбнулся Карл. – Не обидитесь?

– Ничуть, особенно если меня пустят в скрипториум цезаря.

– Пустят.

– Тогда с этим все, – кивнул Фальх. – Потому что ничего лучше и нет, насколько я знаю. Впрочем, кое-что я могу рассказать вам прямо сейчас. Во всяком случае, это то, что я твердо помню, милорд. Последний раз Голубая Странница, ее еще называют по-убрски «Яало», что, как вы, вероятно, знаете, означает «алмаз»; так вот, в последний раз она появлялась на нашем небосклоне сто один год назад. Никто, насколько мне известно, не смог вычислить периодичности появления Яало. Она приходит и уходит… Вы знаете, мой лорд, возможно, что в этом и нет ничего таинственного, но, с другой стороны, ее появление почти всегда предвещает эпоху жестоких войн и других ужасных бедствий. Впрочем, Кирилл Летописец полагал, что все как раз наоборот и эта звезда восходит тогда, когда ойкумену уже сотрясают судороги войны и несчастий. Во всяком случае, в последний раз, как будто так и произошло, но сейчас-то царит мир…

Старик задумался на мгновение, потом покачал головой и снова посмотрел на Карла.

– Да, – сказал он, как бы вслушиваясь в свои слова и сомневаясь в их истинности, – мир… Еще говорят, что при свете Алмаза рождаются великие вожди. Алексей Сарн называл семь имен, Пауль Рыбарь – девять. Не знаю, мой лорд, кому из них верить и верить ли вообще, но Евгений Яр, как вы знаете, родился именно сто один год назад.

– Да, – кивнул Карл. – Я знаю.

«Знаю, – повторил он про себя. – Помню. Еще бы мне забыть, если мы родились с ним в один год».

– Это все пока, – сказал между тем Фальх. – Я читал «Звездных странников» очень давно. Вот перечитаю и, возможно, расскажу вам больше, а если удастся найти что-то еще, я буду только рад. Кстати, про нойонов тоже, по-моему, есть только одна книга. Лет двадцать назад профессор женевского университета Гай Канюк опубликовал компиляцию «Известий из страны нойонов». Не может быть, чтобы ее не оказалось во Флоре. Тираж, помнится, был достаточно большим. Должна быть.

– Что ж, – согласился Карл, – если такая книга есть, это хорошо, и я не думаю, чтобы ее не оказалось во Флоре. Найдите мне ее, мастер Фальх, я должен знать о нойонах все, что возможно.

– Они нашли способ попасть в ойкумену?

– Да, мастер Фальх, они уже в пути.

Глава седьмая

Судьба

1

«Ну что ж… – Карл в задумчивости посмотрел в окно. – Можно отложить, а можно… Можно и не откладывать. Рано», – подумал он с сомнением.

Солнце еще только всходило, хотя небо уже наливалось ясным светом утра.

Однако интуиция подсказывала, что разговор состоится. На самом деле единственное, что все еще удерживало Карла, это не ранний час и не этикет, и даже не простая вежливость, которая мягко, но настойчиво напоминала, что постель женщины, которая тебе не принадлежит, неприкосновенна, тем более ночью. Все это было правильно, но гораздо больше Карла заботило то, что голова его была полна сейчас самых разнообразных вопросов, идей и предположений, касавшихся этих вопросов, смутных догадок, которые на поверку могли оказаться всего лишь плодом его собственной фантазии, недоумений и противоречивых чувств. Был ли он в состоянии принять теперь в себя что-то еще, что могло оказаться и, скорее всего, окажется чем-то большим, чем просто объяснение между двумя союзниками? Был ли он готов к этому сейчас, в этот ранний рассветный час, после второй бессонной ночи подряд, после тяжелого испытания, каким оказался для него разговор с Деборой, после встречи с цезарем, после всего, что он пережил этой ночью в южном крыле дворца?

Тем не менее сомнения его, скорее всего, имели характер риторической фигуры, потому что на самом деле Карл уже шел по направлению к спальне волшебниц, и означать это могло только одно – он все уже решил. Интуиция, его художественное чувство подсказывали, что время для разговора пришло и он обязательно состоится, потому что и дама Виктория желает того же самого и ждет только приглашения. Колдунья не спала. Она ждала. Во всяком случае, таково было его ощущение, но, чтобы проверить, прав он или нет, Карлу все-таки пришлось постучать в ее дверь.

Он тихо постучал, подождал немного, давая Виктории время укрыться, если она сочтет это необходимым, и осторожно, чтобы не разбудить спящую Анну, приоткрыл дверь. Первое, что он увидел, шагнув в покои волшебниц, были широко открытые глаза дамы Садовницы. Виктория смотрела прямо на Карла, лицо ее было спокойно. Вероятно, она знала, что он придет, и зачем он пришел, знала тоже.

«Она Видящая, не так ли?» – с облегчением подумал Карл, отвешивая волшебнице церемонный поклон.

В ответ Виктория только усмехнулась. Она осторожно сняла со своей груди голову крепко спящей Анны и, бесшумно выскользнув из-под шелкового одеяла, позволила Карлу убедиться, что ее наготу он в свое время изобразил верно. Сама волшебница предстать перед ним обнаженной не затруднилась, но Карл, смутить которого таким оборотом дел было сложно, все-таки предпочел покинуть спальню и дожидаться женщину снаружи.

– Когда вы узнали, что я приду? – спросил Карл даму Садовницу, вышедшую к нему в коридор буквально через несколько секунд, потребовавшихся, чтобы набросить на плечи плащ из темно-зеленого шелка.

– Пять минут назад. – Она посмотрела ему в глаза и чуть прикрыла веки с длинными черными ресницами, подтверждая его догадку. – В Сдоме, – сказала она, уже идя рядом с Карлом, – я «видела» вас иногда на несколько часов вперед, но чем дальше, тем короче становилась дистанция. Сейчас я вас практически не «вижу». Только если ваши мысли связаны со мной, тогда… Всего пять минут, Карл. Это все, на что я оказалась способна сегодня.

Она усмехнулась и посмотрела на него сбоку.

– Вы красивый мужчина, Карл, – сказала она вдруг, когда они уже подходили к его кабинету. – Женщины должны быть от вас без ума, но мне кажется, что вам это безразлично.

На это Карл ничего не ответил. Да и была ли надобность в словах? Он открыл дверь и посторонился, пропуская Викторию в комнату, залитую лучами восходящего солнца.

2

– Скажите, Виктория…

Карл решил начать издалека, тем более что он еще и сам не знал точно, что ищет и о чем, собственно, собирается говорить с колдуньей. Он только ощущал, что его ведут инстинкт охотника, интуиция и смутные догадки, возникшие, казалось, из ничего в его душе, неотделимой от воображения.

– Скажите Виктория, вы знакомы с оборотной магией?

Виктория, несколько напряженная поза которой выдавала ее истинное душевное состояние, ответила ему насмешливым взглядом и покачала головой:

– Вы так спрашиваете, Карл, как будто уже получили все права и на меня, и на запретное знание.

– Не хотите отвечать – не отвечайте, – примирительно улыбнулся Карл. – Прав у меня на вас, как вам известно, нет, тем более я не претендую на ваши секреты. Мы компаньоны, разумеется, но ваше – ваше, а мое – мое.

Виктория секунду изучала безмятежное лицо Карла, затем усмехнулась и кивнула.

– Дебора Отягощенная? – спросила она, испытующе глядя на Карла. – Налейте мне, пожалуйста, вина. Итак?

– Смешной вопрос, Виктория. – Карл взял кувшин и разлил вино по бокалам. – Ну, что вы право?! Вы же видели адата. Спросите что-нибудь другое. Ваше здоровье!

Он поднял бокал, отсалютовал Виктории и пригубил вино.

– Кто вы, Карл?

– Хороший вопрос, – согласился Карл, возвращая бокал на стол. – Вы третья, кто задает мне его за последние два дня.

– И что вы ответили остальным?

– Лучше спросите, что я ответил себе, – предложил Карл, продолжая с интересом наблюдать за колдуньей.

– Так вы тоже спрашивали, – задумчиво произнесла женщина и чуть прикрыла свои огромные глаза. – Значит, не знаете.

Все-таки дама Садовница была на редкость умной женщиной. Очень умной и талантливой, и понимала она многое, как никто другой.

– А может быть, нечего и знать? – спросил он, вспоминая свой разговор с мастером Мартом.

– Не думаю, – покачала она головой. – Чем дольше я за вами наблюдаю, Карл, тем тверже уверена, что вы не человек. Вы точно не владеете магией?

«Ну и что ты ответишь ей, добрый человек?»

– Вероятно, владею, – ответил Карл.

– Но я не вижу ваш Дар, Карл. Это странно, – сказала она медленно. – Плохо «вижу» вас и совершенно не чувствую вашего Дара.

– Может быть, это какой-то иной Дар? – предположил Карл.

Разговор становился чрезвычайно интересным, хотя они еще не коснулись того, ради чего, собственно, Карл его и затеял.

– Что вы умеете? – спросила Виктория.

– Я могу увидеть то, что страстно желаю увидеть, – объяснил Карл. – Иногда.

– Вы умеете смотреть сквозь Тьму?!

Кажется, ему удалось взломать лед ее холодной невозмутимости. Садовница была поражена его словами, как громом.

– Да, – подтвердил Карл. – Я это могу.

– Это темное знание, Карл. – В голосе Виктории явственно звучала тревога.

– Я знаю, – кивнул он. – Поэтому пользуюсь этим искусством крайне редко и с большой неохотой.

– Значит, я была права. Вы не человек.

– Допустим, – согласился Карл. – Но знаете, Виктория, как говорил мой профессор, если вы встречаете животное, которое похоже на собаку и к тому же умеет лаять и вилять хвостом, то, скорее всего, это все-таки собака.

– И все-таки вы не человек. – Виктория с улыбкой подняла бокал и наконец отпила из него немного вина. – Впрочем, – сказала она, отстраняя бокал ото рта, – вы и не оборотень, и не маг.

– Естественно, – иронично поднял бровь Карл. – А еще я не упырь и не вурдалак.

– Мы не рассмотрели еще возможность того, что вы бог.

Виктория сказала это совершенно серьезно. Она не шутила.

– Было бы недурно, – искренне вздохнул Карл. – Но, увы, для этого мне недостает могущества.

– Сын бога, – предположила колдунья. – Кто ваши родители, Карл?

– Не знаю.

– Совсем? – насторожилась Садовница.

Но рассказывать Виктории о своей матери Карл не захотел.

– Совсем, – подтвердил он.

– Это наводит на размышления.

– Вы знаете, сколько в мире сирот? – с иронией в голосе спросил Карл.

– Не знаю, – ответила колдунья. – Но догадываюсь, что много. Однако вы единственный. Других таких я не встречала.

– Сколько вам лет, Виктория? – сменил тему разговора Карл.

– Александр рассказал вам? – вопросом на вопрос ответила женщина.

– Рассказал, – кивнул Карл и снова отпил немного вина. – Не возражаете, если я закурю?

– Курите, – разрешила Виктория. – Я как минимум вдвое старше, чем он думает.

– Значит, вы не дочь Теодора Брена.

– Естественно. – По-видимому, она умышленно использовала для ответа недавнюю реплику Карла. – Так что вы хотели узнать про оборотную магию?

– Честно сказать, не знаю, – улыбнулся Карл и достал трубку. – Я ищу ответы на некоторые вопросы, и мне показалось, что оборотная магия может помочь мне с этим разобраться. Это сложное искусство?

– Да, – кивнула Виктория и нахмурилась. – Очень. Впрочем, если Дар по-настоящему велик, то нет. Все зависит от Дара, есть он или нет, и от его мощи, если он все-таки присутствует.

– Сколько лет маг, я имею в виду сильного мага, может сохранять молодость?

– Быть молодым или выглядеть?

– Скажем, выглядеть.

– Сто, – не задумываясь, ответила Виктория. – Сто пятьдесят. Может быть, двести.

– Это «может быть» как-то связано с оборотной магией?

– С оборотной магией? – рассеянно переспросила Виктория, мысли которой, казалось, уже витали где-то очень далеко. – А знаете, Карл, возможно, вы и правы. Я не знаю точно, но что-то в этом есть.

– Этому надо учиться? – спросил Карл, выводя Викторию из задумчивости.

– Не обязательно, но… Послушайте, Карл, почему бы вам не объяснить мне, что вас тревожит? Возможно, я действительно смогла бы вам помочь.

– Ну что ж… – Карл прикурил от зажженной свечи и серьезно посмотрел на Викторию. – Почему бы и нет? Много лет назад я встретил одну женщину. Я говорю «встретил», но это только потому, что я рассматриваю жизнь как дорогу, по которой я, собственно, и иду. Так вот, на дороге мы людей встречаем, даже если совершенно друг другу неинтересны. Это случилось почти полстолетия назад. Женщина была замужем за моим хорошим знакомым. Она была очень красива, Виктория. Пышная блондинка с зелеными глазами…

– Галина Нерис.

– Да, – кивнул Карл. – Ее портрет, как вы мне уже говорили, висел в вашем доме.

Виктория посмотрела Карлу в глаза и неожиданно улыбнулась:

– Не ловите меня на слове, Карл. Я потому и купила его, что знала, кто на нем изображен. Я только не знала, естественно, что это ваша работа.

– В Галине… – Казалось, образ Галины перестал быть собственностью памяти, и женщина снова предстала перед ним во плоти. Если бы Карл не знал, на что способно его воображение, он мог и испугаться – такой живой показалась ему сейчас Галина. – В Галине не было ничего примечательного, кроме того, разумеется, что она была фантастически красива.

– Я с ней встречалась однажды.

Тон Виктории был нейтральным, но Карлу показалось, что колдунья взволнована. Впрочем, она была на нерве с самого начала их разговора.

– Расскажете?

– Расскажу, но потом. Вы с ней спали?

– Нет, – покачал головой Карл. – А вы?

– Спала.

– Спасибо за откровенность, – улыбнулся Карл. – Можно сказать, что у нас была одна общая любовница на двоих. Это сближает.

– Но вы же сказали, что у вас с Галиной ничего не было.

– Верно, с Галиной не было, но случилось с Софией. Это была уже совсем другая женщина, Виктория, но тоже очень красивая. Правда, на этот раз она была черноволоса и темноглаза, и ее, как ни странно, живо интересовал лично я.

Говоря это, Карл с интересом наблюдал за эволюциями настроения госпожи Садовницы. Настроение менялось, но, как оказалось, думать волшебнице это не мешало.

– Судя по тому, что вы мне рассказываете, вы думаете, что это была одна и та же женщина.

– Браво, Виктория! – снова улыбнулся Карл. – Только дело не в том, что я думаю. Дело в том, что это факт. Галина, София и княгиня Клавдия – это разные имена и облики одного и того же человека. А если говорить о том, что я предполагаю, то у меня есть подозрение, что впервые мы встретились еще восемьдесят лет назад.

– Вот как. Она была брюнеткой тогда?

– Я не знаю наверняка, она ли это была, но если она… Да, та женщина была черноволоса.

Леди Альба была черноволоса, и она была фантастически красива. Во всяком случае, так же красива, как Галина, София или Клавдия. Все они были красивы, уверены в себе и имели свои тайны. Однако, если смотреть объективно, их отношение к Карлу было очень разным, хотя факт этот легко объяснялся временем и обстоятельствами их знакомства. Леди Альба испытывала к юному Карлу живой интерес, Галина была равнодушна, София хотела получить его меч и желала ему смерти, а Клавдия… С Клавдией все обстояло гораздо сложнее.

Сначала, в Сдоме, Карл полагал, что ей, как и Софии, всего лишь нужен его меч. Он даже подумал, что знает, для чего он ей нужен, но оказалось, что у Клавдии уже имелся Синистра, а значит, для броска Костей Судьбы она в Убивце не нуждалась. Теперь, после разговора с Валерией и того, что произошло в картографическом кабинете, Карл склонен был думать, что все дело в парности. Возможно, и София и Клавдия хотели получить его меч, чтобы Братья воссоединились. Но это, в свою очередь, означало, что пара является каким-то сложным и важным инструментом. Знать бы еще, для чего потребен этот инструмент! Очевидно, не только для того, чтобы клинки показали на карте некое место, о значении которого Карл знал пока слишком мало, чтобы предположить – хотя бы! – о чем, собственно, идет речь.

Итак, здесь имелась своя особая тайна или две тайны. Тайна места и тайна парного оружия, которое то ли принадлежало когда-то иным, если иные, конечно, существовали на самом деле; то ли было создано магами древности, которые почему-то были сильнее магов нынешних, что вообще-то противоречило, по мнению Карла, непреложным законам развития. Были ли эти тайны известны женщине, менявшей свой облик как минимум два, а то и три раза на памяти Карла? Возможно. Однако ничего определенно сказать пока было нельзя.

Кто она? Откуда взялась? Какие преследовала цели? Ничего этого Карл не знал. Бесспорным являлось лишь то, что до тех пор, пока меч маршала Гавриеля не перешел к Карлу, сам он не представлял для этой женщины никакого особого интереса. Когда же Убивец обрел нового хозяина, все изменилось. И все-таки если Софии сам Карл был неинтересен, то по поводу Клавдии оставались сомнения. События, случившиеся в Сдоме, не указывали однозначно на ее желание уничтожить Карла.

– Я не знаю наверняка, она ли это была, но если она… Да, та женщина была черноволоса, – сказал Карл вслух, отвечая на вопрос Виктории.

– И красива?

– О да! – признал он. – Судя по всему, она всегда красавица.

– И через раз меняет цвет волос и глаз, – кивнула Виктория. – А кожа? Цвет кожи тоже меняется?

– Это может быть важным?

– Возможно.

– Кожа у всех четверых белая, как молоко или снег. Это что-то означает?

– Для оборотной магии это не значит ничего, но бывают особые случаи.

Было видно, что Виктория не совсем уверена в том, что теперь говорит. Вопросы Карла вызывали у нее какие-то свои мысли, и что-то из этого она произносила вслух, но отнюдь не все.

– Менять облик можно по-разному, – сказала Виктория медленно, как бы рассуждая вслух. – Возьмем, например, оборотней. Вы ведь знаете, что масса животного и человека почти никогда не совпадает? В ту или другую сторону. Или зверь больше, или человек.

– Знаю, естественно, – кивнул Карл. Его собственная дочь превращалась в орлана. Но орлан, даже самый крупный из них, едва ли весит больше сорока килограммов, а Валерия наверняка весила не меньше шестидесяти.

– Настоящее чудо, не правда ли? – грустно улыбнулась Виктория. – Но что-то от зверя всегда остается в их облике. Это ограничение они обойти не могут.

– Пожалуй, – кивнул Карл. – А кто не может изменить цвет кожи?

– Не знаю, – покачала головой Виктория. – Но давайте подумаем вместе.

– В Сдоме… – Карл пыхнул трубкой, но табак уже почти прогорел, и рот наполнился горечью. – В Сдоме мне снились сны.

Он секунду помолчал, взвешивая, стоит или нет посвящать Викторию в эти подробности, но затем решил, что стоит. Интуиция подсказывала, что вреда от этого не будет.

– Вам не снятся сны? – пришла ему на помощь колдунья.

– Никогда, – усмехнулся он. – И эти сны тоже были чужими.

– Я этого делать не умею, – сказала Виктория. – Но это не такое уж сложное искусство, насколько я знаю. Впрочем, такое воздействие касается обычных людей, но навести сны на вас, Карл… Не думаю, чтобы это оказалось простым делом. Что вам снилось?

– Я видел Лунную Деву. Во всяком случае, та женщина шла по лунной дорожке…

– И у нее была белая кожа?

– Да, – кивнул Карл. – Это могла быть Анна?

– Нет, Карл, – покачала головой Виктория. – Этого она не делала. Поверьте!

– А вы?

– А я этого просто не умею. Я же вам говорила. Да и зачем?

– Но деньги же вы мне оставили?

– Оставила. – В глазах Виктории зажегся недобрый огонь, и Карл уже начал понимать, что это может означать, но верилось с трудом.

– Вы забыли наш разговор в Сдоме? – спросила Виктория.

– Нет, не думаю. Но я так и не понял, о чем вы меня тогда спрашивали.

– Поймете… – Виктория усмехнулась, но в ее усмешке не было радости. – Поймете, когда я расскажу вам свою историю.

– Это как-то связано с тем нашим разговором?

– Да, – кивнула Виктория. – То, о чем я вас тогда спрашивала, никак не связано с моим видением. Просто мне показалось тогда… Я ошибалась, Карл. Теперь я это знаю, но сначала я должна вам рассказать о себе. Возможно, после этого вы не захотите продолжать разговор. Что ж, это ваше право, но я все-таки хочу вам рассказать. Я этого никогда никому не рассказывала и даже не предполагала, что когда-нибудь расскажу. Но я так решила. Вы готовы выслушать мою историю, Карл?

– Все, что вы сочтете возможным мне доверить, останется между нами, – твердо сказал Карл. – Говорите, Виктория, я вас внимательно слушаю.

3

Шелк, сказал он себе, рассматривая кусок грубой холстины. Непременно, шелк.

Он провел рукой по шероховатой поверхности, чувствуя, как разглаживаются и утончаются под пальцами нити и исчезают узлы.

«Белый? – задумался он. – Снежно-белый шелк, суринамские кружева с серебряной нитью, млечный атлас с искрой… Ведь так? Возможно, что и так, – подумал он, с сомнением рассматривая ткань. – Но, кажется, воображение увело меня слишком далеко. Все это скорее подходит для дамы, чем для кавалера».

Да, из всего этого могло получиться дивное бальное платье. Морозная свежесть, холодная отчужденность…

В этом образе что-то есть, согласился он. Пояс из кованого серебра, украшенный мелкими-мелкими алмазами, серебряное шитье, намекающее на снег и лед горных вершин…

«Да, – решил он, – именно лед! Серебро по лифу и рукавам, почти обнаженная смуглая грудь, а над ней тяжелое колье с крупными бриллиантами и сапфирами».

Бриллианты… Он огляделся вокруг в поисках чего-нибудь подходящего. Взгляд задержался на очаге.

«О да! – решил он. – Угли и алмазы имеют сходную природу, а сапфиры?»

Сапфиры, как он тут же понял, лежали прямо под ногами. Некоторые из этих мелких камешков, вдавленных его ногами в земляной пол хижины, вполне могли стать сапфирами. Могли?

«Непременно, – решил он. – Могут и станут!»

«Я забыл про туфли! – вспомнил он вдруг. – Туфли! Шелковая основа, исчезающая под сеткой серебряного шитья? Да, это будет славно смотреться на длинных ногах с узкими лодыжками».

Идея с серебряным шитьем была хороша и тем, что напомнила ему еще об одной серебряной сеточке, которая должна была покрывать волосы.

Чем же ее украсить?

Ну если честно, выбор был невелик: алмазы и сапфиры. Может быть, немного изумрудов и рубинов, но совсем чуть-чуть, для контраста. И пряжки для пояса и туфель, вырезанные из голубых с дымкой опалов.

Значит, женщина. Он уже начал свыкаться с этой мыслью. Почему бы и нет? В конце концов, на то и маскарад, чтобы спрятаться под маской.

«О! – подумал он огорченно. – О маске-то я и забыл! Это должно быть…»

Впрочем, неизвестная женщина уже жила в его воображении, создавая саму себя. Каждая следующая деталь была всего лишь логическим продолжением уже известного ряда.

«Ну конечно! – усмехнулся он. – Полумаска из чеканного серебра, тонкого, как бумага, холодного, как лунный свет. И взгляд черных, как благородный опал, глаз, таинственных, как глубины омута, и таких же опасных! Это хороший образ, – согласился он. – Интересно, скольким мужчинам я разобью сегодня сердце?»

Зеркала в его лачуге, естественно, не было. Такие предметы роскоши плохо сочетались с образом немого урода Эри Губошлепа, зарабатывавшего на жизнь обжигом угля. Но если уж колдовать, то почему бы не наколдовать заодно и зеркало? Сегодня колдуют многие, и в общем хоре «услышать» его «голос» будет невозможно.

Эри «прислушался». Эфир горел и корчился под ударами магических пассов, арканы рвали в клочья плоть тонкого мира, желания взлетали ввысь, как огни фейерверков, и страсти наполняли воздух ночи электричеством, способным вызвать бурю.

«Нет, – усмехнулся он, – не сейчас, не здесь».

Мановением руки Эри воздвиг перед собой огромное зеркальное полотнище и скептически осмотрел свое отражение. Собственно, ничего нового он не увидел. Грубое лицо с крупными неправильными чертами, маленькие мутные глазки невразумительного цвета под низким лбом, выпуклые надбровные дуги и редкие сивые волосики на бугристом черепе, да еще слюнявый рот с толстыми жирными губами…

«Урод, – почти весело подумал Эри. – Как есть, урод!»

Он быстро сбросил грязную потную одежду, скользнул равнодушным взглядом по жирному массивному телу и косолапым ногам и начал трансформацию. Он уже знал, какой она будет, таинственная незнакомка, чье платье и украшения лежали сейчас на столе.

Трансформация – мучительный процесс. Болят кости, меняющие свою форму и размер, горит огнем плоть, формируемая заново одной лишь силой желания, зудит кожа, и, кажется, не остается ни одного, даже самого маленького кусочка тела, который бы не страдал и не вопил от ужаса превращения. Прошло несколько томительных минут, в течение которых Эри видел перед собой только кровавый туман и клял себя за безрассудство, заставившее обречь себя на эти совершенно ненужные мучения. Но время трансформации неожиданно истекло, туман перед глазами рассеялся, и он увидел в зеркале свой новый облик.

Из прозрачной глубины Зазеркалья на Эри глядела обнаженная красавица. Она была высока, смугла кожей, ее черные слегка вьющиеся волосы спадали на тонкие плечи двумя волнами расплавленной смолы, а темные, как ночь или камень обсидиан, глаза смотрели с выражением неподдельного интереса, окрашенного чувством удовлетворения. В самом деле, то, что сотворила разыгравшаяся фантазия Эри с его массивным неуклюжим телом, оказалось достойно восхищения, но в то же время было так далеко от его личных мужских пристрастий, что вполне можно бы и удивиться. Пожалуй, из всех женских прелестей, любезных сердцу нынешнего Эри, у этой незнакомой женщины были только широкие бедра и высокая полная грудь. Впрочем, на вкус Эри, испорченный годами прозябания в паршивой шкуре угольщика, бедра женщины были недостаточно широки, а грудь недостаточно большой и излишне упругой.

«Как же тебя звать, милая? – спросил сам себя Эри. – А назовем-ка мы тебя Викторией!»

Имя было странное, не здешнее, смутно ему знакомое, но в то же время не вызывавшее в памяти никаких отчетливых воспоминаний. Откуда оно, вообще, всплыло и что должно было означать, Эри было неизвестно, он только понял, что это неспроста. И все. Однако вполне достаточно. Имя возникло и слилось с телом женщины.

Виктория.

Самому одеваться оказалось не так просто, как он себе это представлял вначале, но длинные гибкие руки и подвижность молодого здорового тела ему очень помогли, и уже через четверть часа зеркало отразило готовую к выходу в свет Викторию.

«Нет, – усмехнулся Эри полными чувственными губами женщины, – не так быстро. Ты кое-что забыла, дорогая!»

Жизнь приучила его быть осторожным и предусмотрительным. Немало умников, полагавших, что вцепились судьбе в загривок, лишились головы и шкуры только потому, что слишком спешили и мало задумывались о будущем, но Эри был не таков. Он подошел к стене, провел ладонью вдоль плохо обработанных кусков битого камня, скрепленных глиняным раствором, и один из них послушно вышел наружу, открыв крохотный тайник. Не было никакого смысла колдовать ради пригоршни золотых, если они уже у него были. Просунув руку в отверстие, Эри достал из тайника один из лежавших там кожаных поясных кошельков. Кошель был невелик, зато сшит он был из синей тисненой кожи и украшен золотой нитью, как раз к его платью. А вот кинжал в ножнах Эри повесил на пояс сзади, скрыв его под плащом. Вряд ли многие женщины придут сегодня на карнавал, опоясанные мечами и кинжалами.

Вот теперь Эри был почти готов, если не считать, конечно, такой мелочи, как образ. Образ Виктории был пока лишен жизни, потому что Эри, никогда не бывавший женщиной, плохо чувствовал свое новое тело и еще меньше знал о том, как ему нынче следует ходить, петь или танцевать. Он не знал даже такой простой вещи, как сходить по нужде с тем, что у него теперь было между ног. Конечно, становиться женщиной навсегда или надолго он не собирался, но если он хотел провести эту ночь в образе Виктории, то кое-чему все-таки следовало научиться. Но и это было не так уж сложно сделать. Надо просто не торопиться и не забывать, что пустяков в жизни не бывает.

Эри мысленно потянулся к женщине, жившей в богатом особняке на Беличьем холме. Он отчетливо представил себе эту случайно встреченную им несколько месяцев назад даму и вдруг увидел перед собой совсем другую комнату и голову служанки, что-то подправлявшей на подоле его пышного бирюзового платья. Впрочем, нет, это был уже не Эри. Это дама Кларисса смотрела на седую голову своей гувернантки, подшивавшей кружевной бант на подоле ее платья.

«Ничего, – усмехнулся Эри, поудобнее устраиваясь в теле Клариссы, – занимайся своими делами, милая. Я тебе не помешаю».

И в этот момент он понял, откуда возникло у него ощущение тревоги, мешавшее ему все это время. Все оказалось не так, как должно быть. Все неправильно. Все это время он был как бы пьян или, скажем, околдован, если допустить, конечно, что кто-то может заворожить колдуна.

«А что, если и в самом деле может?» – с ужасом подумал Эри, но сейчас он уже проник так глубоко в чужую плоть, в чужую душу и память, что просто не мог отвлекаться на посторонние мысли и вынужден был изгнать страх и сомнение из своей души, ибо они ему мешали. А между тем то, что всего лишь на миг всплыло в его сознании, было более чем серьезно.

Магия дело непростое, кропотливое, а временами и опасное. Сложное искусство, иногда заставляющее мага жестоко страдать и жалеть, что ему досталось нести в себе Дар. Однако в том-то и дело, что Дар это и благословение богов, и их проклятие. Как бы ни страдал маг, совершая невозможное, не колдовать он не может. Терпеть «пустоту», как определял сам Эри жизнь без волшбы, порою тяжелее, чем воздержание или голод. Это жажда, которую трудно утолить, но терпеть еще труднее. Только страх смерти позволял Эри держать себя в узде. Но дело, впрочем, не в этом, а в том, что так легко колдовать, как он колдовал этим вечером, Эри никогда раньше не мог и предполагал, что не могут и другие. Во всяком случае, большинство. Однако сегодня такое случилось, а он этого даже не заметил. Пьянящая легкость, ощущение могущества… Откуда все это могло взяться в осторожной, пуганой и битой душе Эри? Это было странно, и это должно было его напугать, потому что в мире ничего не случается без причины, а причина опьянения магией могла оказаться много опаснее, чем все известные ему враги.

К сожалению, мысль эта пришла к Эри лишь на мгновение и не в самый подходящий момент. Кто знает, как бы пошли события дальше, если бы он успел понять, оценить и запомнить эту мысль. Но он не смог, не успел, и, когда еще через четверть часа вернулся обратно в свое тело, вернее, в тело дамы Виктории, он уже был много больше осведомлен в вопросах женской жизни – хотя и не так хорошо, как хотелось бы, – но о предостережении, мимолетно посетившем его в теле Клариссы, забыл вовсе. Более того. Если уходя в Клариссу, он был опьянен, то сейчас, наверное, был просто пьян – иначе почему еще не смог увидеть в зеркале случившиеся в его отсутствие изменения? Он улыбнулся своему помолодевшему едва ли не вдвое и несколько изменившему очертания лица отражению и, рассеяв небрежным движением руки волшебное зеркало, покинул лачугу умершего в ту ночь Эри Губошлепа.

4

– Значит, вы мужчина. – История оказалась совсем не той, какую Карл ожидал услышать, но означало ли это, что он ошибся?

– Нет, Карл. Мужчиной я была всего чуть больше десяти лет.

«Вот как, – мысленно покачал головой Карл. – А кем же ты, красавица, была до этого?»

– Извините, Виктория, – сказал он вслух, вопросительно поднимая бровь, – но из вашего рассказа я вынес несколько иное впечатление.

– Возможно. – Черные глаза Виктории были сейчас непроницаемы. – Неважно. Эри появился почти случайно, но я в нем застряла надолго, потому что… Как бы вам это объяснить? Я родилась в нем, Карл.

– Родились?

«Значит, я все-таки прав?»

– Родилась, – подтвердила Виктория и неожиданно улыбнулась. – Вы ведь уже вспомнили нашу первую встречу?

– Вы уверены, что мы встречались?

– Да. – Говоря это, Виктория продолжала улыбаться. – Я и сама долго не могла понять, что в вас, Карл, меня так притягивает, а потом вспомнила. Да, Карл, мы встречались. Итак?

– Ну что ж, – усмехнулся Карл, – ваша взяла. Возможно, мы встречались, но…

– Но вам трудно в это поверить?

– Пожалуй, вы правы, Виктория. Именно так я бы это и определил: трудно поверить.

– Хорошо… – Виктория перестала улыбаться и опять смотрела на Карла серьезными глазами, – я вам помогу. Была ночь, вы спали у потухшего костра…

– И на залитую лунным светом поляну вышли волки. – Карл кивнул своим воспоминаниям, как бы соглашаясь с очевидным. – Но согласитесь, Виктория, это слишком невероятно, чтобы быть правдой.

– Соглашусь, но что с того?

– Ничего, – согласился Карл. – Так это была ваша стая?

– Да, это была моя стая. Волки, Карл, редко подчиняются сукам, но я не просто волчица. Вы уже это поняли, не так ли? Мое имя Йерр. Во всяком случае, так оно звучит, когда я произношу его этим ртом.

– Это что-то значит? – спросил Карл.

– Нет, – снова покачала головой Виктория. – У волков нет имен в том смысле, какой вкладывают в это понятие люди.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Карл. Он был заинтригован ее рассказом еще и потому, что о магии животных известно так мало, что впору усомниться, существует ли она на самом деле или все это вымысел склонных к диким фантазиям трусов.

– Животные, Карл, как и люди, иногда рождаются с Даром. Возможно, это происходит реже, чем у людей, но все же случается. Во всяком случае, еще в те времена, когда я охотилась в лесах Высокой Земли, мне встретилось несколько таких же, как я сама. Медведь, семья снежных барсов, барсук, ну и, конечно, мой отец.

– Что такое магия людей, я себе представляю, – осторожно сказал Карл. – А какова магия волка?

– Не знаю, что вам сказать, Карл, – невесело усмехнулась Виктория.

Ничего волчьего в ней сейчас не было. Даже воображение Карла отказывалось видеть в ней волчицу. Тем более невероятным казалось ему теперь то, что именно интуиция подсказала ему правильный ответ. Как? Почему? Он этого не знал. Однако это случилось. А сейчас перед ним сидела красивая молодая женщина, даже истинного возраста которой он увидеть не мог, хотя и чувствовал, что она старше, чем выглядит. Что еще? Еще он чувствовал ее настроение. Она была искренней с ним, и все, что говорила – то, что сочла возможным сказать, – являлось правдой. Это многое сказало ему о ней и об их общем будущем. В сущности, этот разговор означал предложение чего-то большего, чем сотрудничество. Возможно, и скорее всего, это было предложение дружбы.

– Видите ли, Карл, – взгляд Виктории снова стал задумчивым, – я просто не помню, что это такое – магия волка. Это ушло вместе с моей сущностью зверя. Люди и звери – очень разные существа. Они и мыслят по-разному, и чувствуют иначе. Вы обратили внимание, я сказала «они»? – спросила она.

– Да, – кивнул Карл. – Вы больше не ощущаете себя волком. Не отождествляете себя с ними. Я правильно понял?

– Правильно. Человеческая речь и человеческий способ мышления убили во мне волчицу.

– Жалеете?

– И да, и нет. Я уже слишком человек, Карл, чтобы жалеть о Йерр. Я уже очень давно Виктория, и потом, не забывайте, я – колдунья.

– Значит, о магии волка вы мне не расскажете. – Карл не стал скрывать своего разочарования. Ему и в самом деле хотелось знать, что это такое – звериная магия.

– Расскажу, – возразила Виктория. – Вам, Карл, расскажу. Но немного, ведь я могу рассказать только то, что помню. Кое-что я все же сохранила. Нашу встречу, например…

Она задумалась на мгновение, по-видимому, уйдя далеко вспять по дорогам своих воспоминаний, потом снова посмотрела на Карла, но взгляд ее был сейчас рассеянным. Очевидно, она смотрела больше в себя, чем на него.

– Магия волка интуитивна, – сказала она. – Это природная магия, как мне теперь представляется. В ней нет места ясному намерению, зверя ведет инстинкт, а не план. В этой магии нет места формулам, арканам, построениям… А знаете, Карл, это ведь и у людей случается, только люди могут и по-другому, а волк – нет. Ты просто желаешь чего-то, и это происходит. Как-то так, но как это объяснить словами, я не знаю.

Она снова замолчала, как бы обдумывая сказанное, потом покачала головой и рассеянно улыбнулась Карлу:

– Вы спрашивали об оборотной магии, Карл. А ведь звери тоже могут оборачиваться.

– Как? – осторожно спросил Карл, боявшийся нарушить то душевное состояние, в котором находилась теперь Виктория. – В кого?

– В кого угодно, – сразу ответила Виктория. – А как? Я и сама не знаю. Я точно помню, что оборачивалась, и не раз, но я тогда не воспринимала это как нечто особенное. Просто брала и превращалась, когда возникало такое желание или была необходимость. Просто превращалась, оборачиваясь… Знаете, я совершенно точно помню, как была деревом и рыбой. Рыбой я стала от страха, обрушившись с крутого берега в реку. Очень странное ощущение… А в дерево я превратилась от усталости. Меня гнали охотники, их было много, везде… Еще иногда, во сне, я летаю, и мне кажется, что это неспроста. Возможно, однажды я стала птицей, но этого я не помню. Зато я помню, как превращалась в людей. У меня не было постоянного человеческого облика, как есть звериный облик у всех оборотней. Я всегда превращалась по наитию в кого-то, кого уже видела раньше и смогла «почувствовать». В ребенка – он играл в траве около избушки лесника. В женщину, собиравшую в лесу грибы и заплутавшую в чащобе. В охотника, которому я перегрызла горло… Но дело в том, что человеком я при этом не была. Я лишь приобретала облик человека, но оставалась тем, чем была на самом деле, – волком. Так мне кажется.

– Вурдалаки… – Карл не решился продолжить свою мысль.

– Нет, Карл, – покачала головой Виктория. – Вурдалаки другие. Я их встречала… Они не люди, но и не звери. А я была настоящей волчицей.

– А как вы стали Эри? – спросил Карл.

– Я его съела. – Взгляд Виктории сразу стал холодным и жестким. – Да-да, Карл. Это печально, но это правда. Я его съела. Была зима, голод, а он отбился от ватаги угольщиков… До этого я никогда людей не ела… После тоже, – зло усмехнулась она через секунду. – Съела, – повторила Виктория, – и неожиданно стала им. А потом… Сначала все было, как в тумане. Вдруг оказалось, что я уже не волк, но и человеком я тогда еще не стала. Потом… не знаю, сколько прошло времени, но, видимо, много, я стала ощущать себя им. Я стала Эри, то есть человеком. Но, понимаете, Карл, я и до сих пор не знаю, случайность это или так в конце концов и должно было со мной случиться. А может быть, на меня воздействовала чужая воля? Ведь это все очень странно…

Я вошла в образ Эри и не вернулась. Даже мысли о возвращении к себе прежней не возникло. Он был урод и жил тяжелой неустроенной жизнью, при воспоминании о которой меня теперь тошнит. Но тогда я ничего этого не замечала. Мне было хорошо в этом образе, комфортно, уютно. А ведь по сравнению с его существованием жизнь волка похожа на песню. Но нет, я ровным счетом ничего не ощущала, жила, если жалкое прозябание Эри можно назвать жизнью, наслаждалась – поверьте! – новыми впечатлениями и совершенно забыла о том, кем была прежде. Я забыла даже о том, что я самка! Представляете? Невероятная вещь, Карл, но мне действительно было хорошо.

Воспоминания о прежней жизни пришли позже, когда я уже вполне стала человеком. Но, когда они вернулись ко мне, я не почувствовала ни сожаления, ни печали. К тому времени у Эри обнаружились магические способности, и я была поглощена новыми, неведомыми – мне так казалось – возможностями. Дар Эри, а это на самом деле был мой собственный Дар, только изменившийся вместе со мной, так вот – Дар Эри был велик, и колдовать я могла даже без обучения. Природная магия, Карл, она одинакова и у человека, и у зверя. Вся разница в том, что зверь колдует, не задумываясь, а человек осмысливает совершенное и соответственно учится. Все сильные колдуны начинают с этого. Только у них это проявляется в детстве, а Эри был уже взрослым мужчиной – впрочем, он оставался наивным, как ребенок.

Виктория покачала головой, как бы удивляясь своей собственной глупости, потом улыбнулась.

– Вы не представляете, Карл, что я творила! Я делала золото, вызывала бури, прекращала дожди… Я… Ну чего там! Я укладывала к себе в постель понравившихся мне женщин. Не смейтесь! Кто бы лег с таким уродом, каким был Эри? А я тогда была мужчиной, Карл, понимаете?

– Понимаю, – кивнул Карл. – И я не смеюсь. Вы были тем, чем были.

– Верно, – усмехнулась Виктория. – Я была тем, чем я была, а была я Эри.

– И вы ни разу не захотели вернуться? – спросил Карл, обдумав рассказ Виктории. – Я имею в виду, после того как вспомнили себя?

– Нет, даже в голову не пришло. Правда, странно?

– Возможно, человеческое сознание просто сильнее волчьего? – предположил Карл.

– Возможно, – согласилась Виктория. – Тут мне нечего вам сказать, Карл. Волки осознают себя как личности, но это единственное, что я помню. А мой случай это ведь только один случай, а о других я не знаю. Я потому и заинтересовалась вами, что мне показалось… Ну вы понимаете.

– Понимаю, – кивнул Карл. – Но я родился от женщины.

– Я это уже поняла.

– Что было дальше? – спросил Карл, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Я увлеклась, – усмехнулась Виктория. – Эри колдовал много и глупо, и на него обратили внимание. Вы бывали в Дарме?

– Бывал.

– Тогда вы должны понимать. Они же фанатики, а магия у них вне закона, и сами маги, естественно, тоже. Началась охота… Мне удалось бежать, но без крови, как вы можете догадаться, не обошлось. Почему я тогда не обратилась в волчицу? Волку в тех местах скрыться было бы куда как легче, но я об этом даже не подумала. А может быть, уже не могла? Не знаю, но охота на меня продолжалась несколько лет. Они упорные люди, эти дармские человеки, и последовательные…

– Так вас угораздило связаться с орденом? – Карл знал, что это такое, поэтому вполне мог оценить проблемы, возникшие тогда у Виктории.

– Да, с человеками, – подтвердила она. – Они ведь и сами маги, но себя считают посланцами небес, а всех прочих магов – демонами. Но дела Эри обстояли гораздо хуже, Карл. Много хуже! По моему следу шел кто-то еще, и этот кто-то тоже был магом, притом магом очень сильным.

– Вы узнали, кто это был?

– Нет, к сожалению, – покачала головой Виктория. – Но знаете, Карл, вчера утром, когда я смотрела на этих… я вдруг вспомнила, что уже видела таких существ. Они ведь не люди уже, хотя когда-то были людьми. Я сказала вам вчера про Орш. Это я теперь знаю, что место, о котором вспомнила, находится к западу от Орша, но, когда я еще была волком, я видела их там. Я думаю, это двести – двести пятьдесят лиг на запад от города. Может быть, чуть больше, и не прямо на запад, а несколько к северу. Кажется, это место называется Ляшна.

– Неверная Земля? – переспросил Карл.

– Бывали там?

– Бывал.

– Мне кажется, это там. Там везде леса и болота, много воды: озера, реки, ручьи, но, главное, болота. Для волка плохое место, для людей тоже. Но я там охотилась. Мне вода была уже не страшна… Так вот, Карл, там есть остров, а на нем что-то вроде храма, то есть это я теперь так думаю, что храм, и еще какие-то развалины на скалистом холме неподалеку. И там, на острове, жили такие существа, как эти, что напали на нас прошлой ночью, и другие, мне кажется, тоже. Я, к сожалению, помню очень смутно. Я вообще только вчера все это вспомнила, а так и не вспоминала никогда.

Виктория замолчала и закрыла глаза. Так она сидела неподвижно и молча несколько минут. Молчал и Карл, едва ли не физически ощущавший, как борется сейчас Виктория со своей памятью, пытаясь прорваться к тем ее глубинам, которые возникли тогда, когда она еще была зверем.

– Очень смутно… – произнесла наконец Виктория тихим голосом. – Что-то всплывает в памяти, но я никак не могу это что-то ухватить. Такое ощущение, что они охотились на меня. Зачем? Почему? Не помню.

Она открыла глаза и посмотрела на Карла. Ее глаза выражали растерянность, плохо сочетавшуюся с обликом властной и красивой женщины.

– Какая-то женщина, Карл, – сказала она неуверенно. – Какая-то опасность… Что-то связанное с этой женщиной… У нее была снежно-белая кожа, Карл! Снежно-белая!

– Это может быть простым совпадением, – возразил он, хотя на самом деле отнесся к рассказу Виктории очень серьезно, ведь это мог быть след. Но мог и не быть, конечно. Однако интуиция подсказывала, что это все-таки не простое совпадение.

– Может быть, – согласилась Виктория. – Может… Но это единственное, что я о ней помню. Очень белая кожа. Луна, туман, он казался чуть желтоватым, и женщина… Белая кожа, власть, опасность… Это все.

– Ну что ж, – пожал плечами Карл. – Почему бы и нет? Лунная Дева. Других идей у нас все равно пока нет. Выпейте вина, Виктория. Этот рассказ отнимает у вас слишком много сил. Простите.

– Не за что. – По ее губам скользнула тень улыбки. – Мне этот разговор важен не меньше, чем вам. Возможно, даже больше.

Она взяла бокал и выпила его весь до дна.

– Что было с вами потом? – спросил Карл, снова наполняя ее бокал.

– Смотря, о чем вы спрашиваете. – На этот раз на ее губах играла настоящая улыбка. – Йерр от них убежала, чтобы однажды стать Эри. Эри тоже выжил, добрался до Орша и жил там несколько лет тихой, неприметной жизнью, постепенно узнавая и постигая мир вокруг себя. Видите ли, Карл, я поумнела тогда, многое поняла, и Эри, решившийся на превращение в ночь Нового Серебра, был уже совершенно другим человеком. Тем более странно, что в ту ночь он решился на такое серьезное колдовство…

5

– Феона! – сказал кто-то справа от нее. – Нарсиста!

Блистательная, – не задумываясь, перевела Виктория. – Лучезарная!

Так мог выражаться только флорианец, тем более что мужчина и говорил на флорианском наречии. Виктория повернула голову и посмотрела сквозь глазные прорези своей серебряной маски на высокого кавалера, чьи глаза и лицо выражали высшую степень восхищения.

– Великолепная!

Он был красив и хорошо сложен, богат, если судить по наряду и драгоценностям, и пьян, естественно. Впрочем, пьяны были и все остальные вокруг.

– Элойя! – выдохнул он, встретив ее взгляд.

– Вы ошибаетесь, сударь, – улыбнулась Виктория, предполагая, что движения ее губ под обрезом маски окончательно сведут мужчину с ума. – Я не богиня, я…

Что она собиралась сказать? Какая ложь готова была сорваться с ее губ? Виктория этого так никогда и не узнала, во всяком случае, ее память, омраченная хмелем той колдовской ночи, не сохранила ничего такого, что можно было бы обдумать впоследствии. А в тот момент, когда она должна была начать лгать, флорианец избавил ее от этой необходимости.

– Умоляю вас, госпожа, молчите! – Он был трогательно искренен и уже смертельно отравлен сладким ядом внезапно вспыхнувшей страсти. Он принадлежал ей. Весь!

– Хотите обладать богиней? – спросила она, намеренно понижая тембр своего голоса и подпуская в него волнующей хрипотцы.

У кавалера были вьющиеся каштановые волосы и светло-карие глаза, прямой нос и твердый подбородок. Ей вдруг захотелось попробовать на вкус его губы, и ощутить себя в его объятиях, и…

Почему бы и нет? – подумала Виктория легкомысленно, совершенно не отдавая себе отчета в том, что ею сейчас владеют совершенно несвойственные ей чувства.

Так они познакомились. Это случилось на Ратушной площади Орша, залитой сводящим с ума расплавленным серебром полной луны и горячечными отсветами множества ярко пылающих факелов. Бал Нового Серебра уже начался, но размеренный порядок императорских приемов был сломан всеобщим безумием, и, едва успев начаться, выплеснулся из здания ратуши на городские площади и улицы. Мужчины и женщины – без различия возрастов и социального положения – очевидным образом были не в себе. И дело не только в том, что все они уже поголовно опьянели – а вино и в самом деле лилось рекой, – а в том, что сам воздух этой ночи, который они жадно вдыхали, оказался пропитан безумием и страстью, пронизан потоками магических течений, изменен льющимся с небес колдовским серебром. Однако никто из предающихся сумасшедшему веселью на улицах Орша, и Виктория в том числе, не был способен сейчас увидеть это и понять. Лишь много времени спустя, вспоминая эту ночь и обдумывая то немногое, что сохранила ее память о бале Нового Серебра, Виктория поняла, что сознание ее было подавлено чудовищной смесью природной и рукотворной магии и она сама не ведала, что творит.

В сущности, с капитаном Ги Корвином из гвардейского корпуса Льва Скомороха познакомился не Эри и даже не волчица Йерр. С ним флиртовала внезапно возникшая этой ночью из небытия совершенно новая личность, в которой смешались личности дамы Клариссы и находившейся в агонии графини Виктории Брен. Несчастная флоринтинка, как позже смогла выяснить Виктория, умерла от холеры именно этой ночью в крошечной деревушке в сорока лигах от Орша. Но тогда Виктория всего этого не знала. Прошлое ее внезапно исчезло, однако она этого даже не заметила, ощущая лишь удивительную легкость и головокружительную свободу бытия.

Сначала она флиртовала с капитаном Корвином из одного лишь интереса. Ей было любопытно узнать, что может сделать красивая женщина с молодым и самоуверенным мужчиной. Чувства ее молчали, разум был отравлен хмелем Нового Серебра, и вело ее одно лишь капризное любопытство. Потом ее охватила внезапная страсть, и она в первый и последний раз в своей жизни отдалась мужчине. Произошло это в его скромной комнате – город был переполнен приезжими – в гостинице, находившейся всего в двух кварталах от ратуши. Однако ничего хорошего из этого не вышло. Инстинкты самки не проснулись в ней даже тогда, когда Ги проник в нее, и единственное, что она при этом испытала, было физическое неудобство и раздражение на себя и на него. Тем не менее это случилось, и, возможно, к лучшему, что это произошло именно в ту ночь, потому что разочарование от первого в новом теле опыта близости было компенсировано второй попыткой.

Виктория не могла вспомнить ничего достоверного о тех нескольких часах, которые последовали за бурной сценой «любви» на узкой скрипучей кровати лорда Корвина, но зато она во всех подробностях помнила то восхитительное безумие, которое охватило ее в объятиях Галины Нерис, в постели которой она и проснулась далеко за полдень следующего дня. Где и как они познакомились, Виктория не запомнила, однако до времени это не было для нее чем-то настолько важным, чтобы испытывать по этому поводу какие-либо чувства. Не помнит – и что с того?

Они провели вместе всего несколько дней, но дни эти запомнились Виктории надолго. Галина оказалась восхитительной любовницей, опытной, нежной, тактичной, и, кроме того, она, судя по всему, испытывала к Виктории неподдельное чувство. Возможно, это была и не любовь, не высокое переживание, меняющее жизнь того, кто его испытал, и бросающее волнующий отсвет на того, кто удостоился счастья стать его предметом. Но зато это было обоюдное чувство влечения, тревожной и восхитительной в своей внезапности страсти. Впрочем, великолепное безумие прекратилось так же внезапно, как и началось.

В тот день Галина получила какое-то известие, которое буквально разрушило все очарование этой женщины. Во всяком случае, Виктория неожиданно обнаружила рядом с собой совершенно другого, незнакомого ей человека – жестокое, лишенное каких-либо привлекательных черт существо, объятое паническим ужасом, гневным разочарованием и уничтожающей все на своем пути ненавистью. Галина обернулась вдруг жестокой эгоисткой, всецело погруженной в переживание какой-то неведомой Виктории катастрофы и занятой только этим одним, и уже совершенно равнодушной к случайно оказавшейся рядом с ней девушке.

Переход был настолько резким, что Викторию почти физически отшвырнуло от прекрасной жены кондотьера Нериса, и она бежала прочь, не в силах вынести обрушившегося на нее разочарования.

Потом… потом были длинные дни и долгие месяцы, в течение которых Виктория собирала себя по частям, как рассыпанное мозаичное полотно, постепенно воссоздавая свою личность, строя себя саму заново из тех материалов, которые оказались в ее распоряжении. Та ночь, ночь Полной Луны, оказалась роковой для нее. Когда Виктории удалось, наконец, вспомнить себя и свою жизнь, предшествующую балу Нового Серебра, она обнаружила, что не только не может вернуться в свое прежнее тело, но более того – напрочь утратила способность к оборотной магии, которая когда-то составляла часть ее природного дарования.

Утрата этой способности казалась тем более странной, что магической силы Виктория не потеряла. Она по-прежнему была способна колдовать, но и здесь обнаружились многочисленные лакуны и изменения. То, что с таким трудом построил в себе когда-то несчастный урод Эри, было разрушено. По первому впечатлению, Дар Виктории умалился и изменился, и она почти разучилась им пользоваться. Потребовались годы поисков и кропотливой работы, чтобы снова достичь некоторого уровня силы, позволившего ей в конце концов занять достойное место в клане Садовников. Однако, только оказавшись в Семи Островах и пройдя школу братьев Садовников, она вновь обрела некое подобие своего прежнего могущества. Так было.

6

– Я не знаю, Карл, что произошло той ночью в Орше, но я знаю, что это что-то очень серьезное. Это не была обычная магия, Карл, это было что-то настолько грандиозное, что меня охватывает трепет при мысли о том, кто тот волшебник, который способен такое совершить.

– Не знаю, – помолчав секунду, сказал Карл. – Меня тогда не было в Орше. Впрочем, кое-что я вам все-таки сказать могу. Видите ли, Виктория, я определенно знаю, что в ту ночь император Яр бросил Кости Судьбы.

– Вы хотите сказать… – Виктория не смогла закончить фразу, потрясенная услышанным.

– Да, – кивнул Карл. – Яр полагал, что стоит на краю пропасти. Он ошибался, но именно так он чувствовал себя в тот момент. И он использовал свой последний, как он полагал, шанс устоять – совершил двенадцатый бросок.

– В ночь Нового Серебра, – тихо, почти шепотом сказала Виктория.

– Совершенно верно, – подтвердил Карл. – Не знаю, достаточно ли этого, чтобы вызвать такую магическую бурю, какую описали вы, но в Сдоме ведь тоже произошло нечто подобное.

– Было что-то еще, – твердо возразила Виктория. – Поверьте, Карл, я знаю – было что-то еще.

– Возможно, – согласился Карл. – В любом случае, вам, Виктория, виднее.

– Да, – грустно улыбнулась она. – Мне виднее. Что теперь? – спросила она через мгновение, строго глядя в глаза Карла.

– Ничего, – пожал он плечами в ответ. – Кроме того, что я благодарен вам за честь быть вашим другом.

– Другом?

– А разве ваш рассказ не был протянутой рукой?

– Спасибо, Карл, – кивнула Виктория. – Вы правы, хотя у меня и были опасения, что вы… Впрочем, неважно. Спасибо, Карл. Вот моя рука.

– А вот моя, – улыбнулся он, протягивая руку Виктории. – Хотя дружба со мной…

– Это лишнее, Карл, я уже знаю, что это такое – быть вашим другом.

Глава восьмая

Длинный день

1

Когда-то давно, почти восемьдесят лет назад, встретив рассвет на каменистом плато Сагой, Карл впервые прошел через Саграмонские Ворота и уже в полдень того памятного дня стоял на берегу холодной неистовой Ледницы, с грохотом, в пене и ледяных брызгах прорывавшейся сквозь нагромождения огромных обломков скал. Там, простояв довольно долго над рекой, промокнув до нитки и замерзнув так, как, кажется, не замерзал никогда в жизни, но испытав невероятное наслаждение от увиденного и прочувствованного, он неожиданно для самого себя решил, что непременно напишет книгу.

В тот момент – там и тогда – ему казалось, что он настолько полон мыслями, чувствами, впечатлениями, но, главное, множеством дивных и звучных слов, что рисунок не в силах будет вместить все это неимоверное богатство. Слова будущей книги уже существовали в нем, как существуют дети в утробе матери. Казалось, они давно знакомы его языку и гортани, их только следовало наконец произнести вслух, и тогда они родятся, чтобы жить. Вот только жизнь произнесенных слов, как известно, коротка. И недолговечна память о них, даже если выпало им счастье прозвучать в присутствии внимательного уха.

Слух человеческий несовершенен, и память ненадежна. Что сохраняет она? Сами ли слова или всего лишь впечатления слышавшего их человека? Поэтому и решил Карл, что крошечные сущности букв надежнее сохранят память о том, что он хотел теперь сказать. Он даже предположил, что эти выродившиеся рисунки богов передадут его мысли лучше, чем ненадежные звуки речи, особенно если он по примеру загорских мудрецов воспользуется сакральными символами древнего как мир трейского алфавита. Тогда, возможно, он и в самом деле сможет выразить в словах и сохранить – надолго, если не навсегда, – то, что хотел и мог сказать себе самому и любому из тех, кто где-то когда-то прочтет его книгу.

Однако ничего этого не случилось. Задуманное так и осталось намерением, не воплотившимся в деяние. Холод заставил Карла идти дальше, туда, где можно было раздобыть топливо хотя бы для самого маленького костра. И он пошел и только через три часа достиг тех мест, где убогая, едва удерживающаяся на голых скалах растительность могла прокормить худосочное пламя его жалкого костерка. Карл и сейчас великолепно помнил слабое тепло, идущее к нему от борющегося с голодом огня, которому едва хватало пищи даже на то, чтобы жить самому, не говоря уже о том, чтобы поделиться теплом, которое есть жизнь, с кем-то еще. А потом наступил вечер, и Карл должен был снова идти, чтобы успеть до темноты спуститься еще ниже, к границе лесов. И он пошел, естественно. И, в конце концов, дошел до деревьев, чтобы скоротать ночь у настоящего, полного сил костра.

А утром возникли другие дела и заботы, и постепенно мысль о книге отступила в сумерки дальних пределов памяти и вернулась к свету осознания лишь много времени спустя, когда он во второй раз достиг Саграмонских Ворот, впрочем, лишь затем, чтобы убедиться, что зима закрыла перевал и ему нет пути во Флору. И тогда Карл разбил лагерь среди горных сосен, росших ниже по течению Ледницы, и еще при свете дня успел написать первую страницу своего «Путешествия в страну убру».

Он сидел у костра и писал о дорогах, вернее о той единственной дороге, которая вела его всю жизнь. Но, возможно и даже наверняка, он писал не об этом, а о жизни, «ведь дорога состоит не из песка и глины, а из дневных переходов идущего по ней человека».

«Да, – подумал Карл, соглашаясь с тем, что сам же и написал много лет назад, начиная свою хронику. – Да, это так».

И сразу же исчезло наваждение, сотканное перед его взором памятью и бессонной ночью. Растаяли существовавшие только в его воображении зимние пейзажи долины Ледницы, и лист желтоватого пергамента, на котором его собственная рука выводила квадратные буквы, созданные мудрецами давным-давно исчезнувшей Трейи. И костер, около которого он тогда сидел, исчез тоже. Оказалось, что Карл стоит на внешней галерее южной башни и смотрит на то, как восходит над восточным гребнем солнце.

«В полдень», – сказал ему на прощание Людо.

«Три часа», – мысленно напомнил себе Карл, окончательно возвращаясь к миру и заботам его.

«Теперь, вероятно, мне следует разбудить Дебору, – подумал он. – Ведь она обязана там быть, потому что…»

Но Карл не додумал эту мысль, потому что почувствовал, что уже не один.

Шаги адата за его спиной были практически неслышны, хотя, казалось бы, огромный зверь просто обязан сотрясать мир, сквозь который шел. Но, как бы бесшумно ни ступал адат, Карл его «услышал», почувствовал и повернулся к нему лицом.

«Доброе утро, приятель», – почти весело подумал Карл, вдруг ощутивший уверенность, что сейчас они могут «говорить» без церемоний.

«Ты весел». – Адат смотрел на него с тем интересом, который более присущ ребенку, чем чудовищу.

«Почему бы мне не быть веселым?»

«Ты прав, Боец, веселись!» – Адат оскалился, и Карл понял, что видит невероятную вещь – добрую улыбку самого опасного хищника в мире.

Скрипнула дверь, и в арсенальные покои, стены которых от каменного пола до высокого деревянного потолка были увешаны доспехами и оружием, вошла Дебора. Свет из-за спины Карла падал на нее, облекая в подобие сияния, – или это сама она источала свет, способный поспорить с солнечным? Карл смотрел на нее не в силах отвести взгляда. Она была прекрасна сейчас. Возможно, такой царственно красивой Деборы Карл не видел никогда прежде. В ее широко раскрытых глазах еще жила тень бури, пережитой ею накануне, но одновременно в этих серых бездонных омутах ощущались сила и решительность – непременные спутники тех, кто занимает трон по высшему праву, а не благодаря причудливой игре случая. Сейчас перед Карлом предстала истинная принцесса из дома Вольхов, достойная править и повелевать. Однако губы Деборы, одетой в простое ночное платье, таили в себе рождающуюся прямо на его глазах улыбку. И это сочетание – соединение несовместимого, любви и силы, суровой властности и счастья – было настолько потрясающим, что Карл понял: что бы ни случилось затем и как бы ни легли в будущем тайные тропы Судьбы, он никогда уже не забудет того, что даровали ему увидеть в это утро светлые боги Высокого Неба. И именно такой, властной и прекрасной, исполненной света и излучающей свет, напишет он Дебору тогда, когда наконец сможет остаться один на один с холстом и красками.

– Доброе утро, княгиня, – поклонился Карл, стараясь быть предельно серьезным. – Надеюсь, вы вполне отдохнули, ведь нас ожидает длинный день.

– Скажи, Карл, – Дебора внимательно следила за его глазами, – ты действительно относишься ко мне так, как мне показалось?

– Ты хочешь спросить, люблю ли я тебя? – вопросом на вопрос ответил он. – Да, Дебора, я тебя люблю. И ведь вам, ваше светлое высочество, вероятно, понадобится кто-то, на чью руку вы сможете опереться.

– Я должна рассматривать ваши слова, герцог, как формальное предложение руки и сердца? – Голос ее был холоден и прозрачен, как горный хрусталь, но одновременно, как солнце в хрустале, жила в нем еще не родившаяся счастливая улыбка.

– Если вы готовы их принять, сударыня. Только называйте меня пока графом. Пожалуйста.

– Хорошо, граф, – кивнула она, и ослепительная улыбка вспыхнула на ее прекрасных губах. – Хорошо, я принимаю вашу руку и ваше сердце тоже. Ведь должно же быть у меня хотя бы одно. Мое-то давно уже принадлежит вам…

2

Лошади бежали плавной рысцой, готовые, однако, в любой момент сорваться в галоп. Эти славные животные чувствовали, что всадники торопятся. И это было правдой, Карл тоже ощущал нервное напряжение, охватившее его спутников, но сам он никуда не спешил. Чувство времени и расстояния никогда его не подводило, не должно было обмануть и теперь. Он знал: если не случится ничего непредвиденного, они прибудут на место вовремя. И значит, не стоило разрушать спешкой гармонии великолепного летнего дня, плавного бега лошадей и дивных пейзажей, неторопливо сменявших друг друга по обеим сторонам дороги. Выехав около часа назад из «закатных» ворот Флоры, к полудню они непременно должны были добраться до Чистого Места – опушки на краю Священной рощи, где Карлу предстояло окончательно стать герцогом Герра.

Подумав о предстоящем возложении регалий, Карл посмотрел на Дебору, скакавшую рядом с ним на серой в яблоках кобыле-трехлетке, и, словно почувствовав его взгляд, женщина, до тех пор смотревшая прямо перед собой, обернула к нему свое прекрасное лицо. Сейчас голову Деборы туго обтягивал платок из белоснежного, шитого серебром шелка и украшала изящная шляпа с широкими загнутыми полями. Встречный ветер, напоенный ароматами цветущих садов, играл цветными лентами, повязанными вокруг узкой высокой тульи, и как будто случайно выбившимся из-под платка длинным русым локоном.

Взгляд ее дивных глаз встретился с его взглядом, и Карл понял, что прошедший день неожиданным образом не только вернул ему душевное равновесие, но и показал, насколько же он был неспокоен в последнее время. Конечно, вопросы, тревожившие его, не растаяли как дым, и таинственные, но грозные враги не превратились в тени. Однако теперь Карл ощущал, что все в нем и вокруг него встало наконец на свои места. Порядок восстановлен, и жизнь вновь обрела не то чтобы утраченный, но ставший вдруг каким-то размытым, невнятным смысл. Закончился еще один урок, преподанный ему Хозяйкой Судьбой. И оказалось, что Карл способен и на сильные чувства – о чем он почти забыл, – и на душевный покой. Оказывается, он мог, как и другие люди, испытывать и волнение, и гнев, и любовь. И дело не в том, что Карл никогда их не испытывал прежде. Испытывал, конечно. Однако, по-видимому, пришло время ему об этом напомнить. Вот Хозяйка и напомнила.

О чем ты думаешь? – Карл любовался глазами Деборы, тонул в них и не желал спасения.

О разном, – рассеянно отвечали ее глаза.

Ее настроение вновь изменилось, но глаза оставались спокойными. То, о чем сейчас думала Дебора, не тревожило ее души, хотя и не приносило радости.

Нам предстоит долгий день, – мягко напомнил Карл.

Я знаю. – Улыбка тронула ее полные губы. – Но каждый день должен, в свой черед, сменяться ночью.

Ты сказала, – почти серьезно кивнул Карл и снова посмотрел на дорогу, которая, перевалив через невысокий холм, начинала сейчас плавно спускаться в долину Суллы. Отсюда уже были хорошо видны Священная роща, изящный изгиб русла реки и берега, украшенные изумрудной зеленью высоких трав и бело-розовой пеной цветущих вишен и груш. Солнце играло бликами на медленной речной воде, и Карл, восхищенный открывшимся видом, мысленно начал подбирать краски, которые могли бы передать на холсте сияние солнечного света, растворенного в текучей зелени воды.

«Краплак? – подумал он отстранение. – Нет, пожалуй. Вероятно, здесь вообще не следует прибегать к красным краскам…»

3

Дорога сделала еще один поворот, огибая по плавной дуге Священную рощу, и Карл придержал своего коня. Настало время разделиться.

– До встречи! – улыбнулся Карл.

– Прощайте, граф Ругер, – холодно ответила Дебора, глядя на него через плечо. Улыбка снова коснулась ее глаз, но только их. Гаросская лада «держала лицо» именно так, как того требовали традиция и высокое вежество. Здесь, на повороте дороги, им предстояло расстаться «навсегда», потому что через несколько минут Карл должен был «умереть» в теле графа Ругера, чтобы затем «родиться» вновь, но уже герцогом Герром.

Дебора отвернулась и, сопровождаемая капитаном Марком и двумя телохранителями, продолжила свой путь туда, где она встретит уже нового, «незнакомого» ей Карла – великого боярина принципата Флоры. А Карл помедлил мгновение, провожая ее взглядом, любуясь тем, как легко и непринужденно сидит в женском седле горделивая наездница, облаченная в пышное небесно-голубое с синим и лазоревым платье, и увидел еще одну Дебору, образ которой давно уже формировался в его душе, но обрел завершенность только теперь. Эта Дебора наверняка предпочла бы мужское – скорее всего, убрское – седло и без стеснения надела бы мужские штаны, которые намного удобнее платья в долгом походе и в бою. Карл улыбнулся возникшему перед его внутренним взором фантастическому видению вооруженной и облаченной не в шелка, а в кожу и сталь, всадницы и, заботливо спрятав «рисунок» в самой сокровенной глубине памяти, медленно съехал с дороги и направил своего высокого каурого жеребца прямо через луг, к опушке рощи, где среди деревьев белел полотняными стенами разбитый загодя маленький шатер.

Итак, если отдаться во власть ритуальных условностей, порожденных многовековой традицией, ему следовало сейчас пройти тропами своего прошлого, оставляя на обочинах прожитой жизни все бренное и скверное, что успела накопить в своих закромах его душа за долгие годы пути. Однако его душа была занята совсем другим делом. Карл думал о Деборе и о том, какое решение она приняла за те короткие несколько часов, которые минули со времени их утреннего разговора в южной башне. А еще он привычно думал о многих других вещах, но больше всего о нойонах и о том, что ему предстояло сделать, после того как сегодня вечером цезарь Виктор Абак вручит герцогу Герру золотую булаву первого воеводы принципата Флоры.

Откровенно говоря, перед Карлом стояла теперь задача такой красоты и сложности, что он едва ли не завидовал самому себе, хотя на самом деле и не знал, что такое зависть. Ни зависти, ни ревности, ни тщеславию не было места в душе Карла, и даже настоящая ненависть посещала его сердце крайне редко и никогда не задерживалась там надолго. Тех, кого Карл ненавидел, он просто вычеркивал из памяти, и было совершенно неважно, убивал ли он их перед этим или нет. Вот и Людвиг Вольх уже был вычеркнут из списков живых, хотя сам он об этом еще не подозревал. Впрочем, и Карл пока не знал, когда и как умрет господарь Нового Города. Да это было и неважно сейчас. Дело ведь не в том, что и как случится с этим человеком, а в том, что, когда это все-таки произойдет, Карлу придется озаботиться и тем, чтобы престол Гароссы перешел к законной наследнице, но и это, если подумать, не было главным. Самое главное все же то, что сразу и бесповоротно возникло между ним и Деборой, двумя одинокими путниками на бесконечных дорогах ойкумены. Случайно или нет, но они встретились, и встреча эта оказалась совсем не случайной ни для него, ни для нее. Однако правдой было и то, что их любовный подвиг – так уж сложилось – будет вершиться под грозную музыку войны.

4

Слуга помог Карлу раздеться, аккуратно складывая одежду на деревянную скамью, а ожидавший здесь же, в шатре, мастер Март, облаченный – по случаю – в парадную ливрею герцогов Герров, что его, впрочем, совершенно не смущало, принял с поклоном меч Карла и его кинжал и, не произнеся ни единого слова, заспешил прочь. Карл проводил его взглядом, затем кивнул слуге, и тот облачил его в длинную простую рубаху из беленого полотна.

«Похоже на саван, – усмехнулся про себя Карл, направляясь к выходу из шатра. – Впрочем, саван и есть».

Если принимать сакральный смысл обряда как есть, то есть так, как того требовала традиция, то так все и обстояло. Сейчас граф Карл Ругер шел «умирать», и тропка, уводившая его в глубь рощи, так и называлась – «прощальная тропа». И хотя Карл был далек от того, чтобы видеть во всем этом нечто большее, чем сложную, освященную временем и традицией церемонию, простая вежливость обязывала его неукоснительно следовать этикету ритуала.

Одетый в белую рубаху, с бесстрастным выражением лица, приличествующим человеку, уже отрешившемуся от всего суетного, что составляет смысл жизни живых, но не подобает «мертвому», Карл довольно долго шел по тропинке в глубь рощи, чувствуя под босыми ногами влажную прохладу не успевшей прогреться земли и шероховатую костяную плоть древесных корней. Наконец, тропа оборвалась на берегу широко разлившегося по обширной поляне ручья. Возможно, это был результат человеческих усилий, потому что Карл не видел причины, по которой этот слабенький ручеек должен был раздвинуть свои берега на добрых десять метров и именно здесь, посередине «чистилища».

На противоположном берегу, всего в нескольких метрах от обреза воды, стояли пятнадцать мужчин в роскошных одеяниях, которым предстояло стать повивальными бабками его светлости герцога Герра. Это были великие бояре принципата Флоры, ожидавшие на берегу ручья своего шестнадцатого брата.

«Аминь», – сказал про себя Карл, окинув их быстрым, но внимательным взглядом из-под полуопущенных век, и вошел в воду.

Во время своей короткой прогулки по Священной роще он не переставал думать о том, ради чего, собственно, и согласился принять регалии герцога Герра. Думал он об этом и теперь, медленно переходя через мелкий ручей, символизирующий границу между жизнью прежней и жизнью будущей. Карл не знал пока, как он победит нойонов. Ему еще только предстояло создать это невероятной сложности полотно, но у него уже захватывало дух от огромности замысла и от того, что ему предстояло совершить на пути к воплощению этого замысла в жизнь. Да, такой задачи Судьба перед ним еще не ставила. Оставалось лишь возблагодарить Хозяйку за честь и удовольствие, выпавшие на его долю, и озаботиться, не мешкая, подготовкой основы для будущего полотна.

Впрочем, время, люди и обстоятельства уже выполнили за него значительную часть работы, предоставив в распоряжение Карла наилучшие из возможных – здесь и сейчас – инструментов. Благодаря Людо, находившемуся теперь среди прочих восприемников, за плечами Карла лежала богатая, хорошо устроенная страна, и лучшая армия ойкумены ожидала его приказов. Возможно, что этого все еще было недостаточно для победы, однако мир не начинался и не заканчивался во Флоре, хотя она и образовывала географический центр композиции начинающейся войны. Очень может быть и даже скорее всего Карлу еще придется искать помощь на стороне. И, хотя в большинстве земель его голос теперь вряд ли будет услышан, в стране Убру он все еще может рассчитывать на дружбу и понимание. Ну а гароссцам судьба просто не оставит иного выбора. Им, хотят они того или нет, придется подчиниться воле своей повелительницы, что, между прочим, означало, как сразу же понял Карл, что Людвиг Вольх должен умереть так скоро, как только будет возможно.

Как часто случалось с ним и раньше, общие рассуждения и нечеткие образы, возникавшие в начинающем созидательный труд воображении, совершенно не мешали Карлу обдумывать – по ходу дела – и такие вот частные, практические вопросы, будь то будущая коронация Деборы или выбор «кистей», которыми Карл предполагал писать существующее пока лишь в замысле полотно. Однако сама логика этих «простых» дел странным образом воздействовала на его воображение, распаляя, освобождая и отправляя в свободный полет. Именно это и произошло сейчас с Карлом. И вот он уже видел перед собой вполне оформившуюся композицию созревающей, рождающейся прямо на глазах картины. Поскольку в фокусе композиции помещался он сам, то все остальное пространство – вместе с включенными в него фигурами и объектами – сразу же сформировалось в соответствии с отчетливо геометрической по своей природе иерархией отношений, которые, в свою очередь, определяли цвета и освещенность тяготеющих к центру композиции фигур.

«Итак, – сказал он себе, рассматривая полотно прямо сквозь фигуры стоявших перед ним на берегу великих бояр Флоры, – это новая дорога, не так ли?»

Его немного встревожило значение слова «новая», но он не захотел отвлекаться сейчас на пустяки, чувствуя, как воображение с бешеной скоростью творит новую реальность. А дорога… новая или старая, она в любом случае уводила Карла вперед, туда, где его ожидала война с нойонами, об истинной силе которых он пока не ведал, как и вообще не знал о них почти ничего. Там, впереди, куда направлялся Карл, клубился мрак неопределенности, стремительно надвигавшийся на него, на Флору, на всю ойкумену, но и позади него, там, откуда он пришел, тоже вставала теперь грозная черная тень, угрожавшая и Карлу, и его близким. Оттуда дышали им в спину неведомые, безымянные пока враги.

«Тьма, – согласился Карл со своим собственным видением опасности. – Тьма и все оттенки черного…»

5

– Кто вошел в воды Салема? – спросил герцог Корсага, сурово глядя на бредущего через ручей Карла. Впрочем, Карлу показалось, что в черных глазах Людо боролись сейчас между собой ирония старого циника и радостный детский смех так и не состарившегося шалопая Людо Табачника.

– Человек вошел в светлые воды «предела», – ответил хриплым, отдышливым басом грузный старик в бордовом, расшитом золотом и украшенном самоцветами кафтане.

Если Карлу не изменяла память, это был герцог Сангир. С их последней встречи прошло три десятка лет. Иеремия Сангир, бывший некогда одним из первых воевод цезаря Михаила, сильно постарел и, чтобы стоять прямо, вынужден был теперь тяжело опираться на трость из черного дерева, инкрустированную золотом и перламутром.

– Откуда он пришел? – спросил Александр Корсага.

– Кто знает? – ответил справа высокий рыжий мужчина с опасным взглядом светло-карих, почти желтых, глаз.

Этого человека Карл не знал, но интуиция и огонек особого мрачного интереса, вспыхнувший в глазах боярина, подсказали ему, что это муж Валерии – бан Конрад Трир.

– Хотим ли мы это знать? – вел между тем свою партию герцог Корсага.

– Нет, не хотим, – нестройным хором откликнулись бояре.

– Он вошел в воды Салема, – сказал невысокий, широкоплечий мужчина, в котором Карл с удивлением узнал когда-то худого нервного юношу Жерома Гвирна, первым пришедшего ему на помощь во время покушения на цезаря Михаила.

– Да, он сделал это, и Салем пропустил его, – сказал князь Лайташ в тот момент, когда Карл наконец пересек ручей и вышел на противоположный берег. Глаза князя были спокойны, но в их глубине, как в опасных водах омута, скрывалась давняя неприязнь, превратившаяся со временем в холодную ненависть.

Что поделать, без раздражения и тем более без сожаления, подумал Карл. Стефания и в самом деле была необыкновенной женщиной. Таких не забывают и через тридцать лет.

– Кто вышел на берег из светлых вод Салема? – снова спросил Людо.

– Наш брат, – уверенно ответил Конрад Трир.

– Приди же к нам, брат! – Людо шагнул навстречу Карлу и протянул ему сразу обе руки – Вот я, и вот мы все.

– Спасибо, братья, – с поклоном ответил Карл, принимая руки Людо в свои. – Спасибо, брат.

Вероятно, Людо понял второй, особый смысл, вложенный Карлом в ритуальные слова, и на его глаза неожиданно навернулись слезы.

– Как его зовут? – спросил Лайташ.

– Есть ли у него имя? – вторил ему Гвирн.

– Нет, братья, – покачал головой Карл, продолжая смотреть прямо в глаза Людо. – У меня нет имени. Воды Салема унесли мое прошлое в неведомую даль.

– Как же мы назовем брата своего? – спросил Людо, не отводя взгляда. – Как назовем мы его, чтобы стал он, как мы, рядом с нами, одним из нас?

– Герцог Герра, имя его, – объявил Конрад Трир и, радушно улыбнувшись, шагнул к Карлу.

6

Вершился ритуал, участники обряда произносили свои реплики и совершали предписанные традицией действия, и Карл, не менее лицедей, чем остальные пятнадцать мужчин, окружавших его теперь в Священной роще, тоже произносил положенные слова и, сохраняя на лице выражение, приличествующее таинству посвящения, был сейчас с ними и одним из них. Он принимал их объятия и поцелуи и заключал их в свои объятия, чтобы, прижавшись щекой к щеке, обозначить братский поцелуй. Он был включен в церемонию, стал ее частью, жил в заданном ею ритме, ни словом, ни жестом не нарушая ее торжественного хода. Но в то же самое время Карл оставался самим собой, таким, каким он был всегда – сторонним наблюдателем, даже тогда, когда, как и теперь, являлся непосредственным участником событий. Двигаясь и говоря, принимая и отдавая, он тем не менее смотрел на все происходящее как бы со стороны, отстраненно замечая и накрепко запоминая все, что мог увидеть и узнать, а видел Карл многое. И чувствовал тоже.

Тот, кто положил начало традиции, был неглупым человеком. И ритуал, чем бы он ни стал за долгие годы своего существования, имел не только сакральный, но и вполне практический смысл. Физический контакт, как известно, зачастую позволяет даже неизощренной душе многое узнать о том, кому ты позволил приблизиться к себе так близко, что ближе некуда. Скрытое становится явным, когда границы личного пространства двух людей взаимно разрушают друг друга, и, переходя из одних объятий в другие, Карл с необычайной легкостью узнавал сейчас то, на что в ином случае потребовалось бы немало времени и многие усилия. Ему открылось, например, что трое из его восприемников – оборотни, пятеро – предпочли бы объятиям смертельный удар мечом и не преминули бы перерезать ему глотку при первой открывшейся перед ними возможности, тогда как еще двое – совершенно равнодушны к тому, что здесь происходит, как безразличны они и к самому Карлу. Они, как, впрочем, и Карл Ругер, лишь выполняли свои обязанности. Не больше, но и не меньше.

Следовало, однако, признать, что положение дел оказалось гораздо лучше того, на что мог рассчитывать Карл, направляясь в Священную рощу. Восемь великих бояр все-таки были на его стороне. Или, возможно, на стороне Виктора Абака? Однако, вероятнее всего, это всего лишь личная партия его друга, герцога Корсаги, что, впрочем, совершенно неважно. Важно было только то, что все эти люди – по той или иной причине – готовы поддерживать внезапно возникшего из небытия, «родившегося» к жизни великого воеводу герцога Герра и что одним из этих людей оказался собственный зять Карла – бан Конрад Трир.

7

На противоположной стороне поляны, скрытый от глаз разросшимися кустами ежевики и толстыми стволами вековых сосен, стоял еще один шатер. Он был намного больше первого и сшит не из простого полотна, а из широких полос синего, алого и белого шелка, и теперь, через час после полудня, его наполняло приглушенное солнечное сияние, окрашенное в цвета ослабивших дневной свет шелков. Внутри шатра Карла ожидали несколько слуг в ливреях дома Кьярго и мастер Март. Слуги застыли в почтительных позах рядом с единственным креслом, стоявшим посередине шатра, а молодой аптекарь сидел в дальнем углу на крошечной скамеечке, казавшейся еще меньше из-за его собственных размеров, и держал в руках оружие Карла. Карл сдержанно кивнул ему и, остановив движением руки его попытку встать, прошел к креслу из резного черного дерева, недвусмысленно напоминавшему трон, и сел.

– Мою трубку, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – И кубок вина.

Следующие полчаса, пока слуги омывали его ноги и переодевали в парадное платье, Карл, воспользовавшись паузой в церемониале, курил трубку, набитую душистым мерванским табаком, пил прохладное – со льда – крепкое и отдающее горечью полыни войянское вино и, полуприкрыв веки, рассматривал внутренним взором уже, казалось, окончательно сложившийся у него в сердце рисунок, отражавший его собственное видение настоящего и будущего.

Похоже, воображение не подвело его и на этот раз. Рисунок был хорош, хотя и сложен. Композиция не оставляла места для двойного толкования, и основные сочетания цветов недвусмысленно выражали его собственные чувства и переживания. Однако что-то в этой картине, чего Карл никак не мог для себя определить, его не устраивало. Что-то в его собственном рисунке мешало ему, вызывая внутреннее несогласие, и, следовательно, работа души продолжалась.

Новая одежда была Карлу неприятна, но, поскольку она тоже являлась частью ритуала, точно так же, как и многое другое, с чем ему приходилось мириться в этот день, Карл принимал ее как неизбежное зло. Теперь, раз уж он согласился принять титул Стефании, выбирал уже не он. Вернее, свой выбор он уже сделал, а все остальное являлось лишь следствием этого выбора. Поправив пышные серебряные кружева на запястьях, Карл повернулся к терпеливо дожидавшемуся его все это время Марту и с низким поклоном принял из его рук Убивца и Синистру. Кинжал сдержанно приветствовал своего человека, а меч, привычный к превратностям их общей судьбы, вернулся на пояс Карла молча, как делал это всегда.

– Спасибо, мастер Март, – сказал Карл, чуть улыбнувшись.

– Всегда к вашим услугам, господин мой Карл, – с серьезным видом поклонился в ответ Март и, отведя рукой полог шатра, открыл перед Карлом выход на «тропу героев», как с истинно флорианской двусмысленностью именовался последний отрезок пути к герцогским регалиям.

Карл мысленно усмехнулся и, выйдя из шатра, пошел по узкой тропке, петлявшей среди высоких деревьев. Уже через минуту он оказался на тропе совершенно один. Ничто не указывало на присутствие в Священной роще других людей. Во всяком случае, именно так он должен был себя сейчас ощущать, но правда заключалась в том, что Карл прекрасно слышал множество людей, оставшихся позади него и ожидавших его впереди. Более того, сосредоточившись, он смог различить и немало чужих запахов, несвойственных дикой природе. Табак и ароматические масла, запах стали и аромат жарящегося в отдалении мяса, и тонкий запах духов Деборы, протянувшийся к нему сквозь рощу, как ее улыбка, и заставивший Карла вспомнить вкус ее губ.

8

Деревья внезапно расступились, и перед Карлом открылась северная опушка Священной рощи. Однако все, что он мог теперь увидеть, ограничивалось стеной из белого в черную полосу полотна, натянутого на высокие, не менее трех метров, деревянные шесты. Около импровизированных ворот, деревянной увитой цветами арки и обтянутых алым бархатом створок стояли стражники в красно-черных плащах гвардии принцепса. При появлении Карла они скрестили свои позолоченные протазаны, безмолвно указывая ему, что он должен остановиться. Повинуясь этому знаку, Карл остался стоять на тропе, метрах в четырех перед гвардейцами, так же молча, как и они, ожидая продолжения церемонии.

Впрочем, ожидание его не затянулось. По-видимому, кто-то заранее был поставлен наблюдать за происходящим на тропе, потому что не прошло и пяти минут, как где-то в отдалении послышался низкий голос флорианского длинного рога, и сразу же затем стражники убрали с пути Карла свое слишком изысканное, чтобы быть боевым, оружие, приглашая его войти. Карл положил левую руку на эфес меча и сделал шаг вперед, и тут же широко распахнулись украшенные золотыми гербами Флоры створки ворот, и перед ним наконец открылся вид на опушку, превращенную специально для этого случая в тронный и пиршественный залы под открытым небом.

Обширное, поросшее коротко скошенной изумрудно-зеленой травой пространство ограничивалось все той же стеной из полотна, украшенной, впрочем, изнутри цветными узорчатыми шелками, венками из можжевельника и остролиста и гирляндами, сплетенными из живых цветов. Прямо напротив ворот, через которые входил теперь Карл, у противоположной стены, на золоченом деревянном подиуме, покрытом драгоценным мерванским ковром, под пышным балдахином из пурпурного, шитого золотом бархата были установлены два трона из слоновой кости. К их подножию вела широкая тропа, выложенная белыми мраморными плитами, первая из которых легла под ноги Карла сразу же, как только он пересек линию ворот. На ней Карл и остановился, повинуясь знаку капитана гвардии, ожидавшего его появления в нескольких шагах впереди. Кроме них двоих, сейчас здесь никого больше не было, хотя присутствие множества людей за тонкими ткаными стенами этого залитого ликующим солнечным светом «зала» было очевидно.

Карл сдержанно, насколько позволяли этикет и его собственная честь, огляделся. По обеим сторонам дорожки, в паре метров от нее, с большими промежутками между ними поставлены были резные позолоченные кресла, а справа, метрах в сорока от «тронного зала», – роскошно убранные и украшенные живыми цветами пиршественные столы, устроенные в виде буквы «П» и накрытые многоцветными скатертями.

Снова пропел рог, и из раскрывшихся на противоположной стороне «зала» ворот появились две дюжины вооруженных протазанами и алебардами гвардейцев, которые быстрым шагом проследовали к тронному возвышению и замерли там в ожидании своего повелителя. А в ворота уже входили слуги в ливреях, предводительствуемые двумя пышно одетыми гранд-мастерами двора и осанистым высоким мужчиной в золотой ливрее, являвшимся, если верить золотому гарджету на его груди, главным мажордомом принцепса. Последними появились и встали по обеим сторонам прохода два глашатая, каждый в сопровождении трубача с массивной серебряной трубой в руках.

Мажордом осмотрел поляну, по-видимому, в последний раз проверяя, все ли в порядке, и, подняв руку с белым платком, резко взмахнул ею, подавая сигнал к началу. Секунда, и над опушкой и рощей взметнулись пронзительные звуки церемониальных труб.

– Его светлость, герцог Александр Корсага, – объявил правый глашатай в то мгновение, когда оборвалось торжественное пение труб.

– Ее светлое высочество, принцесса Алина Чара, – выкрикнул второй.

Вновь запели трубы, причем не только видимые Карлу, но и другие, скрытые за полотняными стенами, и в воротах показались одетый во все черное Людо и его жена, немолодая, но все еще красивая женщина в платье из золотой парчи, нестерпимо сверкавшем в ярких лучах солнца множеством украшавших его мелких бриллиантов и рубинов.

– Ее светлое высочество, принцесса Дебора Вольх, лада Гароссы и великая госпожа Таины и Квета!

Карл не удивился, увидев горделивую, «холодную» Дебору, появившуюся в «зале» в сопровождении оставшегося не поименованным флорианского военачальника, но вдруг ощутил, как сердце в его груди пропустило такт, и в то же мгновение завершилась наконец трудная работа его художественного чувства, и он понял, где совершил ошибку и почему картина настоящего и будущего, созданная его воображением, неверна. В сущности, намек содержался уже в слове «новый», мелькнувшем у него, как будто случайно, тогда, когда он думал о дорогах своей жизни, и нельзя сказать, чтобы Карл этого не ощутил. Просто тогда он был слишком занят своими умственными построениями, своей графической риторикой, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как несоответствие формы и содержания. Однако интуиция обнаружила противоречие, и вот построенная уже композиция развалилась, как карточный домик. О нет, рисунок был неплох, он был почти идеален, но только почти.

В мгновенном озарении, совпавшем – и, верно, не случайно – с появлением Деборы, перед Карлом возник совершенно иной образ. Он увидел теперь, что был прав, полагая, что не бывает новых дорог. Каждая новая дорога есть всего лишь продолжение всех тех дорог, по которым ты уже прошел. На самом деле это и не разные дороги вовсе, а один и тот же путь из прошлого в будущее, которым Карл шел всю свою жизнь. Все оказалось настолько просто, что впору было удивиться собственной наивности, но вот это стало бы уже совершенно лишним. Надо просто принять, что композиция, которую создало его воображение, была красива, но небезупречна.

Разве на самом деле вставала за его спиной Тьма? Разве бежал он сейчас, увлекая за собой близких ему людей, от готовой настигнуть их опасности? Кто бы ни были его враги, это скорее им следовало опасаться внимательного взгляда Карла, чем ему – их ищущих глаз. И разве его путь был устремлен именно навстречу нойонам, чем бы ни являлась их угроза для Флоры и всей ойкумены? Вероятно, нет. Большая война или маленькая, в любом случае это всего лишь война, эпизод на дороге длиною в жизнь. Конечно, Карл был готов – раз уж возникла такая необходимость – свернуть со своего пути, чтобы отразить эту угрозу, но полагать войну с нойонами целью своей жизни он не мог и не желал. Однако, если это так, тогда все в его жизни обстояло и проще, и сложнее.

Когда-то, еще совсем недавно, Карл полагал, что его судьба – дорога. Возможно, думая так, он был близок к истине, но теперь он увидел и кое-что еще. Складывалось впечатление, что всю его жизнь кто-то – или что-то – вел Карла по бесконечным дорогам ойкумены к какой-то неведомой ему самому цели. Естественно, Карл не знал пока, что это за цель, но ее присутствие, как и существование некой разумной силы, направлявшей его куда-то и зачем-то, теперь стало для него очевидным.

– Его светлость, князь Лайташ…

«Миссия, – подумал Карл, одновременно продолжая следить глазами за торжественно, под пение труб, появлявшимися в тронном „зале” аристократами Флоры. – Предназначение?»

Возможно.

Однако, если непредвзято взглянуть на пройденный путь, получалось, что Карл все время, вольно или невольно, разрушал рисунок, созданный чужой рукой. То, что раньше он этого не осознавал, ровным счетом ничего не значило – он это делал.

– Их светлости, бан и банесса Трир…

«Я шел в…»

В сущности, было совершенно неважно, куда он тогда шел, куда намеревался идти. Куда бы Карл ни направлялся в тот день, он пришел в Сдом, и это случилось именно тогда, когда в городе должен был начаться этот их странный Фестиваль.

Великолепно!

Цепь внешне не связанных между собой событий… случайности и совпадения, которые Карл уже решил было отнести на счет одних лишь бросков Костей Судьбы… Но – случайные или нет – события эти привели его сначала в Семь Островов, затем заставили вступить в схватку с могущественными магами и наконец вышвырнули из города в далекую полузабытую им Флору. Зачем? Затем, чтобы вступить в бой с нойонами или чтобы добраться до Саграмонских Ворот? Или все-таки существовала другая цель, на пути к которой и нойоны, и ярхи, и ущелье в Мраморных горах – всего лишь пейзажи, увиденные им в пути?

И сейчас, стоя на северной опушке Священной рощи, Карл ясно видел внутри сложного рисунка, сложившегося благодаря множеству причин и обстоятельств, четкие, уверенные штрихи, начертанные чьей-то сильной и умелой рукой. Здесь не было смысла задаваться вопросом, к добру это или ко злу. Добро и Зло, Свет и Тьма – одинаково талантливые живописцы. Главным оказалось другое: это чужая рука, что и определяло все остальное. Естественно, Карлу было бы интересно узнать, кто взялся прокладывать для него пути и ради чего. Был ли это один из богов, очнувшийся от вечности и возжелавший снова поучаствовать в делах смертных, или это все-таки Хозяйка Судьба, или еще кто-нибудь столь же могущественный и труднопостижимый, но, кто бы это ни был, Карл не собирался становиться марионеткой в его руках.

«Кто ты, Карл? – спрашивали его. – Куда ты идешь и зачем?»

«Не знаю, – мог ответить он сейчас. – И, возможно, это хорошо, что не знаю. Потому что, пока не доказано обратное, я могу считать себя человеком. А что такое человек, как не существо, наделенное свободой выбора, но не ведающее своего предназначения?»

«Неплохо сказано, – мысленно улыбнулся Карл. – Совсем неплохо! Мышонку это должно понравиться, он оценит».

9

Ну вот и все! Карл, коленопреклоненно произносивший присягу цезарю и принципату Флоры, поднялся на ноги, ощущая непривычную еще тяжесть герцогской диадемы на голове и массивной боярской цепи на шее. Он отступил на три шага в сторону, чтобы не оказаться спиной к Виктору Абаку и его супруге Регине, и повернулся лицом к собравшимся.

Церемония завершилась. Замкнулся круг. Теперь, как и тридцать лет назад, Карл снова стал одним из флорианцев. Впрочем, нет. На этот раз неожиданно для самого себя он поднялся вровень с первыми аристократами Флоры, войдя в их тесный, наглухо закрытый для чужаков круг. Однако и теперь рядом с Карлом была женщина, при мысли о которой начинало сжиматься его бестрепетное сердце. Случайность? Совпадение? Судьба? Но исследовать этот вопрос – тем более сейчас – он не желал. Сейчас, стоя «в славе» по правую руку от трона цезаря, Карл окончательно и бесповоротно понял и принял то чувство, которое вошло в его сердце еще в далеком Сдоме и с тех пор не только не ослабевало никогда – пусть даже на мгновение, – но, напротив, продолжало набирать силу, как безумный лесной пожар.

«Любовь, – едва ли не впервые он подумал об этом даре богов с благоговением, и сам испугался естественности непривычной для него интонации. – Любовь!»

Он посмотрел на Дебору. Достаточно ли сказать, что она была прекрасна? Слова были бессильны передать ее красоту, но дело, как понимал теперь Карл, состояло не только в том, какие у нее были лицо, глаза или грудь. Суть этой женщины много важнее, чем то, что открыто неискушенному взору чужих глаз. Такие души, как та, что наполняла жизнью божественное тело Деборы, большая редкость в этом огромном, полном чудес и диковин мире, однако и это не было главным. Главное, как и всегда это происходит под солнцем и луной, заключалось в том, что две души, его и ее, были настолько близки, что иногда, в лучшие мгновения их жизни, как, например, сейчас, они могли говорить между собой без слов.

«Что, если я объявлю о нашей свадьбе прямо сейчас?» – мысленно спросил Карл, глядя прямо в ее глаза.

«Красивое место, удачное время», – ожидаемо ответили ее глаза.

«Значит, нет», – закончил ее мысль Карл.

«Не сейчас, не здесь», – попыталась объяснить Дебора.

«Тогда, где и когда?» – спросил он, уже предугадывая ответ.

«В Новом Городе, в день коронации», – обреченно ответила она.

«Ты сказала», – согласился он.

«Ничего страшного, Карл».

Казалось, он слышит сейчас ее голос и интонации печали и мольбы в нем.

«Какое-то время наши дети будут бастардами, но, в конце концов, это не продлится долго – ведь так?»

В глазах Деборы клубился туман печали. Решение, которое она, по-видимому, приняла еще утром, далось ей непросто и причиняло жестокую боль. Однако иначе она не могла, и Карл не только понимал ее, но и уважал ее решение. Она сказала, и он принял сказанное как должное. На самом деле к чему-то в этом роде он был уже готов.

«Ты ошибаешься, Дебора, – улыбнулся он. (Впрочем, эта улыбка предназначалась только ей, и видеть ее могла только Дебора.) – Но это не страшно. Ты просто еще плохо меня знаешь».

«Плохо знаю?» — Дебора была удивлена. Она, по-видимому, ожидала совсем другого ответа.

«Да, – подтвердил Карл, любуясь ею и не отпуская улыбки. – Мои дети, милая, наши дети, – поправился он, – никогда не будут бастардами».

Что ж, слово было произнесено, и Карл знал, что выполнит обещанное. Обязательства подобного рода не предполагают неопределенности.

«Ты просто еще плохо меня знаешь, – улыбнулся мысленно Карл, предвкушая удовольствие претворить обещанное в жизнь. – Но сначала, милая, я все-таки должен сходить к Саграмонским Воротам. Туда и обратно, и так быстро, как только смогу!»

Глава девятая

Рефлет

1

Гуртовая тропа – старинное название. На самом деле, и не тропа вовсе, а широкий, хорошо утоптанный тракт. Вот разве что, как и прежде, перегоняют по нему с юга на север стада предназначенных к съедению во Флоре быков. Этим старое название и оправдывается. А так, всего лишь еще одна дорога, одна из многих, по которым он шел в своей жизни, которыми вела его судьба. Впрочем, если оставить в стороне философские обобщения, дорога есть предмет сугубо материальный, можно даже сказать, утилитарный. В самом деле, людям свойственно перемещаться. Такова их природа. Однако у того, кто желает, должен, или, возможно, принужден покинуть то место, где он находится теперь, чтобы достичь какого-либо иного места, выбор невелик. Или вода, или земля. Летать человеку не дано.

Не важная эта мысль заставила Карла поднять взгляд к небу, но голубовато-дымчатые пространства над головой были совершенно пусты. Там не было ни облаков, ни птиц, лишь безжалостное солнце осени неторопливо взбиралось к точке перелома. До зенита «светильнику богов» оставалось совсем чуть-чуть: шаг и еще, быть может, полшага. Никак не больше.

«Скоро можно будет сделать привал», – решил Карл и снова посмотрел перед собой.

На этом отрезке пути дорога была близка к тому, чтобы считаться прямой, и хорошо просматривалась едва ли не на лигу вперед. Однако чем дальше, тем больше дрожащий от зноя воздух искажал очертания предметов. Осень. На севере, вероятно, уже идут дожди, но, даже если и нет, все равно воздух там прохладен и прозрачен, ночи холодны, предвещая приближающиеся зимние стужи, а дни расцвечены удивительными красками осени, любоваться которыми Карл не уставал никогда. А вот во Флоре все не так.

– Все дело в том, – сказал Гавриель, – Что скалярные[6] определения не годятся для описания пути. Дорога – это всегда и прежде всего Где, Когда, Куда и Зачем, не так ли, Карл?

Естественно, маршал не поучал, он всего лишь размышлял вслух.

– Так, – согласился Карл, чуть скосив глаза на спутника.

Он увидел красивую руку с длинными пальцами и ухоженными ногтями, небрежно сжимавшую повод из бордовой тесненной кожи, и еще черную с рыжинкой гриву Кастора – каркарового иноходца маршала, и страстно захотел посмотреть на Гавриеля, увидеть его целиком, горделиво сидящего в высоком загорском седле, но головы не повернул.

– Это Флора, – сказал он вслух. – Осень.

– Флора, – согласился Гавриель. – Гуртовая тропа, если мне не изменяет память. Не лучшее время для путешествия на юг.

– Но и не худшее, – возразил Карл. – В конце концов, всего-то чуть более ста лиг. Вполне можно обернуться за три декады.

– Какой сегодня день? – Низкий баритон Гавриеля прозвучал чуть растерянно. Маршал был не из тех людей, кто мог равнодушно пройти мимо такого неприятного факта, как дезориентация во времени и пространстве, но и не таков, чтобы впадать из-за этого в истерику.

– Четвертое октября, – спокойно сообщил Карл. – Я отправился в путь накануне, а к вечеру предполагаю быть в Таборге.

– Значит, за вчерашний день вы прошли не менее двадцати лиг.

– Да, вероятно, что-то вроде этого.

– Неплохо, – констатировал Гавриель. – Но это вряд ли можно назвать неспешным путешествием.

– В принципе, вы правы, Гавриель, – ответил Карл на невысказанный прямо вопрос. – Но и гонкой такой темп я бы не назвал. Просто у меня хороший конь. Он способен и на большее, но я не вижу причин изнурять его понапрасну.

Карл действительно не хотел терзать коня без нужды, но и не медлил, хорошо понимая, что времени у него в запасе не так уж много. Дела задержали его во Флоре на все лето, и, если дать им волю, могли удерживать еще бесконечно долго. Однако на то и дана человеку свобода воли, чтобы самому решать, когда и что делать. И вчера он смог, наконец, выйти в дорогу. На рассвете Карл миновал Закатные ворота и направился вроде бы на запад, скорее всего, в Кошут, но за два часа до полудня, как и предполагалось, оказался уже на Гуртовой тропе, и теперь его путь лежал прямо на юг.

Утро третьего октября вообще выдалось на редкость удачным. Во всяком случае, лучшего времени, чтобы предпринять «короткую прогулку» к Длинному хребту, и ожидать не приходилось. Первая волна хамды – сухого, дышащего зноем, ветра – уже прошла, а вторая – «Поцелуй Хозяйки Пределов» – по мнению стариков, могла прийти не раньше конца месяца. Конечно, в самой Флоре и вокруг Флорианского моря хамда почти никогда не могла сравниться с шарафом, своим грозным отцом, поднимавшим и гнавшим через просторы Западной пустыни стены раскаленного песка. Однако дорога из Флоры к Саграмонским Воротам пролегала по самому краю пустыни, пересекая, между делом, Мертвую Землю – длинный язык бесплотных песчаных дюн, далеко вдающийся в благодатные земли Верхней Флоры и имеющий до пятнадцати лиг ширины, как раз там, где Гуртовая тропа прорывалась сквозь пески к близким уже предгорьям Длинного хребта. На самом деле, из Флоры к долине Пенной вели две дороги. Но Соляной шлях был, как минимум, в два раза длиннее, и Карл, умевший – когда нужно – считать время, выбрал короткий путь. Если уж приходилось искать лазейку между двумя ударами хамды, то, верно, не для того, чтобы платить драгоценным временем за такую малость, как удобство пути.

– Следует ли предположить, Карл, что вы направляетесь к Саграмонским Воротам? – вежливо поинтересовался маршал.

– Вы совершенно правы, Гавриель, – кивнул Карл, рассматривая одинокого путника, идущего по обочине им навстречу. – Именно туда я теперь и направляюсь.

Оживленная в утренние часы дорога почти совсем опустела, что было скорее нормально, чем наоборот. Лишь редкие путники – пешие или верховые – встречались в последние несколько часов, ну а обогнать Карла мог только тот, кто очень спешил, однако таких сегодня еще не было.

– А тот человек, который следует за нами, он случайный попутчик, или его связывает с вами нечто большее? – Гавриель обрел обычное свое спокойствие и говорил, не торопясь, плавными длинными фразами.

Неназойливое внимание всадника, едущего в четверти лиги позади, Карл ощутил еще нынешним утром, оставляя крошечную деревеньку, спрятавшуюся среди разросшихся плодовых деревьев, на берегу почти совсем обмелевшей реки. С тех пор, всадник не приближался, но и не отставал, и Карлу ни в коем случае не докучал.

– Не думаю, чтобы он оказался здесь случайно, – ответил Карл после недолгого раздумья. – Впрочем, мне он не мешает, так что пусть себе тащится. Это его дело, а не мое.

– Пока, – мягко уточнил маршал Гавриель.

– Возможно, – согласился Карл.

– Итак, вы собрались на запад, – по-видимому, маршал счел предыдущую тему исчерпанной и решил вернуться к тому, о чем они говорили ранее. – Куда именно, если, разумеется, это не является секретом?

– Какие секреты?! – усмехнулся Карл, не видя повода таиться и скрытничать в разговоре со старым другом. – Я еду к Воротам, и только. Съезжу и вернусь во Флору.

– Следовательно, ваша цель сами Ворота Саграмон?

– Да, – коротко подтвердил Карл.

– Любопытно, – Гавриель казался задумчивым, но чем вызвано такое необычное для маршала настроение, Карл мог только гадать. – Любопытно. Вы один, без свиты… Кто вы теперь, Карл?

– Герцог Герра, верховный воевода принципата Флоры.

– Принципат Флоры, – медленно повторил Гавриель, как бы смакуя это словосочетание. – Сколько лет вы носите мой меч, Карл?

– Почти сорок.

– Сорок лет, – сейчас казалось, что маршал думает вслух. – Сменилось поколение… Любопытно.

– Какова она, нынешняя Флора? – спросил он после довольно долгой паузы. – Это серьезное государство?

– Весьма, – Карл снова скосил глаза влево, но головы так и не повернул. – Принципат вернулся к границам Павла Строителя.

– Вот как?! – по-видимому, маршал хотел изобразить волнение, но, на самом деле, в его голосе не чувствовалось энтузиазма. – Очень интересно. Табачник жив?

– Вы, как всегда, видите суть вещей, мой маршал, – улыбнулся Карл, рассматривая фруктовые сады, появившиеся справа от дороги. – Людо жив, и это его рук дело.

– Простите, что перебиваю вас, герцог, но, сколько ему теперь лет? Должно быть, никак не меньше семидесяти?

– Семьдесят шесть, Гавриель, – ответил с усмешкой Карл. Он вполне оценил ответный выпад друга, назвавшего его герцогом. – Не обижайтесь, больше не буду называть вас ни маршалом, ни герцогом. А что касается Людо Табачника, то его возраст не имеет значения. Он «меченый», хотя и не может обращаться.

– Я должен был догадаться еще под Констанцем.

«Я бы определил это, как равнодушие, – решил Карл. – Все это ему уже не интересно».

– Вы правы, Гавриель, но тогда я тоже не придал этому особого значения, а ведь с такими ранами долго не живут. Я думаю, даже для таких, как мы с вами, это могло бы стать фатальным событием.

– Возможно, но не обязательно, – возразил маршал. – Впрочем, на каждого можно найти управу. Мой желудок, например, не переварил яда негоды.

«Зато вы, дважды, на моих глазах, справились с сандараном[7]».

– Я знаю, – кивнул Карл.

– А что вы сейчас не произнесли вслух, Карл? – Гавриель всегда был удивительно чуток к интонациям.

– У вас, Гавриель, великолепное чутье на правду, – грустно улыбнулся Карл и, наконец, повернул голову, чтобы посмотреть на друга.

Маршал совершенно не изменился. Он был точно таким, каким сохранила его образ безупречная память Карла. Вот только одет был совсем не так, как одевался в те времена, когда их дороги сошлись вместе. Так Гавриель, должно быть, одевался лет за двадцать до их первой встречи, но, надо отдать должное, малиновый, чуть тронутый золотым шитьем, камзол и пышные серебристо-снежные суринамские кружева были ему, что называется, к лицу. Но красивым людям все к лицу, проблемы с выбором подходящего наряда возникают только у тех, кто не был отмечен улыбкой богов.

– Значит, вас, Карл, тоже травили негодой? – маршал обернулся, и их взгляды встретились. Миндалевидные карие глаза смотрели на Карла иронично, но не обидно, точно так же, как и в тот, самый первый раз, когда Гавриель пришел к нему в мастерскую и нашел Карла наедине с портретом Галины Нерис.

– Я выжил, – ровным голосом сообщил Карл. – Хотя произошло это не без помощи Табачника.

– Любопытно, – губы Гавриеля тронула улыбка понимания, но смуглое красивое лицо осталось спокойным.

– А теперь, что-то недоговариваете вы, Гавриель.

– Вероятно, людей, выживших после отравления негодой, можно пересчитать по пальцам, – медленно сказал маршал. – Во всяком случае, вы всего лишь второй, о ком я знаю достоверно.

– Кто же был первым? – очень трудно было отвести взгляд, но Карл все-таки повернул голову и уставился на пыльную песчаную дорогу прямо перед собой.

– Уль Кершгерид.

– Князь Раконы?

– Да, и мы как раз проезжаем по его землям.

– Я помню историю, – кивнул Карл. – Кершгерид слыл чернокнижником, не так ли?

«А еще он родился в год восхода Голубой Странницы. Во всяком случае, его имя называли и Алексей Сарн, и Пауль Рыбарь».

– Пустое, – возразил Гавриель. – Естественное преувеличение недалеких людей, гнусные наветы врагов и обычное для обывателей – хоть в ту эпоху, хоть в эту – неумение отличать черное от темного.

– А вы, Гавриель, стало быть, знаете правду? Откуда?

– Я читал записки Уля. Его личные записки, – маршал сделал короткую паузу, как бы обдумывая то, во что собирался посвятить сейчас Карла. – Я думаю, он был откровенен, так как не предполагал, что его личные записи станут достоянием истории.

– Судя по тому, что я слышу об этом впервые, достоянием истории они так и не стали.

– Ну, что ж, – усмехнулся Гавриель. – Возможно, я несколько преувеличил, но, с другой стороны, я-то их все-таки читал.

– Где? – это был отнюдь не праздный вопрос. Где могли находиться записи человека, жившего четыре с лишним сотни лет назад? При том так, чтобы никто о них не знал и даже не слышал во все эти годы. Но, тем не менее, и не так, чтобы их вовсе нельзя было найти и прочесть?

– Я читал их в его замке.

Что может быть естественнее такого ответа! Но тогда возникал другой вопрос. Где мог скрываться замок Уля Кершгерида, чтобы и об этом никто ничего не знал?

– А разве его замок сохранился? – спросил Карл, никогда прежде не слышавший ничего определенного не только о месте, где жил Темный Уль, но даже просто о каких-либо вещах, принадлежавших этому грозному воителю и магу. – Где вообще жил Мертвый Волшебник?

– Ну, если Ракона находилась здесь, то где же и стоять замку Кершгерида, если не здесь, на землях его княжества? – чувствовалось, что Гавриель готов засмеяться, и Карл на секунду даже поддался надежде, что так и случится. Но маршал не засмеялся. – Мертвый Волшебник… Стало быть, вы, Карл, тоже слышали это прозвище? Знаете, что оно означает?

– Нет, – покачал головой Карл. Ему было известно лишь это прозвище, вычитанное когда-то давно в одной из старых флорианских хроник. – А вы, Гавриель? Вы знаете?

– И я не знаю, – равнодушным тоном ответил Гавриель. – Но мы, кажется, говорили о замке Кершгерида. Он сохранился. Во всяком случае, шестьдесят лет назад его руины были все еще хорошо заметны на скале над Второй ступенью. Будете проходить Три Ступени, Карл, посмотрите налево по ходу движения. Только делайте это ночью, – предупредил Гавриель. – При луне. Иначе ничего не увидите.

Вторая ступень. Карл это место помнил хорошо. Долгий подъем к седлу перевала начинался чуть выше долины Пенистой и условно делился на три неравных отрезка, которые из-за резкого перепада высот издавна звались в этих краях «тремя ступенями». Вторая ступень – узкое ущелье с высокими обрывистыми стенами – предстала перед его мысленным взором во всем множестве мельчайших деталей, сбереженных безукоризненной памятью художника, но посмотрел ли он, проходя Второй ступенью, хотя бы раз вверх, Карл припомнить не смог.

– Как вы туда забрались? – спросил он, рассматривая внутренним взором левую, вертикально уходящую к далекому небу («Выходит, я все-таки смотрел вверх?») стену ущелья.

– Увидите, Карл, – рассеянно ответил Гавриель. – Ночью. При луне.

– Хорошо, – не стал настаивать Карл. – Так что же написал в своих записках князь Раконы?

– Много интересного, – возможно, маршал Меч не был уверен в том, о чем говорит, но все-таки говорил, и теперь его речь была похожа на движение несчастного путника, пересекающего замерзшую реку по тонкому льду. – Много любопытного, но главное, Кершгерид не был чернокнижником, Карл. Да и великим магом, по большому счету, я бы его не назвал. Все его темное могущество выражалось в том, что он умел смотреть сквозь тьму. Только и всего, Карл. Немало, конечно, но, согласитесь, и немного.

– Уль смотрел сквозь тьму, – Карл почувствовал, что обязан произнести это вслух. Знание было слишком большим, чтобы сразу найти ему место в своей душе.

– Вас это ужасает, Карл? – без тени удивления в голосе, спросил Гавриель. – Напрасно. Не спорю, это темное искусство, но не черное. Вы же художник, мой друг, вы должны чувствовать разницу.

– Рукопись все еще там? – странно, но то, что он открыл даме Виктории, рассказать сейчас Гавриелю Карл не смог. И Деборе он об этом не рассказал. Во всяком случае, пока.

– Я думаю, что да, – Гавриель снова стал задумчив. Неуверенность из его голоса исчезла, но зато он, по-видимому, снова вернулся к каким-то своим мыслям, занимавшим его во все время разговора, и делиться которыми с Карлом не спешил. – Во всяком случае, я оставил рукопись там, где она пролежала предыдущие четыре столетия. Такие вещи… Впрочем, неважно. Давайте вернемся к вам, Карл. Вы сказали, что теперь вы герцог. Цезарь получил право жаловать подданных высшими титулами принципата?

– Нет, Гавриель, – покачал головой Карл. – Великие бояре никогда на это не пойдут. Я получил титул по наследству.

– Вы были женаты на ком-то из этой семьи, – даже теперь голос маршала не дрогнул, и все-таки чувство, глубоко запрятанное за стеной равнодушия, скрыть вовсе не смог. Это была старая история, которая никогда не омрачала их дружбы, но которую, тем не менее, всегда принимали в расчет оба, и Гавриель, и Карл.

– Да, ее звали Стефания, – коротко объяснил Карл. – Она умерла тридцать лет назад.

– Вот, как! Ну что ж, примите мои соболезнования Карл.

– Они приняты, Гавриель, – мягко ответил Карл.

– С кем собирается воевать Флора?

– С нойонами.

– Что ж, цезарь прав. Победить империю нойонов способны только вы. Но нойоны… Я полагаю, что не ошибусь, если предположу, что пала Южная стена?

Южная стена?

Несомненно, маршал был необычайно проницателен, и мысль его по-прежнему была стремительна и точна, как стрела, выпущенная умелой и сильной рукой. Все, что не было сказано вслух, он домыслил сам. Впрочем, для того чтобы мыслить таким образом, надо многое знать и помнить все это многое. Сам Карл вспомнил о пророчествах женевского безумца лишь четыре месяца назад, когда ему практически случайно – «А случайно ли?» – попалась в руки копия старинного пергамента. Копия, которую Карл собственноручно сделал, находясь на службе у мемельского герцога Каффы. Но вот, и пророчества нашлись, и странные совпадения не заставили себя ждать, и маршал Меч интерпретировал намек на войну с нойонами одним единственным образом.

– Да, – ответил он вслух. – Южная стена пала.

– А стальные братья?

– Вот, – Карл тронул рукой сначала украшенную алмазами рукоять Убивца, а затем положил ее на кинжал – Синистру. И раз уж разговор затронул эту тему, решил, что имеет право спросить о том, о чем никогда не спрашивал, пока не стало слишком поздно.

– Могу ли я спросить вас, Гавриель, о происхождении вашего меча?

– Меч, – повторил Гавриель. – Меч… Видите ли, Карл, я не вполне уверен, что имею право рассказывать вам об этом. Но, с другой стороны, вы получили меч в дар, и Убивец вас принял, и, значит, условия соблюдены… И вы встретились с парным ему кинжалом, который… – Гавриель был очевидным образом растерян, что было для него нехарактерно. – Карл, вы читали книгу Августа Шорника?

– «Славные мечи»? Да.

– Вы слышали о ней прежде? Искали ее?

– Нет, – снова покачал головой Карл, вспомнив всю долгую историю своих встреч с этой книгой. – Пожалуй, это она искала меня.

– Тогда, возможно… – казалось, что Гавриель все еще не был уверен. – Я нашел его в Новом Городе… в трех лигах от столицы Вольхов есть такое место. Оно называется «Облачный клык». Если нет тумана и облако не сидит на скале, то ночью, при луне…

«Ночью, при луне, – мысленно повторил Карл. – Два разных места. Две скалы. Любопытно».

– На вершине Облачного клыка есть развалины замка. Их трудно увидеть, но… Гароссцы называют его Герстово Пепелище. Герст… Как бы вы, Карл, произнесли это имя на загорский лад?

– Хельшт, – не задумываясь, ответил Карл. – Хельшт?

«Бывают ли такие совпадения? – спросил он себя, и мысленно пожал плечами. – У меня бывают».

Хельшт тоже, по слухам, родился под Голубой Странницей. Тоже жил в замке на неприступной скале, и руины его крепости были видны только в лунную ночь. Знать бы еще, кто и когда разрушил эти замки.

– Хельшт?

– Да, я думаю, это была его крепость. Там есть что-то вроде маленького храма. Он тоже разрушен, разумеется, как и все вокруг, но… Несомненно, когда-то это был храм, Карл, вот только, каким богам молился Хельшт, я не знаю. Но зато именно там я нашел Убивца. Случилось это лет за пятьдесят до нашей встречи. Евгений тогда был всего лишь одним из лейтенантов гвардии Рамонов, а я… Я тоже был молод и полон честолюбия. Что это за птица, как вы думаете?

Карл поднял голову и посмотрел в выцветшее от жары небо. Крупная птица неторопливо скользила на широко расправленных крыльях достаточно высоко, чтобы видеть «полмира», но недостаточно, чтобы казаться черной неподвижной точкой.

– Я думаю, это орлан.

– Прощайте, Карл, – неожиданно сказал Гавриель. – Было славно повидать вас вновь, но я чувствую, что время мое истекло.

Карл мучительно хотел повернуть голову и еще раз – возможно, в последний – увидеть маршала Гавриеля, однако интуиция подсказывала, что делать этого не следует, и он продолжал смотреть в небо.

– Эта Стефания… – голос Гавриеля стал глухим и невнятным, как будто между ними возникла и продолжала расти невидимая преграда. – Ваша жена… Она, должно быть…

Молчание затянулось, и Карл наконец повернул голову.

Дорога была пуста.

2

Слева от тракта, за редкой рощицей каких-то невысоких хвойных деревьев, виднелись приземистые строения дворянской усадьбы или, быть может, большого хутора. Туда уводила хорошо утоптанная тропа, петлявшая между придорожным кустарником, по сжатому кукурузному полю и исчезавшая среди деревьев, окружавших постройки. Оценив на глаз расстояние, отделявшее его от человеческого жилья, Карл решил не тратить время на поиски иллюзорного комфорта. Он расседлал коня, стреножил и пустил щипать пожухлую траву чуть в стороне от тракта. А сам уселся в тени старого ореха прямо на землю, съел гречишную лепешку с куском козьего сыра из своих небогатых дорожных запасов, бросил в рот горсть золотистого войянского изюма, запил красным – с запахом дёгтя – вином с северного берега Флорианского моря и раскурил трубку.

Разговор с Гавриелем оставил неприятный осадок. Любой, кто не знал маршала так, как знал его Карл, мог счесть их беседу вполне обычной, и даже более того, весьма содержательной. В самом деле, Гавриель рассказал Карлу немало интересного, но все, что сказал маршал, несло отпечаток недосказанности, фрагментарности и незаконченности. Как ни посмотри, но и вполне связным этот разговор тоже не выглядел. Во всяком случае, таково было ощущение самого Карла.

За все время, что он сидел под деревом, по тракту прошло лишь несколько местных крестьян, вряд ли направлявшихся дальше, чем в соседнюю деревню, да проехал в ту же сторону, куда двигался и сам Карл, крытый дерюгой фургон. Но преследователь так и не появился.

«Нет, – мысленно покачал головой Карл. – Преследователь – слишком сильное слово».

Он выбил трубку, присыпал пепел сухой землей, сделал еще один – последний – глоток из бурдюка с вином и хотел уже продолжить путь, когда на тракте появилась одинокая всадница. При виде стройной черноволосой наездницы в голубых и синих шелках и ее серой в яблоках кобылы у Карла болезненно сжалось сердце. Но терпеть боль давным-давно стало для него настолько привычным, что ни один мускул не дрогнул на обращенном к дороге лице, однако отвести глаз от женщины он уже не смог. Так и сидел под деревом, глядя на дорогу и приближающуюся неспешной рысью всадницу.

Наконец она достигла того места, где ожидал ее Карл, съехала с тракта и направилась прямиком к нему. Он встал и, шагнув навстречу, протянул ей руку, чтобы помочь спуститься из седла.

– Здравствуй, Карл, – сказала Стефания, принимая его руку, и соскользнула с высокой кобылы на землю. Проделала она это настолько легко и грациозно, что, казалось, будто и не человек она вовсе, а пришедшая из старинных сказаний лесная фея. И так же, как феи осенних лесов, Стефания блистала незнакомой Карлу, изысканной, но несколько холодной красотой.

– Здравствуй, Стефания, – поклонился Карл, приглашая ее жестом в тень.

– Этот человек идет за тобой, или мне показалось? – спросила Стефания, не уточняя, кого именно имеет в виду, но Карл ее понял.

– Да, он идет за мной.

– Странно, – голос Стефании звучал холодно и едва ли не отчужденно. – Он не похож на шпиона, и на наемного убийцу он не похож тоже.

– Ты имеешь в виду, что он великоват для того, чтобы быть «тенью»?

– И это тоже, – подобрав пышные юбки, она опустилась на землю и посмотрела на Карла. – У него нет страха в глазах, Карл. Это важнее.

– Ты права, – кивнул Карл, садясь напротив. – Его зовут Март. Он аптекарь из Семи Островов, – мозаика сложилась, и оставалось только качать головой, представляя причины, побудившие Марта выступить в путь вместе с ним.

– Он мой друг, – сказал Карл вслух. – И таким необычным образом проявляет свою обо мне заботу.

– Почему же он следует за тобой в отдалении?

– Потому что я вышел в дорогу один.

– У тебя больше нет друзей, Карл? Нет слуг и домочадцев? – казалось, она удивлена, возможно даже, обескуражена.

– Они у меня есть, Стефания, – тихо ответил Карл, не в силах оторвать взгляда от ее лица. – У меня все есть, милая. Нет только тебя.

Стефания подняла взгляд и посмотрела ему в глаза. Несколько мгновений длилось молчание, потом тень грустной улыбки коснулась ее изысканных губ, но это было единственное выражение чувств, которое он увидел.

– Как ее зовут? – спросила после паузы Стефания.

– Дебора.

– Просто Дебора? – ее голос был ровен, лицо спокойно.

Стефания всегда умела находить то главное, что скрывалось за звуками слов. Не утратила она этой способности и теперь.

– Дебора Вольх, – ответил Карл.

– Кажется, – чуть нахмурилась Стефания. Это было уже второе чувство, отразившееся на ее лице, – у Гедеона Чалого есть дочь. Ей должно быть теперь год или два.

– Уже тридцать один, – мягко сказал Карл.

– Значит, прошло так много лет… – ее лицо снова было безмятежно. – Как ты жил все эти годы?

– Я шел, – сердце вновь наполнилось болью и черной кровью. Боль, ненависть… К кому? К чему? И ярость, которую не на кого обрушить.

– Ты шел, – эхом откликнулась она. – Куда?

– Никуда.

– Тебе было жаль меня, Карл?

– Жалость неподходящее слово, – возразил Карл. – Мне тебя не хватало.

– Извини, – чуть улыбнулась Стефания, и ее лицо на мгновение ожило, так что Карл едва не задохнулся от чувства узнавания. Прежняя боль становилась новой болью.

– Извини, – сказала Стефания. – Я знаю, но женщины… Ты должен знать, какими мы можем быть.

Карл молчал, ему нечего было сказать.

– Это она? – неожиданно спросила Стефания, поднимая глаза к небу. Вот теперь в ее голосе появилось настоящее чувство.

Почти настоящее.

– Возможно, – ответил Карл, тоже посмотрев в небо. – Я не могу различить отсюда. Слишком высоко.

Положа руку на сердце, он не был уверен, что смог бы отличить настоящую птицу от оборотня, даже летай она много ниже. А на такую удачу, чтобы орлан подлетел к нему совсем близко и оставался рядом так долго, как надо для уверенного узнавания, Карл и вовсе рассчитывать не мог. И все-таки, сердце говорило, «да», а своему сердцу он привык доверять.

– Слишком высоко, – повторил он.

– Я тоже не могу, – с сожалением в голосе сказала Стефания. – Но хотелось бы думать, что это она.

– Ты знала, – Карл не спрашивал, сомнений после этих слов не осталось.

– Да, – не отрывая взгляда от высокого неба, сказала Стефания. Ее голос звучал ровно. – Я хотела рассказать, но, видимо, не успела.

– Жаль. – Что еще мог сказать Карл?

Судьба.

– Не жалей, – Стефания опустила взгляд, и теперь ее синие глаза снова смотрели в глаза Карла. – Что случилось, то случилось. Ведь так?

– Это мои слова, – признал Карл.

Судьба.

– Твои, – ее губы чуть дрогнули, намекая на улыбку. – Куда ты направляешься?

– Я иду к Воротам Саграмон.

– Зачем?

Зачем? Отличный вопрос. Зачем он идет к Саграмонским Воротам? В чем смысл этого поступка?

Однажды Иннокентий Мальца спросил своих учеников, рассевшихся перед философом на застеленном соломой земляном полу: «Откуда мы знаем, что то, что мы знаем, истинно?» Возник диспут, но профессор не вмешивался, позволив студиозусам говорить все, что те хотели и могли сказать. Он сидел молча на скамье, поставленной на невысокий помост, кутался в свой изношенный плащ, едва ли способный согреть немощное тело – стояла зима, и было очень холодно – смотрел и слушал, и, возможно, обдумывал услышанное. Во всяком случае, много времени спустя кое-что из сказанного в тот день Карл нашел в последней книге Мальца. Впрочем, философ подверг наивные разглагольствования студиозусов столь изощренному анализу и интерпретации, что узнать исходные мысли было совсем непросто, но память не подвела Карла и на этот раз.

Сам он в споре не участвовал. Он так же, как и мэтр Мальца, молча наблюдал за другими диспутантами, слушал внимательно, однако ему самому сказать было нечего. Означало ли это, что Карл не умел облечь мысли в подобающие случаю слова? Или что у него наблюдался недостаток самих мыслей? А может, его воображение было недостаточно развито? Вероятно, нет. Дело в другом. Мнение Карла было удручающе тривиально, чтобы высказывать его вслух. В этом смысле, он мало чем отличался от тех простых людей, которые, как и животные, жили, полагаясь лишь на свои чувства, и не задавались вопросами, отнюдь не вытекающими из опыта их жизни. Тепло и холод, боль и довольство, солнце, луна и земля, вода и огонь – что могло быть материальней и естественней этих сущностей? Какое недоверие к истинности знания, дарованного человеку его пятью чувствами, могло возникнуть, пока хозяин этих чувств оставался в тех пределах, в коих ничто не противоречило тяжелому опыту поколений? Следовало ли, в таком случае, заменять устоявшуюся картину мира, сложными теориями, в которых реальность представала то грезами богов, то эманациями тонких сущностей?

Диспут длился с полудня до полудня и завершился самым естественным образом. Истощившиеся физически диспутанты просто не могли уже продолжать его далее, но истина, которая должна была, по уверениям мудрецов, родиться в споре, так им и не открылась. Возможно, ответа на вопрос Иннокентия Мальца не существовало вовсе.

«Вероятно, – подумал тогда Карл, – существуют вопросы, ответы на которые следует искать не разумом, а душой. Что говорит сердце, то и есть истина».

Эта давняя история вспомнилась теперь Карлу неспроста. Стефания задала вопрос, которым и сам он не раз и не два задавался в прошедшие четыре месяца. Зачем? Для чего он теперь идет к Воротам Саграмон, и должен ли он вообще туда идти? Много вопросов. А на самом деле, всего один, зато из тех, ответить на которые разум бессилен. Существует ли для него, Карла Ругера, свобода воли?

В тот момент, когда он усомнился в справедливости утверждения, что его судьба – дорога, что в свою очередь, всегда предполагало, что лишь Хозяйка Судьба направляет его по бесконечным тропам ойкумены, Карл оказался один на один с какой-то иной, неведомой ему силой, которую и заподозрил в некоем неизвестном пока умысле. Ирония, однако заключалась в том, что, бросив – вольно или нет – Кости Судьбы и обретя, казалось бы, абсолютную свободу, Карл обнаружил себя идущим по неверной земле, где всюду, куда он мог поставить ногу, могли оказаться зыбь или топь. В результате, он нашел себя в ситуации полной неопределенности. Разум не в силах был определить, что верно, а что нет. Где заканчивается случай и начинается план? Где собственная воля Карла торит путь к цели, им же и выбранной, а когда его, Карла Ругера, ведет вперед невидимый кукловод, продвигая по полю жизни, как шахматную фигуру? Но там, где оказался бессилен здравый смысл, Карл, как уже бывало с ним в прошлом, решил довериться чувству. И не ошибся. Решение созрело подспудно, как зреют сыры в чанах или вино в бочках, и интуиция приняла его без возражений. Карл решил не спрашивать себя, зачем идет к Воротам Саграмон, но, тем не менее, пойти туда и посмотреть, что из этого выйдет. В то же время, он положил не спешить с путешествием, предоставив случаю и стечению обстоятельств определить, когда следует отправиться в дорогу. И еще, он понял, что пойдет один, а почему так и зачем, спрашивать свое сердце не стал.

– Зачем? – спросила Стефания.

– Пока не знаю, – искренно ответил Карл. – Видишь ли, у меня было что-то вроде видения или предсказания. Что-то, связанное с Воротами Саграмон. Я был там однажды, но не припомню, чтобы дорога на перевал была отмечена чем-то особенным, таинственным или необычным. Не знаю, есть ли там хоть что-нибудь, ради чего стоило предпринимать это путешествие. Впрочем, я плохо знаю эти места. Возможно, там все-таки что-то есть. Или там меня ожидает встреча с кем-то, о ком я еще не знаю или о ком успел позабыть? Все возможно.

Кажется, Стефанию заинтересовали его слова. Она задумалась, словно пытаясь что-то вспомнить, и Карл ее не торопил. Кто знает, не откроется ли сейчас еще что-то из того, о чем он никогда даже не слышал, как случилось несколькими часами ранее в разговоре с Гавриелем?

– Геррид, – вдруг сказала Стефания. – Ульмо Геррид, отец Августа Герра – родоначальника нашей семьи, жил где-то там. Возможно, в долине Пенистой, или выше, на Волчьем плато, или еще выше, на Ступенях. Я точно не знаю, но в нашей Домашней книге это должно быть записано.

Вот только книга та осталась во Флоре… Но Кершгерид, Герст, Геррид… К чему бы такое сходство? Или опять случайное совпадение?»

– Домашняя книга? – переспросил Карл.

– Да, – кивнула Стефания. – Спроси Ахилла, он тебе не откажет.

– Ахилл погиб на охоте четыре года назад, – сказал Карл.

– Женат он, естественно, не был, – она задумчиво сдвинула брови. – Или все-таки?

– Нет, – покачал головой Карл. – Он не женился и не озаботился даже тем, чтобы усыновить кого-нибудь из своих «друзей».

– Значит, теперь герцог Герра ты?

– Да.

– А Валерия?

– Она, естественным образом, моя наследница. В данный момент, ей перешел титул графов Ругеров, но ее собственный титул стоит во Флоре выше.

– Она замужем? За кем? – оказалось, что этот вопрос Стефанию заинтересовал по-настоящему.

– Она вышла замуж за бана Конрада Трира. Конрад…

– Я помню Конрада. Что ж, это хорошая партия.

Карл неожиданно для себя поднял глаза к небу и увидел двух больших птиц, паривших на волнах теплого воздуха высоко над землей. Когда он опустил взгляд, Стефании рядом уже не было. Не было и ее лошади.

3

После полудня подул слабый восточный ветер, но облегчения не принес. Зной достиг уже максимума, а сам ветер прилетел оттуда, где наверняка было немногим прохладнее. Зато теперь по тракту поползли неторопливые песчаные змейки, переходившие при резких порывах ветра «на бег». Еще через полчаса в небе появились редкие размазанные облачка и резво побежали над головой, однако больших птиц Карл там больше не видел.

Таборги он достиг, когда солнце спустилось уже к пятичасовой линии, но световой день еще не закончился, и Карл решил в городе не останавливаться, а заночевать у костра, сделав за сегодняшний день еще три-четыре лиги.

Вблизи Таборги, во всяком случае, с северной ее стороны, тракт ожил, что было вполне ожидаемо. Теперь на нем появились многочисленные пешие и верховые путники, проезжали – в разных направлениях – телеги и фургоны, попадались гурты овец и стада коров. Все спешили засветло добраться до города, или, напротив, выехав из него, возвращались домой, в разбросанные по окрестным холмам деревни, хутора и дворянские усадьбы. Но когда Карл миновал этот крохотный городок, имевший, однако, достойные крепостные стены, как и все остальные торговые города во Флоре, Гуртовая тропа быстро опустела, и в ранних сумерках Карл оказался на дороге один, если не считать, разумеется, аптекаря Марта, по-прежнему следовавшего в уважительном отдалении.

– Что это значит?! – голос женщины, внезапно возникший в вечерней тишине, нарушаемой лишь стуком копыт, звенел от возмущения. – С какой стати?!

Карл повернул голову и не удивился, обнаружив, что на дороге он уже не один. Слева от него на превосходном игреневой масти жеребце ехала дивной красоты женщина. Вот только красота обращенного к Карлу лица была холодной и, пожалуй, даже отталкивающей, тем более что сейчас на нем отражались весьма противоречивые чувства: возмущение, удивление, страх и ярость, которые женщину отнюдь не красили. Она была высока и прекрасно сложена. Во всяком случае, дорожное платье из изумрудного бархата и зеленоватого прошитого золотой нитью шелка, украшенное золотистыми кружевами и скромными по размерам, но яркими самоцветными камнями, не скрывало, а, напротив, подчеркивало ширину ее бедер и пышность груди. Волосы, полускрытые темно-зеленой шляпой, были очень светлыми, почти седыми, но, вероятно, правильнее было бы считать их льняными. Прозрачные глаза, полные ярости и страха, смотрели прямо на Карла.

– Зачем?! – голос женщины поднялся едва ли не до крика.

Она не была похожа ни на великолепную Сабину – супругу лорда Томаса Альба, ни на роскошную и наглую Галину Нерис, ни на изысканную Софию Цук или царственную княгиню Клавдию, и все-таки что-то от каждой из этих женщин в ней присутствовало.

– Не надо так волноваться, моя госпожа, – поклонился Карл. – Позволено ли мне будет узнать ваше имя?

– Зачем тебе, Карл? – Ее оскал, по-видимому, должен был считаться улыбкой. – Неужели тебе мало имен? Выбирай любое!

– Но я настаиваю, – улыбнулся Карл, почувствовавший, что находится на верном пути.

– Я … – было видно, женщина изо всех сил пытается противостоять неодолимой силе, природа которой, впрочем, была Карлу совершенно непонятна. – Мое…

– Смелее, сударыня, – насмешливо предложил Карл. – Я жду. Итак, как вас зовут?

– Норна, – выдохнула женщина.

– Просто Норна? – уточнил Карл.

– Чего ты хочешь, Карл? – по лицу женщины было видно, что она все еще не смирилась с неизбежным.

– Я хочу знать ваш титул, сударыня.

– Лунная… – слово далось ей с трудом, но в следующее мгновение лицо женщины разгладилось, и на губах появилась довольная улыбка. – Достаточно, Карл. На этом месте мы должны остановиться, – теперь в ее голосе слышалось торжество. – Должна признать, что я тебя недооценила, но кто не ошибается?

Она помолчала секунду, с интересом рассматривая Карла.

– Ты оказался хорошим учеником, Карл, – сказала она ровным, ничего не выражающим голосом. – И достойным противником. Тем сладостнее будет моя победа. А теперь прощай, Карл. Твое время истекло.

В следующее мгновение всадница и ее конь – исчезли, словно их никогда здесь и не было.

«Значит, ее зовут Норна, – устало подумал Карл. – А „лунная”, скорее всего, предполагает следующее за ним слово „дева”, не так ли? Лунная Дева Норна… Так просто?»

Некоторое время он медленно ехал по пустынной дороге, размышляя над множеством вещей, которые открылись ему в этот день. Если откровенно, как бы странно ни выглядело произошедшее сегодня на Гуртовой тропе, по-настоящему удивительным представлялся Карлу именно визит Норны. Содержание разговора не оставляло сомнения в том, что женщина эта жива и явилась к Карлу помимо воли. Какие-то мгновения, она, по-видимому, всецело находилась в его власти, вернее, во власти неких чар, о которых он, Карл, к сожалению, ничего не знал. Но сила неведомого колдовства – «Интересно, кто ворожит сегодня на старом тракте?» – не смогла удержать ее надолго, и Лунная Дева, и сама, очевидно, обладавшая немалым Даром, смогла, в конце концов, освободиться от наброшенных пут. Карл так и не узнал, была ли она его единственным врагом и почему, зато знал теперь наверняка, что нападение крылатых людей организовала именно она, ведь ярхи поклонялись Лунной Деве, а Лунную Деву, оказывается, звали Норной.

Итак, люди луны, – что ж, о ярхах, благодаря расследованию, предпринятому Иваном Фальхом, Карл знал сейчас гораздо больше, чем в утро после нападения. Откровенно говоря, теперь он знал хоть что-то, потому что раньше не знал ничего. Однако следовало признать, что и он, и Норна совершили одну и ту же ошибку: недооценили друг друга. Эта женщина – кем бы она ни была на самом деле – не мелкая авантюристка, как полагал Карл еще несколько месяцев назад. Она полна честолюбия, это так, но цели ее куда как сложнее, чем могло показаться при поверхностном рассмотрении фактов, а возможности… Карл пока знал слишком мало о том, на что способна Норна, но теперь ему было понятно, что она обладает Даром, чего ранее Карл не предполагал, многое знает и умеет тоже многое.

«Она умеет смотреть сквозь тьму», – напомнил он себе.

Собственно, это было очевидно. Как бы ей не уметь «искать во тьме», если она же его этому и научила?

Умеет и, значит, всегда может узнать, где находится Карл. Соответственно, верно и обратное. Карл тоже может узнать, где она находится, и, если подумать, то не только это.

Еще около часа он ехал по тракту, наблюдая, как стремительно вытесняет свет ночная мгла, и размышляя о том новом, что довелось узнать таким странным способом. Когда сумерки сгустились до такой степени, что продолжать путь стало невозможно, Карл выбрал удобное место близ дороги, на опушке небольшой кедровой рощи, и, съехав с тракта, в считанные минуты разбил немудреный лагерь. Сняв дорожные сумки и расседлав коня, Карл напоил его водой из бурдюка, обтер, и отпустил щипать траву, пообещав себе, устроить Гектору завтра – в первой же деревне, которая встретится на пути – «званый обед» с зерном. А пока Карл отправился собирать среди деревьев валежник, чтобы разжечь костер. Ночная тьма, разреженная лишь слабым светом восходящей луны и яркими искрами звезд на вновь очистившемся от облаков небе, ему не мешала. Он видел достаточно хорошо, чтобы не заблудиться среди деревьев и не спутать сухую ветку с притаившейся во мраке змеей. Но змей он так и не встретил, зато валежника здесь оказалось столько, что уже через четверть часа, он сидел перед ярко горевшим костром, устроившись прямо на земле, бросив как подстилку старый дорожный плащ.

4

Леон вышел из мрака и остановился в круге света, отбрасываемого костром.

– Не доехал, – в голосе Мышонка не было печали, одно только раздражение. – И никакие мои фокусы не помогли.

– А что ты умеешь? – спросил Карл, вставая. Он вдруг понял, что Леон уже никогда не приедет, во всяком случае, настоящий, живой Леон.

– Много чего, – отмахнулся Мышонок. Чувствовалось, что он все еще находился во власти последнего в его жизни настроения. – Да, почти все. Им, Карл, тоже досталось. Не сомневайся. Но мне-то что с того? Месть сладка, как мед, Карл, пока ты жив. А если уже нет?

– Расскажи, – предложил Карл.

– Рассказать? – Было такое ощущение, что Леон неожиданно очнулся от забытья или проснулся, как это бывает с сомнамбулами, и теперь растерянно озирался вокруг, ни на чем, однако, не задерживая своего взгляда надолго. – Рассказать? Впрочем, да. Потому что если не я, то, может быть, ты… Пожалуй, я присяду.

Однако не сел. Еще какое-то время неуверенно потоптался на месте, потом пожал плечами и хотел было уже сесть – во всяком случае, таково было движение, которое обозначило его тело – но остановился и стал снова беспокойно оглядываться вокруг.

– Что это за место? – спросил он, беспомощно таращась во тьму.

– Это Флора, Мышонок, – стараясь не повышать голоса, ответил Карл. – Три-четыре лиги южнее Таборги.

– Вот, как … – Леон был растерян. Прежнее раздражение куда-то улетучилось, и вообще создавалось впечатление, что сила его эмоций стремительно убывает. Он все еще стоял на месте, переступая по времени короткими ногами, похоже на то, как делают это застоявшиеся лошади, но смотрел уже на Карла, и выражение лица у Леона было такое, будто он пытается вспомнить что-то важное, к примеру, что он здесь делает и как сюда попал?

– Холодно, – неожиданно сказал он. – Камни холодные…

Леон перевел взгляд на огонь, помолчал.

– Тепло, – снова заговорил Леон. – Мне нужно тепло, но полтораста лиг… тебе не успеть. К утру я совсем закоченею.

– Садись, Мышонок, – предложил Карл. – Садись, и я сяду. Поговорим.

– Сесть? – Леон быстро взглянул на Карла. – Да, пожалуй. Торопиться уже некуда.

То, как он сейчас говорил, совершенно не походило на изысканную манеру речи кавалера и полномочного министра. Мышонок неуверенно опустился на землю рядом с костром, поерзал худым задом, устраиваясь поудобнее, и посмотрел на Карла:

– Спрашивай, Карл, спрашивай…

– Кто это был? – спросил Карл, тоже опускаясь на землю.

– Ярхи … Ты знаешь, кто такие ярхи?

– Да, – кивнул Карл. – Знаю. Когда это случилось?

Казалось, Леон готов был ответить, но, тем не менее, не произнес ни слова, озабоченно рассматривая ночное небо, к которому неожиданно обратил лицо.

– Сейчас… Подожди! До полуночи еще часа два, я полагаю… Значит… Да. Да, Карл, они напали на нас около часа назад.

– Где?

– На Второй ступени, – пожал плечами Леон. – Кажется, это место называется Вторая ступень.

Вторая ступень! Ворота Саграмон…

– Постой, – сказал Карл. – Саграмонские Ворота? Но как ты – именем богов! – оказался в Мраморных горах?! Ведь Неминген…

– Я был в Орше, – перебил Мышонок, не повышая при этом голоса и никак не выразив нетерпение или какое-либо иное чувство. – А в Немингене… Видишь ли, в конце концов я поссорился с протектором и мне пришлось уносить ноги. Но это неважно. Я решил ехать через Сегед. В Сегеде мы оставили возок и пересели на лошадей. Проводник говорил, что в это время года, дорога через перевал не будет трудной, и мы быстро доберемся до Флоры…

– Сколько же вас было? – спросил Карл.

– Десятеро, – удивленно поднял брови Мышонок, как будто не мог понять, как это Карл не знает таких простых вещей. – Я, пятеро телохранителей, двое слуг, повар… И проводник, разумеется. Он обещал, что дорога будет нетрудной, но или врал, или она действительно была легкой… Для него. А я, Карл, плохой наездник, и потом я привык к комфорту, но какие удобства могут быть в диких горах?

– А сколько было нападающих?

– Много, Карл, – Леон почесал лысину, как бы пытаясь вспомнить, сколько именно врагов напали на него в ущелье Второй ступени. – Много, и они знали… Да, Карл! Они знали, что со мной шутки плохи. Они подстерегли нас… Уже смеркалось … Пожалуй, я тебе соврал. Это случилось два часа назад… Мы как раз искали место для лагеря, когда… У них были арбалеты, Карл. Я «услышал» и успел предупредить остальных, но «злая речь» требует времени. Половина моих людей погибла раньше, чем я смог убить первого из нападавших. И моя лошадь… Она споткнулась, я упал, потом встал, выставил «щит», но, видимо, поспешил… Грудь и голову я прикрыл, но болт попал мне в бедро и перебил кость. Очень больно! Но я «заморозил» ногу и даже смог пройти несколько шагов, чтобы укрыться за скалой. Оттуда я убил еще одного. Он был крылатый! Только ярхи! Но почему ярхи, Карл? Я никогда не имел с ними дела…

– Что ты с собой вез, Леон? – вопрос напрашивался сам собой.

– Да нет, Карл, – отмахнулся Мышонок. – Ты не понял. Это были не разбойники. Это были ярхи.

– Я не о деньгах, – покачал головой Карл. – Что у тебя было с собой, кроме денег? Какая-то вещь? Архив?

– Архив? – переспросил Леон рассеянно. – Нет, Карл, мой архив остался в Немингене. Он слишком велик, чтобы брать его в дорогу…

Он вдруг остановился на полуслове и задумался, склонив голову чуть набок, как будто к чему-то прислушиваясь.

– Да, Карл, – сказал он после недолгого молчания. – Ты прав. Два сундука с самыми важными бумагами я все-таки взял, но в ущелье их со мной не было. Они остались в Орше, а с собой я взял только сами сундуки, но в них лежали книги.

– Что это за бумаги? – спросил Карл, стараясь не думать о том, что произошло с Мышонком, что происходит с ним сейчас.

– Разные, – пожал плечами Леон. – Я всего и не помню. Сдается мне, там находится черновик «Наместнической войны»…

– Черновик? – удивился Карл. – Ты же уже опубликовал эту книгу.

– Опубликовал, – Леон беспомощно посмотрел на Карла и снова почесал лысину. – Ох, Карл, и хороший стрелок однажды промахивается. В рукописи… Ну, я не все опубликовал, да только и того, что напечатано, вполне достаточно. А с собой у меня был только один пергамент – расшифровка Женевского пророчества.

– Так, – кивнул Карл, чувствуя, как знакомый непокой овладевает его бестрепетным сердцем. – Женевское пророчество.

– Ну, да, – тоже кивнул Леон, но, если не обращать внимания на вполне уместные жесты, по его виду трудно было понять, какие чувства он испытывает. Скорее, следовало предположить, что он не испытывает теперь ровным счетом никаких чувств.

Равнодушие.

– Ты дал мне когда-то копию пророчества, – продолжал говорить Мышонок. – Лет десять назад я о нем вспомнил. Читал что-то и вспомнил. В общем, я стал над ним думать… Ты знаешь, Карл, оказывается, только ленивый не брался за его расшифровку, но я… Я единственный смог понять, о чем говорил тот бедняга. Кожаный футляр… Я… Я сунул его в какую-то щель между камнями… Не помню. Было уже темно. Я спрятал его и перебрался в другое место. Вокруг… Все были убиты, и друзья, и враги… Нет, подожди… Один с крыльями был жив. Он долго еще ходил там, а я уже не мог… Не мог. Он ходил там, искал, нюхал камни… Не думаю, чтобы он что-нибудь нашел…

– А ты? – спросил Карл, просто потому что уже не мог не спросить.

– Я… – Леон равнодушно пожал плечами и посмотрел на Карла. Его взгляд был безмятежен и пуст, как у младенца. – Он слушал мое сердце, Карл, но я остановил сердце. Наверное, ярх решил, что я мертв. Но я, и в самом деле, мертв. Кровь уходит слишком быстро, и у меня нет сил ее остановить. Холодно… Очень холодно, Карл. До утра я не дотяну, а может быть, я уже…

Его голос звучал ровно, монотонно, а речь утратила плавность и связанность. Время уходило, и следовало спешить, тем более что ничем другим Карл Леону помочь уже не мог.

– А те бумаги, что остались в Орше? – спросил он.

– Они на кладбище, – сообщил Мышонок рассеянным тоном. – В каком-то заброшенном склепе. Не помню.

– Кто знал о том, что ты расшифровал Женевское предсказание?

– Все, кто пожелал узнать, – пожал плечами Леон. – Я же, дурень хвастливый, так и написал в «Наместнической войне».

«И поехал через Ворота Саграмон, и туда же направился я…»

– Кто знал о том, что ты «хозяин слова»? – спросил он.

– Никто… не знаю, – казалось, силы покидают Леона. – Извини, Карл, но, кажется, я должен идти.

– Подожди! Ты знаком с Даниилом Филологом?

– Даниил? – Леон погладил лоб, как будто вытирал испарину, которой, однако, там не было. – Даниил Кормак… Да… В Бонне… Лет сорок назад… Он научил меня «рамочным формулам»… Теперь, он, скорее всего, в Семи Островах…

5

Мышонок ушел. Придет ли когда-нибудь еще? Карл этого не знал, зато знал теперь другое, Леон из Ру ушел туда, откуда не возвращаются. Настоящий Леон. А тот, кто сидел еще совсем недавно напротив Карла, освещенный светом живого огня и говоривший с Карлом голосом Мышонка, это все-таки уже не Леон. Карл не знал, кто это был или, быть может, что, но рациональное знание и знание сердца – разные вещи. Инстинкт художника трудно обмануть, да и тот, кто приходил к его костру, те, кто посетил Карла сегодня на Гуртовой тропе, не пытались казаться тем, чем не были.

Мышонок.

При мысли о друге, казалось, закипела в жилах кровь, и красный туман встал перед глазами. Таких сильных эмоций Карл не испытывал с тех пор, когда полгода назад увидел на Льняной улице толпу разбуженных среди ночи, испуганных людей и решил… Боги! Тогда его воображение нарисовало образ мертвой Деборы, и ужас от необратимости случившегося, разрушил стены уверенного спокойствия, которые Карл возвел вокруг своей души. Холодная ярость затопила его целиком, и он был готов залить Сдом кровью и утопить в этой крови.

Карл сидел перед костром, смотрел на огонь, но видел сейчас залитое мраком холодное ущелье в Мраморных горах, черные камни и черные тела, разбросанные, как попало вдоль узкой тропы, ведущей от перевала к долине Пенистой. Черные камни, черные тела… и черная кровь на камнях. Где-то там умирал сейчас маленький нескладный человечек, которого много лет назад он, Карл, прозвал Мышонком. Леон никогда на него не обижался, вообще ничто и никогда не омрачало их дружбы.

Ничто и никогда.

Карл снял камзол, вздернул к плечу широкий рукав белой рубахи, и, вынув из ножен Синистру, резко полоснул кинжалом по левому предплечью. Протяжно «закричал» клинок, и басовито откликнулся на его вопль Убивец. Хлынула кровь. Секунду Карл безмятежно смотрел на то, как она заливает руку и капает на камни, потом встал и, протянув руку к костру, пролил кровь в огонь.

«Тебе! – сказал Карл мысленно. – Все, что могу».

Ему показалось, что те же самые слова произнесли вслед за ним – на своем особом языке – меч и кинжал, и огонь в костре вспыхнул ярче, чем прежде, как будто кровь Карла могла гореть, подобно маслу или смоле. Еще секунду он стоял над огнем, ощущая кожей жар, источаемый пламенем, и одновременно чувствуя тот ужасный холод, который пьет сейчас последние капли жизни из беспомощного тела друга. Потом положил ладонь правой руки на рассеченную кожу и, закрыв глаза, представил, как день за днем, медленно, но неуклонно, затягивается, заживая, эта рана. Такие вещи удавались ему нечасто, а себе он смог таким образом остановить кровь всего лишь дважды за всю свою долгую жизнь. Но сейчас Карл об этом даже не подумал. Он просто сделал то, что подсказывала интуиция, и не ошибся. Когда, через несколько минут, он отнял ладонь от левого предплечья, от глубокой раны, которую сам же себе только что нанес, остались лишь свежий розовый шрам да засохшая старая кровь.

Сердце успокоилось, и кровь уверенно бежала по жилам. Карл ничего не мог сделать теперь для своего друга и, значит, должен был отложить свою боль в сторону. Бесцельная ярость разрушает душу и не приносит облегчения.

Он опустил рукав, надел камзол и прислушался. Ночь была тиха, а те слабые звуки, что все-таки ловило его чуткое ухо, не таили в себе очевидной опасности. Карл втянул носом воздух ночи, но и в нем не нашел ничего настораживающего. Тем не менее, поразмыслив, он решил не оставлять коня на произвол судьбы. «Играющий с Судьбой, платит дороже», – считали в Загорье. А в Илиме говорили еще более определенно: «Не играй с Судьбой в кости, все равно проиграешь». Вспомнив эту старую поговорку, Карл только усмехнулся. В самом деле, в его случае она звучала весьма двусмысленно. Но и оседлывать коня, тушить костер, идти сквозь ночь на поиски Марта не хотелось тоже. Впрочем, тихой ночью человеческий голос слышен далеко, а свист и того дальше.

Карл встал, обернулся в ту сторону, где – по его расчетам – должен был находиться аптекарь из Семи Островов, и громко свистнул. Свистел он по-убрски, длинно и протяжно, с усилением звука в конце, то есть так, как свистят обычно убру, собирая своих в ночной степи. «Я здесь. Жду тебя!» Что-то в этом роде. Повторив свист трижды, он выкрикнул еще и имя Строителя, надеясь, что Март услышит – если, конечно, находится там, где должен был находиться – и поймет. В том, что аптекарь поймет призыв правильно, Карл не сомневался. Лишь бы услышал.

Он постоял еще немного, прислушиваясь к голосам ночи. Затем достал из кармана камзола кисет и стал неторопливо и тщательно набивать трубку. Запах табака внес приятное разнообразие в палитру ночных ароматов, и Карл неожиданно для себя улыбнулся. Он с удивлением обнаружил, что даже такая безделица, как привычный запах, способна улучшить настроение человека, пережившего в течение одного лишь одного дня несколько отнюдь не простых встреч с теми, с кем уже не предполагал увидеться никогда, а напоследок узнал о смерти старого друга из его собственных, казалось бы, навсегда закрывшихся уст.

Перед тем, как раскурить трубку, Карл еще раз призывно свистнул в окружавшую тьму. Прошло несколько секунд, и откуда-то, со стороны дороги, послышался тихий отклик. Карл не ошибся, Март действительно знал убрскую «лошну» – пастуший свист. Услышав знакомое, «Иду, оставайся там, где стоишь», Карл усмехнулся и вернулся к костру. Однако прошло никак не менее четверти часа, прежде чем Март преодолел наконец разделявшее их расстояние и появился перед Карлом во плоти.

– Доброй ночи, господин мой Карл, – поклонился Март, шедший пешком, ведя своего огромного коня в поводу.

Март мало сейчас походил на скромного аптекаря из Семи Островов, каким увидел его Карл всего полгода назад. Встреть Карл здесь – на Гуртовой тропе – Марта впервые, принял бы, пожалуй, за сельского дворянина или за отставного офицера. Впрочем, нет. Такой ошибки он бы не допустил. Наверняка посмотрел незнакомцу в лицо, и тогда непременно встретил бы особый взгляд желтовато-карих глаз. Март был другим, он стремительно менялся с тех пор, как когг капитана Грига унес их от берегов Илима навстречу судьбе. И дело не только и не столько в одежде, которую носил сейчас Март, и не в тяжелой сабле на его боку, а в том, что и лицо аптекаря изменилось, и изменение это не являлось следствием усталости или необычного освещения. Здесь было что-то другое, гораздо более сложное и глубокое, связанное, возможно, с резко изменившимися обстоятельствами его жизни. Теперь Март выглядел старше – но все-таки не на свой истинный возраст – серьезнее, тверже, значительнее. Это был уже совсем другой человек, вот в чем дело. Это был человек, внешность которого пришла в соответствие с его сутью, происхождением и миссией.

Миссия? Возможно, что и так.

Вот только пути Строителей темны и причудливы, как утверждает молва, и что заставило Марта следовать за Карлом, вполне возможно, откроется только в конце пути.

– Доброй ночи, мастер Март, – ответно поклонился Карл. – Рад вас видеть, хотя и не припомню, чтобы приглашал вас быть моим спутником.

– Прошу прощения, господин мой Карл, я и не думал докучать вам своим обществом, но порой долг сильнее вежества, – Март был искренен и одновременно тверд.

– Кто еще отправился в путь по моим следам?

– Не знаю, – развел руками Март. – Но я видел в небе двух больших птиц. По-моему, это были орлы, но я не поручусь, что одна из этих птиц не была орланом. Слишком далеко даже для моих глаз.

Карл кивнул, соглашаясь со словами аптекаря, который, однако, аптекарем уже быть перестал. Что ж, если не разглядел Март, то и Карл тоже ничего не смог рассмотреть, но при том не сомневался, что, опустись птицы ниже, и оказалось бы, что одна из них – кондор, а другая – орлан.

– Садитесь, мастер Март, – сказал он, делая приглашающий жест в сторону костра. – Будем пить чай.

– Спасибо, но с вашего позволения, господин мой Карл, – Март обозначил вежливый поклон. – Сначала я должен позаботиться о коне. Он, разумеется, замечательно вынослив, но иногда и ему требуется отдых.

Огромный конь Марта весил, вероятно, как буйвол. Лошади этой породы – на родине Карла, в Линде, их называли першеронами – действительно были не только сильными, но еще и выносливыми, не говоря уже о несвойственной травоядным отваге. Такое сочетание качеств делало их незаменимыми в тяжелой кавалерии, но и в перевозке тяжестей им равных не было тоже.

Пока призванный, но незваный спутник обихаживал своего бурого конягу, Карл заварил чай, собрал ужин на двоих и, раскурив трубку, сел у костра. Через несколько минут к нему присоединился и Март, устроившись по другую сторону импровизированного «стола». Некоторое время сидели молча. Лишь потрескивали в огне сухие ветки, фыркали и переступали ногами кони, пасущиеся в прореженной серебром луны мгле, да долетали порой издалека еще какие-то невнятные ночные звуки. Ссутулившись по-медвежьи, Март сидел у костра, смотрел на пляшущие языки пламени и о чем-то думал, хмуря густые кустистые брови. Молчал и Карл, в который уже раз рассматривая внутренним взором события прошедшего дня, но неизменно возвращаясь мыслью к последней встрече, что случилась здесь, у костра, меньше часа назад.

Мышонок.

Визит Леона произвел на него неожиданно сильное впечатление. Годы и трудный опыт жизни, казалось, отучили Карла «открывать душу» и давать волю чувствам, но стена спокойствия, которое со временем начало подозрительно походить на равнодушие, дала трещину еще тогда, когда в его жизнь вошла Дебора. Прошлое ожило, вновь обретя кровь и плоть, и настоящее превратилось из намалеванного на стене пейзажа в жизнь, где всегда есть место и сладости, и боли. Однако произошедшие изменения не пугали, и отказываться от вновь обретенного «глубокого дыхания» Карл был не намерен.

«Как узнаешь счастье, если никогда не страдал? Как переживешь горе, если нет надежды? И нет истинной любви в сердце, не познавшем настоящей ненависти», – так говорил Лев из Сагеры, и, выходит, правильно говорил.

Карл достал из дорожной сумки флягу с тутовой водкой и, откупорив, протянул Марту.

– У меня умер друг, мастер Март, – сказал он ровным голосом. – Я знаю, на побережье так не делают, но в Загорье принято поминать мертвых глотком вина. Это водка, мастер Март. Помяните со мной моего друга.

– Я знаю этот обычай, – принимая флягу, серьезным тоном ответил Март и нахмурился еще больше. – И охотно помяну вашего друга вместе с вами, господин мой Карл. Спасибо за честь.

Он сделал длинный глоток и вернул флягу, бросив на Карла короткий испытующий взгляд.

– Как его звали?

– Леон из Ру, – ответил Карл и в свою очередь отпил из фляги.

– Леон из Ру, – повторил Март. – Министр при дворе протектора Немингена?

– Да, – кивнул Карл. – Кавалер и полномочный министр… и мой старый друг.

– Когда он умер? – Голос Марта не дрогнул, но что-то в нем выдало волнение, охватившее сейчас Строителя. Он, несомненно, знал гораздо больше того, что хотел или мог сказать вслух.

– Сегодня, – ответил Карл. – Сейчас.

Он внимательно посмотрел на Марта и кивнул, подтверждая, что сказал именно то, что услышал собеседник.

– Что вы видели, мастер Март? – спросил он наконец.

– Много и ничего, – покачал тот головой.

– Расскажите, – предложил Карл.

– Ну, что ж, – пожал плечами Март. – Я же сказал вам, господин мой Карл, что видел я многое, но рассказывать тут, почитай, нечего. Сначала, это был высокий мужчина в малиновом камзоле, ехавший на высоком темной масти коне. Я не заметил, откуда он взялся, но человек этот ехал бок о бок с вами, господин мой Карл, не менее четверти часа. К сожалению, изгиб дороги помешал мне увидеть, куда он делся потом, но, когда деревья перестали закрывать обзор, его с вами уже не было.

– Так, – мысленно поеживаясь, сказал Карл. – Так.

Пока Март не описал встреченного утром на Гуртовой тропе Гавриеля, у Карла еще оставалась надежда, что видел маршала он один. И неважно тогда, что это было, образ ли воображения, или подвиг памяти, это было чем-то таким, что он мог принять с относительной легкостью. Однако Гавриеля видели не только его глаза.

– Мне показалось, – нарушил повисшее молчание Март, – но вы, вероятно, хотели бы услышать от меня все, что я могу сказать, не так ли?

– Так, – кивнул Карл. – Что же вам показалось, мастер Март?

– Мне показалось, что этот мужчина был замечательно похож на герцога Сагера, именуемого так же Гавриель Меч, каким изобразили его однажды вы сами, господин мой Карл, и таким же предстает он на литографиях граверов императорского двора.

Гавриель.

– Любопытно, – Карл не стал ничего объяснять, но и притворяться, что не знает, о чем говорит Март, не хотел. – Продолжайте, прошу вас, мастер Март. То, что вы рассказываете, для меня крайне важно.

– Важно… – почти шепотом сказал Март и, мгновение, помолчав, продолжил уже своим обычным глубоким басом. – Полагаю, что да, важно. Что ж, потом, вы остановились на привал, а на дороге появилась всадница в синем платье. У нее были черные волосы, это единственное, что я могу сказать определенно. Черные волосы и синее платье. Я не заметил, когда она появилась на дороге и откуда взялась и, хотя следил за вами со всем вниманием, на которое способен, то, как она исчезла, я увидеть не смог тоже. Она, как будто, растворилась в воздухе, но не медленно, если вы понимаете, мой господин, о чем я говорю, а мгновенно. Вы сидели под деревом и, видимо, разговаривали, затем, вы, господин мой Карл, подняли голову и посмотрели на птиц, а она исчезла.

– Да, – согласился Карл, мучительно переживая по новой каждое мгновение этой краткой встречи. – Да, я поднял голову.

Он был полон недоумения, почему ему даже не пришло в голову коснуться ее руки? Что стоило протянуть руку и…

Великие боги!

При мысли о том, что упустил единственный шанс еще раз почувствовать под пальцами нежный атлас ее кожи, вдохнуть ее выдох, сжать Стефанию в объятиях, поцеловать, он испытал стыд и раскаяние. Куда же подевалась та страсть, что сжигала сердце и заставляла кипеть кровь? Что, кроме слов и окрашенных грустью воспоминаний, осталось от той любви?

– Время, – сказал он, едва справляясь со своим языком и челюстью, но Март, смотревший на него с недоумением и тревогой, разумеется, не понял.

«Один поцелуй, – с тоской подумал Карл. – Всего один…»

И в этот момент, ему в голову пришла совсем другая мысль.

«А что, если?..»

Что, если протяни он тогда руку, Карл не нашел бы того, что ожидал найти?

– Продолжайте, мастер Март, – попросил он. Молчание, повисшее у костра, становилось невыносимым.

– Ближе к вечеру, – пожав плечами, продолжил рассказывать Март. – Рядом с вами появилась еще одна всадница…

– И еще один человек посетил меня у этого самого костра, – устало закончил начатую Мартом фразу Карл.

– Да, – кивнул Март. – Я видел здесь два силуэта.

Итак, слово было сказано. Гостей Карла видел не только он один. Вероятно, их могли видеть и, возможно, видели и другие люди. Но, в любом случае, один несомненный свидетель этих встреч сидел сейчас перед Карлом у тихо потрескивающего костра и ждал. Чего? Что мог ожидать от продолжения разговора Строитель? А сам Карл? Чего ожидал он?

– Это действительно был маршал Гавриель, – сказал он, не без труда преодолевая не свойственную и едва ли даже знакомую ему робость. – Если не считать того, что маршал умер от удара отравленным кинжалом почти сорок лет назад, это, несомненно, был он. Разве что одет Гавриель был так, как одевались сразу после переворота Яра, но в остальном…

Что еще сказать? К нему приходил Гавриель, и Карл знал это так же точно, как и то, что встреча состоялась сегодня утром, а сейчас уже наступила ночь. А возможно ли такое, и как это возможно – совсем другие вопросы, ответа на которые у него пока не было.

– Вы знаете, мастер Март, что мы с Гавриелем были друзья? – спросил Карл.

– Я это понял из ваших рассказов о маршале, господин мой Карл, – ответил Март.

– А та женщина в синем…

«Боги, – подумал Карл с яростью и смятением. – Что бы это ни было, это была Стефания!»

– Эта женщина … – Карл посмотрел на потухшую трубку и стал ее выбивать, чтобы вновь набить табаком. – Это была герцогиня Стефания Герра, мастер Март, моя жена.

«Моя покойная жена. Стефания!»

– Должно быть, нелегко встречаться со своим прошлым, – Март не спрашивал, но Карл воспринял его слова, как вопрос, и ответил искренне.

– Да, – сказал он, доставая кисет. – Да, это тяжелое испытание, мастер Март.

– Они говорили с вами? – тихо спросил Март.

Карл поднял взгляд.

«Говорили?»

– Они не просто говорили, мастер Март, они рассказывали о таких вещах, о которых я даже не подозревал, о том, о чем мне никогда не приходилось слышать, чего я не знал, но что, вполне возможно, могли знать они.

– Они делали это добровольно? – казалось, Март пытается понять, что на самом деле произошло сегодня на старом тракте, но Карл не исключал и такой возможности, что, заранее зная ответы на собственные вопросы, Март лишь хочет…

Чего? Уж не того ли, что на все свои вопросы отвечу я сам?

«Ну, что ж, – решил Карл, обдумав это предположение. – Если я должен знать ответ, но не могу его найти, тем хуже для меня».

– Вы полагаете, что я должен знать, что это было? – прямо спросил он.

– Полагаю, что да, – коротко ответил Март. – Но, если вы, по каким-то причинам, все еще не можете этого сделать, помогите себе. Расскажите мне, как вы сами видите то, что произошло, и, возможно, в конце вам удастся получить ответ.

Итак, Март был уверен, что Карл должен знать о случившемся больше, чем думает.

«Должен или действительно знаю? Но тогда почему я не могу этого вспомнить?

– Рассказать, – сказал он и, усмехнувшись, покачал головой. – Вспомнить… Не много ли вы от меня хотите, мастер Март? Но рассказать я, конечно же, могу.

Что ж, возможно, это хорошая идея. Если решение лежит настолько близко, как, видимо, полагает Март, то слова могут вытянуть за собой и то, что пока в руки не дается.

– Слушайте, мастер Март, – сказал Карл после короткой паузы и, уже не колеблясь, стал рассказывать о том, что произошло в течение дня пятого октября на Гуртовой тропе.

Карл не торопился и ничего не скрывал, так как считал, что, во-первых, утаивать ему от Марта нечего, а во-вторых, незачем. Он лишь старался не ограничиваться одними только фактами, но и передать внимательному слушателю то, что стояло за содержанием этих странных встреч, как происходили случившиеся разговоры, как выглядели и вели себя его неожиданные собеседники, и наконец, что чувствовал при этом он сам и как оценивал произошедшее теперь, когда все закончилось.

– Я все еще не могу понять, что это было, – сказал Карл, завершая рассказ. – Но одно могу сказать вам, мастер Март, со всей определенностью, даже моего таланта недостаточно, чтобы образы воображения обрели плоть. Я этого делать не могу, да и никто другой, насколько я знаю, тоже.

– Вы правы, господин мой Карл, – чуть склонил голову, обозначая поклон, Март. – Да и не похоже это на фантомы. Тех, как и духов, можно видеть, но у них отсутствует признак телесности. В тумане или ночью их, конечно, можно принять за людей, но при свете дня? Сомневаюсь. Тем более, вряд ли могли ошибиться вы, мой господин, с вашим-то талантом. Да и не могут фантомы так говорить. Нет у них этой свободы.

– Тогда что? – спросил Карл.

Март смотрел на него, чуть прищурив глаза. Выражение его лица было скорее выжидательным, чем разочарованным.

– Неужели не знаете?

– Нет, – с сожалением покачал головой Карл, уже смирившийся с тем, что память отказывается дать искомый ответ. Он был готов даже признать, что у него могут быть для этого особые причины. Однако каковы они и в чем здесь дело, он не знал.

– Знаете, – не согласился Март. – Не можете не знать. Ведь вы, господин мой Карл, очень долго жили среди убру, не так ли?

«Убру? – удивленно подумал Карл, и в то же мгновение стена забвения рухнула, и он вспомнил. – Боги! Но этого не может быть!»

Карл содрогнулся, как от удара. Переход от незнания к знанию был столь стремительным, а само знание – настолько ошеломляющим, что охватить все разумом и, тем более, принять душой, было почти невозможно.

– Жеста? – Губы у Карла пересохли, и голос едва пробивал путь сквозь выжженное русло горла.

– Это не убрское слово, – спокойно возразил Март, казалось, совершенно не замечая того, что творится с Карлом. – Убру называют это «рефлет». Во всяком случае, раньше называли.

«Рефлет, – мысленно повторил Карл. – Рефлет».

Да, он знал это слово, и, что оно означает, знал тоже. Молящийся за Всех Ишель, обучавший его вере народа убру, рассказывал и об этом. Убру верили в Единого, хотя и не совсем так, как другие жители ойкумены. Но и то сказать, убру слыли очень древним народом, и учение свое принесли из мглы веков практически в неизменном виде. Во всяком случае, самый древний список, содержащий учение убру, был записан более тысячи лет назад, и Карл не сомневался, что в тайниках Учителей наверняка найдутся и более древние свитки, тем более, что убру никогда не уничтожали и не выбрасывали своих священных книг. Март сказал как-то, что убру помнят многое из того, о чем успели забыть все остальные, и, вероятно, был прав. Карл и сам мог засвидетельствовать, что не раз и не два убеждался в глубине и истинности знания, сохраненного этим странным народом, который жил войной, но никогда не захватывал чужих земель.

– Рефлет? – спросил он вслух, хотя, видят боги, уже не нуждался в словах подтверждения. Ошибки быть не могло, это был рефлет, и даже причину своей упорной «забывчивости» Карл знал теперь тоже. – Рефлет…

– Да, – кивнул Март и достал из поясной сумки трубку. – Полагаю, это был рефлет.

Убру верили или знали – что в их учении никогда точно не различалось – что в момент зачатия новой жизни, адид, «будущий человек», предстает перед Единым, чтобы получить свою судьбу. Однако бхиш, «свидание с божеством», отнюдь не простое испытание. Зачастую, такая встреча заканчивается тем, что адид души не получает, просто потому что погибает под взглядом Предвечного, и, соответственно, плод не вызревает и ребенок не родится. Случается и так, что плод не погибает, но ужас пережитого ломает дарованную будущему человеку судьбу, корежит ее, извращает, и ничего хорошего таких людей в жизни уже не ждет. Но в любом случае, тот, кто предстал перед ликом Всесущего, отражается в глазах бога. Отражение левого глаза – «тавша», или душа человеческая, отражение правого – рефлет.

Согласно учению убру, рефлет является независимой сущностью, хотя до тех пор, пока человек жив, его рефлет испытывает чудовищное давление живой плоти и свободной души, находясь по отношению к ним в подчиненном состоянии. Не дух, и не тело. Всего лишь живущее рядом с человеком отражение. Зато, когда человек умирает, его рефлет обретает свободу, потому что, как и душа, если и смертен, то совсем не в том смысле, в каком смертной является всякая живая тварь. Однако души умерших покидают ойкумену, получая воздаяние «за деяние и не деяние», плоть возвращается в «Великое лоно», а рефлет остается в вещном мире, хотя и невидим для живущих в нем людей. Невидимый и неосязаемый он продолжает существовать там, где родился человек, чьим отражением он является. Рефлет живет собственной жизнью, непостижимой для простых смертных, но на их жизнь все-таки влияет. Поэтому Учение убру строго определяет то, что они называют «родной землей». Родная земля – это ведь еще и то место, где продолжают «жить» рефлеты, всех прежних поколений, и чем дольше остается народ на одном и том же месте, тем больше отражений предков – «поколений и поколений» – существует рядом с ним, сплачивая и помогая в годины бедствий.

Иногда, очень редко, в особых случаях и при не совсем ясных обстоятельствах, люди способны увидеть свой собственный рефлет, что четыре раза было отмечено в убрских хрониках. Однако встречу с собственным рефлетом убру полагали плохим предзнаменованием. Призвать же чужой рефлет – будь то отражение уже умершего человека или человека живого – простому смертному не дано. Но то, чего не может сделать лишенный Дара, оказывается, было под силу тем, кто Даром наделен. В этом вопросе убрские учителя были едины. Они утверждали, что волхвы – естественно, не все – могут вызывать рефлет, для чего, как будто, существовали даже специальные арканы. Но технике убрского волхвования Ишель Карла не обучал, потому что тот, как известно, Даром не обладал.

«Еще одно темное искусство, – невесело подумал Карл. – Чего же ты так боишься, Боец? Или ты боишься не чего, а кого?»

И в этот момент, Карл осознал наконец, что боится, на самом деле, самого себя.

– Спасибо, мастер Март, – сказал он недрогнувшим голосом. – Вы мне очень помогли.

– Нет, господин мой Карл, – покачал головой Март. – Это я вам должен быть благодарен, а не вы. Встретить человека, который с такой свободой повелевает рефлетами живых и мертвых, само по себе редкостная удача, а уж помочь… Я только вот, что вам хочу сказать, господин мой Карл, черное и темное не суть одно и то же, и не случайно.

Глава десятая

Замок мертвого волшебника

1

Песок пах давним пожаром, безнадежностью и смертью. Ни жизни, ни влаги, ни врагов, ни друзей. Только древние мертвые камни и горячий сухой песок.

Карл отвел руку от лица, взглянул на дымное марево на западе и, чуть разведя пальцы, дал песку просыпаться вниз. Сердце молчало, и, значит, тем, что происходило на западном горизонте, снова можно было пренебречь. Как вчера и как за день до этого. Пока это были всего лишь угрозы, песчаная буря с силами еще не собралась и, возможно, что так и не соберется. Гораздо важнее было то, что, если и сегодня они не доберутся до цели, то ночью придется повернуть назад, во всяком случае, попробовать это сделать, чтобы вернуться туда, откуда пришли, если, конечно, их выпустит морок. Лошади измучены, и воды осталось всего ничего, так что выбор невелик: или вперед, или назад. И любое решение может оказаться неверным. Возможно, движение куда-либо вообще – в этом случае – бессмысленно, но душа Карла не соглашать признать, что на свете существуют безвыходные ситуации.

На мгновение перед его внутренним взором возникла тихая тенистая роща, тронутая первыми красками осени, и русло ручья, где в заросших травой берегах течет живая вода, но Карл лишь покачал головой, отгоняя счастливое видение. Время для сладких грез было самое неподходящее, им предстоял трудный дневной переход.

– Извините, господа, – сказал он, оборачиваясь к Марту и Георгу. – Сегодня мы не остановимся на дневку. Мы снова пойдем вперед. Что скажете?

Георг промолчал, только коротко поклонился, принимая решение Карла без возражений, и, повернувшись, неторопливо пошел к своим людям, собравшимся рядом с лошадьми.

– Вероятно, вы правы, господин мой Карл, – кивнул Строитель. – В «кольце» любое направление – иллюзия, но если нам все-таки удастся прорваться, то лучше все-таки на юг, чем на север.

– Ну, что ж, – подытожил Карл. – Последняя попытка, господа!

Эти слова он произнес так, чтобы услышали и люди бана Трира, которые, надо отдать должное, вели себя безукоризненно и до сих пор не дали Карлу ни единого повода усомниться в их надежности. Однако люди всегда остаются людьми, им нужен кто-то, кто ведет за собой.

Карл подошел к терпеливо дожидавшемуся Гектору и, вдев ногу в стремя, легко – пока он еще мог делать это легко – вскочил в седло.

– Вперед, приятель – мягко попросил он коня, и Гектор пошел ровным шагом, раздвигая широкой грудью плотный, наливающийся жаром дня воздух. Следом сразу же тронулись и остальные. Начинался новый день.

2

Три дня назад, на закате, преодолев в два дневных перехода около сорока лиг пути, Карл с Мартом достигли границ Мертвой Земли и еще засветло разбили лагерь у последнего в этих местах ручья. Воды в нем почти не оставалось, но она там все-таки была. Струилась по плотному песчаному ложу, тихонько журчала между обнажившихся камней, бросала красноватые искорки отблесков, когда ее касались лучи заходящего солнца.

По большей части, молча, лишь изредка обмениваясь короткими репликами, они напоили и обтерли коней, умылись и напились сами, и уже в сгущающихся сумерках, развели костер и повесили над ним котелок с водой, намереваясь заварить чай. Все это время, в темнеющем небе над лагерем медленно кружили две большие птицы, то, поднимаясь выше и, тогда почти исчезая из глаз в густеющей синеве, то, напротив, спускаясь едва ли не до самой земли, чтобы показаться во всем своем великолепии. Огромный кондор и необычайно крупный орлан держались почти прямо над их головами, ни разу не удалившись больше чем на пол-лиги, до тех пор, пока не исчезли в окончательно потемневшем небе.

– Это должно что-то означать, – задумчиво сказал Март, собирая на расстеленном плаще немудреный ужин.

– Нам предлагают компанию, – усмехнулся в ответ Карл. – Предложение, от которого я, мастер Март, по ряду соображений, отказаться не могу. И моя дочь это хорошо понимает.

Он не ошибся. Не прошло и часа, как на тракте появилась сплоченная группа двигавшихся быстрой рысью всадников, освещавших путь в ночной тьме горящими факелами. В виду костра, верховые остановились, и к огню направился «парламентер». Карл поднялся навстречу и не удивился, увидев перед собой Георга – командира гвардейцев бана и банессы Трир.

– Доброй ночи, ваша светлость, – спешившись, сказал тот и, прижав правую раскрытую ладонь к сердцу, склонил голову в вежливом поклоне.

– Доброй ночи, лейтенант, – поздоровался Карл, с интересом рассматривая ночного гостя. – Что привело вас в эти края?

– Пиказ моего господина, – ответил Георг, поднимая голову.

– В чем же заключается его приказ?

– Следовать за вами, господин герцог, – еще раз поклонился Георг, – но ни в коем случае не нарушать вашего покоя.

– Вы знаете, в чем смысл этого приказа? – поинтересовался Карл, качая мысленно головой. Вопрос он задал из вежливости, так как догадывался, чего хотели от своих людей супруги Трир.

– Да, ваша светлость, – Георг был невозмутим. – Мы везем личные вещи наших господ. Полагаю, несколько позже они предполагают к вам присоединиться.

– Что изменилось сегодняшним вечером? – вопрос был закономерен.

– Не знаю, – чуть качнул головой Георг. – До сих пор, нам не велено было к вам приближаться, но три часа назад я получил от госпожи банессы распоряжения, отменяющие прежний приказ.

– Ну, что ж, – улыбнулся Карл. – Располагайтесь, лейтенант. Выше по ручью полно валежника, русло еще не вовсе пересохло, а места, как вы видите, хватит на всех.

Так и вышло, что, отправившись, пять дней назад из Флоры в одиночку, Карл волею обстоятельств вел теперь целый отряд. Следовало ли об этом сожалеть? Возможно. Тем не менее, Карл умел принимать обстоятельства такими, какими создали их судьба или случай, и шел наперекор только тогда, когда чувствовал, что кто-то или что-то пытаются навязать совершенно неприемлемый для него образ действий. Однако путешествие к Саграмонским Воротам в компании, назвать таким произволом Карл не мог. Во всяком случае, его художественное чувство идею «группового портрета» не отвергло, и теперь Карл был в поиске уже не один, и даже не вдвоем с присоединившимся к нему молчаливым и обстоятельным Мартом. Чуть позади за ними ехали Георг, четверо его гвардейцев, двое слуг и служанка банессы Трир, ни чем не уступавшая мужчинам в холодном упорстве, с которым преодолевала все тяготы пути.

Впереди, там, куда теперь направлялся отряд, на плоской – столовой – горе, казалось, не более чем в одной лиге пути, темнели развалины величественного сооружения: черные, как будто обуглившиеся в яростном огне, стены на фоне серо-голубого неба. Даже на расстоянии замок Мертвого Волшебника – так величали в давние времена князя Кершгерида жители этих мест – внушал ужас и восхищение, хотя, возможно, именно расстояние и дрожащий от зноя воздух и были причиной того тревожного чувства, которое возникало у Карла при взгляде на темные руины, покоящиеся на ослепительно белом камне горы. Но его тревога имела и другую причину. Дело в том, что, не являясь миражом, о чем Карл знал доподлинно, замок, тем не менее, не давался в руки уже третий день подряд.

Вначале, то есть в первый день пути через пустыню, ничего необычного не происходило. Все выглядело именно так, как и должно было быть, согласно предположениям Карла. Выступив со стоянки у пересыхающего ручья на рассвете, они достаточно быстро пересекли слегка присыпанную песком полосу твердых, как камень, солончаков, и в девятом часу утра вступили в пустыню, намереваясь преодолеть сравнительно узкий перешеек Мертвой Земли к вечеру. Гуртовая тропа здесь была сильно засыпана песком и временами исчезала, раздавленная низкими волнами дюн, но потерять направление было сложно, даже не обладая способностями Карла. Дорога и обозначающие ее редкие каменные столбы, установленные еще во времена империи Яра, хорошо просматривались с вершин пологих песчаных холмов, куда путник, в любом случае, принужден был подниматься, чтобы продолжать движение вперед.

Однако сразу после полудня с окружающим миром случилось нечто неладное. Впечатление было такое, словно песчаная буря, неожиданно вызревшая и набравшая силу, намеревалась обрушиться на путешественников сразу со всех сторон. Горизонт – куда ни посмотри – стал мутным и резко приблизился, ограничив видимое пространство какой-то сотней метров в любом направлении. Гуртовая тропа, только что ведшая их вперед, исчезла прямо из-под ног, а воздух стал нестерпимо горячим, как если бы они вдруг оказались над жерлом разожженной угольной печи.

– Сомкнуться! – приказал Карл, и спутники поспешно подтянулись ближе, образуя плотное каре. – Продолжать движение!

Возможно, это было ошибочное решение, и им следовало сразу же повернуть назад, но интуиция подсказывала, что и для этого уже слишком поздно. «Кольцо» – а для того, чтобы догадаться, что это «кольцо», много времени не потребовалось – их бы все равно уже не выпустило. Куда бы ни направили они теперь коней, результат будет тем же самым. Или им все-таки удастся прорваться. Одно из двух. Чет или нечет.

– Это похоже на «кольцо» – тихо сказал ехавший с ним бок о бок мастер Март.

– Приходилось видеть? – так же тихо спросил Карл и быстро взглянул на обычно молчаливого спутника.

– Нет, видеть не видел, но читал, – почудилось ли Карлу, или в голосе Строителя действительно проскользнули нотки тревоги?

Что ж, если и так, повод для тревоги был самый подходящий. Карлу тоже приходилось читать о «кольце», а один раз – в Высоких горах – даже испытать это подлое колдовство на себе. Навести морок «кольца» был способен только опытный и очень сильный чародей. Но зато в любой подходящей местности – на болотах, в дремучем лесу, в горах или пустыне – «кольцо» действовало безотказно, лишая пути человека, ставшего, на свою беду, его жертвой, и заставляя бедолагу бесконечно кружить практически на одном и том же месте. Вот только поймать в западню не жалкого одиночку, а целый отряд, считалось – и не напрасно – задачей почти непосильной для большинства колдунов, не говоря уже о том, что для создания настоящего, «мертвого», кольца волшебник должен находиться где-то поблизости от жертвы. Потому и приказал Карл сразу же собраться плотной группой и двигаться вперед, надеясь, что чары, наведенные кем-то из его врагов, не выдержат напора, ослабленные к тому же расстоянием и необходимостью «отводить глаза» почти десятку людей и полутора дюжинам лошадей. Однако, к его разочарованию, «кольцо» оказалось невероятно прочным. Оно держало их, не выпуская весь следующий час, и тогда Карл предпринял отчаянную попытку разорвать наваждение, использовав против чужой магии собственную. Он остановил отряд и, спешившись, опустился на раскаленный песок. Сев по-портновски, Карл положил руки на колени, прикрыл глаза и вызвал Тьму. На этот раз ему не пришлось уходить глубоко во владения Мрака, потому что образ Второй ступени, хранившийся в памяти, был ярок и материален настолько, насколько это вообще возможно. И местоположение замка Кершгерида он мог теперь представить тоже. И, разумеется, раз уж захотел, то и увидел: узкое темное ущелье со струящимся по дну горным потоком, высокую отвесную скалу и руины древнего замка на ней.

Когда Карл открыл глаза, он знал уже, что от верного направления отряд отклонился совсем немного. Но продолжай они идти, как шли, забирая понемногу на запад, морок, пожалуй, мог увести их в самое сердце пустыни, если такова была цель этого подлого колдовства, или все-таки заставить ходить по кругу, если это то самое «мертвое кольцо», о котором он сразу же подумал. Карл встал. Тьма отступила, растворившись без остатка в торжествующем сиянии солнца. Упала с глаз пелена, похожая на плотную серую паутину. Но Карла, несмотря на удушающую жару, все еще немного знобило, и тошнота стояла в горле, затрудняя дыхание и отравляя его кислыми болотными парами. Впрочем, тошнота и озноб не слишком высокая цена за знание, платой за которое могла стать его собственная жизнь и жизни людей, попавших в западню вместе с ним. А тьма… Что ж, тьма всегда называет ту цену, которую считает подходящей, но и сама исправно платит по счетам. И сейчас, как и прежде, она открыла Карлу то, что он в ней искал, хотя и не помогла, разумеется, разорвать «кольцо». Но, как говорят загорские старики, кусок хлеба во рту слаще привидевшегося во сне медового пирога. Теперь Карл знал хотя бы то, как оказаться на острие стрелы, обозначившей верную дорогу на возникшей в его воображении карте.

– Туда, – сказал он, указывая рукой направление. – Нам надо туда.

Однако там, куда указал Карл, увидеть цель путешествия мог сейчас лишь он один. Да и сам Карл ничего такого там не видел. Он просто знал, но это, в данном случае, было даже важнее, чем если бы он и впрямь увидел что-то сквозь окружающие их дымные полотнища. Мало ли что можно увидеть в пустыне?! Много чего здесь можно увидеть, но верить, не зная определенно, что это такое, ничему из увиденного нельзя.

Еще некоторое время после «рекогносцировки» Карл и все остальные, волею обстоятельств оказавшиеся теперь вместе с ним, продолжали – почти вслепую – двигаться между сомкнувшихся вокруг них призрачных стен. Однако вскоре горизонт прояснился так же стремительно, как до того закрыли его полотнища песчаного морока, и путники неожиданно увидели далекую столовую гору и черные руины на ней. Замок – Карл знал это наверняка – был тот самый, хотя и должен, по всем расчетам, находиться далеко на юго-западе. Но вот откуда, вместо скальной стены ущелья Второй ступени, взялась под замком Мертвого Волшебника столовая гора, Карл понять не мог. Тем не менее, единственным разумным решением, по мнению Карла, было продолжать идти прямо к горе, потому что находилась она как раз там, куда им и следовало сейчас идти. Вот они и шли. Тяжелая дорога по трудной земле, но все-таки дорога, которая, как известно, есть символ надежды.

И в самом деле, первое время, казалось, что дела пошли на лад. Во всяком случае, расстояние между отрядом Карла и замком постепенно сокращалось, причем сокращалось именно так, как и должно при движении по обычной местности к некоему видимому издали объекту. Но позже, после дневки, на которую останавливались около полудня среди высоких скал, дававших хоть какое-то укрытие от жестокого сияния солнца, и после ночи, проведенной в движении, выяснилось, что развалины, ставшие накануне уже хорошо различимы, не приблизились ни на шаг. Они то ли отступали прочь, уходя в бесконечность вместе с недостижимым горизонтом, то ли сам Карл и люди, шедшие с ним, только полагали, что продвигаются вперед, а на самом деле топтались на месте.

Еще полдня и ночь Карл вел отряд к замку на горе, но заколдованное место все так же оставалось недостижимо. Пустыня выжигала силы. Однообразие пейзажей и монотонность пути силились свести с ума. Подходили к концу запасы воды. Слабели измученные жарой лошади. Однако замок Кершгерида, если, конечно, это все-таки был он, неизменно оставался там же, где и был, в пределах видимости, и – нигде. Потому что, если бы он все-таки где-нибудь был – в физическом смысле, а не в метафизическом – они бы до него уже добрались.

Тем не менее, Карл не отчаивался. Пока человек жив – в особенности, если этот человек кавалер – ничто не кончено. Надо лишь знать, что безвыходных ситуаций не бывает. Продолжения не имеет только смерть. И, значит, следует делать, что должно, доверяя себе и надеясь на Судьбу. Впрочем, сам Карл думал теперь не столько о Хозяйке Судьбе, отношения с которой складывались у него в последнее время самым причудливым образом, сколько о тех, кто мог – если, конечно, и в самом деле, мог – сейчас помочь.

Он поднял глаза к низко нависшему над головой тяжелому мутному небу, но, разумеется, ничего не увидел. Ни богов, которых он там, впрочем, не искал и увидеть не надеялся, ни птиц. За все время перехода через пустыню, Карл ни разу больше не видел ни Валерии, ни Конрада. Почему? Означало ли это, что бан и банесса Трир тоже потеряли их отряд из виду? Одно из двух: или да, или нет. Однако и в том и в другом случае орлы не могли не догадаться, что с отрядом Карла произошло нечто странное, и, следовательно, должны были заинтересоваться этим вопросом. В равнодушие Валерии Карл не верил. Другой вопрос, что она могла теперь предпринять?

Что?

Гектор неожиданно встал и тревожно шевельнул ушами, поворачивая голову, как будто в поисках неведомой еще опасности. Однако Карл знал, что испугать его коня совсем непросто. Подаренный Валерией жеребец карой масти был воспитан оборотнями и уже почти три месяца жил рядом с Карлом, постепенно «принимая» нового хозяина и его правила. А правила эти были просты и понятны хоть человеку, хоть зверю. Страх убивает мужество и лишает чести. Но честь дороже жизни, точно так же как долг сильнее смерти. Поэтому-то и нет в сердце настоящего бойца места страху, а уж кто он – конь или человек – не суть важно. Вон зверь Деборы, тот и вовсе адат, но кто посмеет сказать, что его душа не ведает чести? И Гектор все понял правильно. Понял и принял не только дружбу, как особый род взаимных обязательств человека и его коня, но и предложенный хозяином образ поведения. Поэтому и отнесся сейчас Карл к беспокойству верного Гектора самым серьезным образом. Он поднял руку, останавливая следующих за ним людей, и привстал на стременах, изучая лежащие перед ними пески. Долго искать Карлу не пришлось. Метрах в двадцати впереди и чуть левее направления движения что-то странное произошло с тенью, отбрасываемой невысоким обрывистым холмом. Тень на глазах уплотнилась, приобрела насыщенный черный цвет, и в следующее мгновение из этой тьмы на раскаленный песок пустыни бесшумно шагнул огромный грациозный зверь.

Гектор адата знал. Поэтому появление зверя Деборы его не испугало, а, напротив, успокоило. Что ж, и то верно: и самый лютый зверь приходится кому-то отцом, братом или другом.

«Здравствуй, Боец!» – в два легких прыжка адат оказался перед Карлом, и желтые, вертикально расположенные узкие зрачки заглянули прямо в глаза.

«Здравствуй, друг!» – пока Карл мог лишь гадать, каким промыслом богов, занесло в эти края его Дебору, но следовало признать, жаловаться на это обстоятельство ему даже в голову не пришло.

«Плохое место», – адат чуть повел мордой из стороны в сторону, обозначая окружавшее их сейчас пространство.

«Скверное», – согласился Карл.

«Помощь идет!» – адат дождался ответного кивка Карла, легко скользнул в сторону и мгновенно исчез в жиденькой тени, отбрасываемой иссеченным ветрами камнем.

– К нам идет помощь! – громко объявил Карл, чувствуя, как произносимые им слова рвут плоть пересохшего от жажды горла.

Откровенно говоря, он не испытывал пока той уверенности, какая, должно быть, прозвучала сейчас в его охрипшем от жажды и усталости голосе. И дело не в том, что он не поверил адату или не верил в любовь Деборы и добрые намерения Валерии, без которой, уж верно, здесь не обошлось. Дело в другом. Он просто не знал пока, чем они смогут помочь. Впрочем, если здесь объявился зверь Деборы, на которого чары «кольца», похоже, не действовали, то почему бы не предположить, что вместе с Деборой на помощь пришли и Виктория с Анной? Такая возможность не казалась лишенной оснований, но Карл не хотел пока питать сердце напрасной надеждой.

Пусть будет, как будет, а там посмотрим, – решил он, но долго ждать не пришлось.

Внезапно Карл как будто почувствовал чужой взгляд. Вернее, это было очень похоже на то, как если бы кто-то посмотрел на него со стороны. Взгляд этот по ощущению был долгим и внимательным, однако на самом деле там, где должен был находиться человек, которому мог бы принадлежать такой взгляд, никого не было и, стало быть, никто оттуда на Карла смотреть не мог. Во всяком случае, пока.

Не слезая с седла, Карл повернул голову в сторону взбирающегося в гору солнца и, прищурившись, обвел мертвую пустыню ищущим взглядом, стараясь не пропустить чего-то такого, чего здесь не должно было быть, какого-то знака, указания, чего-то, что могло быть связано с возникшим у него странным ощущением. И коли уж искал, то не удивительно, что искомое в конце концов нашлось. Карл увидел, как дрогнул и резко – скачком – приблизился восточный горизонт, из настоящего, «живого», стремительно превращаясь в «пейзаж на заднике полотна». Сразу за тем воздух между двух высоких, выветрившихся серо-желтых скал, метрах в пятидесяти от Карла, потек наподобие струящейся воды, в считанные мгновения образовав высокое и широкое, искрящееся на солнце полотнище, как будто целиком вырезанное из падавшего где-то – неизвестно где – водяного каскада и колдовской силой перенесенное сюда, в смертельное пекло Западной пустыни.

Закололо в висках, и ожидаемая кровавая волна прошла даже не перед глазами, а за ними внутри наполнившегося глухим гулом черепа. Перед Карлом, едва ли не на расстоянии протянутой руки, вершилось колдовство невероятной силы. Кто-то – и Карл не разумом, а, скорее, воображением художника угадывал уже кто – рвал ткань пространства с такой же легкостью, с какой сильные мужские руки способны разорвать ветхую от старости суконную рубаху. Еще одно или два «растянутых» в бесконечность мгновения, и сквозь бесшумно «льющиеся» струи, неизвестно откуда возникающие и неизвестно куда исчезающие, едва коснувшись дышащего жаром песка, навстречу Карлу выехал на мышастом поджаром жеребце встревоженный и настороженный Август Лешак. В руке капитан держал обнаженный меч, и, судя по всему, готов был к любым неожиданностям, в том числе и таким, что потребовали бы сразу же вступить в бой. Во всяком случае, именно такое выражение было написано на его узком суровом лице, когда капитан предстал перед глазами Карла. Однако, увидев своего командира – а Карл до сих пор оставался для Августа прежде всего командиром, – тот мгновенно и с видимым облегчением сбросил с лица маску угрюмой решительности, довольно усмехнулся и, не мешкая, двинул коня вперед. А из-за волшебной завесы уже выезжали бок о бок Анна и Виктория, лица которых выражали крайнюю степень напряжения и сосредоточенности. Волшебницы были прекрасны и являли настолько живописную пару, что Карл на мгновение даже забыл, в каком, собственно, положении находится, поддавшись непреодолимому для истинного художника соблазну: смотреть и видеть воплощенную в явь божественную красоту. Виктория, одетая в платье и плащ, окрашенные во все оттенки зеленого, ехала на вороном коне, а Анна, несущая на себе цвета пламени – от золотисто-желтого до оранжевого – на красно-серой кобыле. Однако долго любоваться изысканной красотой волшебниц Карлу не пришлось. Сразу за ними сквозь текущий воздух созданного волхвованием прохода шагнула соловая кобыла Деборы, и теперь уже Карл действительно забыл обо всем. Он даже не подозревал, чем, на самом деле, стала для него эта женщина и насколько ему не хватало ее все дни, прошедшие после расставания во Флоре. Она была великолепна. Красота ее могла свести с ума, но главное было в другом. Едва Карл коснулся взглядом серых бездонных глаз, в его сердце вошел великий покой. Не расслабленное спокойствие тихого бездумного довольства, а то уверенное спокойствие, с которым он обычно принимал любые удары судьбы и ходил даже в самые безнадежные атаки.

Но…

«Не сейчас, – попросили ее глаза. – Волшебницы, – показала она рукой. – Потом…» – шепнули губы, вкус которых он тотчас почувствовал на своих запекшихся от жара и жажды губах.

Боги! Какие чудеса обещали эти губы, дрогнувшие в намеке на улыбку. Карлу потребовалось особое усилие, чтобы оторвать взгляд от Деборы и снова посмотреть на волшебниц. Глаза Виктории были полузакрыты, но он не сомневался, будь они даже широко распахнуты, она бы его не увидела. Великолепная дама Садовница находилась где-то за гранью реальности, там, где и вершилось ее великое колдовство. А вот Анна – при всей неподдельной серьезности – пребывала именно здесь и сейчас, лишь прислушиваясь к тому, что творилось с ее возлюбленной и с миром, отданным во власть невероятной волшбы.

– Тсс! – тихо сказала Анна, встретив взгляд Карла. – Показывайте дорогу, Карл. Виктория откроет путь.

Слово «путь» она произнесла так, что сразу стало ясно, речь шла не об обычных путях человеческих. А что именно имела в виду дама Анна, как не трудно было догадаться, им всем предстояло узнать в самом скором времени. Так что торопиться было некуда, и повода задавать вопросы не было тоже. Другое дело, указывать направление. Вот это было понятно и без объяснений, и Карл, не мешкая, двинул коня вперед. Он больше не оглядывался, полностью доверившись так вовремя пришедшим на помощь колдуньям, лишь позвал за собой – властным движением руки – следовавших за ним людей. А сам Карл, положившись на то, что каждый в отряде делает то, что должно, полностью сосредоточился на замке Кершгерида, чувствуя, как нарастает в нем яростное желание разорвать путы морока и прорваться к этим руинам, в действительности находящимся не менее чем в шести днях тяжелого пути. Но и об этом он не думал, потому что даже невозможное становится возможным, когда вступают в игру силы, подвластные высшей магии, ничем существенно не отличающейся, если подумать, от божественного промысла.

Колдовское варево, которое взялся варить кто-то из его врагов – уж не блистательная ли Норна возвращала должок? – продолжало крутить и корежить вещный человеческий мир, но кашевар у котла уже сменился. Примерно полгода назад, Карлу довелось стать свидетелем грозного колдовства огненной девы Анны, уничтожившей силой своего Дара галерный флот Сдома и гнавшихся тогда за ними дружинников князя Семиона. Сейчас, и вновь на его глазах, другая колдунья демонстрировала свою истинную силу, и Карлу, если бы время и обстоятельства позволили это сделать, оставалось только развести руками, признавая, сколь много дивного и доселе неведомого существует под луной и солнцем.

Гектор шел шагом, но уже через несколько мгновений Карл осознал, что столовая гора и руины замка на ней приближаются настолько быстро, что мчись он во весь опор, нещадно расходуя силы коня, и тогда не смог бы столь стремительно приближаться к цели. Казалось, каждый шаг Гектора равен, едва ли не четверти лиги. Однако дело было не только в скорости. Карл уже понял, что не столько сам движется к замку, сколько тот наплывает на его отряд, и чем ближе замок – тем ниже становится гора с цитаделью и ровнее дорога, по которой шагом идет, а не бежит, его конь.

Вероятно, чудеса эти видел не только Карл. За его спиной раздались было невнятные голоса, выражавшие испуг и удивление. Им вторили конское ржание и бряцание стали, но властный оклик Георга заставил людей замолчать, а с лошадьми справились уже сами всадники. Секунда, другая, и вот уже лишь постепенно слабеющие удары копыт о землю да тихое фырканье лошадей указывали на то, что отряд по-прежнему следует за Карлом. Сейчас они ехали по совершенно ровной дороге – прямой, как стрела, полосе песка, упиравшейся в пролом, судя по виду, давным-давно образовавшийся в высокой черной стене. Столовая гора окончательно исчезла, и этот пролом неожиданно оказался вровень с пустыней. Впрочем, скосив глаза в сторону, Карл пустыни уже не увидел. Ровная песчаная дорога, гасившая удары конских копыт, пролегла внутри своеобразного тоннеля, образованного закругленными стенами струящегося воздуха, стремительно наливавшегося всеми оттенками зеленого.

Еще несколько метров, и Гектор, перешагнув, не останавливаясь, через мелкие обломки камней, легко взошел на невысокую, «оплывшую» насыпь, образовавшуюся в давние времена, когда по неизвестной причине рухнула эта часть стены. С вершины насыпи перед Карлом открылся вид на широкий замковый двор, образованный обезглавленным квадратным донжоном, заросшей зеленью стеной жилого корпуса с провалившейся крышей и пустыми окнами, трехгранной угловой башней и остатками куртины.

Не желая задерживать остальных, Карл не останавливаясь миновал пролом, спустился по обратному скату насыпи, и, подъехав к находившемуся почти в центре двора круглому колодцу, развернул коня, чтобы видеть, как отряд втягивается в цитадель Кершгерида. Март, следовавший едва ли не вплотную за Карлом, уже остановил своего огромного першерона неподалеку, а через пролом проходили сейчас люди бана и банессы Трир. Как только последняя из вьючных лошадей начала осторожный спуск во двор, вымощенный черным брусчатым камнем, на вершину насыпи въехал капитан Август Лешак, за которым следовал не меньший, чем у Георга, кортеж гвардейцев и слуг, одетых в цвета герцогов Герра. Затем в ограду замка въехала Дебора, – сейчас Карл увидел, что одета она в темно-коричневый убрский охотничий костюм и опоясана мечом – а замыкали отряд дамы волшебницы. Когда они миновали пролом, Виктория неожиданно встрепенулась, как будто очнувшись от глубокого сна, открыла глаза и, воздев к небу руки, встряхнула кистями, как если бы сбрасывала с них капли воды. В то же мгновение исчезли колыхавшиеся над стенами крепости и закрывавшие небо полотнища изумрудного сияния, напомнившие Карлу необыкновенное явление природы, виденное им однажды на крайнем севере. «Плащ Госпожи Снегов», так называли его северяне.

Все случилось так быстро, что никто, вероятно, не успел даже понять, что, собственно, произошло. Один лишь Карл смог увидеть, как призрачный мир превращается в мир обыденный. Двор замка заливал теперь обычный полуденный свет. Небо стало чистым, а воздух прохладным, каким и должен быть горный воздух на такой высоте и в это время года.

3

«Так просто?» – Карл окинул взглядом просторный замковый двор, мощенный небольшими чуть выпуклыми базальтовыми брусками, и мысленно покачал головой.

Семь дней назад он покинул Флору, чтобы совершить короткую прогулку к Саграмонским Воротам. Он был один, как прежде и как множество раз в прошлом, просто шел туда, куда вела дорога. Он не знал, что ожидает его в Мраморных горах, ничего не загадывал и не строил никаких планов. Он просто шел, даже если на этот раз и ехал верхом. Однако уже на второй день пути ему стало известно о замке Кершгерида. И вот, не прошло и пяти дней, он стоит посередине большого внутреннего двора в потерянном летописцами и утраченном людской памятью горном гнезде Мертвого Волшебника, которого, как представлялось, давно постигло проклятие вечного забвения. Но, оказывается, никуда замок не делся. Уцелел, потому что, хотя и был некогда сильно разрушен – кем? как? когда? – настоящими руинами все-таки не стал. Во всяком случае, на первый взгляд уцелело здесь гораздо больше, чем было разрушено.

«Так просто?»

Вышел в путь и, почти не прилагая к тому усилий, оказался именно там, где хотел, вернее захотел, едва оказавшись на дороге, простертой в неведомое будущее. И куда же привела эта дорога? Что ожидало за внезапно открывшимися перед ним дверями? Это предстояло еще узнать и понять, но уже то, как Карл здесь оказался, кое-что говорило и о том, что могло ожидать его впереди.

«Слишком просто», – решил он, обдумав случившееся.

Возможно, это был всего лишь случай. Удача, из тех, что приходит иногда к людям, идущим вперед.

Случай? Удача… Снова стечение непредсказуемых обстоятельств и невероятное везение ведут его куда-то по дороге, которую он не выбирал? Возможно. Однако не исключено также и то, что случай благоволил Карлу неспроста. Это ведь он сам – и никто иной – принял решение выйти из Флоры четвертого октября. Решил, отправился в путь и породил этим поступком цепь событий, которые затем могли уже вершиться сами собой, подвластные лишь воле случая, но также могли быть и следствием его действий. Про замок Кершгерида Карлу рассказал Гавриель, а про Геррида – покойная жена.

Рефлеты…

Увы, но это не был тот великолепный Гавриель, каким он был при жизни, и блистательная юная женщина, подарившая Карлу великое чудо подлинной любви, навсегда осталась лишь в памяти. Но и рефлеты, как выяснилось, призвал он сам. Вызвал их, совершив, пусть и неосознанно, нечто неподвластное случаю и противное человеческой природе. И Норну заставил явиться на встречу тоже он сам, и, знай он тогда, что творит, должен был быть готов и к тому, что Лунная Дева не снесет оскорбления и нанесет ответный удар. Она и ударила, а в том, что это была именно она, Карл больше не сомневался. И снова – случайно или нет – но, сплетя смертельное «кольцо», Норна дала толчок еще одной цепи событий, которые, в конце концов, и привели Карла в замок Кершгерида дорогой, намного короче той, что он представлял, отправляясь в путь.

Итак, руководствуясь одной лишь интуицией, он вышел в дорогу тогда, когда вышел, и сам же – вероятно, пытаясь найти ответы на тревожившие душу вопросы – призвал рефлет Норны. Этим последним Карл обратил себя в мишень ее злобной мести, однако «кольцо» не справилось, потому что…

Вмешался случай?

И да, и нет.

Что делает людей тем, что они есть?

«Ты снова недооценила меня, женщина!» – Впрочем, Карл не чувствовал особого удовлетворения от того факта, что обстоятельства изменили его настолько, что ни он сам, ни его личный враг не смогли предусмотреть всех следствий случившихся перемен. Одинокий путник Карл Ругер исчез, волею случая и обстоятельств превратившись в совсем другого Карла, человека, связанного множеством взаимных обязательств – дружбы, любви, чести и долга – с самыми разными людьми и… нелюдями.

Но, с другой стороны, случайна ли любовь? А дружба? Случайно ли, стоит он здесь не один, а в окружении всех этих людей?

Так просто?

Так сложно.

Так мучительно трудно.

4

Карл только и позволил себе, что на мгновение заглянуть Деборе в глаза, но какое это было долгое мгновение! Казалось, остановилось само быстротекущее время, и руины замка Кершгерида вернулись в сумрак забвения, превратившись в небрежный набросок, сделанный неумелой рукой на серой дурной бумаге. И люди – множество людей и лошадей, толпившихся вокруг – утратили вдруг телесную сущность, став бесплотными тенями. Исчезли звуки. И признаки времени дня и года, места и обстоятельств утратили свой смысл и значение. Серебристо-серый туман, клубившийся в глазах Деборы, принял Карла, и они остались вдвоем, он и она, одни посреди бесконечного мира.

«Не оставляй меня, – попросила она. – Никогда! Ни за что, не оставляй меня одну!» – Это был крик души. Это была такая мольба, на которую мужчина не может не ответить, не разорвав себе сердце.

«Я не могу без тебя», – объяснила она, как бы оправдываясь. И в этих словах было столько тоски, слышалась такая печаль и боль, и такая любовь, что груз этот мог пригнуть принявшего его до земли.

«Я знаю, – как-то сразу, без перехода и паузы, согласилась она с невысказанным возражением. – Я знаю, мужчины уходят… Их ведут честь и долг. А женщины… Что ж, женщины остаются ждать», – обычай сильнее разума, но чувства способны разорвать даже железные обручи обычая.

«Как ты мог! – закричала Дебора, и гнев заставил затрепетать крылья ее носа. – Как ты мог?!»

«Видишь, не смог», – Карл не знал, что еще может сказать, что должен сказать Деборе.

Сказать, что любит?

Боги! Какие беспомощные костыли вы дали нам, чтобы ходить по золотистым облакам Высокого Неба!

«Я тебя люблю», – но что значили эти немудреные слова рядом с тем, что жило в его сердце?

Сердце Карла было полно нежности и страсти. Оно пело от счастья и кричало от боли. Билось в едином ритме с другим сердцем, узнавая то, что бессильны передать слова, и сообщая этому другому сердцу, нежному и мужественному сердцу Деборы, то, что хотел и не мог выразить словами «сладкоречивый» мастер Карл. Но теперь слова стали не нужны. Они были излишни, избыточны… Слова…

– Рад вас видеть, моя светлая госпожа! – Склонил голову Карл в безукоризненном поклоне.

Мир рывком возвратил утраченную – пусть и на одно краткое мгновение – вещественность и целостность. И, словно, желая, компенсировать испытанное им небрежение, обрушился на Карла водопадом, гигантской штормовой волной, состоящей из огромного множества разнообразных звуков, запахов, и прочих ощущений, вытесненных любовью за грань осознания и возвращающих теперь то, что принадлежало им по праву.

– Где мы, Карл? – вместо ответа спросила Дебора и озадаченно огляделась вокруг.

И тут же, словно очнувшись ото сна, заозирались и все остальные.

– Рад приветствовать вас, дамы и господа, в замке князя Кершгерида, иначе именуемого Мертвым Волшебником, – Карл сделал широкий жест рукой, обводя окружавшие их развалины. – Располагайтесь, прошу вас. Места хватит на всех.

5

Полдень.

Солнце стояло прямо над головой, наполняя чуть прохладным сиянием прозрачное пустынное небо. А под ногами Карла, там, где всего каких-то четверть часа назад лежала устланная плотным упругим песком дорога, сразу за проломом в невысокой и не слишком толстой куртине, уходила далеко вниз отвесная скальная стена, казавшаяся отсюда, с высоты, совершенно гладкой. С того места, где стоял Карл, ущелье Второй ступени представлялось невероятно узким, а дно затягивала сизая пелена. Тем не менее, напрягая глаза и отпустив на волю свою душу, неотделимую от художественного чувства, Карл тщательно – насколько вообще возможно – исследовал заваленное большими валунами русло речушки, протекавшей по дну ущелья, и древнюю тропу, принужденную рельефом местности жаться к быстрой воде. Внизу, разбросанные как попало между могучих валунов и обломков скал, лежали тела людей и трупы павших лошадей. Создавалось впечатление, что бойня в ущелье Второй ступени произошла совсем недавно, но Карл не позволил себе обмануться. То, что он смог рассмотреть на дне ущелья, в большей степени являлось плодом воображения, но не тем, что могли видеть и видели даже самые зоркие глаза. Прошло уже четыре дня, и все это время, мертвые оставались не погребенными, брошенные на произвол стихии и неразумной жадности диких животных.

Леон

К сожалению, надеяться было не на что, но в любом случае, тело друга заслуживало лучшей участи, нежели быть съеденным шакалами и растащенным по косточкам горными ласками. Весь вопрос в том, как спуститься в долину и возможно ли это в принципе. Однако если замок стоит на отвесной скале, это ни в коем случае не означает, что жить в нем могут одни лишь птицы да горные духи. Гавриель сказал ему… Карл мысленно кивнул, благодаря богов Высокого Неба за своевременную подсказку, и посмотрел на ущелье другими глазами. Он представил, что идет по нему ночью, при луне.

Луна…

Карл оглянулся через плечо и, не обращая внимания на людей, столпившихся посреди двора в ожидании его распоряжений, посмотрел на восток.

– Что? – чуть слышно спросила стоявшая рядом Дебора. – Что ты видишь?

– Сейчас…

Недалеко за куртиной, соединявшей две треугольные сторожевые башни, всего, быть может, метрах в трехстах от замка виднелся крутой скальный подъем. Собственно, крепость Кершгерида стояла на небольшом плато, вершине одной скальной стены, расположенной у основания другой – отрога горы, снежная вершина которой поднималась на юге. Луна, как минимум несколько раз в месяц, вставала над пологим гребнем в первом часу ночи, и тогда… Не было нужды снова оборачиваться к ущелью, чтобы понять, что происходит, когда луна освещает замок. В лунные ночи тени стен и башен появляются на противоположной стене Второй ступени и невидимое в дневное время горное гнездо Мертвого Волшебника обнаруживает себя, но вряд ли больше чем на полчаса-час. К тому же, поскольку люди в горах по ночам не путешествуют и, вероятно, редко разбивают лагерь в этом узком негостеприимном ущелье, то и тайны замка открывались до сих пор лишь тем немногим, кто не боялся ночных переходов и имел в душе достаточно любопытства и мужества, чтобы поднимать глаза к ночному небу.

Выходило, что Гавриель сказал Карлу правду – «ночью, при луне» – и, следовательно, путь из ущелья должен был существовать тоже, поскольку маршал о необходимости взбираться по отвесной скале ничего не говорил.

– Дамы и господа, – громко сказал Карл. – Давайте разобьем лагерь и осмотрим замок. Здесь должен быть выход в ущелье. Его следует найти. И ведь где-то же в замке должны быть ворота. Было бы интересно узнать, куда они ведут. А пока посмотрим, есть ли еще здесь вода, или мы будем вынуждены таскать ее снизу.

Он улыбнулся Деборе и пошел обратно к колодцу, где терпеливо дожидался предоставленный самому себе Гектор. Подобрав по дороге камешек, Карл подошел к коню, похлопал по холке и, приблизившись к колодцу, посмотрел вниз, перегнувшись через высокий парапет. Судя по всему, выдолбленная в сплошном камне, круглая шахта уходила глубоко в недра горы. Впрочем, там, внизу, лежала непроницаемая тьма, и рассмотреть в ней хоть что-нибудь было невозможно. Однако клубившийся всего в нескольких метрах перед лицом Карла мрак ощутимо пах водой, и, значит, колодец во все эти длинные годы не пересох. Выпущенный из руки камень бесшумно канул во тьму, но спустя какое-то время чуткое ухо Карла уловило далекий, едва слышный всплеск.

– Подземное озеро, – сказал он подошедшей к колодцу вслед за ним Деборе. – Или река. Я полагаю, метров восемьдесят – девяносто, самое большее – сто.

– У кого-нибудь есть веревки? – спросил он начавших уже расходиться по двору людей.

Сам он взял в дорогу всего лишь двадцатиметровый моток льняной веревки. Она была тонкой и крепкой – пологой свивки – но ее длины все-таки было явно недостаточно, чтобы дотянуться до далекой воды. Однако предусмотрительным, как Карл и предположил, оказался не он один. И ничего удивительного в этом не было. Напротив, было бы странно, если бы, отправляясь в дальний – чреватый непредвиденными осложнениями – путь, люди бана Трира или гвардейцы опытного, много повидавшего в жизни капитана Августа не захватили такой простой, но часто крайне необходимой вещи, как разумной длины пеньковой или льняной веревки.

– Давайте сюда вашу веревку, капитан, – тихо, но со значением в голосе сказал Лешак, подойдя почти вплотную, и усмехнулся, смягчая этим строгость тона. – Вы ведь герцог теперь, ваша светлость, и негоже вам самому всем заниматься. Вот и госпожа принцесса вас уже заждалась. Так что идите и ни о чем не беспокойтесь, мы все, что следует, сделаем. Вы теперь не один.

«И вправду, – едва ли не с удивлением подумал Карл, как если бы очнулся вдруг от зачарованного сна и обнаружил, что прибывает уже не в измышленном мире грез, а совсем в другом, полном иных реальностей мире. – Я уже не один, но привычка не платье, ее нелегко сбросить или сменить».

– Ты прав, Август, – улыбнулся Ругер своему капитану, передавав свернутую в кольцо веревку, и кивнул, подтверждая справедливость высказанной Августом мысли. – Спасибо, что напомнил.

«Людей делают манеры, а командира – дистанция, не так ли?»

Он учтиво поклонился Августу и, обернувшись, парировал своей открытой улыбкой ироничный взгляд Деборы, наблюдавшей за его суетой со стороны.

«Делать нечего, – покачал он мысленно головой. – Если правда, что некоторые женщины видят то, чего и нет, то есть и такие, от которых не спрячешься ни за плащом ночи, ни за двусмысленностью слов».

– Прошу вас, моя светлая госпожа, – протянул он руку Деборе. – Пойдемте…

Он бросил рассеянный взгляд вокруг и не удивился, когда неожиданно, но, как показалось, безошибочно определил цель предстоящей прогулки. Или это сама «цель» показала ему себя? Но, как бы то ни было, Карлу вдруг страстно захотелось осмотреть донжон, в котором Кершгерид, очевидно, никогда не жил, раз уж построил себе такой роскошный палас. Но, скорее всего, башня не служила князю и обыкновенной кладовой, как во многих других замках.

– …осмотрим донжон, – закончил Карл фразу, уже ощущая в ладони прохладные пальцы Деборы.

– С удовольствием, – улыбнулась она. – Но скажи, Карл, ты теперь все время будешь обращаться со мной, как с принцессой?

– Нет, – спрятав улыбку, ответил он. – Иногда как с принцессой, а иногда как с рабыней. Не забывай, Дебора: по законам Сдома ты все еще являешься моей неотъемлемой собственностью.

– Большая беда! – она тоже стала серьезной и смотрела ему прямо в глаза. – Я тебе и так принадлежу, Карл, и сроки владению твоему – вечность.

6

Донжон Карла не разочаровал. Прежде всего, в нарушение традиции, эта огромная квадратная башня не была отделена от прочих замковых строений. Напротив, она составляла единое целое с массивной и высокой внутренней стеной, делившей замок надвое. Впрочем, куртины, – соединявшие донжон с левой и правой сторожевыми башнями, – поднимались едва ли на треть его высоты, и проходов со стен внутрь этой мощной цитадели предусмотрено не было. Более того, с той стороны башни, которую видел сейчас Карл, над проходившей по гребню стены открытой галереей, нависали машикули, позволявшие обстреливать противника, буде тому удастся все-таки туда забраться. Точно такая же полубашенка с бойницей в скошенном основании нависала и над единственным входом в донжон – низкой дверцей, расположенной неожиданно высоко, как минимум на уровне третьего яруса. Туда, наверх, вела узкая и крутая лестница без перил, прижимавшаяся к глухой каменной стене. Примерно на середине подъема находилась ровная площадка длиною не менее четырех метров, однако, достигнув ее, Карл обнаружил, что и здесь все обстояло не так просто, как могло показаться снизу. На деле, это была не одна, а две крохотные площадки, два каменных выступа, соединенные между собой узким деревянным мостиком. Вообще, как успел заметить Карл, в замке сохранилось на редкость много дерева, что было более чем странно, учитывая, сколько веков он находился в запустении. Поневоле приходилось предположить, что горное гнездо Кершгерида – что бы ни говорил о Даре князя маршал Гавриель – все еще сохраняет некую магическую силу, которой, надо полагать, было буквально пропитано в те давние времена, когда в нем еще жил и правил Мертвый Волшебник. Если чары, хранившие дерево от гниения и тлена, продолжали действовать и поныне, то каким же должно было быть породившее их колдовство?

Поднявшись с Деборой на первую площадку, Карл остановился и внимательно осмотрел мостки, по которым предстояло пройти. Поверить в то, что эти узкие темные доски сохранили прочность на протяжении четырех сотен лет, было непросто, но, судя по тому, что видели глаза Карла, и утверждала его интуиция, так все и обстояло. Впрочем, возможно, мостки эти оставил здесь не Мертвый волшебник, а маршал Гавриель? Однако и со времени, когда маршал – по его же собственным словам – побывал в крепости, прошло совсем немало времени. Тем не менее, чутье охотника и солдата подсказывало, что дерево это, пусть и было очень старым, все еще живо и, соответственно, способно выдержать тяжесть человеческого тела. Покачав мысленно головой, он вступил на темные доски, и ничего неожиданного не произошло. Способность на взгляд определять природу вещей не подвела Карла и на этот раз. Мост легко принял на себя его вес, и Карл без труда – в три быстрых уверенных шага – миновал провал и, оказавшись на второй площадке, обернулся к Деборе, предлагая ей руку. Однако помощь женщине оказалась не нужна. Она только благодарно улыбнулась и, не дрогнув, легко перешла по доскам, принудив таким образом Карла подняться на несколько ступеней выше, чтобы освободить ей место на втором каменном выступе.

Оставшаяся часть подъема никаких сюрпризов не преподнесла. Зато внутреннее устройство донжона приятно удивило Карла, давно не встречавшего такой блистательной изощренности в строительстве фортификационных сооружений. Оказалось, что башня была хитроумным образом разделена по вертикали и горизонтали, так что была уже не столько редюитом[8], сколько главным элементом оборонительного устройства замка. Из просторного и абсолютно пустого квадратного помещения, куда Карл и Дебора попали через узкий стреловидный проем, прорезанный во впечатляюще толстой стене, по крутым деревянным лестницам можно было подняться наверх, где смотреть было в сущности не на что, – два верхних яруса были сильно разрушены, – или спуститься на второй этаж. Однако дальше – вниз ходу из него не было. В принципе, нижний – подземный или цокольный – этаж донжона и всегда отделялся от прочих помещений башни, но здесь граница проходила по каменному своду первого, высоко расположенного яруса. Впрочем, загадка разрешалась просто: первый и цокольный этажи донжона образовывали единый объем, где размещалось огромное и крайне замысловатое устройство, собранное из деревянных и железных балок, осей, рычагов и колес. Судя по тому, что смогли рассмотреть Карл и Дебора сквозь круглые бойницы, прорезанные в каменном полу просторного покоя, занимавшего весь второй этаж, это был подъемный механизм, устроенный над широкой шахтой, уходившей куда-то в глубь горы. Едва увидев этот механизм и облицованное базальтовыми блоками жерло колодца с вьющейся вдоль стен спиральной лестницей, продолжение которой терялось во тьме, Карл понял, как устроил свое подоблачное гнездо князь Уль Кершгерид. Донжон стоял над шахтой, пробитой, вероятно, до самого основания горы, то есть до уровня ущелья Второй Ступени. Наверх, в замок, можно подняться или по узкой спиральной лестнице или в клети подъемника, которая, судя по размерам механизма, построенного над колодцем и диаметру самой шахты, должна была иметь достаточные размеры, чтобы поднимать одновременно двух лошадей или пару быков. А выйти из донжона поднявшиеся наверх люди могли только во второй замковый двор, отделенный от того, в котором оказались Карл и его спутники, высокой внутренней стеной. Оба двора наверняка соединялись проходом через одну из двух сторожевых башен, что уменьшало риск внезапной атаки через колодец. Хотя, внезапной такая атака не могла быть по определению. Подняться на полторы сотни метров вверх по узкой, жмущейся к каменной стене лестнице без перил, не выдав при этом своего присутствия стражникам, которые в те времена наверняка держали пост у основания подъемника, было практически невозможно. А двор, куда попадали гости князя и его квартирьеры, снабжавшие замок всем необходимым, и который Карл рассмотрел через узкое окно-бойницу в стене третьего яруса, – по сути глухой каменный мешок – был образован двумя внутренними стенами, отсекавшими средних размеров площадь, мощенную брусчатым камнем, от остальной территории замка, и внешней куртиной, ограниченной двумя сторожевыми башнями. Впрочем, при более тщательном рассмотрении вторая башня оказалась надвратной, защищавшей вход в замок со стороны горы.

– Ну, что ж, – Карл встал с колен, на которых до сих пор стоял, рассматривая внушающий уважение механизм подъемника, и рассеянно оглядел пустое, скудно освещенное помещение. – Теперь мы, во всяком случае, знаем, как нам спуститься в ущелье.

Взгляд его, как будто сам по себе, остановился на противоположной стене. Казалось, в ней не было ничего необычного, но интуиция Карла встрепенулась, едва он пробежал глазами по уверенным строкам прочной каменной кладки, по всем этим невнятным для несведущего человека знакам и символам, составляющим послание, пришедшее из глубины веков.

– Ты видишь? – спросил он через мгновение.

– Ты думаешь, там скрыт тайный ход? – судя по всему, прочесть оставленные Кершгеридом знаки Дебора не могла, но зато она уже вполне научилась понимать Карла с полуслова.

– Да, – кивнул Карл, продолжая изучать стену. – Но вход находится не здесь. Я думаю, он расположен выше.

– Выше? – в плотной тени, сгустившейся в дальнем углу зала, куда не достигал просачивающийся сквозь узкие бойницы солнечный свет, неожиданно возник огромный зверь, темный силуэт которого и сам, казалось, был всего лишь тенью или результатом игры воображения. Однако желтые, исполненные яростного внутреннего огня глаза с вертикально поставленными узкими зрачками могли принадлежать лишь живому – из плоти и крови – существу. Адат бросил на Карла полный особой звериной иронии взгляд «через плечо» и одним мощным, но грациозным движением прожал свое мощное тело сквозь незыблемую кладку стены.

Он был великолепен, этот зверь Деборы, и он был во многих своих проявлениях гораздо более человечен, чем иные люди, встреченные Карлом за долгие годы странствий по бесконечным дорогам ойкумены. И если столь любезные поэтам «звериные» эпитеты соблазнительны именно в силу своей очевидности и прозрачной до полного исчезновения символики, то и обратное могло быть вполне уместно, если бы не сила привычки и людская косность. Но Карл был свободен не только в выборе своих дорог, он и адата давно уже воспринимал, как одного из тех великолепных бойцов – вроде маршала Гавриеля, например – которые могли себе позволить быть добродушными и ироничными, просто потому что никого и ничего по-настоящему не боялись, даже смерти. Впрочем, проводив взглядом исчезнувшего за стеной зверя, Карл об этом даже не подумал, почти бессознательно нарисовав в своем воображении образ высокого, сильного и гибкого мужчины, пожалуй, даже не мужчины в полном смысле этого слова, подразумевающем зрелость, а юноши с едва начавшей курчавиться на подбородке мягкой рыжеватой бородой. Но образ мелькнул и исчез, осев среди тысяч других где-то в бездонной глубине памяти, а мысли Карла были сейчас о другом, хотя косвенно и об этом тоже. Он думал о Деборе, неожиданным образом ощущая в это мгновение невозможность и даже неуместность того, чтобы повернуться к стоящей за его плечом женщине. Однако в своем воображении он видел ее так же отчетливо, как если бы все-таки обернулся к ней и обнаружил облаченной в торжествующее сияние солнечных лучей.

Она была прекрасна сейчас, но, с другой стороны, была ли она иной в любое из тех мгновений, которые, как скупец медяки, собирала душа Карла с того казавшегося теперь невероятно далеким дня, когда он впервые увидел ее на Чумном тракте? Конечно, Дебора изменилась. С тех пор, как принцесса Вольх осознала себя наконец такой, какой – на радость или беду – создали ее великие боги, и окончательно приняла свой опасный Дар, являвшийся одновременно проклятием и благословением Высоких Небес, душа ее обрела удивительную цельность. А облик… что ж и медный сосуд покажется золотым, когда в нем пылает истинный огонь. Все так и было. Она изменилась. Ее красота обрела подлинную суть и смысл, но изменившись, Дебора, сама того не ведая, изменила и окружающий мир. Тень кошки – слабый голос ее второго Я, пытавшегося объяснить страдающей хозяйке, что происходит с ней на самом деле – эта тень покинула подлунный мир, похоже, навсегда. Но зато адат обрел плоть, и чем дальше, тем больше становился самостоятельным настолько, насколько был способен, оставаясь неотъемлемой частью своего человека. И связь их – женщины и ее зверя, первого и второго Я принцессы Вольх – не оставалась неизменной, развиваясь и изменяясь, обретая свой истинный, заложенный богами, смысл.

– Ты прав, Карл, – прервала затянувшееся молчание, Дебора. – Вход находится наверху, но это не моя дверь, – в ее голосе звучало удивление, пожалуй, даже растерянность. – Она ждет тебя.

– Меня, – согласился Карл, обдумывая слова, произнесенные его женщиной. – Меня, – повторил он, начиная понимать их смысл, и обернулся к Деборе. – Меня или кого-нибудь вроде меня, ведь так?

– Да, возможно, – она озабоченно нахмурилась, пытаясь, вероятно, облечь в понятные им обоим смыслы то, что узнавала теперь от своего зверя. – Давно…

Как давно?

– Давно, – повторила Дебора, заглядывая Карлу в глаза, как будто ожидала найти там ответы на все возникавшие у нее сейчас вопросы. – Очень давно, Карл! Почему?

Хозяйка Судьба

Ю.Л., который любит фэнтези так же, как я.

Я Карл Ругер. Моя жизнь – дорога. Дорога, у которой нет начала и не будет конца. Я не знаю, как оказался в этом мире, но, вероятно, у этого события, как и у любого другого, есть причины и обстоятельства. Ни первые, ни вторые мне неизвестны, но и это, скорее всего, не просто так. А дорога… Что ж, дорога хороша уже тем, что не утомляет мой разум и мои чувства однообразием. Я иду – и, как знать, не откроет ли мое будущее тайну моего прошлого? Но одно я знаю наверняка. Никто – ни боги, ни люди – не способны положить предел моему пути. Лишь одна Хозяйка Судьба, великая и непостижимая властительница всего сущего, внятно говорящая со мной языком моего собственного сердца, лишь она одна вправе и в силе сказать мне однажды: остановись! Вот это и будет конец моей дороги. Но я чувствую, что мгновение это наступит нескоро, и, значит, мой путь устремлен в бесконечность.

Я, Карл Ругер, Боец…

Пролог

Давным-давно, в далекой стране…

Так начиналась эта песня. И эта, и многие другие, подобные ей песни, начинаются с того, чтобы определиться со временем и местом описываемых событий. Так принято, так повелось от века: сначала следует сказать, когда и где. Чтобы сразу стало понятно, не здесь, не сейчас. Где-то, когда-то…

Давным-давно, в далекой стране – в Майенской земле, где высокие горы касаются снежными вершинами нежного шелка небес …

Канон предполагает, что это должно быть необычайно красивое место.

Земля, где белопенные реки, подобно обезумевшим скакунам, несутся с гор в зеленые долы, туда, где тучные пашни и прозрачные воды озер…

Таким был и Майен, когда и где он, разумеется, был. Одна беда – никто теперь не знает, где она была, Майенская земля, и была ли когда-нибудь вообще. Но присказка заканчивается и начинается сказка, и, значит, пришло время представить героя песни, того, ради кого она, собственно, и поется.

Жил в ту пору в Майене молодой рыцарь, и звали его Виктор де Майен, потому что был он плоть от плоти той земли, а еще приходился оный Виктор королю Майена родичем. И был Виктор де Майен кавалером учтивым, чист душой, отважен сердцем, и в бою и на охоте не знал себе равных…

Вот так, и только так, разумеется, потому что не мы сложили те каноны, не нам их и менять. Если герой баллады старик, то, уж верно, он величавый, убеленный сединами и мудрый старец. Если девушка, то красавицей и умницей должна она быть, нежной, как дуновение весеннего ветерка, благонравной, как юной деве от века и положено, и нравом кроткой. Ну а если герой сказания кавалер, то всем прочим не чета. Рыцарь без страха и упрека, боец, каких в свете не сыскать и по имени не назвать. В общем, герой.

Карл усмехнулся своим мыслям и плотнее закутался в плащ. Ночь выдалась сырая, холодная, и порывы ветра приносили по временам клочья дождя, шумевшего где-то над невидимым в ночной тьме морем. Но волн, настоящих высоких валов, накатывающих на берег, как ни странно, не было. Бурные воды были почти спокойны. Впрочем, ненадолго. К утру должна была разыграться буря – Карл уже чувствовал ее жестокое дыхание – однако случиться этому предстояло только на рассвете, а пока редкие, медленные и пологие волны лениво набегали на пирс, да покачивали пришвартованные к берегу купеческие галеры. Тишина. Разве что шуршит где-то далеко дождь, трещат в костре сгорающие ветки, и медлительно, «с чувством» рассказывает свою долгую историю двум замершим в напряженном внимании мальчикам старик в изношенном коричневом плаще.

А в те поры случилась в Майене война, и рыцари обрядились в сверкающие латы, опоясались острыми мечами, взяли в руки прямые ясеневые копья, вышли из города и поскакали на запад…

«Война» – слово это Карлу решительно не нравилось, но, как говорят в низинных землях, в этих вот именно местах, не возжелай невозможного. Где мир, там и война. По-другому люди не умеют, а коли уж берутся воевать, то быстро теряют то немногое, что даровали им боги, чтобы отличались они от неразумных зверей. Впрочем, и звери не способны сотворить такое, что творят, не задумываясь и не вспоминая о душе, люди на войне. Карл жил на свете так долго и так много войн за эти длинные годы прошло перед его глазами, что, казалось, уже знал о войне все. Все от начала и до конца, хотя, если по совести, и одной войны за глаза хватит, чтобы узнать всю правду о подлой человеческой натуре, о звере, живущем почти в каждом из тех людей, что в годы мира являют и доброту, и участие, и спокойную покорность судьбе.

«Война…» – не раз и не два темные крылья демонов войны касались его души. Но вот, что странно. Случалось это не на поле брани, а в тиши мирных звездных ночей или в наполненные сиянием солнца дни мира и благополучия. И тогда на бумаге и картоне, холсте и пергаменте возникали из-под его руки страшные картины мора и убийства, но Карл не любил эти свидетельства «темной стороны», и, завершив работу, без сожаления уничтожал плоды своего труда и мрачного вдохновения. И тогда огонь принимал в свои беспощадные объятия готовые к долгой жизни картины и рисунки. Не надобно людям знать о себе такое, и негоже искусству рисунка служить Господину Хаоса. Черному Господину и без того хватает слуг, а Карл и меньшему злу даров никогда не приносил.

Впрочем, в героических песнях все обстоит иначе. В них даже злодеи выглядят гораздо благороднее, чем иные из настоящих тружеников войны, идущих на смерть за деньги или по принуждению. И Виктор из Майена – не злодей, а самый что ни наесть герой – уж верно не насиловал крестьянок и не развешивал их мужей и отцов вдоль дорог. Он ведь был кавалер, вот и воевал, исполняя долг перед своей землей и своим народом. Но, и воюя, не забывал, разумеется, о благородстве и чести, и о законах рыцарства. Не рубил безоружного и проявлял уважение к достойному противнику. Не казнил признавшего поражение и не бил лежачего. А скрестить мечи совсем не то же самое, что рубиться в собачей свалке ожесточенного сражения, раздавая удары направо и налево, не разбирая ни своих, ни чужих.

Но вот закончилась война, и с победой вернулись рыцари в родной город…

Разумеется, прошли годы, но Виктор де Майен, прославившийся в боях и поединках и возглавивший в конце концов армию Майена, был по-прежнему молод и красив. И, когда у ворот города юная дева поднесла ему венок победителя, то не только он разом полюбил ее, очарованный дивной красотой девушки, но и она тоже оказалась в «сладком любовном плену», едва успев увидеть Виктора, восседающего в блеске славы на могучем боевом коне.

Ну, что ж, в этом как раз не было ничего удивительного. Сколько бы дев и жен не познал в походе рыцарь, война есть война, и походный шатер не родовое палаццо. И если Елена была хоть немного похожа на свое описание, то и не странно, что в сердце кавалера – «как лесной пожар» – вспыхнула страсть к златовласой красавице с глазами, сиявшими прозрачной синью небес. А ведь кроме глаз и волос, были еще и гибкий стан, и крутые бедра, и груди, подобные «пологим холмам Тайры», то есть все, что раз и навсегда установлено каноном. Но и в том, что и в ее сердце вошла «всепоглощающая любовь» ничего удивительного не было тоже. В кого же и влюбиться девушке из хорошей семьи, которая в силу раннего своего сиротства оказалась на воспитании у Бориса – короля Майена, как не в первого героя и красавца Виктора?

Это, однако, был только зачин – предыстория – о чем мальчики, с восторгом внимавшие старику-рассказчику, еще не ведали. История же начиналась тогда, когда охваченный страстью и раззадоренный не без умысла рассказанной завистниками историей о древнем сокровище, Виктор де Майен поклялся, что добудет его для возлюбленной, чего бы это ему ни стоило. Сокровище же было и в самом деле невиданное и неслыханное – Алмазная Мотта, Мотта Сарайя — Алмазная Роза вечной любви, созданная искусством древнего мастера из Трейи Фаилона в подарок Тойе – богине любви.

Неожиданно тучи над головой разошлись, и в просвет выглянула луна. Призрачный голубовато-серебристый свет Ночной Девы упал на землю, и из непроницаемой ночной тьмы, сплотившейся вокруг костра, возникли неверные очертания пакгаузов порта Кемь, самого крайнего северного порта на берегах Бурных Вод. Восхищенный неожиданным чудом, Карл обвел долгим взглядом каменные и бревенчатые строения, одинокое дерево, росшее в нескольких метрах от начала каменной дамбы, прикрывавшей внутренний рейд, высокие борта галер и поблескивающую волшебным серебром, среди пришвартованных к берегу кораблей, поверхность воды. Увы, чудесное мгновение, как и положено мгновению чуда, длилось недолго. Тучи в низком небе снова сошлись, закрыв луну и вернув землю в объятия мрака. Обманным и неверным оказалось, как выяснилось уже вскоре, и торжествующее серебряное сияние полной луны. Серебряного полнолуния в тот год не случилось.

Часть I

Дорога

Глава первая

Лабиринт

1

Звездное небо над головой, полная луна на переломе, тишина, покой. Идиллическая картина. Но это, как посмотреть. Во всех известных Карлу землях люди не любили и боялись ночи. Что ж говорить о ночлеге под открытым небом? В воображении людей, и, увы, не только в воображении, ночь полна опасностей, от которых лучше всего укрыться за стенами дома, даже если это всего лишь лачуга бедняка. Но, как говорят в Высокой Земле, если у человека есть дверь и потолок, то и страху положен предел. И недаром, там же в Высокой Земле, как, впрочем, и во многих других местах, где довелось побывать Карлу, людей, чьи занятия или образ жизни принуждали их спать под звездами, полагали опасными и, уж во всяком случае, несущими на себе печать ночной тьмы. Так и становились деревенские пастушки да торговые люди, ради выгоды готовые «идти через ночь», героями мрачных сказок, что во множестве гуляли по миру. Звезды – опасные соседи и неверные друзья, ну а если восходит на небосклон, порождая страх и смятение, Голубая Странница или полная луна заливает горы и долины змеиным молоком своего коварного великолепия? Тогда и в трактирах «долгая кружка» не на «длинный час», и разговор, как ни старайся, не выстраивается, потому что каждый – и трезвый, и пьяный, если, конечно, еще помнит себя – спешит домой. Вот и расскажи этим людям о красоте звездного неба, объясни убогим, как чарующе прекрасны могут быть горные долины, спящие в неверном свете луны, как торжественна бесшумная поступь королевы-ночи! Они ответят – и, вероятно, будут по-своему правы – что люди созданы, чтобы жить под солнцем и спать под луной. А ночь … что ж, «ночь, возможно, прекрасна, добрый господин, только и сталь меча манит многих своим блеском, но становится ли она оттого, менее опасна»? У ночи свои создания, иные, чем у солнца, и в подлунном мире человеку одиноко и неуютно, если не сказать большего.

Карл достал трубку и, тщательно набив загорским табаком, раскурил от щепки с тлеющим на конце малиновым, чуть прикрытым пеплом, «живым» угольком.

«Боится тот, кому есть чего бояться», – так говорили старики в Линде. Возможно, что и не зря, потому что, как раз Карл ночи не боялся, хотя из этого еще не следовало, что ему ничего не угрожает. Просто страх пока не смог подобрать ключей к его сердцу, только и всего. Ругер пыхнул трубкой и, подняв взгляд от огня, обвел им спящий лагерь. Люди устали, пережив накануне нелегкий день. И то сказать, им привелось стать свидетелями многих чудес, а чудеса, подобно радости и горю, тяжелая ноша для души и трудная работа для тела. Впрочем, и работы этим людям досталось немало. Пока одни осматривали крепость, которая на поверку оказалась пуста, как гнилой орех, и исследовали горную долину, открывшуюся неожиданно за воротами крепости, другие устраивали лагерь и добывали со дна глубокого колодца воду. Время уходило быстро и незаметно, как та же вода в песок, так что спускаться в ущелье Второй ступени пришлось уже в ранних сумерках, но не сделать этого Карл просто не мог. Он должен был найти тело Мышонка теперь же, не откладывая, потому что невыполненный долг хуже колоды каторжника, тяжелее воловьего ярма. А тот долг, что Карл нес в своем сердце, и сравнить было не с чем, но он его ни с чем и не сравнивал.

Смеркалось. В ущелье было прохладно и тихо, только ровно и негромко журчала вода, обтекая большие валуны, загромождавшие русло ручья. Вокруг, среди камней и густого кустарника, преддверием наступающей ночи сгустились тени, затопив дно ущелья холодной недвижной тьмой.

– Зажгите факелы, – приказал Карл гвардейцам. – Найдите и похороните всех павших.

Сам же Карл знал, что должен делать и куда идти, с того самого момента, когда, миновав короткий, но широкий выводящий туннель, продирался через стену колючего кустарника, совершенно закрывшего выход в ущелье. Тьма – непрошеная и незваная, но на самом деле покорная теперь даже «невнятно и небрежно» выраженным желаниям Карла – сама метнулась к его глазам, обдав мертвящим холодом и заставив сжаться в моментальном спазме сердце. К счастью, длилось это недолго, и уже через мгновение Карл смог продолжить путь, так что никто даже не заметил случившейся короткой заминки. Однако все, что должно, он уже знал, как знал теперь и то, что отныне ему следует быть крайне осмотрительным в желаниях, если, разумеется, он не хочет, чтобы Тьма постоянно стояла за его правым плечом.

Вспыхнули факелы, и гвардейцы Августа принялись за свой скорбный труд, а Карл пошел туда, где во мраке, клубившемся среди камней, терпеливо дожидались его прихода кости Леона. Он не стал зажигать огонь, потому что не хотел видеть того, что сделали с Мышонком смерть, время и необузданная жадность диких зверей. Мрак ночи не был абсолютным, и все, что следует, глаза Карла видели едва ли не как днем, но от изучения мерзких подробностей он все-таки воздержался. Дойдя до места, он сначала постоял немного в молчании, вспоминая Леона таким, каким знал и каким тот уже навсегда останется в памяти, затем, прочел шепотом несколько кратких молитв, из тех, что в ходу в Ру и Немингене, а затем стал строить могильный холм. Он не спешил, но и не медлил, без остановок и отдыха поднимая и перетаскивая к телу друга обкатанные речной водой валуны и обломки скал. Медленно росла насыпь, темнело небо над головой, стремительно остывал воздух, но Карл не принял предложенной Августом помощи. Могильный холм над костями Леона из Ру, полномочного министра и кавалера, Карл должен был насыпать сам.

Уже наступила ночь, и на далеком темном небе зажглись холодные глаза звезд, когда Карл завершил свой скорбный труд, расставив вокруг могилы Леона шесть поминальных факелов, и, принеся положенные жертвы Хозяйке Пределов, отправился назад в замок Кершгерида.

Отойдя на несколько шагов от погребальной насыпи, Карл остановился на границе света, отбрасываемого мечущимся на окрепшем к ночи ветру пламенем факелов, и достал из внутреннего кармана камзола небольшой кожаный футляр. Роскошная вещица, сшитая из шагреневой кожи и украшенная золотыми уголками и накладками. Но ценность ее состояла не в этом. Это был тот самый футляр с расшифровкой женевского пророчества, о котором рассказал Карлу рефлет Леона. Карл забрал его, вытянув из глубокой щели между двумя камнями, во время строительства могильной насыпи. Он не искал специально спрятанную Мышонком вещь, а именно забрал ее между делом, зная наперед о ее местонахождении благодаря непрошеной – или все-таки испрошенной? – услуге Тьмы. Сейчас, когда он остался один, можно было бы достать пергамент и прочесть те слова, которые стоили Мышонку жизни. Однако Карл этого не сделал. Сердце подсказывало, что время для этого знания еще не пришло.

«Не теперь».

Постояв в тишине ночи еще мгновение, он, уже нигде не задерживаясь, направился к хитроумно спрятанному в скалах входному туннелю. Одиночество, как и прежде, не тяготило его. И ночь не пугала своими истинными и мнимыми ужасами, но там, наверху, в разрушенном замке Мертвого Волшебника, его ждала Дебора, которую, исполняя долг, он вновь вынужден оставить одну. Дебора ждала. Как ждала и тайна, скрытая за потайной дверью донжона, и, разумеется, Карлу предстояла встреча с баном и банессой Трир, которые, как небезосновательно предполагал Ругер, должны были вскоре объявиться в замке.

Подъем по длинной спиральной лестнице занял, как и следовало ожидать, немало времени. Но любая дорога когда-нибудь кончается, завершилась и эта. Однако, когда Карл поднялся в замок, люди уже успели отужинать и укладывались спать, а костры, разложенные прямо в замковом дворе, основательно прогорели. Все кроме одного. Рядом с этим ярко пылавшим костром, негромко переговариваясь, сидели Дебора, Валерия и Конрад.

2

«Время», – Карл выбил трубку о камень, спрятал в карман и встал с земли.

У колодца встрепенулся, уловив движение, часовой, но, узнав Карла, сразу успокоился и затих.

«Вот так они все и спят», – усмехнулся про себя Карл, почувствовав, как справа от него поднимается на ноги Дебора и одновременно с ней встает с другой стороны костра Валерия.

«Женщины…»

– Не возражаете, отец, – высокий гортанный голос Валерии разрезал ночь, как острие меча туго натянутый холст палатки, – если на этот раз с вами пойду и я?

– А что на это скажет мой брат Конрад?

– Что скажешь, Конрад, мой муж и господин? – Валерия не шутила и не иронизировала. Интонация вопроса, безусловно, свидетельствовала, что каждое произнесенное слово – истина.

– Иди, – коротко ответил бан Трир, поднимаясь с импровизированного ложа и садясь у костра. – Но помни, дорогая, пока ты не родила мне сына, ты не имеешь права умереть.

– Я помню, Конрад, – она смотрела сейчас на мужа. Лицо ее было бесстрастно, во всяком случае, таким оно казалось в неверном свете костра. Однако Карл увидел другое. Эти двое любили друг друга, как отец и дочь, но одновременно, как яростные любовники, звериная страсть которых друг к другу прорывалась даже сквозь зимнюю стужу формализованного до полного окостенения флорианского «закона и обычая».

– Извините, Конрад, – развел руками Карл. – Я не могу ей отказать. – Но вас, Конрад, я, к сожалению, пригласить с собой сейчас не могу. Может быть, позже…

– Пустое, Карл! – взглянул на него поверх огня Конрад Трир. – Идите, и да прибудет с вами благословление наших богов.

«Наших…» – Карл был уверен, что не ослышался. Бан имел в виду именно то, что сказал: не богов вообще и не каких-то особых богов-покровителей Принципата Флоры. Но тогда кого он имел в виду?

«Хотел бы я знать, о чем ты сейчас промолчал, Конрад, но всему свое время под луной и солнцем, и на каждый вопрос рано или поздно приходит ответ».

– Если мы задержимся, – сказал он вслух, чувствуя при этом направленные на него «ищущие» взгляды Августа и Марта, – передайте мастеру Марту, что ему следует пройти сквозь стену.

– Непременно, – кивнул Конрад, ничего не добавив: ни вопроса, ни тени его.

– Пойдемте, дамы, – пригласил Карл женщин и, не оглядываясь, пошел к донжону.

В спину ему смотрело столько пар глаз, что в пору удивиться. Не тому, разумеется, что так много людей в их немногочисленной компании, как оказалось, бодрствовали в эту ночь, а тому, что ни Март, ни Август, ни дамы волшебницы, которые тоже не спали, не сказали по поводу этой ночной прогулки ни единого слова.

«Жаль, что боги не наделили меня Даром читать чужие мысли, – подумал Карл отстраненно. – Впрочем, не жаль. Зачем мне это?»

3

Случайны ли совпадения? По-видимому, не все и не всегда. Во всяком случае, Карл полагал, что и случайности не всегда происходят по внезапному капризу богов, и у совпадений могут найтись свои отнюдь не случайные причины. Так или иначе, но копию Женевского пророчества, сделанную его же собственной рукой и благополучно забытую среди давным-давно потерянных вещей, Карл обнаружил именно там и тогда, где и когда Убивец и Синистра, – его меч и кинжал, – указали на долину Пенистой. Случайно ли это, или все-таки закономерно? Но все так и получилось: нашлась неожиданно среди старых рисунков маленькая книжечка, переплетенная в выцветшую от времени кожу, и всего через несколько минут после этого Карлу напомнили – «Кто? Зачем?» – о существовании Саграмонских Ворот. И вот он здесь, у ворот Саграмон, в замке полузабытого властителя прошлого, и в кармане его камзола лежит футляр с расшифровкой того самого пророчества. Так случайны ли совпадения, и, если нет, то, что должен найти Карл в недрах замковой горы?

Нет, разумеется: он больше не верил в такие странные совпадения, и спокойствие Карла не являлось уже родом равнодушия, которое, как сон или оцепенение смерти, владело его душой долгие годы после смерти Стефании. Он очнулся от забытья длиною в иную человеческую жизнь, и свежесть восприятия вернулась к нему точно так же, как и нешуточный интерес ко всему, что происходило теперь с ним, Карлом Ругером, и вокруг него. Кто затеял эту странную игру? В чем ее смысл и какова цель, и кто он – тот, кто способен на такие игры? Ответов на эти и многие другие вопросы у Карла пока не было, но зато он твердо знал, что оказался в самом центре, боги ведают, кем и зачем затеянной интриги, корни которой, очевидно, уходили в далекое прошлое. Не в его, Карла, прошлое, которое, и само по себе, было отделено от настоящего не одним десятком лет, а в совсем уже давние времена, когда безумствовал на улицах и площадях Женевы безымянный и безумный пророк. Когда это было?

«Триста лет назад…»

Карл неожиданно споткнулся об это число, хотя хронологически точным определение «триста лет назад» назвать трудно. Впрочем, время легко и охотно стирает границы лет и дней, особенно если речь идет о событиях, происходивших задолго до твоего рождения. Но каково, однако, совпадение, если не затруднять себя поисками точности, которая в данном случае все равно недостижима. Так что, одно из двух: или совпадение или всего лишь его иллюзия. Но примерно в то же самое время, когда впервые прозвучали пророчества, произошла на севере Наместническая война, о которой так хорошо написал в своей проклятой книге Леон из Рэ, а Гавриил Рудой женился на Арине Нове и стал княжить вместе с ней в Семи Островах. Все бы ничего, и мало ли кто и с кем тогда воевал, или кто и с кем сочетался браком три сотни лет назад, но если произнести имя первого князя Сдома на загорский лад, то не тот ли это был Габер Руд – герой Чумной войны, о котором мимолетно упоминал Пауль Рыбарь, перечисляя тех, кто родился под Голубой Странницей? Габер ведь, если верить Рыбарю, как раз лет за полста до Наместнической войны и родился. Родился, жил, воевал и женился, в конце концов, – не на ком-нибудь, а на Арине Нове, которая…

Карл страстно захотел обернуться и посмотреть на Дебору, но делать этого не стал, потому что как раз в этот момент перед его внутренним взором сложилась еще одна, казалось, навсегда утраченная мозаика, яркие краски которой не потускнели за давностью лет и событий. А, между тем, наяву глаза Карла видели лишь темный камень стен и ступеней, освещенных колеблющимся пламенем факела. Только камень и огонь. Темный грубо обработанный недвижный и немой камень и живой, незнающий покоя огонь. Простые честные вещи, природа которых неизменна, что в том веке, что в этом.

Карл и отправившиеся с ним в ночной поиск женщины находились сейчас в глубине замковой горы, и, хотя сам по себе лабиринт, состоявший из узких и широких галерей, прорезанных в твердой скальной породе, вызывал любопытство, ничего таинственного или волшебного в нем не было. Во всяком случае, ничего из того, что предполагал найти Карл, откликнувшись на дошедшее через века приглашение Мертвого Волшебника, они здесь пока не обнаружили.

Винтовая лестница, на которую они попали, открыв хитроумно устроенную потайную дверь, была упрятана в узкую вертикальную шахту, врезанную в толщу стены донжона. Далее, насколько мог судить Карл, лестница шла строго параллельно колодцу с подъемным механизмом. Во всяком случае, дважды на пути вниз им попадались короткие ответвления, ведущие в крошечные каменные каморки со смотровыми щелями, забранными железными, насквозь проржавевшими пластинами. Судя по всему, металл, в отличие от дерева, не был защищен древней волшбой от безжалостного воздействия времени и природы. Хотя возможно также, что дело было не только в этом, но и в том, где Карл видел сохранившее свои природные качества дерево и где встретил теперь столь очевидным образом пострадавшее от дыхания вечности железо. Однако если Карл и заинтересовался этой странностью, то только потому, что проржавевшие заслонки не удалось отодвинуть в сторону. Но, с другой стороны, и отодвигать их было незачем. Нетрудно было догадаться, что если бы это все-таки оказалось возможным, то из узкой щели, прорезанной в твердом камне стены, на них равнодушно посмотрела бы давным-давно поселившаяся в колодце глухая тьма. Не на что там было смотреть, вот в чем дело. И не надо. Мертвую пустоту огромной шахты Карл чувствовал и так, как будто и не существовало разделяющей их каменной стены.

Лестница уводила все дальше в глубь горы, и, чем дальше, тем больше, становилось очевидно, что ведет она не к ущелью Второй ступени, что в принципе было бы логично для потайного хода, но слишком просто для такого сложного сооружения. Между тем, бесконечная череда ступеней действительно привела их не к выходу наружу, а прямиком вывела в запутанный каменный лабиринт, состоявший, как вскоре выяснилось, из множества узких и широких галерей, малых и больших залов и камор, и, естественно, лестниц, на этот раз в большинстве своем коротких. Ориентироваться здесь было непросто, если возможно вообще, не имея к тому же никакого представления ни о плане самого лабиринта, ни о его назначении, ни о том, что они здесь, в конечном счете, ищут. Вероятно, Карл мог бы прибегнуть к помощи Тьмы, но он чувствовал, что место это особое и игры со Тьмой здесь могут стоить слишком дорого. Рисковать же Деборой и Валерией Карл не мог. Однако «дорогу», то есть маршрут, предназначенный именно для него, как ни странно, великолепно чувствовали обе женщины, и сам Карл ни разу не усомнился в правильности выбранного ими пути.

Они медленно шли по коридорам, поднимались или спускались по лестницам, пересекали залы и каменные мостики над подземными ручьями, и Карл неожиданно подумал о том, сколько труда и средств было вложено в прокладку этих подгорных путей. Конечно, если быть последовательным, считать следовало сверху, с самой крепости, построенной в таком труднодоступном месте, как вершина отвесной скалы, вздымающаяся над затерянным в диких горах ущельем Второй ступени. Сколько же власти и богатства должно было быть у князя Кершгерида, если он мог позволить себе такое грандиозное строительство? Каково было его могущество? Однако вопросы эти были второстепенными, потому что, как бы ни был сложен и оригинален лабиринт, то никак не объясняло того, почему Дебора решила, что вход в него предназначен именно для Карла.

«Что же ты оставил мне, Кершгерид?»

Или того человека звали Ульмо Геррид?

Но как бы ни звали того, кто все это построил, одно было очевидно: случилось это много раньше, чем триста лет назад. Герцоги Герра гордились среди прочего и тем, что могут назвать поименно всех глав рода за последние четыре сотни лет. А в то время, когда на Северном побережье кипела кровью Наместническая война, Саграмонские Ворота уже вновь стали диким заброшенным краем, и память о Мертвом Волшебнике успела поблекнуть до такой степени, что правду трудно было отличить от вымысла.

«Зачем? – мысль Карла была неутомима и последовательна, хотя и отступала порой от законов логики. – Зачем я сюда пришел?»

И действительно, зачем он пришел сюда сейчас в сопровождении двух самых близких ему людей?

«Женщины…» – воспоминание медленно всплыло из глубин памяти, как сонная рыба к поверхности пруда. Всплыло и обрело плоть, превратившись из смутной тени в четкий и ясный образ. Нет, недаром он так легко согласился, чтобы в этом ночном поиске его сопровождали не Август и Март, а Дебора и Валерия. И мастер Василий Вастион неожиданно вспомнился сейчас неспроста… И еще Сдом… Художественное чувство пыталось что-то подсказать Карлу, пыталось с того самого момента, как Дебора сказала: «Эта дверь предназначена для тебя». Но интуиция не обременена необходимостью четко формулировать пути, которыми она идет, питаясь лишь смутными воспоминаниями, случайными смыслами, размытыми временем, как льдины на реке весенней водой. Она лишь подсказывала, но сознание, занятое поиском ответов на совсем другие вопросы, еще не готово было воплотить предзнание в знание, смутные догадки в конечное понимание.

«Есть врата, которые открываются только в присутствии свидетелей, – голос Молящегося за всех Ишеля звучал чуть напевно, как будто тот читал вслух стихи, а не раскрывал перед Карлом сокровенные тайны „Путей и Дверей”. – Есть и такие, открыть которые можно лишь в присутствии определенных людей…»

«Свидетельство женщины – свидетельство души… Ключи сердца надежнее отмычек разума». – Так говорили в земле убру, а недалеко от убрской степи – всего шесть дней пути верхом – в Цейре, что с незапамятных времен сторожит излучину Данубы, в старой части дворца Ноблей, сохранились две фрески работы мастера Вастиона, и на одной из них Василий изобразил рыцаря, отворяющего врата в «Замке Последней Надежды». Карл вспомнил сейчас эту фреску во всех подробностях, так, что смог бы – если бы таково было его намерение – воспроизвести ее на бумаге или полотне, не упустив ни одного штриха, ни единого цветового контраста. Но из всего богатства, что предложила услужливая маркитантка-память, по-настоящему заинтересовала Карла лишь одна деталь. По обе стороны от рыцаря стояли, «свидетельствуя», две женщины: алая и лиловая дамы Василия Вастиона. Случайно или нет, но мотив этот считался таким же характерным для работ мастера, как и автопортреты, с внушающим уважение постоянством возникавшие на всех его фресках. Алая дама – женщина в алых одеждах, которые время и копоть превратили в бордовые, и лиловая дама, чье одеяние со временем стало черным. Даже на той фреске, что неожиданно для себя обнаружил Карл в цитадели Кузнецов, тоже можно было увидеть две темные женские фигуры, застывшие за спиной окутанного плащом тьмы вождя иных.

Означало ли это что-то, и если да, то что?

«Ишель говорил про парные ключи…»

Ключи, а не отмычки, понял сейчас Карл. Душа, а не разум, женщины, а не мужчины.

Но тогда, картина событий случившихся за эти полгода, обретала новые черты.

«Я вошел в Сдом…»

Он вошел в Семь Островов, встретив на дороге трех женщин, и с ними же в конце концов покинул город. Три не два, это так, но три – счастливое число почти в любом уголке ойкумены. Счастливей – только семь. Но и то правда, что две из трех этих женщин образовывали естественную пару.

«Парные ключи? Свидетельницы… Свидетельницы чего?»

Если все на самом деле так и обстояло, как он увидел сейчас, то тот, кто сплел этот вычурный узор, должен был, кроме всего прочего, предполагать, желать или даже знать наверняка, что Карлу, попавшему в паутину его замысла, придется открывать двери, требующие особого свидетельства. Однако приближаясь сейчас к той самой «двери», которую ему, по-видимому, предстояло открыть, Карл был не один. Его сопровождали две женщины.

По силам ли кому-нибудь предугадать то, что могло или должно было произойти через три или даже четыре сотни лет?

«Он и не знал, – это был следующий шаг в постижении истины. – Потому что не я цель интриги, но тогда…»

Тогда, выходило, что Карл являлся всего лишь инструментом для достижения этой неизвестной пока цели. Не цель, а средство, как любой подходящий по неизвестным пока Карлу параметрам человек. Но каковы тогда должны быть условия? Являлся ли таким инструментом любой рожденный под Голубой странницей? Возможно. Во всяком случае это звучало вполне логично, однако Карл чувствовал, что если и так, то восход звезды – условие при выборе «кандидата» пусть и обязательное, но недостаточное. Что ж, вероятно, все так и обстояло, и что-то из того, что пытался понять сейчас Карл, «выявляя неизвестное в известном», уже являлось достоянием других людей, откуда бы ни взялось их знание. Определенно кое-что обо всем этом знали и Михайло Дов, и Март, и Великий Мастер клана Кузнецов Игнатий, и даже бан Конрад Трир. Знали… Тем более интригующим был вопрос, почему ничего об этом не знает он, Карл Ругер, которому, казалось бы, следовало знать об этом если и не все, то хотя бы что-то? Не менее интересным казалось и то, что ни один из них не хотел – «или не мог?» – с ним эту тему обсуждать. Почему? Неизвестно. Но, пожалуй, именно последнее обстоятельство тревожило Карла более всего. Даже то, что кто-то пытается им теперь управлять или использовать в своих целях, беспокоило Карла гораздо меньше, чем молчание посвященных. В конце концов тот неопределенный, едва уловимый за давностью лет и неясностью намерений кукловод, кто задумал когда-то весь этот балаган, ничего о Карле знать не мог, просто потому, что Карл Ругер в то время еще не существовал.

«Или все-таки мог?»

Карл чуть замедлил шаг, ему показалось, что он уловил в своих рассуждениях некую дисгармонию, которая заставила насторожиться его недремлющее художественное чувство.

«Мать…»

Вот о ней он почему-то ни разу не вспомнил. А между тем, кроме собственного чувства правды, ничто, казалось бы, не подтверждало его уверенности в том, что женщина, являвшаяся ему во снах, его мать. Сомнения могли быть тем более справедливыми, что рассказ Петра Ругера напрочь разрушал любые иллюзии по поводу этой женщины. И тем не менее, чем дальше, тем больше простая эта история казалась Карлу слишком очевидной, чтобы не иметь второго дна. Кем была та безумная женщина, что пришла из ночи к костру Петра Ругера? Простой крестьянкой или попавшей в беду аристократкой? Душевнобольной? Война, эпидемия, голод… Могло случиться все, что угодно. Вопрос лишь в том, мог ли предполагаемый Карлом кукловод предвосхитить все эти события? Зачатие от неизвестного отца… жизнь женщины, вынашивающей плод… случайная встреча у костра, рождение младенца Карла и смерть роженицы… И могло ли быть предопределено такое невероятное событие, как нечаянная жалость безжалостного, да еще и покалеченного наемника к чужому ребенку? Похоже, что как бы могуществен ни был предполагаемый кукловод, он не имел над Карлом той власти, которую, не покривив душой, можно назвать предопределенностью. На каждом шагу, в каждом узле паутины, сплетенной этим древним пауком, Карл находил ту степень свободы, которая позволяла поступать по-своему. Петр мог бросить младенца или мог свернуть ему шею. Он был свободен в своем выборе, как и сам Карл. Ведь, войдя в Сдом, Карл не стал участвовать в состязаниях, и ушел из города тогда и так, как посчитал правильным он сам. И расшифровку пророчества, за которую его друг отдал жизнь, Карл читать пока не стал, хотя желание было столь велико, что собственной его потребностью быть просто не могло. Но нет, не стал читать и, отправившись в лабиринт под горой, взял с собой не Анну и Викторию, пригласить которых подсказывал здравый смысл и логика событий, а Дебору и Валерию, на которых указало ему сердце. И поэтому, даже ощущая недовольство тем, что вполне логичными и непротиворечивыми его рассуждения не являлись, Карл в очередной раз утвердился в мысли, что все делает правильно. Карл Ругер никогда и ни за что не будет ничьим средством, и если мало на то его желания, то можно вспомнить, что полгода назад, в Сдоме, он окончательно стал хозяином своей жизни, метнув – пусть и без намерения – Кости Судьбы.

4

«Кто ты, Карл?» – спросила однажды Дебора.

«Кто ты? – спрашивали его Виктория и Людо. – Куда ты идешь, Карл? Зачем?»

«Кто я?» – это и был тот самый главный вопрос, ответ на который способен разогнать туман тайны и недосказанности не только над всем тем, что происходило сейчас и здесь, но и над тем, что случилось когда-то где-то, за много лет до рождения Карла.

Однако додумать эту простую мысль, пришедшую в голову как раз тогда, когда он и его спутницы начали спускаться по очередной лестнице, Карл не успел. Сжало виски, и кровавый занавес внезапно упал перед глазами, застилая взор. Карл остановился, переводя сбившееся дыхание, и, как оказалось, вовремя. Раскаленные иглы пронзили все тело, заставив испытать мгновенную, жестокую боль. Он почувствовал выступившую на лбу и висках испарину и подавил рвущийся из груди крик, медленно – слишком медленно – приходя в себя после испытанного потрясения. Но воля, на которую Карл мог положиться даже тогда, когда вовсе себя не сознавал, заставила сделать следующий шаг. Движение вернуло ему некоторую ясность мысли. Взор прояснился, и Карл увидел под ногами язычки поднимавшегося снизу, из глубины лестничной шахты белесого тумана.

– Надо было взять с собой твоих волшебниц, – голос Валерии развеял остатки морока, наведенного творящейся вокруг Карла волшбой, и он окончательно пришел в себя.

«Нельзя», – хотел объяснить он дочери, но его опередила Дебора.

– Этого нельзя было делать. – Голос Деборы звучал сейчас почти так же, как в самые волшебные мгновения их взаимной страсти. Он стал низким и чуть хрипловатым, поднимаясь из самой глубины груди.

– Почему? – а вот голос Валерии, напротив, поднялся еще выше, и гортанный клекот, который и всегда-то чудился в нем, усилился, стал отчетливым, обретя к тому же напряженный носовой оттенок.

– Да, потому что эта волшба имеет иную природу, – сказал Карл, удивляясь тому, как просто пришло понимание происходящего. – Обычной магии здесь нет места.

Откуда пришло это знание? Карл затруднился бы ответить, но знание пришло сразу же как только прозвучал вопрос Валерии.

«А что знает об этом Дебора? Или она просто чувствует?»

Гавриил Рудой и Арина Нова, Карл Ругер и Дебора Вольх… Возможно, кто-то еще, когда-то и где-то? Или же такое случилось только дважды?

«Еще одно условие», – ноги уже погрузились в туман по колени, но Карл бестрепетно шел дальше. Шаг, еще шаг, туман поглотил его целиком, ступеней под ногами и самих ног он уже не видел, а пламя факела превратилось в размытое кровавое пятно.

В таком тумане могло произойти все что угодно. Во всяком случае, пока они медленно – едва ли не на ощупь – спускались вниз по заколдованной лестнице, даже Карлу, видевшему в жизни и не такое, в сплотившейся вокруг сизой мгле мерещились поджидающие их ужасы. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Будь Карл здесь один, сердце его было бы спокойно, но сейчас он вел за собой тех, забота о ком легла на плечи тяжким грузом. О, нет, он ни разу не пожалел, что взвалил на себя эту ношу. Напротив, был благодарен добрым богам за этот великий дар. Однако и цена такому сокровищу была под стать. Почти незнакомое до сей поры чувство тревоги прочно поселилось в его некогда бестрепетном сердце.

5

Лестница закончилась, и Карл со спутницами оказались в узком и низком коридоре, уводившем все дальше и дальше в недра замковой горы. Плотный, поглощающий все внешние звуки, но при этом какой-то «звонкий» туман по-прежнему не позволял ничего видеть. Тем не менее, хотя Карл и женщины находились в плену тумана уже порядочное время, двигаясь сквозь него практически вслепую, ничего особенного с ними не происходило. А туман… что ж туман, в любом случае, не был природным феноменом и неожиданным образом оказался едва ли не обретшей материальность поэтической метафорой. Жизнь Карла, если взглянуть на нее с такой точки зрения, являлась не чем иным, как движением сквозь густой туман неопределенности. Из неизвестного прошлого к непредсказуемому будущему сквозь стремительно меняющее свои формы настоящее.

Но если так все и обстояло, то Карл мог наконец вздохнуть с облегчением: никакой предопределенности в его жизни не было и не могло быть. Предопределенность и предсказуемость просто не уживались с Карлом Ругером, идущим по жизни своей дорогой. Дорогой, которая в каждый момент времени возникала перед ним в результате случайного, а значит, свободного выбора и могла быть с легкостью оставлена ради любой другой дороги.

– Карл! – предупреждающе окликнула Дебора. В ее голосе прозвучали настороженность и тревога, но Карл и сам уже почувствовал возникшую впереди преграду.

«Ну, вот и конец дороги, – подумал он, осторожно приближаясь к тому, что закрывало им путь. – Или почти конец».

Предполагать можно было все, что угодно. Но туман пропустил их, признав, а значит…

«Значит…» – у него возникла было мысль о Гавриэле, но в тот момент, когда Карл коснулся кончиками пальцев деревянной панели, запиравшей галерею, уже стало понятно, что искать рукопись Кершгерида в этой части лабиринта бесполезно. Вероятно, маршал Гавриель читал записки Кершгерида в каком-то другом месте, потому что вряд ли был способен пройти через «туманные врата». Но, возможно, он тоже шел не один?

«Да, нет, – решил Карл, исследуя преграду. – Маршал здесь не появлялся. Замок велик, и подземелья его обширны. Наверняка здесь существуют и другие укромные места, где можно скрыть от чужих глаз ценную вещь. А здесь… здесь ждут своего часа секреты совсем иного рода».

Продолжать думать об этом и выяснять, откуда вдруг взялась у него такая уверенность, Карл не стал. Это было неважно сейчас, а времени на неважные мысли совершенно не оставалось, потому что деревянная панель, как и следовало предположить, оказалась дверью. И теперь, коли они сюда все-таки пришли, Карл должен был ее открыть. Рука нащупала дверную скобу и, подчиняясь голосу своей интуиции, Карл толкнул дверь, сразу же шагнув в открывшийся, но все еще невидимый проем.

Туман, в котором он только что находился, обрезало, как ножом. Здесь, по другую сторону двери, никакого тумана не было и в помине. Карл бросил беглый взгляд вокруг, желая убедиться, что им здесь ничего не угрожает, и сразу же обернулся назад. В дверном проеме стояла непрозрачная сизая мгла. И из этой мглы, осторожно ступая по невидимому для них полу и держась за руки, как дети, заблудившиеся в лесу, к Карлу вышли Дебора и Валерия. Только в этот момент он осознал наконец почему ему хватило лишь одного быстрого взгляда, чтобы удостовериться, что никакая опасность им здесь не угрожает. Карл оглянулся и снова посмотрел вокруг, но уже совсем другими – не застилаемыми тревогой – глазами.

Они находились в обширном квадратном помещении с высоким плоским потолком. Зал этот даже при беглом взгляде производил впечатление эпической древности. Такова была его планировка, характер обработки пола и потолка и рельефные изображения, вырезанные в твердом граните и мягком мраморе. Но дело, разумеется, было в другом. Все огромное пространство этого причудливого помещения заливал теплый золотисто-желтый, неизвестно откуда берущийся, но как бы растворенный в неожиданно свежем воздухе «солнечный» свет.

6

Если не считать прямоугольного бассейна, оказавшегося, как и следовало ожидать, безнадежно сухим, обширное помещение, где они находились, было совершенно пусто. Во всяком случае, здесь не было ничего такого, ради чего им следовало сюда приходить. Ничего, что наполнило бы смыслом и «зов» лабиринта, и сам лабиринт, и все остальное, с чем Карлу и его спутницам пришлось столкнуться по дороге сюда. Ничего. Впрочем, по-видимому, это все еще не было концом пути. В противоположной от входа стене, между двумя барельефами, изображающими ощетинившихся, оскаливших пасти волков, находилась еще одна двустворчатая дверь. Ее высокие и широкие створки из золотисто-коричевого дерева были покрыты сплошным резным узором. Вероятно, предполагалось, что Карл должен идти дальше. Вот только, знать бы, как далеко?

– Я едва не обернулась, – сказала за его спиной Валерия. В ее голосе звучали неприкрытое раздражение и надменное удивление человека, не привыкшего удивляться, вернее не привыкшего, чтобы его удивлял кто-то другой.

– Да, – согласился Карл, поворачиваясь к женщинам. Он догадывался, что подразумевает Валерия. – Мне этот туман тоже не понравился, но таковы условия.

– Было такое ощущение, что меня изучают, – сказала Дебора. Туман ее не испугал, но, по-видимому, заставил задуматься.

– В самом деле? – По правде сказать, Карл не ожидал так скоро и так просто найти подтверждение своим предположениям. – Ты в этом уверена?

– Мне как будто задавали вопросы, – вместо Деборы ответила Валерия. – Вопросы, на которые, хочешь, не хочешь, а приходится отвечать, – вот для нее дорога через лабиринт совершенно определенно оказалась тяжелым испытанием, и скрыть это она просто не могла. Во всяком случае, сейчас, не успев еще окончательно отойти от пережитого там, на погруженной в магический туман лестнице. – Лабиринт задавал вопросы!

– Пустое! – Дебора с улыбкой обняла Валерию за плечи и привлекла к себе. – Лабиринт просто желал знать, те ли мы, кому позволено идти дальше.

– Дальше вы не пойдете, – твердо ответил ей Карл. – Во всяком случае, пока.

– Пока что? – сразу же вскинулась Валерия, которая, как успел убедиться Карл, совершенно не переносила никаких ограничений, но Дебора удержала банессу Трир в своих «нежных» – но лишь до поры, до времени – объятиях. Силы, как душевной, так и телесной, женщине Карла было не занимать.

– Тот, кто построил этот лабиринт, – Карл полагал, что обе они имеют право знать хотя бы часть того, что знал теперь он сам, – предполагал, что когда-то сюда придет некто, похожий на меня. Однако он или, может быть, оно, – Карл пожал плечами и сделал жест рукой, как бы приглашая женщин посмотреть вокруг и убедиться, что зал, в котором они находились, имел не совсем человеческие пропорции. – Однако он или, может быть, оно, хотел, чтобы меня сопровождал кто-то, похожий на вас.

– Свидетели, – ответил на их недоуменные взгляды Карл.

– Свидетели? – переспросила заинтересовавшаяся его словами Валерия.

– Возможно, – а вот Дебора, судя по всему, знала, о чем идет речь, слышала о чем-то подобном прежде или встречала в одной из множества прочитанных ею в изгнании книг. – Но тогда…

– Все очень просто, – объяснил Карл. – За этими дверями, – кивнул он в сторону противоположной стены, – должна быть, как мне кажется, еще одна, главная, дверь: Должны быть врата! Те самые, для открытия которых и нужны вы обе. Однако я их открывать пока не хочу.

– Почему? – Дебора смотрела ему прямо в глаза, а неожиданно притихшая Валерия напряженно следила за ходом разговора.

– Не знаю, – покачал головой Карл, и в самом деле, не понимая пока, почему не хочет принимать ожидающего его за «последними» вратами дара. – Не знаю, но сердце подсказывает, что делать этого не следует. Во всяком случае, пока. Сначала все это надо бы изучить и обдумать, а уж потом решать.

– Без вас мне через те врата не пройти, – добавил он для Валерии.

– А если шанс дается один только раз? – спросила его дочь.

– Значит, я им не воспользуюсь.

7

Оставив женщин возле сухого бассейна, на стенках которого, выступавших над полом почти на полметра, вполне можно было сидеть, Карл направился к двери в противоположной стене. Чужое желание – ощущавшееся то как властный зов, то как вежливое приглашение – пока совпадало с его собственными намерениями, поэтому ждать не имело смысла и он не стал. Лишь бросил беглый взгляд на барельефы, украшавшие стены зала, и не без сожаления подумал, что в другое время и при других обстоятельствах остался бы здесь надолго, изучая незнакомую технику резьбы по камню и замысловатые сюжеты, которые наверняка должны были что-то означать, вот только знание это, скорее всего, было давным-давно утрачено. Но, быть может, не все и не навсегда. Взгляд Карла задержался на узкой, вытянутой в ширину гранитной плите, по которой, повернув к зрителям массивную голову, величественно шествовал зверь, поразительно похожий на адата. Скорее всего, это и был адат, потому что на барельефе он появился не один, а с высокой женщиной в длинной – до пят – тоге. Женщина не была жертвой охотящегося хищника, и уж точно не случайным персонажем. Она шла рядом со зверем, чуть позади, и художественное чувство Карла интерпретировало связь, имевшуюся между этими существами, сразу и однозначно. Единство.

«Любопытно…»

О, да, это было более чем любопытно, но и это тоже предстояло отложить до «лучших времен».

«Потом, – решил Карл, переводя взгляд на ожидавшую его дверь. – Если, разумеется, у нас будет это „потом”».

– Факелы не гасите, – сказал он через плечо, уже вплотную приблизившись к двери. – Мало ли что …

Предостережение, возможно, и излишнее, но кто знает, что могут решить его женщины, оставшись одни в залитом волшебным светом зале? Однако именно магическая природа этого «солнечного» света заставляла Карла быть предельно осмотрительным, ведь магия не предсказуема по своей сути. Свой факел он гасить не стал тоже, лишь переложил в левую руку, а правой – осторожно тронул створку двери. Та поддалась на удивление легко, без единого звука и какого-либо сопротивления открываясь перед ним, будто и не простояла запертой много веков подряд. А за порогом лежала плотная бархатистая тьма, выжидательно взглянувшая на Карла сквозь приоткрывшуюся щель.

«Я должен испугаться?» – с иронией спросил он себя и нажал на створку двери сильнее.

Странно, но свет из зала за его спиной за порог не проникал. А вот свет живого огня, трепетавшего на конце факела, напротив, заставил мрак немного отступить. Совсем немного, чуть-чуть, но тяжелая плотная тьма медлительно и с видимой неохотой уступила свету, и Карл увидел под ногами кусочек мозаичного пола. Мозаика была выполнена в трейском, давным-давно утраченном, стиле. Но узнал он его сразу по тем немногим образцам, сохранившимся в разных краях ойкумены, что довелось ему видеть во время бесконечных своих странствий.

«Трейя… Как минимум, тысяча лет…»

Да, похоже, Карл не ошибся, когда предположил, что лабиринт был построен не три и даже не четыре сотни лет назад. Во всяком случае, зал, оставшийся за его спиной, и огромное, но невидимое пока пространство, которое он улавливал во тьме перед собой, были созданы за много столетий до того, как на вершине утеса воздвигся величественный замок Мертвого Волшебника.

Карл сделал шаг вперед, украв у тьмы еще один крошечный кусочек многоцветной – с преобладанием золота и кобальта – мозаики, и еще один шаг, попутно закрывая за собой впустившую его сюда дверь. Створки сомкнулись за спиной, издав короткий, моментально растворившийся в царящей здесь тишине звук. Даже факел, как заметил сейчас Карл, горел почти бесшумно. Эта тьма поглощала не только свет, но и звуки, и даже, пожалуй, запахи.

«Жизнь… ее проявления…»

Закрыв дверь, Карл отделил себя не только от Деборы и Валерии, но, возможно, и от полнящегося жизнью мира ойкумены, оставшись один на один с особого рода тьмой, в которую был погружен зал, определить размеры и форму которого не представлялось возможным. Впрочем, воображение Карла, которое по самой своей природе не могло оставаться в бездействии, тут же нарисовало перед внутренним взором огромное, круглое, как барабан, помещение с купольным потолком и, как обычно, не ошиблось. Прошло совсем немного времени, и вокруг Карла начал возникать свет. Это трудно было бы описать словами, потому что рождение этого света в этой тьме не походило на восход солнца или луны, или на то, как вспыхивает пропитанный маслом фитиль светильника. Сначала это был как бы и не свет вовсе, а лишь намек на него, какое-то невнятное мерцание, возникавшее то тут, то там в окружающей тьме. Однако уже через несколько мгновений засветился, плавно набирая силу, сам воздух, которым дышал сейчас Карл. Еще несколько ударов сердца, один глубокий ровный вздох, и тьма исчезла, уступив место холодному, чуть мерцающему свету, каким тот иногда бывает в пасмурный зимний день над скованной льдом рекой. Но каким бы он ни был, это был свет, и в его присутствии перед Карлом открылся огромный круглый зал. В центре, прямо напротив дверей, через которые вошел Карл, на низком массивном постаменте из тщательно обработанного бурого, как запекшаяся кровь, гранита стояли, закрывая перспективу, две женские фигуры – белая и черная. Высокие, никак не меньше, чем в полтора человеческих роста изваяния поражали выдающейся техникой работы с камнем. Женщины, одетые в одинаковые плащи с капюшонами, стояли к Карлу боком, обратившись друг к другу лицами. Вот только капюшоны, наброшенные на их головы, оставляли видимыми лишь подбородки, глядя на которые, Карл вдруг подумал, что женская природа этих фигур неочевидна. Плащи скрадывали естественные очертания человеческих тел так, что по здравом размышлении, трудно было с уверенностью сказать – женщины это или мужчины, и люди ли вообще. Но с другой стороны, Карл не сомневался, что перед ним именно женщины. Он просто знал. Здесь, в этом месте, знание было растворено в самом воздухе. Правила и определения существовали сами по себе, как цвет и форма, получая воплощение с каждым сделанным вдохом. Как ранее, Карл узнал, что, войдя в зал, должен затворить за собой дверь, так и теперь понял, что видит именно женские фигуры.

Белый мрамор и черный базальт, и сила бессмертного искусства, заставляющая забыть, что перед тобой не живые существа, а каменные статуи. Карл с трудом оторвал глаза от похожих одна на другую, как объект и его зеркальное отражение, фигур и бегло осмотрел пространство вокруг себя.

Как и предыдущий, зал этот был совершенно пуст, если не считать, конечно, двух застывших в его центре каменных изваяний. Мозаичный пол, купольный потолок, черный, как ночное небо, беломраморные граненые колонны, поставленные метрах в трех от стен, так что образовывали как бы две полукруглые колоннады – две половинки разорванного круга.

«Круг? Кольцо?»

Белые, как снег, колонны, бурый, как запекшаяся кровь, полированный гранит. Странное сочетание цветов, непривычные пропорции. Карл, уже готовый вернуться к изучению скульптур, увидел вдруг на стене слева каменную резную раму, отчего-то вызвавшую в воображении мгновенный образ окна, хотя «окно» это никуда не открывалось. За рамой находилась глухая стена. Интуитивно, он повернул голову направо и там, между колонн, увидел точно такое же «окно», которое никаким окном, разумеется, не являлось. Противоречие между впечатлением и реальностью заставило Карла насторожиться, он прищурился, вглядываясь в эту странную деталь декора, но в следующее мгновение уже стало не до нее.

Шевельнулись в ножнах Убивец и Синистра, сгустился и зазвенел, как натянутая на бубен кожа, воздух. Кольнуло в виски, и зал будто двинулся по кругу, тяжело, словно мельничный жернов, поворачиваясь, но не вместе с Карлом, а вокруг него. И почти тотчас раздался низкий протяжный гул, как если бы вздохнула и тоскливо застонала сама гора. Постамент, казавшийся монолитным, вдруг разошелся, и женские фигуры – белая и черная – медленно разъехались в стороны, открывая перед Карлом проход к дальней стене зала. Там в конце выложенной черными базальтовыми плитами дорожки, рассекавшей многоцветное великолепие мозаичного пола, стояла резная каменная арка. Однако если эти врата куда-нибудь и вели, пройти сквозь них не представлялось возможным, точно так же, как невозможно было заглянуть в обнаруженные им ранее «окна». Вместо ожидаемых створок в изысканную раму, как огромный изумруд в площадку перстня, была врезана циклопическая плита из полированного зеленого камня. Возможно, это был какой-то редкий сорт малахита. Рассмотреть его в призрачном, мерцающем свете, наполнявшем зал, Карл не мог, а подойти ближе не захотел.

Прямая, как стрела, аспидно-черная «тропа», начинавшаяся у самых его ног, манила вступить на нее и идти дальше, «обещая», между прочим, и то, что врата перед ним все-таки раскроются. Карл не сомневался, такие «обещания» просто так не даются, и путь откроется, если он ступит на предложенную ему дорогу. Вот только потребность идти дальше была настолько велика, стремительно обретая силу едва ли не штормовой страсти, что быть его собственным, Карла Ругера, желанием или намерением никак не могла.

«Нет, – решил он, кладя ладони на рукоять меча и кинжала и ощущая обеспокоенность своих клинков, граничащую с растерянностью. – Нет. Такие назойливые приглашения я никогда не принимал, не приму и сейчас».

Ему потребовалось изрядное усилие, чтобы сойти с проложенной для него дороги. Тело не то, чтобы сопротивлялось, но действовало как-то вяло, нехотя. Мысли двигались с трудом, как черпак кашевара в загустевшем вареве. Но стронувшись с места, возобновив свой размеренный ход, достаточно быстро обрели свободу, что свидетельствовало, между прочим, и о том, что как бы могущественно ни было колдовство, поджидавшее Карла в этом зале, власти над ним оно не имело. А магия эта, судя по всему, и впрямь была небывалая, изощренная и древняя. Такая, с которой людям давным-давно не приходилось иметь дела, но о которой запросто можно было услышать вечерней порой за кружкой пива в придорожной корчме или прочесть в старинных книгах, повествующих о делах и чудесах давно прошедших дней.

Постепенно давление чужой воли на разум и тело Карла явно ослабевало. В чем тут дело, в том ли, что магия этого места успела прокиснуть, как вино в забытой хозяевами бочке, или она и в любом случае не способна была преодолеть сопротивление Карла, он, естественно, не знал. Зато Карл чувствовал, как стремительно возвращается к нему едва не утраченная свобода. Свобода мыслить, двигаться, идти туда, куда пожелает, и делать то, что подсказывают ему собственная душа и разум, а не то, что навязывает кто-то другой. Вот только выбор у его свободной воли оказался невелик. Он мог вернуться к Деборе и Валерии или пойти посмотреть на одну из двух каменных рам, которые его фантазия отчего-то посчитала «окнами». Небогатый выбор, но, если верить интуиции, не случайный. Вот только возвращаться назад еще рано, а коли уж идти вперед, он тоже не хотел, так почему бы, действительно, не отойти в сторону и не взглянуть поближе на заинтересовавший его предмет? Ругер выбрал ту раму, что оказалась слева, сделав это, возможно, потому, что в нарушение традиции слева стояла именно Белая, а не Черная Дама.

«Окно?»

Возможно. Хотя, на самом деле, это было нечто вроде широкого резного бордюра, составлявшего единое целое с гранитной стеной и выступающего, пожалуй, на целую пядь. Однако рама, образованная этим бордюром, имела четкую прямоугольную форму – где-то метра под два в высоту и поболее метра в ширину – и не будь приподнята на четыре пяди над полом, походила бы на дверной короб.

«Окно?» – больше всего это все же напоминало великолепную каменную раму для несуществующей картины. Тогда почему же все-таки «окно»?

Карл подошел к раме почти вплотную, так что стали видны мельчайшие детали изощренного узора, покрывавшего бордюр. Он все еще напряженно пытался понять, что же это такое и каково назначение этого необязательного – если и вовсе не лишнего – элемента декора? Пространство, заключенное в раму, притягивало взгляд, но было абсолютно лишено содержания. Всего лишь участок стены из гладко отшлифованного бурого гранита. Всего лишь участок стены? Уже нет.

Превращение произошло настолько стремительно, что взгляд Карла едва уловил тот мгновенный переход от намека на существование идеи к воплощению этой идеи в материальную сущность, когда ничто превратилось в нечто, и вместо голой стены перед ним возникло зеркало. Великолепное, прозрачное, как весенний воздух, оно отразило застывшего перед ним Карла, пространство зала, ограниченное двумя белыми колоннами, и обращенную к зеркалу спиной высокую белую фигуру, за которой совершенно скрывался черный ее двойник. Отражение возникло так, будто всегда – вечность и еще вечность – существовало здесь, в этом зале. Тем не менее, не трудно было догадаться, что зеркало возникло не просто так и не для того только, чтобы отразить в себе высокого кареглазого мужчину, по правильным чертам которого невозможно определить его истинный возраст. Двадцать пять, как когда-то в замке Крагор? Или тридцать, как тогда, когда он вел волонтерскую колонну через Драконье Крыло? Отражение собственного лица на мгновение вернуло Карла в Сдом, в то апрельское утро, когда он посмотрелся в маленькое мутноватое зеркальце в их первой общей с Деборой спальне. Оправленное в бронзу зеркало, висевшее там, на стене, отразило те же, возможно, излишне строгие, но все же скорее привлекательные, чем отталкивающие черты, что и это волшебное зеркало, вставленное в раму из резного камня. Тот же взгляд внимательных карих глаз, та же косица, в которую были заплетены его длинные темно-каштановые волосы. То же самое лицо, то самое, которое могло бы смотреть на зрителей с автопортрета, так и не написанного Карлом в Цейре полста лет назад.

«Долгоидущий … Как долго и куда?»

Некоторые из тех немногих Долгоидущих, о ком Карл знал доподлинно, прожили более двух сотен лет, так и не состарившись и не достигнув, по-видимому, отмеренного им богами – «отмеренного ли?» – срока. Обычно их всех убивали, как убили маршала Гавриеля, но сами по себе они не умирали, кажется, никогда. Во всяком случае, Карл о таком не слышал.

«Мы да оборотни, да еще маги… Впрочем, и маги, и оборотни все-таки старятся. Кто еще?»

«Строители, – неожиданно вспомнил он. – Еще Истинные Строители…»

Удивительное дело, но именно здесь и сейчас, стоя перед волшебным зеркалом и рассматривая отраженные в нем черты собственного лица, Карл задумался о значении этих привычных слов. Истинные Строители.

«Истинные…»

Означало ли это, что существуют и другие строители? Вероятно, именно так, хотя, насколько было известно Карлу, ни Михайло Дов, ни его брат или племянник никогда и ничего не строили. Тогда почему «Строители»?

Внимание Карла привлекло движение за спиной, сейчас же отразившееся в зеркале. Белая Дама ожила – превращение свершилось с естественностью перехода от сна к бодрствованию – шевельнулся и «заструился» накинутый на ее плечи плащ, но Карл неожиданно для себя оказался не в силах обернуться и посмотреть, что происходит, что уже произошло с мраморной статуей. Он по-прежнему стоял перед зеркалом, наблюдая, как в прозрачной глубине медленно и плавно поворачивается к нему лицом высокая белая фигура, неторопливо – «нехотя?» – поднимается выпростанная из-под плаща рука с длинными изящными пальцами и отбрасывает за спину капюшон, скрывавший до этого мгновения лицо.

Что ж, Карл не ошибся, это и в самом деле была женщина, вот только лица ее он рассмотреть так и не смог. Оно все время менялось, это лицо, стремительно, но плавно трансформируясь, непостоянное, как солнечные блики на речной стремнине, текучее, как сама вода. Черты его изменялись, намекая на многое, но не позволяя их ухватить, запечатлеть в памяти, увидеть. Неизменными оставались только прозрачные, но направленные как бы внутрь себя, глаза. Даже восприятие Карла оказалось бессильным перед этим вызовом. Даже его художественное чувство вынуждено было со смущением отступить перед этой тайной. Однако сам Карл никогда не отступал, не сделав всего, что полагал должным. На мгновение ему показалось, что, если совершить еще одно – пусть даже и запредельное – усилие, то удастся преодолеть текучесть черт открывшей свое лицо Белой Дамы и увидеть ее истинный облик. Более того, в этот момент он чувствовал – притом чувствовал сам, а не под влиянием чужой воли – что это очень важно, хотя и не знал еще почему. И он сделал еще одно, последнее усилие, совершив нечто сходное с тем, что уже удалось ему однажды во время ночного поединка с переполненным силой Яном Кузнецом. И все же лица женщины Карл так и не увидел.

Показалось, что от невыносимого напряжения он просто ослеп. Во всяком случае, свет неожиданно померк, и Карлу потребовалось какое-то время, чтобы понять, что это всего лишь обычное совпадение во времени двух совершенно несвязанных между собой обстоятельств. Просто стремительное пришествие тьмы совпало с максимальным напряжением способности Карла видеть то, что не дано видеть другим. Тьма упала мгновенно и решительно, скрыв от глаз и зеркало, и все, что в нем отражалось, но и у тьмы была своя роль в той последовательности чудес, которую, весьма вероятно, запустил сам Карл, сойдя с черной «тропы». В следующее мгновение перед его глазами снова возник свет. Далекий, невнятный, он приближался к Карлу из глубины зеркала или, возможно, откуда-то из-за спины.

И снова Карл совершил невероятное усилие, напряженно вглядываясь во тьму. И неопределенное сияние сразу же немного приблизилось, обретая между делом форму, превращаясь в россыпь искр, наподобие тех, что возникают на границе света и тьмы над горящим ночью костром. Образ этот неожиданно встревожил его не на шутку, потому что за ним – это было очевидно – скрывалось нечто настолько грандиозное, что даже холодный разум Карла пасовал сейчас, не решаясь сделать следующий шаг. Однако начатое действо вершилось уже само по себе. Пригоршня едва тлеющих во мраке искр приблизилась, обрела свой истинный облик, и вот уже в ничем не ограниченном пространстве мрака летели, рождая свет и объем, шесть игральных костей, выточенных в давние времена из шести первых камней. Бриллиант, рубин, сапфир, изумруд, золотистый топаз и аметист. Шесть костей …

Там, где неслись сейчас сквозь вечность Кости Судьбы, не существовало ни обычного – соразмерного смертным – времени, ни того, что человеческие восприятие и разум могли счесть подобающей такому полету скоростью. Неторопливо вращаясь вдоль случайным образом возникших осей, замедленно «кувыркаясь», огромные, как саманные кирпичи, Кости медленно плыли, едва смещаясь – или не смещаясь вовсе – в пространстве, не имеющем размерности и точек отсчета.

Взгляд Карла непроизвольно остановился на вставшем на угол и как раз в это мгновение заканчивавшем оборот рубине, и не в силах удержаться от этого бессмысленного во всех отношениях жеста, Карл протянул руку во тьму, как будто захотел поймать выпущенное им однажды на волю, но так и оставшееся неизвестным ему самому, желание. Вытянутые пальцы приблизились – во всяком случае, так ему показалось – к неторопливо дрейфующим, рассыпая вокруг себя цветные блики изумительной чистоты, камням. И оказалось, что ему удалось совершить невозможное. Это не было иллюзией, его рука и в самом деле вплотную приблизилась к Костям Судьбы. Кожу на кончиках пальцев обожгло холодным пламенем, рубин завершил свой медлительный оборот, и средний палец Карла не во сне, а наяву, коснулся кроваво-красного кубика.

Карл ощутил удар, сотрясший не только его тело, но и разум, заставивший вздрогнуть и замереть душу и остановиться сердце.

Глава вторая

Капет

1

В глаза ударил ярчайший свет, Карл отшатнулся и замер, инстинктивно смежив веки, из-под которых градом хлынули слезы. Потребовалось совершить неимоверное усилие, чтобы снова открыть глаза, но смотреть и видеть мешала соленая влага слез. Впрочем, невыносимый свет уже исчез, и сейчас вокруг Карла было скорее темно, чем светло, да горели в размытой слезами мгле какие-то невнятные огни.

«Свечи?»

– Со слов его императорского величества божественного Дмитрия, – неожиданно услышал Карл скрипучий старческий голос, – в присутствии трех положенных свидетелей, чьи собственноручные подписи и печати подтверждают подлинность и законную силу сего документа, записал первый нотарий городской общины Цейра Александр Ной и большую печать гильдии Нотариев к сему приложил.

Внезапно, как будто скребущий по сердцу этот голос способен был прояснять зрение, влажная пелена упала с глаз, и Карл осознал, что тревожные огни – это, и в самом деле, множество зажженных свечей. Теперь же, когда взгляд Карла очистился, стало ясно, что находится он в просторном, изрядно обветшавшем, но, тем не менее, все еще роскошном спальном покое. Комнату эту он хорошо помнил и узнал сразу, хотя и не мог сейчас с определенностью сказать, как теперь здесь очутился. Но так или иначе, одно Карл знал наверняка: он не был в этом покое очень-очень давно.

2

За пять лет до битвы при Констанце[9]

– Глаза, – задумчиво сказал Гавриель, откидываясь на спинку кресла. В голосе его звучало приглушенное воспитанием и самодисциплиной восхищение. – Все дело в глазах, Карл. И я думаю, ты это понимаешь не хуже меня.

– Разумеется, – согласился с маршалом Карл, раскуривая, между тем, свою глиняную трубочку и размышляя над тем, что, скорее всего, оба они споткнулись об один и тот же предмет. – Разумеется, глаза.

«Глаза…»

– Я писал их множество раз, – Гавриель грустно улыбнулся, словно заранее, до того как будут произнесены разъясняющие вводную фразу слова, признавая свое поражение. – Но мне не дается это сияющее золото, вот в чем дело.

– Мед, – предположил Карл. – Такой, знаешь ли, золотисто-красный, как в предгорьях Высоких гор, в солнечный день…

Он представил себе этот мед, стекающий из кувшина в плоскую глиняную миску медлительной плавной струёй, пронизанной лучами встающего из-за гор солнца, и почувствовал бессилие перед неисчерпаемым великолепием природы, которое никому не дано отобразить на холсте.

– Гаранс[10] и золото? Может быть, флорианская желтая?[11] – Он перепробовал все эти пигменты, но результат неизменно не соответствовал ожиданиям. – Кармин[12] и янтарь?

– Возможно, – кивнул Гавриель и, подняв глаза, с интересом посмотрел на Карла. – Значит, ты тоже пытался… Я исследовал все возможные сочетания, Карл. Красный краплак с серной кислотой[13]… красный кадмий… – Он говорил медленно, явным образом погрузившись в воспоминания. – Но ты же знаешь, краплаки выцветают, особенно золотисто-розовый. Флорианская желтая тоже. Разве что на масле…

– Она вам нравится, Гавриель? – в голосе Эфа, устроившегося, как всегда, когда они собирались втроем, чуть в стороне, звучала растерянность. Он ничего, бедный, не понимал. К тому же сегодня ему приходилось тесниться, сидя у окна на отвоеванном у Елены краешке сундука. Ну а девушку – обильные прелести которой рвались на волю из тесного плена узковатого платья, синего, отделанного белыми кружевами, – разговор не интересовал вообще. Она его просто не понимала и оживилась на мгновение только при последней реплике Горца. Елена была слишком тупа и необразованна, но Карл ценил ее не за ум. Она была чудной моделью и изобретательной любовницей, этого было вполне достаточно.

– Она вам нравится, Гавриель? – судя по всему, Эф тоже ничего не понял. Его никогда не знавшая покоя ревность не ведала границ.

– О, да, – усмехнулся Гавриель и снисходительно посмотрел на юношу. – А тебе, Эф, стало быть, нет?

– Она моя императрица, – коротко, но с внезапно прорвавшейся в голосе злобой, выдохнул Эфраим.

– Разумеется, – снова, но уже несколько иначе улыбнулся Гавриель. – Разумеется, она твоя императрица.

«Но не твоя и не моя, не так ли?»

– И это все, что ты можешь о ней сказать? – а сейчас в голосе маршала звучала ирония.

– Я… – Эф был в явном затруднении. Как выяснилось, при всем своем незаурядном уме, он и сейчас не понимал, о чем, собственно, говорят Карл и Гавриель. Впрочем, в рамках его видения мира, ничего другого от Горца нельзя было и ожидать.

Карл перевел взгляд на окно. На улице шел дождь. Долгий, унылый, он заливал город уже второй день подряд, и точно так же, как медленно уходило из воздуха смываемое дождем тепло прошедшего лета, исчезали с лиц горожан улыбки и блекли их глаза. Осень, холод и медленные стылые дожди, перемежающиеся серыми унылыми туманами.

– Иногда у нее бывает такое выражение глаз, – нарушил повисшее в комнате молчание Карл, – что я ощущаю некоторую неловкость.

Это все, что он мог сказать при свидетелях, и почти все, в чем осмеливался признаться самому себе. Но вот, слова прозвучали, и стало ли от этого легче? Ответом ему был недоумевающий взгляд Горца и понимающий – Гавриеля.

«Что означает твой взгляд, Гаври? – спросил себя Карл, с привычным спокойствием принимая взгляд друга. – Что ты об этом знаешь? Что вообще можешь знать?»

– Итак, – сказал Гавриель. – Ты ее тоже писал.

– Писал, – не стал возражать Карл, тем более что он уже и сам все сказал. – Писал, да только так и не написал.

– Глаза, – усмехнулся он и пожал плечами, признавая поражение в этом поединке с моделью. – И еще, пожалуй, губы.

«Губы».

При их первой встрече воображение сыграло с ним злую шутку. Представляясь Ребекке Яристе, Карл увидел ее глаза и на мгновение утонул в густом золотом сиянии. Такого с ним не происходило уже давным-давно, возможно, с тех самых пор, как покинул Линд. Но в следующее мгновение Карл испытал уже настоящее потрясение, когда ощутил на губах медовый вкус ее губ. Проблема же состояла не в том, на что оказалось способно его воображение. О силе своего дара Карл знал в то время достаточно, чтобы уже не удивляться. Но, размышляя об этом на утро, он должен был признать, что сила испытанных им чувств была явно несоразмерна имевшей место ситуации. Однако мысль, что, возможно, он просто влюблен, даже не пришла ему в голову.

Была ли это, и в самом деле, любовь, внезапно вспыхнувшая в его холодном, как полагал тогда Карл, сердце? Он не был готов принять такое объяснение, но, если быть предельно откровенным, никакого другого найти так и не удалось. Впрочем, факт остается фактом, не будь этого мимолетного, но такого яркого впечатления, скорее всего, он не пошел бы на императорскую службу. В конце концов, торговля кожами Карла тогда вполне устраивала, и Яру нечего было предложить взамен. Во всяком случае, все, что мог предложить император своему слуге: богатство, титулы, власть, – не стоили того, чтобы лить из-за них свою и чужую кровь.

Итак, это была их первая встреча. Ребекке тогда было едва за двадцать. Молодая женщина, измученная долгими тяжелыми родами, подняла на него взгляд, и Карла окатила волна жаркого золота.

«Именно так!»

– Глаза, – грустно усмехнулся он. – И еще, пожалуй, губы.

Но все это случилось потом, а вначале…

3

За семнадцать лет до битвы при Констанце

Звонили колокола, и раздавались взрывы петард. Ночное небо Цейра, и без того горделиво сиявшее множеством великолепных звезд, горело многоцветными «мерванскими огнями». Звезды и огни фейерверков отражались в спокойных водах Данубы, и, если смотреть на реку так, как сейчас Карл – стоя прямо над ней, перегнувшись через перила Горбатого моста – трудно было отделаться от впечатления, что смотришь не вниз, а вверх.

– Мастер! – позвал из-за спины чей-то напряженный, «на нерве», голос. – Мастер!

Карл нехотя отвел глаза от полыхавшей всеми цветами радуги воды и обернулся. Перед ним, едва не теряя сознание от переживаемого верноподданнического ужаса, стоял высокий плечистый парень, одетый в статс-секретарскую, зеленую с лиловым, ливрею. Разумеется, это не мог быть сам имперский секретарь Вайда, но и без того было очевидно, что сегодня в роли посыльного выступает не последний из чиновников дворцового управления. А его юный возраст добавлял ситуации известную долю пикантности. Похоже, за безвестным торговцем кожами, мастером Карлом из Линда Евгений Яр прислал отпрыска одной из первых фамилий своей молодой, но быстро растущей империи.

– Не правда ли, красиво? – спросил Карл, рассматривая парня и пытаясь, забавы ради, определить, какой именно титул носит его отец.

– Д-да, – с трудом выдавил посланец. – Мастер…

– Я заставляю ждать священную особу императора?

– Да!

Ну, что ж, будущее этого паренька могло оказаться гораздо интереснее, чем можно было предположить по его ливрее. Он, разумеется, боялся не выполнить приказ Евгения, но, с другой стороны, в его глазах горел огонь любопытства, что уже совсем неплохо. Впрочем, это могло быть всего лишь отражением гулявшего по небу зарева. Хотя интуиция подсказывала, что это не так. У парня явно живой ум, а отсутствие наглости указывает или на внезапное возвышение его родителя, которое еще не удалось толком переварить и усвоить, или на хорошее воспитание.

«Для начала совсем недурно».

– Меня зовут Карл Ругер, – сказал он вслух. – А вас?

– К-Карл, – слова по-прежнему давались парню с трудом. – Карл Дороган, мастер, к вашим услугам.

– Так вы сын барона Дорогана? – что ж, интуиция не подвела Карла и на этот раз. – И к тому же мой тезка?

– Да, мастер Карл, – ответил начавший приходить в себя посыльный. – Я тоже Карл.

«Очень неплохо», – подытожил свои впечатления Карл.

Любой другой на месте Дорогана уже вспылил бы от одного только предположения, что какой-то торговец кожами может считать себя его тезкой. Однако парень, похоже, умел «читать» не только слова, записанные на пергаменте. А император вряд ли послал бы баронского сына за простым негоциантом, да и вообще не стал бы приглашать к себе человека такого сорта, тем более, ночью.

«Тем более в такую ночь».

– Император ждет вас, – напомнил Карл Дороган.

– Давно? – Карл достал из кармана трубку и стал ее неторопливо набивать. Он все еще не был уверен, что хочет идти на встречу с императором.

«Но тогда мне просто не следовало приезжать в Цейр».

– Я ищу вас уже более получаса, – признался Дороган, снова начиная нервничать. – Квартирная хозяйка сказала, что вы ушли гулять.

– Как видите, она вас не обманула, – Карл высек огонь и запыхал, раскуривая едва затлевший табак. Загорское зелье успело немного отсыреть на влажном ночном воздухе, но, как говорится, не беда. Был бы табак, а остальное…

– Ну, что ж, пойдемте, Карл, – сказал он вслух. – Не будем заставлять императора ждать.

Они протолкались сквозь густую пьяную толпу на Сенной площади, и по Шпалерной – несмотря на ночь, тоже запруженной народом – вышли к дворцу. На площади между фонтанами жарили на вертелах быков и разливали «дареное» вино. Император Яр отмечал рождение наследника со всей пышностью, которой это событие заслуживало. Однако основные празднества ожидались позже, когда в Цейр съедется вся имперская знать. Сегодня гулял в основном простой народ, но кто, как не он, составляет основу благополучия и самого Яра, и его империи?

Карл втянул ноздрями прохладный ночной воздух, пахнущий дымом и жареным мясом, и, пожав мысленно плечами, последовал за спешащим выполнить свою миссию молодым секретарем. Вообще-то, никуда идти Ругеру сейчас не хотелось. С большим удовольствием Карл остался бы на этой шумной, заполненной оживленными людьми площади. Погулял бы среди костров, поел горячего мяса, выпил дармового вина, хотя оно наверняка было дрянным, послушал цеховые песни, посмотрел на танцы, да и сам бы потанцевал и попел вместе с другими простыми людьми, которым нежданно-негаданно выпал случай повеселиться от души. Но дело сделано. Дороган его нашел и передал приглашение, а он, Карл, и не подумал отказаться.

Они миновали караулы, выставленные у ворот в дворцовой ограде и на пологой лестнице, ведущей к парадным, высоким и широким, украшенным позолоченным бронзовым литьем дверям, и вошли во дворец. Здесь было тише, чем на улице, но тоже стоял ровный гул от множества возбужденных голосов. Тут и там слышались короткие властные команды, которые на один и тот же манер отдавали своим людям гвардейские командиры и старшины дворцового штата. Со всех сторон доносились восклицания придворных, окликавших друг друга в царившей на лестницах и в залах сумятице. Люди были везде. Они стояли группами, бродили без дела, обмениваясь на ходу короткими репликами, бессмысленно улыбались, часто и без причины смеялись, пили вино, которое в изобилии разносили снующие между ними многочисленные слуги, и что-то жевали. Несмотря на позднюю ночь, все они были разодеты, как если бы заранее готовились к празднику. Возможно, впрочем, что так все и обстояло, и люди эти уже которую ночь ложились спать готовые в любую минуту – как только ударят колокола – вскочить и бежать во дворец. Карлу придворная жизнь была хорошо знакома. Во всяком случае, он достаточно пожил при разных дворах, чтобы прийти к выводу, что такая жизнь ему не нравится. Однако он умел принимать обстоятельства такими, какими они были, а не такими, какими ему хотелось бы их видеть. И, если существовали веские причины, по которым он принужден был все-таки жить при дворе, то принимал связанные с этим обстоятельством издержки с равнодушным спокойствием, не расходуя понапрасну силы своей души.

Вскоре он и его юный тезка покинули парадную часть императорского дворца и оказались во внутренних покоях. Здесь было совсем тихо, лишь издали – приглушенные расстоянием и толщиной стен – доносились взрывы петард и удары колоколов. Еще несколько десятков шагов по пустынным узким коридорам, и они наконец добрались до цели путешествия. Император ожидал Карла в приватном кабинете, размерами едва ли уступавшем приемной зале. Евгений сидел в резном кресле из черного дерева, у ног его лежали два огромных пса-волкодава из тех, что охраняют отары овец в убрской степи. В руке император держал золотой кубок.

– Ваше величество… – начал было Дороган, но Яр его сразу же остановил.

– Спасибо, Карл, – сказал он, глядя, однако, не на молодого чиновника, а на гостя, так что слова его можно было отнести к обоим. – Вы свободны.

А вот это уже относилось именно к Дорогану.

– Примите мои поздравления, ваше величество, – поклонился Карл.

– Спасибо, мастер Карл, – улыбнулся император, а за спиной Карла тихо клацнула закрывающаяся за Дороганом дверь. – Проходите, садитесь.

Император указал рукой с кубком на стоящий перед ним стул с высокой спинкой. Это была честь, за которую многое бы отдал практически любой из царедворцев Яра, но Карл сделал вид, что принимает предложение императора как должное. Таковы были правила начинавшейся между ними игры.

– Благодарю вас, ваше величество, – Карл, не торопясь, подошел к приготовленному для него стулу и без стеснения сел напротив императора.

– Как идет торговля? – не скрывая иронии, спросил Евгений. Он был высок и хорошо сложен. Узкое лицо, обрамленное длинными светлыми волосами, было выразительно, хотя по-настоящему красивым императора назвать было трудно.

– Спасибо, ваше величество, – Карл был спокоен, голос его звучал почти равнодушно. – Боги благоприятствуют торговле, а спрос на кожи неизменно остается высоким, особенно в Приморье.

– Рад за вас, – улыбнулся Яр. – Процветающая торговля – хороший знак.

– Кожами торгуют и во время войны, – пожал плечами Карл. – Приличных размеров армия съедает любые запасы.

– Ну, что ж, уговорили, – почти серьезно кивнул Яр. – Я подумаю, с кем можно было бы теперь повоевать. Как вам нравится, например, Амст?

– Никак, – покачал головой Карл. – Король будет защищать свои владения тем более яростно, что он молод и честолюбив.

– И глуп.

– Что ж, в данном случае, это более недостаток для вас, чем для него.

– Тоже верно, – согласился император. – А вы, Карл, не хотите поучаствовать в охоте?

– Я торгую кожами, – сухо ответил Карл.

– И то верно, – открыто усмехнулся император. – Но вот мне рассказывали про некоего Карла Ругера из Линда, который будто бы был некогда капитаном в армии герцога Венедского… Но тот Карл, сдается мне, был посвящен в рыцари еще лет десять назад и вряд ли стал бы торговать кожами.

– Да, я служил в армии герцога Якова, – Карл выдержал взгляд Яра и никак не отреагировал на его слова.

– А в Дарме тоже были вы или все-таки кто-то другой?

– В Дарме я командовал дружиной владыки, – произнося эти слова, Карл наконец пришел к выводу, что первое впечатление оказалось верным. Евгений Яр был именно тем, за кого себя выдавал. Вернее он ни за кого себя не выдавал, вот в чем, собственно, было дело. Императору не зачем было кем-то прикидываться. Он именно таким и был, упорным, властным человеком, умным и энергичным, тщеславие которого не мешало ему совершать правильные поступки.

«Не знаю, какой ты стратег, Евгений Яр, но тактикой ты владеешь мастерски».

– Два года назад вы покинули владыку Дарма, – сказал Яр. – Почему?

– Потому что надоело, – безразличным тоном ответил Карл, уже представляя, каким будет портрет императора, если, конечно, будет.

– А чем вы занимались между Венедой и Дармом? – У императора был красивый голос, в меру низкий, сильный и звучный. Голубые внимательные глаза открыто изучали Карла, подмечая все, что тот готов был показать или не мог скрыть.

– Не помню, – улыбнулся Карл. – Наверное, торговал кожей, или расписывал стены, или учился в университете. В мире, ваше величество, существует огромное множество занятий, гораздо более интересных, чем война.

«Живопись, например».

А еще можно просто идти туда, куда несут ноги или куда приводят обстоятельства. Мир ведь огромен, и, чтобы пройти ойкумену из конца в конец, требуется много времени, особенно если ты никуда не спешишь. Женева, Гайда и Гаросса, Капойя и Флора, Неминген, Каффа, Менск и Во, Новый Город… Спасибо добрым богам, с тех пор, как умер его благодетель – лорд Томас Альба, Карл повидал немало интересных мест. С того памятного похода – первого в его жизни – прошло уже много лет. Еще больше времени утекло со дня, когда он покинул Линд, и никогда Карл не оставался на одном месте больше чем на год, максимум два. Всегда находилась причина, оставить насиженное место и идти дальше. Но Карл об этом никогда не жалел, не пожалел и сейчас.

– Значит, не помните, лорд Карл? – Император вдруг стал задумчив, как будто слова Карла навели его на какую-то важную мысль. – Ну не помните, и ладно. Зато теперь вы торгуете кожами.

– Да, ваше величество, – Карл догадывался, что теперь, когда все свечи зажжены, Яр сделает предложение, от которого трудно, если вообще возможно, отказаться. Впрочем, для себя Карл все уже решил. Если уж менять на что-нибудь счетные костяшки торговца, то, уж верно, не на меч, а на кисть. Во всяком случае, уже некоторое время, как случалось с ним и раньше, Карл чувствовал нарастающее желание писать. Ну, а отказываться от предложений, которые ему не подходили – кто бы такое предложение ни сделал, – Карл научился давно. И, как ни жаль было разочаровывать императора, все-таки тому предстояло обойтись без услуг Карла.

Однако Евгений повел себя совсем не так, как предполагал Карл. Он вообще, как показало будущее, оказался одним из немногих людей, которые могли удивить Карла Ругера неожиданными решениями.

– Сегодня у меня родился сын, – сказал Евгений Яр. – Вы не будете возражать, лорд Карл, если я представлю вас моей супруге?

«Зачем?» – Вот это был вопрос, на который Карл так и не смог найти ответа ни тогда, ни позже. Возможно, это было интуитивное «прозрение» императора, но тогда что – ради всех богов Высокого Неба – увидел там, в грядущем, Евгений Яр?

– Почту за честь, – Карл, как того требовали этикет и простая вежливость, встал и поклонился императору. Это ведь, и действительно, была неслыханная честь. Особенно, учитывая тот факт, что посетить свою жену, только несколько часов назад разрешившуюся от бремени, император приглашал никому неизвестного в Цейре человека, который, возможно, являлся именно тем, за кого был готов принять его Евгений, а возможно, был тем, кем и представлялся – простым торговцем кожами.

4

В ту ночь, Карл попал в эту опочивальню впервые, и в первый раз увидел императрицу. Это была памятная – во всех отношениях – ночь. Но ни тогда, когда этот вопрос у него просто не возник, ни, тем более, теперь, когда прошло столько лет, Карл не знал, являлась ли в то время эта комната личной спальней Ребекки Яристы, или это были их общие с императором покои, или вообще специально избранное для родов помещение. Однако ни тогда, ни теперь это было совершенно не важно. Важным являлось лишь то, что именно здесь Карл пережил то странное ощущение «близости» без близости, которое потом долго заставляло томиться его обычно спокойствие сердце.

Судя по всему, с тех пор прошло очень много времени. Палаты заметно обветшали, но если бы и нет, возраст и физическое состояние человека, лежавшего сейчас на широкой позолоченной кровати с балдахином, говорили сам за себя. Сын Евгения и Ребекки Дмитрий Яр был уже глубоким стариком.

5

Через месяц после победы при Герлицких Бродах[14] (за пять лет до смерти императора Яра)

– Маршал Ругер! – объявил глашатай, и Карл вошел в Большой приемный зал.

– Ругер, – многие не удержались от того, чтобы повернуть головы и повторить, хотя бы и шепотом, его имя. Холодный воздух, пропитанный гарью каминов, запахами пота и сгоревших свечей, вздрогнул и зашелестел над головами собравшихся.

Согласно протоколу, придворные стояли двумя шпалерами слева и справа от широкого красного, расшитого золотом ковра, простиравшегося до самых ступеней трона.

«Очень символично», – Карл сделал первый шаг, вступая на красную, как кровь, дорожку, и неожиданно «споткнулся» о случайную, в сущности, мысль.

«Символично… Символ? Символ чего, ради всех добрых богов?»

– Ругер!

Все лица в зале были обращены к нему, но сам Карл смотрел прямо перед собой, туда, где на возвышении, в золоченых креслах сидели Евгений Яр и Ребекка Яриста. Расстояние было еще велико, но Карл отчетливо видел устремленные на него глаза: голубые – императора и золотые – императрицы. В глазах Евгения чудилась – и не без причины – холодная синь безжалостной оружейной стали, в глазах Ребекки – жаркая полуденная нега вечного лета. Мед, красное вино и нестерпимое сияние солнечных лучей.

– Ругер!

Карл сделал второй шаг и медленно пошел сквозь сгустившийся от напряжения воздух.

«Маршал Ругер… Забавно!»

Вероятно, он был единственным в этом зале, не считая, разумеется, тех, кто довольствовался местами в самых задних рядах, кто не носил никакого титула. Просто Карл Ругер. Ну, может быть, лорд Карл, но, прежде всего и всегда, только Карл Ругер. Даже звание маршала империи, хотя Яр и вручил ему золотую булаву уже пять лет назад, прозвучало в этом зале едва ли не впервые.

«Маршал Ругер… Маршал Меч… Каково!»

А ведь присутствующие прекрасно знали, что пожелай он того, император давно украсил бы его имя любыми – на его, Карла, выбор – титулами. Вот только самому Карлу это было совершенно безразлично. Не нужно, и этого было вполне достаточно.

– Ругер!

Воздух ощутимо дрожал, пытаясь заставить дрожать от чужого возбуждения и его собственное тело. Однако не случилось. Карл просто шел вперед к восседавшему на троне императору, на губах которого появилась теперь и зажила собственной жизнью странная улыбка. И к императрице, разумеется, на лице которой жили сейчас только ее чудесные глаза, читать в которых не дано было никому, кроме, быть может, Карла. Но он этим правом не воспользовался ни разу, интуитивно опасаясь, прочитать в них такое, чего знать не желал.

«Почему?»

Как много всего может случиться в такое короткое время. О скольких разных вещах можно успеть подумать, пока идешь между замершими – не по протоколу, а от силы охвативших их разнообразных чувств – придворными.

Карл был уже недалеко от трона, когда боковым зрением поймал изумленный взгляд знакомых серых глаз.

«Ты удивлен, парень? Ты думал, так просто убить триумфатора? Ты ошибся!»

– Здравствуйте, Карл! – сказал он, останавливаясь и поворачиваясь лицом к герцогу Дорогану.

«История повторяется, не правда ли, тезка?»

Возможно, хотя и не так или не совсем так, как в первый раз. Много лет назад они уже стояли лицом к лицу и смотрели друг другу в глаза. Была ночь, и герцог был всего лишь баронским сыном, и вместо красного ковра под ногами Карла бугрилась булыжная мостовая Горбатого моста.

«Долг…»

– Здравствуйте, Карл! – сказал он и понимающе улыбнулся. – А у меня для вас есть подарок.

– Подарок? – Карл Дороган не нашелся с ответом и легко упал в выкопанную им же самим ловчую яму. – Какой подарок?

– Ежик, – тихо ответил Карл. – Я принес вам ежика, ваша светлость.

Карл отцепил от пояса приличных размеров мешок из зеленой замши, на который, уж верно, успели обратить внимание все присутствовавшие, и, не торопясь, стал развязывать.

– Ежик? – Скорее всего, Дороган никогда не бывал в Приморье, но кое-кто, если судить по прокатившемуся по залу шороху, знал, что это значит.

– Да, – улыбка исчезла с губ Карла, и он протянул герцогу Дорогану извлеченную из мешка квадратную дощечку, на которой лежал мертвый ёжик, пришпиленный к дереву тонким длинным стилетом с витой серебряной рукояткой.

– Это что-то значит? – Голос герцога сорвался, и он закашлялся.

– Непременно, – ответил Карл и повернулся к императору.

– Ваше величество, – Карл сделал еще один шаг и опустился на левое колено. – Я…

* * *

…Дорога из Гайды в Цейр долгая и трудная – тем более поздней осенью – но Карл проделал ее чуть больше чем за три недели. Он не жалел лошадей, и людей он тоже не щадил. А сам он, как наверняка думали гвардейцы конвойной роты, был отлит из бронзы или высечен из гранита. Они ошибались, разумеется, и, если бы не воля, державшая его, как контрфорсы обветшалую крепостную стену, Карла уже мотало бы в седле от слабости. Он спешил в Цейр и сам удивлялся этому, пока усталость и недосыпание – а спал он не более четырех часов в сутки – не изгнали из головы все мысли, кроме одной: «Боги, как я хочу спать!»

Его упорное стремление в Цейр, весь этот заполошный бег по кое-где раскисшим от дождей, а где-то уже припорошенным первым снегом дорогам, были иррациональны, потому что не определялись ровным счетом никакой необходимостью. Но Карл спешил, и гонка эта каким-то образом была связана с тем, что довелось ему испытать там, у Сухой пустоши, в ночь Нового Серебра, через четыре дня после битвы у Герлицких Бродов. Справедливости ради следует отметить, что даже эта невнятная мысль была в конце концов стерта неимоверной усталостью, которая овладела Карлом в пути. Но цель была уже определена, задача поставлена, и Карл рвался в Цейр так, как будто от этого зависели его жизнь и посмертная судьба, то есть так, как никогда никуда не спешил. Однако сутки назад он сделал все-таки единственную – дневную – остановку. Он задержался на три часа в Ливо, от которого до Цейра оставался всего лишь один дневной переход. Карл мог, разумеется, миновать, не останавливаясь, и этот чудный – едва ли не игрушечный – городок, примостившийся на Беличьем холме, слева от старого тракта. Мог и, вероятно, должен был так поступить, раз уж нетерпение сердца гнало вперед, как безумца, стремящегося догнать ускользающий горизонт. Но по стечению обстоятельств именно в Ливо жили два симпатичных ему лично человека, которых Карл не видел уже очень много времени. И он решил, три часа это такая малость, которую можно себе позволить, тем более что ее легко компенсировать, украв время у сна. Да и в любом случае, он просто изнемогал уже от усталости. Проделав столь изнурительный путь так быстро, что в это невозможно было поверить, Карл нуждался в отдыхе, пусть даже и кратковременном.

– У меня всего три часа, – сказал он прямо с порога, заставив онемевшие мускулы, растянуть губы в улыбке. Извещенные посланным вперед гвардейцем, Кумар и Зима уже сидели за столом в малом зале корчмы с простым и незатейливым названием «Жареное и вареное». – Но эти три часа я хочу провести с вами, друзья, ведь ко мне, в Цейр, вас не дождешься, не так ли?

– Ага, – с ухмылкой ответил Яков Кумар, вставая навстречу Карлу. Он был худ и сутул, седые длинные волосы обрамляли узкое темное лицо.

– А что мне делать в том Цейре? – пожал широкими плечами Верен Зима и, демонстрируя озабоченность, почесал плешивую голову.

Оба они, и Яков, и Верен, были уже сильно немолоды, и оба – в свое время, разумеется – считались едва ли не лучшими живописцами Южного края. Однако времена, когда они яростно конкурировали, расписывая на заказ храмы и дворцы в разных концах империи или исполняя портреты знати в Цейре и Цуре, давно миновали. Скопив достаточно денег и обзаведясь многолюдными семействами, оба они осели в Ливо и тихо доживали свой век, окруженные преданными учениками и подмастерьями и, естественно, любовью и заботой домочадцев.

– У меня всего три часа, – сказал им Карл и не обманул.

Три часа. Всего только три часа. Он вошел в корчму, улыбнулся друзьям, обнял, не чинясь – да ему и в голову такое прийти не могло – и вот уже выходит, пожав им обоим, Якову и Верену, на прощание руки. Три часа… Великие боги, куда девается время? За разговором секунды не в счет, и минуты летят, стремительные, как стрелы убрских лучников, и длинный разговор – как чаша густого и терпкого войярского вина. Вот оно, вино! Плещется в чаше, и от его аромата поет сердце. И вот его уже нет, и только послевкусие свидетельствует вечности, что вино выпито. Высокое небо и все его обитатели! Почему счастье не длится столько, сколько способна вместить человеческая душа? Но сердце уже зовет в дорогу, и нетерпение, поселившееся в душе, сжигает кровь. А почему и зачем? Кто знает? Как будто бы имелась причина, потому что случилось нечто на Сухой пустоши, и в сердце Карла закрался непокой, и ворохнулось тревожно художественное чувство…

«Император? Возможно…»

Да, все было возможно, и, значит, Карлу следовало поспешить.

«А почему, собственно, „значит”?»

Карлу показалось, что он понимает, в чем тут дело, хотя тогда, в Ливо, он еще слишком мало знал, чтобы осмыслить происходящее с ним и вокруг него. В сущности, он ничего не знал, и если бы не его великолепная интуиция, ничего бы и не заметил. Но ощущение было такое – теперь Карл вспомнил его во всех подробностях – что разгадка уже маячит вдали. Надо только сделать еще одно, возможно, последнее, усилие, и…

Занятый переживанием послевкусия чудной беседы «ни о чем» и мыслями об императоре, Карл пропустил шаги собственной смерти, но все-таки узнал ее, Хозяйку пределов, когда, казалось, уже поздно было что-либо менять. Его рука почти неосознанно ушла назад, и сильные пальцы охватили чужое запястье как раз тогда, когда трехгранное жало стилета проткнуло уже тонкую кожу камзола. В течение одного мгновения, длинного, как многодневное сражение, сила чужой руки и крепость его собственной решали, что случится теперь с маршалом Ругером, и случится ли с ним вообще что-нибудь еще, потому что развитие сюжета, как утверждают драматурги, предполагает наличие подходящего для этого пространства. А какое, спрашивается, пространство может быть у мертвеца? Саван да гроб, вот и все его пространство.

Однако клинок дальше не пошел, остановленный Карлом в самое последнее мгновение. А еще через секунду раздался сухой хруст, и длинный стилет с витой серебряной рукояткой выпал из теперь уже беспомощной руки убийцы. Крик боли разорвал тишину, внезапно упавшую на харчевню, а потом все разом загомонили и закричали, но Карл на это даже не обратил внимания. Он смотрел в выпученные от страха и страдания глаза мелкого неприметного человечка, пришедшего, как оказалось, за его жизнью.

«Кто?» – хотел было спросить Карл, но снова не успел. Тьма на мгновение застлала ему глаза, и он увидел…

* * *

…Ваше величество, – Карл сделал еще один шаг вперед и опустился перед императором на левое колено. – Я…

– Вы герой, Карл, – с улыбкой остановил его Яр. – Вы победитель гароссцев, и сегодня мы празднуем одержанную вами победу. Встаньте, маршал, и подойдите ближе.

– Вы его убьете, Карл? – тихо, почти не разжимая губ, спросила императрица, когда поднявшийся с колен Карл приблизился к трону.

– Непременно, – так же тихо ответил Карл, купаясь в золотом сиянии ее глаз. – Когда-нибудь я его непременно убью, ваше величество, но не сегодня и не завтра. Обещаю вам.

– Наемный убийца? – С видимым интересом спросил Евгений, который на побережье бывал и тамошние обычаи знал неплохо. Впрочем, интерес звучал лишь в его приглушенном голосе, лицо императора оставалось совершенно спокойным. Можно было только гадать, о чем думали сейчас все остальные приглашенные, наблюдая, как шепчется маршал Ругер с венценосной четой. А Дороган и вовсе уже, наверное, прощался с жизнью. Вот только чувства этого идиота Карла ничуть не интересовали, как, впрочем, и чувства всех остальных гостей императора.

– Да, – подтвердил догадку Яра Карл. – Это был наемный убийца.

– Наемник мог и солгать, – нехотя предположил император.

– Он вам так нужен? – Карл не считал свой вопрос неделикатным. Это был простой вопрос о достаточно простых обстоятельствах, и Евгений его понял.

– Мне нужны все до единого, – ответил он, и чуть заметная улыбка появилась на его губах. – Герцог Дороган тоже, просто потому, что он у меня уже есть.

– Наемник не солгал, – равнодушным голосом повторил Карл. Он, естественно, императора понимал, но от своих принципов никогда не отступал даже в угоду такому великому человеку, каким был Евгений.

– Ну, что ж, – усмехнулся Яр, поднимаясь с трона. – Если вы так уверены, Карл…

Император встал, и в приемном зале сразу же повисла тревожная тишина. Никто не знал, чего можно ожидать от столь неожиданного жеста Евгения Яра, умевшего удивлять не только подданных и делавшего это с нескрываемым удовольствием.

– Между маршалом Ругером и герцогом Дороганом, – сказал император ровным, не выражающим никаких чувств голосом, – возникло недоразумение, которое касается только их двоих. Но я, как император и верховный судья, против судебного поединка. Герцог Дороган, потрудитесь заплатить маршалу виру, и мы будем считать недоразумение исчерпанным. Я думаю, тридцать тысяч золотом будет достаточно.

При упоминании суммы выкупа зал вздрогнул, но Евгений не обратил на это никакого внимания, точно так же как за мгновение до этого проигнорировал реакцию придворных на легко и непринужденно произнесенное им слово «вира».

– …Тридцать тысяч золотом, – сказал он. – В течение трех дней. А теперь, дамы и кавалеры, я вынужден вас покинуть, – и коротко махнув на прощание рукой, Евгений повернулся и в сопровождении гвардейцев, сразу же оказавшихся рядом, пошел прочь.

– Составите мне компанию, маршал? – спросил он через плечо, уже сделав несколько шагов в сторону дверей, находившихся прямо за троном.

– Ваше величество! – поклонился Карл спине уходящего императора.

– Идемте, Карл! – на этот раз Евгений даже не обозначил попытки обернуться. Он уходил, и Карлу оставалось только последовать за ним.

Итак, Яр, как всегда, все решил на свой манер. Вира отменяла право Карла требовать судебного поединка, освобождая одновременно Дорогана от смертного приговора. Но, с другой стороны, только что – в присутствии многочисленных свидетелей – император обвинил герцога в покушении на убийство и объявил сумму кровавого пени, которую платили, если, конечно, вообще платили, только за особ королевской крови.

Следуя за императором, который за всю дорогу так ни разу и не обернулся и даже не обозначил своего интереса к тому, идет за ним кто-нибудь или нет, Карл миновал несколько коридоров внутренней части дворца и вошел через оставленные открытыми – вероятно, именно для него – двери в уже знакомые спальные покои. При этом возникло впечатление, что, хотя император и ведет себя так, как если бы все, что он делает, являлось для него рутиной, бывает Яр в этой спальне не часто. Несколько застоявшийся, нежилой, воздух покоев как будто подтверждал такое предположение. Тем не менее, Евгений, судя по всему, предполагал лечь здесь сегодня спать.

– Карл, – спросил Яр, когда двое слуг начали уже снимать с императора парадное платье. – Почему вы не пошли на Новый Город?

– Западная армия невелика, ваше величество, – Карл отошел в сторону и «деликатно» изучал оттуда гобелен на противоположной стене. – К тому же мы тоже понесли у Герлицких Бродов немалые потери. Но, если и этого недостаточно, мы были слишком далеко от дома.

«Дом? Империя успела стать мне домом? С чего бы вдруг?»

– Продолжай мы двигаться вперед, – объяснил Карл, – наши и без того растянутые коммуникации истончились бы до полного исчезновения.

– Я бы пошел вперед, – Яр не лукавил, он действительно пошел бы вперед.

– Я знаю, – согласился Карл. – Вы бы пошли на Новый Город. Нерис, вероятно, тоже.

– А герцог Сагер не пошел бы, – сказал Евгений, и Карлу почудилось сожаление, прозвучавшее в голосе императора. Вот только, о чем сожалел Яр, Карл не знал.

– Вероятно, вы правы, ваше величество, – Карл перевел взгляд со стены на потолок, расписанный на сюжет «Рождение ойкумены». – Полагаю, маршал Гавриель к Новому Городу не пошел бы.

– Какого числа произошла битва? – Слуги уже облачили императора в ночное платье, и теперь он стоял около кровати, внимательно и строго глядя на Карла.

«Неужели я ему об этом не сообщил?» – Карл был удивлен. Такой забывчивости за собой он никогда не замечал, за Яром тоже.

– Сражение у Герлицких Бродов, ваше величество, – пожав мысленно плечами, сказал он вслух, – произошло шестнадцатого октября.

– А разве не двадцатого? – Удивленно поднял бровь император.

«Да что он, смеется надо мной, что ли?»

– Нет, ваше величество, – покачал головой Карл. – Именно шестнадцатого. Через три дня после этого, то есть девятнадцатого, мы разгромили их ополчение на Сухой пустоши, а двадцатого армия отдыхала, и я тоже спал.

– Спали, – задумчиво повторил император и нахмурился. Его озабоченность по поводу даты сражения была Карлу совершенно непонятна. Во всяком случае, тогда. Зато теперь…

«А что теперь?» – Карл, стоявший в старых императорских покоях и с печалью глядевший на успевшего с тех пор состариться и одряхлеть Дмитрия Яра, попытался вспомнить, что же такое, важное, он узнал за прошедшие пятьдесят лет.

«Пятьдесят лет?»

Неужели со времени того разговора прошло полстолетия? Интуиция подсказывала, что так и есть, но сердцу согласиться с этим простым фактом было совсем непросто.

«Пятьдесят лет… А двадцатого октября было Серебряное полнолуние, и Евгений Яр метнул Кости Судьбы».

Кости Судьбы. С этим было связано что-то еще, но вот что именно, вспомнить сейчас Карл не мог. А в ту ночь, когда в этих покоях происходил их с Яром разговор, Карл и вовсе ничего не знал ни о Костях Судьбы, ни о том, что произошло двадцатого октября.

– Значит, есть люди, способные совершать невозможное, – Яр отвел взгляд, постоял еще мгновение и, повернувшись, медленно пошел к кровати. И хотя внешне он был по-прежнему крепок, художественное чувство Карла утверждало, что император смертельно болен или, во всяком случае, уже ощутил приближение старости.

– Садитесь, Карл, – каким-то пустым, неживым голосом сказал император, устраиваясь в постели. Слуга взбил подушки и подоткнул их Евгению за спину, так что тот не лежал, а скорее сидел. И это тоже наводило на мысли о болезни и немощи.

– Вина мне и маршалу, – откинувшись на подушки, Евгений чуть повернул голову и снова посмотрел на Карла. Выражение его глаз изменилось. Как ни странно, в них вернулись спокойствие и ирония, свойственные императору.

Чувствуя под этим взглядом некоторую неловкость, как будто подсмотрел нечто, не предназначенное для чужих глаз, Карл сел в придвинутое слугой кресло и приготовился слушать.

– Как создаются империи? – неожиданно спросил Яр. Он был сейчас совершенно серьезен, и заданный вопрос отнюдь не являлся риторическим. Вероятно, Евгений полагал, что сможет получить от Карла ответ, однако тому нечего было ответить. Этот вопрос его совершенно не интересовал.

«Вот если бы ты спросил Мышонка…» – но император спросил именно его.

– Не знаю, ваше величество, – пожал плечами Карл. – Это вы построили империю, а не я. Кому же и знать, как не вам?

– Не знаете, Карл? – в голосе Евгения звучало неприкрытое сомнение. – Ну что ж… Власть, Карл, власть, страх и жадность, вот что создает империи. Вы согласны?

– Я думаю, ваше величество, что понимаю, что вы имеете в виду, – спокойно ответил Карл. – Однако позволю себе заметить, все, что вы перечислили – это всего лишь силы, порождающие волну завоеваний, но может ли возникнуть империя на таком зыбком фундаменте?

– И да, и нет…

Слуга подал Евгению кубок, и император на мгновение замолчал, пробуя предложенное вино.

– Недурно, но мы, кажется, говорили не о вине, – он усмехнулся почти так же, как делал это раньше, но все-таки не совсем так. С ним явно что-то происходило, но Карл не знал что и мог пока об этом только гадать.

– Если откровенно, в начале пути тобой движет лишь жажда власти, ведь так? – Император совершенно откровенно пытался разговорить Карла. Вопрос лишь, зачем?

Карл счел возможным промолчать. В конце концов вопрос императора мог быть и риторическим или, как минимум, таковым ему, Карлу, представляться.

– Что, Карл, никогда не испытывали этой жажды? – почти зло усмехнулся Евгений.

– Нет.

– И зря. Власть кружит голову и пьянит лучше вина, – император чуть приподнял кубок. – Ты молод. Кровь несется по твоим жилам подобно горному потоку. В душе сражаются духи небес и бездн, и тебе кажется, что ты можешь все. Все, Карл! Даже управлять судьбой. Это сладкое чувство, Карл. Сладчайшее! Вам, вероятно, трудно меня понять, но поверьте на слово, это чудо. Впрочем, правда и то, что на самом деле ты идешь, балансируя на острие меча. Любой неверный шаг чреват гибелью, но и это, в конечном счете, тоже дивное чувство. Опасность способна заставить человека совершать невозможное, однако страх постепенно становится твоим вторым я. Правда, боишься ты уже не смерти, а поражения, а это, согласитесь, разные вещи. Ведь так?

– Так, – согласился Карл, гадая, зачем Евгению понадобилось все это рассказывать. В приступ откровенности императора он не верил, а умысел – пусть пока и не явный – был вполне очевиден.

– Вы не удивлены, – Евгений не спрашивал, просто сказал вслух то, что было ему известно заранее.

– Пожалуй, нет, – согласился Карл.

– Вот поэтому я с вами об этом и говорю, – грустно улыбнулся в ответ Евгений, демонстрируя пугающую быстроту смены настроений. – Вы, Карл, все это знаете и без меня, но главное, не боитесь сказать об этом прямо. Кто еще при дворе способен на такое? Только вы, да еще, пожалуй, герцог Сагер. Больше никто.

«Я и Гавриель, и больше никто. Но что из этого следует?»

– Так почему же вы пригласили именно меня, ваше величество? – Вопрос был не праздный. По общему убеждению, маршал Гавриель являлся едва ли не личным другом императора, что, между прочим, позволяло злым языкам, принадлежавшим не слишком умным головам, отпускать по этому поводу шутки вполне двусмысленного свойства. Однако Евгению на это было наплевать, Гавриелю – тем более.

– Я посылал людей в Дарм и Пари, – вместо ответа сказал император и чуть прищурил глаза. – В Нево, Амст, Во и Линд, и много еще куда.

«Весьма любопытно, – отметил про себя Карл, ничем не выдав своего удивления. – Столько усилий, и ради чего? Чтобы проверить мои слова? Но так ли уж это было необходимо?»

– Если кто-то ловит мышей, ваше величество, мяукает и пьет молоко, так ли уж важно, действительно ли это кот? – Не скрывая иронии, сказал он вслух.

– Ну, не скажите, Карл, – возразил император, по-прежнему, не сводя с него испытующего взгляда. – Вы знаете, например, что ваш внучатый племянник, Пауль Ругер, был городским головой Линда?

– Нет, – покачал головой Карл. – Я не посещал Линд уже много лет. Так они преуспели, Ругеры из Линда?

– Да, – кивнул Евгений. – Вполне. Мне докладывали, что на дом Ругеров приходится едва ли не половина всей торговли сахаром и пряностями на побережье.

– Отрадно слышать, – откровенно говоря, Карл не испытывал по этому поводу ровным счетом никаких чувств. Из всей своей семьи он вспоминал иногда только Петра и Карлу, и больше никого.

– В торговом доме Ругеров, – Евгений отпил немного вина и по-мужицки обтер губы тыльной стороной ладони, – существует одна интересная традиция, Карл. Каждые двадцать лет глава дома возобновляет запись, по которой четвертая часть дела принадлежит некоему Карлу Ругеру, сыну Петра и Магды Ругер…

– Так я богат? – Странно, но и эта новость его нисколько не взволновала.

«Богат. Ну и что?»

– Чрезвычайно, – Евгений все еще пытался прочесть что-то по лицу и глазам Карла, но ничего путного у него явно не выходило. Однако как знать? Возможно, равнодушие Карла и было тем, в чем хотел убедиться Яр? Что ж, если так, то выходило, что Карл ничего и не скрывал. Ему действительно было неважно, богат он или нет.

– Чрезвычайно, – повторил Евгений. – Ваша доля, Карл, оценивается сейчас в пятьсот тысяч золотых марок. Но дело, разумеется, не в этом, а в том, что мы с вами, оказывается, родились в один и тот же год. Совпадает и месяц, и, возможно, даже день, если верить той записи, которую собственноручно сделал ваш отец в городской книге Линда.

– Это имеет какое-то значение? – Карл подозревал, что они с Евгением ровесники, но что из этого следовало?

– Возможно, – сказав это, император неожиданно замолчал. Молчание длилось долго и было прервано так же неожиданно, как и возникло.

– Я родился в Орше, – сказал император. – А вы Карл, по ту сторону Высоких гор. Большое расстояние… Однако Петр Ругер рассказывал, что родились вы по пути в Линд, когда он возвращался с войны, а война та, если я не ошибаюсь, происходила в Срединных землях. А это, согласитесь, уже не так и далеко от Орша.

– И что с того?

– Не знаю. Но это и не важно, потому что я хотел рассказать вам, Карл, совсем о другом. О своем рождении я знаю достаточно, чтобы быть уверенным, мы с вами не братья. Моя мать умерла, когда я был уже взрослым, отец тоже. Однако брат у меня все-таки был. Его звали Константин, и он родился на несколько секунд позже меня, и поэтому считался младшим. Он был лучше меня, Карл. Говорю это не для того, чтобы покрасоваться. Все это чистая правда. Коста был способней меня, талантливей, энергичней…

– Куда уж больше? – Счел возможным усмехнуться Карл, ощущавший, тем не менее, как тревога входит в его сердце. Что-то было здесь не так. Что-то еще стояло за странными откровениями императора. Карл знал это почти наверняка, но пока никак не мог понять, что именно его тревожит.

– Значит, есть куда, – со вздохом ответил Евгений. – Он был во всем лучше меня, Карл, и это правда. Идеальный рыцарь… Но, к сожалению, он погиб на войне. Стрела попала ему в бедро, но вот какое дело… Ее наконечник был смазан ядом негоды.

«Яд негоды?! Великие боги, но кто же стреляет отравленными стрелами? И потом, негода это ведь что-то очень редкое и дорогое!»

– Сожалею, – сказал Карл вслух.

– Пустое, – отмахнулся император. – Это случилось тридцать пять лет назад. И поскольку Коста был тогда совсем еще молод, нам не дано теперь знать, не был ли он, как и вы, Карл, Долгоидущим. Вы согласны?

«Долгоидущий?»

– С чего вы взяли, ваше величество, что ваш брат был Долгоидущим?

– Трудно сказать, – грустно улыбнулся Евгений. Его настроение по-прежнему менялось слишком быстро, чтобы не обращать на это внимания. – Знаете, Карл, как бывает. Ничего конкретного, но что-то здесь, что-то там… И потом, яд негоды… Я с трудом припоминаю два-три случая, когда противники использовали отравленные стрелы, но даже если допустить, что это был именно такой случай, то причем здесь негода? Есть множество других, гораздо более дешевых и доступных ядов. Вы понимаете?

– Да, – кивнул Карл. – Возможно, вы правы.

– У меня сохранился его портрет, – неожиданно сказал Яр, и выражение глаз императора снова изменилось. – Хотите взглянуть?

«Это то, что я думаю, или у императора в голове свои собственные тараканы?»

– Почту за честь.

– Тогда, смотрите, – Евгений просунул свободную руку под подушку и достал оттуда большой – пожалуй, в ладонь величиной – серебряный медальон. Серебро потемнело от времени, потускнели вправленные в овальную выпуклую крышку камни.

Карл поставил на пол кубок с вином, к которому так и не притронулся, и встал, чтобы подойти к кровати. Однако на самом деле брать в руки этот старый медальон, в котором наверняка по загорской моде была спрятана лаковая миниатюра, ему не хотелось. Не лежала душа, как говорится, но и отказываться было бы невежливо. За сегодняшний вечер император сделал в его сторону так много жестов вполне символического характера, что Карл потерял бы честь, отказавшись теперь посмотреть на портрет Константина Яра. Он подошел к постели Евгения, взял из его руки тяжелую вещицу и тут же, никуда не отходя, открыл крышку. Ну что ж, он ведь уже догадывался, почему Яр предложил ему посмотреть на портрет брата, выполненный тридцать пять лет назад. Догадывался, но не хотел впускать эту догадку в свое сердце, вполне резонно опасаясь, что это знание, бессмысленное ввиду своей оторванности от всего контекста его жизни, тем не менее, способно не на шутку растревожить его бестрепетное сердце. Так и случилось. Карл откинул крышку и увидел под ней себя, точно такого же, каким видел и тогда, много лет назад, и теперь в иллюзорном мире зеркал.

«Одно лицо!»

– Я родился в предгорьях Высоких гор, – сказал он ровным голосом. – В трех днях пути от Великой, – воспоминания об истории его появления на свет были смутными, как сны, которых он никогда не видел, но вроде бы все так и обстояло, и он ничего не соврал, говоря это здесь и сейчас в присутствии императора. – Моей матери пришлось бы проделать невероятно длинный путь, чтобы попасть из Орша в долину Великой.

– Я знаю, – Евгений забрал медальон, закрыл крышку и спрятал обратно под подушки. – Я знаю, но оставим это. В конце концов в мире случаются и не такие совпадения.

«Тогда, к чему был весь этот разговор?» – Карл неторопливо вернулся к креслу и снова сел.

– Почему вы не пьете вино, Карл? – спросил император, неожиданным образом успокоившись и даже, кажется, придя наконец в хорошее настроение. – Пейте, Карл, это хорошее вино, настолько хорошее, что я приказал, не подавать его гостям, – улыбнулся Евгений. – Пейте, нам предстоит долгий разговор. Мне просто необходимо поговорить с кем-то о том, что лежит на душе. Душа просит, понимаете?

– Какая ее часть? – ответно улыбнулся Карл. – Человеческая или монаршая?

– Вы в это верите, Карл, или просто поддразниваете своего императора?

– Не верю, – согласился Карл. – Душа у человека едина, даже если он император. А то, что Лев из Сегеры называл «божественным стержнем» не что иное, как обычная ответственность, осознаваемая монархом, как «долг властителя».

В ту ночь, они оба, император Яр и Карл, не сомкнули глаз, до первых петухов обсуждая теорию и практику власти, тяжелую и кровавую науку, которой не учат ни в одном университете ойкумены.

6

Через три недели после битвы при Констанце (за сорок три года до событий, описываемых в книге)

– Рада вас видеть, Карл, – императрица не подняла глаз, но все-таки улыбнулась. Улыбка получилась пресная, и Карл испытал мгновенное чувство сожаления. Оказывается, он ожидал другого. Оказывается, он вообще чего-то ожидал.

Ребекка Яриста, сколько знал ее Карл, всегда была и до сих пор оставалась очень красивой женщиной. Возможно, конечно, что некоторые из придворных ее таковой и не считали, но Карл понимал, за что ее любил покойный император. Сейчас Яристе было уже тридцать шесть. Однако благородная бронза волос, покрытых жемчужной сеточкой, не утратила изысканного матового блеска, чуть смуглая кожа по-прежнему оставалась гладкой, как мерванский шелк, а глаза и губы… Впрочем, как раз в уголках глаз и губ появились теперь мелкие морщинки – свидетели прожитых лет и пережитых невзгод, однако, как ни странно, они делали ее в глазах Карла еще привлекательнее.

– Всегда к вашим услугам, ваше величество, – Карл, как того требовал этикет, опустился на левое колено и на мгновение склонил голову. Сейчас он ощущал досаду, оттого, что разговаривает с ней, а не с самим императором Дмитрием. Однако приняла его именно вдовствующая императрица и не где-нибудь, а в той самой комнате, где много лет назад он увидел ее впервые.

«Случайность? Возможно, но маловероятно».

– Встаньте, граф! – В голосе Ребекки послышалась не свойственная ей растерянность, но чем она была вызвана, сказать было трудно. Возможно, положением дел, которое вряд ли можно было счесть благоприятным, или тем, что Яриста неожиданно осталась одна, лишившись мужа и не обретя опоры в сыне, который в силу возраста и состояния здоровья не мог стать настоящим императором, каким, несомненно, был его отец.

– Встаньте, прошу вас!

Карл встал и посмотрел на Ребекку Яристу, одетую в черное траурное платье.

– Вы, как всегда, вовремя, – на этот раз, она подняла глаза, и улыбка вышла совсем другой, именно такой, какую, оказывается, не отдавая себе в этом отчета, он и ожидал. И вновь – второй раз в жизни – с Карлом произошло то же самое чудо, какое случилось уже однажды в этой комнате шестнадцать лет назад. Полыхнуло навстречу его взгляду золотое сияние ее глаз, и он почувствовал на губах вкус ее губ. Прикосновение, ощущение упругой плоти, поддающейся под напором его страсти, уступающей, впускающей… отдающейся его воле…

Карл чуть прикрыл веки, закрываясь от густого терпкого сияния, и поспешил опустить голову в вежливом поклоне. Он сделал это неосознанно, спасая от неминуемого поражения, последний оплот собственного Я, свою душу. Такого с ним никогда еще не происходило и вряд ли могло произойти когда-нибудь в будущем. И единственный раз в жизни Карл не согласился с голосом сердца, молившего уступить. Стоило ли теперь об этом жалеть, ведь сделанного не воротишь? Стоило ли вспоминать ту встречу, едва не изменившую его и ее жизни, ведь забвение лучшее лекарство от тоски, способной отравить кровь не хуже настоящего яда?

– Вы спасли нас, Карл. Вы, как всегда, оказались там и тогда, где и когда мы в вас более всего нуждались, – Ребекка, как и требовали обстоятельства, была серьезна, но взгляд ее говорил о другом.

«Боги, сколько времени она способна так на меня смотреть?»

Однако испытание еще не закончилось. Высказав благодарность в форме, вполне соответствовавшей этикету, императрица неожиданно поклонилась ему в пояс, так, как не кланяется никогда ни одна владетельная особа своему вассалу, какой бы подвиг тот для нее ни совершил.

– Я был не один, ваше величество, – сказал Карл, возвращая Ребекке поклон. – Армией командовали маршал Меч и кондотьер Нерис.

– И вы, – уточнила она.

– И я, – вынужден был согласиться он.

– Карл, я хочу, чтобы вы остались рядом со мной, – сказала тогда она, но голос и взгляд сказали много больше того, что могли выразить слова, слетевшие с ее прекрасных губ.

– Карл, – сказала она. – Я хочу, чтобы вы остались рядом со мной… и Дмитрием. Рядом с вами я… мы будем чувствовать себя спокойнее.

– Лев Скоморох… – начал было он, но Ребекка не дала ему закончить фразу.

– Лев Скоморох – замечательный воин, – сказала она.

– Владетель Нагум, – чувствуя, что от судьбы не уйдешь, все-таки предложил Карл.

– Ему нет равных в бою, – согласилась Ребекка.

– Маршал Гавриель…

«Что я делаю, и, главное, зачем?»

– Герцог Сагер – рыцарь без страха и упрека, – спокойно сказала Ребекка. – Он лучший полководец эпохи. Во всяком случае, так считал покойный император.

«Который был твоим мужем».

– Но для меня, Карл… и для Дмитрия, лучший – вы!

Что ж, она была, по-своему, права. Из всех перечисленных ею полководцев начинающуюся войну всех против всех выиграть могли – если, конечно, вообще могли – только Гавриель и он сам. Такова была правда, и Карл не собирался кривить душой перед самим собой. Да, они были лучшими. Однако маршал Меч по причинам, которые хорошо были известны императрице, не мог стать ее любовником.

«А я бы мог».

Да, Карл мог получить теперь все, о чем тайно или явно мечтали многие честолюбивые натуры во все времена, во всех землях. Одна из красивейших женщин эпохи предлагала ему себя, а заодно и власть, а возможно, и корону империи. Но и ее можно было тоже понять: одинокая женщина, все еще носящая титул императрицы, преданная вассалами, окруженная врагами…

– Карл!

– Зачем вам это, Ребекка? – тихо спросил он. – Вы ведь меня не любите…

– А вы? – спросила она вместо ответа.

– Я?

Что он мог ей сказать? Вернее, что должен был теперь сказать? Карл и сам не знал ответа, вернее все еще не мог ясно выразить то, что творилось в его душе.

– Я? Я любуюсь вами, – сказал он холодным ровным голосом. – Но ваша красота меня не воспламеняет.

– Значит, нет? – В глазах императрицы зажегся какой-то новый, неизвестный Карлу огонь. – Это ваш окончательный ответ?

Ну что ж, он получил сказочное предложение и отверг его, руководствуясь не вполне понятными ему самому мотивами, среди которых было много всякого, вот только голоса своего сердца он тогда не услышал, просто потому, что не пожелал. Или все-таки именно голос сердца все и решил?

– Да, – сказал он и улыбнулся Ребекке Яристе, такой прекрасной и такой чужой. – Но вы можете быть совершенно уверены, ваше величество, я буду сражаться за вас и вашего сына так, как если бы бился за себя.

7

Почему сейчас он вспомнил о том разговоре? Только ли потому, что очутился в этих памятных ему спальных покоях?

– Вы здесь, Карл? – Голос Дмитрия едва не заставил Карла вздрогнуть. – Я вас не вижу, Карл, но мне сказали, что вы, может быть, сочтете возможным…

Карл с удивлением огляделся вокруг. Сейчас в комнате оставались только они с императором. Судя по всему, за то время, пока он предавался воспоминаниям, все уже покинули спальню императора. Поубавилось и горящих свечей.

– Здесь, – Карл услышал свой голос, но исходил он, казалось, не из его горла, а звучал сам по себе, возникая одновременно везде и нигде. Ощущение более чем странное, но Карла удивить было сложно, тем более сейчас.

– Значит, Филипп меня не обманул, – вдруг сказал император. – Он это сделал.

– Кто такой Филипп?

– Филипп Жаворонок, – объяснил император, борясь с одышкой. – Мой придворный алхимик и маг.

– Он Кузнец, я полагаю? – вести разговор, зная, что ты невидим, было непросто.

– Кажется, он действительно что-то такое говорил… Давно… Я точно не помню, но… но дело не в этом. Только что я подписал последний вариант своего… завещания. Теперь уже наверняка последний.

– Мне очень жаль, Дмитрий, – тихо сказал Карл, но старик услышал.

– Не жалейте, Карл, – сказал он с усмешкой, которая явно далась ему с трудом. – Я… я прожил много дольше, чем… рассчитывал. Где вы сейчас… находитесь… Карл?

– Здесь, – пожал плечами Карл. – В изножье кровати.

– Нет, – Дмитрий чуть заметно покачал головой. – Я имею в виду… на самом деле.

– Во Флоре, – ответил Карл и тут же сообразил, что еще мгновение назад ничего этого не помнил. – В Мраморных горах.

– Далеко, – тяжело выдохнул Дмитрий. – Хотя… там, кажется, есть проход… в Сегед… и зима еще не закрыла … перевалы.

– Вы правы, Дмитрий, – согласился Карл. – Но что это меняет?

– Многое… вы можете успеть в… Цейр… до того… как все закончится. Сколько времени?

– Сколько времени возьмет дорога? – переспросил Карл.

– Да, если не жалеть… лошадей…

– Месяц, – ответил Карл, недоумевая, зачем ему теперь ехать в Цейр. – Может быть, три недели.

– Месяц я, пожалуй, продержусь.

– Но зачем?

– Вы же слышали… Карл! – Дмитрий был явно удивлен вопросом Карла. – Вы же…

– Я ничего не слышал, – объяснил Карл.

– Вот как, – Дмитрий закашлялся и какое-то время только перхал и хрипел, содрогаясь всем своим тщедушным телом, прикрытым слишком тяжелым для него меховым одеялом.

– Я завещал империю вам, – сказал слабым голосом Дмитрий, едва оправившись от приступа кашля.

– Мне?

Это был совершенно неожиданный поворот. Империя Яра давно уже превратилась для Карла в сон, образ речи или предмет воспоминаний, хотя он и знал, что нечто, по-прежнему именуемое империей, все еще длит свое жалкое существование, больше похожее на призрачное посмертие. Но в любом случае, какое отношение он, Карл Ругер, имел ко всему этому, тем более к императорской короне Яра?

– Мне? – Карл с удивлением посмотрел на старика и недоверчиво покачал головой, на мгновение забыв даже, что Дмитрий его не видит.

Старый император действительно его не видел и, возможно, поэтому неправильно понял интонацию произнесенного Карлом слова.

– Я вас… понимаю, – слова давались императору с трудом, но Карл видел, Дмитрий очень старается говорить связно и разборчиво. – Империя… Да, Карл… от империи Яра остались лишь… корона… да название. Округ Цейра… и полоса по правобережью… Данубы… Ничто. И эту малость еще не… не украли… только потому, что… так сложился… здесь… баланс сил. Это мало… я знаю, но… Карл! В ваших руках… Вы… Ведь вы, Карл, еще можете… возродить империю моего… отца. Прошу вас… Карл! Я… буду ждать… обещаю… но… если нет… если не… успеете… Все тут… в шкатулке… мое… завещание… завещание… Евгения… письмо… его письмо к вам…

Все это было дико, неожиданно и совершенно невероятно, и хотя Карл слышал сейчас каждое произнесенное Дмитрием слово и как будто даже понимал эти слова, думал он только об одном. Ему не нужна была корона Яра. Ему ни к чему была эта ушедшая в прошлое империя. Неожиданно открывшееся наследство раздражало своей ненужностью. Оно было избыточно, оно предполагало обязательства, которые он совсем не желал сейчас на себя принять, и тем не менее…

– Я никогда не желал власти, – сказал Карл вслух и тут же устыдился своих слов.

«Да, власти я не желал, – признал он в душе. – Но принял и герцогский титул, и булаву верховного воеводы Флоры».

Конечно, можно было сослаться на обстоятельства, вынуждавшие его время от времени принимать на себя очень серьезные обязательства и связанные с ними титулы и посты. И власть, разумеется. Можно было, однако, вспомнить, что и оставлял он их затем без сожаления и зачастую сразу же о них забывал. Все это так, но чем тогда предложение Дмитрия Яра отличалось от всех иных предложений, которые Карл когда-либо и где-либо не отверг?

– Я никогда не хотел быть императором, – сказал он, сознавая, насколько дико звучат эти слова. Но Дмитрия они, по-видимому, не смутили.

– Я знаю, – ответил старик. – Но, Карл… Даже мой отец… Евгений… полагал вас… единственным, кто… кто способен… сохранить… его… империю. В его завещании… наследником… названы вы, а не… я.

«Что он несет?! Какое отношение я имел к наследованию короны? Он просто выжил из ума!»

– Карл, – сказал Дмитрий, как будто подслушав мысли молчавшего Ругера. – Я не выжил из ума. Так все… и было. Мать… она подделала… завещание отца. Вы отказались… отказались остаться с ней… и она… Я еще не был коронован… Ждали вас…

«Вот как… Ждали меня…»

– Вы еще здесь, Карл? – Старик приподнялся на подушках и посмотрел в пустое пространство у изножья кровати. – Здесь?

– Да, – нарушил молчание Карл.

– Не гневайтесь на нее, Карл! Она… была… Она была в отчаянии… и в бешенстве. Жаль… жаль, что вы тогда… отказались. Я не… создан… носить… корону… Вы… Вы могли… Неважно. Важно, что теперь… это… ваша… корона.

– Моя?

– Ваша, Карл. И… не отказывайтесь, пожалуйста… В память… отца и… Не понимаю! – вдруг резко, почти громко сказал старик. – Не понимаю! Почему вы тогда не остались?! Почему отвергли ее?

«Кого?» – но задавая себе этот вопрос, Карл уже знал ответ.

– Почему, Карл? Вы же ее любили!

– Я?

«Я любил Ребекку? Я?»

– Вы, Карл, – тихо ответил Дмитрий, бессильно опускаясь на подушки. – Вы… я же видел… видел, – голос его упал почти до шепота. – И он… он тоже знал. И она…

«Что? Что она?» – Карл подошел ближе, он уже едва различал хриплый голос старика.

– Она… всегда… всегда… Карл… только вас… Боги! Она… вас… так… любила, Карл… а вы… вы… она… почему?

8

Он снова был там, где и должен был быть, в зале Врат. И перед ним в помутневшем, выцветшем зеркале, сквозь тьму, ставшую похожей на серый туман, длили свой стремительный – но казавшийся неспешным – полет Кости Судьбы. Зеркало, которое, разумеется, настоящим зеркалом не являлось, потому что не отражало сейчас ни стоявшего перед ним Карла, ни зала с Белой и Черной Дамами за его спиной, это зеркало-«окно» стремительно, на глазах, утрачивало свою сущность. И все же Кости еще были видны, и Карл увидел, вернее, осознал наконец то, что показал ему королевский рубин, когда он коснулся его своим средним пальцем. На кроваво-красной грани золотом была выгравирована трейская буква капет.

«Капет… Пять…»

Вытянутая по вертикали трехзубчатая трейская корона полыхнула в глаза золотом гравировки и окончательно исчезла. Перед Карлом вновь оказалась всего лишь глухая гранитная стена, ничем не примечательный участок которой был огорожен широким резным бордюром.

«Окно? Зеркало?»

Возможно. Однако он понимал уже, что «окно» это являлось не просто прорехой во времени и пространстве, через которую дано было заглянуть туда, куда он – желая того или нет – смог только что заглянуть. Это было нечто большее, и увиденное там было не случайно, как не случайно было и то, что рубин показал Карлу именно «корону».

«Капет…»

Карл обернулся и медленно оглядел зал. Судя по всему, за время его отсутствия здесь ничего не изменилось. По-прежнему было светло, хотя свет этот ниоткуда не исходил, а, казалось, возникал сам по себе, наполняя обширное пространство зала призрачным мерцающим сиянием. И две фигуры – белая и черная – как и прежде, стояли одна напротив другой на распавшемся надвое пьедестале, скрыв лица под низко опущенными капюшонами.

Дамы… Черная и Белая… и «окно-зеркало»…

Что-то ворохнулось в памяти, поднимаясь из самых темных глубин, возвращаясь из вечной мглы забвения, неспешно обретая форму и смысл.

«Дарм… Зеркало Дня, ведь так?»

Карл бросил через плечо быстрый взгляд на пустую каменную раму и снова посмотрел в спину Белой Дамы.

«Белая Дама – Зеркало Дня, значит, Черная Дама… Но значит ли?»

С того места, где он стоял, Карл почти не видел фигуры Черной Дамы и уж тем более не мог видеть второй каменной рамы, находившейся где-то там, за ее спиной, на противоположной стене зала.

Белая Дама, Черная Дама… Случай?

«Случайность – приемная дочь порядка», – вспомнил Карл слова Людвига Монца. Он начинал понимать теперь, куда на этот раз привела его судьба. Но, в любом случае, предположения такого рода требовали проверки. Ведь разум порой способен играть в весьма вычурные игры, тасуя так и эдак случайные – или, возможно, неслучайные – образы и символы, притом так, что в конце концов из них складываются непротиворечивые картины, цена которым, однако, медный грош. А уж на что было способно его собственное воображение, Карл знал лучше других. Так что подброшенную памятью подсказку следовало обдумать и, если возможно, проверить.

Ну что ж, решение было принято, и, кивнув самому себе в знак согласия, Карл пошел в обход зала к противоположной стене. Однако, уже сделав первый шаг, понял, что первое впечатление, возникшее сразу после «возвращения», было неверным, и кое-что в этом зале за время его «отсутствия» все-таки изменилось. Шаги Карла гулко звучали в пустом, пахнущем пылью и забвением, холодном помещении. Все это он почувствовал сразу, как будто внезапно спала пелена, скрывавшая от него до этого мгновения возвращение утраченных было признаков и примет жизни. Холод… Но в недрах каменной горы и должно быть холодно, не так ли? Пыль и забвение… Но так все и обстояло: судя по всему, в этом лабиринте давным-давно никто не бывал. Звуки шагов и треск пламени… Карл поднял взгляд и опять остановился, с удивлением рассматривая факел, который по-прежнему сжимал в своей левой руке. Если верить тому, что видели глаза, все «путешествие» в Цейр заняло считанные минуты, а возможно, и того меньше. Факел совершенно не прогорел.

Глава третья

Зеркало Ночи

1

«Время, – потрясенно подумал Карл, продолжая рассматривать свой факел. – Какая магия способна справиться с его необоримой силой?»

И снова, как и пару мгновений назад, вспомнил он слова Людвига Монца, потому, что и то определение времени, которое пришло ему сейчас на ум, Карл, так уж вышло, впервые прочел тоже в Дарме.

«Мера существования существ и предметов… Протяженная непрерывность, имеющая длину, но не имеющая ширины… Закон, охраняющий необратимость причины и следствия, когда будущее изменяется относительно прошлого, но не наоборот».

«Дарм…»

Это случилось в Дарме шестьдесят четыре года назад…

– Я честная девушка, ваша милость, – Феодора, опустив глаза долу, нервно перебирала красными пальцами складки на своем белом переднике. – Я вас не обманываю, девами-защитницами клянусь! Что есть, то и предлагаю.

– Свою честность? – уточнил Карл, рассматривая девушку. – Или свою честь?

Если избавить Феодору от всех этих, в три или четыре слоя напяленных тряпок и не обращать внимания на порченную стирками и морозом кожу на кистях рук, она должна была быть довольно хороша, хотя и не родилась красавицей.

– Зачем вам моя честь, лорд Карл? – пожалуй, она даже удивилась его вопросу. – Нешто вам знатных дам мало?

– Почему бы и нет? – пожал он плечами, продолжая игру. Разговор этот, как он вдруг почувствовал, мог получиться отнюдь не праздным, но и показывать возникшего интереса, Карл девушке не хотел. – Почему бы и нет? Разве я первый, кого ты заинтересовала?

– Не первый, – она вдруг подняла взгляд и посмотрела на Карла исподлобья. В глазах ее загорелся огонек какого-то не совсем понятного Карлу чувства, то ли злости, то ли отчаяния. – Но вы не такой, я знаю. Да и что вам с моей чести? Дорого ли стоит повалять порченую девушку?

«Но ты ведь совсем не против, не так ли?»

– Может и недорого, – сказал он вслух. То, что Феодора не девушка, и гадать не нужно. А где она потеряла невинность, на сеновале в родной деревне или здесь, в Дарме, в какой-нибудь темной каморке для слуг, – это уже совсем другой вопрос, который его, если по совести, совершенно не интересовал. – Суть-то не в капле крови, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Я вам дело предлагаю, ваша милость, – насупилась Феодора. – А вы о глупостях. Цена моей «чести» медный четвертак, да я с вами, лорд Карл, и так лягу, коли не побрезгуете, только я вам другое предлагаю и за то дело десять золотых прошу.

– На что тебе так много денег? – почти искренне удивился Карл, меж тем, вполне оценивший серьезность предлагаемой сделки. Десять золотых – большие деньги.

– Куплю трех коров, – пожав плечами, ответила Феодора. – И еще на поросей останется.

– В деревню вернешься? – Вопросительно поднял бровь Карл.

– Да, – коротко ответила девушка.

– И что ты там потеряла, в своей деревне? – вполне искренно спросил он. – Не нравится в городе?

– Не нравится, – не стала отпираться она. – Плохо тут, тесно. А в деревне… в деревне я замуж выйду…

– Ну, да, – кивнул Карл, соглашаясь. – С тремя-то коровами…

– Зря смеетесь, ваша милость, – нахмурилась Феодора. – Никакая красавица, с честью она или нет, против стада коров не устоит. Там уж я выбирать буду.

«Не дура. Может быть, и не врет».

– Будешь, – кивнул Карл. – Я дам тебе двадцать золотых, – он увидел, как изумление и восторг вспыхнули в ее голубеньких прозрачных глазках. – Но ты должна честно ответить на мои вопросы, если уж разговор у нас о честности, а не о чести.

– Спрашивайте, – пожала плечами Феодора.

– Почему именно я?

– Потому что не обманете, – сразу же ответила девушка.

– Резонно, – снова кивнул Карл. – Но откуда тебе знать, на что я способен?

– Слуги все знают, ваша милость, – впервые с начала разговора улыбнулась Феодора.

– И что же знают слуги?

– Ну, говорят, что вы справедливый и никого просто так не обижаете. И слуг не тираните, и служанок не насильничаете… А еще говорят, что вы самый ученый человек в Дарме, хоть и капитан.

Как и было договорено, он заплатил Феодоре двадцать золотых. Она их заслужила, хотя на тот момент это было неочевидно. Тем не менее, Карл сдержал слово и сделал даже больше, чем обещал, взяв девушку к себе: возвращаться ей в деревню зимой было трудно, а оставаться у прежнего хозяина, имея уже деньги в руках и надежду на лучшую жизнь в душе, – невыносимо. А с Карлом ей было хорошо, да и ему, как оказалось, с ней совсем неплохо. Ну, а потом наступила весна, Карл оставил владыку Дарма и отправился на север, потому что, идя в Илим, мог заодно проводить и Феодору. И опять, как уже часто случалось в его жизни, он не смог бы объяснить даже себе, что в этом случае было важнее: его желание проводить девушку или решение идти именно на север. Тем не менее, все так и случилось, и когда через четыре дня пути они прощались около придорожной харчевни – уже в виду Буковни, так называлась ее деревня, – Карл неожиданно для самого себя дал Феодоре еще пять золотых марок. Сердце подсказало, и, возможно, не зря.

Больше в тех местах Карл никогда не бывал, и о Феодоре ничего не слышал, но был уверен, что девушка своего добилась. Уверенность эта основывалась, прежде всего, на том, что Феодора была пусть и не образованна, но умна. На самом деле, она ведь и в Дарме нашла на свой «товар» того единственного покупателя, который мог по достоинству оценить предлагаемую сделку и не погубить при этом многим рисковавшую продавщицу, не говоря уже о том, чтобы ее обмануть. Другое дело, что и сам он не взял греха на душу, но это было уже его личное дело. Она-то свою часть сделки выполнила честно. А дело было вот в чем.

Феодора служила в доме настоятеля храма Последней Надежды. Настоятель Никанор был старик жадный и похотливый, и, как водится, служанку из крестьянок за человека не считал. Так что и бил нещадно, и «валял» девушку всякий раз, как ему хотелось. А хотелось ему особенно, почему-то именно после побоев, вот он и бил ее смертным боем, а потом «валял». И хотя Феодора была свободная, уйти от Никанора она не могла. Просто некуда было, потому что никто бы ее к себе на работу уже не взял – кому хочется наживать такого врага, как настоятель главного в Дарме храма? – а в родную деревню возвращаться было стыдно, да и не ждало ее там, в Буковне, ничего хорошего.

Однако не зря говорится, что отчаявшийся человек опасней ночного татя, а Феодора именно что и была в отчаянии. Она была готова на все, лишь бы избавиться от своей подлой доли и, если девы-заступницы позволят, то и отомстить тиранившему ее хозяину она хотела тоже. Ну а моральные запреты, даже если они есть, легко теряют силу, когда обстоятельства загоняют человека в тупик, из которого не видно выхода. Так случилось и со служанкой Никанора. Чтобы уйти от хозяина, ей нужны были деньги, и способ их получить лежал, что называется, под ногами. Его надо было только увидеть, но и за этим дело не стало. Храм Последней Надежды был старинный, если не сказать древний. Во всяком случае, по достоверным известиям, ему удалось пережить даже Великий дармский пожар, случившийся за полтораста лет до того, как Карл пришел в город. А подвалы храма были и того древнее, и именно в подземельях находилась сокровищница. Впрочем, денег там, к сожалению, не оказалось. Это Феодора, научившись ловко красть ключи у настоятеля, пока тот крепко спал в своей мягкой постели, выяснила сразу. Взять же оттуда одну из драгоценных «освященных» чаш она побоялась. Дело могло кончиться костром. Но, на свое счастье, в сокровищнице она нашла кое-что другое. Это был большой окованный железом сундук с книгами. Замка на нем не было, так что Феодора без помех смогла исследовать содержимое и, хотя была неграмотна, догадалась, что книги, хранившиеся в сундуке, старинные и для знающего человека могут представлять немалую ценность. Дело облегчалось тем, что хозяин ее, судя по всему, пропажи одной из книг даже не заметил бы, поскольку чтение, насколько знала девушка, его никогда не увлекало, почти по той же причине, что и ее саму. Никанор, в отличие от Феодоры, читать, конечно, умел, но не очень хорошо, так что даже изучение договоров, которые он заключал с городскими гильдиями, стоило ему немалых трудов. Оставалось найти покупателя, но и с этим девушка справилась. Так Феодора пришла к Карлу, и так однажды, холодной зимней ночью, он попал в крипту.

В сундуке оказалось всего два десятка книг, часть из которых в самом деле были старыми и редкими, и цену имели немалую. Правда, Карлу они были или уже известны, или вовсе неинтересны, а о том, чтобы брать их для продажи, и речи быть не могло. Он ведь не вор был, пришедший в крипту за наживой. Его вел один лишь интерес, неукротимое любопытство ко всему редкому и замечательному, что, проснувшись в его душе еще в юности, никогда ее уже не оставляло. Не было ему жаль и денег, заплаченных Феодоре. Есть деньги – хорошо, нет – плохо, но не настолько, чтобы брать на душу грех. К тому же в то время он был при деньгах. Владыка Дарма при расчетах со своим капитаном не скупился, и не зря. Поступив к нему на службу, Карл не только реконструировал Дармскую крепость и привел в порядок дружину владыки, но и выиграл войну за графство Цель, которое и само по себе дорогого стоило.

И все-таки Феодора Карла не обманула. Нашлась в сундуке одна вещь, которая стоила двадцать золотых. Рукописная книга без названия, переплетенная в потускневшую от времени, а когда-то, по-видимому, крашенную кармином кожу, стоила много больше, чем двадцать дармских марок. Карл открыл книгу, полюбовался редкого качества гравюрой, изображавшей трех дев-заступниц, к содержанию книги, как тут же выяснилось, никакого отношения не имевшей, и осторожно перелистнул хрупкую от древности пергаментную страницу. Взгляд пробежал по строчкам, выхватывая слово здесь, слово там, и вдруг замер на фразе, которую Карл знал настолько хорошо, что и весь прочий текст, писанный выцветшей за годы и годы тушью, сразу же стал ему понятен, как с первого взгляда ясно, что перед тобой находится: кувшин или меч.

«Точка есть то, что не имеет частей»[15], – прочел он и завороженно уставился на открытую страницу.

«Прямая линия есть та, которая равно расположена по отношению к точкам на ней».

Рукопись была очень старая, возможно, что и древняя. Он перевернул страницу, другую…

«…если прямая, падающая на две прямые, образует внутренние и по одну сторону углы, меньше двух прямых, то продолженные неограниченно эти две прямые встретятся с той стороны, где углы меньше двух прямых».

Еще несколько страниц…

«Катоптрика[16]… А это здесь при чем?»

Впрочем, еще через минуту, перелистнув с десяток страниц рукописи, он все понял. Под одним переплетом, но в полном беспорядке были соединены страницы из семи разных книг Зигмунда Стига. Здесь были представлены и его «Начала», и «Рассуждения о ложных заключениях», и даже совсем уже редкая и мало кому известная «Гармония», трактовавшая законы музыки в их математическом выражении.

Подлинников рукописей Стига не сохранилось, но и эта книга, как понял Карл, внимательно изучив характер письма, тип туши и состояние пергамента, не была записана рукой самого мастера Геометра. Другое дело, что сколь-нибудь полными копиями его книг могли похвастаться немногие, так что решись Карл взять инкунабулу себе, он стал бы обладателем очень редкой вещи. Но он этого не сделал, даже, несмотря на то, что на некоторых страницах сохранились комментарии самого Людвига Монца, который в свойственной ему напыщенной манере трижды указал в заметках на широких полях мелким, но разборчивым почерком свое имя. Вот это было настолько интересно, что Карл не пожалел времени, чтобы все, написанное рукой философа, прочесть, а уж о том, чтобы все это запомнить, позаботилась его безукоризненная память. Помнил он прочитанное и сейчас.

«Метод геометрического счисления есть вычурный абсурд…»

Карл не взял тогда рукопись. Не стал отягощать душу воровством. Да и зачем, если подумать, она была ему нужна? Вещей в те годы у него было немного, и обременять коня тяжелой и, в сущности, бесполезной книгой явилось бы расточительной глупостью, потому что жадность, как полагал Карл, – это глупость и есть.

С тех пор прошло много лет, и он не то, чтобы забыл об этой истории, но все-таки вспоминал о ней крайне редко, в основном, когда при нем упоминалось имя Стига или заходил разговор о геометрии. Однако сейчас Карл вспомнил о книге совсем по другой причине. Страницы в ней не были пронумерованы, а переплетены как попало. Да еще вместе с книгами великого геометра под один переплет попали и абсолютно посторонние листы, например, две дюжины очень разных по качеству и содержанию гравюр. Вот две из них, совершенно очевидно связанные между собой, Карл теперь и вспомнил.

Первая находилась почти в самом начале книги и при беглом взгляде показалась Карлу иллюстрацией к рассуждениям Стига о правильных и неправильных фигурах. Однако, приглядевшись внимательнее, он увидел, что впечатление это было неверным. На гравюре действительно была изображена неправильная шестигранная пирамида, помещенная на наклонную плоскость так, что высота ее – отрезок перпендикуляра, соединяющий вершину пирамиды и плоскость, на которой она была расположена, – находилась вне тела самой пирамиды. Вот только плоскость, на которой стояла пирамида, отчего-то оказалась схематически изображенной картой ойкумены, вернее, частью карты. В таком случае, угол наклона плоскости мог быть объяснен тем, что, работая над гравюрой, неизвестный художник исходил из теории Николая Линдского, утверждавшего, что земля есть шар, на внешней поверхности которого и живут, собственно, смертные, в отличие от Бессмертных, обитающих во внешнем пространстве Высокого Неба. Такое объяснение выглядело непротиворечивым, вот только, что – во имя всех богов и богинь – хотел тогда сказать своим рисунком художник? Что именно изобразил он на гравюре? Какое послание отправил в будущее? Этого в то время Карл не знал, но само изображение, как и следовало ожидать, запомнил во всех деталях. И теперь, стоя в зале Врат, легко воссоздал перед внутренним взором, виденный много лет назад рисунок. Шесть углов основания пирамиды, спроецированные на карту ойкумены – например, на такую, как та, что украшала стену картографического кабинета в отеле ди Руже – совпадали с шестью хорошо известными Карлу и, надо полагать, не случайными местами: Северо-западное побережье Бурных Вод («Линд?») – Северное побережье («Сдом?») – Высокая земля («Скорее всего, где-то западнее Орша…») – Гаросса («Новый Город?») – Убрские горы («Каменная ладонь?») – Долина Данубы («Цейр?»). И высота пирамиды, падающая на Мраморные горы, вполне возможно, что и на ущелье Второй ступени. Если воображение не обманывало, выдавая мнимое за сущее, то та старинная гравюра представлялась теперь совсем иначе, возможно, впрочем, и потому, что сейчас Карл увидел ее другими глазами. Опыт и знания меняют взгляд, не так ли?

Еще один рисунок, вернее, чертеж, выполненный той же самой рукой что и первый, находился где-то в конце рукописи. Вторая гравюра, по существу, напоминала кроки архитектора или подрядчика и представляла схематичное изображение какого-то совершенно незнакомого Карлу – во всяком случае, в то время – помещения. Круглое, с двумя аркадами или пропилеями (понять, что это такое, по рисунку было сложно) и двумя обозначенными в центре, но не прорисованными статуями… Зал Врат? Возможно.

«Но возможно ли такое совпадение?»

Оказывается, случается и так. Слева, на полях рисунка, чья-то уверенная рука написала красными, но давно уже выцветшими, чернилами: «Зеркало Дня». А справа – «Зеркало Ночи». Надписи были сделаны трейским скриптом, но с характерным для северян наклоном вправо. «Зеркало Дня»… Именно так, с прописной буквы, хотя в трейском языке такой традиции не существовало.

Наверху, у самого обреза гравюры, окаймленной двойной рамкой-плетенкой, тот же человек крупно вывел одну лишь букву «ер», означавшую в числовом выражении 66 или «Задон», который и до сего дня служил герменевтам и алхимикам символом «неснимаемой печати», хотя смысл в это понятие разные мыслители вкладывали разный. Ну а внизу страницы – и тоже под рамкой были написаны еще два слова, и также с большой буквы: «Чистая» и «Темная». Но и с этими словами, как и с символом «Задон», не все обстояло так просто, как могло показаться с первого взгляда. Оба слова были многозначны и оба являлись определениями женского рода. То есть при переводе к ним нужно было добавлять слово «женщина» или какой-то из частичных или полных синонимов: «девушка», «дева», «дама», или, скажем, «госпожа». При этом неопределенность и многозначность снимались только контекстом, которого Карл тогда, разумеется, не знал. Он вообще перевел тогда эти слова, как «Чистая Душа» и «Нечистая Душа». А сейчас? Как бы он перевел эти слова теперь?

«Белая Дама – Чистая Душа, Черная Дама – Темная Душа?»

Не черная, вот в чем дело, и не нечистая, а именно темная.

2

Карл сделал еще несколько шагов и вновь посмотрел на статуи. С того места, где он остановился, обе каменные фигуры были видны во всех подробностях.

Белая Дама, Черная Дама … Чистая Душа и Темная Душа?

«Так просто?»

Нет, разумеется. Совсем не просто. Но и неожиданным случившееся назвать было нельзя. Все это было скорее закономерно, чем наоборот, потому что сейчас Карлу стала понятна одна важная вещь, которую прежде он почему-то совершенно не принимал в расчет. А теперь ему оставалось лишь «развести руками» перед внезапно открывшейся простой истиной, настолько очевидной, что странно было, как он умудрился не увидеть этого раньше. Без сомнения, случившаяся с ним «небрежность» могла быть с легкостью объяснена, вот только – видят боги – объяснение это не освобождало Карла от ощущения неловкости перед самим собой и перед тем, что для себя он называл «Гармонией Мира». Ощущение вычурной сложности ситуации, в которой он неожиданно оказался около полугода назад, заставляло искать проявление некоего угадываемого, но еще неизвестного ему «плана» буквально во всем, что происходило с ним и вокруг него. Но это, разумеется, был неверный взгляд на вещи. Первый шаг к пониманию Карл сделал всего несколько часов назад. Тогда, размышляя над тем, каким образом оказался он в замке Кершгерида и не один, а в окружении многих людей, связанных с ним отношениями любви, дружбы и долга, он понял вдруг, что ничего случайного в этом нет. Ведь тот, кто идет, всегда куда-нибудь приходит, не правда ли? И если так, то почему бы однажды ему не прийти туда, куда и дороги, казалось бы, нет? Но и то правда, что каким бы ни был «план», частью которого ощущал себя с некоторых пор Карл, всех тех людей, с чьей помощью он оказался в этом древнем лабиринте, выбрал он сам. Из множества других, встреченных им на дорогах ойкумены, пошли с Карлом дальше только эти немногие, потому, вероятно, что не только он – осознанно или нет – выбирал их, но и они выбирали его. И отношения, возникшие между ним и этими людьми, прежде всего, были отношениями взаимности. Это была разделенная любовь и дружба и взаимные верность и долг, вот в чем дело.

Теперь же Карл сделал еще один шаг к пониманию сложной простоты мира, о которой совсем было забыл за суетой, наполнившей его дни. Он осознал наконец что случай случаю рознь, и не любое совпадение подразумевает наличие скрытого умысла. В жизни и вообще происходит немало случайных событий, на то она и жизнь. Однако прав был Людвиг Монца: случайность, и в самом деле, дочь порядка, и не суть важно, приемная она дочь или родная. При определенных обстоятельствах случайности того сорта, что происходили с Карлом, будут закономерны. Когда живешь так долго и именно так, как прожил свою жизнь Карл Ругер, не диво узнать так много всего, что когда-нибудь и где-нибудь что-то из виденного, слышанного или читанного на дороге длиною в жизнь, окажется именно тем, что необходимо тебе здесь и сейчас, в совершенно иных, казалось бы, обстоятельствах. Случайна ли была встреча с Феодорой? И да, и нет. Случай привел тогда Карла в Дарм. Он ведь мог пойти и другой дорогой. Но, вероятно, не совсем случайно девушка обратилась со своим странным предложением именно к нему. Тем не менее, если и не так, то были ли рисунки, виденные им в подземелье храма Последней Надежды, единственными в своем роде? Возможно, и даже, скорее всего, где-нибудь еще, там, куда Карл все-таки не дошел, ждали своего часа точно такие же гравюры, поскольку обычно художник делает не один, а несколько оттисков. И пусть даже, на тех, других, копиях не оказалось бы надписей, хотя бы и задним числом, столь полезных для Карла, сопоставление чертежа и оригинала и само по себе дорогого стоит. К тому же и других случаев, когда он мог, но не захотел попасть в Дарм, было в его жизни, если припомнить, как минимум, четыре. Причем дважды (когда кондотьер Нерис взял город на меч или когда новый король Дары предлагал Карлу стать его коннетаблем) сокровищница храма могла попасть ему в руки и без помощи Феодоры.

«Ну что ж, – Карл еще раз взглянул на две застывшие в центре зала статуи и решительно направился к каменной раме на правой стене. – Если я не ошибаюсь, меня ожидает еще одно интересное приключение. Посмотрим».

3

На этот раз он был готов и не позволил случаю или чужой воле определить его выбор. Ценою свободы выбора оказалась – как, впрочем, и всегда в жизни – боль. Однако это было не обычное, хорошо знакомое Карлу телесное страдание. Не тело корчилось от невыносимой боли, а сама душа Карла платила чудовищную цену за право свободно выбирать путь. А между тем, перед его глазами в «открывшемся» Зеркале Ночи неслись сквозь Великую Тьму, наполняя ее своим нестерпимым сиянием Кости Судьбы, выточенные из шести первых камней. Бриллиант, рубин, сапфир, изумруд, золотистый топаз и аметист. Шесть первых камней, шесть Костей Судьбы…

Карл выбрал изумруд. Выбрал, следуя одной лишь интуиции, как камень власти, и терпеливо ждал, изнемогая от тяжкого гнета сожалений, которых никогда раньше не знал, тоски, смысл и содержание которой стали окончательно понятны только теперь, и ужаса, жаркое дыхание которого никогда не опаляло его бестрепетного сердца. Однако воля не зря дается человеку, и не напрасно воспитание ее называют закалкой, как и рождение меча. Пока душа Карла корчилась в беспощадном огне страдания, воля держала его в сознании, не позволив отступить и упустить свой шанс. И вот камень завершил оборот и повернулся гранью, на которой ослепительно сверкал золотой гравировкой крошечный двурогий дракон трейского символа «тет». Оставалось только протянуть руку и коснуться его пальцами. Тет.

4

– Люблю, – сказала она, откидываясь на подушки.

«Любовь?» – Карл не мог оторвать жадного взгляда от ее роскошной груди, но мысли никогда не прекращали стремительного бега в его холодной – всегда холодной – голове. Даже страсть не могла остановить того, что являлось самой сутью его существования.

«Любовь?»

Нет, конечно. Все, что угодно, но только не любовь. Это Карл знал абсолютно точно. По-видимому, это была всего лишь страсть, возможно, вожделение, может быть, вдохновение, ведь Ребекка была воистину прекрасна. Нет, она не была красавицей в общепринятом смысле слова. Во всяком случае, в глазах тех, кто не способен видеть суть вещей, красавицей она не являлась. Для Карла же она была чем-то таким, что он просто не мог выпустить из рук, кем-то, чье дыхание он просто обязан был слышать рядом с собой хотя бы иногда. У нее были глаза, любоваться которыми Карл мог часами и вспоминал их часто, прикидывая между делом, как передать на холсте это сводящее с ума золотое сияние. Вероятно, это было очень трудно сделать. Скорее всего, это было невозможно в принципе, но игра – поиск невозможного – никогда не надоедала, а воплощение – всего лишь вопрос техники. Впрочем, если Карл действительно чего-нибудь желал, остановить его не могли ни боги, ни демоны Нижнего Мира. Возможно, одна лишь Хозяйка Судьба могла бы вмешаться и положить предел его не ведающей преград воле, но она Карлу пока благоволила, и портрет Ребекки Яристы он все-таки написал.

Увидев завершенную работу, Гавриель едва не застонал, впервые на памяти Карла утратив душевное равновесие, не покидавшее его, кажется, никогда. И не зря. Положа руку на сердце, Карлу удалось все, чего он хотел от этого портрета. Буквально все. Глаза Ребекки сияли, как живые, заставляя его собственное сердце биться быстрее, а нежные губы… Ну, что сказать, глядя на эти, им же самим написанные губы, Карл сразу же чувствовал их вкус, и пламя вожделения поднималось в нем смертельным валом степного пожара. Единственное, чего он не изобразил на полотне – и не потому, что не мог, а потому, что не захотел – это силу ее страсти. Или это все-таки была любовь? Что ж, возможно, что и любовь, ведь Ребекка, как и все прочие люди, не лишена этой вполне человеческой слабости. А он? О, ему давно было известно о себе все, что он должен был знать.

«Любовь?»

* * *

– Ты не способен любить, Карл, – сказала однажды Сабина Альба. – Ты об этом знаешь?

– Почему вы так думаете, госпожа? – спросил он, стараясь казаться равнодушным.

– Потому что ты чудовище, Карл, – ответила она с улыбкой. – Ты чудовище, – повторила она, открыто наслаждаясь его бешенством. – Но ты мне нравишься, – в ее агатовых глазах зажегся незнакомый Карлу черный огонь. – Знаешь, почему?

– Нет, – он был обескуражен неожиданным поворотом разговора. – Откуда же мне знать?

– Не скажу, – вдруг шепнула она, и на ее скулах появился румянец. – Не сейчас.

– Утром, – объявила она через секунду своим обычным, полным надменности голосом. – Я скажу тебе об этом утром.

«Боги! – подумал он растерянно. – Она что, приглашает меня в свою постель?»

Он не ошибся. Все так и случилось, как нарисовало его распаленное жаждой женщины воображение. И была ночь, жаркая, как дыхание самума, ночь, определившая раз и навсегда его путь. Сабина была великолепна: ее глаза цвета черного янтаря, казалось, горели в полумраке алькова, и светилось, испуская приглушенное – матовое – сияние, как луна сквозь облака, белоснежное тело на черных простынях. В сущности, для того, чтобы увидеть ее такой, совсем не обязательно было дожидаться пока она сама перед ним разденется. Все это Карл уже знал, видел в своем, не ведающем границ и пределов воображении, но теперь он убедился, что художественное чувство не химера, а тонкий, изощренный инструмент постижения реальности. Тем не менее, нагота Сабины произвела на него впечатление огромной силы. Это было как землетрясение, которое он однажды пережил в горах Восточного хребта, или извержение вулкана, о котором очень красочно рассказал как-то в Во подвыпивший моряк. Страсть и вожделение боролись в Карле с голосом разума, твердившим, что между ним, вчерашним мебельщиком, Карлом из Линда, и ею, великолепной и блистательной, леди Сабиной Альба, пролегла пропасть, которую не дано обойти или перепрыгнуть. Однако и это оказалось неправдой. В мире – понял он в эту ночь – нет ничего невозможного, во всяком случае, для него. И исчезла робость, сметенная волной яростной жажды, и мысли о том, что он груб и неловок, растворились в бушующем урагане страсти. Ушли сомнения и юношеские страхи, и осталось только то, что и являлось на самом деле сутью происходящего: мужчина и женщина, их общее желание, и их извечные роли в этой никогда не прекращающейся игре едва ли не самых могущественных сил природы. Мужчина и женщина, и его право повелевать и брать, и ее право подчиняться его воле и отдавать себя. Все это возникло само собой, как если бы он и всегда знал, кто он и каково его место в подлунном мире. Впрочем, и то правда, что такие откровения требуют времени, чтобы быть вполне усвоены, и душевного усилия, разумеется, и еще, вероятно, осознания и принятия.

Когда он проснулся утром – солнечные лучи ударили прямо в лицо – и увидел спящую рядом с собой Сабину, первой его реакцией был стыд, едва ли отличимый по силе от смертельного ужаса. Глядя на обнаженную женщину – ничуть не менее прекрасную во сне, чем в порыве страсти – он вспомнил вдруг во всех ужасающих подробностях, что делал ночью с этим безукоризненным телом. И ее, Сабины Альбы, вопли припомнились тоже, как и собственная ярость, почти неотличимая от той, что бушевала в груди Карла в ту памятную ночь, когда он убивал илимских солдат на залитой кровью крепостной стене, а за спиной его корчился в пламени пожаров родной Линд. Но…

– Ты чудовище, Карл, – сказала вдруг Сабина воркующим голосом и, открыв глаза, довольно улыбнулась ему прямо в лицо. – Ты не способен любить, Карл, но ты замечательный любовник, – Сабина своей наготы не стеснялась, она ею гордилась. – Ты чудовище, но ты мне нравишься, потому что я и сама чудовище, Карл. Мы с тобой оба чудовища.

* * *

– Люблю! – повторила Ребекка, откидываясь на подушки, и счастливо улыбнулась, наполняя пространство алькова волшебным сиянием своих золотых глаз. – Люблю!

«Любит? Любовь…» – Карл посмотрел в ее одурманенные нежностью глаза, и вместе с новой волной страсти к нему пришло неожиданное и совершенно неуместное ощущение неправды. Что-то фальшивое, ненастоящее почудилось вдруг и в этой раскрывшейся навстречу его желанию женщине, и в самой этой сцене, и в том, разумеется, какие чувства кружили сейчас ему голову.

– Люблю!

«Любит? Любовь…»

Он попытался убедить себя в ошибочности возникшего впечатления.

«Демоны Нижнего Мира способны не только соблазнять, но и путать», – сказал он себе, касаясь пальцами ее груди.

Однако все было тщетно, ничто – ни слова, ни ощущения – не могло уже изгнать из сердца поселившегося в нем сомнения. Его пальцы скользили по нежной бархатистой коже Ребекки, спускаясь от соска в глубокую ложбинку между грудей, не потерявших за эти годы ни формы, ни упругой силы, и чувства Карла утверждали, что все так и есть. Он слышал ее бурное дыхание и помнил едва ли не только что отзвучавшие стоны, готовые вот-вот снова сорваться с этих плавно очерченных губ. Он вдыхал ее запахи, описанию которых мог посвятить отдельный трактат. Чувства не обманывали, и, тем не менее, во всем происходящем присутствовала странная интонация иллюзорности, ирреальности, фальшь…

* * *

Инквартата. Бронислав качнулся вперед, падая на левую руку, а его вооруженная рука ударила снизу вверх в идущую справа налево – мандритта[17] – правую руку Карла.

«Недурно!» – Карл едва успел увести руку с линии выпада, отмечая, между делом, неуместное движение своего секунданта, лорда Тэша, спешащего к нему, как если бы Карл был убит или ранен.

«Вот же…»

Кинжал Тэша ударил его в поясницу, и время замедлило бег, остановленное мгновенным рывком Карла. Правила кодекса и вообще какие-нибудь правила сразу же утратили смысл, и состязание превратилось в войну. Карл был стремителен (жизнь быстро уходила из него вместе с кровью, толчками выплескивающейся из раны) и смертоносен (боги сами разберутся, кто прав, а кто виноват). Он убил всех пятерых: своего противника и четырех секундантов – и только затем лег ничком на землю.

«Конец?»

Возможно, именно так и обстояли дела, потому что острие кинжала, скорее всего, достигло печени.

«Но ведь я еще не умер и все еще в сознании…»

Карл выпустил меч и, заведя руку за спину, положил ладонь на мокрую от крови рубашку.

«Через ткань?» – но ни сил, ни времени на то, чтобы раздеться уже не оставалось. Приходилось надеяться, что он все-таки сможет затянуть рану быстрее, чем потеряет сознание.

* * *

– Ребекка беременна, – неожиданно сказал император и выжидательно посмотрел на Карла.

«Ты ждешь какой-то реакции? Зря», – вряд ли Евгений мог увидеть в глазах Карла что-нибудь, кроме вежливого интереса. Лицо Карла и его глаза давно уже не отражали ни чувств, ни мыслей. Иногда, Карл позволял окружающим заметить что-нибудь, вроде «удивления» или «иронии», но чаще всего не затруднял себя даже этим. Все это были лишь глубоко безразличные ему «жесты вежливости». Поэтому обычно на лице Карла, и в его глазах можно было увидеть только граничащее с равнодушием спокойствие, и Евгений, с которым они были знакомы уже одиннадцать лет, не мог этого не знать. Тогда чего же он теперь ждал?

Они находились в приватном кабинете императора, сидели в двух мало чем отличающихся одно от другого креслах, близко придвинутых к разожженному камину, и уже несколько часов кряду вели неторопливую беседу «обо всем». Такие встречи случались нечасто, быть может, два-три раза в году, но они все-таки происходили и уже поэтому являлись предметом черной зависти для всех сколько-нибудь значимых лиц из окружения императора. Как ни мало было известно придворным о характере и содержании приватных бесед Евгения и его первого маршала, кое-какие подробности – вероятно, не без помощи слуг – все-таки просачивались сквозь толстые стены и двери, и, как отлично понимал Карл, должны были приводить их в бешенство. Между тем узнай завистники правду, она их, скорее всего, убила бы вовсе.

Последние полчаса они обсуждали с императором положение на севере, и Карл не без оснований полагал, что Евгений обдумывает новый поход, хотя окончательно, судя по всему, ничего еще не решил, в частности, и того, поведет ли армию сам или передаст командование кому-нибудь из своих военачальников. Впрочем, учитывая все обстоятельства, армию, скорее всего, предстояло возглавить именно Карлу, графу Ругеру, князю Ковно, герцогу Сиены, великому коннетаблю империи.

– Ребекка беременна, – сказал Евгений и выжидательно посмотрел Карлу в глаза.

– Поздравляю, ваше величество, – Карл склонил голову в вежливом поклоне и, выпрямившись, спокойно принял изучающий взгляд императора.

– Вообще-то, – усмехнулся Яр, откидываясь на спинку кресла, – поздравлять следует вас, Карл. Это ваш ребенок.

– Если ее величество заявляет, что ребенок мой, – лицо Карла оставалось совершенно спокойным, глаза тоже, – я готов принять поздравления.

– Поздравляю, – голос Евгения не дрогнул, и появившаяся несколькими секундами ранее улыбка не исчезла с его губ.

– Спасибо, – снова поклонился Карл.

Вообще-то, если он и был удивлен словами Евгения, то только потому, что тот вообще заговорил на эту щекотливую тему. Яр не мог не знать – и наверняка знал – что Карл уже много лет является любовником Ребекки. Возможно, ему не было известно, что связь эта началась едва ли не сразу, как только императрица оправилась от родов, одиннадцать лет назад. Но уж то, что двое принцев, родившихся после Дмитрия, не были его родными сыновьями, Яр знать был обязан. Знал и молчал. Тогда почему заговорил об этом сейчас, когда история давно потеряла остроту?

– Почему вы меня не убили, Карл? – спросил император.

– Я думаю, вы знаете, – Карл позволил себе чуть смягчить взгляд, но улыбаться не стал. – Мне не нужна ваша корона.

– Почему? – Евгений знал, разумеется, что корона Карлу не нужна, но никогда не спрашивал о причинах. Они и вообще этой темы в разговорах никогда не касались.

– Не знаю, – пожал плечами Карл. – Но мое художественное чувство эту идею не принимает. Мне этого вполне достаточно.

– А как бы отнеслось ваше художественное чувство к титулу принца крови? – император не шутил, он спросил именно то, что спросил.

«Принц крови?» – Карл примерил титул к себе и не нашел в душе ровным счетом никакого отклика. Впрочем, сердце эту идею не отвергало, и этого тоже было вполне достаточно.

– Почему бы просто не отравить меня ядом негоды? – спросил он вместо ответа. – Или отрубить голову…

– Зачем? – в глазах Евгения появилось новое выражение.

Горечь…

«Напрасно я его об этом спросил…»

– Зачем? Что это изменит, Карл? Она снова меня полюбит? – Яр усмехнулся, уже не скрывая этой своей горечи. – Уже поздно, Карл. Вас следовало убить еще тогда, когда я вас ей только представил, но, с другой стороны, кто бы тогда выиграл для меня войну с Гароссой?

– Герцог Сагер, – ответ напрашивался сам собой.

– Возможно, хотя в данном случае я в этом не вполне уверен, – покачал головой Яр. – А даже если и так, кто бы тогда заменил Гавриеля на востоке?

– Пожалуй, я вас понимаю, – кивнул Карл. – Я был полезен империи, но…

– Оставьте, Карл! – перебил его Яр. – Я давно уже научился держать свои чувства в узде. Здесь, в сущности, одно из двух, или империя, или мои личные капризы, и вы это понимаете лучше других. Так как насчет титула, Карл?

– Вы собираетесь меня усыновить?

– Нет, – покачал головой Яр. – Нет, я объявлю вас своим братом.

«Братом? Брат…» – но сердце молчало.

– Но ваш единственный брат погиб, кажется, тридцать лет назад, или у вас есть и другие братья? – вернулось уже привычное ощущение фальши, с которым Карл жил все последние годы. И сейчас его безупречный вкус отказывался принять происходящее в приватном кабинете императора. «Фантазия… Ложь…» Впечатление неправдоподобия было настолько сильным, что Карла едва не затошнило, что и вообще-то случалось с ним крайне редко.

– Коста погиб тридцать четыре года назад, – сказал Яр. – А других братьев у меня нет. Но я собираюсь объявить вас именно Костой.

– Я не спрашиваю, зачем, – Карл справился с тошнотой, но теперь ему казалось, что воздух утратил свои природные качества. Стало трудно дышать, хотя каким-то образом он дышать все-таки продолжал. – Вы ведь все равно не ответите, не так ли?

– Так, – кивнул Евгений. – Не отвечу.

– Поэтому я спрошу о другом, – Карл справился и с этой проблемой, просто перестав думать о дыхании, но зато теперь начали выцветать краски и уходить из тела тепло. – Как вы это собираетесь объяснить?

– Просто … – Яр достал из кармана большой серебряный медальон. – Хотите взглянуть на его портрет?

«Это то, о чем я думаю, или одного из нас обуяли духи Нижнего Мира?»

– У вас там миниатюра? – спросил Карл, рассматривая медальон в руках императора.

– Да, – снова кивнул Евгений и открыл крышку. – Сохранился наш семейный портрет, с него и писалась эта миниатюра, – он протянул руку и передал медальон Карлу. – Что скажете, Карл?

На Карла со старой лаковой миниатюры смотрел хорошо знакомый ему человек. Человека этого Карл мог увидеть в любое время и часто видел уже много лет подряд. Всего-то и надо было, что посмотреться в зеркало.

– Удивительное сходство, – сказал он, внимательно изучив портрет.

«Все это неправда, – неожиданно решил Карл. – Все было совсем не так».

Это было странное чувство, «знать», что сцена эта неправдоподобна, потому что однажды уже произошла, но вовсе не так, как развивается теперь, и при этом так же совершенно определенно знать, что такого разговора никогда не происходило.

– Да, вы похожи, как близнецы, хотя у Косты и не было брата близнеца.

– У меня тоже.

– Судя по тому, что я смог узнать о вашей жизни, Карл, брата у вас действительно не было, или следует предположить, что один из двоих врет.

– Что вы имеете в виду? – Карл решил, что каково бы ни было его отношение к разговору, он должен продолжать его так, словно никаких сомнений относительно реальности происходящего у него нет.

– Что вы знаете о своем рождении, Карл? – вместо ответа спросил император.

– Не много, – пожав плечами, ответил Карл, с трудом припоминая то немногое, что рассказывал когда-то отец. Очень мало… Впрочем, однажды, незадолго до войны с Илимом, Петр Ругер собрался уже было поговорить с Карлом и рассказать какую-то историю, связанную с рождением сына, но им помешали, а потом случилась война, и рассказывать стало некому. Из всей семьи Ругеров в живых тогда остался он один.

– Не много, – повторил Карл. – Мой отец возвращался с войны, из Загорья в Линд. Жена его, моя мать, была на сносях и до Линда не дошла. Она родила меня в трех днях пути от Великой, ночью, в грозу, и той ночи не пережила, умерла, едва успев подарить мне жизнь.

– А я родился в Орше, – тихо сказал император. – Тоже ночью и, представьте себе, Карл, тоже в грозу… Судя по всему, мы родились с вами одной и той же ночью. Меня смущает только то, что дождь мог лить одновременно в двух настолько удаленных друг от друга местах. Впрочем, неважно. Я родился около полуночи, во всяком случае, так, рассказывали мне и отец, и мать. Из-за непогоды слуга, отправленный за повивальной бабкой, добраться до нее вовремя не смог. Они пришли только на рассвете, а роды принимал мой отец, служивший тогда в гвардии Рамонов. Так вот, он кое-как принял роды, и в этот момент кто-то постучал в двери дома. Случилось это, как рассказывал мне отец, между двумя раскатами грома, иначе он даже не услышал бы стука, таким тот был слабым. Однако услышал и послал служанку открыть, так как думал, что это вернулся слуга с повитухой. Но это был не слуга. Это была какая-то незнакомая ему женщина, находившаяся в совершенно невменяемом состоянии и к тому же собиравшаяся рожать. Так что волей-неволей отцу моему пришлось в скором времени принять еще одни роды. Родился мальчик, а женщина, так и не придя в себя, умерла. В последующие дни, отец попытался выяснить, кто она такая и откуда взялась, но все его поиски и расспросы оказались тщетными. Никто эту женщину прежде в Орше не видел, и откуда она пришла не знал. В конце концов моя мать выкормила нас обоих, и так у меня появился младший брат Коста.

– Любопытная история, – признал Карл.

– Да, – усмехнулся в ответ император. – Интересная и таинственная история, особенно учитывая ваше несомненное сходство. И именно этим-то мы теперь и воспользуемся. Объявим, что Коста не погиб, а ушел странствовать, имея на то свои личные причины и, разумеется, сменив имя. Скажем так же, что о том, что мы братья, я знал с того момента, как одиннадцать лет назад вы поступили ко мне на службу. Это объяснит, между прочим, и наши особые отношения …

– Мне не хотелось бы менять имя, – сказал Карл, принимая предложение.

– И не меняйте, – согласился император. – Все вас уже знают, как Карла, а принц Карл звучит ничуть не хуже, чем принц Коста.

* * *

В восьмую перемену подали жареных ежей. Правду сказать, от ежей здесь остались только колючие шкурки, нафаршированные телятиной и свининой с имбирем, гвоздикой, сладким перцем и шафраном, но зато – и, вероятно, неспроста – без чеснока. А девятым блюдом был жареный петух в медовом соусе. Однако до петуха дело не дошло, смерть пришла к Карлу как раз между восьмой и девятой переменами. Выцвели вдруг краски драгоценных гобеленов, которыми были завешены стены пиршественной залы, поблекли роскошные наряды и украшения гостей, и в сухом безжизненном воздухе возник какой-то отдаленно знакомый, но все равно чужой и чуждый протяжный звук. На висках выступила испарина, и одновременно Карл почувствовал озноб, и ощутил запах прелых листьев. Он повернул голову и посмотрел на хозяина дома. И, как будто почувствовав взгляд Карла, Ласло, маркграф Лукки и Вогеза, повернулся ему навстречу, прервав на полуслове разговор со своей супругой. Он был необычно напряжен и, возможно, встревожен. Во всяком случае, Ласло явно испытывал какие-то крайне сильные эмоции, которые стремился, хотя и совершенно тщетно, скрыть от окружающих. В его светло-карих глазах плескалось безумие, рука, державшая золотой кубок чуть-чуть подрагивала.

«Отварная сепия, гарнированная мелко нарубленной жареной печенью…»

– Великолепный обед, – Карлу пришлось сделать усилие, чтобы слова прозвучали внятно и в нормальном темпе. Перед глазами уже появилась тонкая серая пелена, и усилился запах гниющих прошлогодних листьев. – Но особенно вашему повару удалась третья перемена.

– Вы так находите? – голос Ласло скрипел, как несмазанное тележное колесо. Вероятно, это страх высушил его гортань.

– Да, – кивнул Карл. – Несомненно! – он чуть заметно улыбнулся, но маркграф вряд ли мог не увидеть движения его губ. – Чем он приправляет печенку?

«Ядом негоды, разумеется, но от негоды, мой друг, сразу не умирают. От нее умирают постепенно. Вам следовало бы об этом подумать».

– Мне что-то нездоровится, – сказал Карл вслух, видя, что ужас парализовал самоуверенного Ласло и тот не может вымолвить ни слова. – Но я обязательно пришлю кого-нибудь поблагодарить вас за этот великолепный пир…

* * *

– Здесь в самом деле темно, или это мне только кажется? – вопрос предназначался Сандре и был задан тихим голосом, едва ли не шепотом. Карл не хотел привлекать внимания гостей, но Гавриель, разумеется, услышал. У герцога Сагера был отличный слух и великолепное зрение, но эту малость Карл, к сожалению, упустил из виду.

«Что еще я упустил из виду?»

Сейчас Гавриель наверняка смотрел на него, размышляя над услышанным. Увы, и этого взгляда искоса Карл видеть не мог. Он просто знал, как смотрит на него старый друг, как знал и то, что тот на него смотрит. Впрочем, Гавриель не зря слыл очень сдержанным человеком. Он промолчал, а на вопрос Карла ответила Сандра:

– Света довольно, ваша светлость, – сказала она, и голос ее предательски дрогнул. Она боялась Карла, бедная, и, возможно, не зря. Любила и боялась. Боялась и любила…

«Любовь…»

«Что такое любовь?» – вопрос был не новый, но ответа Карл так до сих пор и не нашел. Не знал и не узнал, и Тьма бессильна была ему в этом помочь, и слова, записанные в книгах, тоже не содержали ответа. А сам Карл все чаще возвращался мыслью к тем давним временам, когда однажды в порыве страсти подумал, что любовь есть род вдохновения. Возможно, все так и обстояло, потому что Ребекка Яриста его вдохновляла. И неважно, что в конце концов он написал всего один-единственный портрет женщины, мог бы написать дюжину или десять десятков. Важно, что он «писал» ее в своей душе, в своем воображении несчетное число раз. Яриста… Она была такой, какой уже не смогла стать для Карла ни одна другая женщина. Может быть, то, что связывало его с Ребеккой, и есть любовь? Как знать.

«Интересно, а что думала на этот счет сама Ребекка?»

К сожалению, он так никогда и не собрался ее об этом спросить. Просто в голову не пришло. А теперь уже поздно. Ребекка мертва. Умер и Евгений. Ушли практически все, кого он знал тогда, тридцать лет назад. От того великолепного мира, которому Карл и посвятил свою последнюю фреску, остались только он и маршал Гавриель, и больше никого.

– Здесь в самом деле темно, или мне только кажется? – спросил Карл, пытаясь рассмотреть собственную роспись сквозь серую вуаль, висевшую перед глазами.

– Света довольно, ваша светлость, – ответила Сандра.

«Естественно… Но почему тогда я все еще к этому не привык?»

Это было более чем странно. Не то, разумеется, что Карл жил теперь в вечном сумраке. Это-то как раз было понятно. Свет всего лишь цена жизни, – той, что уже трижды не смог прервать яд негоды. Однако то, что Карл к этому так и не привык, каждый раз, как он это обнаруживал, вызывало у него удивление. И раздражение, пожалуй, тоже.

– Хотите вина, Карл? – Гавриель взял с подноса, который держал перед ними слуга, кувшин и наклонил над кубком. Сам.

– Благодарю вас, Гавриель, – Карл следил за темной струей упавшей в кубок, слышал звук льющегося вина, но запаха, который уж верно должен был достичь ноздрей, совершенно не ощущал.

– Это хорошее вино, – нейтральным тоном заметил Гавриель, небрежным жестом отсылая слугу. – Это…

– Я знаю, – Карл раздвинул губы в вежливой улыбке. – Войярское, темное, сорта «Кастор», с плато Нель, урожай прошлого года… Я что-нибудь пропустил?

– Имя винодела, – маршал был невозмутим.

– Риман, я полагаю, – сказал Карл, совершенно определенно знавший, что «делал» вино Симон из Мейри по прозвищу Риман, и поднес кубок к губам. Как он и подозревал, вкуса вино не имело тоже.

«Темное войярское с плато Нель… Как, демоны его побери, оно должно пахнуть?»

Воспоминание пришло мгновенно и оказалось настолько сильным, что душа Карла едва ли не сразу же покинула малую капеллу дворца Ноблей и отправилась странствовать по окрестностям Во, Дикому нагорью и плато Нель. Западная Флора была прекрасна, а сейчас, осенью, должна была благоухать, как чертоги богов на Высоком Небе. Цветы, созревшие плоды, и тяжелые виноградные гроздья в колорите грозовых туч… Карл почувствовал вкус зрелого винограда во рту и сразу же вспомнил аромат вина, которое налил ему только что Гавриель. И пусть воспоминания относились к давним временам и совсем к другому урожаю, они все же вернули запах и вкус вину, и напомнили, что капелла в это время суток наполнена торжествующим золотым сиянием солнечных лучей, проникающих сюда сквозь огромные, выдержанные в том же колорите солнца и золота витражи высоких стреловидных окон.

Золотое сияние…

«Ребекка…»

– Я восхищен, – в голосе Гавриеля звучала ирония, но за ней скрывался напряженный интерес человека, отлично понимавшего, откуда берется такое знание.

– Вы ничего не сказали о моей фреске, – Карл обернулся к расписанной им стене и откровенно усмехнулся. Сейчас он «видел» свою роспись во всех деталях.

– Откровенно? – спросил Гавриель. Неожиданный вопрос, совсем не обычный для маршала. Даже Сандра почувствовала напряжение, возникшее вдруг в воздухе, и отошла, оставив их одних. Впрочем, его хитрая и красивая ласка была, как и многие другие оборотни, необычайно чувствительна к интонациям. Она «услышала», вот в чем дело.

– Вам не понравилось?

– Не понравилось? – переспросил Гавриель. – Нет, пожалуй.

– Нет, – повторил он через мгновение. – Нет, я бы так не сказал. Это не подходящее слово. Во всяком случае, не для ваших работ. Вы гениальный художник, Карл. И ваш талант со временем не убывает, это очевидно. Такой техники и такой выразительности…

– Вам не понравилось, – теперь Карл не спрашивал, он просто подвел черту под сказанным.

– Нет, – возразил Гавриель. – Я же сказал уже, «нравится или не нравится» – неподходящие определения. Ваша фреска изумительна, но она производит тягостное впечатление. Многие уйдут отсюда больными, хотя и сами не смогут объяснить, что с ними произошло.

Гавриель замолчал.

«Больными? Может быть…»

– Продолжайте, Гавриель, – сказал он вслух. – Я вас внимательно слушаю.

– Вы жестоки, Карл, – тихо сказал маршал. – Вы никого не щадите, для вас нет запретов, и вы безжалостно обнажаете суть изображаемых вами людей. Это пугает и отталкивает, даже если и соответствует истине. Впрочем, – неожиданно улыбнулся Гавриель. – Меня и Ребекку вы все-таки пощадили. Только нас двоих…

Маршала Карл изобразил со спины, а лица Ребекки было не рассмотреть, потому что она стояла в столбе солнечного света, и ликующее золотое сияние стирало все детали.

«Почему я так поступил?»

– Обиделись? – спросил он вслух.

– Нет, – покачал головой Гавриель. – Задумался. Чего вы не захотели показать остальным?

– Вероятно, – Слова старого друга Карла отнюдь не задели. Все, что тот сказал, Карл знал и сам. – Вероятно, мне следует прекратить писать.

– Что?! – Гавриель знал, что Карл не рисуется и не «капризничает», как принято у художников, и, возможно, поэтому не сдержал эмоций.

И в этот момент, Карл снова увидел себя как бы со стороны. Увидел и понял, что не может принять увиденное, не может с ним согласиться, не желает считать его правдой. Все было неправильно, не так, как должно было быть, как могло случиться, и, может быть, поэтому все и стало для стоящего теперь напротив маршала Гавриеля человека, которого Карл отказывался отождествлять с самим собой, таким «никаким». Мир, утративший краски, вкус и запах. Мир, оставшийся лишь в воспоминаниях, таких сильных, что уже соперничали с самой жизнью.

– Я думаю, – сказал Карл. – Мне следует прекратить писать. Не возражайте, Гавриель! Вы ведь уже все сказали. Искусство есть красота, так говорил мой учитель, Уриель Серв из Венеды. Впрочем, не один только он. Но единственное, что я могу предложить теперь людям, это – правда, которая есть боль.

Вообще-то, как неожиданно подумал Карл, ему не следовало не только писать, но и жить. Однако жизнь не отпускала его, и Карл продолжал «идти», даже если, как сейчас, никуда, казалось бы, не шел. Вопрос был лишь в том, куда, в конце концов, должна была привести эта дорога. Впрочем, и это было ему теперь безразлично. У него имелись, разумеется, некоторые предположения о том, какой может оказаться эта последняя дорога, но думать об этом Карлу было совершенно неинтересно.

* * *

Цаплю добывали белый кречет цезаря Михаила и два балабана, которых здесь, во Флоре, называли шаргами. Расстояние до места схватки было велико – воздушный поединок разгорелся над серединой озера – но не для глаз Карла. Даже через привычную уже серую пелену они видели лучше любых других глаз. Во всяком случае, обычно Карл видел все, что хотел, а сейчас он хотел смотреть на птиц. Нельзя сказать, что перипетии боя увлекали его по-настоящему, однако и то правда, что красота в любом ее проявлении по-прежнему пробуждала в нем интерес. И сейчас, стоя на обрывистом берегу Зеленого озера, он с нежданно проснувшимся интересом следил за стремительными эволюциями птиц, вписанными в пронизанное солнечными лучами голубое пространство неба.

Цапля была крупная и, если бы не ее снежно-белая окраска, скорее напоминала размерами больших голубых цапель севера. По оценке Карла, размах ее крыльев должен был достигать двух метров. Соколы рядом с ней казались совсем маленькими, но они были отчаянными охотниками, «уловчатыми» и дерзкими, и хотя для каждого в отдельности добыча была, что называется, не по зубам, вместе они с цаплей должны были в конце концов справиться. Впрочем, на охоте, как и в бою, многое зависит от «улыбки богов». Цапля держалась на редкость уверенно, настолько хорошо, что на какое-то мгновение Карл подумал даже, что это оборотень, но тогда оборотнями должны быть и соколы, а это, как он хорошо знал, не так. Охотники были самыми настоящими, и белый кречет уже получил струю помета «в лицо», а шарг герцога Сангира, первого воеводы принципата, едва смог уклониться от стремительного и смертельного, если быть справедливым, удара мощным клювом, неожиданно выброшенным цаплей под совершенно невероятным углом.

– Хороша, – сказал рядом чей-то выразительный и сильный голос. Карлу послышалось в нем гортанное клекотание, невыраженное, но присутствующее в обертонах.

– Кого вы имеете в виду, Конрад? – спросил он, не оборачиваясь.

– Разумеется, цаплю, – в голосе бана Трира прозвучало вполне понятное Карлу уважение к достойному противнику.

– Согласен, – кивнул Карл и чуть обернулся к собеседнику. – Она…

Ни с того, ни с сего в голубом бездонном небе почудился вдруг уловленный, как бы краем глаза, тяжелый орлиный мах, и сердце дало сбой. Карл замолчал, не закончив начатой фразы, с внезапно проснувшейся в душе тревогой вглядываясь в небо, но там, куда он смотрел, никакого орла, естественно, не было.

«Валерия…» – имя всплыло само собой, и Карл даже растерялся, совершенно не понимая, что с ним происходит.

«Валерия… Стефания… Конрад…» – что-то важное содержалось в этих именах, но оглушенный внезапно вошедшим в его душу непокоем, непривычным, неожиданным, он никак не мог вспомнить, что за мысль – вернее, тень мысли – мелькнула у него мгновение назад.

«Валерия… Валерия Сонза?»

Но какое ему было дело до старой фаворитки цезаря Михаила?

«Стефания…» – вот тут, возможно, что-то и могло быть, потому что герцогиня Стефания Герра ему очень нравилась, но все же не настолько, чтобы начинать здесь, во Флоре, очередной утомительный роман.

«Конрад… Ну, да! Он ведь оборотень… Он…»

Болт, выпущенный из войярского стального арбалета, ударил в спину, всего на несколько сантиметров ниже сердца, и свет померк в глазах Карла Ругера.

* * *

Где-то совсем рядом, едва ли не прямо за стеной дома, гулко и протяжно ухнуло, словно в замкнутом пространстве подземных казематов подал голос исполинский филин. «Сафойя!» Пол под ногами дрогнул и заходил ходуном, и снова – в который уже раз за эту длинную ночь – тисками сжало виски, и кровь волной пролилась то ли и впрямь перед глазами, то ли сразу за их орбитами.

«Боги!» – на этот раз Карл удара не выдержал. Он упал на колени, сильно ударившись о каменные плитки, которыми был выложен пол, но боли не почувствовал, как не обратил внимания и на просыпавшуюся с дощатого потолка прямо на голову пыль и мусор. Его качнуло вперед, но Карл все-таки не упал, а лишь тяжело оперся на левую руку и с трудом выдохнул из пылавших легких горький, утративший жизненную силу воздух. На секунду или две он застыл в этой унизительной, выражающей полную беспомощность позе, ничего толком не понимая и не воспринимая, кроме боли, разрывавшей голову и грудь. Но даже едва не утратив себя, меча из руки все же не выпустил. Рука и меч давно уже стали едины, и пальцы, сжимавшие рукоять Шарка, не разжались бы, умри Карл Ругер здесь и сейчас, так и не успев завершить начатого дела. Но он не умер, и меч тем более не покинул руки.

Из состояния болезненного забытья Карла вывел раздавшийся за распахнутым на улицу окном звон мечей. Басовито «закричал» Шарк и протяжно отозвался откуда-то, из-за спины, парный мечу Нош. Голоса «стальных братьев» ударили по туго натянутым нервам, как молот стражника в набатный колокол. Карл встрепенулся, с трудом возвращаясь в себя, возвращая себе едва не утраченную связь с внешним миром. И сразу затем, где-то там, на улице, раздался нечеловеческий рев, от которого задребезжали стеклянные плитки в свинцовом переплете окна и заметался между каменных стен переполненный смертельной магией воздух. Медлить было нельзя. Мысль эта окончательно стерла остатки беспамятства, и, преодолевая ненавистную и непривычную слабость тела, Карл начал подниматься с пола. И в этот момент Тьма, пришедшая на смену кровавой пелене, всего лишь мгновение назад застилавшей взор, открыла ему «правду последнего часа», показав сразу всех: и врагов Карла, и союзников, сцепившихся сейчас в смертельном поединке, и ту единственную, которая была необходима ему сейчас, и ради которой он, собственно, и сотворил с городом весь этот ужас. Бой шел теперь везде, в домах и во дворцах, в замках Великих Мастеров, на улицах и площадях Сдома. Везде. Однако силы сторон были примерно равны, и перевеса никто пока не имел, и, значит, наступило самое подходящее время, чтобы, воспользоваться хаосом и совершить последний бросок.

Отбросив «за спину» исполнившую свою службу Тьму, Карл посмотрел через плечо на Анну, вспомнив теперь и о ней. Разумеется, волшебница никуда не делась, просто потому, что сделать этого не могла. Несчастная девушка скорчилась в углу около изразцовой печи, не в силах бежать и неспособная смириться с неожиданно обрушившимся на нее рабством, оказавшимся во сто крат ужаснее той подлой зависимости, в которой жила она до сих пор. Ее прежний хозяин лежал тут же, устремив мертвый взор в содрогающийся от мощных ударов волшбы потолок. Кровь из раны в груди больше не вытекала. Ян был уже два часа как мертв, к тому же после ударов Шарка и Ноша, кровь сворачивалась на удивление быстро. Вот только пользы от этого тому, кого они сразили, не было никакой. В руках Карла и меч, и кинжал никого и никогда не ранили. Они только убивали.

– Пойдем! – сказал он, с трудом проталкивая слова через пересохшее горло, и окончательно утвердился на ногах. – Пойдем, женщина!

Карл хотел было посмотреть в окно. Там, на «озаряемой» вспышками проклятий улице, продолжали яростно сражаться неведомые ему бойцы. Он бросил равнодушный взгляд на плененную дочь Кузнеца и начал медленно оборачиваться, и в это мгновение – самое обычное мгновение, одно из множества, успевших кануть за эту ночь в бездонный колодец вечности – все, случившееся здесь, в этой комнате, несколькими часами раньше, внезапно вернулось к нему, обрушившись с силой штормовой волны.

«Как?! – гнев сжал его холодное сердце, и ярость кровью ударила в виски. – Зачем?!»

Снова, как это случалось уже с Карлом много раз в прошлом, его душа как будто распалась на две независимые, но, тем не менее, связанные между собой части. И одна половина его Я была ошеломлена абсурдной реакцией другой, не понимавшей, не желавшей понимать и принимать такие очевидные вещи, как необходимость или надобность. Ведь ему нужна была Анна. Что могло быть здесь непонятно? Он в ней нуждался, и, коли так, то и взял. Так что же такого исключительного случилось здесь два часа назад, чтобы это – неизвестно откуда и зачем взявшееся – второе его Я пылало теперь нестерпимым гневом? Но и вторая половина его души, та, что испытывала совершенно незнакомые Карлу чувства – гнев, ужас, отвращение, – была ошеломлена и совершенно не понимала того, что безупречно, во всех мыслимых деталях, сохранила и воспроизвела, «вернула к жизни» великолепная память художника.

Отчаяние в агатовых глазах прекрасной Садовницы, скованной арканами огня и железа, и смертельный ужас, плескавшийся в синих, еще недавно таких холодно-надменных глазах брата Кузнеца…

«Как?!» – Карл увидел себя со стороны. Уставший, измученный, с мокрым от пота лицом, но все еще полный решимости довести до конца начатое дело, он стоял посередине просторной комнаты в каком-то городском доме Сдома, где, собственно, и произошли в течение первых часов ночи те события, за которые он, Карл Ругер, готов был лишить жизни любого другого человека. И, тем не менее, случившееся являлось уже состоявшимся фактом, принадлежавшим прошлому, и теперь, в настоящем, объятый гневом Карл пытался понять, как такое стало возможно. Его сердце, его душа художника увиденного не принимали, отвергая и полагая неправдой. И напротив, другая часть его Я очевидным образом не способна была понять, откуда вообще могли произрасти этот гнев, граничащий с ненавистью, и это неприятие, подвергавшее сомнению истинность событий, которые на самом деле уже произошли, и хотя бы поэтому, являлись истинной правдой.

Он так и не отвернулся. Стоял, смотрел на Анну, в руке которой явственно подрагивал его кинжал, постоянно выцеливавший своим острым жалом ее открытое для удара горло. Смотрел и пытался сбросить внезапно и так не вовремя обрушившееся на него наваждение. Он знал, что время неумолимо уходит, утекая, как песок, просыпающийся сквозь пальцы, и медлить нельзя, но с другой стороны никак не мог изгнать души чужой и непонятный ему гнев.

Холодные, как лед, глаза Великого Мастера, безумие в полных слез глазах Анны…

– Ну! – с силой выдохнул Карл, и Анна отвела наконец от лица свободную руку, которой то ли пыталась скрыть слезы, то ли закрывалась от доводившей ее до животного ужаса картины смерти и разрушения. Ее черные глаза были полны слез и отчаяния, лицо утратило обычную прелесть, распухшие губы беззвучно шептали проклятия, которые бессильны были, однако, причинить ее новому господину хоть какой-нибудь вред.

«Как?!»

А как еще это можно было сделать? Как? Великие боги! Ему нужны были две женщины. Две, и отнюдь не любые, потому что те «двери», которые предстояло открыть, по-другому не открываются. Конечно, идеально было бы взять Анну и Викторию, но Карл, как ни пытался, не нашел способа подчинить сразу двух владеющих огромной силой волшебниц. Проще, оказалось, заполучить эту дочь Кузнеца и затем уже с ее помощью, захватить Норну. Вот и будут у него тогда два Ключа, тем более что второй находился сейчас едва ли не у самого Порога. Впрочем, и тот план, на котором он в конце концов остановился, был совсем не прост и требовал серьезной подготовки. Чтобы справиться с этим головоломным делом, Карлу потребовались вся его власть, все собранные за столетие несметные богатства, опыт всей предшествующей жизни и еще три месяца тяжелого кропотливого труда в придачу. Зато сегодня ему хватило всего трех часов, чтобы совершить то, что казалось совершенно невероятным еще год-полтора назад. Однако если он брался за какое-либо дело, то уж, верно, не за тем, чтобы его не завершить. И на этот раз, все произошло точно так же, как неоднократно случалось в прошлом. Карл нарисовал в воображении, как все это будет выглядеть сегодняшней ночью в Сдоме, и достаточно быстро – всего за каких-то жалких три месяца – добился того, чтобы «рисунок» обрел плоть и кровь, превратившись из замысла в реальность. Самым трудным оказалось подготовить вспыхнувшую этой ночью войну, но не потому, что это было невозможно – зерна раздора давно уже проросли и дали крепкие всходы – а потому, что Карл не мог все это время показываться в Семи Островах, где его могли легко узнать. Более того, ему пришлось сделать нечто такое, чего он не делал никогда в жизни. Последние полгода он был вынужден скрываться от ищущего взгляда Норны, но все потому, что, как выяснилось, Карл был ей нужен не меньше, чем она ему. Вот только цели у них были разные. А Анна…

«Так ли было необходимо ломать еще и эту судьбу?»

«Что ты знаешь о необходимости?!»

Карл все-таки оглянулся на окно, но то, что происходило сейчас на улицах Сдома, было ему и так хорошо известно, а через окно увидеть это было невозможно.

«Что ты можешь знать?!» – гневно воскликнул он, как будто ведя спор с реальным, живым противником.

И тогда пришло понимание. Едва ли не с удивлением, на которое он считал себя уже не способным, Карл осознал, что определяло его поступки сейчас и здесь, и три месяца назад, и годы и годы, которые предшествовали сегодняшней ночи.

«Жажда…»

Тогда и теперь, это была Жажда, чувство сильнее страсти и непреклонней страха смерти, и именно она, эта жажда, вела его по последней человеческой дороге.

«Последняя дорога».

Что ж, возможно, что и так. Последняя. Его это уже не пугало.

«Залитая кровью и слезами…»

А если и так?!

Анна была достижима именно потому, что находилась в кабале. Это было древнее проклятие всех, кого боги наделили своим волшебным Даром. Первый мужчина или первая женщина несущего Дар обретали над ним огромную власть. Правда, только в одном-единственном случае: если тоже обладали Даром, притом не Даром вообще, а тем же самым. На самом деле, именно поэтому волшебники и волшебницы, которые о силе первого соития были осведомлены, опасались себе подобных, во всяком случае до тех пор, пока не потеряют девственность. К несчастью, Анне не повезло. Она была крестьянской дочерью и тайн магического искусства знать, естественно, не могла. Ян нашел ее раньше, чем кто-либо другой, и своего шанса не упустил. Его собственный Дар был сродствен Дару Анны, но исчезающе мал, однако силы – обыкновенной мужской мощи, чтобы изнасиловать девчонку, еще не вполне владеющую своим Даром, ему хватило с лихвой. И в Сдом, в семью Кузнецов он пришел не один, а с Анной, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы не только быть принятым в Братья, но и, несмотря на молодость и вздорный нрав, занять в клане выдающееся положение. Все так и случилось, и никто, казалось, уже не мог ему помешать, ни Игнатий, прямо скажем, его не любивший, но вынужденный считаться с мнением других Братьев, ни Виктория, которая была бессильна разорвать возникшие между Яном и Анной узы, ни тем более сама Анна.

Однако Ян не знал – он вообще много чего не знал, этот самоуверенный, но глуповатый Ян – что способ уничтожить его власть над волшебницей все-таки существует. Впрочем, начиная игру, Карл тоже не знал всех подробностей, зато ему был известен тот, кто мог помочь эти тайны узнать. А еще Карл мог заплатить за запретное знание такую цену, которую вряд ли был способен предложить кто-нибудь другой. Игнатий его предложения не оценить просто не мог и, разумеется, принял, хотя – видят боги – старика корежили (особенно поначалу) те же чувства, что пытались проникнуть сейчас в холодное, как мертвый камень, сердце Карла. Великому Мастеру Кузнецов было наплевать на Яна, но Анну он любил, как дочь или внучку, однако желание увидеть Высокое Небо оказалось все-таки сильнее. И все случилось именно так, как задолго до этого нарисовал в своем воображении Карл, потому что «силой взятое – кровью и силой может быть отнято другим».

3

«Нет!»

Это не было словом. И даже мыслью это «НЕТ», скорее всего, тоже не являлось. Это было чувство или, скорее даже, ощущение, сродни ощущению жизни. Так человек или животное, любая живая тварь всегда знает, что все еще длит свое существование, даже тогда, когда, казалось бы, уже вовсе себя потеряла. И еще, это было отрицание, неприятие, полное и безоговорочное отторжение. Чувство невозможности того, что по всем признакам должно было являться и, возможно, являлось реальностью, истиной, правдой. А чувство гнева пришло позже, потом, вслед за самым первым, и потому самым искренним откликом души. И уже тогда чувство реальности отвергло увиденное и пережитое, как нечто фальшивое и нечистое, напрочь разрушающее гармонию правды. И сила этого гнева, этого отторжения, была такой, что мир, в котором существовал Карл, и сам Карл Ругер, как личность, творящая этот мир, взорвались огнем и болью. И все кончилось.

Глава четвертая

Зеркало Дня

1

Все кончилось. Карл снова был в зале Врат. Стоял, тяжело дыша и все еще содрогаясь от волн нестерпимой боли, прокатившихся мгновения назад через его тело и душу, а из резной каменной рамы, оттуда, где жизнь назад неслись сквозь великую Тьму Кости Судьбы, как и прежде слепо глядела на него глухая, тщательно отшлифованная стена.

«Ничего».

Ему потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы осознать, что испытание закончилось, но воспоминания о непрожитой жизни отпустили не сразу. Да и, отпустив, отступив в тень, не покинули вовсе, оставшись с ним, в его душе и сердце уже, по-видимому, навсегда. Впрочем, сейчас Карл находился в таком состоянии, что не смог бы даже с уверенностью сказать, какая из двух версий его жизни была истинной, а какая ложной. Изощренная ловушка, поджидавшая в Зеркале Ночи, была, что и говорить, из тех, что так просто свою жертву не отпускают. Если отпускают вообще. И Карл понимал – не умом, так сердцем – ощущал, знал, был уверен, насколько в таком деле вообще можно было быть в чем-то уверенным, что окажись он хоть немного другим, из этого «зеркала» ему не вернуться. Возможно, тем не менее, что плоть его и сохранила бы привычный облик, но, в любом случае, это был бы уже совсем другой человек, притом такой, каким Карлу, прожившему жизнь так, как он прожил ее на самом деле, быть совсем не хотелось.

С тихим стоном, прорвавшимся сквозь плотно стиснутые, запекшиеся от внутреннего жара губы, он опустился на мозаичный пол и, совершив нешуточное физическое усилие, развернулся так, чтобы опереться спиной о стену. У него не было сил даже на то, чтобы просто сидеть. Он был опустошен и обессилен, а лицо его, как оказалось, было мокрым от пота и слез. Карл поднял руку и провел ею по лицу. Обычно твердая и сильная рука предательски дрожала, хотя и слезы, и такая очевидная физическая немощь были ему раньше едва ли знакомы. Но воспоминание об исковерканной и извращенной жизни и сама эта жизнь, какой предстала она перед Карлом в Зеркале Ночи, оказались тяжелым испытанием даже для его стойкого сердца, а тело… Что ж тело всего лишь платило обычную цену за все, что случилось принять душе. Возможно также, что тяжесть охвативших его переживаний была неразрывно связана с тем, что душа Карла и неотделимое от нее, не ведающее границ и пределов, воображение легко восполнили пробелы в картинах, виденных им там, в темном зазеркалье магического «окна». Они дополнили неполное до целого и создали в конце концов живой и непротиворечивый образ иного, такого узнаваемого и такого отвратительно чужого Карла. Ведь тот непохожий на самого себя Карл Ругер – и это было самым страшным открытием – настолько же реален, насколько таковым он ощущал себя здесь и сейчас, в гулком многовековом запустении зала Врат. Все дело в том, что два эти Карла имели не только одни и те же внешние черты, они и внутренне являлись одним и тем же человеком со всеми достоинствами и недостатками. А в том, какие именно из этих черт стали главными, доминирующими, было слишком много случайного, чтобы сказать с определенностью, какая из двух прожитых Карлом жизней была неизбежным порождением его судьбы.

«Неопределенность, – подумал он с тоской. – Случайность и неопределенность. Так что же, тогда, есть человеческая судьба?»

Однако и то правда, что увиденное, а вернее, прожитое им там, за гранью реального, уже успевшего состояться для него мира, не было ни ужасным миражом, ни страшным бредовым сном, вроде того, что привелось ему увидеть много лет назад в Высоких горах. Хочешь не хочешь, а приходилось признать, что это был особый род реальности. Потому что в этом Зеркале, как, впрочем, и в Зеркале Дня, Карл не только жил своей особой человеческой жизнью, но и узнавал множество неизвестных ему ранее вещей. И если и это не обман – а он чувствовал, что так оно и есть – то существование в зазеркалье оказывалось таким же реальным, как и та жизнь, которую человек проживает «под луной и солнцем».

«Так сколько же раз мы живем? – спросил он себя. – Сколько судеб приготовлено нам в сияющих чертогах Высокого Неба?»

Карл посмотрел на факел, горевший в руке, и, не задумываясь, отшвырнул прочь. Он уже понял, что свет в этом зале никогда не погаснет. Во всяком случае, он не погаснет до тех пор, пока Карл не покинет это место насовсем. Вопрос был лишь в том, куда он отсюда уйдет и уйдет ли вообще. Магия зала Врат поражала своей невероятной силой и неслыханной изощренностью. Даже время здесь текло совсем с другой скоростью, чем, скажем, там, в мире, создаваемом магией волшебных зеркал. Но и это, если разобраться, являлось не большим чудом, чем сами прожитые Карлом нигде и где-то жизни. Впрочем, теперь, когда снова получила продолжение его собственная, не приснившаяся и не пригрезившаяся жизнь, небезинтересно было узнать и то, отличается ли скорость течения времени здесь, внутри этих гранитных стен, от той, что определяет жизнь человека вне их. Как ни мало было ему известно на сей счет, Карл склонен был полагать, что отличается. Но для проверки этого предположения следовало покинуть зал Врат.

«Врата Последней Надежды…» – теперь он знал со всей определенностью, что это не художественный образ и не символ веры, а реально существующий предмет. При том существующий не где-то вообще, а именно здесь, в этом древнем зале, куда в конце концов и привела Карла дорога длиною в жизнь.

«Последняя надежда, – мысленно повторил он, пробуя привычные, как молитва, слова на вкус. – Последняя… Но чья это надежда?»

Впрочем, ответ на этот вопрос был им, кажется, уже получен. И если так, то и многие другие вопросы, составлявшие предмет его размышлений в последние шесть месяцев, получили наконец разрешение. И все-таки спешить с выводами было бы опрометчиво. Кто знает, возможно, такова и была цель Зеркала Ночи – внушить Карлу некоторые ложные истины?

– Не спешите с выводами, господа студиоузы, – сухой, как старый пергамент, голос мэтра Горностая прозвучал в зале Врат так явственно, как если бы старый философ оказался теперь здесь во плоти.

«Не буду», – согласился с ним Карл, возвращаясь к первому вопросу.

«Как быстро бежит время?»

Любопытный вопрос. Как раз из тех, что так любил старик. Но чтобы проверить гипотезу о скорости течения времени в разных частях лабиринта, Карлу действительно необходимо было покинуть это место, чего сделать он пока не мог. Впрочем, если дорога назад была невозможна для него, кто-то другой мог бы прийти к нему сюда. Мысль эта заставила Карла перевести взгляд на дверь, через которую – то ли вечность, то ли всего лишь несколько минут назад – вошел он сам, и, как оказалось, посмотрел вовремя.

Тихо, едва слышно, скрипнула отворяющаяся вовнутрь створка двери, и, вытянув перед собой прогоревший почти до самого конца факел, в зал вошла Дебора. Она вышла на свет из плотной тьмы, заливавшей пространство за ее спиной, но шла при этом так, что создавалось впечатление, словно все обстоит как раз наоборот. Дебора двигалась медленно и осторожно, то есть так, как если бы именно здесь, в зале Врат, царил непроглядный мрак, в который она неожиданно попала со света. И факел она держала высоко, чтобы «осветить» как можно больший участок пола под ногами, но глаза ее были при этом широко распахнуты, подобно тому, как делают это люди, оказавшиеся во тьме. А между тем, Дебора сделала еще один неуверенный шаг вперед, и сразу же в проеме двери появилась Валерия, державшая в опущенной руке свой, уже окончательно погасший факел.

«Интересно… – мысли Карла, еще не вернувшие себе привычной легкости и скорости, были медлительны и неповоротливы, как снулые рыбы, но уже то хорошо, что он снова мог думать. – Интересно, что заставило их забыть о моей просьбе, время или?..»

«Тет… – неожиданно припомнил он. – Тет ведь означает два!»

Действительно, буквы трейского алфавита имели также и числовые значения, что и дало когда-то толчок возникновению трейской нумерологии, которая со временем благополучно превратилась в герменевтику. Трейская нумерология вообще много чего породила и много чему дала жизнь, но не в этом дело. «Тет», которую Карл выбрал сам и не случайно, эта тет, и в самом деле, была не только буквой.

«Два… Выходит, я позвал их сам?!»

2

Карл хотел было окликнуть их, но этого не потребовалось. Женщины неожиданно остановились и заозирались с таким видом, как если бы вокруг них происходило сейчас нечто замечательное и необычное, нечто такое, чего Карл, по-прежнему сидевший, откинувшись в изнеможении на стену около Зеркала Ночи, видеть не мог. Но так ведь все и обстояло. Он пришел сюда раньше, и серебристый мерцающий свет зала Врат приветствовал его первым. Теперь же пришел черед женщин.

Между тем, на лицах Деборы и Валерии возникло вдруг выражение удивления и настороженности, вполне объяснимое, если принять в расчет, что проявлялось перед их взорами, а еще через мгновение обе они увидели Карла, и настроение их снова изменилось.

– Зачем вы здесь? – хрипло спросил он, глядя на одновременно шагнувших к нему встревоженных женщин. Слова дались Карлу с трудом, но он справился.

– Тут творятся страшные вещи, – сказала Валерия высоким напряженным голосом, и гулкое эхо ее слов, отразившись от высокого черного купола, обрушилось на Карла, как удар грозы.

– Сердце неспокойно, – коротко и тихо ответила Дебора, с видимым беспокойством осматривая Карла. – Что здесь произошло?

– Ничего, – Карл просто не знал пока, как рассказать им о том, что пережил за то время, что они провели без него.

«Они без меня, я без них…»

– Вероятно, поэтому, отец, вы и выглядите так, словно устроили здесь хорошую битву, – холодно усмехнулась Валерия, в глазах которой сгустилась глубокая, знакомая ему до сердечной боли, синь. – И потом, чем-то же вы, герцог, здесь столько времени занимались?

– Сколько времени? – Карл непроизвольно взглянул на свой все еще продолжавший гореть на мозаичном полу факел и перевел взгляд на другой, погасший, что держала в руке его дочь.

– Не знаю, – ответила за Валерию Дебора, и Карла обдало врачующей раны сердца волной ее любви и участия. – Трудно судить без луны и солнца, но наш друг, – у адата не было и не могло быть имени, но не называть же его каждый раз «адатом»? – Наш друг утверждает, что никак не меньше половины ночи.

«Три часа… может быть, даже четыре…»

Впрочем, скорее все-таки три, потому что факелы просто не могут так долго гореть. Значит, три. Три часа и две жизни, настоящая и мнимая. И зов, который он снова, не отдавая себе отчета, послал в вечность. Но послал ли? Трезво рассуждая, Дебора и Валерия могли прийти к нему и по собственному разумению. И причины – веские причины – если иметь в виду время, у них на то имелись.

«Время, – повторил он про себя, как будто пытаясь запомнить это слово раз и навсегда. – Время и… забота, рождающая тревогу».

Итак, в первый раз Карл вызвал рефлеты. Случайно или все-таки нет – боги ведают как – но что случилось, то случилось. Рефлеты он вызвал, но мог ли он с такой же легкостью вызывать живых, обладающих свободой воли людей, Карл пока не знал. Возможно, но необязательно, вот в чем дело. И все-таки интуиция подсказывала: мог и сделал, позвал, и они пришли. Вот только зачем он их позвал?

Карл попытался сосредоточиться на этой мысли, но думать – тем более, думать быстро, то есть так, как привык, – было пока сложно. Изнурительный это труд – ворочать неподъемные глыбы смыслов, однако и сдаваться было тоже не в его натуре.

«Место это особенное, – напомнил он себе, преодолевая апатию и немощь. – И магия его такого сорта, что ожидать от нее можно все, что угодно».

Впрочем, догадку, мелькнувшую у него перед самым приходом женщин, было легко проверить.

«Тет – два, а капет – пять… А думал я, подходя к Зеркалу Ночи об Алмазной Мотте, вот в чем дело».

– Место это особенное, – сказал он вслух, ощутив вдруг, как мучительно пересохли гортань и язык. – И со временем здесь происходят очень странные вещи…

Преодолевая слабость, Карл отстегнул от пояса флягу, вынул пробку, стараясь не показать женщинам, как дрожат руки, и на несколько долгих секунд приник к горлышку. Вино, терпкое, чуть сладковатое, неразбавленное вино с южного берега, из запасов бана и банессы Трир, освежило и придало сил.

– Мотта, – сказал Карл, когда оторвался наконец от почти опустевшей полулитровой фляги. – Я думаю, дорога привела нас в Мотту.

И в тот момент, когда дрогнул воздух, потревоженный силой его голоса, Карл достоверно узнал, что не ошибся. Это действительно была Мотта, но ничего, кроме подтверждения этой созревшей уже в его душе догадки, зал ему про себя не «рассказал». Подтвердил и все.

– Или это сама Мотта призвала нас. Возможно, и так.

– Мотта, – повторила за Карлом Дебора. – Ты?..

В голосе ее звучала растерянность, граничащая с испугом. И неспроста, потому что, если Карл не ошибся и они, и впрямь, находятся в Алмазной Мотте, то чудо это такого рода, что трудно сразу решить, ликовать ли по этому поводу, или горевать. Но дело, судя по всему, сделано, оставалось только дождаться еще одного – последнего – подтверждения.

– Мотта, – повторила за ним Дебора.

– Мотта? – переспросила Валерия и, как будто в поисках помощи и защиты, оглянулась на дверь, через которую вошла в этот зал вместе с Деборой всего лишь минуту назад.

«Минута или две, какая разница, если они все равно сейчас встретятся. Здесь или там, но они не разминутся».

– Думаю, он уже к нам идет, – сказал Карл и полез в карман за трубкой.

3

Ну что ж, вычурная магия Мотты и древняя магия чисел не обманули его ожиданий. И художественное чувство не подвело. И узы, связавшие его со всеми этими людьми, точно так же, как и многих из них между собой, выдержали проверку перед ликом Неведомого. Все это так, и, однако, ни о чем подобном Карл даже не подумал, видя, как вновь – уже в третий раз за эту ночь – открываются так долго остававшиеся запертыми двери, чтобы пропустить в зал Врат еще пятерых неслучайных здесь и сейчас людей. Думал Карл в этот момент совсем о другом.

«Это будет длинная ночь», – решил он, глядя на входящего из «света дня во мрак ночи» Конрада Трира. И в мысли этой смешались усталость и восхищение, и понимание огромности чуда, свидетелем которого ему посчастливилось стать, и готовность не упустить этот единственный в своем роде шанс, чего бы это ни стоило, что бы ни ожидало его затем, за замкнутыми «неснимаемой» печатью Задона Вратами Последней Надежды.

«Это будет длинная ночь…»

За Конрадом, державшим в левой руке ярко пылавший факел, а в правой – обнаженный меч, шли, взявшись за руки, Виктория и Анна. Обе колдуньи были бледны и едва ли не напуганы, но головы, тем не менее, держали гордо поднятыми, и глаза их были устремлены в неизвестность. При виде женщин Карл вновь испытал мгновенный приступ ужаса, вспомнив то, что желал бы забыть, но обречен теперь нести в своей душе до последнего дарованного ему судьбой шага, последнего вздоха, последнего удара сердца. Да и нельзя ему было об этом забывать. Никак нельзя.

Искаженное ненавистью лицо Садовницы, задранные юбки дочери Кузнецов, и ее убитый магией прямо в горле крик, когда Карл силой разрушал прежние узы, чтобы кровью и насилием создать новые…

Ему потребовалась вся его воля, чтобы не застонать, но Дебора сумела все-таки что-то увидеть в его глазах. Она недоуменно нахмурилась и сразу же отвернулась, то ли спеша скрыть охватившие ее чувства, то ли желая взглянуть на то, что явилось причиной столь стремительного изменения в настроении Карла. А в зал, тем временем, один за другим вошли уже Строитель Март и верный Август Лешак, не пожелавший, по всей видимости, бросить командира в недрах волшебной горы. Они тоже, как и бан Трир, несли горящие факелы, и их оружие было обнажено, как будто с теми силами, что властвовали в лабиринте, способна была справиться эта честная человеческая сталь.

«Впрочем, так ли она бессильна? Ведь мужчина с мечом – это уже совсем другой человек, не так ли?»

4

– Что-то случилось? – спросил Карл, вставая на ноги. Силы понемногу возвращались к нему, но он все еще чувствовал себя унизительно слабым, разбитым, едва ли не больным.

– Пустяки, – усмехнулся в ответ Конрад Трир, но хотя по всем признакам обращался он к Карлу и даже смотрел как будто именно на него, на самом деле смотрел сейчас бан только на свою жену и с нею одной вел беззвучный, полный скрытых смыслов разговор. О содержании их диалога Карл мог только догадываться, но услышать, разумеется, не мог. – Сущие пустяки, Карл. Вы ушли и не вернулись. Время шло, и, когда солнце добралось до полуденного перелома, я, как вы мне, уходя, и советовали, обратился к мастеру Марту.

– Значит, наверху уже полдень, – задумчиво произнесла Дебора и неожиданно улыбнулась. Улыбка эта предназначалась Карлу, с которым у нее тоже все время возникали «разговоры между собой», не то чтобы непредназначенные для чужих ушей, но посторонним «неинтересные» и, скорее всего, непонятные.

– Думаю, что солнце уже за переломом, – пожал плечами Конрад и, уже не таясь, посмотрел на свою жену. – Дорога сюда ведь тоже берет время. Но это пустяки, принцесса, – из вежливости он коротко взглянул на Дебору и даже обозначил подобающий случаю поклон. – Вы все живы, это главное.

«Валерия жива, вот что главное», – понимающе «кивнул» Карл. За такую любовь к собственной дочери он уважал бана Трира больше, чем за все то, что тот успел уже или мог сделать в будущем для самого Карла.

– Как вы прошли? – спросил Карл, обращаясь теперь к Виктории и Анне, а не к Конраду или кому-нибудь еще. По его мнению – пусть и не бесспорному – если кто-то и мог знать, что за магия «одушевляла» древний лабиринт, то это были только дамы волшебницы. Вернее, одна из них. Виктория.

– Не знаю, – покачала головой дама Садовница, на глазах овладевая собой и возвращая привычное выражение высокомерного равнодушия. – Не должны были, как мне кажется, но бан Трир… У вашего супруга, банесса… – Виктория чуть обернулась к Валерии и раздвинула губы в вежливой улыбке. – У вашего супруга, банесса, такая воля, что пару раз мне даже стало страшно.

Она снова улыбнулась, хотя Карл видел, улыбка далась ей совсем не просто. Все-таки Виктория еще не вовсе пришла в себя после пережитого ею в лабиринте. Однако она сказала главное, а остальное Карл знал сейчас, пожалуй, даже лучше нее. Воля волей – хотя видят боги, воля порой действительно способна творить чудеса – но и Конрад Трир не зря встал во главе отряда. И дело, естественно, не в том, что шел он по следу жены, и уж тем более не в том, что он был кавалером и великим боярином Флоры. Суть заключалась в ином обстоятельстве: Конрад Трир – один из тех, кому доверил свою судьбу точно такой же меч, как и тот, с которым оказалась связана судьба самого Карла. И парный кинжал тоже был здесь. Он висел на поясе Валерии.

Меч человека или человек меча… Не суть важно, как сформулирована мысль, важно то, что за ней стоит.

– Ну, что ж, – сказал Карл, обводя взглядом собравшихся рядом людей. – Вы здесь, и полагаю, не случайно, потому что и у Виктора Майена тоже было именно семь спутников.

Разумеется, он мог выразиться и яснее, но здесь собрались люди, умевшие понимать такие вещи с полуслова и не стеснявшиеся задавать вопросы, когда чувствовали в этом необходимость.

– Майен? – быстро переспросила Виктория и обернулась, окидывая вооруженным новым знанием взглядом освещенный льдисто мерцающим светом зал. – Виктор де Майен…

– Мотта, – она снова смотрела на Карла и, судя по выражению глаз, скрывать которое она и не думала, знала теперь совершенно определенно, что так и есть. Зал «говорил» с ней так же, как и с Карлом, который, едва успев мысленно высказать свое предположение, тут же получил молчаливое подтверждение, пришедшее просто с еще одним глотком воздуха, и с такой же естественностью.

Мотта.

– Значит, это Мотта, – Март тоже оглянулся, но посмотрел только на каменные изваяния, да еще, прежде чем снова повернуться к Карлу, задержал взгляд на темно-зеленом монолите Врат. – Врата…

– Мотта, – почти благоговейно произнес Август, который, как и любой другой солдат в ойкумене не раз слышал балладу Эзры Канатчика о славном рыцаре Викторе из Майена и его квесте к Алмазной Мотте. А может быть, и сам певал эту песню у бивуачного костра. Может быть.

– Да, – кивнул Карл, отвечая сразу всем, и тем, кто выразил чувства вслух, и тем, кто промолчал. – Это Мотта. И мы, разумеется, не первые, кто сюда попал, но снять «неснимаемую печать», насколько я понимаю, никому пока не удалось. Иначе бы Мотта нас не впустила.

Говоря это, Карл смотрел в глаза Строителю, но тот уже вполне собой овладел, и ответный взгляд чуть прищуренных его глаз ничего существенного не выражал. Тем не менее, Карл не сомневался, Строителю есть, что рассказать о Мотте. И, если сейчас он молчал, то не из-за того, что хотел скрыть свое знание от Карла, а потому что «служил» – что бы это ни означало для Марта – именно Карлу, и раскрывать свои секреты перед другими людьми не желал.

«Личные отношения, не так ли?»

Простая мысль, но не праздная. Даже и не мысль вовсе, а интуитивное принятие очевидного. Ведь всех этих людей, если быть до конца откровенным, объединяло, прежде всего, то, что судьбы их – так или иначе – оказались сплетены с его, Карла Ругера, судьбой. И каждый вел с Карлом собственный диалог. Потому что все они пришли сюда своими, зачастую очень непростыми дорогами, и жизнь прожили свою, особую, непохожую на другие жизни, и тайны, разумеется, имели, как без тайн! Даже у Августа Лешака – самого, казалось бы, простого и понятного человека из тех, кто этой ночью собрался в Мотте, даже у него были секреты. И об этих его тайнах – пусть и не обо всех – Карл тоже должен был переговорить с капитаном с глазу на глаз.

– Да, – подтвердил Карл. – Это Мотта. И мы, разумеется, не первые, кто сюда попал, но снять «неснимаемую печать», насколько я понимаю, никому пока не удалось. Иначе бы Мотта нас не впустила.

Вероятно, теперь, когда прозвучали эти слова, он должен был объяснить и все остальное. Вот только Карл и сам пока не знал всего, что хорошо, правильно, было бы в сложившейся ситуации знать. А возможно, всего, даже если бы это все и было ему известно, говорить не следовало, потому что всегда есть вещи, которые не стоит обсуждать, и слова, которые вслух не произносят. И все-таки что-то же Карл своим спутникам сказать должен? И уж точно, обязан объяснить, что и почему намеревается теперь делать.

И вот все они были здесь. Стояли в зале Врат, случайно собравшись неподалеку от Зеркала Ночи и ожидая от Карла каких-то слов. Каких слов и о чем? Несмотря на свое состояние, Карл отчетливо ощущал важность наступившего момента, его неповторимость и решительную силу, определяющую будущее, начинавшее теперь складываться прямо на глазах. Карл понимал, что и он, и его спутники оказались сейчас на неком распутье, в мгновении, которое и должно решить, куда и как протянутся отсюда, из этого времени и из этого места, дороги их судеб. И решения, которые каждому предстояло принять, будут из тех, что приходят не только по велению сердца, но и в результате осознанного понимания того, что верно и правильно, и почему. Чтобы совершить эту непростую работу души, им всем, прежде всего, необходимо было многое друг другу сказать, спросить о многом и многое объяснить. Ему им, и всем им, но каждому в отдельности – ему. И сделать это следовало немедленно, не откладывая, и притом так, чтобы не оскорбить никого из этих людей поспешностью и отсутствием вежества, объединив их, но и не разрушив ненароком особых личных связей, которые между ними существовали.

Какой-то способ должен был существовать, и Карлу даже казалось, что он уже чувствует «запах» чуда, но здесь и сейчас, стоя перед людьми, откликнувшимися на его зов, он этого способа не видел. Или просто не успел еще сообразить, что за идея – вернее смутный ее образ – так настойчиво стучится в двери сознания, запертые усталостью и силой пережитых совсем недавно чувств?

«Мотта, – повторил Карл про себя, как бы нащупывая твердую тропу в зыбкой болотной жиже. – Зеркала… Что?»

Что-то снова мелькнуло, скользнув почти нечувствительно на границе сознания. Что-то еще было растворено в призрачном, мерцающем воздухе зала Врат, такое же неверное, как и сам этот свет. Какая-то подсказка, намек, который требовалось всего лишь правильно вдохнуть, чтобы ухватить, принять в себя и понять.

А всего-то, как оказалось, надо было лишь «посмотреть на вещи иначе».

«Другими глазами…»

Подсказка обрела смысл и суть, и, не размышляя над тем, что должны означать эти неизвестно откуда пришедшие к нему слова, Карл интуитивно сделал именно то, что и следовало сделать. Он отпустил на волю воображение, заставив замолчать ищущий во всем точности и смысла голос разума, и чуть прищурил глаза, но как-то так, как никогда до этого мгновения не делал. Он сделал это неосознанно, всецело положившись на интуицию и силу древней магии, которая то ли взялась вдруг ему ворожить, то ли просто обязана была теперь ему служить.

Переход оказался столь стремительным, а видение «другими глазами» столь странным, что на мгновение Карл даже утратил связь с реальностью, выброшенный из обыденного мира людей в какой-то совсем иной, чужой и чуждый мир. Тем не менее, дело было сделано, и в следующее мгновение Карл вновь обрел себя, но только затем, чтобы испытать почти неведомое ему чувство головокружения, столь странно – не по-человечески – увидел он теперь зал Врат и собравшихся здесь людей. У него возникло ощущение, что он видит множество разнообразных вещей одновременно, все вместе и каждую в отдельности. Семь спутников, их фигуры и лица, и направленные на Карла взгляды. Всех вместе и каждого из них в отдельности, и мельчайшие подробности в выражении лиц, одежде и настроении. И одновременно Карл увидел, как медленно поворачиваются к нему вновь ожившие изваяния Белой и Черной Дам. И их лица, которые они от Карла более не скрывали. И их устремленные на него живые, темные и светлые, но одинаково прозрачные глаза. И весь зал Врат, наполненный мерцающим серебряным сиянием, и Зеркало Дня и Зеркало Ночи, где в каменных рамах вновь ожила великая Тьма, сквозь которую из вечности в вечность длили стремительный полет брошенные рукой Норны и собственной рукой Карла бесконечно прекрасные Кости Судьбы.

5

Где и когда вы встретили свой меч, Конрад? – Уместен ли был такой вопрос? И да, и нет. Нет, потому что о таком обычно не спрашивают. Да, потому что теперь Карл мог спросить Конрада о многом. И об этом тоже.

Конрад? Нет, не теперь. Тогда, может быть, Август?

На кого ты похож, капитан? От кого унаследовал ты эти голубые глаза? – хороший вопрос, но и его можно было задать не теперь, а когда-нибудь позже.

«Куда спешить? Ведь все только начинается…»

За что вас прозвали Строителями, мастер Март? Что такое вы построили и когда?

Анна, Виктория, Валерия, Март… Нет, нет и нет. Не сейчас, не теперь.

«Дебора, – решил он, отбросив последние сомнения. – Что бы теперь не случилось, первой, отныне и навсегда, будет только Дебора. И последней тоже станет она…»

Наполненный колдовским светом воздух вздрогнул, и зал Врат как будто повернулся вокруг них двоих, соединив и выделив из мира людей и вещей, и оставил, как того и пожелал сейчас Карл, наедине.

Они стояли друг против друга у ног Белой Дамы, а вокруг на расстоянии всего нескольких метров встала стена клубящегося белого тумана, отделившего их от всех прочих людей и от громадного пространства зала. Даже Черная Дама полностью скрылась за этой неожиданно возникшей непроницаемой для взгляда завесой.

– Дебора!

– Карл!

Два имени прозвучали в наполненном жемчужным сиянием нигде их личного пространства, и Карл понял, что все, что намеревался сказать, уже сказано, и любые слова, которые способна была найти его любовь, чтобы выразить себя в звуках речи, излишни и избыточны. Они были не нужны, все эти слова. То, что сказало его сердце ее сердцу, было чем-то гораздо большим и настоящим, чем то, что он хотел и мог передать словами.

– Дебора, – сказал он и увидел, почувствовал, узнал, что она тоже уже все поняла. Какие еще признания и клятвы нужны там, где их души говорили друг с другом на безмолвном языке богов?

– Карл, – сказала она, и он узнал, что это значит, когда все желания сердца исполнены, и ты можешь уйти из этого мира без сожаления и печали, познав высшее счастье, которому нет и не может быть названия. Однако одновременно Карл понял и другое. Разделив такую любовь, он не сможет уже уйти, оставив исполненное невероятной любви сердце Деборы страдать в опустевшем мире. Но что, если такова его судьба?

«Судьба. Выбор… Что?»

– Что там, за Вратами? – спросила Дебора, и счастье ушло из ее глаз, выстуженных печалью. Она ничего не добавила, но Карл ее понял, потому что она спросила о главном.

– Не знаю. – и это была правда – правда, которую он не смел от нее скрыть. – И не хотел бы знать, – добавил он через мгновение.

– Тогда, отчего ты все еще здесь?

– Ловушка, – честно ответил он.

Что ж, от правды не уйдешь, даже если побежишь во всю мочь. Тот, кто создавал это место, учел все. И то, что люди, подобные Карлу, не могут не ответить на брошенный вызов, и то, что такие, как он, идут до конца, не спрашивая о цене. Впрочем, все да не все. Случайный оборот речи заставил Карла задуматься, в самом ли деле он готов заплатить ту цену, которую может запросить Мотта. Ответ был прост и однозначен, и для того, чтобы его найти, не требовалось долго думать.

«Дебора!»

Ответ ясно читался в изящном рисунке ее губ, разрезе глаз, ритме сердца и в том, как ее душа согревала его привыкшую к холоду одиночества душу. Но как бы то ни было, Карл уже сделал то, что сделал. Он пошел за тайной, даже сознавая, что зов может привести совсем не туда, куда Карл желал бы попасть. Но так уж сложились обстоятельства и такова была его человеческая природа, что Карл – к добру или к худу – откликнулся на «приглашение» Мотты и принял вызов судьбы, с которой играл теперь в странную и страшную игру «кто кого». Переиграла ли его Хозяйка Судьба, поставив на пути Алмазную Мотту? Возможно, хотя и неочевидно.

«Время покажет…»

Однако, войдя в зал Врат, Карл «подписал Договор», разорвать который уже не в его силах. Уйти отсюда той же дорогой, которой они все сюда пришли, он не мог, во всяком случае, до тех пор, пока не откроет Врата. А все прочие дороги, о существовании которых он теперь доподлинно знал, могли дать лишь передышку, но никуда, к сожалению, не вели. Это были не его дороги, вот в чем дело, и, значит, что бы ни случилось, ему предстояло идти вперед. Вопрос лишь, зачем? Какая тайна так долго ждала своего часа за неснимаемой печатью Врат Последней Надежды? И почему, чтобы открыть Врата, нужен именно он? Ничего этого Карл пока достоверно не знал, но надеялся все-таки узнать раньше, чем исполнит свой «договор» с Моттой. Чья надежда и почему последняя – догадки не в счет! – и кто он, Карл Ругер, чтобы все, в конечном счете, упиралось в его желание, в его выбор?

– Ловушка, – честно признался он. – Но я бы не стал спешить с выводами.

Он сделал невероятное усилие и представил непредставимое, казалось бы, здесь и сейчас, будущее. Но, похоже, воображение Карла, действительно, не ведало границ. И он увидел лужайку, зелень которой пестрела яркими цветами весны, и наполнил прозрачный пахнущий свежестью, теплый, но нежаркий воздух позднего утра веселым детским смехом. Картина ожила и зажила собственной жизнью, включив в себя, между делом, и своего творца. Карл вдохнул сладкий воздух предгорий и обернулся. Теперь он увидел их всех: своих взрослых детей – дочерей и сыновей – изящных дам и статных кавалеров, каждым из которых, не делая скидки, мог гордиться. И множество своих внуков увидел он здесь. Некоторые из детей его детей были уже взрослыми юношами и девушками, а другие – все еще оставались младенцами, игравшими в траве и собиравшими цветы. И ее он увидел тоже. Дебора, постаревшая, но все еще такая же прекрасная, как в день их первой встречи, сидела в плетеном кресле и смотрела на Карла с улыбкой, игравшей на ее не увядших от времени губах. Ее взгляд был спокоен, но в нем жили все те же любовь и забота, которые, кажется, не покидали глаз Деборы никогда за все эти – такие долгие и такие короткие – годы. И в этом взгляде, как в зеркале, Карл увидел себя, старого, но несломленного судьбой, такого, каким и хотел быть поздней осенью своей долгой жизни.

«Хозяин судьбы», – подумал он с усмешкой и открыл сердце счастью.

– Кавалер де Майен не вернулся назад, – сказала вдруг Дебора.

– Вот как, – сердце Карла, согретое невероятным счастьем любви, билось ровно и сильно. – Откуда ты это знаешь?

– Ты знаешь, Карл, где находится Майен? – вместо ответа спросила она. – Где он находился?

– Нет, – Карл этого, и в самом деле, не знал, но это было ему, в сущности, неважно. Он не знал, где находился когда-то (лет четыреста назад, надо полагать) этот Майен, и что с того? Мало ли было в истории таких мест, о которых время и людская память сохранили одни лишь имена. Карл не знал, где находился Майен, как не знал и того, к чему относилось это название, к замку, городу, или местности. Однако сейчас, когда из его тела стремительно уходила усталость, а из души – неуверенность, побежденные радостью разделенной любви, это незнание не значило уже ровным счетом ничего, как и то, что Виктор де Майен не вернулся из своего славного квеста.

– Нет, – сказал Карл с улыбкой. – Я не знаю, где находился Майен, но полагаю, что ты мне сейчас об этом расскажешь. Не так ли?

– Расскажу, – Дебора смотрела ему прямо в глаза. – Сейчас эта земля называется Майскими холмами, и никто уже не знает, почему. Майен… май… Не более чем созвучие…

Название показалось знакомым – «Майские холмы?» – но вспомнить, откуда оно ему известно, Карл сразу не смог.

– Это примерно в ста лигах к северу от Нового Города, – подсказала Дебора, вероятно, увидевшая по глазам Карла, что он не помнит.

Подсказка оказалась к месту, и он наконец вспомнил. Как-то раз ему пришлось проходить через те места, но случилось это очень давно, и место, насколько он мог припомнить, ничем особенным не отличалось. Скалистые холмы, кое-где поросшие лесом, вересковые пустоши, сиреневые на зеленом фоне, жалкие деревеньки с хижинами, сложенными из светлого камня… Воспоминание было смутным и ничего определенного не говорило ни уму, ни сердцу.

«Майские холмы…»

– Когда-то там стоял город Майен, – тихо сказала Дебора. – Старый город. Когда он был разрушен, уцелевшие жители ушли на юг и построили Новый Город, а кавалер де Майен был, вероятно, одним из моих предков по отцовской линии.

«Предком Стефании был Ульмо Геррид, предком Деборы – Виктор де Майен, и что с того?» – Карл не хотел сейчас возвращаться в мир тайн и случайностей, но не отметить еще одно совпадение, просто не мог.

«Всему свое время, – решил он. – И у каждого человека свои предки, но чем длиннее род, тем их больше».

Последняя мысль заставила его припомнить кое-что из истории собственной жизни, но только затем, чтобы Карл покачал мысленно головой, представляя, как вытянется кое у кого физиономия, когда карты будут сброшены. Однако дело это без затруднений могло быть пока отложено.

«Не сейчас, – решил он, лелея в сердце тепло, которое не смогла прогнать даже тревога Деборы. – Столько лет жил в неведении, поживет и еще чуть-чуть».

– Все будет хорошо, – сказал он вслух, и, хотя нарисованная его воображением картина уже исчезла, в сердце вернулся утраченный было уверенный покой, а улыбка, которую он адресовал Деборе, полна была настоящей, а не нарисованной любви. – К концу этой ночи ты станешь великой господаркой Нового Города и моей женой.

Дебора нахмурилась, пытаясь осмыслить произнесенные Карлом слова, но сила любви и счастья, которые она непременно должна была увидеть в его глазах, была такова, что противостоять им Дебора никак не могла. Морщинки, возникшие на ее лбу, разгладились, взгляд прояснился, и вот уже улыбка, сияющая улыбка Деборы, появилась на ее великолепных губах.

– Я не знаю, как это возможно, – сказала она, и от музыки ее голоса у Карла привычно захватило дух. – Но я тебе верю. Значит… – сказала она еще через мгновение, буквально лучась счастьем, вытеснившим тревогу и печаль. – Значит, наш старший сын не будет бастардом. Ты не солгал.

Часть II

Перекресток

Глава первая

Зимний ужин

1

Давным-давно, в далекой стране – в Майенской земле…

Впервые он услышал эту песню еще мальчиком. Сколько тогда ему было лет? Вероятно, пять или шесть. Случилось это зимой, и, хотя снег в Линде выпадал редко и таял быстро, было очень холодно. Да, скорее всего, речь могла идти о декабре или январе, потому что с неделю уже порывами дул изматывающий душу и «пьющий жизнь» егер – беспощадный северный ветер, несущий на своих плечах ледяную влагу жестоких штормов. Но зимний пронизывающий до костей холод остался там, на выстуженных егером узких и скользких от наледи улицах Линда, а в доме Ругеров, в общей комнате с плотно закрытыми деревянными ставнями окнами и жарко пылавшим очагом, было почти тепло.

«Тепло?»

Возможно, что и не совсем так, как хотелось – Карл помнил, сколько на нем было всякой одежды – однако здесь, около очага, было гораздо лучше, чем там, за толстыми каменными стенами старого дома Ругеров.

Был вечер. Магда, его приемная мать, сварила густую и жирную – на копченых свиных ребрах – гороховую похлебку, аппетитный запах которой Карл вспомнил сейчас так, как если бы с тех пор и не прошло почти полное столетие.

Запах похлебки и белое облачко пара (все-таки в комнате было не слишком жарко!), поднявшееся над большим чугунком, когда мачеха сняла с него крышку, и шевелящиеся в предвкушении горячего супа ноздри Карлы[18]… И Петр[19], нарезающий большими ломтями темный хлеб утренней выпечки…

Отец нарезал хлеб, вознес благодарственную молитву добрым богам «за пищу и кров», и семья Ругеров села за поздний обед. Сейчас, через годы, Карл не был уверен, что дело происходило поздним вечером. Возможно, до ночи было еще далеко, но закрытые ставни, горящий очаг и пара зажженных масляных ламп создавали у ребенка, каким он тогда был, впечатление, что на улице совсем темно. Много лет спустя Карл вспомнил эту или какую-то другую, подобную трапезу и написал в княжеском замке, в Капойе, свой, некогда знаменитый, а позже затертый и записанный «Зимний вечер». Он выбрал для фрески стену прямо напротив той, где за двести лет до него оставил свою мрачную версию «Вечерней трапезы» божественный Иеремия Диш. С ним, «Сумеречным» Дишем из Далема, Карл тогда, собственно, и говорил. Их диалог продолжался всего полтора месяца и должен был длиться вечность, но судьба распорядилась иначе. Однако те шесть недель, которые Карл провел в княжеском паласе, вспоминались, как время, исполненное вдохновения и мыслей о доме, что посетили его тогда в первый и, вероятно, в последний раз, с тех пор, как он покинул Линд. А вот о песне Эзры Канатчика Карл тогда не вспомнил ни разу, возможно, просто потому, что баллада о рыцаре де Майене, «рассказанная» после обеда хриплым басом Петра Ругера, была для него в то время всего лишь еще одной – не самой важной – подробностью воспоминаний об одном из зимних вечеров его детства. Положа руку на сердце, он не смог бы теперь с уверенностью сказать даже того, какой из многочисленных «народных» вариантов баллады пел тогда у горящего очага отец. Однако совершенно очевидно, что это было первое сохранившееся в памяти воспоминание, связанное с историей Алмазной Мотты.

Потом, много позже, в Венеде, в доме лорда Альба, Карл услышал, как исполняют эту балладу настоящие менестрели. Там же, и почти в то же самое время, он нашел в скрипториуме замка старинный рукописный свиток с каноническим текстом песни. Конечно, это не была собственноручная запись мэтра Канатчика – тот, кажется, с трудом мог написать даже собственное имя – но человек, заполнивший узкий второсортный пергамент из плохой кожи ста семьюдесятью шестью строфами баллады о Викторе де Майене, не поленился поставить под текстом и дату. Свитку, стало быть, исполнилось бы теперь триста лет, а в то время читателя и писца разделяли почти два с четвертью века, и, значит, тот человек жил как раз тогда, когда вечно пьяный, нищий, но знаменитый едва ли не по всей ойкумене, менестрель Эзра Канатчик распевал свои божественные песни.

Баллада, что и говорить, красивая. Рассказанная великолепным – сочным и живым – языком история о молодом рыцаре, совершившем для дамы сердца неслыханный подвиг любви. Рассказ о человеке, не ведавшем страха, не знавшем слова «невозможно», гордом и несгибаемом кавалере из города Майена. Сага о Викторе де Майене и семи его спутниках, без которых он не смог бы совершить того, что совершил. Песня о любви и стойкости, и об отваге, разумеется, ведь Виктор был бойцом без страха и упрека. Безупречный рыцарь, бесстрашный боец…

По совести говоря, интересовали Карла тогда уже только слог песни, ее ритм и стройность вполне сказочного сюжета. Для него это была всего-навсего еще одна – пусть и замечательно красивая – песня, содержание которой имело к реальности такое же отношение, как и сюжеты многих других героических песен, рассказывавших о делах давно минувших дней.

Давным-давно, в далекой стране – в Майенской земле…

А сказочная земля Майен, оказывается, существовала на самом деле. И значит, прав был Мышонок, всего не знает никто. Ведь и сам Леон был абсолютно уверен, что Майен если и не метафора, то уж во всяком случае, элемент некоего кода. Леон ошибался. В этом ошибался, а в остальном?

2

– Красивая песня, – согласился Мышонок и, подняв блюдо с гусиным паштетом, прошелся вдоль края своим узким с подрагивающими от вожделения крыльями носом. – Пахнет замечательно… Дай угадаю! Имбирь, кардамон, гвоздика… Н-да, и на вкус, должно быть, недурен. Чем же мы, Карл, запьем такое чудо?

– «Кровью Риены», я думаю, – откровенно усмехнувшись такому чувственному отношению к пище, предложил Карл. – Как насчет риенского, мой друг?

– Откуда же теперь в Бонне взяться риенскому? – брови Леона в удивлении взлетели вверх. – Ты решил меня разыграть?

– Как можно? – притворно обиделся Карл и тут же подмигнул с интересом наблюдавшему за его игрой другу. – Открою тебе секрет, о вечно алчущий радостей чрева Леон из славного города Ру. Вчера пришел обоз с севера, и уж не знаю, каким чудом, промыслом ли светлых богов или наущением демонов нижнего мира, но обозные доставили в город три бочки риенского.

– Одна тут же ушла в магистратум, – печально кивнул Леон, кося между тем, хитрым своим мышиным глазом на корзинку, содержимое которой до времени скрывала белая, вышитая цветочками, салфетка.

– Два, – кивнул Карл. – Увы, мой друг, нет предела жадности лучших людей города, ведь так?

– Так, – согласился Мышонок, на глаза которого навернулись вполне натуральные слезы. О чем он сейчас горевал? О несовершенстве системы власти или об утраченной возможности покатать во рту терпкую с фруктовой гаммой темно-красную влагу риенского? Трудно сказать. Скорее всего, понемногу того и другого. Таким уж он был, Леон из Ру.

– Но не все так плохо, – поспешил успокоить его Карл. – Одна бочка все-таки миновала магистратум, доставшись мастеру Гамсу, а жирный Маркус, надо отметить, должен мне кое-что за свой портрет, так что сегодня мы угощаемся с его стола.

Ругер подошел к корзинке, дожидавшейся своего часа на краю длинного стола, и театральным жестом сдернул салфетку. Ну, что сказать? Вкус Карла не подвел, и натюрморт получился на славу: две бутылки риенского, белые булки, посыпанные маком и обсыпанные белой пшеничной мукой, плоский голубоватый блин овечьего сыра с красными крапинками жгучего перца, темные, почти черные, леманские колбаски и, наконец, большой кусок сочной боннской ветчины.

– Там, внизу, есть еще изюм и яблоки, – не без удовольствия сообщил Карл, любуясь, между делом, как загорается в предвкушении знатной трапезы Мышонок. – И горный мед…

– Красный? – уточнил Леон чуть дрогнувшим голосом.

– Красный, – подтвердил Карл. – Почти оранжевый.

– Ты задумал черное дело, Карл Ругер, – покачал головой Мышонок, но взгляда от уменьшенной, но от того не менее прекрасной, копии рога изобилия не оторвал. – Ты решил уморить меня посредством моих же собственных пороков.

– Из коих чревоугодие – меньшее из зол, – засмеялся Карл. – Вперед, Леон! Но не забудь, с тебя причитается рассказ!

– Достоинства и недостатки суть две стороны одной монеты, – назидательно поднял палец Леон. Казалось, он был совершенно серьезен, и даже разыгравшийся при виде всего этого великолепия аппетит отступил в сторону, чтобы не мешать Мышонку говорить. – Чем бы мы были, если бы состояли из одних достоинств, Карл? Плоскостью, не имеющей глубины.

– Продай эту идею кому-нибудь из Геометров, – предложил Карл. – Насколько я знаю, даже у Стига нет определения объекта, имеющего поверхность, но не имеющего толщины. Точка есть, линия есть, а…

– А плоскости нет, – кивнул Леон. – Но то, что не имеет глубины, не представляет в моих глазах никакой ценности. Ты можешь представить поверхность, у которой нет другой стороны?

– Могу, – снова улыбнулся Карл и, вытянув из манжета кожаный ремешок, перекрутил его и, соединив концы обратными сторонами, показал Леону. – Изволь. Ты можешь провести пальцем по поверхности ремешка и убедиться, что сейчас у него всего одна сторона, а не две[20].

– Что за… – Мышонок провел пальцем по кожаной полоске, и брови его снова взлетели вверх. – Как ты это сделал?

– Но ты же все видел собственными глазами, не правда ли? А теперь убедился в моей правоте и на ощупь.

– Да, но… Постой! – Мышонок сиял. – У твоего ремешка все равно есть толщина.

– Нет, – покачал головой Карл. – Если нет другой стороны, но то и глубины нет. Представь, что поверхность этой кожаной ленты состоит из точек, у которых нет объема.

– Представить…

– Замени, для начала, кожу на шелк.

– Д-да… и что?

– А теперь на тончайший слой воды…

– Боги! – неожиданно взмолился Леон. – Сейчас я сойду с ума, и этот чудный паштет пропадет зря!

– Ерунда! – от души рассмеялся Карл. – Ты его будешь есть даже с петлей на шее.

– А вот про ужасы не надо, – сразу же поднял перед собой ладони Мышонок. – Не надо! А то у меня пропадет аппетит или испортится пищеварение.

– Ладно, не буду, – Карл примирительно улыбнулся и, достав из корзины одну из бутылок, оценивающе взвесил ее в руке. – Как полагаешь?

– Вот и славно, – сразу же согласился Леон и вздохнул с явным облегчением. – Разливай, и поговорим лучше о песне.

– А что с ней не так? – спросил Карл, откупоривая бутылку.

– А ты что, действительно, не знаешь?

– Не знаю, – спокойно ответил Карл, разливая вино по кружкам. На самом деле, кое-что он об этом знал, но именно кое-что. И только поэтому, собственно, и завел о ней сейчас разговор, предполагая, что Мышонок может знать много больше. И, разумеется, не ошибся.

– Чудеса! – Мышонок даже забыл о вине, глядя на Карла с выражением искреннего удивления, граничившего, пожалуй, с потрясением. – Ты меня не обманываешь?

– Леон, друг мой, – торжественно объявил Карл, не забыв, впрочем, поднять кружку, – клянусь богами и богинями, я говорю правду, истинную правду и ничего кроме нее.

– Ладно, – Леон задумчиво посмотрел на свою кружку и, неуверенно протянув к ней руку, поднял и взвесил в руке. – Возможно, я погорячился. Просто я привык, что ты знаешь все, а это не так. Всего не знает никто. Даже боги.

– Ты так думаешь? – было что-то в интонации Мышонка, что заставило Карла насторожиться.

– Я знаю, – улыбка сошла с губ Леона, и глаза его вдруг стали пустыми, словно смотрели сейчас куда-то, куда Карл, при всем желании, не мог заглянуть. А возможно, и не захотел бы, знай, куда смотрит его друг.

«О чем же ты?» – но ответа он тогда не получил, и то, что знал Леон, ушло теперь вместе с ним на Ту Сторону.

«Я мог бы вызвать его рефлет…» — но Карл знал, что никогда этого не сделает. Не позовет, не спросит, и так тому и быть.

– Так о чем же я не знаю?

– О многом, Карл, – Мышонок поднял взгляд и кивнул, подтверждая то ли свои слова, то ли мысли, которые так вслух и не произнес. – Теперь я вижу, что ты многого не знаешь, и сейчас я заполню пустоту твоего невежества малой толикой моего знания. Но сначала скажи, насколько плохо ты знаешь трейский ланг?[21]

– Я знаю алфавит и науку о его численных значениях, – честно признался Карл.

– Гематри́ю, – удовлетворенно улыбнулся Леон. – Недурно. Что-то еще?

– Да, – Карл на мгновение задумался, оценивая свои познания в трейской мудрости. – Я полагаю, что знаю около тысячи трейских слов и еще, вероятно, пару сотен фраз.

– Ну, по сравнению с другими, ты просто кладезь знания, – было видно, что Мышонок уже полностью овладел собой. – Не обижайся, Карл. Дело поправимое. Я научу тебя трейскому языку, и начнем мы уже с завтрашнего утра. После того, как протрезвеем, разумеется. А пока давай выпьем, и за ужином я расскажу тебе то, что знаю о Мотте Сарайе, Алмазной Мотте Виктора де Майена.

– Это как-то связано с Трейей? – удивился Карл.

– Возможно, а возможно, и нет, – Леон пригубил вино и чмокнул губами от удовольствия. – Твое здоровье, Карл! Но с трейским языком это связано точно.

Он сделал еще один медленный глоток, с нескрываемым удовольствием смакуя густое темное вино, и еще один, и вдруг снова посмотрел на Карла.

– Никогда не понимал людей, разбавляющих вино водой, – сказал он расстроенным голосом, печально глядя на Карла поверх кружки, которую даже не отвел от лица. – Скажи, Карл, зачем они это делают? Ну, зачем?!

– Мало ли зачем, – усмехнулся Карл и мысленно покачал головой. Вот уж действительно: какие вопросы могут, оказывается, волновать одного из самых умных людей своего поколения. – Пей, Леон, – предложил он вслух. – Пей и ни о чем не жалей. Ведь мы-то вино не разбавляем, не так ли?

– Еще не хватало! – почти искренне ужаснулся Леон. – Сохрани нас боги, от такого святотатства. Аминь! – Он сделал еще один длинный глоток и, отставив кружку в сторону, придвинул блюдо с паштетом.

– Все дело в словах, Карл, – Мышонок, по-видимому, «на пробу», подцепил кончиком ножа и препроводил в рот малую толику паштета, и глаза его тут же закатились от удовольствия. Но говорить Леон мог и с полным ртом, и начатую фразу все-таки завершил. – Все дело в словах, Карл, – сказал он, почти не разжимая губ. – В словах и их смыслах.

– Вот как?! – неожиданно праздный разговор «ни о чем», как нередко случалось между ними, приобрел чрезвычайно интересный характер. Но спешить было некуда, впереди у них с Леоном была целая ночь. И значит, торопить друга было в высшей степени неосмотрительно. Хорошую беседу, например, такую, как эта, можно смаковать с ничуть не меньшим удовольствием, чем вино из солнечной Риены. А возможно, и с большим. Ибо, что есть вино, и что есть слово? Можно ли вообще сравнивать две эти сущности?

– Вот как?! – сказал он.

– Именно так, – кивнул Мышонок, уже всерьез принимаясь за еду. – Канатчик, если ты этого не знаешь, был совершенно необразован и вообще неграмотен. Почитай его песни глазами, и ты сразу все поймешь. Огромный талант, удивительное для такого неотесанного мужлана владение словом и музыкой, если ты понимаешь, о чем я говорю. Какие созвучия! Боги! А его аллитерации могут заставить покраснеть любого из ныне живущих поэтов. Но! – Леон на мгновение даже перестал жевать и воздел перед собой длинный указательный палец, желая, по-видимому, подчеркнуть этим мысль. – Но он был верхогляд, Карл. Не имел никакого систематического образования и плохо представлял себе многие вещи, о которых пел. Ну, кроме вина и баб, разумеется. Вот здесь он был истинный знаток. Помнишь это… Лиловые цветы любви на крутых склонах заснеженных гор… Чудо, а не метафора, но во всем остальном… Мужик, он и есть мужик. Черная кость, пусть даже семи пядей во лбу. Откуда же тогда взялся в песне о Викторе де Майене трейский ланг? Кое-кто обратил на это внимание едва ли не сразу, как эта баллада прозвучала в первый раз. Мотта Серайя, Задон, Киятта, Корха…

– Это риторический вопрос? – Карл отпил вина и подумал, что Мышонок прав. Вино было не просто хорошее, оно было таким, что святотатца, вознамерившегося убить это чудо водой, следовало казнить на месте.

– Естественно, риторический, – улыбнулся Леон. – Но дело даже не в количестве трейских слов, а в том, что все они многозначны. И, если прибавить к этому все те символы, которые словно бы невзначай Канатчик разбросал в тексте песни, саму структуру сюжета, общее число слов и строф, сдвоенный ритм (а Эзра никогда и нигде им больше не воспользовался) и переменную, но не случайную длину фраз, то внутри вполне тривиальной истории возникает нечто совсем другое.

– Код? – уточнил Карл, промакивая губы кусочком белого хлеба.

– Несомненно, – не отрываясь от еды, подтвердил Леон. – Но при том, Карл, шифр не простой – из тех, какими в новое время и не пользуется уже почти никто.

«Значит, кто-то такими шифрами все-таки пользуется, я тебя правильно понял?»

– Песню пытались расшифровать несколько раз, – продолжал между тем Леон. – Во всяком случае, мне известно, как минимум, о четырех более или менее успешных попытках. Однако расшифровать полностью оказалось невозможно до тех пор, пока кое-кому не пришло в голову записать звуки загорских слов буквами трейского алфавита.

Карл уже тогда обратил внимание на то, что, рассказывая о песне Эзры Канатчика, Мышонок не упомянул ни одного имени. Ни одного. Это удивляло, но, впрочем, не настолько, чтобы встревожить или по-настоящему смутить. У всякого человека есть право на тайну. И у Леона оно, естественно, имелось тоже. Так что же спрашивать о том, о чем человек не желает говорить? Однако теперь – спустя годы и годы после этого разговора – когда Карлу была уже известна правда о том, кем на самом деле являлся его друг, все недоговоренности стали вполне понятны. Ну, кто еще, кроме Филологов, мог почуять неладное и заинтересоваться этой героической балладой? Кто еще мог ее расшифровать? Возможно, Геометры и Мельники, однако Мышонок не являлся ни тем, ни другим. Его Даром было слово, а не число или дух.

– И что же получилось после замены букв? – спросил Карл, подливая вино в быстро пустеющие кружки.

– Тогда обнаружилось еще сорок семь трейских слов, – как ни в чем не бывало объяснил Леон. – А сорок семь и девятнадцать, это уже шестьдесят шесть.

– Задон? – вот теперь Мышонку действительно удалось его удивить. – Неснимаемая печать?

– В принципе, да, – согласился Леон, отламывая кусок белого хлеба. – И это самое темное место во всей этой истории. Понимаешь, Карл, – он на мгновение поднял взгляд на Карла и как-то рассеянно улыбнулся, – то, что шестьдесят шесть – это Задон, известно всем. Да и само это слово появляется в тексте, как бы подтверждая именно такую трактовку. Но тогда непонятно, в чем тут смысл. Если все дело в намеке на шифр, как думают некоторые, то зачем нужно было шифровать еще и этот смысл? Или это указание на то, что в песне существует еще один тайный слой, добраться до которого нам пока не удалось? Все возможно. Но правильного ответа я не знаю.

«Зато теперь его знаю я».

– Любопытно, – согласился Карл. – И таинственно. Кому и зачем вздумалось скрывать тайное послание внутри сказки, которую на каждом углу распевал пьяный менестрель?

– Ну, что тебе сказать, – задумчиво протянул Леон, снова отставляя кружку с вином. – Было высказано предположение, что такова, собственно, и была цель отправителя. Такие песни – тем более, песня Канатчика! – имеют привычку долго гулять по миру. Возможно, умысел был именно в том, чтобы донести ее когда-нибудь и где-нибудь до ушей адресата. Не знаю, верно ли это предположение, но оно мне нравится. И логике не противоречит, если, конечно, представить, что они не знали где он, их неведомый адресат, находится.

«Или когда».

– Оригинальный ход, – согласился Карл. – И кто бы это мог быть? И что же в конце концов содержится в этом послании?

– Кому оно предназначалось, действительно неизвестно, – Леон пошевелил кружку пальцами, но пить не стал. – Я это тебе уже говорил. А вот про то, кто мог быть автором послания, кое-что сказать можно. Как раз в то время, когда Канатчик написал свою песню, он путешествовал по северу вместе с Василием Вастионом.

– Канатчик был знаком с Вастионом?

– Не знал? – усмехнулся Леон. – И не просто знаком. Они дружили, и по некоторым известиям, Вастион и был тем человеком, который впервые записал песни Эзры на пергаменте.

– Допустим, – не скрывая сомнения, согласился Карл. – Но учти, Леон, Вастион был всего лишь художником…

– Ты в этом так уверен, Карл? А что ты про него знаешь? Откуда он, например, был родом?

– Не знаю, – признался Карл.

О детстве и юности Вастиона действительно ничего известно не было.

– А то, что он был близок к иерархам храма Единого, ты знаешь?

– Нет, – покачал головой Карл, удивляясь, откуда все это может быть известно Мышонку. До сегодняшнего дня Карл был твердо уверен, что знает про историю живописи все, что вообще возможно знать. – Так Василий верил в Единого, но продолжал при этом писать богов и богинь Высокого Неба?

– Близок не означает, верил, – объяснил Леон, возвращаясь к вину. – Он еще и с человеками был как-то связан. Не знаю, впрочем, как именно, но такая связь, уж поверь мне, Карл, существовала.

– Час от часу не легче!

– Вот и думай! – Леон приник к кружке и на некоторое время замолчал.

– Он пришел ниоткуда, – сказал Леон, оторвавшись наконец от кружки. – И ушел в никуда. Через год после коронации Романа Саффы Вастион просто исчез, чтобы уже никогда и нигде не объявиться.

А вот про это Карл, разумеется, знал. Василий Вастион ко времени своего таинственного исчезновения успел стать знаменитым художником. Его росписи украшали самые великолепные дворцы и храмы того времени. Его имя было известно многим. И исчезновение мастера Василия, естественно, не могло не произвести на современников самого сильного впечатления. Михаил Кай – гофмаршал Саффы-Завистника – оставил об этом запись в своих «Мемориях», отметив, между прочим, что по его сведениям Вастиону было тогда чуть более сорока лет, и был он человеком крепкого здоровья и спокойного нрава. В нескольких городских хрониках, записях видных людей того времени и даже в королевских анналах дома Рамонов остались и другие заметки об этом событии. Случай, что и говорить, из ряда вон выходящий. Ведь Вастион, в отличие, скажем, от того же Канатчика, не был ни праздным гулякой, ни искателем приключений. Жизнь его была на виду, и тем не менее, выехав однажды из Капойи в Цвирг, он просто растворился в прохладном воздухе той давней осени, не оставив ни следа, ни указания на то, что же с ним случилось.

– Любопытно, – кивнул Карл и решительно вернулся к вопросу, на который Мышонок пока так и не ответил. – Но лично я пока знаю только то, что знают и все прочие люди. Виктор де Майен добыл Алмазную Розу, хотя, видят боги, стоило это ему очень дорого, и подарил ее возлюбленной.

– Глупости, – отмахнулся Мышонок, возвращаясь к еде. – Не было никакого кавалера де Майена, Карл. И города такого, насколько я знаю, никогда не существовало. Все это красивая сказка, но к истине не имеет никакого отношения.

3

Мышонок ошибался. Земля Майен не была землей «где-то нигде», и Виктор де Майен оказался отнюдь не мифическим персонажем. Похоже, Леона ввела в заблуждение изощренная тайнопись послания, отправленного в никуда. Тайна, укутанная в тайну, прикрытую другой тайной. Его увлекли шифры и коды, игра слов и значений великолепной песни, и мнящаяся пытливому уму еще большая тайна, возможно, запрятанная в глубине текста, как кочерыжка в толще капустных листьев. Вот в этом, последнем, он, судя по всему, действительно не ошибся, хотя последняя тайна песни о кавалере де Майене так и осталась неразгаданной.

– Ты знаешь, – спросил Мышонок, тщательно прожевав кусок ветчины, – откуда взялась эта клятая Алмазная Роза? – он хитро усмехнулся и запил ветчину добрым глотком риенского. – От дремучего невежества и великолепной хитрости шифровальщика!

– Вот как? – поднял бровь Карл. Ему уже приходилось слышать мнение, что Мотта Серайя – это не столько название некоего ювелирного чуда, сколько аллегория выбора. Однако тот, кто ему об этом рассказал, объяснить ничего не мог, просто потому, что и сам был всего лишь сорокой, без смысла и умысла повторяющей чужие слова.

– Именно так, – с видимым удовольствием подтвердил Леон. – И я не зря спросил тебя, Карл, насколько хорошо ты знаешь трейский язык. Все дело в значении слов и контексте, который их выявляет.

Мышонок был доволен собой и, видят боги, имел на это полное право.

– Начнем с того, – сказал он после паузы, взятой, чтобы снова приложиться к кружке, – что «роза» по-трейски «карса». Надеюсь, ты обратил внимание, не мотта, а карса, и розовый цвет поэтому звался у них не «моттада», как в этом случае следовало бы ожидать, а «карсида». Почему-то мне кажется… – хитрый взгляд из-под бровей, – что ты это знаешь. Я ошибаюсь?

«Знаю, знал… какая, к демонам, разница?» – но, разумеется, Мышонок был прав. Карл это знал. «Карсида эсселенца» – так называлась «красная светлая» в Венеде и в Во. А что такое красная светлая краска, если не розовая?

– Но Канатчик мог этого и не знать, – возразил Карл.

– Мог, – не стал спорить Мышонок. – Но, видишь ли, знал он об этом или нет, однако он совершил очень любопытную ошибку. Или, вернее, подмену, потому что обыкновенной ошибкой случившегося не объяснить. С одной стороны, Канатчик настойчиво повторяет словосочетание «алмазная роза» и делает это семь раз – запомни, пожалуйста, это число – семь раз на протяжении всего текста песни, как если бы хотел, чтобы мы безоговорочно приняли именно такой перевод словосочетания «Мотта Серайя», которое – вот диво! – появляется в песне всего лишь однажды. Приняли и выучили наизусть! Долей мне, будь любезен, этого чудесного вина. Речь радует слух, но сушит глотку!

– Но Мотта, – продолжил он, отдав дань красному риенскому, – хоть и не роза, как мы с тобой уже установили, но тоже цветок.

– Трейский цвет, – подтверждая его слова, кивнул Карл.

– Именно так, – согласился довольный Леон. – Именно так, мой друг! И цветок этот, что любопытно, называется «трейский цвет». Тебе приходилось его видеть?

– Да, – ответил Карл и тоже отпил из кружки. – В Высокой Земле он по-прежнему расцветает поздней весной на склонах пологих холмов. Розовый, редко, красный, семь больших ажурных лепестков… Что бы еще ты хотел услышать?

– Он действительно похож на розу? – с искренней завистью к много путешествовавшему другу, вспыхнувшей в глазах и прозвучавшей в голосе, спросил Мышонок. Сам он редко покидал город, да и то только, чтобы достичь какого-нибудь другого города.

– Возможно, – пожал плечами Карл, вспоминая трейский цвет. – Дело фантазии. С некоторой долей воображения и при плохом знании ботаники его, пожалуй, можно принять за дикую розу.

– Ну, вот! – искренне обрадовался Леон. – Значит, те, кто говорил, что это хитроумная обманка, были правы. Но главное здесь число семь. Ты не забыл? Семь! Семь лепестков, семь спутников, семь ворот, которые должен был миновать кавалер Майен. Вот то главное, о чем они хотели сообщить. Ты понимаешь теперь, как они действовали? Это же классический прием трейской риторики: троекратное повторение главной мысли! А какая буква трейского алфавита обозначает семь?

– Шур, – сказал Карл. Получалось, что его не обманули. «Шур» ведь это не только буква и число, это еще и весы – аллегория выбора…

– Вижу, что ты знаешь, о чем я говорю, – кивнул Леон. – Выбор, Карл! Выбор! Знать бы еще, что следует выбирать и из чего!

– Дорогу? – предположил Карл.

– О! – искренне обрадовался Мышонок. – А ты, оказывается, не только мечом махать умеешь!

– Я много чего умею, – усмехнулся в ответ Карл. «И знаю», – добавил про себя.

Но и то верно, такой анализ текста, что предложил Мышонок, Карл слышал впервые. А заинтересовался бы он тайнописью баллады о Викторе де Майене, если бы не возникшее тем вечером «философское» расположение души? Не то, чтобы это вовсе не интересовало Карла, но для него тайна старинного текста не была притягательна в той же мере, как для Леона. Тем не менее, вечер был замечательно хорош, а компания Мышонка делала его и того лучше, да и настроение сложилось подходящее, так почему бы не поговорить о песнях старого пьяницы Канатчика или «Сказаниях о богах и героях» божественного Корвина, или еще о какой-нибудь книге, легенде или песне, ведь о чем и говорить с Леоном, как не об этом?

– Ну-ну, – улыбнулся Леон. – Пойдем дальше?

– Вперед! – улыбнулся и Карл. – Я готов следовать за тобой так далеко, как скажешь. Знать путь и пройти его не одно и то же.

– Ха! – Мышонок был явно доволен ответом. Он любил куртуазный стиль и был в нем непревзойденным мастером. Его собственная речь могла быть проста и незатейлива, как, например, сейчас, но могла, если он этого желал, становиться великолепным инструментом, способным делать с людьми едва ли не все, что хотел этот маленький нескладный человечек. А что творили его речи с женщинами, когда Леон из Ру давал волю своему таланту, трудно даже вообразить. Однажды Карл нашел в постели этого сладкоречивого «серого мыша» настоящую графиню, и при том не какую-нибудь высохшую внутри собственного корсета старую придворную клячу, а едва ли не первую красавицу Немингенского двора Тильду Виг. Так что о силе слов забывать не следовало никогда.

– Трейский язык, Карл, – сказал Леон через мгновение, закончив смаковать очередную «мужицкую мудрость», преподнесенную Карлом, – интересен своей многозначностью. Контекст – вот что, в конечном счете, определяет значение слова. И слово «Мотта» не исключение. У него есть еще, по крайней мере, два значения. И одно из них «перекресток» или, вернее, «скрещенье дорог», что в трейской традиции может означать и «выбор». А второе – очень редкое и требующее специального контекста – «место», но не просто место, а особое, чем-то отмеченное место. Ты понимаешь, что получается? Впрочем, нет. Откуда? Ты же не проделал весь этот путь, хотя и имел карту. Но поверь, автор, кто бы это ни был, использует все три значения и даже их оттенки, только намеки на выбор необходимого значения тоже искусно спрятаны среди обычных, казалось бы слов. А ведь есть еще и «Серайя», и одно из восьми значений этого слова – «черный алмаз».

– То есть, – усмехнулся Карл, – все-таки «алмазный». Алмазная роза, алмазный перекресток…

– Нет, – возразил Мышонок. – Черный алмаз символ мощи, но вот какое дело, понятия мощи и силы в Трейе не различали.

– Перекресток силы? – спросил Карл, желая, чтобы правильный ответ произнес сам Леон.

– Нет, – снова покачал головой Мышонок. – Место силы, так правильнее.

– Там, где пролита кровь богов… – это были очень древние стихи, и никто не знал их автора. Древними их называли даже в Трейской империи.

– Там, где боги разили богов… – закончил строфу Мышонок. – Но что это должно означать?

4

С той давней ночи прошло очень много лет, но сейчас Карл мог не только воспроизвести слова, сказанные тогда Леоном, но и вспомнить интонации, с которыми произносились эти слова, взгляды и жесты, и треск горящих свечей, и вкус риенского вина, и шум дождя, неожиданно пошедшего в середине ночи.

Мотта открывается не всякому, и не любому дано воспользоваться мощью, которой она способна наделить избранного. Вот в чем заключалась главная мысль послания. Мотта предлагает выбор, и ошибка стоит жизни.

«Виктор де Майен никогда не вернулся назад», – сказала Дебора.

Но, возможно, дело не в выборе, как полагал его ученый друг, а в условиях? Однако и об этом Карл знал пока слишком мало. Впрочем, кое-что об этом он теперь все-таки знал. На обратной стороне второй дармской гравюры, тем же самым почерком, которым были сделаны и другие пометки, было написано «открытая душа», и он подумал тогда, что речь идет все о той же «светлой душе», но, похоже, допустил обычную в случае трейских слов ошибку. Определение можно было перевести и по-другому. «Открытая». Может быть, это и являлось условием? Но что, тогда, оно означает? И ведь существовала еще формула, о которой Мышонок рассказал уже под утро.

– Числа, Карл, – сказал Леон, виновато разводя руками. – Ну, почему я не Геометр? Вот кто о них знает все! А я… Я расшифровал этот, демоны его побери, текст, но в результате остался ни с чем. Что означает эта формула, я не знаю!

– Какая формула? – спросил Карл.

– 3 + 1 + 1 + 2 + 2 + 3 = 7 + 2 + 2 = 1.

– И что это значит?

– Почем я знаю! – возмутился он. – Я не математик, но даже я, Карл, знаю, что сумма чисел до первого знака «равняется» дает более семи. А семь плюс четыре это отнюдь не один. Но это то, что зашифровано в тексте, и в этом я уверен!

«Граничные условия? Возможно. Но что тогда должны скрывать эти цифры?»

Глава вторая

Линд

1

И вот все они были здесь. Стояли в зале Врат, случайно собравшись неподалеку от Зеркала Ночи и ожидая от Карла каких-то слов. Каких слов и о чем?

Вероятно, сейчас, в конце длинного мгновения, подаренного им Моттой, когда все недосказанное – или почти все – наконец произнесено с глазу на глаз, все вместе они ожидали от Карла слов о самом главном. О жизни, о Судьбе и, разумеется, о случае, соединившем их в этой жизни, и о дороге, которой, так уж вышло, он поведет их всех до конца.

«Последняя дорога», – мысль эта его не испугала. В самом деле, Договор, который Карл заключил с Моттой самим фактом своего здесь присутствия, вполне мог обернуться концом. Но следовало ли бояться того, что, скорее всего, неизбежно?

«Конец дороги? – Карл бросил взгляд на Врата Последней Надежды и непроизвольно повторил вопрос, ответа на который все еще не знал. – Почему эта надежда последняя? И чья – ради всех богов и богинь – это надежда?»

Врата, разумеется, молчали. Они были здесь не для того, чтобы отвечать на вопросы. Исчез и зов. В нем, судя по всему, больше не было надобности, ведь все уже случилось. Договор заключен, и Мотта «знала»: что бы ни предпринял теперь Карл, куда ни направил свои стопы, никуда он от нее не уйдет. Так или иначе, ему неизбежно предстояло вернуться в этот исполненный древней магии зал и открыть Врата.

«Дорога пройдена…»

Но конец дороги, как говорят старики, всего лишь начало другой – новой – дороги.

«Дорога начинается?»

Кто знает! Впрочем, в любом случае – последняя или нет – это его, и только его, дорога. А семеро спутников Карла свою часть пути уже, по-видимому, прошли. Они пришли сюда вместе с ним – семь! – вошли в зал Врат и тем самым засвидетельствовали Договор с Моттой, обеспечив его заключение самим фактом своего присутствия. В этом, судя по всему, и состояла их роль.

«Тогда при чем здесь Путь?» – слово, казалось, совершенно случайно мелькнувшее у него в голове несколькими секундами раньше, вызвало сейчас у Карла одно лишь недоумение. О каком Пути могла идти теперь речь, если все уже решено? И тем не менее, в случайную подмену одного понятия другим, он не поверил. Ничего случайного здесь и сейчас произойти не могло. Такова была особая природа этого места.

«Значит, все-таки Путь?»

Конец дороги и начало Пути? И ведь именно о Пути заговорил с ним когда-то – при первой их встрече в Семи Островах – хитроумный Игнатий.

«Это была подсказка?»

Означало ли это, что Игнатий уже тогда знал о том, куда когда-то приведет Карла дорога?

«Знал? Знали?»

Игнатий Кузнец и Михаил Дов, Норна и Даниил Филолог, Март, Конрад, Виктория… Как много людей, оказывается, были посвящены в тайну. Но справедливо и то, что каждый из них, судя по всему, владел лишь обрывком рисунка, частью знания, фрагментом древней тайны.

«А всей правды не знает никто, – подытожил свои мысли Карл, принимая окончательное решение. – Даже я. Пока».

– Наша общая дорога подошла к концу, – Карл обвел спутников долгим взглядом, желая знать наверняка, вполне ли понятны им нынешние его слова. Честно говоря, он затруднился бы ответить на вопрос, что ожидал получить в ответ. Но и то, как они приняли его слова, Карла не удивило. Всех их он уже знал достаточно хорошо. И с каждым, благодаря вычурной магии зала Врат, успел уже за только что истекшее длинное мгновение переговорить с глазу на глаз. Так что, все уместные вопросы были уже заданы, и все возможные в нынешних обстоятельствах ответы получены. Им и ими. Взаимообразно. И все, что он обязан был сказать – не всем вместе, а каждому в отдельности – Карл уже сказал. Оставалось совсем немногое, предназначенное для всех сразу.

– Наша общая дорога подошла к концу, – сказал Карл. – Вернуться прежним путем никому из нас уже не удастся. Но назад ведут и другие пути. Из Мотты выходит шесть дорог, и любая открывается в ойкумену.

– Не думаю, отец, что пришло время для расставания, – голос Валерии прозвучал на удивление мягко и тихо. Непривычно мягко, совсем не так, как звучал обычно.

– Мне нравится ваша компания, Карл, – Конрад обнял жену за плечи, пожалуй, впервые на памяти Карла, публично выразив свою нежность и любовь. И Валерия, неожиданно утратившая обычную жесткость и независимость, очень по-женски прижалась к широкой груди мужа.

– Ты не забыл своего обещания, Карл? – Дебора без стеснения подошла к нему и демонстративно заняла место за его правым плечом. – Ты больше никогда не оставишь меня одну.

Карл почувствовал ее дыхание на шее и прикосновение упругой груди к своей руке и едва не потерял мысль, которую держал сейчас в уме.

– Я с вами, капитан, – Август не спрашивал позволения, он просто ставил Карла в известность о принятом им самостоятельно решении.

– Ваша дорога, Карл, и моя, – Виктория повернула голову, но смотрела не на Карла, к которому вроде бы и обращалась, а на Анну. – Что скажешь, милая?

– Ты все уже сказала, – неожиданно беззаботно улыбнулась дочь Кузнеца.

– Мы с вами, Карл, – добавила она через мгновение все с тою же пленительной улыбкой, играющей на полных губах. – Долг платежом красен, не так ли?

– Вы мне ничего не должны, – покачал он головой.

– Как знать, – Анна посмотрела ему в глаза и улыбнулась еще шире. – Прогоните?

– Нет, но…

– Я буду признателен вам, господин мой Карл, – впервые на памяти Карла, нарушив правила вежества, прервал его Март, – если вы позволите мне досмотреть эту историю до конца. – Строитель поклонился и, выпрямившись во весь свой немалый рост, спокойным, уверенным взглядом встретил пристальный, понимающий взгляд Карла.

– Куда мы отправимся? – спросил Конрад, и это уже был всего лишь вопрос о направлении.

– Сейчас узнаем, – вопрос Конрада заставил Карла на мгновение задуматься о ставшем уже привычным образе действия. Действительно, часто, даже не имея на то никакой веской причины, Карл действовал интуитивно, без размышлений, отдаваясь на волю случая. Было в этом что-то от философского фатализма убру. «Прими слепоту за ясность зрения, а глухоту за острый слух, – сказал однажды Молящийся за Всех Ишель. – Восприми опасность, как обещание покоя, а удачу – как вестницу несчастья».

– Прошу вас, дамы и кавалеры, сказал он, учтиво, но не без оттенка иронии во взгляде и жесте, поклонившись спутникам. – Следуйте за мной, коли таков ваш выбор, и ничему не удивляйтесь. Как знать, возможно, через пару минут нам суждено увидеть нечто удивительное, но в любом случае, полагаю, нам предстоит весьма занимательная прогулка.

Карл приглашающе взмахнул рукой, указывая направление, и первым шагнул в сторону Зеркала Дня. То, что он предполагал теперь сделать, вполне можно было исполнить и с помощью Зеркала Ночи, но воспоминание об «иной судьбе» все еще причиняло боль, и Карл выбрал другой – всего лишь на полсотни метров более длинный – путь. По сравнению с тем, куда он собирался попасть, это были сущие пустяки. И когда через минуту весь их маленький отряд собрался у резной каменной рамы, обрамлявшей ничем не примечательный участок глухой гранитной стены, никому и ничего более не объясняя, Карл начал творить свою первую в жизни, сознательно и по умыслу совершаемую волшбу. Впрочем, он не был так уж уверен, что то, что намеревался сделать, что уже правил и вершил во внезапно остановившемся и замершем, буквально вмерзшем в вечность, мгновении их общего времени, являлось настоящим – по смыслу и форме – колдовством. Несмотря на то, что пыталась растолковать ему по-прежнему быстрая и ловкая его мысль, в душе, Карл относился к совершаемому здесь и сейчас, всего лишь как к некоему ритуалу, призванному запустить сложный и до конца непознанный, – но от того не менее реальный, чем любые иные существующие в мире устройства и машины, – механизм. И тому, если подумать, имелось достаточно простое объяснение. Волшба, настоящее – истинное – колдовство, светлое оно или темное, по-прежнему отталкивало Карла, являясь для него чем-то сугубо внешним, что он готов был принимать, как данность, существующую, однако, отдельно от него самого, но которую не хотел и не мог, во всяком случае, пока, впустить в свою душу. И то сказать, был ли, например, волшебником мэтр Гальб, построивший для императора Евгения «железного болвана»? Нет, разумеется. Гальб был гениальным механиком. Только и всего. Но тогда и то, что делал его помощник мастер Дамир, запуская механизм «безупречного рыцаря», заставлявший того шагать и размахивать руками, – тоже не являлось магией. Впрочем, так, да не так. Арвид Дамир, крутивший в недрах болвана длинные стальные ключи, и устанавливавший на строго выверенные места многочисленные рычаги и противовесы, действительно не волхвовал, а всего лишь выполнял работу, вполне возможно, даже не подозревая, что и для чего он делает. Однако мэтр Гальб вполне мог оказаться и волшебником, ведь его железный рыцарь ходил, как живой, сгибая в коленях ноги. Но как бы то ни было, Карл был сейчас именно помощником «колдуна» Арвидом, знавшим зачем, но не ведавшем, что именно он делает, а не механиком Гальбом, построившим свое механическое чудо. Ведь не Карл создал эти магические зеркала – и он даже думать не желал о том таинственном «Гальбе», который их «сконструировал» – он всего лишь хотел воспользоваться силой этих магических инструментов для собственных целей, и не видел причины считать это «простое» действие настоящим волхованием.

Он посмотрел на пустую стену, но силою воображения увидел вечную Тьму, безграничные владения Великого Ничто, сквозь которое длили стремительный, но казавшийся медлительным полет из вечности в вечность рождающие свет и бросающие по сторонам блики чистых цветов Кости Судьбы.

Цуд… Аметист показал цифру «3». И эта случайная – но случайная ли? – подсказка оказалась решающей. Жребий выпал, и Карл, не раздумывая, выбрал дверь. Цуд… Шеголь… Кер… Аметист, рубин, алмаз… Ни боли, ни видений… Ни сомнений… Выбор сделан, дверь отворяется… Пространство, ограниченное рамой «окна», заволокло туманом, как будто серый занавес упал перед ними в проеме приподнятой над полом «двери».

– Следуйте за мной! – позвал или, возможно, приказал Карл и первым шагнул через порог.

2

Дверь открылась в темную с затхлым воздухом пещеру. Просторная и никем не обжитая, она, тем не менее, несла на себе знаки человеческого присутствия. Вот только это были дела давно прошедших дней, и, судя по ощущениям Карла, он и его спутники были первыми за многие и многие годы, кто снова посетил это не случайное место. Вероятно, почувствовал это не один только Карл, но никто не произнес ни слова, и во мраке пещеры слышалось лишь тихое поскрипывание песка и мелких камешков под подошвами башмаков да еще более тихое дыхание собравшихся в плотную группу людей.

Потом Анна зажгла на ладони алый светящийся шар, наподобие тех, что раскалив добела в топке своей ненависти или боевого азарта, мечут во врагов обученные искусству боя колдуны и колдуньи, и тьма отступила. Пожалуй, найти отсюда выход Карл смог бы и в полной темноте. Скорее всего, не хуже «видели» во тьме и все остальные, не исключая и Августа, который совсем неслучайно получил уже много лет назад прозвище Лешак. Но при свете волшебного светильника, невесомо парящего над тонкими белыми пальцами дочери Кузнеца, можно было увидеть то, что лишь почувствовал и дополнил своим воображением Карл, едва перешагнув порог двери. Каменную раму, например, украшенную простой незатейливой резьбой, обрамлявшую единственную ровную плоскость обработанного камня на неровной стене пещеры, или узкую стреловидную арку выхода, за которой начиналась крутая лестница вверх. По ней Карл и повел своих спутников, тем более, что никаких других путей наружу пещера не предлагала.

Поднимались они недолго. Чуть больше полусотни истертых выщербленных ступеней, длинный, все время меняющий направление коридор, оказавшийся на поверку всего лишь цепью естественных пещер, и вот уже где-то впереди забрезжил дневной свет.

– Как вы смогли?.. – Виктория могла не продолжать, Карл вполне понял, о чем она хочет спросить.

– Птицу, вышитую на шелке, можно показать другим, – усмехнулся он в ответ, вспомнив еще одно подходящее случаю изречение Ишеля. – Но игла, которой ее вышивали, бесследно ушла из вышивки. Я ясно выразился?

И это все, что он мог теперь ей сказать, иначе пришлось бы рассказывать и о многом другом, о чем рассказывать не хотелось, да и не стоило. А ответ, настоящий ответ был одновременно и прост, и сложен, как, впрочем, и все настоящие ответы.

Что бы ни произошло с ним в Зеркале Ночи – был ли это всего лишь сон, так страшно похожий на жизнь, или все-таки настоящая жизнь, пусть и иная, извращенная, похожая на страшный сон – но чем бы это ни было, ничего, что довелось там пережить, узнать и прочувствовать, Карл не забыл. К сожалению, помнил он и то, о чем хотелось бы как можно скорее забыть, и то, о чем человеку чести, забыть следовало, хотя забывать и не хотелось. Однако среди множества оставшихся у Карла воспоминаний – впечатлений, ощущений и знаний – имелось немало и такого, что забывать было никак нельзя. Там в мрачном «отражении» Зеркала Ночи ему довелось узнать многое о многом и, среди прочего, открылась правда и об истинной природе магических зеркал. И хотя оставалась вероятность, что знание это было таким же ложным, как и исковерканная жизнь Карла Ругера, прожитая им по ту сторону Ночи, положа руку на сердце, Карл в такую возможность не верил и, как выяснилось, оказался прав.

3

Последняя пещера. Через узкую трещину в каменной стене льется солнечный свет, и вот они уже на неровной каменной площадке с искривленными ветрами сосенками и пучками вереска по краю, а чуть дальше – великолепный вид на долину реки и темный, почти черный город на берегу длинного и узкого морского залива.

Линд… Карл покинул этот город восемьдесят три года назад и никогда больше сюда не возвращался. Что же привело его в Линд теперь?

«Прошлое?»

Но мало ли других городов в ойкумене? Тех, где бывал когда-то и порою не раз, как, например, в Цейре? И сколько других мест хранили память о его, Карла, прошлом?

«Начало…»

Возможно, что именно начало и имел он в виду, отправляясь в Линд. Первый шаг запечатлевается в памяти лучше, чем многие из последующих, и означает, обычно, для идущего много больше, чем может показаться. Но если верить Петру, Карл родился вовсе не здесь, в стенах древнего торгового города, а в предгорьях Высоких гор. Имело ли особое значение место его рождения? Как знать. Может быть, и имело, хотя верно и то, что Петр Ругер направлялся тогда именно в Линд. Возможно ли найти через сто лет место случайного ночлега безногого ветерана? Ответ был, разумеется, отрицательным. Однако город – это такое место, которое совсем не просто стереть с карты ойкумены, и Линд – «город под черными крышами», как и прежде, как сто лет назад, и как пятьсот, стоит все там же, где и воздвигли его когда-то люди: на берегу Узкой бухты. Стоял, стоит, и будет стоять, даже если обратится в руины. И скалистая сопка в трех лигах к югу от города все так же будет хранить в своей груди глубокую рану длинной извилистой пещеры, куда открывается дверь из зала Врат. Случайно это или закономерно? Ведь и в Орш, где сто лет назад увидел свет незнакомый Карлу его близнец, ведет точно такая же тропа.

«Близнец», – у него не в первый раз мелькнула мысль о природе такого совпадения, но для того, чтобы рисунок сложился и приобрел завершенность, Карлу требовалось выяснить кое-что еще, и он даже знал – или, во всяком случае, предполагал, что знает – как это можно сделать. Дело это, однако, было не спешное, в том смысле, что торопиться пока было некуда и незачем, да и обстановка к такого рода разысканиям не располагала. Солнце уже успело пройти две линии после перелома, и если они предполагали попасть в город засветло, то с этим стоило поспешить. Поэтому, отложив пока славную своей простотой идею на потом, Карл обернулся к своим спутникам и, указав рукой на далекий город, сказал с улыбкой, предназначавшейся всем семерым, но прежде всего Деборе:

– Добро пожаловать в Линд, дамы и кавалеры!

Отсюда, с высоты, город был виден едва ли не целиком, хотя это и являлось иллюзией. Линд был слишком большим, чтобы увидеть его весь, с гаванью и портом, с северной, приморской стороной, да и многих других частей города сложный рельеф местности увидеть с этой точки не позволял. Зато они могли видеть Лабу в ее просторной долине, и длинную череду водяных мельниц и жавшихся к ним убогих бараков прядильных и ткацких фабрик. Линд, как и многие другие города, стоял на реке. Однако река через город не протекала, огибая его стороной, вдоль южной и западной, казавшихся сейчас абсолютно черными, крепостных стен. С запада же к городу примыкала и темная громада обрывистой скалы, на вершине которой стояла мощная крепость с высоким круглым донжоном, бывшая когда-то резиденцией линдских князей. Но власть князей над городом и примыкающими к нему землями давно миновала, и в крепости размещался теперь наемный гарнизон, которым командовал кондотьер, служивший за деньги нынешним хозяевам Линда – господам городским советникам.

Черные стены и черные крыши домов, крытых пластинами сланца, узкие извилистые улицы, похожие издали на черные трещины, и клочья серого тумана, наползающие на город со стороны шхер… Линд.

– Добро пожаловать в Линд, дамы и кавалеры, – сказал Карл.

– Благодарю вас, Карл, – усмехнулся в ответ Конрад Трир. – Мне приходилось уже здесь бывать, но, может быть, вы объясните теперь, что мы тут ищем?

– Трудно сказать, Конрад, – Карл перехватил понимающий взгляд Деборы и чуть заметно кивнул, подтверждая ее догадку. – Возможно, я ищу самого себя, но, видят боги, пока не знаю, зачем.

– Чутье, – кажется, Конрад такому ответу совершенно не удивился.

– Интуиция, – улыбнулась Дебора.

– Вы что-то почувствовали, Карл? – спросила Анна.

– Всего понемногу, – снова улыбнулся он. – А кстати, у кого-нибудь из вас есть деньги?

– Не волнуйтесь, герцог, – Дебора тронула тонкими пальцами, затянутыми в бежевую лайку, коричневый, затейливо расшитый золотом кошель. – Я никогда не отправляюсь в путь без денег.

«Никогда…» – у девушки, встреченной Карлом на Чумном тракте и вскоре ставшей, благодаря причудам случая, его рабыней, в маленьком потертом кошеле лежало всего три золотых и семь серебряных монет.

«А сколько золотых теснится теперь в кошеле на твоем поясе?»

Но ему даже в голову не пришло, что на самом деле это его золото. Разве у мужа и жены есть что-нибудь, что не принадлежит им обоим?

Впрочем, деньги, как выяснилось, имелись почти у всех его спутников. Не оказалось их почему-то только у самого Карла и Августа, забывшего в лагере – вот случай! – кошель, с которым по старой солдатской привычке действительно никогда не расставался.

«Интересное совпадение, – решил Карл, на ходу обдумывая случившее. – И опять-таки, возможно, совсем не случайное».

Поскольку лошадей у них не было, а дорога до городских ворот могла показаться легкой только неопытному человеку, им, действительно, следовало поспешить. От устья пещеры в долину Лабы – неширокой, но своенравной реки, вела едва заметная, заросшая травой и молодыми побегами вереска тропа. По ней они и спустились, преодолев крутой склон холма без того, чтобы свернуть себе шею или повредить ноги. Кто и зачем проложил этот, максимально учитывающий топографию местности путь наверх, сказать было трудно. Во всяком случае, на звериную тропу это не походило, но, как говориться – и, вероятно, правильно говорится – вопросы возникают тогда, когда на то имеются веские причины. А у них такой причины просто не было.

4

– Здесь! – сказала Дебора, останавливаясь перед очередной гостиницей. – Карл, я хочу поселиться в этой гостинице.

Гостиница называлась «Морской зверь» и ничем, на взгляд Карла, не отличалась от нескольких других, выглядевших ничуть не хуже, но в тех Дебора и Валерия жить не захотели.

– Да, – неожиданно согласилась Валерия. – Мне она тоже нравится. Конрад, супруг мой, ведь правда, мы можем заночевать в этом странноприимном доме?

– По слову женщины, – усмехнулся в ответ бан Трир. – Но, может быть, графиня Брен[22] предпочтет…

– Нам все равно, – улыбнулась Виктория. – Эта или та, только чтобы в ней хорошо готовили и застилали постель чистым бельем.

– Пять комнат, хозяин, – сказал Карл вышедшему навстречу дородному мужчине, облаченному в богатый костюм, поверх которого, впрочем, был надет длинный кожаный фартук, указывающий на род его занятий. – С самыми большими и удобными кроватями, какие только вы сможете найти.

– Я обойдусь и обыкновенной, – хмуро буркнул подошедший к Карлу слева Август.

– Почем ты знаешь, Август, что проведешь эту ночь один? – отмахнулся Карл и снова посмотрел на хозяина гостиницы. – Найдутся у вас, мастер, такие комнаты?

– Разумеется, ваша светлость, – поклонился мужчина, успевший, верно, посчитать алмазы на рукояти Убивца. – И комнаты, и кровати, и все, что будет угодно господам.

– Обед! – сказал Конрад. – Нам будет угоден обед, и не жалей усердия своих поваров, любезный. За хорошее вино и вкусные яства ты будешь вознагражден отдельно.

– Вы не останетесь недовольны, милорд, – еще ниже склонился в поклоне содержатель гостиницы. – Все самое лучшее, чем славен город Линд, будет на вашем столе.

– Но сначала, – мягко остановила его Дебора, – мы хотели бы привести себя с дороги в порядок. Так что кипятите воду, мой друг. Нам понадобится целое море горячей воды!

– Прошу вас, дамы и господа, – похоже у хозяина голова кругом пошла, когда он рассмотрел остальных гостей. Как бы ни были просты дорожные костюмы Карла и его спутников, опытный взгляд легко мог оценить происхождение тех, кто их носил, по тем особым приметам, которые, в общем-то, и искать не требовалось. Ткани, покрой и драгоценности говорили сами за себя.

– Ваша милость, – донесся до ушедшего несколько вперед Карла почтительный шепот кабатчика, обращавшегося сейчас, по всей видимости, к капитану. – Вы только дайте знать, и вам не придется коротать ночь в одиночестве. В Линде много славных девушек, но для вас…

– Мне нравится это место, – едва сдерживая смех, повторила Дебора. – Пойдем, Карл, и посмотрим, так ли хороши здесь комнаты, как обещает нам этот славный человек.

5

В Семи Островах не было петухов. Они там просто не приживались. Зато над городом летали чайки. Нервные, вечно встревоженные и крикливые, птицы эти никогда, кажется, не знают покоя – ни днём, ни ночью. А вот в Линде чайки другие: спокойные, неторопливые. Другой город, другие птицы. В том числе и петухи.

Петушиный крик разбудил Карла, когда рассвет могли почувствовать только худые и жилистые «северянские тарнеголи», да, быть может, он сам, если бы таково было его намерение. Однако просыпаться так рано – за маленьким гостиничным окном все еще было темно – Карл не предполагал. Но природу обмануть трудно, если возможно вообще. Сон ушел, как ни бывало, чего, впрочем, и следовало ожидать, и, значит, Карл снова должен был выбирать. Ему было удивительно хорошо сейчас под тяжелой пуховой периной, без которой он вполне мог обойтись. Но он был не один, а Дебора… Что ж, все дело было в ней. Разумеется, Карл мог тихо подняться, даже не разбудив спящую женщину, и – оставив ее досматривать сны, – отправиться бродить по темным, затянутым туманом улицам Линда, вспоминая его ногами. Но мог и остаться, снова позволив себе раствориться в медленно поднимающейся волне страсти, огонь которой, сама того не подозревая, разжигала в нем сейчас Дебора. Нежное дыхание в плечо, прикосновения горячего бедра и упругой груди, рука, лежащая на его животе… Однако прошедшая ночь и без того оказалась едва ли не самой бурной в истории их короткой любви. Дебора была ласкова и нежна, и одновременно неистова. Как ей удавалось сочетать несочетаемое? Вероятно, все дело в сложной природе ее души, в которой бок о бок сосуществовали женщина и ее зверь, воплощенная женственность и безумная дерзость не ведающего страха бойца. Но и то правда, что такой, как сегодня, Карл ее еще не видел, не чувствовал и не любил. И он подозревал, что виной этой неутолимой жажды и беспредельной нежности было чувство обреченности, которое Дебора ощутила в сгустившейся вокруг них атмосфере «последних дней» или уловила в изменившемся ритме его сердца. Но, как бы то ни было, даже не зная всей правды, она была с ним такой, как если бы это был их самый последний раз. А он сам? Карл полагал, что знает, что его ожидает, с той мерой уверенности, какая только возможна в мире, где никто не знает всего. И, вероятно, поэтому таким, как сегодня ночью, он не был ни с кем и никогда. Даже со Стефанией… Просто потому, что не знал тогда, уходя от нее на свою проклятую войну, что уходит навсегда.

Сейчас же Карл знал, или, во всяком случае, предполагал, что ночь эта в уютной гостинице «Морской зверь», может стать последней дарованной им богами возможностью почувствовать друг друга так, как никто из них никогда уже не почувствует другого. О такой ночи в Загорье говорят, что покой любовников сторожит сама Госпожа пределов. Возможно, так все и обстояло, потому что страсть и нежность, которые обрушил на Дебору Карл, были ничуть не слабее ответного огня, вспыхнувшего в ней. Так стоило ли разрушать великолепную картину любви, написанную этой ночью их собственными телами, еще одной короткой и необязательной близостью?

Но, видят боги, понимать и принимать – две совершенно разные и не обязательно связанные между собой вещи. Умом Карл все это прекрасно понимал и, как истинный знаток искусства, не мог не восхищаться рисунком, созданным их с Деборой неразделенным вдохновением, но душа его отказывалась принимать завершенность этой любви, и, как ни странно, его художественное чувство и являлось, по сути, источником такого ощущения. А что не завершено, как говаривали художники в Венеде, то может быть дополнено…

Так и получилось, что, хотя первый петушиный крик и разбудил Карла, из гостиницы он вышел уже тогда, когда петухи свое давно откричали. Но утро от этого ярче не стало. Туман, пришедший из морских узостей, превративших побережье Линда в подобие суринамских кружев, все еще не рассеялся и скрывал от глаз Карла великолепный вид на город и гавань, который должен был открыться с высоты Кумовой горки, где располагалась их гостиница. Однако не судьба. Линд скрывала клубящаяся сизая мгла осеннего тумана, из которой кое-где торчали лишь самые высокие шпили городских храмов. И из этого плотного, как хлопковая масса, тумана неожиданно и совершенно бесшумно вылетела навстречу Карлу огромная неторопливая чайка.

«Это Линд, – усмехнувшись, покачал головой Карл. – Великие боги, я действительно вернулся в Линд».

6

– Что будем делать теперь? – спросила после завтрака Валерия.

Хозяин гостиницы не обманул. И вчерашний обед, и сегодняшняя утренняя трапеза, поданные «знатным путешественникам» в отдельном помещении – красной гостиной, прозванной так, вероятно, из-за цвета ткани, закрывавшей ее стены, – были выше всяческих похвал. А узнав, что гости прибыли из Флоры, мастер Шер даже войярское вино для них раздобыл, и не какое-нибудь, а настоящий «Кастор» с плато Нель.

– Западная Флора, – с удивлением поднял бровь Конрад Трир, едва попробовав предложенное вино.

– Я полагаю, это «Кастор»? – спросил кабатчика Карл.

– Рад, если смог угодить, вашей светлости, – расплылся в подобострастной улыбке Примо Шер. Трудно сказать, за кого он принимал Карла, но, по-видимому, не меньше чем за путешествующего инкогнито принца крови.

«А настоящая принцесса представляется ему всего лишь знатной дамой, сопровождающей в этом странном путешествии особу королевской крови… Впрочем, со вчерашнего дня я, кажется, являюсь наследником императорской короны, – неожиданно вспомнил Карл. – Так что, возможно, мастер Шер не так уж далек от истины».

– Спасибо, мастер Шер, – сказал он вслух. – Все просто замечательно. И рыба, и мясо, и вино… Но мы хотели бы остаться одни…

– Что будем делать теперь? – спросила Валерия, когда трапеза подошла к концу.

– Не знаю, – улыбнулся ей Карл, отодвигая блюдо с запеченным в имбирном тесте морским окунем, от которого, впрочем, уже мало что осталось, кроме костей, разумеется, и кусочков хорошо пропеченного теста. – Кто что, вероятно. В Линде замечательно богатый рынок, – он чуть поклонился Виктории и Анне. – Сюда привозят самое лучшее со всего побережья Бурных Вод. А мастеру Марту, я полагаю, небезынтересно будет посетить книжное собрание гильдии негоциантов. – Еще один вежливый поклон. – Я слышал, что линдские купцы пробрели по случаю собрание хроник Каардена. Как вы думаете, мастер Март?

– Я думаю, – без тени улыбки сказал Строитель, – у меня появился достаточный повод, чтобы навестить эту библиотеку.

– Ну, а мы вчетвером, – Карл посмотрел на Дебору, но из вежливости не стал задерживать взгляд надолго и сразу же перевел на Конрада, – отправимся с визитом вежливости к моим родным. Капитан, – как бы вспомнив вдруг о Лешаке, добавил он, – не составите ли нам компанию?

– По вашему слову, – поклонился в ответ уроженец республиканского Торна.

«Хорошо хоть вашей светлостью не назвал!»

Изменения коснулись всех. Возможно, такова была судьба любого, кто – на счастье или беду – оказывался вблизи Карла и оставался в этой «опасной» близости слишком долго. Менялись они, но менялся и он, потому, вероятно, что вновь, как когда-то, в славные дни империи, рядом с Карлом оказались люди, способные влиять даже на него.

7

К тому времени, когда они покинули гостиницу, туман уже почти рассеялся, и выглянувшее из-за облаков солнце осветило узкие плохо вымощенные улицы, по которым Карл и его спутники отправились – пешком, как простые горожане – искать дом семейства Ругеров. Если верить содержателю гостиницы, идти им было недалеко. Ругеры жили в самом конце Корабельной улицы, ну а улица эта была третьей, «если идти все время на запад, нигде не сворачивая и держась правой стороны». Так и оказалось. Кабатчик не соврал. И улицы были недлинными, хоть и петляли туда-сюда, как не способный идти прямо пьяница, и третья по счету улица, как сказала встретившаяся на пути приветливая женщина, называлась Корабельной, и дом, темный от вечных дождей и ветров и еще от дыма из труб, зачастую стелящегося из-за ветра по самой земле, нашелся без труда. Он действительно стоял в конце улицы, застроенной высокими – иные и в три этажа! – каменными домами, но фасадом выходил на маленькую площадь с круглым колодцем.

Они подошли к колодцу, украшенному затейливой оградой из кованой бронзы, и остановились, рассматривая подворье Ругеров. Что ж, дом был хоть куда. Хороший, добротной постройки дом, большой и высокий. Украсить его колоннами и резным портиком, вполне мог бы зваться дворцом. Но нет, купцы – даже самые богатые в Линде – не живут во дворцах. Они, как и все прочие горожане, живут в домах. Впрочем, над широкой надежной дверью с бронзовыми кольцами вместо ручек и таким же бронзовым молотком в каменную кладку была вмурована потемневшая от времени мраморная плита, на которой затейливой вязью было написано имя дома.

«Владение Ругеров»

– Ты родился в этом доме? – спросила Дебора, прижимаясь к его плечу.

– Нет, милая, – покачал головой Карл. – Я родился под открытым небом. Была гроза, и шел сильный дождь, и произошло это в отрогах Высоких гор. А дом этот, я полагаю, построили уже после того, как я покинул город.

– Вы родились в грозу? – неожиданно спросил Конрад Трир, с которым подробности своего рождения Карл никогда не обсуждал. – В трех дня пути от реки Великой?

– Да, Конрад, – кивнул Карл, – вам сказали истинную правду. Так и случилось. Гроза, ночлег на опушке леса, и длинная дорога до торгового перевоза.

– Вы знаете, – ровным голосом спросил Конрад, – кто еще родился в ту самую ночь?

– Кого из двоих вы сейчас имеете в виду? – вопросом на вопрос ответил Карл, чувствуя, как насторожились внимательно слушавшие разговор женщины.

– Того, кто никем не успел стать, – судя по всему, Конрад уже понял, что Карлу известна история собственного рождения, но посвящать в нее и всех остальных, даже свою жену, посчитал излишним.

– Да, – кивнул Карл и неожиданно решил, что самое время проверить одну из догадок, что появилась у него еще в зале Врат, тем более что нынешний его собеседник был из тех, кто знает многое о многом, хотя и держит обычно это знание при себе. – И ведь это случилось не в первый раз, не так ли?

– Совершенно верно, – на лице бана Трира не дрогнул ни один мускул, но Карл уже понял, что с ним Конрад будет откровенен, потому что свой выбор уже сделал. – Мне известно еще о двух парах.

– Дайте угадать! – своей улыбкой Карл хотел замаскировать серьезность вопроса, но, похоже, ввести в заблуждение молча слушавших разговор Дебору и Валерию, ему не удалось. – Герст и…

– Кершгерид.

«Вот как! Оказывается они были братьями-близнецами… Но почему Гавриель мне об этом ничего не сказал? Или он тоже не знал?»

– А кто двое других?

– Габер Руд[23] и его «тень» Бруно Йонк.

– Тень? – переспросила удивленная Валерия, впервые вмешавшись в разговор.

– Да, моя супруга и госпожа, – поворачиваясь к ней, чуть склонил голову Конрад. – Именно «тень», но что это означает, я не знаю. Так он назван в нашей семейной хронике. К сожалению, спросить об этом моего прадеда уже не удастся, а больше никто об этом, насколько мне известно, ничего не знает. Но, может быть, Карл, нам следует постучать в дверь? – спросил он, прерывая объяснение и снова поворачиваясь к Карлу. – Видя нас стоящими напротив их дома, домочадцы, кажется, начали беспокоиться.

Однако стучать не пришлось. Дверь открылась сама, и на пороге дома появилась девушка в белом кружевном чепце и таком же фартуке, надетом поверх платья из темно-зеленого бархата, украшенного серебряным шитьем. На служанку она не походила, хотя возрастом за таковую вполне могла сойти.

– Доброго дня, господа – сказала она, спустившись по невысокой лестнице и подойдя к ним ближе. – Моему отцу показалось, что вы кого-то разыскиваете, и он послал меня спросить, не нуждаетесь ли вы в какой-либо помощи?

– Доброе утро, сударыня, – улыбнулся Карл. – Мы действительно кое-кого разыскивали, но, думается, уже нашли. Вы ведь принадлежите к славному семейству Ругеров, не так ли?

– Да, господин, – девушка смутилась и отвела в сторону взгляд фиалковых глаз. – Я Мина Ругер, мой господин, и прихожусь дочерью Гвидо Ругеру-младшему.

– Великолепно! – кивнул Карл, рассматривая девушку, настолько сильно напомнившую ему Магду Ругер, что сомнений в их родстве и быть не могло. – А кто, простите мне мою неосведомленность, является ныне главой торгового дома Ругеров?

– Элиас Ругер, господин, – с удивлением в голосе ответила девушка. И то сказать, кто же в Линде, а значит, и во всей ойкумене, мог не знать про мастера Элиаса Ругера?

– Надеюсь, мастер Элиас пребывает в здравии и довольстве? – спросил Карл, стараясь соблюдать полную серьезность. – Дела его благополучны, и торговля процветает?

– Да, господин, – видимо, девушка не знала уже, о чем и думать. Стоящие перед ней люди по всем признакам были важными господами, но зачем они пожаловали в дом Ругеров, все еще оставалось для нее загадкой.

– Прекрасно, – снова улыбнулся Карл. – Не могли бы вы, сударыня, передать мастеру Элиасу, что некие знатные путешественники хотели бы иметь с ним приватный разговор.

– Да, господин, но… – девушка была явно смущена, – в этот час дедушка обычно разбирает с отцом торговые книги…

– И вы боитесь, что он не сможет нас принять? – подсказал Карл.

– Да… нет, то есть…

– А вы скажите ему, что одна из посетительниц, которая желает с ним переговорить, путешествующая инкогнито принцесса крови.

При этом известии глаза Мины чуть не вылезли из орбит, и не в силах сказать в ответ что-либо вразумительное, она только пискнула, зажала рот белой ладошкой и опрометью бросилась обратно в дом. Впрочем, к чести девушки, опомнилась она раньше, чем добежала до лестницы. Внезапно остановившись на бегу, она резко развернулась, от чего колыхнулись ее тяжелые юбки, и снова побежала, но теперь уже, возвращаясь к Карлу и его спутникам.

– Ох! – выдохнула она, останавливаясь перед ними. – Простите мою невежливость, добрые господа. Пожалуйте в дом, а я сейчас же передам ваши слова дедушке.

8

Элиас Ругер был грузным человеком в том возрасте, когда старость уже подступает к мужчине вплотную, и только он волен решать, считать ли себя все еще «зрелым мужчиной», или все-таки уже стариком. Но, очевидно, глава торгового дома Ругеров имел на этот счет ясное и однозначное мнение. Поэтому, хотя борода его и была бела, глаза мастера Элиаса были полны воли и энергии, и спину он держал прямо, как и подобает человеку, которого не успело – или просто не смогло – «согнуть» безжалостное время.

Он вышел им навстречу из рабочего кабинета, высокий, осанистый, в тяжелом, подбитом и отделанном по краям куньим мехом шарлаховом шаубе[24], украшенном объемным орнаментом из серебряного шнура. Сопровождал его еще один представительный и богато одетый мужчина – по-видимому, отец Мины. В бороде Гвидо-младшего тоже пробилась уже седина, но был он все-таки много моложе главы дома Ругеров.

– Рад приветствовать вас, дамы и кавалеры, в моем скромном доме, – сказал мастер Элиас, остановившись в трех шагах от Карла и отвесив церемонный, но не умаляющий собственного достоинства поклон. – Это большая честь для меня, – продолжил он, очевидно, решая между тем, которая из двух, представших перед его взором блистательных дам, является принцессой.

– Прошу вас, ваша светлость, – продолжил он через мгновение, опередив тем самым Карла, уже решившего было вмешаться и представить хозяину дома Дебору. Однако этого не потребовалось. Мастер Элиас уже склонялся во втором, гораздо более низком поклоне именно перед ней. – Пройдемте в гостиную, ваша светлость, господа! Там я полагаю, нам будет гораздо удобнее, чем в моей пыльной рабочей комнате.

«Он видел Дебору раньше, или это чутье талантливого негоцианта? Любопытно», – Карл церемонно подал руку Деборе и повел ее за показывающим дорогу Элиасом Ругером, приходящимся ему, судя по всему, племянником. Пусть и сводным. Во всяком случае, характерная лепка лица и цвет глаз указывали как будто на близкое родство именно с Гвидо, который, надо полагать, в свое время – пока был жив – звался Старшим.

– Итак, – сказал почтенный негоциант, когда все расселись в просторной, на диво хорошо и со вкусом отделанной и обставленной комнате, служившей в этом доме гостиной, как назвал ее мастер Элиас, следуя, вероятно, поморской традиции, или приемным залом, как, наверняка, называли бы ее в Загорье. – Каким богам я должен принести жертвы за случай, приведший в мою скромную обитель принцессу из дома Вольх?

– Мы просто путешествуем, – мягко остановила его несколько излишне напыщенную речь Дебора. – И я попросила моего жениха, – она положила обтянутые лайкой пальцы на руку Карла, как бы представляя его хозяину дома, – чтобы он показал мне свой родной город.

– Вот как? – поднял в удивлении брови Элиас. – Но… Прошу прощения, добрый господин, я, кажется, стал несколько глуховат. Как вы сказали, ваша светлость, вас зовут?

«Умен!» – отметил Карл, который, как и все остальные его спутники, хозяевам дома представиться «не успел».

– Разрешите представить вам, мастер Элиас, наших спутников, – сказал он, вставая из предложенного ему гостеприимными хозяевами кресла. – Принцессу Вольх вы узнали сами, что делает вам честь, ибо не многие знают ее в лицо – он не смог отказать себе в удовольствии еще раз посмотреться во все еще пьяные от любви и счастья глаза Деборы и перевел взгляд на Конрада и Валерию, которые тоже, судя по всему, еще не вполне отрезвели от хмеля прошедшей ночи. – Бан и банесса Трир, – чуть склонив голову в уважительном поклоне, представил он и тут же «увидел» то, о чем, возможно, еще не знали и они сами.

«Кажется, мне скоро предстоит стать дедом… Внучка? Внук?» – но, скорее всего, как подсказывало художественное чувство, через девять месяцев следовало ожидать рождения именно мальчика.

Взмах мощного крыла… Торжествующий клекот победителя… И синие глаза матери… и бабушки…

«Горный орел? Скорее всего…»

– И наконец, капитан Август Лешак, – сказал он вслух после короткой паузы, откладывая возникший образ в заветные глубины памяти. – А меня, мастер Элиас, называют герцогом Герра.

– Если бы вы, мой господин, не сказали, что вы герцог, – низко поклонился поднявшийся на ноги одновременно с Карлом Элиас, – я бы подумал, что меня посетил император.

«А ты, оказывается, совсем неплохо разбираешь „слова” жестов и взглядов».

– Но пока я не император, – улыбнулся Карл своему племяннику. – Все дело в том, мастер Элиас, что принцесса, как вы уже слышали из ее уст, – моя невеста, банесса же Трир приходится мне родной дочерью, а капитан Лешак командует моей личной гвардией. Если добавить к этому, что с баном мы друзья, то характер наших отношений, на который вы только что изволили указать, становится исчерпывающе ясен. Не так ли?

– Так, – глаза негоцианта вдруг стали жесткими и внимательными. – Но вы, если не ошибаюсь, сказали Герра?

– Да, – кивнул Карл, понимая, что вопрос задан неспроста. – Бывали во Флоре, мастер Элиас?

– Бывал, как не бывать. Дела наши торговые, ваша светлость. Приходится ездить, как без этого. Бывал я и в Новом Городе, бывал и во Флоре. Лет тридцать назад или чуть поболее того… А память у меня купеческая, господин герцог, сами понимаете… Однажды во Флоре мне посчастливилось присутствовать при выезде принцепса, и я запомнил одну очень красивую молодую даму, сопровождавшую цезаря… Черноволосую и синеглазую, как вот госпожа банесса…

– Стефания Герра была моей женой.

– Вот-вот, – с готовностью закивал негоциант, взгляд которого, тем не менее, ничуть не изменился. – Стефания Герра, так и есть. А супругом ее, как я слышал, несколько позже стал имперский граф Ругер.

– Титул графов Ругеров теперь ношу я, – с любезной улыбкой пояснила Валерия, явно не менее других заинтересовавшаяся разговором, вернее напряженным его подтекстом.

– Но ее светлость принцесса, господин герцог, – гнул свою линию Элиас, – кажется, только что сказала, что вы родом из Линда?

– Не будем ходить вокруг да около, Элиас, – мягко остановил его Карл. – Ты ведь все уже понял, не так ли? А еще ты удивительно похож на маленького Гвидо, каким я его помню и каким могу представить себе в зрелые годы.

– Значит, ты наконец решил вернуться в Линд… – в этом холодном голосе можно было услышать довольно много всего, что чувствовал сейчас глава семьи Ругеров, не ощущалось в нем только радости.

– Нет, – покачал головой Карл. – Я просто немного свернул с дороги… Так бывает, Элиас… Знаешь, как говорят тут, у вас, в Линде? Десять лет я не мог найти дорогу назад, а потом позабыл, откуда пришел.

– Зато здесь тебя никогда не забывали… Так тоже случается, – Элиас смотрел на него со смешанным чувством удивления, быть может, даже восхищения, но и обиды, как, верно, и должно смотреть на того, кто покинул свой дом навсегда.

9

Известие, что дом их посетил знатный родич, как и следовало ожидать, вызвало в семействе Ругеров волнение самого искреннего свойства и породило волну хаотичных перемещений многочисленных домочадцев и плохо скрытый переполох в задних комнатах дворца, который должен был считаться домом. Тем не менее, на мастера Элиаса все это не произвело ровным счетом никакого впечатления. Разумеется, он, немедля отдал необходимые распоряжения – что, впрочем, сделал бы и в любом другом случае – и вскоре служанки принесли в гостиную угощения, состоявшие из засахаренной айвы, фигурок из марципана и сваренного в меду миндаля. Подали, естественно, и фрукты, которых, несмотря на прохладный климат, росло в здешних местах великое множество. Во всяком случае, вишня и клубника, насколько мог припомнить Карл, родились в окрестностях Линда необычайно сочные и сладкие. Однако сейчас, осенью, ни того, ни другого, разумеется, уже не было и быть не могло. Зато лесная земляника и малина, красные душистые яблоки и иссиня-черные, как ночное небо, сливы выглядели весьма привлекательно, а предложенное гостям грушевое вино было выше всяческих похвал.

– Но, может быть, вы, господа, предпочитаете виноградные вина? – из одной лишь вежливости, насколько мог оценить его интонацию и взгляд, спросил старый негоциант.

– Спасибо, мастер Элиас, – с мягкой улыбкой ответила Дебора. – Ваше вино великолепно. Оно напомнило мне наш, гаросский, «Грушевый цвет».

– Я рад, что вам нравится, ваша светлость, – сдержанно поклонился Элиас. – Но, возможно, ваши спутники… Александра, – сказал он, оборачиваясь к жене, – распорядись, чтобы принесли риенского и то вино из Корсы, которое подарил мне советник Лукас.

– Дамы, – сказал, поднимаясь из кресла Карл, едва успевший попробовать вино и землянику. – Кавалеры, – он извинился взглядом перед Конрадом и с улыбкой посмотрел на своего племянника, выглядевшего много старше его самого. – Мы вас оставим ненадолго. Надеюсь, радушные хозяева не позволят вам заскучать. Что скажешь, Элиас? Найдется у нас с тобой, о чем поговорить с глазу на глаз?

– Как скажешь, Карл, – без тени удивления согласился Элиас и, поклонившись гостям, пригласил Карла следовать за собой, не забыв, однако, шепнуть по пути несколько слов сыну и жене, поручая оставшихся гостей их вниманию.

10

– Скажи, Элиас, – спросил Карл, когда они оказались одни в рабочей комнате негоцианта, – законы Линда так сильно изменились?

– Что ты имеешь в виду? – Элиас открыл резной шкафчик красного дерева, стоящий в дальнем углу кабинета, и оглянулся на Карла. – Вино или бренди, Карл?

– Бренди, с твоего позволения, – Карл достал кисет и начал неторопливо набивать свою старую трубку. – А спросил я тебя об отношении городских властей к аристократии. Линд уподобился Торну? Быть дворянином нынче опасно?

– С чего ты взял? – Элиас поставил перед Карлом серебряный чеканный стаканчик и налил в него темно-коричневую жидкость из маленького пузатого графинчика толстого, отливающего сапфиром граненого стекла.

– Я обратил внимание, что на твоем доме нет герба… – Карл понюхал бренди. Он был отменно хорош и вообще спутать этот запах с каким-нибудь другим было сложно.

«Пражский „Единорог”…»

– Какой герб, Карл? – удивленно поднял брови Элиас. – Ты, верно, забыл, дядюшка Карл, Ругеры недворянский род. Нам гербы не положены.

– Ругеры дворянский род вот уже более чем полстолетия, – теперь пришла очередь удивляться Карлу, который доподлинно знал, что это так.

– Как так? – Элиас сел на стул с высокой резной спинкой и с недоверием посмотрел на Карла. – Когда это мы успели стать дворянами?

– Тогда же, когда я получил графский титул, – ответил Карл, начиная понимать, что произошло на самом деле. – В эдикте императора Яра о даровании мне титула графа империи, – объяснил он все еще озадаченному негоцианту, – род Ругеров был возведен в потомственное дворянство…

– Вот как, – Элиас взял со стола свою трубку и понимающе кивнул Карлу. – Вероятно, Карл, все так и обстоит, как ты говоришь, но ты, по-видимому, был тогда сильно занят и забыл нам об этом сообщить.

«Забыл, – признал Карл, не испытывая, впрочем, по этому поводу никаких угрызений совести. – Я просто о них даже не подумал, а вспомнил об этой безделице только сейчас… По случаю».

– Возможно, – сказал он спокойно. – Возможно, что и забыл. А может быть, и нет. Мне помнится, я посылал к вам гонца, Элиас, но он мог до вас, разумеется, и не добраться… Впрочем, теперь я думаю, это уже неважно. Ты можешь послать своего человека в Цейр, все эдикты Яра хранятся в имперском нотарионе.

– Спасибо, что подсказал, – желчно усмехнулся Элиас. – Я как-нибудь кого-нибудь пошлю за копией.

«Ты прав, а я не прав, но что с того?»

– А пока суд да дело, – сказал Карл, никак не отреагировав на слова племянника, – я напишу тебе грамоту сам, и мы с баном Триром засвидетельствуем ее своими печатями.

– Вероятно, я должен тебя поблагодарить, – голос негоцианта не выражал ровным счетом никаких эмоций.

– Не должен, – покачал головой Карл, раскуривая трубку. – Видишь ли, Элиас, – сказал он через мгновение. – Мои обстоятельства складываются теперь так, что я хотел бы раздать хоть те немногие долги, которые могу заплатить в то короткое время, что имеется в моем распоряжении.

А вот эти его слова, как ни странно, произвели на Элиаса неожиданно сильное впечатление.

– Ты что, Карл, собрался умирать? – спросил Элиас, нахмурив свои почти совсем седые брови.

– Возможно, – Карл не мог рассказать ему, что происходит сейчас и чему, вероятно, предстоит произойти в самое ближайшее время. – Не могу сказать, что мне надоело жить, но, согласись, сто лет это очень почтенный возраст.

– По тебе не скажешь, – все так же хмуро ответил Элиас. – И потом, ты же вроде собираешься жениться?

– Да, – кивнул Карл и, выдохнув табачный дым, отпил наконец из серебряного стаканчика. – Превосходный бренди, Элиас! Все-таки лучше, чем в Праже, его нигде не делают. Но оставим разговор о причинах, поговорим лучше о следствиях.

– Как скажешь, – очевидно, Элиас был смущен оборотом, который принял разговор, и даже не пытался этого скрыть.

– Как скажу, – повторил за ним Карл и кивнул. – Скажи, Элиас, это правда, что мне принадлежит четвертая часть в деле Ругеров?

– Тебе нужны деньги? – с пониманием кивнул негоциант, привыкший, должно быть, что всем вокруг вечно нужны деньги, причем не деньги вообще, а его, Элиаса, деньги.

– Нет, – покачал головой Карл и откровенно усмехнулся. – Денег у меня достаточно.

«Но что такое деньги? Особенно, когда они есть…»

– Да, – подтвердил Элиас после короткой паузы. – Тебе принадлежит двадцать пять процентов семейного капитала.

– Почему? – в самом деле, с какой стати его сводным братьям надо было делиться с ним нажитыми богатствами?

– Когда ты прислал те деньги, дедушка Петр был еще жив, – сухо объяснил Элиас. – Он вложил их в груз парусины и сахара… Эту историю знает каждый член нашей семьи… Ее рассказывают детям. Собственно, с тех трех кораблей, которые, несмотря на осенние шторма, добрались до Линда целыми, не потеряв и не испортив груз, и началось наше восхождение. Поэтому никто и не возражал, чтобы считать тебя пайщиком и компаньоном. Так хотел Петр Ругер, и… Я тоже не вижу причин, чтобы что-то в этом деле менять. Ты это заслужил. Четверть, Карл. Тебе принадлежит четверть.

– Деньги? – переспросил Карл. – Ах, да, деньги…

Теперь он вспомнил эту историю.

«Пражский „Единорог”… Опять совпадение?»

Это случилось почти семьдесят лет назад. В то время Карл служил кондотьером у графа Самоны, а Никифор Самонский как раз воевал с Пражем… На стенах города умерло больше наемников, чем за все три года войны, но и Пражу не позавидуешь. Его жителям досталась горькая судьба пережить семь месяцев жестокой осады и три дня, на которые город был отдан на поток и разграбление. Отряд Карла принимал участие в предпоследнем и последнем штурмах, но когда сопротивление защитников Пража было сломлено, сам Карл в город не пошел. Он вернулся в свою палатку, чтобы ни разу затем не пересечь линии городских стен. Так что впервые он попал в Праж только спустя семнадцать лет, когда время уже затянуло раны той давней войны, а сам он вполне осознал, в чем состоит искусство войны и какую цену платят ее участники, победители и побежденные.

А тогда… тогда он провел три дня за чтением книг, отказываясь встречаться с кем бы то ни было, за исключением своего единственного слуги, который – надо отдать ему должное, – стремился своим присутствием ему в те дни не докучать. Однако на рассвете четвертого дня к Карлу пришли оба его лейтенанта и выложили на стол перед ним восемь тугих кожаных кошелей, наполненных пражским золотом. Это была его законная доля, и никому из них даже в голову не могло прийти утаить хотя бы грош из причитающейся ему «части». Отказаться от этих денег Карл, разумеется, не мог, но что с ними делать, совершенно не представлял. Своего дома у него не было, дорогих и не нужных в повседневной жизни вещей он не любил и не имел, а вино и женщины так дорого не стоили. Ему вполне хватало на них собственного жалованья. Но, как ни крути, с деньгами надо было что-то делать, не таскать же эдакую тяжесть все время с собой. Разумеется, деньги можно было отдать в рост кому-нибудь из известных Карлу негоциантов или банкиров. Однако, если уж отдавать в чужие руки, то не правильнее ли послать их отцу и Карле, которые, уж верно, найдут золоту лучшее применение, чем одинокий кондотьер, живущий войной и живописью. И оказия неожиданно возникла… Послал и забыл.

– Ты забыл и об этом, – с удивлением сказал Элиас.

– Забыл, – признался Карл.

– Отец любил рассказывать нам о великом Карле Ругере…

– Элиас, ему было три года, когда я покинул Линд.

– Возможно, – кивнул негоциант. – Но о бое на крепостной стене он рассказывал так, как если бы видел сражение собственными глазами.

– Восемьдесят три года …

«И ведь, сто лет достаточный срок для того, кто родился человеком…» – Карлу жаль было оставлять этот мир, полный красоты, гармонии и красок, к которым он не успел еще подобрать ключей. Еще больше не хотелось оставлять Дебору, но с другой стороны, смерть, как он это понимал, являлась непременным условием человечности.

«Люди смертны, пора бы угомониться и мне…»

– Элиас, – сказал он, – как бы то ни было, в ближайшие несколько дней должны произойти два события, которые, несомненно, будут иметь весьма серьезные последствия для ойкумены, в том числе и династические.

– Что ты имеешь в виду? – на лице Элиаса сразу же появилось выражение озабоченности.

Купцы не любят перемен.

«Но умеют извлекать из них прибыль… Сколько золотых ты заработаешь на знании, обладателем которого сейчас станешь?»

– Во-первых, – сказал он вслух, – Дебора Вольх будет коронована в Новом Городе и станет новой господаркой.

– И она твоя невеста…

– Сразу после коронования, она станет моей женой, – кивнул Карл. – Но супруг королевы в этом случае не король.

– Но? – подался вперед Элиас.

– Ты прав, – усмехнулся Карл. – Но оно и неважно. Потому, прежде всего, что мне совершенно все равно, какой титул я ношу или не ношу. Я люблю эту женщину, Элиас, и она любит меня. Это все, что мне интересно. Однако есть и второе обстоятельство. К тому времени, как она коронуется, я уже стану новым императором.

– От империи мало, что осталось, – сказал Элиас, который, как ни странно, совершенно не удивился известию, что его дядя вскоре станет императором.

– Почти ничего, – с усмешкой подтвердил Карл. – Но император, взявший в жены господарку Нового Города и имеющий к тому же полную и безоговорочную поддержку цезаря Флоры и… и еще кое-кого…

«Например, убрского совета старейшин…»

– Сможет подчинить своей власти всю ойкумену, – закончил за него Элиас, глаза которого светились сейчас неподдельным восторгом.

«Подчинить себе всю ойкумену, – повторил мысленно Карл. – И победить нойонов… Жаль только, что писать это полотно, скорее всего, придется кому-нибудь другому. Из Мотты нет выхода».

– Возможно, – сказал он вслух. – Но давай оставим все это будущему. И посмотрим на эти два события с династической точки зрения.

Карл сделал глоток бренди и вернул стакан на стол.

– Для начала скажи, Элиас, титул какой страны предпочтительнее в твоем случае?

– Я только что стал дворянином, – усмехнулся Элиас, – а ты уже говоришь о титуле… Баронском, я полагаю?

– Да.

– Гаросса, – без долгих размышлений ответил негоциант.

– Будь по-твоему, – кивнул Карл. – Принцесса выдаст тебе соответствующее обязательство, а мы с Конрадом Триром скрепим его своими печатями.

– Но, говоря о династических последствиях, ты имел в виду что-то другое…

– Да, Элиас, – другое. Моей дочери титул графов Ругеров не нужен. Она банесса Трир и когда-нибудь, возможно, очень скоро, станет герцогиней Герра.

– Этот капитан… – Элиас снова смотрел на Карла серьезно и строго, и все-таки его взгляд изменился.

– Ты проницательный человек, Элиас… Очень проницательный, но скажи, как ты догадался?

«На кого ты похож, Август? У кого еще в твоей семье были такие глаза?»

– Он не похож на тебя, – сказал задумчиво Элиас. – Но что-то… Он твой сын?

– Он мой внук, хотя и сам об этом не догадывается.

«Феодора не могла знать, но…»

– Я хотел бы, чтобы новый граф Ругер стал частью вашей семьи, – сказал Карл и улыбнулся Элиасу. – Думаю, Линду не помешает такой опытный в военном деле, знатный и богатый человек, как Август Ругер.

– Ты прав, – кивнул Элиас. – Времена ныне неспокойные… И ведь он нам не близкий родственник… Как ты думаешь?

– Что ж, – согласился Карл, – Мина красивая девушка, или ты имел в виду кого-то другого?

– Мина моя внучка.

– Ну, тут, как боги решат, – улыбнулся Карл. – Я не против.

– Вернемся в гостиную?

– Да, пожалуй, – Элиас встал. – Но и у меня есть кое-что для тебя.

Он достал связку ключей и, подойдя к массивному окованному железными полосами сундуку, начал отпирать замки. Карл смотрел на него с любопытством, даже не пытаясь угадать, что за вещь хочет показать племянник. Наконец, справившись с замками, Элиас откинул крышку сундука и стал что-то искать в его необъятных недрах.

– Вот, – сказал он, выпрямляясь, и протянул Карлу маленькую шкатулку. – Это доставили через месяц после смерти Евгения Яра. Судя по всему, такова была его последняя воля.

Карл взял в руки шкатулку, откинул крышку и уже без удивления увидел внутри то, что и ожидал теперь увидеть: большой потемневший от времени серебряный медальон.

«Итак, насколько случайным был мой выбор? – спросил он себя, открывая медальон и рассматривая лицо Косты Яра. – И только ли чтобы отдать долги, я пришел теперь в Линд?»

11

Они покинули дом Ругеров, когда невидимое за низкими облаками солнце миновало уже первую линию после перелома.

Невидимое солнце… Условная точка перелома, в которой сутки разламываются, как краюха хлеба в руках друга, на две равные доли… Неизвестные причины и неясные следствия из них…

В шкатулке, привезенной когда-то в Линд тайным посланцем Евгения, о существовании которой не знал никто, даже Ребекка Яриста, лежал старинный медальон, скрывавший под покрытой патиной времени выпуклой крышкой портрет «близнеца», копия завещания, которая могла сделать Карла императором еще сорок лет назад, и сверток пожелтевших хрупких пергаментов, исписанных выцветшей за годы и годы тушью. Оставалось только удивляться, тому, что Евгений Яр решился на такой поступок. И дело даже не в том, что этим завещанием император лишал короны собственного сына и отдавал не только власть, но и саму Ребекку – «…если смерть моя случится преждевременно, тогда, когда жена моя еще будет женщиной молодой…» – своему счастливому сопернику, который, впрочем, никогда не дал ему повода усомниться в своей порядочности. И даже не в том, что такой предусмотрительный человек, каким, несомненно, был Евгений, доверился случаю, отсылая столь ценные вещи в неизвестность, где они легко могли попасть в чужие руки или пропасть. Суть произошедшего, как видел Карл эту историю теперь, глазами дня сегодняшнего, была в другом. Император Яр знал о Карле много больше, чем сам Карл мог себе представить, и, несомненно, значительно больше, чем знал Карл не только тогда, сорок или пятьдесят лет назад, но и всего каких-то шесть месяцев назад, когда одним холодным апрельским вечером вошел в ворота Сдома, став последним, кого впустили в город в день перед началом Фестиваля.

Документы, исписанные разными людьми – почерк тех, кто оставил свои заметки на пергаментах, сильно разнился, как и стиль написания и даты составления – не оставляли в этом никакого сомнения. Много лет, в тайне от всех, не исключая и самого Карла, император вел свое расследование, и, хотя записи были хитроумно зашифрованы, в ойкумене нашлось бы немало людей, которые, как и Карл Ругер, знали личные шифры Яра или были способны, как, например, Мышонок, их раскрыть. И Евгений должен был это знать и, тем не менее, отважился послать свою шкатулку в полное превратностей путешествие во времени и пространстве, надеясь, вероятно, что когда-то и где-то она все-таки попадет в руки Карла, но не отдал в эти руки самым простым и надежным способом, у себя во дворце. Почему? Потому ли, что боялся – и, как выяснилось, не напрасно – стен собственного дворца, или потому, что считал преждевременным? Возможно, существовали и другие объяснения такому странному образу действий, но и не в этом, если разобраться, был спрятан главный нерв интриги, поразившей сейчас, когда она раскрылась, воображение Карла. Яр подготовил послание за несколько лет до своей преждевременной смерти. Он предполагал, что такое может случиться, и заранее побеспокоился не только о завещании, что было обычно не только для монархов, но и о том, чтобы после его смерти шкатулка эта ушла в Линд. Что же творилось в душе Яра, о чем думал этот без сомнения великий человек, когда готовил свое последнее – тайное – деяние? Вот это и оказалось для Карла самым важным. А сами записи он просмотрел еще в рабочей комнате Элиаса… Что ж, многое из того, что содержали эти старые пергаменты, было ему уже известно, а то – немногое – новое для Карла, можно было бы узнать и другими путями. Хотя правды ради, следовало признать, попади это знание ему в руки сорок лет назад, и вся история не только его жизни, но, пожалуй, и всей ойкумены, сложилась бы совсем иначе.

«И слава богам, что не попали…» – подумал он вдруг. Другой жизни, другой судьбы он, оказывается, не желал.

12

Они возвращались в гостиницу молча. Однако, если свои мысли Карлу были известны – а ему, и в самом деле, было о чем теперь подумать – то задумчивость остальных, кроме разве что Августа, жизнь которого в доме Ругеров изменилась мгновенно и самым решительным образом, были Карлу не известны. О чем вдруг так сильно задумалась Дебора? И о чем размышляли Конрад с Валерией?

Вообще, положа руку на сердце, следовало признать, что визит к Ругерам его удивил. Даже если оставить в стороне случайную неслучайность этой встречи и то, чем она, вопреки собственным предположениям Карла, обернулась, странными могли показаться и, естественно, показались ему две вещи. То, что никто в семье Ругеров – «Моей семье?!» – по видимости, даже не удивился тому простому факту, что он, Карл, живет на свете вот уже сто лет. Вопрос этот не только не обсуждали, его не затрагивали, хотя бы и намеком.

«Но ведь Долгоидущие представляются обывателям едва ли не такими же сказочными персонажами, как морская дева или Хозяин Гор…»

И другое представлялось ему поразительным – как спокойно, без видимости напряжения, провели эти несколько часов в купеческом доме его спутники. Речь, разумеется, не шла о Деборе и Августе. Этим двоим, как бы ни различались их дороги, приходилось бывать и в гораздо более прозаических местах. Странным казалось поведение Конрада и Валерии, которые всем ходом своей жизни, казалось, менее всего подготовлены к тому, чтобы так естественно и свободно чувствовать себя в гостях у «простого», пусть и очень богатого негоцианта. И не только не испытывать при этом никакого неудобства, но и не дать почувствовать хозяевам, какая пропасть, на самом деле, пролегла между великими боярами Флоры и «черной костью», какой им должны были представляться все эти крестьяне и горожане. Тем не менее, неловкости не ощущалось. Во всяком случае, ее было не больше, чем может быть между незнакомыми прежде людьми, встретившимися в первый раз.

«Мы все меняемся? Нас меняет Мотта?»

Впрочем, мало-помалу, странное настроение, охватившее их всех, когда они покинули дом Ругеров, начало меняться, оставляя их, точно так же, как медленно и совершенно незаметно тает лед под лучами весеннего солнца. Чем дольше они гуляли без цели и какого-либо ясного намерения по городским улочкам, чем больше выпивали вина в многочисленных трактирах, попадавшихся на пути, тем оживленнее становился обмен репликами, пока – совершенно незаметно – не превратился в общий разговор, в который самым естественным образом оказался включен и Август, обычно молчаливый, тем более, в присутствии столь знатных особ. Так что ближе к вечеру, когда они добрались до «Морского зверя», настроение у всех совершенно изменилось. Они беззаботно смеялись, шутили – даже обычно чрезвычайно сдержанный Конрад Трир и его замкнутая, взирающая на мир с мрачноватым цинизмом жена – обменивались мнениями и действительно производили впечатление богатых и беззаботных путешественников, попавших в этот город по случайному капризу, одному из многих, ведущих их по жизни, состоящей из войн, праздников и развлечений.

По-видимому, на эти изменения обратили внимание и дамы волшебницы, и мастер Март, ожидавшие их в гостинице. Впрочем, никто случившуюся перемену никак не прокомментировал. Напротив, хорошее настроение, которое пьянит не хуже крепкого бренди, вскоре передалось уже всем. И за великолепным обедом, поданным все в той же «красной» гостиной, воцарилась замечательная атмосфера открытости и взаимной доброжелательности, так же необходимая трапезе, как приправы яствам, подаваемым на стол, перемена за переменой.

– Да, – сказала вдруг с улыбкой Анна, отрываясь от кубка с прекрасным риенским вином, – я совсем забыла, Карл! Мы должны были передать вам привет, но…

– Кого же вы встретили, леди Анна? – удивленно поднял бровь Карл. – Кого из наших общих знакомых судьба занесла теперь в Линд?

– Вы не поверите, Карл! – рассмеялась Виктория. – Мы встретили сенешаля князя Симеона Эфраима Гордеца!

– Эфраим в Линде? – еще больше удивился Карл. – И как давно?

– Он только сегодня прибыл с галерой из Семи Островов, – ответила Анна. – Собственно, в порту мы его и встретили.

– Вы с ним говорили? – Заинтересовался этой неожиданной встречей Карл.

– Да, – кивнула Виктория, настроение которой внезапно изменилось. – Он был удивлен нашей встречей не меньше, чем мы сами, Карл, – сказала она задумчиво, как бы пытаясь задним числом осмыслить произошедшее. – Он сам подошел к нам и говорил так, словно между нами ничего в Сдоме и не случилось. И еще, – глаза ее стали серьезными и в них вдруг появилось выражение, если не обеспокоенности, то уж, верно, озабоченности. – Он спросил о вас и, узнав, что вы сейчас в Линде, сказал, что предполагает остановиться в гостинице «Дева ветров». Я полагаю, это было приглашение.

«Приглашение… Случай? А если бы я выбрал другую дверь?»

– Возможно, – кивнул Карл. – И, возможно, я воспользуюсь этим приглашением. Но позже, а пока не выпить ли нам за город Сдом, в котором судьба свела нас вместе, чтобы послать затем во Флору?

– Не вижу причины, чтобы не поднять за это наши кубки! – поддержал его впервые осмелившийся на такое Август Лешак.

«Август Ругер, внук Феодоры и Карла…» – поправился мысленно Карл, с доброжелательной улыбкой наблюдая за собственным взрослым внуком.

Глава третья

Сдом

1

– Зачем он тебе? – спросила Дебора.

– Трудно сказать, – пожал плечами Карл и вдруг подумал, что сегодня он может для разнообразия нарушить сложившуюся традицию любым приглянувшимся способом. Можно, например, и вовсе забыть про Горца, предоставив беднягу его же собственной судьбе, но также можно пойти на встречу, даже если Эфраим настолько глуп, что попытается устроить Карлу западню. Всего лишь бросок костей, и пусть горемычная девчонка-случайность определяет все, что случится – или не случится – затем.

«Почему бы и нет? – подумал он, доставая из поясного кошеля кости. – Ведь все это не более чем игра шансов».

Замшевый мешочек с набором Костей Судьбы, принадлежавших когда-то императору Яру, лег на ладонь, и мгновение Карл рассматривал его с таким вниманием, будто хотел увидеть сквозь тонкую кожу лежащие внутри драгоценные камни. Но что-то мешало развязать тонкий витой шнурок, затянутый вокруг горловины мешочка, и высыпать кости на стол. Что?

«Не по такому поводу, – понял он наконец подсказку интуиции и, не торопясь, убрал кожаный мешочек обратно в кошель. – Не сейчас, не здесь, не для этого».

– Возможно, Эфраим задумал меня убить, – сказал он вслух. – Это очень похоже на него, но все-таки я думаю, он не настолько глуп. Однако в любом случае, одно из двух. Или встреча эта случайна и малосущественна, или она не случайна и может оказаться полезной, какие бы планы в ее отношении ни строил сам Горец. Поэтому я, пожалуй, все-таки схожу к нему в гостиницу. И знаешь что, Дебора, если хочешь, мы пойдем туда вместе.

– Ты возьмешь меня на встречу с Горцем? – Ее удивление было тем более искренним, что и сам Карл не ожидал от себя такого необычного решения.

Но в том-то и дело, что удивляться, как ни странно, было нечему. Точно так же, как не следовало искать в его словах скрытых мотивов. Это было всего лишь наитие, импровизация, и ничего больше. И Дебора напрасно нахмурилась, пытаясь отыскать скрытый смысл этого во всех отношениях крайне странного и неожиданного приглашения.

– Вы с адатом будете моими телохранителями, – улыбнулся Карл и увидел вспыхнувший в серых глазах Деборы отблеск встающего в тумане солнца.

– Почему бы и нет? – лукавая улыбка скользнула по ее мягким губам, и в комнате сразу стало как будто светлее и теплее. – Прохладный вечерний воздух… Луна и звезды… – «Мечтательно», чуть нараспев произнесла она. – Прогулка обещает быть весьма приятной.

– Особенно, если на улице туман, – усмехнулся Карл и протянул ей руку. – Вперед, моя госпожа, и, если вам, сударыня, не надоели мои длинные рассказы, то по пути я, пожалуй, познакомлю вас с нашим собеседником немного поближе. Эф Горец, такое прозвище носил он в то время, когда я нанял его в Цейре слугой за все…

2

– Здравствуй, Горец, – сказал Карл, когда Эфраим, вызванный гостиничным слугой, спустился в общий зал и подошел к столу, за которым сидели Карл и Дебора.

– Доброй ночи, принцесса! – галантно поклонился старый сенешаль. – Здравствуй, Карл! Спасибо, что пришел.

Он бросил взгляд на столешницу, где стояли уже кувшин с вином и три кружки, и усмехнулся.

– Ты же предпочитаешь вину бренди, Карл, – сказал Эфраим, ставя на стол терракотовый кувшинчик с запечатанной красным сургучом пробкой. – Или ты изменил вкусы?

Сейчас в нем не было ни страха, ни ненависти. Только тоска – смертная тоска сгоревшей от пережитых страстей души – отчетливо читалась в по-прежнему ясных синих глазах Горца.

– Нет, – ответил с обычной усмешкой Карл. – Вкусы мои не изменились, Эфраим. Садись, и выпьем, если не возражаешь.

– Спасибо, Карл. Ваша светлость, – Эфраим снова поклонился Деборе и сел наконец на свободный табурет. – Это пражский «Вепрь»…

В Праже было принято называть бренди звериными именами. «Единорог» Скорняков, «Изюбр» Рудников, «Медведь» Пярнов… но «Вепрь» Скольсов, несомненно, был самым дорогим и редким, возможно, потому что род Скольсов пресекся еще три десятка лет назад, так что их бренди мог быть теперь только старым или очень старым. А этот терракотовый графинчик, если верить печати гильдии виноделов свободного города Праж, должен был стоить целое состояние.

Карл взвесил сосуд в руке, внимательно рассмотрел печать и, только после этого, сорвав сургуч, одним движением длинных сильных пальцев вырвал из горлышка плотно забитую пробку. Аромат старинного напитка был великолепен, и Карл даже задержал дыхание, не желая сразу же отпускать на волю попавший в легкие воздух, несущий в себе этот ни с чем не сравнимый запах.

– Спасибо, Эф, – сказал он с улыбкой через несколько мгновений. – Ты меня приятно удивил… – Карл сделал знак служке, снующему между столами и, когда тот подбежал, попросил принести более подходящие для бренди стаканчики.

– Надеюсь, ты не испортил бренди негодой? – спросил он, разливая терпкую темную жидкость по моментально принесенным стаканчикам темно-синего, почти кобальтового, стекла. – Мне-то что, Эф, но хотелось бы угостить и принцессу…

– Можешь не беспокоиться, – без тени улыбки ответил Эфраим, беря в руку свой стаканчик. – Мне твоя жизнь не нужна.

«Не нужна… – согласился Карл. – Более не нужна. Так будет правильнее. Но что же другое ты надеешься от меня получить?»

– Что привело тебя в Линд? – спросил он, подавая Деборе ее стаканчик. – Попробуй, Дебора, тебе это должно понравиться.

– Я искал тебя, – Эфраим посмотрел на Карла, кивнул и залпом выпил свой бренди.

«Искал меня… Любопытно».

– Как ты узнал, что я буду в Линде?

– Даниил[25] сказал, что в эти дни ты будешь в Линде, Цейре или Орше. До Цейра или Орша я, как ты понимаешь, так быстро добраться не мог, а Линд… Что ж, если галера быстроходна, а гребцы не ленятся… Я отплыл из Сдома четыре дня назад. Один шанс из четырех, совсем не мало.

– Ты сказал, «из четырех»?

– Да, – кивнул Эфраим. – Четвертое место – Новый Город, и я хотел бы предупредить ее светлость принцессу. Вам нельзя появляться в Гароссе, моя госпожа. Ваш брат, господарь Людвиг, предупрежден.

– Откуда Даниил узнал, что я буду в одном из этих мест? – спросил Карл, в общем-то, представлявший, как такое могло случиться.

«Норна? Или у Даниила есть и свои способы?»

– Не знаю, – мотнул седой головой старик. – Но Великий Мастер, Карл, это всегда Великий Мастер.

– Согласен, – Карл отпил немного из своего стаканчика и пришел к выводу, что за пятьдесят лет бренди ничуть не стал хуже. – Что-то еще?

– Возможно, – Эфраим взял со стола терракотовый кувшинчик и долил бренди в свой стакан.

– Мне нравится это слово, – как ни в чем, ни бывало, улыбнулся Карл. – Возможно… Возможно, мы к нему еще вернемся. А пока скажи, здесь, в Линде, меня тоже ждут?

– Разумеется.

– Но не ты?

– Не я, – покачал головой Эфраим.

– А кто? – спросил Карл, в свою очередь, беря в руку кувшинчик и доливая бренди Деборе и себе.

– Ну, как тебе? – спросил он ее, не дожидаясь ответа сенешаля.

– Замечательно. – Это было первое и пока единственное, что произнесла здесь Дебора. Все остальное сказали ее глаза.

– Не знаю, – ответил Эфраим. – Даниил не просил ему помогать. У тебя, Карл, хватает врагов и без меня.

– Ты прав, – согласился Карл. – Врагов у меня тоже хватает. Но если ты не участвуешь в охоте, то как же ты объяснил свой отъезд?

– Никак, – Усмехнулся Эфраим. – Я не собираюсь возвращаться в Сдом. Одно из двух: или умру здесь, или уеду куда-нибудь на юг.

– Понятно, – кивнул Карл. – Но почему ты ничего не говоришь о Клавдии? Ведь это она, если не ошибаюсь, хотела заполучить меч Гавриеля.

– Она. – При упоминании имени маршала в глазах старика зажегся темный огонь. – Но я не собирался отдавать ей меч, я хотел…

«Я знаю, ты хотел оставить его себе».

– Значит, Клавдия в этом не участвует? – спросил Карл, хотя, в принципе, можно было и не спрашивать. Ответ Горца подразумевался.

– Она покинула Сдом в ту же ночь, когда бежал и ты, – сказал Эфраим и посмотрел в глаза Карлу. – У меня есть просьба.

– Ты хочешь меня о чем-то просить, Эф? – «удивился» Карл.

– Да! – твердо ответил старик. – И у меня есть, чем заплатить за услугу.

– Чего же ты хочешь? – спросил Карл.

– Я… – Эфраим бросил быстрый взгляд на Дебору, но, видимо, решил, что может говорить и при ней. – Я хочу в последний раз увидеться с Гавриелем!

– Ты сошел с ума? – Голос Карла стал холодным, как лед. – Ты забыл, когда он умер?

– Рефлет, Карл, – Эфраим Гордец отступать не желал.

– Рефлет? – поднял бровь Карл. – Какой еще рефлет?

– Ты умеешь вызывать рефлеты.

– Эфраим, – усмехнулся Карл. – Ты в ожидании нас случайно не выпивал?

– Карл! – Из глаз старика внезапно потекли слезы, но он, кажется, этого даже не заметил. – Не лишай меня последней надежды. Прошу тебя… Вот держи! – он стремительно сунул руку куда-то за отворот своего богатого кафтана и через мгновение бросил на стол трубку из туго скрученных и прихваченных черной лентой листов старого пергамента. – Посмотри! Там… Ты нигде больше, Карл…

Карл посмотрел на свитки. Что в них могло быть? Возможно, что-то очень важное и ценное, а возможно, и нет. Он перевел взгляд на лицо Эфраима. Оно было залито слезами.

«Но ведь он искренне любил Гавриеля… И они были вместе так много лет…»

– Зачем тебе это? – как можно более мягко спросил Ругер. – И ведь это…

– Я знаю, – вдруг часто закивал головой Эфраим. – Ничего не объясняй. Я все знаю, но… я должен увидеть его перед смертью… Раз есть такая возможность…

– Хорошо, – сказал Карл, решившись. – Сегодня ночью. Сейчас. Ты готов?

– Спасибо, Карл, – голос Эфраима сорвался, но он сразу же взял себя в руки. – Я виноват перед тобой, – сказал он чуть более крепким голосом. – Простить не прошу. Боги рассудят, а здесь… Не думай, Карл, это не пустяки. Это пергаменты из архива князя… бумаги князя Гавриила, им нет цены…

3

Уже далеко за полночь Карл и Дебора покинули «Морскую деву». На улице было темно и холодно, но небо очистилось, и туман… Нет, не то чтобы он исчез вовсе, но стелился над самой землей, так что, если бы не ощущение твердой почвы под подошвами сапог, можно было подумать, что идут они по мерцающему в лунном свете облачному морю.

«Свинцовые белила и серебро?»

Но свинцовые краски быстро темнеют. И потом, надо же ведь передать и эту тающую, растворяющуюся в оттенках серебряного цвета желтизну…

«Возможно, дополнительные цвета… Желто-зеленый и фиолетовый и опять-таки серебро и немного охры…»

– Тебя научили убру? – первой нарушила молчание Дебора.

– Нет, – ответил Карл, в тайне радуясь, что она наконец заговорила. Молчание, обычно совершенно его не тяготившее, на этот раз ощущалось, как присутствие непрошеного свидетеля при очень личном разговоре.

«Темные искусства… Стихийная магия природы…» – на эту тему можно было продолжать рассуждать до бесконечности, но ночь остается ночью, даже если ты сто раз назовешь ее днем, не так ли? Вот только Дебора…

– Нет, – ответил Карл на ее вопрос.

Про рефлетов он ей еще не рассказывал и мог только гадать, какое впечатление произвело на нее явление маршала Гавриеля. Впрочем, как только тот возник в комнате Эфраима, Карл, едва успев поздороваться со старым другом, увел Дебору вниз. Там, в общем зале, они и провели следующие четверть часа или около того. Они не разговаривали и даже не смотрели друг на друга. Каждый был занят собственными мыслями.

Потом Карл почувствовал, что все кончилось. Возможно, однако, что «почувствовал» – неправильное слово. Не было ни знака, ни ясного физического ощущения. Просто внезапно он ощутил пустоту там, где только что что-то было, и понял – маршал «ушел». Подниматься к Эфраиму Карл не стал, бывший сенешаль князя Симеона его больше не интересовал. Он просто кивнул Деборе, привлекая внимание, они вместе встали из-за стола, и по-прежнему молча, вышли на улицу.

– Нет, – сказал Карл. – До последнего времени я даже не знал, что могу их вызывать.

– Виктория сказала мне как-то, что не чувствует в тебе Дара, – тихо, как будто разговаривая сама с собой, сказала Дебора. Она шла так легко и плавно, что, казалось, плывет.

– У меня нет Дара, – подтвердил Карл. – Нет и не было.

– У трейских волхвов тоже не было Дара…

– Боги! – вполне искренне удивился Карл, который и сам слышал о волхвах, хотя правильнее было бы называть их ведунами, всего лишь пару раз. – Откуда ты о них знаешь?

Он остановился и удержал продолжавшую медленно идти вперед Дебору, положив ей руку на плечо.

– Подожди, – попросил он, и остановившаяся Дебора сразу же повернулась к нему лицом. – Что ты знаешь о волхвах Трейи? – спросил Карл, рассматривая ее лицо, казавшееся в жидком свете луны бледным и едва ли не призрачным.

– У волхвов не было Дара, – повторила Дебора. – Их специально проверяли, и имеющие Дар к посвящению не допускались. Но они «видели», Карл, и они могли многое, и трейские записи неспроста, наверное, называют их колдунами.

– Трейских записей не сохранилось, – задумчиво сказал Карл. Подсказка Деборы дорого стоила, и не об этом ли говорила ему когда-то во Флоре дама Садовница? – Во всяком случае мне не известно ни об одной их книге, которая не являлась бы копией другой копии, сделанной с перевода, составленного, боги ведают, когда, где и кем, и источником которого тоже, вероятно, была всего лишь копия, а не оригинал.

– У моего отца была трейская «Книга диковин», – Дебора сказала это ровным спокойным голосом и замолчала на несколько секунд, а потом заговорила вновь, и голос ее не дрогнул, когда она произнесла проклятое имя. – Теперь книга у Людвига. С нее, собственно, все и началось.

– Ты читаешь по-трейски?

Они были любовниками уже более полугода, и Дебора, как совсем недавно узнал Карл, носила под сердцем его сына. Если все пойдет так, как он спланировал, через несколько дней – или, возможно, мгновений, если иметь в виду все еще длящуюся в зале Врат ночь – она станет его женой, а потом… потом, возможно, и вдовой. И тем не менее, в жизни Деборы Вольх многое еще оставалось для Карла неизвестным. Сама она рассказать не успела, не захотела или полагала преждевременным, а он… Что ж, Дебора была непростой женщиной, и увидеть ее прошлое одной силой воображения Карл не мог, а воспользоваться услугами Тьмы – не желал. Но с другой стороны, а что, собственно, успела узнать о его жизни длиною в век она сама?

– Да, – кивнула Дебора. – Я читаю по-трейски, и на убрском шейпе, и еще на добром десятке языков. Отягощенные злом, Карл, по-своему талантливы, – она неожиданно улыбнулась, но в ее улыбке Карл не увидел и следа радости или веселья. Там была сейчас только грусть и, пожалуй, тоска, но это он мог хотя бы понять.

– Нас окружают, – сказала вдруг Дебора, стирая улыбку с губ. – Эфраим не солгал…

– Предоставь их мне, – холодно усмехнулся Карл, внезапно тоже ощутивший дуновение опасности. – Отойди куда-нибудь в тень…

– Нет, Карл, – покачала она головой. – Не сегодня. К тому же… – возникло впечатление, что Дебора к чему-то прислушивается. – Это странно, но… но к нам идет помощь.

– Помощь? – Ну, что ж, она смогла удивить его во второй раз за последние пять минут. И как удивить!

«Или это был уже третий раз?» – но, как бы то ни было, сам Карл, если что-то и чувствовал, то только сжимающееся вокруг них кольцо врагов.

– Ты не знал, что я «слышу» Валерию и Конрада? – кажется, и удивление Деборы было самого искреннего свойства. Вероятно, она, как и некоторые другие люди, полагала, что Карл знает все – ну, почти все – все видит, и все понимает.

– Они еще далеко, но они идут …

«Далеко…»

Зато враги были близко. Они появились уже – пока едва различимые в неверном свете луны – в конце улицы, лежавшей перед Карлом и Деборой, но и позади себя Карл уже слышал шаги, а, оглянувшись через плечо, смог увидеть в отдалении колышущиеся тени.

Разумеется, это была всего лишь импровизация. Ни Даниил, каким бы могуществом ни обладал Великий Мастер Филологов, ни Норна, являвшаяся для ярхов живой богиней, ничего по-настоящему серьезного предпринять просто не успевали. Слишком далеко, и очень мало времени. Тем не менее, они, судя по всему, сделали все, что было в их силах. Врагов было много. И они знали – или, во всяком случае, думали, что знают, с каким противником предстоит иметь дело, и пытались компенсировать количеством бойцов отсутствие в их рядах кого-нибудь, похожего на Линду – колдунью «говорившую злом», которую Карл убил в Сдоме. Впрочем, за спинами появившихся с обоих концов улицы наемников – а Карл уже не сомневался, что имеет дело с обычными наемными солдатами, – маячили две смутно различимые фигуры, подозрительно похожие на колдунов. Мгновенно упавшая на глаза Тьма позволила рассмотреть обоих – молодого и старого – но бессильна была сказать, насколько сильны эти Филологи, и чего от них следует ожидать в бою.

«Значит, все-таки Даниил», – Карл увидел лиловые плащи колдунов и их равнодушные «сухие» глаза и, вынув из ножен Синистру, протянул Деборе рукояткой вперед.

– Положись на него, – сказал тихо. – Если что, он подскажет… И еще учти, на Синистру не действует магия.

– Я… – хотела возразить Дебора, которая не была ни напугана, ни растеряна, но полна сейчас холодного ожесточения – непременного спутника боевого транса.

– Нет, – остановил ее Карл, заглядывая чуть дальше этого вечера. – Будущей повелительнице Гароссы не стоит привлекать к себе внимание появлением адата. Держись за моей спиной, мы попробуем прорваться… С какой стороны, ты сказала, идет помощь?

– Оттуда, – кивнула в сторону подступающих врагов Дебора. – Наверное, ты прав, – и она улыбнулась неожиданно ясной и отчасти, как показалось Карлу, даже чувственной улыбкой. – Ты удивительно галантный кавалер, Карл Ругер из Линда, – голос ее не звенел от возбуждения, как можно было ожидать, а звучал грубой музыкой любви, той самой, что наполняет кровь, когда рушатся башни и стены воспитания и исчезает даже взлелеянная высоким чувством нежность, сметенная бешеным ураганом страсти. – Я готова следовать за тобой, Карл. Веди! – И, подхватив левой рукой тяжелые юбки, чтобы не мешали бежать, Дебора перехватила Синистру обратным хватом, характерным для убрского боя на коротких клинках. В низинных землях, да и в Загорье, такой хват считают «слабым», предпочитая ему прямой. И напрасно. Все, как полагал Карл, зависит только от техники, скорости и силы запястья, а не от того, как ты держишь нож или кинжал.

– За спину! – скомандовал он, срывая плащ и набрасывая на левую руку. У него не было сейчас ни баклера, ни даги, а драться предстояло в толчее, что неизбежно должна возникнуть в узком пространстве между близко сошедшимися стенами домов, где не будет ни времени, ни места для высокого искусства фехтования. В такой ситуации надо просто пробиваться через плотно сгрудившихся из-за недостатка места наемников, собранных здесь этой ночью злобной волей Даниила или Норны, или еще кого-нибудь из тех, кто желал им с Деборой смерти. Бойцы эти ландскнехты наверняка не из лучших, ведь кроме как в городском гарнизоне найти так быстро достаточно много солдат просто негде. Но в ближнем бою все решает зачастую не техника, а сила и масса. Вот только ни опрокинуть врагов, ни обойти, ни «просочиться» через разбившийся строй не получится. Оставалось пройти сквозь каре «копьем». Насквозь.

Подняв меч до уровня груди, так, чтобы наносить колющие удары в лицо, шею и грудь, и отражать чужие выпады из средней и верхней позиции – а именно так и держали клинки те трое, что образовывали первый ряд вражеского каре, – Карл бегом сократил дистанцию и, не останавливаясь, вступил в бой.

Сшшша! – Неуловимо для глаз Убивец качнулся вправо.

Йяааа! – Чужой клинок ударился о стальное лезвие и ушел вверх, тогда как жало меча Карла, чуть развернувшись, стремительно пробило горло высокого рыжего солдата, стоявшего в центре.

Йюш! – Карл принял на руку с плащом удар слева, а Дебора, скользнув из-за спины едва ли не под меч правого ландскнехта, всадила тому в грудь незнающего пощады Синистру.

Пфф! Сшша! – Карл опрокинул мертвого противника, освобождая Убивца и нанося левой рукой удар в лицо тому, чей меч он только что отбил.

Йяааа! – Падающее тело напоролось на чей-то не вовремя поднятый меч, а Карл ударил вправо, освобождая дорогу Деборе. Обняв убитого ею ландскнехта, она крутанулась на месте, как будто совершая фигуру бального танца, и, откинув плечом умирающего от удара Убивцем в лицо наемника, оказалась перед очередным противником. Но тот осознать этого просто не успел, потому что Синистра пронзил ему сердце.

Тшшш! – Меч Карла смертоносной молнией пронесся над склоненной головой Деборы – реверс — и ударил в чью-то грудь.

Тсааа! – Толчок, шаг вперед, тяжелое дыхание солдата, поворот вправо, туше, запах пота и хриплый стон за спиной, удар, победный клич Убивца, шаг влево, поворот, стокатта, шаг, радостный вопль Синистры, поворот, хруст ломающейся берцовой кости, выпад Деборы, крик умирающего врага…

Сколько прошло времени? Возможно, сердце Карла успело лишь трижды ударить в грудь, но пятеро врагов были мертвы, а двое выброшены из боя, как минимум на три четверти минуты, и Карл уже рубился с двумя оставшимися на ногах наемниками, достаточно сообразительными и проворными, чтобы отступить от рушащихся прямо на них мертвых тел.

– Нет! – крикнул он, уловив движение Деборы, и попытался обогнать собственное быстрое время. Движение вправо, сброшенный с руки плащ летит в лицо одному наемнику, тогда как освободившиеся пальцы захватывают клинок другого, позволяя Убивцу разрубить открывшееся при выпаде горло, но за Деборой Карл все же не успевал, а на его оклик она никак не отреагировала. Отбросив мертвого врага, Карл ударил все еще выпутывающегося из его плаща ландскнехта ногой в пах и бросился за Деборой, но лишь затем, чтобы увидеть завершающую сцену боя.

Что именно применил оставшийся без защиты Филолог, Карл не понял. Он лишь почувствовал, как сжало мгновенной болью виски да кровавая пелена на краткий миг закрыла взор, и сразу затем ночь отпрянула в ужасе от вспыхнувшего нестерпимым голубым сиянием клинка Синистры, ужасно закричал старик в лиловом плаще, Дебора споткнулась на бегу, но удержалась на ногах и, грязно выругавшись по-гаросски, шагнула ко все еще вопящему колдуну.

– Больно? – спросила она голосом, от которого на улице, казалось, стало еще холоднее. – Тебе больно, старик?

Карл был уже совсем рядом, но близко еще не означает на месте. Он все-таки не успел. Мелькнула рука Деборы, и победно закричал кинжал, распарывая живот врага.

– Вот теперь тебе будет по-настоящему больно, – сказала Дебора и отвернулась, чтобы не видеть вываливающиеся в стелящийся по земле туман внутренности брата Филолога.

4

Своих преследователей они опережали не намного, и, возможно, получи те возможность беспрепятственно гнать Карла и Дебору по ночному городу, раньше или позже, их бы настигли. Все-таки Дебора в своих тяжелых юбках не могла бежать так же быстро, как Карл. Однако вышло по-другому. Уже в трех десятках шагов от места схватки, на маленькой, освещенной рассеянным светом луны площади, Карл и Дебора лицом к лицу столкнулись со спешащими им на выручку людьми. Причем то, что во главе отряда бежали с обнаженными мечами Конрад и Август, Карла ничуть не удивило, как и то, что среди двух десятков вооруженных мечами и алебардами мужчин самого воинственного вида мелькнули и длинные женские юбки. Но вот сами бойцы, одетые в обычное городское платье, и их внушающее уважение количество в первый момент действительно удивили. Впрочем, вскоре он различил среди мужчин, быстро выстраивающихся на площади в подобие боевого каре, несколько знакомых лиц, а затем увидел и отца Мины Гвидо Ругера, и все сразу же стало понятно. Во всяком случае, Карл получил ответы на самые простые вопросы: кто и откуда. Оставался, правда, вопрос, каким образом, но и ответ вполне подразумевался контекстом.

– Доброй ночи, господин Ругер! – сказал Карл, усмехнувшись в душе тому обстоятельству, что впервые в жизни обращается таким образом к другому человеку. До сих пор Ругером из Линда был только он. Во всяком случае, там, где он был, это был он. Тем не менее, здесь, в Линде, все обстояло несколько иначе.

«И ведь у Мины вроде бы есть брат по имени Карл…»

Карл глянул мельком на преследователей, поспешно отступавших в створ погруженной во мрак улицы, и снова повернулся к Гвидо Ругеру.

– Не ожидал встретить вас сегодня ночью… Но следует признать, вы появились очень вовремя. Благодарю вас!

– Благодарю вас, дамы и господа! – сказал он громко, обращаясь ко всем остальным.

– Вы ранены, герцог! – это, разумеется, был Август. Если судить по выражению глаз, все никак не мог переварить неожиданно открывшееся родство с Карлом и связанные с этим более чем драматические изменения, случившиеся в его судьбе.

– Пустяки! – Карл бросил взгляд на левую руку. Перчатка была изрезана и залита кровью, но вид своей крови никогда не вызывал у него никаких чувств, кроме, может быть, раздражения.

– Перехватили лезвие? – как о чем-то само собой разумеющемся спросил, подходя, Конрад.

– Да, – развел в ответ руками Карл. – Просто не было времени фехтовать. Как вы все здесь очутились?

– Вашему родичу, – тем же спокойным, едва ли не равнодушным, голосом объяснил Конрад, – приватно сообщили об открытой на некоего неизвестного чужестранца охоте. Человека, как я понимаю, насторожило сходство фамилий… Должен сказать, барон («Ну вот, Элиас уже и барон, – усмехнулся в душе Карл. – Каково!») показал себя весьма порядочным человеком.

«Порядочным…»

Другой на месте Конрада и сказал бы по-другому. Элиас оказался не только смелым и быстрым в решениях, но и человеком чести.

– Барон послал слугу к нам в гостиницу, чтобы предупредить, – продолжал рассказывать Конрад. – Но вы с принцессой уже ушли. – Он вытащил из поясной сумки трубку и задумчиво на нее посмотрел, как бы решая, не напрасно ли ее вытащил. – Честно говоря, Карл, я не отказался бы чего-нибудь выпить.

– Непременно, – кивнул Карл, соглашаясь, что это хорошая идея. На улице было холодно, да и бой, как ни был короток, порядком высушил ему горло. – Мы можем вернуться в гостиницу… Но прежде всего, я хотел бы еще раз поблагодарить господина Ругера и его отца. Ваша помощь, Гвидо, была более чем кстати.

– Не стоит благодарности, господин герцог, – ответно поклонился Гвидо-младший. – Отцу сообщили… Впрочем, его светлость бан Трир вам уже об этом рассказал. Добавлю только, что наша семья имеет в Линде известный вес, – при этих словах Гвидо чуть улыбнулся, давая понять, что воспользовался всего лишь эвфемизмом, описывая реальное положение Ругеров в городе. – Естественно, завтра, вернее, уже сегодня, мы выясним, кто и почему осмелился устраивать без нашего ведома охоту на человека, носящего фамилию Ругер, но это неважно. Важно, что мы успели поднять всех, кто был под рукой, и вот мы здесь.

– Именно это я и имел в виду, – усмехнулся Карл. – Скажите, Гвидо, из города можно выбраться ночью?

– Можно, – с оттенком удивления в голосе ответил негоциант. Он явно был обескуражен вопросом, но постарался не показать виду. – Можно, если таково будет ваше желание, господин герцог. Но вам совершенно незачем так поспешно покидать город…

«О, да, – на этот раз уже мысленно усмехнулся Карл. – Я понимаю, что назавтра такой человек, как Элиас Ругер, будет способен выставить уже небольшую армию… Вот только война в Линде не входит в наши планы. Напротив, именно теперь нам следует поспешить, потому что, похоже, мы начали понемногу опережать противника. А инициативу в сражении отдает только человек, напрочь лишенный вкуса».

– Спасибо, Гвидо, – сказал он вслух. – Но дело не в том, что я боюсь нападавших, просто само это нападение дает возможность опередить моих врагов. Поэтому мы уйдем из города сегодня же ночью, и хорошо бы сделать так, чтобы об этом как можно дольше никто ничего не знал. Это возможно?

– Вполне, – кивнул озадаченный его словами родич. – Я полагаю, если воспользоваться Речными воротами, а затем переправиться через реку на лодках, то сделать это можно так, что чужие глаза вас не увидят. Вот только в этом случае, вы окажетесь на правом берегу Лабы.

– Это нас вполне устроит, – кивнул Карл.

– Тогда сейчас мы можем отправиться к нам домой, – Гвидо повел подбородком куда-то вправо, обозначая направление. – Там вы сможете выпить вина и отдохнуть, пока мы все устроим. Вам же понадобятся лошади…

– Нет, – прервал его Карл. – Лошади нам не нужны. Нам просто надо оказаться на правом берегу Лабы до рассвета.

Гвидо не стал ни о чем спрашивать, лишь кивнул, – в свою очередь показывая, что понял – и как-то по-новому посмотрел на Карла, вполне возможно, воображая уже целую армию, скрытую герцогом Герром в окрестностях Линда.

– Идемте, господин герцог, – сказал он вслух. – Как я понимаю, время вас торопит… Чуть позже, когда все будет готово, мы выведем вас из дома через хозяйственный двор, а охрана останется и с утра ее станет еще больше. Так что, думаю, до вечера никто даже не поймет, что вас в городе уже нет.

5

Они оставили Линд, когда солнце еще не добралось до рассветной черты. Но для Мотты это не имело никакого значения. Что бы ни происходило по ту сторону Дверей, в зале Врат время было недвижно, как стоячая вода в тихой луже. И по-прежнему горел на дивном мозаичном полу брошенный Карлом факел, горел и не мог прогореть, как если бы и не прошло с тех пор почти два дня. Время не имело здесь, в этом зале, никакой власти, точно так же, как огонь смоляного факела был бессилен перед «вечной» трейской мозаикой. Золото и кобальт совершенно не обгорели в огне и ничуть не потеряли своей яркости.

– Куда теперь? – с любопытством, которого даже не подумала скрывать, спросила Дебора. – Новый Город или Сдом?

– Сдом, разумеется, – ответил Карл, по достоинству оценивший как ход ее мысли, так и то, что сказанные им по поводу ее брата и короны Гароссы слова Дебора окончательно перестала воспринимать, как простую фигуру речи.

«Ты права, милая, – согласился Карл. – Зачем же и быть кавалером, если бросать слова на ветер».

– Сдом, – задумчиво повторила за ним Виктория. – Опасное место, даже если Клавдии там уже нет, а Даниил не ведает о ваших планах.

– Вы правы, графиня, – Карл и сам понимал, что из всех возможных мест, которые он мог бы выбрать, Сдом – самое неприятное. Хуже могли быть только болота к западу от Орша. – Однако, во-первых, так надо. Вы уж поверьте мне на слово, графиня. А во-вторых, в Сдоме нас сейчас не ждут, да и пробудем мы там совсем недолго. Мне надо только проверить одну догадку да переговорить с Игнатием.

– С Игнатием?! – Едва ли не в ужасе воскликнула Анна и даже отступила на шаг.

– С ним, – кивнул Карл. – Но вы зря опасаетесь, сударыня. Мне он друг, а не враг, а вас любит, как собственную внучку. Просто обстоятельства иногда сильнее даже очень сильных людей.

– Любопытно, – возможно, Конраду было совершенно все равно, куда теперь идти, но он уловил нерв разговора и, судя по всему, решил перевести его в другое, более безопасное русло. – Признаться, никогда не бывал в Сдоме. Это правда, что они не любят оборотней?

– Все относительно, – с облегчением улыбнулся бану Карл. – Декларируемая политика иногда довольно далеко отстоит от повседневной практики.

– Я полагаю, – сказал он, обращаясь уже ко всем сразу, – что дверь должна открываться в подземельях княжеского замка. Там ведь настоящий лабиринт, не так ли, Август?

– Да… капитан, – очевидно, Август находился в затруднении. Он не знал, как должен теперь обращаться к Карлу. Ну, не дедушкой же его, в самом деле, называть!

– Тебе приходилось там бывать?

– Буквально пару раз, – развел руками Август. – Я сопровождал князя в поминальные дни.

– Так ты посещал усыпальницу? – Карл был приятно удивлен.

– Да!

– Ну вот и славно, – Карл улыбнулся своему капитану и хотел было перейти к следующему пункту плана, но вовремя вспомнил о том, что чувство неуверенности особенно болезненно как раз для сильных и уверенных в себе людей.

– Называй меня по имени, Август, – сказал он. – Я думаю, своему внуку и графу империи я это вполне могу позволить. Согласен?

– Да, Карл, – с видимым облегчением подтвердил Август.

– Отлично, – одобрительно улыбнулся Карл.

Удивительно, но этот странный квест сквозь двери Мотты внутренне ощущался Карлом точно так же, как охватывавшего его порой острое желание рисовать. Желание, силу, вдохновение, ведущее от штриха к штриху по полной неизведанного дороге созидания. Впрочем, где-то в глубине души зрело уже понимание того, что все, что он теперь делает, это в конечном итоге тот же рисунок, только настолько сложный, что грандиозность воплощаемой им в жизнь картины понять можно только потом, когда полотно будет завершено.

– Отлично! – сказал Карл. – Я полагаю лабиринт этот не самое посещаемое во дворце место, не так ли?

– Вы правы, Карл, – согласился Август. – Люди бывают в основном на верхнем уровне, где расположены склады, тюрьма и кухня. А вниз… Я, конечно, ничего не могу утверждать, но мне кажется, на нижние ярусы спускаются крайне редко.

– Отлично, – повторил Карл. – Вот там, дамы и кавалеры, вы нас и подождете.

– Кого вас? – чуть прищурился Конрад.

– Нас, Конрад, – усмехнулся Карл. – Вас, меня и Августа. В город мы пойдем втроем. Август знает его, как свой собственный карман. Меня там никто не ждет, а вас – не знает.

– А мы будем сидеть в это время в холодном темном каземате… – Как бы размышляя вслух, медленно продолжила его фразу Валерия.

– По-видимому, – согласился с ней Карл. – Впрочем, теперь у нас есть факелы и вино, так что ни темно, ни холодно вам там не будет. А ходить по такому городу, как Сдом, всей компанией… Согласитесь, Валерия, это было бы весьма опрометчиво, учитывая, как там любят меня, принцессу и наших волшебниц.

– Скажите, Карл, – неожиданно вмешалась в разговор Виктория. Настроение ее внезапно и без видимых причин изменилось, и объяснение этому могло быть только одно. Колдунья что-то «увидела», но увиденное ее не встревожило, а скорее заинтересовало. – Скажите, что вы надеетесь найти в усыпальнице Гавриила и Арины?

«Видела… Ну, на то она и видящая, чтобы „видеть”».

– Ничего, – ответил Карл. – Я полагаю, что их костей в саркофагах нет, но полагать и знать, в данном случае, не одно и то же.

– Четыре сотни лет… – задумчиво сказал Конрад. – А знаете, Карл, мне нравится ход ваших рассуждений. Четыреста и триста, я вас правильно понял?

То, что Конрад умен и великолепно образован, Карл знал и раньше. Бан не часто и немногим позволял приблизиться к себе достаточно близко, чтобы рассмотреть эти неглавные для аристократа, как полагали многие, черты своей личности. Однако Карл был одним из тех немногих, перед кем Конрад приоткрыл врата своего внутреннего пространства, и, даже если бы Людо не рассказал о нем много такого, что трудно узнать в короткий срок, все-таки за прошедшие месяцы, Карл и сам успел вполне оценить и недюжинный ум, и огромные знания Конрада Трира. Но только сейчас ему открылось нечто до поры скрытое за сдержанной манерой общения одного из наиболее влиятельных великих бояр Флоры. Конрад, оказывается, шел той же самой дорогой, что и он, и, даже не зная всех обстоятельств, не будучи центральной фигурой этого древнего заговора, пришел к тем же самым выводам.

– Вы правы, Конрад, – согласился Карл, перехватив сразу несколько заинтересованных взглядов, – именно в этом направлении я и думаю.

6

Он не ошибся. Эта дверь – кез, тет, аш… аметист, сапфир и топаз – открывалась в подземелье, но было ли это то самое место, о котором думал Карл, или какое-либо другое, предстояло еще выяснить. Впрочем, случай ли свел его когда-то с девушкой Феодорой, или это судьба, много лет спустя, привела к нему в отряд Августа Лешака? Какие боги и за что благоволили Карлу Ругеру из Линда, когда сенешаль князя Семи Островов послал следить за ним одного из лейтенантов княжеской дружины, выбрав из двух именно того, кто теперь, шесть месяцев спустя, после очередной погруженной во мрак лестницы и перед другой точно такой же, остановился и, покрутив носом туда-сюда, заявил, что помнит эту галерею, потому что именно она ведет к склепам усыпальницы Рудых?

– Спасибо, Август, – сделав буквально несколько шагов по выложенному красным, крошащимся от древности кирпичом коридору, Карл и сам почувствовал тот особый запах склепа, который здесь ли, или где-то еще, трудно спутать с каким-то другим.

– Вы можете на меня рассчитывать, Карл, – Август ведь неспроста получил свое прозвище. Лучшего человека для ночных рейдов трудно было сыскать хоть по ту сторону гор, хоть по эту.

А князя Гавриила и жены его, Арины Новы, в усыпальнице, и в самом деле, не оказалось. Склеп был – «Разрывать могилы грех, ведь так?» – и каменные саркофаги, богато украшенные тонкой резьбой, незыблемо стояли на своих местах, но были они пусты, и Карл полагал, что таковыми они были всегда. Память, традиция, последняя честь… Все, что угодно, но только не могила. А вот где, на самом деле, покоились останки основателей Семи Островов, знали, вероятно, одни лишь всеведущие боги. Там же, наверное, где нашел свой конец и Виктор де Майен и где, возможно, заканчивались и его, Карла Ругера, собственные дороги. Однако то, чего еще не случилось, не существует до тех пор, пока ты сам не признал своего поражения. И Карл не стал рисовать картину собственной смерти. Этот рисунок создаст когда-нибудь и где-нибудь кто-то еще. А он, убедившись, что догадка его верна, предпочел думать теперь о другом. Вопросов, которые с нетерпением, подобным жажде любовника, ожидали ответов, было еще много. Мозаика, та великолепная и невероятная по своей сложности и изысканности картина, которую Карл представлял пока в самых общих чертах, еще не сложилась. Она только возникала постепенно из небытия, но до завершения трудов было еще далеко.

«Ночь в зале Врат только началась, – напомнил себе Карл. – И до рассвета есть еще время».

И только подумав о рассвете, удивился, откуда вообще вдруг возникло в его мыслях это слово. Но слово пришло, и было оно настолько не случайным, что его следовало сохранить, потому что, возможно, и этому кусочку смальты предназначено когда-то найти свое неповторимое место в будущей мозаике.

7

Семь Островов не стал первым городом, который возник на этом месте. Во всяком случае, когда Гавриил Рудой построил на Третьей Сестре свой замок, он, вероятно, знал, что под фундаментом новой крепости, в толще скалы, образующей основание острова, находится рукотворный лабиринт, созданный в седой древности строителями Трейской империи. И хотя в следующие четыреста лет замок князей Сдома неоднократно перестраивался, меняясь в соответствии со вкусами и требованиями эпохи, ниже второго подземного горизонта княжеские работники все-таки не спускались. Даже усыпальница Рудых и та находилась на границе этих двух соприкасающихся, но не пересекающихся миров. И, если дверь из зала Врат открывалась глубоко в недрах скалы, на пятом или, возможно, даже шестом подземном горизонте, то выйти на поверхность можно было только через относительно новые подземелья, построенные людьми в совершенно другую эпоху.

Август предложил пробираться через винные погреба, дорогу к которым из княжеской усыпальницы он хорошо себе представлял. Все-таки это было не то же самое, что идти через полные слуг, домочадцев и придворных жилые покои замка. С этим предложением и Карл, и Конрад, разумеется, согласились без спора, полагаясь в данном случае исключительно на осведомленность и здравый смысл бывшего лейтенанта княжеской дружины. Кому и выбирать путь на поверхность, как не ему. Поэтому, оставив женщин и мастера Марта в сухом и достаточно просторном, но, по всем признакам, редко посещаемом сводчатом зале на втором уровне, как раз рядом с неприметной дверью в задней, погруженной в вечную тьму стене винного погреба, они «бесплотными тенями» миновали длинные ряды дубовых бочек и без видимых препятствий проникли на зады уже вполне обжитых кухонных подвалов. Здесь им пришлось быть намного более осторожными, потому что жизнь на кухнях такого большого двора не замирает даже ночью, а время было уже отнюдь не ночное. Солнце, как увидели они, пройдя через пустые в этот час бочарную и столярную мастерские, уже встало, и, следовательно, здесь, в Сдоме, наступило утро. И на улицах Третьей Сестры, куда они в конце концов благополучно вышли через одну из задних дверей хозяйственного двора, было оживленно. Так что Карлу и Августу пришлось поплотнее закутаться в дорожные плащи и набросить на головы капюшоны. Их двоих кто-нибудь вполне мог узнать, но как раз этого они и желали избежать.

Пройдя по прямым, не перестающим удивлять Карла своей чистотой и порядком, улицам к дамбе, они перешли на Вторую Сестру, во владения семьи Кузнецов, и здесь разделились, условившись, однако, встретиться через три часа или в резиденции Великого Мастера Игнатия, или, если обстоятельства тому воспрепятствуют, в маленьком кабачке неподалеку от книжной лавки Ивана Фальха. Отсюда Август направился на Первую Сестру к аптекарю Михайле Дову с письмами, которые Карл и Март написали еще в Линде, надеясь именно на такой поворот событий, а сам Карл вместе с Конрадом пошел искать встречи с Игнатием, ради которой, собственно, они и находились теперь в Сдоме.

8

Попасть в резиденцию Великого Мастера Кузнецов ранним утром и не то, что без письменного приглашения, но даже без какой-либо предшествующей договоренности, совсем непросто. Тем не менее, когда дежуривший у главных ворот офицер получил из рук мальчишки-посыльного пергаментный свиток с печатью великого боярина Флоры бана Конрада Трира, в действие вступили как раз те механизмы феодального устройства мира, на которые и рассчитывал Карл, отправляя это письмо из общего зала гостиницы «Серебряная луна». Не прошло и часа – они с Конрадом едва успели позавтракать и выпить по паре кружек вина – как прибывший в величайшей спешке гвардейский офицер в цветах дома Кузнецов со всем положенным в таких случаях почтением пригласил их следовать за ним. А еще через четверть часа, пройдя быстрым шагом мимо многочисленных караулов, но, не встретив по пути – что было удивительно, но вполне объяснимо – никого из братьев и сестер Кузнецов, они входили уже в личный кабинет Великого Мастера.

– Одно из двух, – сказал вместо приветствия Игнатий, поднимаясь из своего похожего на трон кресла, – или Даниил разучился читать будущее, или в Мотту пришел наконец тот, кого она ожидала.

По осеннему времени старик был одет в теплый подбитый мехом горностая кафтан красной парчи с аппликациями из тесьмы червонного золота и мелких, но чистых тонов рубинов, а на лысеющую голову его была надета темно-красная бархатная шапочка, отороченная мехом рыжей лисы. Глаза Игнатия были внимательны и сосредоточены, но лицо спокойно и даже как бы расслаблено.

– Даниил не разучился читать будущее, – так же спокойно ответил Карл. – Он правильно угадал время и место, но боги ему не благоволили, сегодня ночью в Линде он меня упустил.

– Линд, – кивнул Игнатий так, будто речь шла о длинном мысе или какой-нибудь деревеньке в окрестностях Сдома, а не о городе, расположенном в трехстах пятидесяти лигах на запад от Семи Островов. – Я так и думал, что ты захочешь вернуться в прошлое. Но что же мы стоим, господа! Прошу вас, присаживайтесь. Сейчас принесут вино, и простите мне невежливость, ваша светлость, – старик бросил настороженный взгляд на Конрада, получил в ответ не менее напряженный взгляд бана и неожиданно улыбнулся. – Это ведь то, что я думаю, не так ли?

– Трудно сказать, – усмехнулся в ответ Конрад. – Я ведь не знаю о чем вы подумали, господин Великий Мастер. Но, кажется, да.

– Даже не знаю, что сказать, – Игнатий дождался, когда гости усядутся в приготовленные для них кресла, и сел сам. – Рад ли я нашей встрече?

– От судьбы не уйдешь, – как бы размышляя вслух, тихо сказал Карл.

– Что произошло тогда между вами и Клавдией? – неожиданно спросил Игнатий, наверняка почувствовавший в ту ночь, как меняются пути Хозяйки Судьбы.

– Мы бросили кости вместе…

– Великая неопределенность … – Кузнец задумался на мгновение, но, видимо, все, что он хотел знать о ночи Лунного Серебра, он теперь знал.

– Нам следует быть готовыми к смене господаря Нового Города? – спросил он после короткой паузы.

– Да, – твердо ответил Карл. Лично у него никаких сомнений на этот счет уже не было.

– А Анна? – спросил Игнатий. – Как она?

– Она счастлива, – просто ответил Карл.

– Я рад.

И в этот момент, как будто слуги только и дожидались, когда господин их закончит расспросы – а может быть, так все и обстояло – в двери тихо постучали. Игнатий бросил быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей, и по другую сторону двери басовито ударил гонг. Тотчас створки распахнулись, и несколько молчаливых и расторопных слуг в ливреях семьи Кузнецов внесли в кабинет маленькие столики и, поставив их рядом с каждым из присутствующих, расставили на круглых столешницах серебряные и хрустальные кувшинчики с винами и крошечные серебряные же плошки с разнообразными сладостями. Еще мгновение, и собеседники вновь оказались одни.

– Прошу вас, господа, – предложил Игнатий, взяв в руку один из графинчиков и тем показывая пример. – Угощайтесь!

«Ну, что ж, – согласился в душе Карл, выбирая хрустальный графинчик со светлым, желтовато-розовым войярским. – Слуги при таком разговоре нам бы только помешали».

– Я к вашим услугам, господа, – старик налил себе красного вина, отпил немного и наконец посмотрел на Карла. Глаза Игнатия были так же прозрачны и так же отливали холодной голубизной, как свинцовое стекло, из которого был сделан тонко ограненный кубок у него в руке.

– Вы сказали мне тогда, – Карл взгляда не отвел. Держать чужую волю, даже такую, какая была у этого человека, он умел, но, с другой стороны, Игнатий ему не враг, и сюда Карл пришел не для того, чтобы соревноваться в силе. – Вы сказали мне тогда, что не знаете вкуса Высокого Неба. Но я до сих пор не знаю, хотите ли вы его узнать?

– Высокое Небо, – повторил за Карлом Игнатий. – А что, если не хочу? Что тогда?

– Ничего, – предложение было сделано, но не Карлу решать, каким будет выбор Кузнеца.

– Значит, выбор все-таки за мной?

– Если помните, Игнатий, я сказал вам это еще при нашей первой встрече, я не собираюсь ничего вам навязывать. Мое предложение – своего рода ответная любезность. Но выбираете вы.

– Я… – Игнатий поднял кубок и снова отпил немного вина. – Значит, прав был все-таки я, а не Даниил. Впрочем… Да, – он перевел взгляд на молчаливо пившего свое вино Конрада. – Вы ведь знаете, бан, о чем идет речь?

– Думаю, что знаю, – Конрад отставил кубок и спокойно принял взгляд Кузнеца, в котором за стеной льда уже поднималось бешеное пламя желания.

– Я последний? – голос старика чуть дрогнул. – Или и вы тоже не знаете?

– Нет, – неожиданно усмехнулся Конрад. – Нет, Игнатий, вы не последний. Еще пятеро живут на севере, в горах к востоку от Капойи, и одна удивительной красоты женщина живет во Флоре. Инесса Страад приходится мне дальней родственницей, и… – он сделал короткую паузу. – Да, Игнатий, ее мучают те же сомнения, что и вас, но у меня такое чувство, что если бы рядом с ней появился человек вроде вас… Я думаю, это была бы самая удивительная история из тех, что могли случиться в наши времена, – усмехнулся он снова. – Если не считать, разумеется, моей собственной, так тесно переплетшейся с историей моего друга Карла.

– Инесса Страад, – повторил за ним старик. – Вы знаете, сколько мне лет?

– Я полагаю, около ста.

– Девяносто семь, я родился всего через три года после рождения Карла.

– А мне семьдесят три, – пожал плечами Конрад. – А моей жене, дочери Карла – тридцать.

– Магия преображения, – предположил Карл.

– Возможно, – согласился Игнатий.

– И ведь у вас должен быть еще истинный облик, – тихо сказал Конрад.

– Так говорят, – не стал спорить Игнатий. – Но что если мое желание – лишь вой ветра в кустах? Я третий в роду, кто не знает вкуса Высокого Неба.

– Вы не узнаете об этом, пока не попробуете, – Конрад достал кисет и стал снаряжать трубку. – Но если верить моему чутью, вы сможете.

– Однако из Семи Островов вам тогда придется уйти, – это была правда, которую нелишне было напомнить охваченному сомнениями Игнатию.

– Но вы же только что пригласили меня во Флору, не так ли?

– Во Флору или Гароссу, – кивнул, соглашаясь, Карл. – Куда вам будет угодно.

– Как много времени вам понадобится, чтобы?..

– Час, быть может, два, – пожал широкими плечами Конрад. – Но если у нас получится, то это будет означать, что вы должны будете покинуть Сдом не позднее чем через десять дней. Желание сожжет вас, если вы не дадите ему воли.

– И у вас, я полагаю, есть эти два часа?

– Да, – кивнул Карл. – Мы можем оставаться в вашем замке до заката… Если это, конечно, возможно.

– Возможно, – старик допил вино одним глотком и неожиданно улыбнулся. – Спрашивайте, Карл, я весь к вашим услугам.

9

– У меня есть несколько вопросов. – Карл по примеру Конрада тоже раскурил трубку, но вино оставил пока не тронутым. – Вы знаете, кто такая Клавдия на самом деле?

– Боюсь, что нет, – покачал головой Игнатий. – Я предполагал, что она не лишена Дара, но полагал, что сила ее незначительна и она просто талантливая авантюристка. Однако теперь… Я теряюсь в догадках, Карл. А вы? Вы знаете?

– Я знаю, – Карл поднес наконец кубок к губам. Вино оказалось превосходным, но пить он сейчас не хотел. – Скажите, Игнатий, как вы думаете, стал бы Даниил сотрудничать с Клавдией, если бы узнал, что ее настоящее имя Норна и что она Лунная Дева народа ярхов?

– Вы уверены, Карл? – потрясение от услышанного было столь велико, что у Игнатия снова, во второй раз за время разговора, дрогнул голос. – Вы знаете это наверное?

– Да.

– Но Лунная Дева должна обладать огромным могуществом…

– Должна, – согласился Карл. – Но до времени не обладала. Вот вы ее Дара и не заметили. Возможно потому, что она молода… Хотя я познакомился с ней еще восемьдесят лет назад. Но, может быть, владычица ярхов получает свое могущество не сразу?

– Не знаю, – покачал головою Игнатий. – Я плохо знаю этот предмет… Но думаю, знай Даниил, с кем имеет дело, он все равно пошел бы на союз.

– Почему? – это и был, собственно, второй вопрос, на который Карл хотел получить теперь ответ.

– Виктория не рассказала вам о книге?

Как ни странно, Карл понял, какую книгу имеет в виду Великий Мастер.

– Она сказала только, что существует некая книга, составленная в те времена, когда не возникло еще шести семей и когда князь Гавриил только начал собирать в свой город волшебников со всей ойкумены.

– Значит, всю книгу она не прочла. Что ж, Карл, книга такая действительно существует, и, насколько я знаю, ее копии есть у каждой из шести семей. В сущности, это плод Соглашения… Первые маги в Семи Островах заключили соглашение, позволявшее им жить в мире друг с другом. Только случилось это не во времена Гавриила, а уже при его сыне, Иване. Иван Рудой собрал в Сдом колдунов и волшебниц со всей ойкумены, пообещав им защиту и покровительство, – в голосе старика явственно ощущалась ирония, если не сарказм. – Времена были тяжелые, Карл, человеки набрали тогда такую силу, что теперь это даже трудно представить. И оборотни… Тогда оборотней было много больше, чем теперь, и ведь оборотни тоже не чужды магии, хотя их Дар иной и редко достигает силы истинных мастеров, но и того хватает… Маги пришли в город и заключили соглашение. В сущности, большинство его пунктов в силе по сей день, хотя некоторые и были вычеркнуты после создания Семей. Но до тех пор, пока не сформировались и укрепились кланы, соглашение имело большую силу, и вот тогда и была написана «Книга тайн».

– Книга тайн? – переспросил Карл, вспомнив рассказ Деборы. – Что-то наподобие трейской «Книги диковин»?

– Вот как! – Удивленно поднял брови Кузнец. – Ты знаешь о «Книге диковин». Ты читал ее? Ты читаешь по-трейски?

От удивления, вероятно, Игнатий снова, как когда-то давно, перешел на «ты».

– Я читаю по-трейски, – дипломатично ответил Карл, не желая, посвящать Игнатия в чужие тайны, тем более что это были тайны Деборы.

– Ну да, – кивнул тогда Игнатий. – За образец они, по всей видимости, взяли именно «Книгу диковин». Но главное, тогда были записаны многие рассказы о чудесах ойкумены, которые были известны разным волшебникам. Кости Судьбы, Кубок Удачи, Жеста… Много очень интересных и давным-давно забытых вещей. Там, к слову, есть и рассказ о зачарованном оружии, или, по-другому, оружии иных… Но вы спросили о другом. Вы ведь видели, Карл, фреску Василия Вастиона в приемной дворца?

– Да, – кивнул Карл, поражаясь тому, как переплетаются порой раз за разом одни и те же линии.

Василий Вастион и Последняя Битва.

– Вы имеете в виду Последнюю Битву?

– Ее, – Игнатий уже успокоился или, во всяком случае, сумел взять себя в руки. – Об этом и рассказ. Собственно, известно об этом очень мало. Но еще в очень древние времена, кто-то из «видящих» сказал, что Последняя Битва – это не то сражение, которое уже произошло, а то, которому еще предстоит случиться в неуловимом для «прозревающего» будущем. Вот тогда и сойдутся рати людей и иных в своей последней битве, и исход ее будет зависеть от того, кто поведет рать людей и кто будет стоять во главе иных.

– Постойте! – перебил Кузнеца Карл. – Но разве иные не исчезли, если, конечно, они вообще когда-нибудь существовали?

– А вот это, и в самом деле, величайшая тайна, – неожиданно вмешался в разговор Конрад. – Вы об этом никогда не слышали?

– Нет, – Карл был искренне удивлен. Как много, оказывается, тайн могут пройти мимо тебя незамеченными, даже если ты живешь так долго и так долго идешь по дорогам ойкумены.

– Подумайте, Карл, – предложил Игнатий с грустной усмешкой. – Ответ напрашивается, хотя традиция скрывать правду зародилась еще задолго до Трейской империи. Иные – это ведь и означает «иные», то есть…

– Другие…

– Ну?

– Оборотни, – предположил Карл.

– Вурдалаки, – продолжил Конрад, – вампиры, шейпс[26], звери-оборотни, да мало ли и других, – усмехнулся он. – Все, что их объединяет, это то, что они не люди. Уже не люди или людьми никогда и не были.

«Как просто… А я-то всегда полагал…»

– Благодарю вас, господа, – сказал он вслух. – Вот ведь, как бывает. Мне это никогда и в голову не приходило, но и то верно, что сей предмет меня никогда не занимал.

– В том-то и дело, – кивнул, соглашаясь с ним, Великий Мастер. – Не приходило… не задумывались… Так тайна эта и существует. Вот и понятно все вроде бы, ан нет, никто ничего не знает. Но тот «видящий», что прозрел грядущее, правду знал. Однако как обычно и случается практически со всеми «прозревающими», видение его было неясным и весьма противоречивым. Он предсказал только, что человек, который может привести к победе людей, должен быть магом и носить зачарованный меч, а тот, кто дарует победу иным, должен быть старым, не признавать законов и владеть оружием иных. Как видите, Карл, немного, но Даниилу и того хватило. Он решил, что вы он. Впрочем, и я поначалу подумал точно так же.

«Если меч тот, то и человек, стало быть, тот».

– Кто он? – возможно, это был лишний вопрос, но Карл его все-таки задал.

– Вождь иных, разумеется, – усмехнулся Игнатий. – Вы ведь не маг, Карл, и вы старик, и вы опоясаны дивным мечом…

«Не маг… Ты просто многого не знаешь, Игнатий, но… я тебя понимаю».

– Старый это все-таки старый, – улыбнулся Карл. – А я, как вы видите, вполне еще молод.

– Возможно, – пожал плечами Игнатий. – Возможно, я про вас, Карл, знаю недостаточно… Ваша воля… Но вспомните с чего начался наш разговор?

10

Когда-то давно, лет, может быть, семьдесят назад или того больше, один умный человек, имени которого Карл теперь вспомнить не мог – впрочем, и не пытался – сказал по какому-то, надо полагать, совершенно ничтожному поводу, тоже забытому за давностью лет и случайностью обстоятельств, что оборотной стороной человеческой способности обозначать явления внешнего и внутреннего мира словами есть способность слов порождать явления, которых иначе могло бы и не быть. Спорная мысль, если разобраться, но не лишенная изящества. Любившие парадоксальные афоризмы и неоднозначные притчи убру вполне оценили бы и эту идею, не зря же один из их учителей сказал однажды, что достаточно убрать из своего лексикона слово «проблема», и она исчезнет сама собой.

«Но исчезнет ли?»

Карл прошелся по предоставленной в его распоряжение комнате, подошел к окну и смотрел некоторое время на море и корабли, но отвлечься от мыслей, растревоживших душу, казалось, обретшую уже привычный покой, не смог. И сердце волновалось точно так же, как залитое солнцем море перед глазами. Еще не буря, но уже очевиден нервный, порывистый рисунок низких пока, но обещающих набрать вскоре грозную силу темно-серых с белыми барашками волн.

«Сталь… – подумал он, отворачиваясь от окна. – Оружейная сталь…»

Комната, просторная и богато декорированная – малиновая камка, украшенная вышитым золотом растительным орнаментом, и светло-красное вишневое и «розовое» дерево, инкрустированное слоновой костью и перламутром – комната эта относилась к личным апартаментам Великого Мастера. Здесь, в тишине и покое, не нарушаемом даже особо доверенными, «ближними», слугами Игнатия, которым было строжайше запрещено беспокоить Карла по личной инициативе, он ожидал возвращения Августа и окончания «инициации», ради которой уединились сейчас Конрад и старый Кузнец. Но предоставленный, едва ли не впервые за несколько последних дней, самому себе, Карл закономерно оказался один на один с той особой проблемой, которая, то набирая силу, как зимний шторм, то отступая, но никогда не оставляя насовсем, волновала его сердце со времени первого посещения Сдома. И наверняка не случайным было новое возвращение бури, именно здесь и сейчас, в этом проклятом богами городе, где четыреста лет назад разыгралась уже одна из трагических сцен растянутой в веках пьесы безымянного, но могущественного, автора.

Иные.

Удивительно, но точно так же, как много лет подряд, неторопливо шагая по дорогам ойкумены, Карл ни разу не задумался о том, кто он такой и зачем меряет шагами безмерные пространства подлунного мира, ни разу не задался он и другим вопросом, что означает это простое слово «иные», великое множество раз прозвучавшее в его присутствии, прочитанное в книгах, произнесенное им самим. Как будто некая печать вечного запрета лежала на этих вопросах, не только не разрешая ему их сформулировать, но даже не позволяя ощутить их присутствия. Однако в конце концов это случилось. Он пришел в Семь Островов, и запрет пал. И оказалось, что иные – это не какие-то мифические существа, память о которых, пришедшая из древних, «незапамятных» времен, продолжала и теперь тревожить души людей, а реальные из плоти и крови существа, живущие бок о бок с людьми, в войне и мире, ничем принципиально не отличающихся от тех войны и мира, что определяют отношения между самими людьми. Жили, живут… но будет ли так продолжаться вечно? Что если предсказание о Последней Битве правдиво? И почему слово «последний» так часто в последнее время приходит ему на ум?

Последняя Битва, последняя надежда, последняя дорога…

И кто такой он сам, Карл Ругер из Линда, оказавшийся теперь там, где он оказался?

Не тот ли он человек, о котором грезил в незапамятные времена безымянный «прозревающий»? Но что если все так и обстоит? Тогда кто из двух?

Игнатий сказал «маг» и, зная, что Карл лишен магического Дара, предположил, что речь идет не о нем. Однако, похоже, Карл не вовсе лишен такого Дара, ведь он видит сквозь Тьму и может по своему желанию призывать рефлеты…

«Рефлеты», – отметил он, откладывая мелькнувшую вдруг мысль на потом.

Вопрос лишь в том, какова природа этого Дара? И является ли способность к стихийной магии, о которой говорили Виктория и Дебора, исключительно человеческой силой? Ведь и среди иных встречаются маги огромной силы…

Карл подошел к шестигранному столику из полированного вишневого дерева, на котором заботливые и безгласные слуги Великого Мастера оставили серебряные черненые подносы с фруктами, сладостями и кувшинами с вином, и остановился, рассматривая получившийся натюрморт. Ему понравилось сочетание цветов темных поздних вишен с кроваво-красными пятнами сиджерских гранатов и глубокой зеленью северных яблок. Краски осени завораживали, но одновременно и направляли мысль, организуя ее, придавая стройность, отсекая лишнее и несущественное.

«Старый… – напомнил себе Карл. – В пророчестве сказано – старый, но позволительно ли так сказать о Долгоидущем, сколько бы ни было ему лет?»

И тогда единственным надежным признаком оказывался меч иных, входивший составной частью в оба определения.

«Если меч тот…» – сказал Даниил, но кто сказал, что Великий Мастер не может ошибаться?

Однако додумать эту мысль до конца он не успел. Короткий стук в дверь означал, что время, предназначенное для одиноких размышлений, миновало.

– Войдите! – разрешил Карл и подвел итог своему поиску словами, сказанными самому себе на второй или третий день пребывания во Флоре.

«До тех пор пока не доказано обратное, я человек».

11

– Рад тебя видеть, – сказал Карл.

– Вам не стоило обо мне беспокоиться, – совершенно серьезно ответил Август, входя в комнату и прикрывая за собой дверь.

– Я и не беспокоился, – улыбнулся Карл. – Проходи, угощайся… Как прошла встреча?

– Старик был рад получить весточку от племянника, но особенно, как мне показалось, от вас, Карл.

Август, не чинясь, подошел к столу, налил красного вина и в два сильных глотка ополовинил кубок.

– Отличное вино, – сказал он с улыбкой и отправил в рот спелую вишню. – Ну, я, впрочем, и не сомневался, что Кузнецы понимают толк в хорошем вине, – сказал он, выплюнув на ладонь косточку. – Вот ответные письма.

Он бросил косточку в пустую плошку и достал из внутреннего кармана колета два сложенных вчетверо и незапечатанных пергамента.

– Это Марту, его я, если позволите, передам ему сам, а это вам, – и Август протянул Карлу письмо от старого Медведя.

– Спасибо, Август, – Карл принял письмо, развернул и быстро прочел.

Как он и ожидал, Михайло Дов знал ответы на те вопросы, что задал ему Карл, однако доверить тайное знание пергаменту остерегался и, значит, или Карл должен был пойти к нему сам, чего делать не стоило, так как рисковать без причины не следует даже тем, кого согласно принятым обязательствам оберегает древняя магия Мотты, или…

«Или», – решил он, складывая письмо и убирая в карман.

– Август, – сказал он вслух. – Мне надо кое о чем подумать в тишине. Я сяду вот там, в углу, а ты не тревожь меня, пока я сам не заговорю, и не позволяй другим. Хорошо?

– По вашему слову, Карл. – Если Август и был удивлен, виду он не подал и, кажется, был готов просидеть, изображая неодушевленный предмет, все то время, которое может понадобиться Карлу.

– Спасибо, Август, – Карл подошел к облюбованному креслу и развернул так, чтобы сидеть спиной к комнате. – Но ты не должен делать большего, чем нужно. А нужно только не говорить со мной. В остальном, чувствуй себя свободно. Ешь, пей, кури… Только не пой, пожалуйста, и не танцуй, – закончил он с улыбкой и, сев в кресло, закрыл глаза.

12

– Вы знаете, Карл, – Лев Скоморох обычно говорил тихим и, пожалуй, даже мягким голосом. Если не знать его так хорошо, как знал Карл этого невысокого, полноватого кавалера с седыми клочками волос, сохранившихся на абсолютно голом черепе только над ушами, можно было легко обмануться и принять за провинциального небогатого землевладельца и непременно отца многочисленного семейства, состоящего сплошь из одних только женщин. И лицо у него было под стать фигуре и манере одеваться, некрасивое, но располагающее, добродушное… Однако все это не соответствовало действительности. Маршал Скоморох был блистательным полководцем великой эпохи. И тихую жизнь провинциального затворника, делящего время между полями и фермами своих крошечных владений, любимыми книгами и малочисленной семьей, состоящей из больной жены, слывшей некогда одной из первых красавиц императорского двора, и двух богатырского сложения сыновей, вот эту спокойную размеренную жизнь он обрел, только выйдя в отставку.

– Вы знаете, Карл, – сказал Лев, – что самое трудное для меня в профессии полководца?

– Посылать людей на смерть, – предположил Карл.

– Да, – согласился Лев. – Скверное у нас ремесло, Карл. Но смерть… Смерть лишь частный случай. После сражений мне всегда было стыдно смотреть в глаза уцелевшим. Люди не шахматные фигуры, Карл, так я это понимаю, и война не игра.

«Странно, что я вспомнил именно об этом разговоре…»

Действительно странно, потому что, если мысль, высказанная маршалом, и имела отношение к тому, о чем думал сейчас Карл, то только опосредованное. На самом деле занимала Карла гораздо более общая мысль о характере отношений между людьми, о чести и достоинстве человека, и о порядочности, которая предполагает уважение к собеседнику.

«Я могу сделать одно из двух, – размышлял он, сидя в кресле с закрытыми глазами. – Позвать Медведя сюда, или… или сходить» к нему самому».

На самом деле, он уже все решил, и рассуждения на данную тему служили сейчас лишь одной цели, успокоить взявшее разгон сердце. То, что предполагал совершить Карл, было чем-то настолько новым и, пожалуй, неприятным, что даже его сердце отозвалось на вызов, который предстояло бросить неведомому. Но…

«Логически рассуждая, если возможно первое, то почему бы не случиться и второму?»

Карл едва успел додумать эту не слишком сложную мысль, как мир изменился, и означало это, что даже невозможное возможно. Чуть окрашенная в красный цвет тьма, клубившаяся под опущенными веками – он сидел лицом к окну, за которым сияло яркое солнце ранней осени – сменилась чуть приглушенными сумерками раннего вечера, хотя Карл доподлинно знал, что скачка во времени не произошло. День был тот же самый, и час тоже, но место, разумеется, другое. Он стоял сейчас в толчее рыбного рынка, и перед ним, буквально в нескольких шагах, находился старенький и неказистый дом аптекаря Михайлы Дова.

«Возможно все, – подумал он с каким-то пугающим равнодушием. – Надо только захотеть…»

Однако, несмотря на охватившее его равнодушие, приближающееся по силе к полному безразличию, Карл помнил, что привело его к дому старого Медведя и зачем он сюда послан. Поэтому, не медля, но и без спешки, он пошел к дверям, не обращая внимания на снующих туда-сюда людей, которых он, впрочем, каким-то образом совершенно не задевал, хотя порой шагал прямо на них. Тем не менее, все как-то устраивалось, и им удавалось разминуться, без какого-либо усилия с обеих сторон. И это было странно, потому что точно так же как Карл не обращал на них никакого внимания, так и они полностью игнорировали его присутствие. Подойдя к дверям дома, Карл задержался на мгновение, но стучать нашел излишним и просто прошел через закрытые створки, абсолютно этого не почувствовав и не придав случившемуся никакого особенного значения.

В аптеке, как всегда, было тихо и царил полумрак, в котором, однако, Карл видел гораздо лучше, чем на залитой солнечным светом улице. Михайло Дов сидел на своем обычном месте, что-то старательно растирая ступкой в большом глиняном горшке, и заметил гостя только тогда, когда тот заговорил.

– Здравствуйте, мастер Дов, – сказал Карл, приблизившись к столу, за которым работал аптекарь.

– Что? – встрепенулся старик и, повернувшись на голос, вперил в Карла недоверчивый взгляд карих глаз. – О!

– Вы, кажется, приглашали меня в гости, мастер Дов, – Карл вдруг ощутил некую неловкость, но понять ее причины не смог.

– Приглашал, – кивнул Медведь, теперь уже с интересом рассматривая Карла. – И рад, что вы пришли, господин мой Карл.

– Но? – спросил Карл.

– Но я вижу рефлет в третий раз в жизни, мой господин, и в первый раз это рефлет, посланный ко мне другим человеком.

– Человеком, мастер Дов?

– А это уж как вы решите, так и будет, – сказал, явно уже вполне овладевший собой старик. – А мне так просто легче говорить. Вина не предлагаю, но, может быть, присядете?

– Присяду, – согласился Карл, хотя не испытывал никакого желания сесть. Он вообще не испытывал сейчас никаких желаний, да и чувства его были приглушены, напоминая огонь затухающего фитиля.

Все-таки он сел. Сел и старик.

– Что вы хотите знать, господин мой Карл?

– Расскажите мне о негоде, мастер Дов, – попросил Карл.

– Негода, – кивнул старый аптекарь. – Ну, вам, господин мой Карл, не о травке, вестимо, услышать хочется. Хотя о травке этой зловредной я вам как раз рассказать мог бы много чего интересного. Однако вас другое интересует, не так ли? А коли так, то и рассказывать, почитай, нечего. Но… Да, господин мой Карл, да, вы правы. Травка эта есть судьба таких, как вы. На каждого Долгоидущего, хоть раз в жизни, если так можно выразиться, но ложится тень негоды. И обычно это тень смерти, господин мой Карл, потому как мало кому удалось пережить отравление ее ядом. Травят, мастер мой Карл, как не травить, если от века так заведено? Долгоидущие, рожденные под Голубой Странницей, и, разумеется, близнецы…

– Близнецы?

– Ну вы же знаете уже, наверное, господин мой Карл, или еще не сподобились?

– Знаю, – согласился Карл. – Но скажите, ведь все мы разные…

– Разные, – кивнул старик. – У одних есть Дар, у других его нет, одни Долгоидущие, а другие проживают лишь короткий человеческий век. Колода тасуется, так я это понимаю, но верно ли мое понимание?

– А откуда вообще пошло травить нас негодой?

– А кто ж его знает! – Всплеснул руками старик. – И не знает никто, я думаю. То древняя история, мастер мой Карл, очень древняя. Никто уж и не помнит, что взялось и откуда. Даже мы, уж на что памятливые, а и то позабыли. Вот разве что Хранители знали, но и о них, почитай, лет триста, как слух пропал. Последним-то, вы, верно, знаете, Вастион был… и все. Прервалась традиция. Но слово-то осталось, господин мой Карл. Слово, записанное, оно долго живет. Однако вот интересное дело, что травить вас надобно, многие знают и почитают при том первейшей своей обязанностью, или думают, что по-другому вас не убить… Не знаю. Но то, что выжившему – а и про это они тоже не ведают, что не всех негода в гроб сводит – что выжившему они силу особую сами дают, про то не знают. Вы же вот, господин мой, и сами, небось, знаете, что сотворила с вами эта подлая травка, или как?

– Так, – согласился Карл.

– Ну, вот, собственно, и все, господин мой Карл. Добавить и нечего, почитай. Разве что вспомнить, что по-трейски негода – «элия четана», и, если перевести дословно, а не как название, означает это «освобождающая или открывающая внутреннюю суть». А внутренней сутью, господин мой Карл, да вы о том и сами, верно, ведаете, трейцы душу человеческую иногда именовали.

– Спасибо, мастер Дов, – поклонился Карл. – Спрошу вас еще об одной вещи, но, если не захотите, можете не отвечать.

– Спрашивайте, господин мой Карл, – улыбнулся старик. – Вы же знаете, я не отвечу только на один вопрос.

– Почему вас называют Строителями?

– Догадались? – старый аптекарь подобрался вдруг и приобрел гораздо более значительный, чем обычно, вид.

– Догадался.

– Что ж, догадка ваша верна, мой господин, – спокойно кивнул Михайло Дов. – Мотта была самым великим, что мы построили за долгие века, но и последним тоже. С тех пор мы строим только храм знания, господин герцог, а с камнем работают уже другие.

13

Нет, не зря ему вспомнился Лев Скоморох, совсем не зря. Не ходившему в мечи, никогда не понять тех, кого он посылает в бой, а значит, он не художник, а жалкий подмастерье. Таким и останется, потому что художник это не только – и не столько – тот, кто видит, но, прежде всего тот, кто способен передать свое видение на холсте или бумаге. Но только для этого ты должен досконально знать особенности материала, с которым работаешь, холст ли это, картон, или, скажем, пергамент, и понимать, разумеется, на что способны твое стило или кисть.

Послав к старому Медведю свой рефлет, Карл не только узнал то, что хотел знать, но и то, что знать был обязан, коли уж сподобился оказаться «пастухом теней», как называли убру тех, кто волен вызывать рефлеты.

Нельзя понять мертвых, не побывав на той стороне полуночи.

И не надо, если не готов пережить собственную – пусть и временную – смерть.

Карл открыл глаза. За время его отсутствия солнце вряд ли прошло больше половины линии.

«Полчаса».

Он встал из кресла, чувствуя, как медленно отпускает его мутное болото равнодушия и безволия, которые, по-видимому, переживает рефлет, оказавшийся не рядом с живыми людьми, а среди них, повернулся и встретил ожидающий взгляд Августа. Лешак сидел на стуле с высокой спинкой, держал в руке дымящуюся трубку, а на столе передф ним стоял какой-то по счету кубок с остатками красного вина.

– Все спокойно? – спросил Карл и, подойдя к столу, взял в руку графинчик с абрикосовой водкой.

– Спокойно, – пожал плечами Август.

Карл налил себе водки, понюхал, отпил немного, по-прежнему чувствуя на себе изучающий взгляд капитана – тот ведь не мог не понять, что Карл не дремал все эти полчаса – и неожиданно решил, что, раз уж так случилось, и они оказались сейчас один на один, то почему бы им и не поговорить по душам. И хотя тема, которую собирался затронуть Карл, была весьма щекотливого свойства, но ведь и то правда, что Август не только его капитан, но и внук.

– Там, в Линде, – сказал Карл, сделав еще один медленный глоток, – когда мы решали с Элиасом наши будущие взаимоотношения, – ничто не дрогнуло в душе, когда он произнес слово «будущие», только лицо Деборы возникло на мгновение перед глазами. – Мы коснулись одной темы, о которой я мог бы тебе и не рассказывать. Дело житейское, но…

– Вы имеете в виду Мину, Карл? – Август был невозмутим, но что-то в выражении его глаз подсказывало – разговор этот ему неприятен.

– Да, – ответил Карл и допил водку.

– Не думаю, что из этого что-нибудь получится, – пожал плечами Август. – У меня есть женщина, Карл, и я не хотел бы…

«То-то и оно, Август, что у тебя есть женщина. То-то и оно».

– Она тебе действительно нравится? – оставалось только надеяться, что Август поймет его вопрос правильно. Но знать наверняка Карл не мог.

– Нравится? – То ли переспросил, то ли повторил за ним Август. – А если я скажу вам, капитан, что люблю ее, вы сильно удивитесь?

Голос не дрогнул, и спокойствие не покинуло лица Августа. Даже взгляд не выражал никаких эмоций, но то, что он снова назвал Карла капитаном, о многом говорило и еще больше подразумевало.

– Значит, любишь, – Карл отвернулся от Августа и налил себе еще водки.

– Но она не одна, Август, – сказал он, не поворачиваясь. – И ты должен принимать это в расчет.

– Я знаю, Карл, но сердцу не прикажешь, ведь так?

– Так, – согласился Карл и снова повернулся к Августу. – А она, она знает?

– Да, – ответил Август, и в его глазах появилось такое выражение, какого Карл совсем не ожидал увидеть.

«Так и есть, – признал он, глядя на суровое лицо этого жесткого и даже, пожалуй, жестокого человека, способного с одинаковой легкостью лить свою и чужую кровь. – Любовь, печаль… Кто бы мог поверить? Но я верю».

– Да, – твердо ответил Август, – она знает. Я ей все сказал, и она меня выслушала.

«Выслушала… Вот как…»

– И этого немало, – Карл покрутил в руке кубок, обдумывая ситуацию. – Ты ожидал чего-то другого?

– Не знаю, – пожал плечами Август. – Чего угодно, Карл. Всего чего угодно, но только не того, что случилось. Она сказала, что я могу быть с ними. Ну, вы понимаете… Она имела в виду вместе.

«Вместе?! – искренне удивился Карл. – Кажется, я чего-то не понимаю…»

– Не посоветовавшись с Викторией? – спросил он, пытаясь постичь смысл сложившейся ситуации.

– Постойте, Карл! – В свою очередь удивился Август. – Вы о ком меня спрашивали?

– Об Анне… Ты ведь… Боги! Прости, Август, не стоило мне начинать этот разговор. Это ведь и не мое дело вовсе. Но мне показалось, что ты играешь с огнем… Ты ведь был в ее спальне в ту ночь, когда я покинул Флору.

– Ну, да был, – кивнул Август, соглашаясь. – Но люблю-то я как раз Викторию, Карл, и с ней говорил. А Анна… Она славная девушка, капитан, и хороша собой. Это правда, только…

– Что? – быстро спросил Карл, пытаясь понять, что же там произошло на самом деле.

– Ну, это условие, Карл, – Август враз растерял и всю свою жесткость и, казалось, даже всю уверенность в себе. – Графиня сказала, что вместе – вместе и есть. И еще… Да, чего уж там! Наследника родить может только Анна. Ну она сама с Анной говорила, я при этом не присутствовал. Только Анна с этим согласилась, она тоже хочет, чтобы все было, как у всех.

«Как у всех?»

– Семью она хочет, дом… А какая же семья без детей? Ну и я… А что мне делать, капитан? Если я хочу быть с Викторией, а я… Ну, что тут скажешь! Я ведь ее люблю, Карл. Никого так не любил… Может быть, это потому что рядом с вами оказался? А Анна, она хорошая, и я ее не обижу, капитан, и Виктория это знает, иначе бы…

«Великие боги!» – Вот и все, что Карл мог на это сказать. Казалось, его уже ничем нельзя удивить, но Хозяйка Судьба не уставала изобретать все более и более замысловатые сюжеты.

«Она гениальна! – решил Карл и залпом выпил крепкую, пахнущую цветущими садами водку. – Она гениальна!»

И в самом деле, никто не мог с ней в этом сравниться. Госпожа Дорог была чудовищно – или, напротив, божественно – изобретательна.

Глава четвертая

Луна

1

– Вставай, Рогем! Хватит спать!

Но Карл давно уже не спал. Займан ходил тихо. Этого и следовало ожидать от опытного охотника и умелого бойца, но все же не бесшумно. Ведь он не был бесплотной тенью. Он «оставлял след», Займан сын Оби. Он тревожил прохладный ночной воздух и нес с собой множество запахов, самыми сильными из которых были сухая горечь полыни и сладковатый дурман конопляного масла, в который тонкой пронзительной нитью вплетался голос кованой стали и тихий, как шорох ночного ветра в степи, шепот сыромятной кожи. Займан пах и дышал, раздвигал широкой грудью воздух, и песчинки шелестели на мягких подошвах его коротких убрских сапог. Карл просто не мог его не услышать и услышал, разумеется. И тотчас проснулся. Образ Займана «Стрелка» вошел в его сон без сновидений, и Карл «увидел» идущего к его лежаку невысокого широкоплечего мужчину, из тех, про которых говорят, что они уже «перешли реку». Займану было тридцать шесть лет, и, значит, он начал спуск «в ущелье старости», но время едва тронуло белилами отдельные пряди его темно-каштановых волос, заплетенных в многочисленные ритуальные косицы, да прошлось жестоким резцом опыта по широкоскулому лицу. В остальном он, казалось, все еще «стоял на вершине». Спокойный и уверенный в себе воин, не растерявший на долгом жизненном пути ни юношеского любопытства, ни веселой иронии, что обычно светилась в зеленых, как весенняя степь, глазах, умудренный жизнью и знанием, которое открывается не всякому и уж точно не без усилий.

– Вставай, Рогем! – повторил Займан и улыбнулся, зная, что Карл увидит его улыбку даже в мутной предрассветной мгле. А то, что его друг и брат его собственного брата, владетеля Нагума, не спит, он уже, разумеется, понял.

– Куда пойдем? – спросил Карл, легко поднимаясь с жесткого, походного, ложа.

– Куда тропа приведет, там и будем, – коротко и непонятно, в своей обычной манере, ответил Займан и, мягко повернувшись на месте, пошел прочь. Ходил он красиво, легко и грациозно, что было удивительно для человека, проведшего большую часть жизни в седле, но убру на то и убру, чтобы поражать окружающие народы сочетанием несочетаемого. В этом, если разобраться, и заключалось особое очарование племени убру. Государство без государства, вполне республиканские отношения и жесткая, если не сказать жестокая, дисциплина, основанная на законе и обычае, способная порождать сильных, наделенных едва ли не императорской властью вождей. И все, что было верно для убру вообще, подходило и Займану, который мог быть преданным другом, мягким и терпимым к чужим недостаткам – или к тому, что являлось недостатком в его глазах – но мог быть и строгим, незнающим снисхождения, учителем. Вот и с походкой то же. Должен бы ковылять, как все выросшие в седле, на кривых «кавалерийских» ногах, но нет. И ноги прямые, и походка такая, что можно залюбоваться.

Карл проводил друга долгим взглядом и пошел следом, пытаясь копировать сложный и красивый убрский шаг. Если бы Карл верил, как верят в это на юге, у Великой Стены, он сказал бы, что в Займане воплотился к новой жизни дух снежного барса, заслужившего гордостью и отвагой вторую – человеческую – жизнь. Но младший брат Нагума не являлся ни оборотнем, ни чужим воплощением. Он всегда был только тем, кем он был – самим собой.

– Я вижу две тропы, – сказал Карл, когда они подошли к склону горы.

– А я ни одной, – усмехнулся в ответ Займан. – Правда, я знаю, где они должны находиться.

– Это хорошо или плохо? – спросил Карл, понимавший, что это всего лишь еще одна метафора, которую Займан не замедлит развернуть в поучение.

– Не знаю, – Займан уверенно ступил на узкую тропку, огибавшую Левый Клык, скалистую сопку, которую сами убру называли горой. – Не знаю, но я расскажу тебе одну притчу.

Он шел уверенно, словно видел во мгле, но, на деле, глаза Займана, в отличие от глаз Карла, проникнуть сквозь мрак не могли.

– Однажды, кот и лиса гуляли вместе. Ты веришь, Рогем, что такое возможно?

– Верю, – усмехнулся Карл. – Мир полон удивительных чудес, так почему бы не случиться и такому, чего еще никогда не случалось?

– Ты прав, – согласился Займан. – Все, что еще не случилось, всего лишь ждет своего часа. Как знать, не нам ли суждено его дождаться?

Они миновали поворот, и тропа круто пошла вверх.

– Во время прогулки, – между тем продолжил Займан, – лиса похвалялась, что знает сто разных уловок, чтобы удрать от врагов. А ты сколько знаешь уловок, спросила она кота. Одну, ответил ей кот. Это был честный ответ, Рогем. Кот сказал правду. Так и было, – он знал всего один способ, а лиса целых сто. Но когда на них напали волки, а их было много – целая стая, – то случилось это так быстро, что лиса просто не успела ничего придумать. Едва она остановилась, чтобы выбрать подходящую хитрость, как волки уже набросились на нее и разорвали в клочья.

– Бедная лиса, – улыбнулся Карл. Он уже понял, куда клонит рассказчик. – Ее погубила множественность решений. Творческим натурам, Займан, всегда с трудом даются мгновенные решения. Почти всегда.

– Да, – не стал спорить собеседник, продолжая между тем подниматься по невидимой для него тропе. – Ты прав. Ведь кот уцелел только потому, что и вовсе ни о чем не думал. Он ведь знал только один способ спастись, им и воспользовался. Он сразу же забрался на дерево.

– Славно! – уже откровенно усмехнулся Карл. – Вопрос лишь в том, что бы он стал делать, не окажись поблизости дерева?

– Ты знал? – удивился Займан, оборачиваясь к Карлу. – Тебе рассказывал Нагум?

– Нет, – покачал головой Карл, понимая, впрочем, что друг его сейчас видеть не может. – Догадался.

– Ты Хайтар, – сказал тогда Займан и тоже покачал головой.

– Что это значит?

– Хайтар, – пояснил Займан, отворачиваясь, – это тот, кто знает ответы на вопросы.

В некоторых случаях убру не различали модальности глаголов. «Знать» могло означать «обладать знанием», но могло означать и нечто другое – «уметь или быть способным это знание добыть».

2

Между тем, пока они взбирались на гору, ночная тьма постепенно выцветала, и к тому моменту, когда Займан и Карл взошли на вершину, воздух стал прозрачным, наполнившись жемчужным сиянием наступившего утра.

– Посмотри! – сказал Займан. – Мы называем это место Каменная Ладонь.

Оттуда, где они остановились, плоская вершина Левого Клыка действительно напоминала большую человеческую ладонь с четырьмя прижатыми пальцами. На последней фаланге «указующего» стоял круглый, увенчанный конической крышей храм, недалеко от которого, но уже на «безымянном пальце» – росла маленькая кедровая роща, и у края ее располагалось древнее убрское кладбище. У основания же пятого – большого – пальца лежали руины какого-то сооружения, сложенного из циклопических гранитных блоков, сплошь заросшие кустами, затянутые лозами дикого винограда и покрытые лишайниками. А в центре ладони светилось перламутром овальное зеркало озера, вода в нем была неподвижна и прозрачна, как настоящее стекло.

– Сейчас появится солнце, – Займан указал рукой на закрывавший восток горный кряж, и Карл повернул голову. И едва только отзвучали произнесенные слова, из-за кромки гор в глаза им ударили сверкающие, цвета расплавленного золота, лучи.

– Посмотри на озеро, – предложил Займан.

Горная гряда и встающее над ней солнце отразились в недвижимой прозрачной воде с такой точностью, что можно было предположить: «светильник богов» поднимается именно там.

– Спокойная вода отражает окружающий мир во всех деталях, – Займан нагнулся и подобрал с тропы камень. – Но налетит ветер, – он размахнулся и швырнул камень в озеро. – И по воде пойдет рябь. Изображение останется, но будет искажено.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Карл, предвкушая явление еще одной притчи.

– Чем стремительнее река, – продолжил Займан, игнорируя вопрос, – тем хуже отражается в ней действительный мир.

– Чем сильнее воин, – попробовал угадать продолжение Карл, – тем больше он сосредоточен на себе.

– Ишель сказал мне вчера, что, когда он говорит с тобой, у него создается впечатление, что этот разговор уже однажды состоялся и вы просто повторяете его для памяти.

– Ну, не скажи, – возразил Карл. – Ишель единственный человек в ойкумене, после беседы с которым у меня начинает болеть голова.

– Возможно, – усмехнулся в ответ Займан. – Но ты не можешь знать, Рогем, не будет ли болеть и моя голова после разговора с тобой?

3

– Те, чьи действия ты сумеешь предугадать, – сказал Займан, когда они закончили тренировку, оборвавшуюся для Карла на «четвертой ступени», которая была для него пределом, за который он еще ни разу не заглянул, – тебе не соперники, Рогем. Убей их, если таково твое намерение, или отпусти с миром, если в твоем сердце нет излишней жестокости. Они не опасны, потому что каждый раз, как они захотят на тебя подняться, ты будешь знать об этом заранее. Впрочем, наши учителя говорят, что поднявшегося в третий раз следует убить, чтобы избавить вино мудрости от еще одной капли глупости.

– Хорошо сказано. – У Карла все еще немного кружилась голова, и звенело в ушах, но он быстро восстанавливал растраченные на упорную борьбу с самим собой силы.

– Да, – кивнул Займан. Он, как знал Карл от Нагума, был способен подниматься на шестую ступень. – Но дело не в словах, а в том, что есть и такие – ты, например, Рогем, из этой породы – которым можно только отвечать и молиться Творцу, чтобы не запоздать с ответом. В поединке с таким противником, ты целиком зависишь от его воли. Предугадать его действия невозможно, а, отвечая на них, ты идешь по тропе, проложенной врагом. В этом случае, спасти тебя может только чудо, или ты должен подняться выше противника.

– Но ты же сказал, что предугадать его действия невозможно, – возразил Карл.

– Верно, – не стал спорить Займан. – Знаешь, как я попадаю в цель из лука, когда стреляю ночью вслепую? Я становлюсь зеркалом, отражающим цель, и добавляю к изображению врага свою стрелу, торчащую между его лопаток.

– Красивый образ, – улыбнулся Карл. – Но как это сделать в реальности?

– Пятая ступень, Рогем, – усмехнулся Стрелок. – Ты должен подняться на пятую ступень, и тогда никакой ветер и никакие камни, брошенные собственной ли, чужой ли рукой, не взбаламутят чистых вод твоей души. Ты будешь способен превращаться в зеркало и отражать своего противника. И… Ты ведь художник, Рогем, неужели ты не сможешь дополнить портрет врага смертельной раной, нанесенной твоим мечом?

4

Над могилами своих учителей убру клали плоские круглые камни, похожие на мельничные жернова или на большие круги сыра. Такова была традиция. Другая традиция предполагала, что, если учитель умер в пределах семи дней пути от Каменной Ладони, его следует похоронить на старом кладбище около храма. Поэтому могил здесь совсем немного, если учесть, разумеется, сколько веков существует это кладбище. А Займан погиб во время сражения на реке Кара. Князья Южного Договора решили, что могут претендовать на убрские земли. Они ошибались, разумеется. Ведь убру всегда были верны своим принципам и своему учению. Земля убру могла принадлежать только убру, и, узнав, что враг подступил к их границам, выступили в поход. Однако время для убру было плохое – на это, собственно, и рассчитывали южане – потому что на освященной земле, как убру называли свой край, оставалось очень мало бойцов. Поэтому южане смеялись перед боем и показывали на убрские порядки пальцами. Там было полно седых бород, и среди мужчин видны были женщины с поднятыми едва ли не до бедер юбками. И эти обнаженные, белые ноги, мелькавшие среди кожаных штанов, заправленных в короткие сапоги, уже не только веселили южан, но и распаляли – в их краях увидеть такой срам было невозможно. Но они зря смеялись. И вожделению их не суждено было излиться в лона побежденных убрских женщин. Это был третий поход южан на север, но они, разумеется, не знали, чему учит древняя традиция.

Ни один южанин не вернулся домой. Они все умерли на берегах узкой степной реки, почти пересохшей от летнего зноя и к началу осени неспособной уже напоить две армии. Их убивали во время сражения и после него, настигая в степи бегущих и не слушая мольбы лежащих. Но победа досталась дорогой ценой. Там, на берегу Кары, с убрской стороны границы, появилось большое кладбище, где лежит половина тех, кто пришел, чтобы отразить южную волну. Там лежат старики и юнцы, мужчины и женщины, но Займана там нет. Его ученики совершили невозможное, они забальзамировали тело учителя на месте, потратив на это вечер и ночь после боя, и доставили на Каменную Ладонь за шесть дней, хотя даже быстрые всадники – одвуконь – проходят это расстояние за десять дней. Так говорит легенда. А как было на самом деле, теперь, спустя полстолетия, помнить, верно, уже некому. Однако, как бы то ни было, Займан сын Оби по прозвищу Стрелок похоронен на маленьком кладбище на указующем персте Каменной Ладони.

Карл прошелся среди могил, постоял у камня Ишеля, пожалел, глядя на темно-зеленые кроны кедров, что нет здесь могилы Нагума, и, подойдя к тому месту, где лежал Займан, сел прямо на землю и, прикрыв глаза, «пошел по ступеням». На третьей он «встретил» их всех, такими, какими сохранила их облик его безупречная память. Он долго смотрел им в глаза, каждому по очереди, и думал о том, что, если верны традиция убру и их учение, сохранившие в себе многое из того, что уже давно забыто другими народами, то у его души вскоре будет возможность «поговорить» с ними, как равной с равными. Но сейчас они были не равны. Он был жив, а они – нет, поэтому, вспомнив друзей, Карл «спустился» обратно и снова посмотрел на круглый светлый камень.

«Откуда взялось здесь озеро?» – спросил он Займана в то утро.

«Здесь сражались боги», – просто ответил учитель.

«Там, где пролита кровь богов… – Снова вспомнил Карл слова древней песни. – Там где боги разили богов».

Оставалось только гадать, кто и за что проливал здесь свою – разъедающую даже камни – кровь. Не сохранилось об этом ни песни, ни рассказа, и достоверного известия не дошло до наших дней.

5

За спиной раздались тихие шаги. Человек ступал мягко, чтобы не потревожить ни покоя этого места, ни предавшегося в виду могилы размышлениям или молитвам Карла. Но он, вернее, она и не пыталась скрыть своего присутствия. Захочет Карл, заговорит, не захочет – шаги так же тихо унесут женщину прочь.

– Почему вы пришли? – спросил Карл, не оборачиваясь. Возможно, невежливо начинать так разговор, но Карл спросил, и Виктория его поняла.

«Ну, на то она и Видящая, не так ли?»

– Потому что вы позвали. – Естественно, Виктория имела в виду не то, что, оставив всех остальных спутников Карла, пировать на берегу священного озера принесенными из Сдома дарами Великого Мастера Кузнецов, она подошла сейчас к нему, а то, что случилось то ли несколько мгновений, то ли несколько дней назад в зале Врат.

– Вы услышали. – Карл не спрашивал, но Виктория снова поняла именно так, как следовало.

– Очень странное ощущение, – сказала она через мгновение, потребовавшееся, чтобы сесть рядом. – Не голос, не чужая мысль, вторгающаяся в твои мысли. Вы понимаете? – Она замолчала, но ненадолго. – Чистое знание, так, пожалуй. Просто вдруг узнаешь, что кто-то нуждается в твоей помощи. Не призыв и даже не зов.

– Как думаете, Виктория, – ее ответ был интересен сам по себе, но недостаточен, – кто-нибудь еще меня услышал?

– Несомненно, – неожиданно улыбнулась Виктория, и хотя Карл этой улыбки не увидел, он ее услышал и тут же представил так ярко, как только могло ее воссоздать его не знающее границ воображение. – Вы сделали это в первый раз?

– Да, – кивнул он. – И даже не знал, что сделал.

– Великолепно! – Еще шире улыбнулась Виктория, которая, как показалось Карлу, полна была сейчас чистого, почти детского восторга.

– Что именно? – спросил он, поражаясь и одновременно радуясь такой реакции.

– Неужели, вы еще не поняли, Карл? – Подняла в удивлении брови волшебница, не отпуская улыбки, делавшей ее еще прекраснее. – Вы же умный, Карл! Как так возможно, что вы не хотите понять такую очевидную вещь?

– Не знаю, – пожал он плечами. – В последнее время я начал сомневаться в остроте и живости своего ума.

– Постойте! – Нынешний разговор живо напомнил Карлу другой разговор, произошедший всего несколько дней назад, или это случилось намного раньше? Тогда он обсуждал с Мартом проблему рефлетов, и Карл раз за разом отказывался признать очевидное.

«Очевидное!»

Если посмотреть сейчас беспристрастно на то, как открывались в нем – все до одной – странные и чуждые людям способности к темным искусствам, следовало признать, что знание, осознание, понимание приходили лишь после того, как он воспользовался уже очередным темным Даром. Все это происходило как бы случайно, по надобности или без видимости таковой, но только не намеренно. И означать это могло только одно. И ведь он уже размышлял о такой возможности в Сдоме! И в Мотте думал о том же.

«Природная магия… Магия стихий…»

– Я понял, – сказал он молчаливо ожидавшей ответа Виктории. – Возможно, и даже, скорее всего, вы правы, Виктория. Ведь я никогда не умел пользоваться арканами, формулами или чем-то еще из этого ряда просто потому, что никогда этому не обучался. А не учился я магическому искусству только вследствие полного отсутствия у меня Дара. Во всяком случае, никто и никогда не нашел у меня даже искры такого таланта, какой есть у вас или у Анны. Я просто делаю что-то, когда обстоятельства меня принуждают, а почему и как, не знаю.

– Просто делаете…

– Я вам уже говорил, что я не бог, – усмехнулся Карл, припоминая давний уже разговор на эту тему.

– И вы можете это доказать? – усмехнулась в ответ Садовница.

– Несомненно, – в свою божественную сущность Карл не верил. Ее не принимали ни его разум, ни душа, ни художественное чувство. На вкус Карла в этом предположении не имелось самого главного, естественной гармонии между содержанием и формой. – Во всяком случае, я могу доказать это от противного.

– Отсутствие всемогущества или неведение о наличии оного, – Виктория, по-видимому, тоже помнила тот разговор в отеле ди Руже. – Увы, Карл, но это утверждение ничего не доказывает, потому что и само требует доказательства истинности.

– Из меня выйдет никудышный бог, – у него не осталось сил улыбаться, но он все-таки улыбнулся. – Однако я польщен, богом меня еще никто не называл. Вы первая.

– Это что-то меняет? – спросила, чуть нахмурившись, Виктория.

– Для меня ничего, – пожал он плечами. – А для вас?

– И для меня тоже, – все с той же чудной улыбкой в глазах и на губах сказала женщина. – Впрочем, у людей и зверей разные боги.

– В самом деле? – О таком Карл никогда не слышал. Если честно, ему вообще не приходило в голову, что у зверей могут быть свои боги.

– Да, – похоже, колдунья не шутила. – Только мы не персонализируем своих богов, Карл, как делают это люди и оборотни, и не даем им имена. Мы вообще с ними «не говорим», мы чувствуем их присутствие.

– Вы давно уже не зверь, – возразил Карл, обдумывая между тем слова дамы Садовницы.

– Возможно, – согласилась она. – Возможно, но тогда, кто я?

– Я полагаю, вы человек, – Ответил Карл с улыбкой. – Молодая красивая женщина, умная, наделенная Даром поразительной силы, и очень человечная… Я что-то пропустил?

– Человек… Вы, действительно, готовы признать меня человеком?

Слова Карла неожиданным образом не на шутку взволновали волшебницу. Улыбка сошла с ее губ, и она даже не попыталась скрыть своего настроения.

– А кем же я должен вас считать? – В свою очередь удивился Карл. – Волчицей?

– Человеком… – повторила вслух Виктория.

– Человеком, – подтвердил Карл. – Вы великолепная женщина, Виктория. Таковой я вас и полагаю.

– Вы говорите правду, – кивнула она. – Вероятно, так вы и думаете. Возможно, поэтому я откликнулась на ваш зов. И поэтому тоже, – поправилась она спустя мгновение.

– Так кто еще его услышал? – Вернулся к прежнему вопросу Карл. Обсуждать свою и ее сущность сейчас не хотелось, хотя кое-что из сказанного могло оказаться отнюдь небесполезным.

– Анна, – сразу же ответила Виктория. – Думаю, Конрад тоже. Про остальных не знаю, но предполагаю, что Дебора и Валерия способны услышать вас, Карл, даже «из-за края».

Она замолчала, и минуту или две они просто сидели, глядя друг на друга. Как ни мало было сказано, обоим было о чем подумать.

– Моя судьба, Карл, – сказала наконец волшебница, – наши с Анной судьбы связаны с твоей, Карл Ругер, неразрывной связью. Не знаю, в чем тут суть, какова причина, и не берусь толковать волю Хозяйки, но так есть. И знаете, Карл, мне это совершенно не мешает.

– Благодарю вас, графиня, – поклонился Карл, подтверждая принятые однажды обязательства. Он был серьезен сейчас, и не только потому, что вопросы доверия и взаимных обязательств – это и вообще вещи, требующие самого серьезного отношения: ну, а если имеешь дело с такой могучей чародейкой, как дама Садовница, тем более.

– Скажите, Виктория, – спросил он, спустя время, – вам приходилось раньше слышать о Зеркале Дня и Зеркале Ночи?

– Приходилось… Есть записи, и в Сдоме, и во Флоре, – ответила колдунья, нахмурив тонко очерченные брови, и вдруг встрепенулась. – Постойте! Когда мы пришли, вы были не в лучшем виде, и что-то… Вы хотите сказать, что смотрели в Зеркало Ночи?!

– Да, – кивнул Карл, и от воспоминания о непрожитой жизни снова сжалось сердце. – Зеркало Ночи… Хотя, видят боги, в легенде о Мотте эти зеркала даже не упоминаются, ведь так?

Он говорил спокойным тоном, стараясь ничем не выдать того, что творится теперь в его взбаламученной воспоминаниями душе. Но от правды куда денешься? Не одна Виктория была сейчас встревожена и едва ли не напугана, хотя такой даму Садовницу Карл никогда еще, кажется, не видел. Зато там, в черном зазеркалье, он видел другую Викторию, плененную, охваченную смертной тоской, беспомощную и сломленную, и образ этот стоял сейчас перед его глазами, мешая говорить с волшебницей так, как следует.

– Вы смотрели?! – Вопрос Виктории прозвучал, как стон, но он же развеял наваждение, вновь обрушившееся на Карла, вернув к реальности, в которой он никогда не насиловал Анну и не отдавал своему мечу – капля за каплей – жизнь умирающего в страшных мучениях Яна Кузнеца.

– Смотрел, – просто ответил Карл.

– И вы все еще живы, – а сейчас Виктория была уже не напугана, она была поражена. – Даже для тебя, Карл, даже для тебя…

– Я, – Карл ощутил вдруг, что не знает, что должен сказать.

– Честно говоря, – продолжил он через секунду, – я вряд ли рискну заглянуть туда еще раз.

Он постарался собрать все свое спокойствие, чтобы достойно выдержать испытующий взгляд дамы Садовницы. Впрочем, как ни тягостны были воспоминания, связанные с путешествием в Зеркало Ночи, Карл не мог не признать, что не сделай этого, многое тайное так и осталось бы неведомым, тогда как теперь он был вооружен таким знанием, которое дорогого стоило, во всяком случае, для того, кто заключил Договор с Моттой.

– Куда открываются Врата? – неожиданно спросила Виктория. – Вы знаете, Карл, куда ведет эта дорога?

«Ну, вот ты и спросила…»

Карл был не настолько самонадеян, чтобы полагать, что никто кроме него не догадается об истинной природе зеленого монолита. Ведь оправленный овальной резной рамой камень не был деталью изысканного декора, а являлся чем-то большим, для чего, по сути, и был создан и великолепный, несущий на себе печать древней магии зал, и весь сложный лабиринт, упрятанный от людских глаз в недра горы. Но одна ли Виктория увидела зал Врат таким, каким предстал он взгляду Карла? Возможно, что и нет. Однако вопрос состоял в другом, в том, о чем на самом деле и спросила волшебница. Куда открываются Врата?

– Еще не знаю, – искренно ответил Карл. – Но, разумеется, надеюсь узнать.

– Понимаю, – кивнула Виктория и чуть опустила веки с длинными черными ресницами, скрывшими от Карла выражение ее глаз. – Но только ли в этом смысл нашего путешествия?

Что ж, она была права, Карл знал это, хотя даже не пробовал сформулировать свои истинные намерения, как всегда больше полагаясь в такого рода делах на интуицию, чем на холодный анализ или философскую риторику.

– Что ж, – сказал он вслух, – вы правы, Виктория. Я принужден теперь думать о многих вещах одновременно… Может статься, что…

– Не продолжайте! – решительно перебила волшебница. – Есть вещи, которые таким людям, как мы, нельзя произносить вслух!

«Людям!» – Как ни был он погружен сейчас в совсем иные проблемы, не отметить этого слова Карл не мог.

– Ты истинный кавалер, Карл Ругер из Линда, – Веки Виктории поднялись, и на Карла смотрели огромные, черные, как безлунная ночь, и горящие темным огнем, как агаты или черный янтарь, глаза. – И это, гораздо важнее, чем то, кем ты являешься на самом деле.

– Я принимаю твои слова с гордостью и благодарностью, – ответил Карл, обдумав услышанное и то, как это было сказано. – Но, если так, кем ощущаешь себя теперь ты?

– Вероятно, человеком. – Стремительная смена настроения, и вот уже улыбка снова сияет на ее изысканных губах. – Не пора ли нам перейти на «ты», мастер Карл.

– Дружба предполагает доверие, – ответно улыбнулся Карл, отбрасывая последние сомнения. Сейчас он окончательно решил, что отсюда, из страны убру, они пойдут в Ляшну, потому что откладывать эту встречу больше нельзя. Он не мог, не имел права, оставить Деборе и всем остальным такое наследство, каким наверняка станет для них когда-нибудь – теперь или позже, но обязательно станет – незнающая границ ненависть Норны.

– Дружба предполагает доверие, – повторила Виктория, и, хотя продолжала улыбаться, глаза ее стали серьезны. – Спрашивай, Карл, я честно отвечу на твой вопрос.

– Почему? – спросил Карл. – И почему именно Август?

– Любовь. – Руки Виктории, лежавшие на коленях, поднялись, как если бы она собиралась ими всплеснуть. – Любовь, – повторила она, возвращая руки на место. – Что сказать, Карл? Не знаю. А ты можешь объяснить все странности любви? Можешь ли ты воспроизвести тот сложный орнамент, в который сплетаются чувства и отношения?

– Вероятно, не смогу, – признал Карл. – Извини.

– Ты не должен извиняться, – возразила Виктория. – Август твой друг и сын твоего сына. Но кое-что я тебе все-таки попробую объяснить. Я… Ты же знаешь, я живу достаточно долго, и вот, что я поняла. Любовь таких людей, как Август, дорогого стоит. Ты меня понимаешь, Карл? Это такая ценность, что, если в твоей душе существует хотя бы слабая ответная симпатия, то от таких даров отказываются только безумцы.

– Но речь идет не о симпатии, – понял Карл.

– Да, я испытываю к нему не просто симпатию, – кивнула Виктория. – И не только я.

– Что ты «увидела» в этом простом солдате? – спросил Карл.

– Увидела… – задумчиво повторила за ним волшебница. – Я увидела в нем благородство и честь, Карл, какими мало кто может теперь похвастаться. А еще искренность, мужество и… ум. Да, Карл! Впрочем, ты знаешь это и сам. Август умен, хотя редко показывает это окружающим.

– Согласен. – Спорить было не о чем, Виктория сказала правду.

– Теперь посмотри на вещи с практической стороны, – продолжила объяснять Виктория. – Анна должна когда-то устроить свою жизнь. Она меня любит, но ее природа и ее жизненный опыт таковы, что когда-то она все равно почувствует потребность в мужчине. Во всех смыслах, Карл. Во всех. Она захочет выйти замуж, родить детей, стать хозяйкой дома. И Дар, который она несет, не будет этому помехой. Напротив, именно Дар и все, что с ним связано, обострят эту потребность. Он ей нравится, хотя, возможно, даже теперь она не отдает себе отчета, насколько ей нравится Август. Она слишком погружена в наши отношения, но вечно это продолжаться не может.

– Любовь, – Карл попытался примерить это чувство к даме Садовнице, огненной деве Анне и своему капитану Августу Лешаку, которому вскоре предстояло стать новым графом Ругером.

– Не думай об Анне, – улыбнулась Виктория. – Она будет счастлива. И я буду счастлива. И Август не пожалеет о сделанном выборе. Судьба, Карл, иногда создает великолепные коллизии, надо только уметь их увидеть и не пропустить.

6

Они покинули Сдом за час до заката. Пропитанный солью и запахами моря воздух уже как будто загустел и пропитался предзакатной желтизной, а сам светильник богов висел над самой водой. Впрочем, видели все это только Карл, привычно, едва ли задумываясь над тем, что делает, подбиравший подходящие для передачи всех этих тонов и полутонов краски, и Конрад с Августом, сопровождавшие его в город. Все остальные так и не оставили на этот раз глубоких подземелий под княжеским замком. Благодаря Августу, путь назад оказался не намного труднее утреннего путешествия, и, не встретив никаких препятствий, что наводило на мысли о добром расположении богов Высокого Неба, они вскоре вернулись в зал Врат.

Здесь за время их отсутствия ничего не изменилось. Даже горящий факел, брошенный Карлом на драгоценный мозаичный пол то ли несколько мгновений, то ли целую вечность назад, продолжал пылать как ни в чем не бывало, оказавшись запертым магией зала Врат в своем единственном, раз и навсегда остановившемся мгновении. Оставаться здесь дольше, чем нужно, чтобы «отдышаться», переброситься немногими словами и открыть новую Дверь, никому не хотелось. Тем более не пришло им в голову устраивать в Мотте трапезу, а чувство голода ощущалось всеми, но, разумеется, в особенности женщинами и Строителем Мартом, они вообще почти весь день провели внутри скального основания Третьей Сестры.

Завтрак – поскольку на Каменную Ладонь они попали ранним утром – устроили на берегу священного озера, не нарушая этим, впрочем, никаких законов и традиций убру, очень просто разрешавших противоречие между сакральным и житейским. Есть и пить, по разумению убру, человек мог практически везде, где позволяли обстоятельства, ибо такова его животная природа. Божественное же – по учению убру – следовало взращивать в душе, а не создавать из камня и золота. Однако самих убру они не встретили. Каменная Ладонь была пустынна, если не считать птиц и мелких зверей, пуст оказался и храм на указующем персте. Но и это, насколько помнил Карл, было обычным делом. Убру здесь не жили, и храм использовали лишь по потребным случаям, хотя и следили за его состоянием со всем тщанием, какого он заслуживал.

В двух дорожных мешках, которыми снабдил Карла и его спутников благополучно прошедший инициацию Игнатий – в глазах старика уже начал разгораться холодный «алмазный» огонь – было все, что необходимо путникам, чтобы не без удовольствия утолить голод и восполнить растраченные в дороге силы. «Сухая» илимская ветчина, козий сыр и копченые угри, овечий сыр с перцем, запеченные на углях куры, белый хлеб, изюм и курага, и, разумеется, вино – красное войярское и светлое флорианское – в больших кожаных флягах. Так что трапеза затянулась едва ли не до полудня. За разговорами, да еще в таком чудном месте, как берег озера на Каменной Ладони, время бежит быстро, но на то оно и время, что в глазах человека оно не имеет характера бесконечной непрерывности, продолженной из некогда сотворения мира в далекое никогда, где созданный богами мир исчезнет навсегда. Люди привыкли измерять время, произвольно, а иногда и совершенно случайным образом, деля на отрезки соразмерные продолжительности своей жизни. Но, разумеется, ни Карл, ни кто-либо из его спутников об этом сейчас не думал. Кому и в голову придет размышлять о природе времени, сидя на зеленой траве в кругу приятных собеседников, неторопливо попивая замечательное флорианское вино и подставляя лицо легкому ветерку, скользящему над водной гладью. Однако в какой-то момент все почувствовали, что время, отпущенное на отдых, истекло и пора продолжать путь.

– Куда мы отправимся теперь? – спросила Валерия.

Вопрос был прост, потому что ответ на него был очевиден. Однако Карл по-прежнему мог сказать лишь «куда», но не мог объяснить, «почему».

– Только вперед, – улыбнулся он. – Впрочем, возможно, у вас, дамы и кавалеры, имеются возражения? Тогда я бы предложил остаться здесь. Из убрских земель во Флору можно попасть всего за два месяца. Даже перевалы в Мраморных горах не успеют закрыться…

Но возражений не последовало. Его спутники, если судить по взглядам и улыбкам, были готовы следовать однажды принятому решению. И более того, судя по всему, почувствовали «дыхание дороги», испытывая к этому во всех смыслах странному путешествию вкус, любопытство, и, пожалуй, даже азарт…

– Вперед, – согласно кивнула Виктория. – Разумеется, вперед, но куда?

«И это спрашиваешь ты?» – мысленно усмехнулся Карл.

– Мы прошли через три Двери, – ответил вместо Карла, молча попыхивавший до этого трубочкой Март. – Осталось еще три. Я не ошибаюсь?

«Разумеется, нет, мастер Март, ведь вы это знаете».

– Отнюдь, – снова усмехнулся Карл. – Именно три. Высокая Земля, Гаросса и Долина Данубы. Но в Гароссе нам пока делать нечего, а Цейр… Даже не знаю, имеет ли нам смысл туда идти. Однако всякое может случиться, но не все может быть, – он пожал плечами, признавая неспособность знать наверняка, как сложатся дела в будущем.

«Вдохновение… наитие… озарение…» – как объяснить другим то, в чем и сам ты до конца разобраться не смог? Как предугадать, куда приведут неверные пути, компасом на которых служит не столько разум и знание, сколько талант, интуиция и охотничье чутье?

– Впрочем, возможно, в Цейре мы все-таки побываем, – сказал он с улыбкой, – потому что сразу из него отправимся в Новый Город, но, в любом случае, Гаросса будет последней.

«Я не бросаю слов на ветер, милая, – сейчас он смотрел в глаза Деборы. – Сегодня – как бы долго ни длилось это наше „сегодня” здесь и сейчас – ты примешь корону Нового Города».

«Это я уже поняла», – ответили ее глаза.

– Значит, Высокая Земля? – О Высокой Земле Виктория знала много больше других. – Вы ищете встречи с Норной, Карл, не так ли?

«Ты же знаешь».

– Так, – кивнул Карл. – Рано или поздно мне необходимо будет с ней встретиться, так лучше сделать это теперь, не дожидаясь, пока Норна сделает свой собственный ход.

«Бей первым! Не так ли, маршал?»

Так, – послышалось ему, или Гавриель и в самом деле пришел, чтобы одобрить решение? Как бы то ни было, если Карл и услышал голос маршала, то услышал он один.

– Возможно, вы правы, Карл, – согласился Конрад.

– Встреча с Норной может таить большую опасность, – тихо сказала Анна.

– Вы правы, сударыня, – согласился Карл. – Однако лучше ужасный конец, чем ужас без конца, или вы предпочитаете наоборот?

– Лучше смерть! – Анна была искренна, она, разумеется, знала о чем говорит.

– Тогда, не будем медлить, – Конрад встал с травы, поправил перевязь и положил руку на эфес меча. – Мы в вашем распоряжении, Карл.

7

Они оставили Семь Островов до заката, но пришли на Каменную Ладонь ранним утром, чтобы покинуть в полдень. В зале Врат все еще длился скованный древней магией Мотты момент вечности, прервать который, судя по всему, мог теперь один только Карл. А здесь, в Ляшне, и, вероятно, неспроста, стояла глухая ночь. Карл сразу почувствовал ее запах, особое мерное дыхание, которое узнавал всегда и сразу, где бы в этот момент ни находился, хотя бы и под землей. Едва переступив порог Зеркала Ночи, которое он выбрал, следуя исключительно чутью охотника, и оказавшись в погруженном во мрак подземелье, находившемся, если верить древнему чертежу, где-то в сердце Неверной Земли – в трехстах лигах к западу от Орша – так сразу же и понял, что здесь сейчас ночь, и стелется над болотами и протоками, окружавшими пристанище ярхов, ночной, подсвеченный желтоватым светом луны, туман.

Пол совершенно пустого зала – без мебели, скульптур, и вообще без какого-либо признака недавнего присутствия человека – был выложен квадратными гранитными плитами, а стены и потолок сложены из грубо отесанных камней. В противоположном конце помещения, прямо напротив места, куда они вышли из Зеркала Ночи, находилась крутая каменная лестница, уходящая куда-то вверх, в проем квадратного люка, прорезанного прямо в изогнутом своде.

– Ну что ж, – нарушил воцарившуюся тишину бан Конрад Трир, видевший в темноте немногим хуже самого Карла, – вполне ожидаемо, а выход, я полагаю, находится наверху.

Он оглянулся на жену и хотел ей, видимо, улыбнуться, но не успел. Мимо него – едва не коснувшись руки, но при этом, даже не потревожив покоя застоявшегося воздуха подземелья – пронесся стремительный сгусток мрака, еще более плотного, чем тот, что окружал их со всех сторон.

– Не то, чтобы я возражал, – улыбка все-таки появилась на губах Конрада, но по строгому лицу промелькнула и быстрая гримаса легкого раздражения, – принцесса, но не могли бы вы предупреждать, когда выпускаете своего зверя? Он мил, не спорю, но иногда…

– Простите, бан, – мило улыбнулась в ответ Дебора. – Я просто об этом не подумала.

– Там, наверху, есть дверь, – добавила Дебора через мгновение. – Она не заперта, но сам он пройти через нее не может. Дверь заперта, и ее «держит» какой-то аркан.

– Как полагаете, какое сейчас время суток? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Карл, которого слова Деборы не могли не насторожить.

– Ночь, – не задумываясь, ответила Валерия.

– Да, пожалуй, – согласился с ней Конрад. – Я бы сказал, полночь. Луна уже взошла.

– И небо, как мне кажется, ясное, – кивнул Карл, – не так ли?

– Так, – на губах повернувшегося к нему Конрада появилась совсем иная улыбка, больше похожая на хищный оскал.

– Луна в полной силе, – многозначительно добавила Виктория.

– Нас ждут, – согласился Карл.

Норна знала, не могла не знать, что, как минимум, пять дней назад Карл находился в Западной пустыне, держа путь к ущелью Второй ступени. А еще раньше она узнала, что там, в Мраморных горах, находится Леон. Остальное домыслить не так уж сложно. Тот, кто ставит «кольцо», обязан чувствовать жертву, иначе ничего у него с ней не выйдет. И, следовательно, Норне уже известно, что она просчиталась. И если три дня назад Карл вдруг оказался в Линде, то объяснить это можно было только одним-единственным способом: он нашел перекресток и знает, как использовать волшебные зеркала.

После этого Карлу оставалось сделать всего лишь три предположения, каждое из которых в отдельности и все вместе выглядели вполне правдоподобно, – и рисунок, который он теперь создавал, обрел гармонию завершенности. Мог ли Филолог Даниил сообщить Норне о появлении Карла в Линде? Вероятно, мог, ведь он владел всеми тайнами слова, а слово летит быстрее стрелы и дальше птицы, не так ли?

«Мог, – решил Карл, тщательно обдумав ситуацию. – Вполне, мог и, вероятно, так и поступил».

Значит, кроме всего прочего, Норна знала теперь и о том, что Карл путешествует не один.

Второе предположение касалось того, что известно Лунной Деве о тайнах Мотты. Знала ли Норна о том, что представляет собой перекресток? Интуиция подсказывала Карлу, что да, могла знать и, скорее всего, знает. Она жила на свете дольше самого Карла и была неглупа. Даже больше, Норна чрезвычайно умна и упорна в достижении своих целей. А умный человек, располагающий временем и имеющий желание, способен многое узнать и понять. Так почему бы не предположить, что Лунная Дева знает, как минимум, не меньше, чем сам Карл? Возразить нечего. Именно так все и должно быть.

«Могла знать, – согласился Карл. – Может знать. Знает!»

Следовательно, оставался один – последний – вопрос. Где она пребывает в настоящее время? Конечно, можно было прибегнуть к помощи Тьмы, но Карлу этого делать не хотелось. Не сейчас и не здесь в самом сердце Ляшны, где властвует неизвестная ему магия ярхов. К тому же логика и здравый смысл были в данном случае ничем не хуже. Даже лучше. За их помощь не приходится платить.

«Ну, что ж… – Карл попытался представить положение, в котором оказалась Норна после его бегства из Семи Островов. – Ну что ж…»

Если Норна покинула Сдом в ту же ночь, а, судя по всему, так и произошло, значит, она давно уже могла достигнуть своего убежища в Ляшне. Могла физически и, возможно, должна была, поскольку лучшего укрытия, чем тайный храм ярхов, и придумать нельзя. К тому же там – вернее, здесь – она обладала всей возможной для нее властью и могуществом, и место это, как она должна была полагать, никому, кроме ее народа, известно не было. Четыреста лет… Иван Фальх говорил, что последнее упоминание о ярхах относится именно к тому времени. И, судя по всему, так оно и есть. Карл ни разу, кажется, о ярхах даже не слышал. И не напади они на него во Флоре, ничего о Детях Луны и не узнал бы. Но и Норна, после всего, что случилось во Флоре и в ущелье Второй ступени, не могла не понимать, что тайне ее положен предел.

«Тайное пристанище… скрытое могущество…» – но если так, то и предугадать следующий ход Карла не должно было составить для нее труда. А на дворе, как назло, ночь, и, если небо действительно чисто, то и луна на нем. Не полная, к счастью, а лишь во второй четверти, но и этого могло оказаться более чем достаточно.

– Нас ждут, – сказал Карл вслух.

– Очень мило с их стороны, – улыбка Валерии не предвещала встречающим ничего хорошего, интонация – тоже.

– Вы позволите мне идти первым, капитан? – спросил Август, обнажая меч. В такой тьме он, разумеется, ничего не видел, а если и видел, то совсем немного, но он был великолепным ночным бойцом и наверняка успел уже сориентироваться на слух.

– Нет, – жестко остановил его Карл. – Первым пойду я. Сразу за мной идут принцесса и Конрад с Валерией. Госпожи волшебницы, если их это не затруднит, могли бы составить наш арьергард, а ты, Август, пойдешь вместе с мастером Мартом сразу перед ними.

В таком построении «колонны» имелся смысл, и молчание, которое, пусть и не всегда, является знаком согласия, было ответом. Во всяком случае, спорить никто не стал, и значит, вопрос решен.

8

Крутая лестница со стертыми ступенями вывела в маленькую с низким плоским сводом камеру, запертую железной едва тронутой ржавчиной, но при том пахнущей седой древностью дверцей. Впрочем, запоров на ней не оказалось, и открылась она сразу, тяжело шелохнувшись под напором плеча Карла и медленно, под протяжный скрип петель, уйдя вперед. И, едва дверь отворилась, мрак стремительно бежал прочь, вытесненный яростным лунным светом, льющимся, как того и следовало ожидать, сверху, то есть, оттуда, куда уводил еще один, на этот раз совсем короткий, лестничный марш. А уже через полминуты они оказались наконец под открытым небом.

От верхней части здания – чем бы оно ни являлось когда-то, замком ли, крепостью, или, возможно, храмом – остались одни лишь жалкие развалины. Во всяком случае, по первому впечатлению, разрушения здесь были гораздо более значительными, чем в замке Кершгерида. Лестница вывела Карла и его спутников в обширный зал, вернее в то, что от него теперь осталось. А сохранилось здесь немногое: выщербленные временем и непогодой каменные плиты под ногами, чистое ночное небо над головой, и купы платанов над жалкими огрызками некогда высоких и толстых стен… И все, если не считать мелких камней и устилавшего пол какого-то невнятного мусора: сухих веток и гнилых листьев, птичьих перьев и мышиных костей. В восточной стене, которая оказалась чуть выше имелся стреловидный дверной проем, куда, как ни странно, оказалась врезана самая настоящая и, по всем признакам, совсем новая деревянная дверь.

– Не будем заставлять хозяев ждать, – Карл положил левую руку на рукоять Убивца и решительно шагнул к двери. То, что дверь предназначалась именно для него, сомнений не вызывало. Карла ждали, и вот он пришел.

Карл толкнул створки, и они легко – без сопротивления – отпрянули в стороны, открывая потрясающую по своей изобразительной силе и драматизму сцену.

«Ах, мэтр Вастион! – Карл испытал ни с чем не сравнимое чувство восхищения, заставившее забыть на время, пусть и самое краткое, обо всем сиюминутном. О том, например, что суть увиденной картины выражалась одним только словом „опасность”. – Ах, мэтр Василий, как жаль, что вас нет здесь сейчас с нами».

Но Василий Вастион умер много веков назад и никогда уже не напишет этой фрески, а жаль. Возьмись он за ее воплощение, под его кистью она могла бы стать настоящим шедевром.

«Но если мне суждено вернуться…» – Карл понял, что так и будет, если случится ему еще жить и, значит, писать.

«Да, будет так!» – Усмехнулся он, принимая как должное неисповедимость даже предначертанной судьбы. Быть может, он и в самом деле напишет эту картину, но, если так, то не на полотне, разумеется, а непременно на известковой штукатурке. И даже то, где появится, если, разумеется, появится, эта фреска, он знал наверняка. Фреску эту страстно ждала западная стена зала «Дам и кавалеров» в отеле ди Руже, его собственном – их общем с Деборой – доме во Флоре.

Обширное пространство, ограниченное с одной стороны древними руинами, у которых стоял Карл, и приземистой темной пирамидой, прямо напротив, было залито ровным лунным светом. Лимон и светлое дармское вино, и, возможно, немного серебра, но, впрочем, совсем чуть-чуть. Луна во второй четверти висела прямо над головой, отражаясь в заросших камышами протоках, обозначивших границы острова ярхов слева и справа, и заставляя светиться темную зелень деревьев близко подступившего к искрящейся воде леса.

А на широкой вымощенной камнем площадке прямо перед Карлом стояла Норна с замершими за ее спиной воинами. Ярхов было немного. Во всяком случае, не так много, чтобы бой с ними казался безнадежным. Полторы дюжины крылатых людей, шесть или семь великанов, похожих на каменных троллей загорских легенд, да еще с десяток обычных людей, мужчин того типа, что встречаются повсюду в Высокой Земле. Немного, но и немало. Будущий бой – а в том, что сражение неизбежно, Карл ничуть не сомневался – легким не станет.

– Ну, вот, Карл, мы и встретились, – Норна улыбнулась, но ее улыбка, скорее всего, была лишь данью человеческой привычке. Холодная и равнодушная, она не сулила тому, к кому была обращена, ничего хорошего. – Ты ведь хотел этой встречи? Радуйся!

Норна изменилась. Не в первый раз, но зато самым решительным образом. От прежней роскошной женщины – Галины Нерис, например, или княгини Клавдии – в стоявшем перед Карлом существе осталось совсем немного. Даже женщина это или нет, можно было лишь угадать, но никак не знать наверняка. Природа ее магии по-прежнему оставалась для Карла неизвестной, однако, глядя на Норну сейчас, он понял главное. Чем бы – или кем бы – ни являлась она на самом деле, долгое время Лунная Дева была лишена своей истинной силы. Во всяком случае, те женщины, которых знал Карл, даже самая близкая по времени маска «богини» – Клавдия, не обладали и малой частью того могущества, которое чувствовалось в Норне теперь. Почему так? Знать этого Карл, естественно, не мог, но интуиция подсказывала, что случившееся с Норной не является ни преображением, ни обретением, а означает нечто иное. Возможно, возвращение былой силы и власти?

«Что-то случилось в эти дни… Что?»

И выглядела Норна теперь иначе, и держалась и говорила. Она была высока – едва ли не выше Карла – и стройна. Даже кольчатые доспехи, как будто выкованные из матово светящегося в лунном свете старого серебра, не могли скрыть победительной силы ее нынешней красоты. И красота эта была совсем иного сорта, чем у Галины Нерис или Сабины Альба. Это была красота телесной гармонии, что одинаково впечатляет и мужчин, и женщин, и одинаково притягательна в тех и других. Правда, в жизни чаще встречаются все-таки юноши – атлеты, и мужчины – бойцы. Но художественное чувство Карла обмануть было сложно. Нынешняя Норна была сложена так, что телом ее залюбовался бы любой художник. И любой солдат, если, конечно, хоть что-нибудь понимает в искусстве войны, должен был бы позавидовать ей и насторожиться, имея эту женщину своим противником. Однако вряд ли много найдется в ойкумене таких мужчин, которые способны были бы полюбить ее или просто возжелать. Впрочем, речь сейчас, как остро ощущал Карл, шла не о любви и жизни, а о ненависти и смерти. Норна была холодна и откровенно смертоносна, и восхищения отнюдь не вызывала.

– Любуешься, Карл? – Она уже не улыбалась, и, может быть, так было даже лучше.

– Оцениваю по достоинству, – холодно, в тон ей, ответил Карл, не собиравшийся вести куртуазных разговоров. Но с другой стороны, беседа между ними, если бы она все же состоялась, дорогого стоила, так что прерывать словесную дуэль Карл не хотел. Чем дольше они будут говорить, тем больше вероятность узнать что-то важное из того, что известно Норне, но пока не известно ему.

– Ну, и как? – Тонкие губы дрогнули, но улыбка на них так и не появилась. – Ты уже все рассмотрел?

– Почти, – Карл действительно успел уже «освободить» Норну от серебряных лат и той одежды, что покрывала ее тело под броней, но увиденное ему не понравилось. Едва ли не впервые в жизни, его воображение оказалось бессильно восстановить детали. Ни усталостью, ни напряжением момента объяснить неудачу Карл не мог. Оставалось предположить, что виною тому была особая магия Лунной Девы.

– Почти, – сказал Карл. – Но детали, как ты, вероятно, знаешь, мне не даются. Ускользают, и, я думаю неспроста.

– Неспроста, – повторила за ним Норна и снова улыбнулась. – Разумеется, неспроста, Карл. Ведь все дело в деталях, не так ли?

– Так, – не стал спорить Карл. – Значит, и с маэстро Окунем ты свела в свое время знакомство? Похвально. Он был выдающимся теоретиком искусства.

– Не заговаривай мне зубы, сладкоречивый Карл, – еще шире улыбнулась Норна. – Альтер Окунь здесь абсолютно ни при чем.

«Сладкоречивый Карл…» – выходило, что Норна знала о нем много больше, чем он о ней, и уж, совершенно очевидно, много больше, чем хотелось бы самому Карлу. Ведь «сладкоречивым» его называли в Линде так много лет назад, что и свидетелей тех дней давно не осталось в живых. Однако Норне было известно и это его прозвище.

«С каких интересно пор?»

– У нее не растут на теле волосы, – «небрежно», ни к кому как будто не обращаясь, сказала Дебора.

– Растут, – возразила ей Валерия своим гортанным клекочущим голосом, в котором уже отчетливо зазвучал боевой вызов хищника. – Она их просто бреет.

«Хорошая подсказка…» – Теперь, когда Валерия «намекнула» на такую возможность, Карл тоже почувствовал запах Норны и удовлетворенно усмехнулся.

– У тебя интересная татуировка, – сказал он вслух.

– Вот, как! – Улыбка превратилась в оскал. Глаза Норны сузились, а черные, как безлунная ночь, зрачки налились уже совершенно невообразимым мраком. – Ты видишь мою татуировку?

Разумеется, ее татуировки Карл видеть не мог. Он только почувствовал древний запах огня и цветной туши и догадался, что руны и символы, вырезанные когда-то на коже Лунной Девы и вновь проступившие на ней теперь, являются частью ее нынешней силы.

«Нынешняя сила…» – Это было интуитивное прозрение, но Карл, как никто, умел ценить подсказки своего сердца.

– Ты могла бы меня и поблагодарить, – сказал он тихо и покачал головой, будто и в самом деле сетовал на ее неблагодарность.

– Значит, ты знаешь, – как ни велико было ее могущество, скрыть от Карла разочарование и раздражение Норна не смогла. Карл бросил камень наугад и не промахнулся.

Между тем, рисунок будущей битвы уже сложился. Карлу предстояло сразиться с Норной, остальным – с ее демонами. Расклад не из лучших, но и безнадежным он Карлу не казался. Впрочем, в бой он пока не спешил, и причиной этому был, естественно, не страх и даже не вполне разумные опасения. Разговор с Норной был интересен сам по себе. Однако еще интереснее другое. Почему не спешила она? Хотела ли и она тоже узнать что-то важное для себя из их необязательного вроде бы разговора? Возможно. Знать бы еще, что именно ее интересует.

– Четыреста лет немалый срок, – как бы размышляя вслух, сказал Карл, и это была уже не интуиция, а чистая логика. Но кто сказал, что быстрая и точная мысль слабее чувства?

– Да, – зло усмехнулась в ответ Норна, очевидным образом, принимая его слова, как должное. – Но ты даже представить не можешь, Боец, что это значит, четыре сотни лет жалкого бессилия. Покойный Иван и сам не знал, какой ужас породила его злобная месть.

«Значит, – без тени удивления констатировал Карл, – моя догадка верна, и очередная драма Мотты разыгралась именно тогда, четыреста лет назад. Кершгерид, Хельшт, Виктор де Майен, Гавриил Рудый, и вот она – Лунная Дева Норна. Кто еще?»

– И ведь он ничего о тебе даже не знал, – сказал Карл вслух, и вот здесь логика была уже ни при чем.

– Что с того, Карл? – пожала плечами Норна. – Что с того? Здесь горела даже вода… Впрочем, как ты видишь, погубить нас они все-таки не смогли.

«Они!»

– А я… Неважно. До Ивана я все-таки добралась, хотя он так и не узнал, за что принимает смерть. Судьба!

– Судьба, – согласился Карл. – Свою судьбу мы не выбираем, не так ли?

– Как знать… – снова улыбнулась Норна. – Как знать. Желания иногда сбываются, ты же знаешь.

– Сколько времени тебе понадобилось, чтобы понять, что тогда произошло? – спросил он с интонацией простого любопытства. Но Норна, как ни странно, даже не насторожилась. Она приняла его вопрос как должное.

– И много, и мало, – ответила она. – Беда в том, что в огне сгинула наша библиотека. Но нет худа без добра, Карл, как говорят добрые люди в твоих краях. Мне пришлось многому научиться, и я не жалею о потраченном времени. Знание дороже злата, ведь так?

– Так, – кивнул Карл.

Картина произошедшего почти сложилась, не хватало всего нескольких деталей.

– Значит, про Мотту ты знала с самого начала… Хотя нет, всего ты не знаешь даже теперь.

– Ну, что мне известно, мы обсуждать не будем, – а вот здесь она была непреклонна, но сама непреклонность тоже немало значила.

«Не знает».

– А тогда тебе пришлось искать записки Строителя Марка, – сказал Карл, «понимающе» и почти сочувственно кивнув Норне. – И все отмеченные на чертеже Двери… Не легкий труд…

– Четыреста лет, Карл, – не стала спорить она. – У меня было достаточно времени.

– И Виктора из Майена ты послала в пекло всего лишь, чтобы проверить очередную свою догадку?

– Он был славным любовником, – почудилось это Карлу, или тень воспоминания и в самом деле прошла по ее неподвижному лицу? Впрочем, если такое и случилось, то длилось совсем недолго.

– Значит, ты Елена Майенская? – Судя по голосу, это открытие неприятно удивило Дебору, которая, как и все прочие свидетели разговора, все это время хранила молчание. Но и Норна при словах Деборы неожиданно напряглась, и черные глаза ее буквально впились в лицо принцессы Вольх.

– Вот как… – медленно проговорила она. – Вот как… А я все гадала, что за сила тебя хранит? Но родная кровь… не вода.

– Надеюсь, что ты уже вполне освободилась от ее чар, – в голосе Деборы снова зазвучала сталь. И то сказать, у женщины Карла оказалась гораздо более причудливая родословная, чем он когда-либо мог предположить. Хельшт, Виктор, Норна… И сколько еще найдется в мире людей, чья кровь несет в себе память тысячелетий?

«Немного… но, надеюсь, моей крови в ее жилах все-таки нет».

– Не беспокойся, женщина, – голос Норны был надменен и холоден. – Я убью тебя без сожалений и твоего зверя тоже. Если, конечно, раньше до тебя не доберутся мои звери. Жаль, если так. Из тебя вышла бы замечательная жертва для Матери Луны, впрочем…

– Не надейся, – высокомерия в принцессе Вольх было сейчас никак не меньше, чем в Норне. – Луна во второй четверти…

Упоминание о луне оказалось Норне неприятно, но она постаралась скрыть возникшее замешательство за презрительно усмешкой. Но от правды не скроешься, даже если очень быстро побежишь. Она – как тень, от которой в подлунном мире отделаться нельзя. И правда эта была проста и однозначна, чем слабее луна, тем меньше сил у ее порождений, и у жрицы луны, естественно, тоже. Конечно, Карл иллюзиями себя не питал. Перед ним был жестокий и сильный враг. При молодой луне или при полной. Под чистым небом или под облачным пологом…

Норна смерила Дебору недобрым взглядом и посмотрела на Карла. В этой грозной воительнице не осталось теперь и следа человечности, так или иначе присутствовавшей во всех ее «масках». Даже мгновение назад она все еще была скорее женщиной, чем кем-то другим, но теперь… Возможно, она, и в самом деле, богиня, как полагали ярхи? Или дочь Луны?

«В лучшем случае, внучка», – поправил себя Карл, ведь четыреста лет назад она была молодой и неопытной, а ярхи – древняя секта, куда как более древняя, чем история четырехвековой давности.

«Нет, не богиня, – решил он. – И ведь она должна знать, что магия на меня почти не действует».

И в этот момент, как будто исчерпав тему разговора и не желая длить его более, Лунная Дева положила руку на украшенную рубинами и изумрудами рукоять меча. Впрочем, клинок ножен пока не покинул, так что оставалась возможность спросить ее о главном и, возможно, получить ответы, пусть не на все, но на многие тревожившие Карла вопросы. Однако движение Норны имело не только символическое, но и вполне практическое значение. Оно означало, что впервые в своей жизни Карлу предстояло скрестить меч с женщиной.

Он давно уже перестал быть тем наивным юношей, который восемь десятилетий назад покинул Линд. Он знал теперь, разумеется, что женщины могут быть не только пленительны, но и коварны. Он понимал, что и врагами они могут быть, и не просто врагами, а такими, перед кем меркнет вся известная мужская ненависть и жестокость. Жизнь давно уже научила Ругера и тому, что убивать того, кто желает тебе смерти, вполне естественно, а часто и необходимо, будь твой противник мужчиной или женщиной. Но драться с женщиной на мечах?! Такой оборот дел смущал Карла не на шутку. Он просто не был к этому готов. Ведь кавалерами не рождаются, ими становятся. И труд это не меньший, чем постижение таинств мечного боя. Однако, став кавалером однажды, перестать им быть невозможно. А может ли кавалер поднять руку, вооруженную мечом – символом рыцарства, на женщину, вопрос, на который до этого мгновения у него был только один и притом вполне ясный ответ.

Даже тогда, когда в первый и пока единственный раз в долгой жизни, Карл поразил мечом колдунью, посланную Даниилом Филологом за его жизнью, даже тогда неизвестно, как бы он поступил, не будь одурманен ядом негоды. И все-таки, желал он того или нет, ему предстояло сразиться с Норной, потому что иначе должен был умереть он сам. И следовательно, не он один. А Норна… Что ж, Норна ведь его уже убивала, и не ее вина в том, что он тогда выжил. Убила бы и во второй раз, и в третий, если бы только смогла. Просто пока не смогла. Вот, в чем дело. Но, судя по всему, история их отношений, так и не ставшая пока понятной Карлу до конца, явным образом подошла к концу. Норна вновь обрела могущество и, вероятно, неспроста опоясана мечом, но…

«Взявшийся за меч – воин», – таков суровый закон всех без исключения земель, где Карлу довелось побывать, а был он, пожалуй, везде.

И меч для боя Норна приготовила особый. Карл понял это сразу же, как только увидел его рукоять, хотя до этого видел только два подобных клинка: свой и тот, что носил за спиной Конрад Трир. Два меча, три меча… Был и еще один, тот, который показало Карлу Зеркало Ночи. И все они были разными. Разнились клинки, их длина и форма, отличались украшения эфеса и рукояти, но у всех трех они были великолепны, если не сказать, роскошны. Тем не менее, как бы ни отличались эти мечи, их роднило нечто особое, что таилось в них самих, существуя, словно душа в теле. Нечто такое, чего не было и не могло быть ни в каком другом оружии. Что-то такое, что Карл затруднился бы облечь в слова, но что, несомненно, присутствовало в каждом из них. Карл это чувствовал, и, как оказалось, не только он. Узнал родную сталь и Убивец. И Синистра содрогался сейчас от неизбежности схватки с одним из «своих». Но судьба не оставила им выбора, ни Карлу, ни его мечу, ни кинжалу, висевшему сейчас на поясе Деборы. Не они решали, чему быть, а чему – нет.

«Откуда он у нее?» – Этого Карл, разумеется, не знал и предполагал, что так никогда и не узнает, как не узнал, например, откуда взялись у него самого, того, каким предстал он в Зеркале Ночи, другой меч и другой кинжал.

Шарк и Нош, так их звали, но тайна их происхождения так и осталась для него тайной.

Шарк… Безжалостный… Нош… Второй…

Это была едва ли не единственная неизвестная Карлу подробность той непрожитой жизни, которую показало ему проклятое зеркало. Тайна, которую оно Карлу так и не открыло, и, видимо, неспроста. Ведь у этих мечей особая судьба и открывается она – если все-таки открывается – только тому, кого выбирает сам меч.

– Как зовут твоего красавца? – спросил он вслух.

– Рин. – Скрывать ей было нечего, это был ее меч.

«Лютый… Что ж…»

– В чем смысл нашей вражды? – спросил он.

И в самом деле, что сделало их поединок неизбежным здесь и сейчас? За все годы их знакомства убить Карл возжелал лишь одну герцогиню Цук, но и та давняя история теперь уже ничуть не волновала его кровь. Было, и прошло. Ни ненависти, ни кровавого долга уже много лет не существовало в его сердце. И если бы не сама Норна, не гибель Леона, и не покушение на жизнь его любимой, Карл вполне мог предоставить Лунную Деву и ее ярхов их собственной судьбе. Однако знала ли об этом она сама? Может быть, и знала, но дело ведь было в другом. София Цук не испытывала к Карлу Ругеру ни ненависти, ни любви. Ей просто нужен был его меч. И как знать, не из-за Убивца ли погиб маршал Гавриель? Ведь вдова кондотьера Нериса, Галина, не покинула императорскую ставку и в то время как раз находилась неподалеку от Гавриеля и его меча.

Судя по всему, не желала Ругеру смерти и Клавдия. Той тоже всего лишь нужен был его меч и, возможно, хотя и не обязательно, сам Карл. Живой… Во всяком случае, так подсказывала интуиция. Что же изменилось теперь? Только ли злополучный бросок Костей Судьбы был виной нынешнему их противостоянию?

– В чем смысл нашей вражды? – спросил Карл.

За что ты меня так ненавидишь? – означал его вопрос.

– Ты попытался разрушить мой план, – с неожиданным равнодушием ответила она, и Карл понял, что теперь – желает он того или нет – поединок их неизбежен. Норна все, что ее интересовало, узнала и сказала все, что хотела сказать. Для нее все уже было решено, и разговор – если это все-таки был разговор – потерял интерес. Она вошла уже в боевой транс, отрешившись от чувств, которые могли помешать в бою, и, значит, дороги назад для них двоих не осталось.

– На вершине пирамиды слишком мало места, – с этими словами она обнажила меч, и время остановило ход.

9

Это был трудный бой. Самый сложный поединок из всех, что провел Карл за свою долгую жизнь. Но и с таким противником судьба свела его впервые. Норна была великолепна, стремительна и непредсказуема, а ее техника фехтования – изысканно отточена.

Первой атаковала Лунная Дева. Сверкнул, разрывая пространство и время, клинок, и скошенное острие Рина практически мгновенно оказалось напротив сердца Карла. Выпад был стремителен и совершенно непредсказуем, настолько быстр и настолько оторван от сиюминутного состояния Норны, что Карл едва его не пропустил. Он смог уклониться, качнув тело назад и в сторону, но в самый последний момент, и парирующий удар Убивца оказался не так точен, как должно, и много слабее, чем можно было ожидать. Клинки скрестились, и боль Убивца, встретившего грудью волну холодной ненависти, с которой шел в бой Рин, прошла мгновенной вспышкой смертельного пламени по руке Карла, ударила в сердце, уцелевшее благодаря одной лишь мгновенной реакции тренированного тела, и заставила откликнуться напряженные нервы. Боль была ужасна, но тратить на нее время и силы Карл не мог. Он остановил движение меча, резко изменив его положение в пространстве, и парировал второй удар Норны, но только за тем, чтобы оказаться вынужденным тут же отразить третий. Предугадать ее удары Карл не мог, как не смог бы, по-видимому, и упредить. Ее скорость оказалась выше всего, о чем ему приходилось слышать, рука необычайно крепка, а драться Норну, по всей видимости, учил кто-то из обитателей Высокого Неба. Но если Карл не мог за ней угнаться, то и продолжать не стоило. Можно ли предугадать игру бликов на текучей воде? А обогнать молнию? И тогда он рывком взбросил свое сознание на «пятую ступень», до которой впервые добрался всего лишь полгода назад и тоже не без участия блистательной Норны. Он стал «зеркалом». И с этим уже ничего не могла поделать она, потому что зеркало тем и замечательно, что с легкостью отражает любое совершенство.

Теперь поединок мог продолжаться вечность, что, конечно же, было невозможно. Когда-нибудь у одного из них первым должны иссякнуть силы, и, тогда, второму останется лишь добить утратившего физическую способность к сопротивлению врага. Ну а пока Норна атаковала, а Карл «отражал». Двигались они быстро, молча ведя свой во всех смыслах последний бой. Звенели мечи, нанося и принимая удары, и «кричала» от боли и ненависти зачарованная иными древняя сталь. Однако время в Карле-зеркале постепенно умеряло свой бег, и по мере того, как замедлялось его личное время, движения Норны становились все более плавными. Они были изумительно красивы и гармоничны, ими можно было любоваться, но, обретая изящество танца, они утрачивали свою смертоносную суть. И наконец наступил момент, когда паузы между переходами ее меча из одной позиции в другую стали такими длинными, что Убивец легко прошел сквозь прореху в очередной связке, и безошибочно пробил прямо в сердце Норны. Заговоренная броня оказалась бессильной защитить плоть, и острие меча поставило точку там, где, возможно, могло стоять многоточие.

Норна отшатнулась, вскинула руки, выпуская бесполезные уже меч и кинжал, сделала шаг назад – на лице отразилась растерянность, но взгляд черных, как ночь, глаз стремительно тускнел – она постояла секунду и опрокинулась назад, падая навзничь. Все было кончено. И победа снова принадлежала Карлу. Он опустил окровавленный меч, но времени, чтобы прочитать над павшим врагом поминальную молитву, у него не оказалось. Кругом кипел бой…

Это был трудный бой, жестокий и беспощадный. Враги были многочисленны и сильны, и, если Карла берегла Судьба или, быть может, Договор, заключенный с Моттой, то никто из его друзей не был заговорен от раны и смерти.

Это был трудный бой. Это будет трудный бой, последний для Норны, Августа, Конрада и Деборы…

10

– На флейте, не имеющей отверстий, играть всего труднее, – сказал Карл, и Норна остановилась, так и не обнажив свой меч.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она удивленно. По-видимому, что-то в словах Карла заставило ее остановиться. Смысл или интонация?

– Договор с Моттой заключен, – ответил Карл. – Ты просто не сможешь меня убить, даже если убьешь всех до единого моих друзей. Их смерть причинит мне боль, это так. Но не смерть. Мотта уже выбрала того, кто откроет Врата, и теперь никакой замены не примет. Зачем же тогда все? Зачем погибнут мои друзья, если вместе с ними из мира навсегда уйдут ярхи и их богиня? Не знаю, чего ты ждала от власти над Моттой, но Мотта совсем не то, что ты думаешь.

Он говорил, даже не задумываясь над тем, откуда пришли к нему все эти слова и смыслы. Но он знал, что это правильные слова, и Лунная Дева, как бы много ни узнала она о Мотте за долгие годы упорных поисков, так и не смогла разгадать главную тайну той зловещей ловушки, в которую угодил он сам. Не знала, не поняла, не «увидела». И, кажется, сейчас Норна тоже ощутила жестокую правду его слов.

– Ты не лжешь, – сказала она враз утратившим силу голосом. – Но… Мне нужны доказательства.

– Хорошо, – согласился Карл, доставая из внутреннего кармана футляр шагреневой кожи. – Это то, за что ты убила моего друга. Леон из Ру вез его мне.

Карл сделал шаг навстречу непроизвольно приблизившейся к нему Норне и протянул футляр. Пальцы в стальной кольчатой перчатке приняли расшифрованное предсказание Женевского Безумца, но Норна не торопилась раскрыть футляр и достать пергамент. Она стояла, держа кожаную вещицу, бесценную не только потому, что рукопись Леона содержала одну из величайших тайн эпохи, но и потому, что за три века, прошедших с тех пор, как откровение пришло в мир, расшифровать пророчество смог только один человек, заплативший за свой талант жизнью.

– Ты его не открывал…

– Открой ты, – предложил Карл, который и в самом деле вспомнил о завещании Мышонка только сейчас.

– Ты знаешь, что там? – недоверчиво спросила Норна.

– Теперь знаю, – ответил Карл.

Все-таки она открыла футляр, достала пергамент и стала читать. Луна светила ярко, но Карл догадывался, что нынешняя Норна смогла бы прочесть исписанный мелким убористым почерком документ даже в кромешной тьме.

– Прочти! – предложила Лунная Дева, возвращая пергамент.

– Я в чем-то ошибся? – спросил Карл, принимая рукопись Леона.

– Нет. Уходи! – ответила Норна и, повернувшись, пошла прочь сквозь расступившиеся ряды своих бойцов.

11

– Ты снова сделал что-то такое, чего я не понимаю, – Виктория была первой, кто заговорил с тех пор, как они покинули Ляшну и вернулись сквозь Зеркало Ночи в зал Врат.

– Карл! – Дебора была испугана и, вероятно, не напрасно. Сейчас Карл чувствовал себя так, как будто бой в капище ярхов произошел на самом деле и при том именно так, как нарисовало Карлу воображение. Он был измотан до последней крайности. А душа проливала кровавые слезы, словно Дебора, Август и Конрад уже пали в этом несостоявшемся сражении. Но в голосе Деборы послышалась не только тревога о нем. Было в ее голосе еще что-то…

– Должен признаться, – сказал неожиданно Конрад, – смерть оказалась весьма волнующим опытом, но переживать ее во второй раз лучше так, чтобы уже не возвращаться. Спасибо, Карл, – добавил он через мгновение. – Как вы понимаете, мне было бы больно оставить Валерию одну. Тем более, теперь.

Глава пятая

Цейр

1

Что есть жизнь? Дыхание, слово, случайный взгляд и сложный орнамент судьбы, в котором неслучаен каждый штрих. Ткачи вечности не ведают устали. Любая мысль, каждый поступок, слово, оброненное второпях, и мимолетное чувство, испытанное и тут же забытое за суетой насущных дел, все находит свое место в рисунке судьбы. И случайное становится закономерным, а предопределенное воплощается в стечении необязательных обстоятельств. Но для того, кто идет сквозь вечную неопределенность жизни, создавая себя, каждым своим даже самым маленьким шагом, и одновременно воплощая в нем же промысел Хозяйки Судьбы, жизнь есть лишь миг настоящего, возникающий на фоне угасающего прошлого, как вспышка кометы на темном бархате ночи, расцвеченном звездами самых ярких воспоминаний. Однако смысл этого мгновения становится очевиден лишь тогда, когда будущее находит особое, лишь ему одному присущее место в сложившейся мозаике прошлого. И тогда неважно, сияет ли это мгновение подобно солнцу или луне на небосклоне судьбы, или стало еще одним кусочком темной или светлой смальты, которой выложен фон былого, подчеркивающий яростное сияние других мгновений. Это мгновение неотъемлемая часть конечного рисунка.

В Линде Карл встретил Эфраима. Случайная встреча, если после Договора с Моттой в жизни Карла вообще оставалось место случайностям. Но засада, ожидавшая его в городе, случайной не была. Даниил безупречно вычислил места, где мог появиться Карл, и сделал все, что было в его силах. И не вина Филолога, что охотники оказались слабее дичи. Впрочем, возможно, дело в том, что Карл себя дичью никогда не считал? Возможно. Но, возможно, так же и то, что Даниил не понял – просто не мог понять – по какой именно дороге идет теперь человек, на которого задумал устроить охоту. Линд, Ругеры, послание Евгения… И ночь, проведенная в случайной гостинице с той, что изменила жизнь Карла больше, чем любой другой человек за все сто лет, что шел он дорогой судьбы. Любовь, верность, долг, что не выплатить никогда, но, возможно, удастся исполнить так, как повелевает душа, неотделимая от незнающего покоя и пределов художественного чувства.

А в Семи Островах Карл с Конрадом и Августом, не испытав ни малейших затруднений, незамеченными покинули замок князя Семиона и смогли затем точно так же в него вернуться. Реальны ли были эти два события? Да, потому что события эти уже произошли. Однако были они крайне маловероятны даже притом, что проводником Карла являлся бывший лейтенант княжеской дружины. Не для того строятся замки и заводятся дружины, чтобы чужаки незамеченными проходили сквозь многочисленные караулы. И ведь на улицах города ни Карл, ни Август тоже не встретили ни одного знакомого. Случай? Благорасположение небес? Что? Но и то правда, что, если и впрямь не Хозяйка Судьба, а древняя магия перекрестка торила Ругеру последнюю дорогу, то делала она это с одной лишь целью, позволить тому, кто был частью плана, исполнить договор до конца. Мотта не была разумна, это Карл знал со всей определенностью. Она лишь расчищала путь, но что делать или не делать на этом пути, зависело только от него. Он сам выбрал Сдом, и сам определил, с кем и о чем говорить в этом ненавистном городе. Это было его решение, его выбор. И это была его собственная дорога, одна из тех, которыми он шел всю свою жизнь. А Мотта… Что ж, Мотта являлась пока всего лишь еще одним жизненным обстоятельством – таким же, как время года, погода или рельеф местности, – которые и всегда присутствуют на дороге, какой бы она ни была, короткой или длинной, первой или последней. Присутствуют, но ничего не определяют, потому что, в конечном счете, последнее слово всегда остается не за ними, а за тем, кто идет.

И на Каменной Ладони, куда Карл пришел, как представлялось, для того только, чтобы немного отдохнуть, не оказалось ни одного живого человека, но зато присутствовали тени тех, с кем хотелось бы теперь встретиться. Прошлое ведь тоже обстоятельство жизни, а память не только груз на плечах, и, может статься, именно поэтому в Ляшне, где его все-таки ждали, смертельная схватка разыгралась только в воображении Карла, но настоящая кровь не пролилась. Что это должно означать? Возможно, Карл еще долго размышлял бы на эту тему, но интуиция подсказала ему очередной ход, и здравый смысл этого шага не отвергал.

«Гаросса, Цейр… Цейр, Гаросса…» – и память, сохранившая мельчайшие детали несостоявшегося боя с ярхами…

Непрожитая жизнь, увиденная в Зеркале Ночи, неслучившаяся смерть, нарисованная собственным воображением в Ляшне… Подсказка была очевидна, как и выводы, следующие из нее.

Но в Гароссе нам пока делать нечего, а Цейр… Даже не знаю, имеет ли смысл туда идти. Однако все может быть, а может и не быть. Эти слова сказал он сам, но человек на то и человек, чтобы принимать решения и исполнять, коли считает их правильными.

«Свобода воли… Неопределенность и непредопределенность…»

Гаросса и Цей… Цейр или Гаросса?

«Разумеется…»

Его не ведающее покоя воображение нарисовало картину будущего настолько яркую и подробную, что художественное чувство лишь отступило с поклоном в сторону, позволяя холодной логике подтвердить безупречность принятого решения.

2

– Нет, – покачал головой Карл. – На этот раз я пойду один. Так надо.

– И ты не скажешь, почему. – Дебора не спорила и не спрашивала, она размышляла.

– Не стоит, – покачал головой Карл.

– Если вы уверены, что это необходимо, мы подождем вас здесь. – Странно, что эти слова произнес Конрад Трир, но, возможно, сейчас именно он «чувствовал» Карла лучше других.

– Ждать долго не придется, – Карл перевел взгляд на по-прежнему горящий, но не сгорающий факел, лежащий на мозаичном полу у противоположной стены. – Всего лишь несколько мгновений, дамы и кавалеры. Время течет снаружи, здесь оно неподвижно.

– Хорошо, – неожиданно согласилась Дебора. – Но с тобой пойдет Август.

Эта женщина умела соглашаться. Однако изменения, начало которым положила случайная встреча на Чумном тракте, были очевидны. Сначала исчезла, растворившись в воздухе той весны, золотоволосая и голубоглазая Дебора, и из мрака ужаса и обреченности под Голубой Купол вернулась сероглазая и русая принцесса Вольх. А теперь – буквально в последние дни – в ней начала проступать новая, еще незнакомая Карлу, но уже угадываемая сердцем женщина. Великая господарка Нового Города умела не только соглашаться с разумными с ее точки зрения решениями других, но и принимать собственные, объяснять которые Дебора, как и сам Карл, не всегда полагала нужным.

«О, да, – он вполне оценил и ее слова и то, каким тоном они были сказаны, и особый взгляд серых бездонных глаз не остался незамеченным. – О, да, ты станешь великой повелительницей. Можешь стать».

И в этот момент – звук ее голоса еще не успел раствориться в наполненном серебристым сиянием воздухе зала Врат – Карл увидел будущее, каким оно может стать, когда Хозяйка Судьба положит предел его бесконечной дороге. Он увидел Дебору, сухие глаза которой не знали слез, а сердце сострадания и пощады. В холодной душе этой суровой женщины не осталось ничего, кроме льда и стали, и только их можно было теперь увидеть в безразлично спокойных, напоминающих о выстуженных лютыми ветрами просторах севера, глазах императрицы Яр.

«Ты будешь… Ты можешь стать…»

Нойоны будут разбиты, повержены будут враги, и жестокая месть сотрет с лица ойкумены целые города… Прольется кровь, и вспыхнет жестокий огонь… Такой империи и такой власти под Голубым Куполом не видели со времен Трейи. Вот только картина, нарисованная его творящим миры воображением Карлу не понравилась. В ней было величие и особая жестокая красота, но сердце не принимало ни такой Деборы, ни такой империи, ни таких наследников. Их было двое, неразлучных, словно близнецы, могущественных и смертоносных, как зимние шторма, пустынные бури или сотрясения земли, и таких же божественно равнодушных. Его сын, Карл Яр, так удивительно похожий на него самого, если не считать серых глаз матери, и внук, Теодор Трир, чьи пронзительно синие глаза смотрели на мир с холодным интересом хищника, вышедшего на большую охоту…

– Хорошо, – сказала Дебора. – Но с тобой пойдет Август.

– Август? – Карл коротко взглянул на так неожиданно возникшего в его жизни взрослого внука, скользнул взглядом по остальным спутникам, не принимавшим сейчас участия в разговоре, и решил, что предложенный Деборой компромисс – единственный, на который можно согласиться.

– Хорошо, – сказал он, внимательно глядя ей в глаза и размышляя, каким образом Дебора угадала того единственного человека, для которого Карл мог сделать исключение. – Я возьму Августа.

– Надеюсь, ты не против? – спросил он, оборачиваясь к Лешаку.

– Нет, – коротко ответил Август, подходя ближе к Карлу, как будто опасался, что тот может внезапно передумать. – Вы же знаете, Карл, я никогда не против.

3

Цейр – старый город. Однако холм, на котором он стоит, и того древнее. Некоторые умные люди вообще полагали, что какой-то город стоял здесь с начала времен, так что каждый следующий отстраивался на руинах предыдущего, пока на правом берегу Данубы не возник этот большой пологий холм, застроенный теперь от подошвы до вытянутой с севера на юг просторной вершины. Так ли это, Карл, разумеется, не знал, но то, что под фундаментами многих городских построек похоронены следы древнего трейского города, даже сомневаться не приходилось. Ведь в Цейре и до сих пор стояло несколько зданий, построенных отнюдь не нынешними обитателями этих земель. И одно из этих строений – дворец Ноблей. Впрочем, от первоначального дворца – никто, однако, не мог с уверенностью утверждать, что во времена империи это был именно дворец – осталось совсем немногое. Массивный, глубоко уходящий в недра холма фундамент из грубо обработанных валунов, которыми и теперь была усеяна долина Данубы, да часть северной стены, сложенной из тщательно отесанных гранитных блоков. Но главным, в данном случае, был, разумеется, древний фундамент, потому что Дверь из зала Врат открывалась именно там, в одном из самых старых и глубоких подвалов дворца, упрятанном едва ли не в самом сердце холма.

Дворец Ноблей давным-давно не являлся дворцом в полном смысле этого слова. В это роскошное, но несколько запущенное еще во времена империи Яра здание уже лет триста властители Цейра помещали различные государственные учреждения, что следовало держать поближе к себе. Сейчас здесь размещались Имперский нотарион, Казначейство и собственно палата Ноблей, из-за которой дворец и получил нынешнее название. Но ни нобли, ни казначеи, ни нотарии здесь не жили, и поэтому в восьмом часу вечера в здании не оказалось ни единой живой души. Во всяком случае, проходя по погруженным в глубокий сумрак коридорам и лестницам, Карл и Август никого не встретили, так что и таиться им совершенно не пришлось. Ну, а как выйти из хорошо охраняемого дворца, Карл, бывавший здесь в былые годы не раз и не два, знал лучше многих других. Крошечная дверца, такая узкая и низкая, что сквозь нее пришлось буквально протискиваться, была врезана в стену цокольного этажа на южной стороне здания, и открывалась в узкий нежилой переулок, образованный глухой стеной дворца и куртиной, разделяющей верхний и нижний город.

Прикрыв за собой дверь – запиралась она только изнутри – и миновав длинный кривой переулок, они вышли на площадь Империи, украшенную четырьмя восьмигранными колоннами, увенчанными символами сторон света: Орлом, Львом, Вепрем и Зубром. Площадь пересекли по краю, потом прошли по короткой улице Граверов, где наконец встретили первого живого человека – старую прачку, волокущую на спине огромную корзину с грязным бельем – и наконец оказались на задах императорского дворца. Здесь, у литых чугунных ворот, в пятнах света горящих факелов, стояли два караульных, даже не взявших алебарды на изготовку, когда к ним, неожиданно вынырнув из тьмы, подошли Карл и Август. Что и говорить, другие времена, другие люди. Одно название, что императорская гвардия.

– Офицера! – коротко приказал Карл и демонстративно вытащил из кармана трубку, которую набил еще в Сдоме, но до сих пор так и не раскурил.

– Что скажешь, Август? – спросил он, выбивая кресалом искру.

– Двадцать пять плетей, – пожал плечами капитан и тоже достал трубку.

– Хочешь выпить?

– А что у вас?

– А тебе не все равно?

– Вообще-то все равно, – усмехнулся Август, выпуская клуб табачного дыма. – Но я учусь быть знатной персоной.

– Еще научишься. – Карл отстегнул от пояса кожаную флягу, которую предусмотрительно наполнил в гостях у Игнатия, и протянул Августу. – Держи, это абрикосовая водка, и запомни: в доме Великого Мастера даже слуги не едят и не пьют, что попало.

– Да, – подтвердил через несколько секунд Август. – Хороша! А то как-то знобко тут, хотя вроде бы и юг.

– Ну, до настоящего юга отсюда еще далеко, – возразил Карл и на мгновение припал к фляге. – Но, – продолжил он после того, как крепкая ароматная водка пролилась в желудок, – и на юге ночами бывает холодно. Даже летом.

Время за разговором прошло незаметно, и не успели они докурить трубки и допить водку, оказавшуюся весьма кстати, как в стене рядом с воротами открылась деревянная калитка, и перед Карлом появился запыхавшийся лейтенант. Трудно сказать, что именно сообщил ему стражник, но, судя по всему, впечатление, произведенное появлением Карла и Августа, было таково, что офицер всю дорогу от дворца до ворот бежал, а не шел, как следовало бы ожидать от лейтенанта гвардии.

– Я граф Ругер, – не здороваясь, представился Карл, как только офицер остановился прямо перед ним.

Как видно, его здесь ждали.

– Прошу следовать за мной, господин граф, – низко поклонился гвардеец и, не задерживаясь ни одной минуты, повел их с Августом во дворец.

4

Ну, что ж, Дмитрий данное им обещание выполнил до конца. Ждал и дождался. Увидел Карла и даже сделал попытку улыбнуться. В тусклых, «глядящих на ту сторону» глазах вспыхнул неожиданно яркий огонь, но бледные, восковые губы старого императора лишь беспомощно дрогнули, и на них появилась пузырящаяся слюна, вытолкнутая последним судорожным выдохом. Тело Дмитрия напряглось, глаза распахнулись во всю ширь, и все кончилось. Мышцы расслабились, чтобы уже вскоре окончательно окостенеть, глаза потухли, а рот раскрылся, и на подбородок вытекла короткая струйка слюны…

Карл низко поклонился умершему императору и отступил в сторону, предоставляя возможность слугам заняться усопшим.

– Ваша светлость! – Тронул его за рукав высокий сутулый старик, длинные седые волосы которого, лежащие на опущенных плечах, отдавали болезненной желтизной, – с вашего позволения, я Александр Ной, первый нотарий городской общины Цейра. Не будете ли вы так любезны проследовать за мной?

Карл молча кивнул и вышел вслед за нотарием в коридор, где уже суетились слуги, завешивавшие черным крепом окна и зеркала. В сущности, он вполне отдавал себе отчет, для чего идет в Цейр, так что ни смерть Дмитрия, ни это поспешное приглашение не удивили, но вот нынешнее ощущение себя во времени и месте оказалось для Карла вполне неожиданным. И дело было не в том, как и когда, обратился к нему старый нотарий, и даже не в том, что Карл пришел к Дмитрию действительно в самый последний момент, когда уже и самого короткого разговора между ними состояться не могло. Просто вдруг оказалось, что это не Дмитрий возвращает ему давний долг своей матери, а он сам, Карл Ругер, пришел в Цейр, чтобы вернуть долг Евгению, Ребекке, и только что, на его глазах, испустившему дух старику, которого помнил еще младенцем.

«Долг… Долги…» – произнес мысленно Карл и неожиданно увидел свою жизнь совсем другими глазами. Дорога, которую он прошел – длинный путь от первого крика в предгорьях Высоких гор до Мотты Серайи, – состояла не только из коротких шагов и длинных лиг, но еще и из мгновений и дней, встреч и расставаний. Но, прежде всего, она состояла из слов и взглядов, поступков и действий тех людей, что встретились Карлу, вышли ему навстречу или ушли с его пути в сторону. И сейчас было бессмысленно спорить со своим alter ego, которое утверждало: «Должник!» Потому что так и было.

«Долг. Должник…»

Но всех долгов уже не отдать. И целой человеческой жизни не хватит, чтобы вернуть все, что задолжал он за любовь и ненависть, дружбу и равнодушие, за восхищение его картинами и раны от его меча, за мгновения счастья и печали, вдохновение и страсть, хлеб и вино, за солнечные восходы и закаты, запахи трав и цветов. За жизнь и смерть.

«Жизнь…»

Они поднялись по короткой винтовой лестнице и оказались в небольшом отделанном ореховыми панелями покое.

– Вас ждут, ваша светлость, – нарушил молчание Александр Ной, указывая на двери, находившиеся прямо перед ними. – А вы, господин, – сдержанно поклонился он Августу, – могли бы подождать его светлость здесь.

– Так, – согласился Карл, коротко кивнув верному Августу, и направился к резным, покрытым потускневшей позолотой дверям, открывать которые не пришлось. Кто-то, по-видимому, услышав голоса, распахнул их навстречу.

– Здравствуйте, господа, – сказал Ругер, входя в просторный зал, где, разбившись на небольшие группки, его ожидали около дюжины мужчин. Большей частью это были старики, но Карл заметил и несколько молодых лиц, среди которых было одно…

«Вот что значит порода», – усмехнулся он, качая мысленно головой.

Никого из этих людей он не знал, хотя, возможно, кое-кого встречал когда-то давно. Но в те времена они были молоды и незначительны, и узнать их теперь, когда они стали стариками, он не мог. Тем более, не мог он знать молодых, однако внук – «или правнук?» – герцога Дорогана был так похож на того молодого дворянина, который пригласил Карла на первую встречу с Евгением, что ошибиться было невозможно.

– Вы ведь Дороган? – спросил Карл, обращаясь к молодому человеку.

– Да, ваше величество, – низко поклонился тот, – я герцог Давид Дороган. К вашим услугам.

– Я еще не император, – покачал головой Карл.

– Так станете им через несколько минут, – возразил герцог Дороган, рассматривая Карла с таким жгучим интересом, что не оставалось никаких сомнений – он знает, с кем сейчас говорит.

– Стану, – согласился Карл. – Вы внук Карла Дорогана?

– Да, ваше…

– Не спешите, герцог, – остановил Карл. – Вы герцог Дороган, а я герцог Герра. Пока мы можем говорить на равных. Когда умер ваш дед?

– Двадцать лет назад, – неожиданно усмехнулся Давид Дороган. – И он продолжал ненавидеть вас до последнего вздоха. Вы ведь это хотели узнать?

– Господа! – вмешался в разговор невысокий и худой, как щепка, старик. – Простите, что прерываю ваш в высшей степени важный разговор, – голос его скрипел, но интонацию циничной иронии скрыть было невозможно, – но время не ждет. Вы не помните меня, Карл?

«Этому человеку я разрешил называть себя по имени…»

– Вы Иохим, – сказал Карл, видя, как проступают под маской старости давно забытые черты. – Князь Ливен… Адъютант Льва Скомороха, не так ли?

– Благодарю вас, Карл! – улыбнулся беззубым ртом старик. – Приятно, что вы меня помните. Ныне я являюсь местоблюстителем престола и поверьте мне, Карл, хотел бы перестать им быть, как можно скорее.

– Что я должен делать?

– Да, в сущности, ничего особенного, – серьезно ответил князь Ливен. – Сейчас господин Ной зачитает нам вслух завещание покойного императора Дмитрия, я задам вам вопрос, вы ответите на него утвердительно, подпишете «Акт принятия» и «Императорскую присягу», мы засвидетельствуем вашу подпись своими подписями и печатями, согласуем даты похорон Дмитрия и вашей коронации, и все. Императорскую печать вы получите сегодня, корону и скипетр – в день коронации, но по закону, установленному еще Евгением Яром, императором вы являетесь с того мгновения, как поставите свою подпись под присягой. Даже наше присутствие это всего лишь дань традиции. Закон же прост: есть завещание, и есть наследник.

5

– Князь, – Карл придержал старика за локоть, – останьтесь еще на несколько минут.

– По вашему слову, мой государь, – поклонился Ливен.

– И вы тоже, господин нотарий, – окликнул Карл Александра Ноя.

Остальные, присутствовавшие при таинстве принятия власти и потянувшиеся уже к выходу из зала, были удивлены и заинтригованы, но, разумеется, вслух никто ничего не сказал. Каким бы жалким огрызком ни являлась теперь империя Яра, законы, установленные ее создателем, все еще имели силу, во всяком случае, здесь, в этом дворце.

– Господа, – сказал Карл, когда двери закрылись, и они остались в зале втроем. – Обстоятельства складываются таким образом, что сегодня ночью я должен покинуть Цейр…

«Обстоятельства».

В сущности, его обстоятельства были таковы, что вполне возможно, императором Карлу предстояло пробыть совсем недолго, но рассказывать об этом он, разумеется, не собирался. Напротив, в данный момент он предполагал убедить присутствующих здесь людей, что ничего необычного в том, что он говорит и делает, нет.

– Разумеется, – Карл говорил спокойным ровным голосом и также спокойно и уверенно смотрел в глаза князя Ливена, которому предстояло пробыть местоблюстителем престола несколько дольше, чем он предполагал, – я буду присутствовать на похоронах императора Дмитрия. – Сказал Карл то, что Ливен желал услышать. – И именно, имея в виду те обстоятельства, о которых я упомянул раньше, – и что с того, что никому, в сущности, я так ничего и не объяснил? – Я настаивал, чтобы церемония была перенесена на максимально возможный срок. – Рассуждая абстрактно, он действительно мог успеть, но, честно говоря, сомневался, что у него получится. – Что же касается коронации, которая, как мы уже договорились, может состояться не раньше, чем через сорок дней после погребения покойного императора, то не затем я подписал «Акт о принятии», чтобы не получить принадлежащую мне по праву корону. Однако…

Вот в этом слове – однако – и заключался весь смысл нынешнего разговора. Однако человек – и новый император Яр в этом смысле не являлся исключением – может только предполагать, располагают, как известно, одни только боги Высокого Неба, а решает лишь та, кого в Цейре издавна называли Госпожой Дорог. И поэтому, не желая вверять судьбу империи случаю, император Карл Яр, временно оставляя государство на попечение князя Ливена, желал бы заранее озаботиться составлением завещания и оставить, отправляясь в дорогу, четкие распоряжения, которые должны были свести неопределенность будущего к разумному минимуму.

Ливен выслушал его молча, пристально глядя выцветшими стариковскими глазами, не утратившими, тем не менее, ни света ума, ни отблеска железной воли, которыми наградила его природа, прямо в глаза Карла во все время этой краткой речи.

– Один вопрос, ваше величество, – сказал он, когда Карл замолчал.

– Прошу вас, князь.

– Вы уйдете один?

– Да, – твердо ответил Карл. – Да, князь, я уйду один, и я твердо обещаю сделать все от меня зависящее, чтобы вернуться.

Это было все, что он мог обещать, не обременяя душу ложью.

– Тогда приступим к делу, – кивнул старик. – Господин нотарий!

6

Составление нового завещания, послания палате Ноблей и «распорядительного письма», адресованного местоблюстителю престола имперскому князю Иохиму Ливену, заняло почти целый час. Но наконец документы были оформлены согласно всем правилам имперского делопроизводства и скреплены, как того и требовал закон, подписями и печатями всех трех участвовавших в их составлении сторон.

«И это все, за чем ты пришел сегодня в Цейр?» – Голос Евгения не выражал ни разочарования, ни гнева. Покойный император хотел лишь напомнить Карлу, что ничего случайного в его последнем путешествии нет и быть не может.

Карл отложил перо, медленно вернул на указательный палец золотой императорский перстень, право носить который обрел чуть больше часа назад, и поднял взгляд на Евгения. Яр стоял по другую сторону стола и терпеливо ждал, когда Карл посмотрит ему в глаза.

«Я выполнил свой долг, разве нет?»

«Долг… Но разве ты кому-нибудь здесь что-нибудь должен?»

«Тогда о чем ты хотел мне напомнить?»

«Думай…» – Евгений неторопливо повернулся и пошел прочь, медленно растворяясь в неверном свете свечей.

Император ушел, и у Карла не появилось даже тени желания вернуть его обратно. Кто он такой, чтобы повелевать рефлетом Евгения Яра или чьим-либо рефлетом вообще? Он не собирался становиться настоящим «пастухом теней». У него был свой путь, на котором он делал лишь то, что считал правильным. Однако…

Судя по всему, слово это не случайно уже во второй раз за этот вечер мелькнуло у него в голове, являясь не одной лишь фигурой речи, а указывая на нечто, находящееся вне прямых значений слов.

«Однако…»

– Мне потребуется еще как минимум час, чтобы составить по две копии каждого документа, – сказал Александр Ной, деловито пододвигая к себе очередной чистый лист пергамента.

– Работайте без спешки, – рассеянно кивнул Карл. – До утра достаточно времени…

Он обвел взглядом просторный зал, задержался на мгновение на языках пламени, танцующих в большом камине, посмотрел на почти полностью скрытый тенями поясной портрет Евгения, принадлежащий кисти Гавриеля, и позволил наконец Тьме упасть на свои глаза. Поиск оказался недолгим, возможно, потому, что Карл твердо знал, что ищет, а может быть, и потому, что сам покойный император желал, чтобы Карл когда-нибудь нашел его тайник. Ведь не зря же послал он из своего далекого прошлого в настоящее Карла свой фамильный медальон?

– Князь, – сказал Карл, отбрасывая сослужившую службу Тьму себе за плечо, – не могли бы вы проводить меня в кабинет императора Евгения? То время, пока господин нотарий будет составлять копии документов, я хотел бы провести там. Один.

– Разумеется, ваше величество, – Ливен коротко поклонился и, не сказав более ни слова, пошел по направлению к дверям.

– Работайте, мастер Ной, – Карл встал из кресла и пошел следом за стариком. – Я жду вас в кабинете покойного императора.

7

В кабинете Евгения царило запустение. По всей видимости, покоями не пользовались со времени его смерти. Сорок два года…

Слуги, принесшие свечи и вино, ушли. Покинул кабинет и князь Ливен, но Карл по-прежнему стоял посреди просторной комнаты, не спеша сделать то, ради чего, собственно, и пришел сюда этой ночью. Прошлое ощущалось здесь настолько сильно, что, несмотря на выцветшую за годы и годы обивку мебели и потускневшее золото декора, свидетельствовавших о неумолимом ходе времени, казалось, что Евгений может появиться в своем кабинете в любое мгновение. Послышатся твердые шаги, распахнутся двери, и…

«Однако он не придет», – Карл подавил возникшую было нерешительность, настолько несвойственную ему в исполнении уже принятых им же самим решений, что она его даже удивила, и подошел к барельефу, изображающему идущие сквозь бурю корабли. Овальный барельеф, искусно вырезанный из белого, как сахар, мрамора, венчал огромный богато декорированный резным камнем и кованой бронзой камин, в котором давным-давно не разжигали огня.

В комнате было холодно. Пахло пылью и тленом. Недвижный воздух, давно позабывший о солнечном свете и дуновении весеннего ветра, врывающегося в распахнутые окна – закрытые и плотно зашторенные уже много лет подряд – был неприятен для дыхания; и даже свет, рождающийся на горящих фитилях многочисленных свечей, казался слабым и немощным, как будто принадлежал не жизни, а «другому царству».

Карл постоял с минуту перед барельефом, рассматривая борющиеся со штормом корабли и размышляя над тем, случаен ли выбор сюжета, или это все-таки должно что-то означать. Так ничего и не решив, он достал наконец из-под рубашки старинный серебряный медальон, находившийся там с того самого момента, как Элиас Ругер вручил ему в Линде послание мертвого императора, и открыл заднюю крышку, сделанную так искусно, что ее трудно было заметить, не зная о ней заранее. Под крышкой, в нише, специально вырезанной в серебряной подложке лаковой миниатюры, лежал тонкий стальной стержень со сложной формы оконечностью – ключ, которым Карлу предстояло воспользоваться. Еще мгновение Карл смотрел на этот стержень, безвестно прождавший его едва ли не полвека, но затем все-таки вынул и вставил в едва различимое отверстие, спрятанное в бушприте одного из трех идущих сквозь шторм кораблей. Сталь почти полностью исчезла в «замочной скважине», раздался щелчок, и две половины каминного навершия разошлись по оси симметрии, открыв глазам Карла глубокую узкую нишу, где, как вскоре выяснилось, один за другим стояли три самшитовых ларца. Впрочем, к ларцам, простым, никак не украшенным ящичкам, Карл обратился не сразу. Сначала он исследовал механизм тайника, сделанный настолько искусно и надежно, что и через десятилетия выглядел так, словно был сделан только вчера, и работал безупречно, как и следовало по замыслу мастера.

«Гальб».

Руку механика Гальба Карл узнал так же, как безошибочно узнавал манеру письма великого множества художников, чьи творения видел хотя бы раз в жизни. Мэтр Гальб был гением, и, даже если бы не потрудился оставить на выполненной работе своего клейма – трилистника – Карл ни на мгновение не усомнился бы в том, кто придумал и не без изящества воплотил в жизнь этот сложный механизм. Правда, потрудился здесь не только Гальб. Механик, насколько помнил Карл, совершенно не умел работать с камнем, а тот, кто спрятал линию разъема в резном мраморе так, что невозможно увидеть, был не только талантливым скульптором, но и человеком, которому Евгений Яр мог доверить свою тайну. И человека этого Карл знал, хотя ни разу за все годы дружбы так и не увидел ни одной его скульптуры. Однако то, что маршал Гавриель был не только гениальным художником, но и великолепным резчиком по камню, он, конечно, знал…

Один за другим Карл достал и перенес на стол самшитовые ларцы, потом налил в кубок вина, уселся в кресло перед массивным красного дерева столом, неторопливо набил и раскурил трубку и только затем открыл первый из них. Под крышкой – а замка на ней не было вовсе – как он и предполагал, оказались пергаментные свитки и листы старой выцветшей от времени, но когда-то голубой и розовой, бумаги. Черная тушь и синяя, красная и зеленая… Разные почерки и разные языки, документы, помеченные датами и несущие на себе подписи создавших их людей, и анонимные записки… Очень интересные бумаги, содержащие никому неизвестные сведения о таких людях и таких событиях, что даже теперь, спустя семьдесят, пятьдесят или сорок лет, после того, как были сделаны записи, многие из них не утратили ценности и злободневности. Но Карлу они были не нужны. Возможно, потом, когда и если он действительно станет императором Яром, он к ним еще вернется. Но не теперь.

«Не сейчас…» – ведь он пришел сюда не за этим.

Карл аккуратно положил бумаги на место и, закрыв ларец, придвинул к себе второй. Странно, что Евгений оставил его здесь дожидаться неведомого будущего. Сорок два года назад, когда умер Евгений и началась гражданская война, казна империи оказалась в руках герцога Дорогана. Не то, чтобы это помогло одержать окончательную победу, да и недолго золото Яра оставалось в его единоличном распоряжении, но Ребекке и верным ей маршалам приходилось тогда совсем нелегко, потому что без денег воевать могут только дикари да восставшие крестьяне, ничем, в принципе, от диких орд не отличающиеся. Армии стоят дорого, а война прожорливое чудовище, и окажись те документы, что просматривал сейчас Карл, в его руках или в руках Гавриеля тогда, когда для снаряжения войска приходилось продавать и закладывать сокровища короны, дела могли пойти совсем не так, как случилось на самом деле. Впрочем, никакие деньги не смогли бы спасти Гавриеля и Нагума или уберечь самого Карла от отравленной ядом негоды стрелы. В конечном счете, исход войны был предрешен не отсутствием денег, а тем, кто стоял во главе империи и кто вел в бой ее войска.

«Прости, Евгений, но сделанного не воротишь, – Карл поднял взгляд на портрет покойного императора и, с трудом оторвав от глядящих в вечность глаз Яра, перевел на висящий рядом портрет императрицы. – И ты прости, Ребекка. Прости, если сможешь…»

Он закрыл вторую шкатулку и открыл третью, последнюю. Человеки… «Донесение имперского дознавателя первого ранга Корнелиуса Баха о секте Человеков…» Храм Единого… Хранители… «Записка Филолога Вараввы Ловца о житии живописца Василия Вастиона…», «Женевский Безумец, его прорицание, и выводы, следующие из разбора сохранившихся известий…» Да, это были именно те записи, ради которых стоило нарушить покой старинного тайника. Они стоили того, чтобы принять корону Яров и обязательства, делавшие ее еще тяжелее, чем на самом деле. И попали они к Карлу именно тогда, когда он всего больше в них нуждался. Не раньше, когда ценность их для него была относительна, но и не позже, чем это стало необходимо. Хотя о каком «позже» могла теперь идти речь? Но вот, что было совершенно очевидно: случай этот случайностью все-таки не являлся. Ведь та особая тропа, что привела его сюда, в этот кабинет, в этот именно день и час, началась не сегодня, как можно подумать, и не только в зале Врат. Эта дорога была похожа на реку, рождающуюся из сотен ручьев и речушек, которые, сливаясь вместе, образуют ее главное течение. Она начиналась здесь в Цейре, где много лет назад Карл Дороган, посланный Евгением Яром, нашел на мосту над Данубой торговца кожами Карла Ругера, любующегося на праздничные фейерверки, зажженные в ту ночь в честь рождения принца Дмитрия. И в Линде – городе, откуда Карл ушел еще раньше, чтобы спустя годы и годы, прийти в него вновь и получить из рук состарившегося племянника послание давно умершего императора. И точно так же дорога эта начиналась в зале Врат. Но не несколько часов назад, а много раньше. В утраченных воспоминаниях, возвращенных Карлу Зеркалом Дня, и в страшном сне, так похожем на жизнь, показанном Зеркалом Ночи. А по сути, начиналась она во множестве мест и множестве дней, но главное все-таки в том, когда и куда, в конечном итоге, привела.

«Спасибо, Евгений», – Карл сложил бумаги в ларец, закрыл крышку, посидел секунду, все еще держа руку на темной самшитовой крышке, потом все-таки встал из кресла и, уже не медля и не сомневаясь в том, что делает, возвратил все три ларца в темную нишу, где они ожидали четыре десятка лет, и закрыл тайник. Круг замкнулся, решения были приняты, и, чтобы отправиться в путь, ему оставалось всего лишь написать два личных письма и дождаться, пока нотарий Александр Ной не закончит составление копий официальных документов.

8

Было уже начало четвертого, когда Карл и Август покинули императорский дворец и вновь оказались одни, но уже не в вечернем, как прежде, а в предрассветном сыром сумраке, окутавшем вымершие улицы Цейра.

– Пойдем, Август, – сказал Карл, сворачивая в один из темных переулков, ведущих к восточной оконечности холма. – В Веселом Городке жизнь не замирает никогда. Там мы легко найдем открытую таверну или гостиницу. Цейр только кажется сонным, на деле пульс империи еще не исчез, и угли былого величия не угасли под слоем пепла.

Последние слова, хоть и были произнесены с подобающей случаю иронией, несли отпечаток вполне очевидного сожаления. Выяснялось, что империя Яра оставила в его сердце и памяти более глубокий след, чем он думал до сих пор. Но Карл не испытывал по этому поводу ни раскаяния, ни удивления. Человек, как полагал он с давних пор, есть всего лишь результат своего опыта, а опыт Карла – значительный кусок его длинной жизни – был так или иначе связан с империей Евгения Яра. Так, чему же и удивляться, коль возвращение в Цейр вызывало столь сильные и отнюдь неоднозначные чувства?

Они прошли по нескольким кривым и узким улицам, освещенным лишь лунным светом, и, миновав еще один переулок, погруженный в кромешную тьму и настолько узкий, что пробираться пришлось едва ли не боком, вышли на короткую и довольно широкую улицу, освещенную уже несколькими горящими около дверей домов факелами и масляными фонарями.

– Ну, вот мы и на месте, – усмехнулся Карл. – Как видишь, кое-кто не спит даже в этом сонном городе.

– С вами хорошо путешествовать, Карл, – улыбнулся Август, открывая дверь какой-то таверны. – Могу я задать вам вопрос?

– Можешь.

Они вошли в полупустой зал – пол, усыпанный опилками, плавающие под сводчатым закопченным потолком клубы табачного дыма – огляделись, нашли пустой стол, пододвинули пару простых трехногих табуретов и сели в ожидании сонного служки, в этот поздний час уже едва переставлявшего ноги.

– Почему мы не остались во дворце? – спросил Август, начиная обстоятельно и со вкусом снаряжать трубку с длинным изогнутым мундштуком.

– Потому что я не хочу оставаться в городе до похорон Дмитрия, – ответил Карл, последовавший примеру Августа и доставший из кармана свою трубку. – И не хочу, чтобы кто-нибудь во дворце знал, когда и куда я ушел.

– Тогда почему мы не отправились обратно сразу же, как только вышли из дворца?

«Хороший вопрос, Август. Очень хороший».

– Потому что еще не время, – ответил Карл и повернулся к служке, тощему пареньку с льняными подстриженными под горшок волосами и глазами цвета пожухлой зелени, который все-таки добрался до их стола. – Принеси нам вина, парень, лучшего, какое есть у твоего хозяина. Я плачу серебром, и постарайся не обмануть наших ожиданий. Ты меня понял?

– Да, ваша светлость, – испуганно ответил мальчик, в глазах которого мгновенно появилось выражение страха, как только он увидел блеск алмазов на рукояти Убивца.

– Ну, вот и славно, – кивнул Карл, вновь оборачиваясь к Августу. – Поторопись мальчик, я не привык ждать.

– Август, – сказал он, когда мальчик опрометью (и откуда только силы взялись?) бросился выполнять заказ. – мне надо, чтобы ты сделал для меня одну вещь, не спрашивая, зачем и почему, и не возражая. Я могу на тебя рассчитывать?

Еще шесть месяцев назад, Карл такого вопроса Августу не задал бы, но, если бы все-таки решил задать, ответ Лешака был известен заранее. Август знал, его капитан никогда не попросит о таком, что не следует просить, и всегда был готов выполнить любую его просьбу, не говоря уже о приказе. Однако теперь перед Карлом сидел совсем другой человек, и отношения их за прошедшие полгода претерпели значительные изменения. Поэтому, прежде чем попросить о том, что ему теперь было нужно, следовало сначала узнать, готов ли Август по-прежнему исполнять распоряжения Карла, даже усомнившись в их правильности или правомерности.

Август молчал почти полную минуту, так и не подняв за все это время взгляда от своей трубки. Наконец она была окончательно набита, табак примят, огонь высечен, и, раскурив, Лешак посмотрел на Карла.

– Да, – сказал он, нарушая повисшее молчание. – Я выполню вашу просьбу, Карл. Но мне кажется, вы и сами понимаете, что мне будет нелегко.

– Ты знаешь, о чем пойдет речь? – В удивлении поднял бровь Карл.

– Нет, Карл, но я предполагаю, что речь может идти только о таких вещах, делать которые мне будет неприятно. Иначе вы бы не спрашивали.

«Ты прав, – согласился Карл. – Но как объяснить то, что я и сам всего лишь чувствую?»

– Ты прав, Август, – сказал он вслух. – Сейчас мы выпьем вина и немного поговорим. Потом я встану и уйду, а ты останешься здесь. Снимешь у хозяина комнату и будешь дожидаться меня. Три дня, может быть, четыре, а возможно, и неделю. Если я не вернусь через неделю, ты пойдешь во дворец и передашь князю Ливену это письмо. – Карл достал из внутреннего кармана плаща свиток, запечатанный императорской печатью, и протянул Августу. – Я не верю, что такое может случиться, но наверняка могут знать только боги, а я не бог, Август, и поэтому должен предусмотреть все.

– А как же они? – спросил Август, по-прежнему не отводя потяжелевший взгляд.

«Закономерный вопрос, – согласился Карл. – Ведь теперь у тебя есть долг не только передо мной одним».

– Если я не вернусь, они выйдут тем же путем, которым вошли, – твердо ответил он на вопрос Августа. – Мотта не станет их удерживать, они ей не нужны. А ты и князь Ливен сразу же пошлете гонцов во Флору, и к весне все они будут здесь.

– Вы просите о таком, что разобьет мое сердце.

– Я знаю, – кивнул Карл. – Но ты обещал.

– Да, – согласился Август. – И я не нарушу данного слова.

– Спасибо.

– Вы?..

– Нет, Август, об этом ты не должен спрашивать, но на любой другой вопрос я отвечу.

– Кто является вашим наследником?

– Валерия.

– Валерия? – удивился Август.

– Да, – подтвердил Карл и, хотя не мог и не желал объяснять всего, что стояло за этим решением, счел возможным и даже необходимым сказать другое. – Императорская корона Яров перейдет к ней, но и она, и Конрад, и, разумеется, ты, Август, сделаете все, чтобы корона Гароссы досталась Деборе.

– Вы можете быть во мне уверены, Карл.

– А я в тебе и не сомневаюсь, Август, – улыбнулся Карл. – Но два совета, совета, Август, а не приказа, я тебе дам.

– Спасибо, мальчик, – сказал он служке, вернувшемуся к их столу с подносом, на котором стояли кувшин с вином, кружки и деревянные тарелки с немудрящей закуской. Запах вина был именно таким, какого следовало ожидать после сделанного Карлом внушения, а жаренная на вертеле баранина и гречишные лепешки выглядели весьма соблазнительно, особенно для людей, в последний раз евших утром прошедшего дня. – Держи! – И Карл протянул совершенно обалдевшему от выпавшей на его долю удачи пареньку две серебряные монеты. – Одна твоему хозяину за вино и гостеприимство, а другая тебе за то, что ты смог проснуться. И вот еще что, моему другу нужна комната…

– У нас есть свободные комнаты под крышей, ваша светлость, – упавшим голосом ответил мальчик, сжимая в кулаке свое богатство. – Но они…

– Мой друг неприхотлив, – усмехнулся Карл, вполне оценив проблему, с которой столкнулся паренек. – Ведь, правда, Август?

– Я солдат, – улыбнулся тот в ответ, разливая вино.

– Вот, видишь! – Карл снова перевел взгляд на мальчика. – А теперь иди и позаботься, чтобы господину Августу досталось самое лучшее, что сможет предложить твой хозяин.

– Итак, мои советы, Август, – сказал Карл, когда мальчик ушел. – Не оставайся с Деборой дольше, чем нужно будет для того, чтобы укрепилась ее власть. Ну, и пока не закончится война с нойонами, разумеется. Если уцелеешь, оставь вместо себя Марка и уезжай.

– Карл, вы так подробно…

«Да, ты не дурак, – согласился Карл. – И поверь, меня это радует, а не огорчает, но правду тебе знать незачем».

– Я не собираюсь умирать, Август, – сказал он, поднимая кружку. – Но не хочу оставлять долгов. Ты меня понимаешь?

– Нет, – Август тоже поднял кружку. – Но все, что мне остается, это верить вам на слово.

– Ну, что ж, – пожал плечами Карл. – В жизни случается и так. Твое здоровье, Август!

Они выпили вина и принялись за мясо.

– Линд ничем не хуже Флоры, Август, – сказал Карл, прожевав очередной кусок.

– Вы хотели бы …

– Нет, Август, – покачал головой Карл. – Я уже сказал тебе, что не приказываю и даже не прошу. Ты волен поступать так, как сочтешь нужным. Но если когда-нибудь ты ощутишь охоту к перемене мест… Да, – кивнул он на невысказанный вопрос Августа, – мне было бы приятно узнать, что ты и… твоя семья стали частью клана Ругеров. Возможно, Линд единственное место в ойкумене, где граф Ругер будет на своем месте.

– Карл!

– Не спрашивай, Август, – попросил Карл и увидел, как натянулась побелевшая кожа на скулах Лешака. – Но в этом случае, как ты понимаешь, армию против нойонов поведут герцог Корсага, Дебора и Конрад, а ты будешь рядом с ней. Все время. Рядом. И, возможно, если ты все-таки уцелеешь, Линд покажется тебе именно тем местом, где хорошо встретить старость. Это мой второй совет. Но ты, разумеется, волен поступать так, как сочтешь нужным.

– Я вас понял.

– И последнее, Август, – Карл отложил нож и извлек из внутреннего кармана камзола три пергамента. – Сохрани это до моего возвращения, – сказал он, передавая пергаменты Августу. – Но если случится так, что я не вернусь, этот, – он указал на толстый свиток, обвитый золотой лентой, – ты передашь бану Триру вместе с этим письмом, – он дотронулся указательным пальцем до второго свитка, на котором еще несколько часов назад написал крупными буквами, «Бану Конраду Триру в собственные руки». – А последний пергамент отдашь принцессе Вольх. Это все.

«Почти все», – он снял с пояса один из двух новых кошелей, появления которых Август, разумеется, не мог не заметить, и протянул своему верному капитану.

– Держи, Август, – сказал он. – Здесь пятьдесят золотых. Если что… Мне не хотелось бы оставаться должником князя Ливена. Два раза по пятьдесят. Ты должен будешь отдать ему сто.

9

По правде сказать, Карл совершенно не удивился, что попасть во дворец Ноблей он смог так же легко, как и выйти из него несколькими часами раньше. Впрочем, дверцу, ведущую в переулок, он за собой все-таки запер. Теперь или он откроет ее сам, или пусть остается закрытой. Августу она без пользы, а больше входить без спросу во дворец никому не следовало.

На улице еще только рассветало, и в пустых, по-прежнему затянутых ночной мглой коридорах и переходах огромного здания Карл никого не встретил и вскоре снова оказался в том глухом каземате, где открывалась одна из шести Дверей Зеркала Дня.

«Интересно, – подумал он, подходя к знакомой каменной раме, высеченной на поверхности огромного валуна, вмурованного в древнюю кладку фундамента. – Что станется со всем этим чудом, когда я открою Врата?»

Вопрос не праздный. Сейчас Карл знал ответы на большинство волновавших его вопросов. Мозаика почти сложилась, и даже без некоторых деталей, которые Карл все-таки еще не нашел рисунок достиг той степени завершенности, когда замысел автора вполне очевиден. Карл догадывался, что станет – что может стать с ним самим, когда он выполнит свою часть соглашения, однако, что случится тогда с Моттой, он не представлял. Окажутся ли волшебные зеркала способны и впредь открываться в шести неслучайных местах Ойкумены? Возможность почти мгновенного перемещения на сотни или тысячи лиг являлась бесценным сокровищем и сама по себе даже без прочих тайн Перекрестка. Впрочем, знать этого не было дано никому. В этом случае ответ могли дать только время и опыт, а мысль Карла коснулась этого предмета лишь случайно, потому что, на самом деле, думал он, открывая Дверь, совсем о другом. Ему предстояло сделать нечто такое, чего он не делал никогда и, более того, полагал для себя совершенно невозможным. Но время меняет не только лик Ойкумены, людей оно способно изменить еще больше.

«Время и обстоятельства, – усмехнулся он мысленно, переступая через порог. – И еще, пожалуй, долг. Долг, перевешивающий даже те принципы, которые ты считал неизменными».

А о том, что из двери в дверь можно пройти, минуя зал Врат, во всей ойкумене знал пока только он один.

Глава шестая

Коронация

1

В Гароссе никогда не было королей. Во всяком случае, последние лет триста страной правили господари. Однако дорога, ведущая с востока на запад, от холмов Порубежья к Восходным воротам столицы, вернее, ее последний отрезок, протянувшийся не более чем на два часа неспешной прогулки пешком, назывался именно Королевской Лигой. И заканчивался он, на самом деле, не в воротах Нового Города, а несколько дальше и выше, на площади перед господарским дворцом-крепостью. А начиналась Королевская Лига у переправы через Свирень, где исстари стояло большое село, которое можно было счесть и за город, тем более что обнесено настоящей крепостной стеной. Впрочем, городских прав Перевоз никогда не имел, хотя, располагаясь в таком удобном месте, являлся селением зажиточным, если не сказать, богатым. Дома в нем, по большей части, были каменные, городские, иные и в два этажа, и крыты не соломой, а черепицей, отчего их высокие вальмовые[27] крыши походили на буро-красные шапки огров, собравшихся за стеной на совет и присевших по своему обычаю на корточки.

– Это Перевоз… – Лицо Деборы было спокойно, голос звучал ровно, но Карл видел и слышал гораздо больше, чем хотелось. – Отсюда до города можно добраться часа за два, но я бы предпочла купить в деревне лошадей.

– Хорошая идея, – сразу же поддержала Валерия, чем дальше, тем больше сближавшаяся со своей «мачехой». – Признаться, мне тоже надоело путешествовать пешком.

– Если ничего не изменилось, – Дебора по-прежнему неотрывно смотрела на окруженное невысокой, но основательной стеной из бурого кирпича село, – то во все дни, кроме пятницы и субботы, в Перевозе бывает торжище. Это, конечно, не ежемесячная ярмарка, но конный ряд там есть всегда.

– А какой сегодня день? – Конрад с нескрываемым удовольствием втягивал ноздрями наполненный ароматами зрелых плодов воздух. Погода в Гароссе стояла просто замечательная. Было тепло, но не жарко. Высокое небо сияло прозрачной синевой, а сады, окружавшие Перевоз и тянувшиеся вдоль западного берега Свирени, благоухали так, что дух захватывало и хотелось писать пейзажи, сочинять мадригалы, или, быть может, возносить благодарственные молитвы богам. Или оседлать коня, подхватить Дебору и умчать не коронованную, а значит, все еще не венценосную, в холмы Запястья. Далеко, надолго, на всю жизнь…

«Умчаться и умчать. Но… Светел день, да ночь темна, и дорога – все та же дорога, пока не сделан последний шаг».

– По моим подсчетам, сегодня должна быть среда, – Март, который до того, как покинул Семь Островов, никогда нигде не бывал, с интересом рассматривал открывшееся перед ними гаросское село и речной пейзаж.

– Значит, в худшем случае, сегодня четверг, – улыбнулся Карл и, подхватив Дебору под руку, направился по широкой утоптанной тропе, выведшей их из дубовой рощи, к лежавшему всего в каких-нибудь пятидесяти шагах впереди тракту.

– Кто-то умер, – сказала ему в спину Виктория. Впрочем, голос ее сожаления об усопшем не выражал.

– Кто? – Не оборачиваясь и не меняя тона, спросил Карл.

– Не знаю, – чуть отстраненно ответила волшебница. – Но гонец уже в пути.

– Какой гонец? – Если судить по голосу, Конраду было не так уж и любопытно, кто там умер, и почему. Люди смертны, как, впрочем, и оборотни. Однако он уже научился по достоинству оценивать «видения» дамы Садовницы и, по-видимому, полагал нелишним узнать подробности. Но подробностей не знал пока никто. Даже Видящая.

– Не знаю, – рассеянно сказала она. – Но думаю, к окончанию завтрака мы это узнаем.

– Вот и славно, – довольно улыбнулся Карл. Он, разумеется, знал, и кто умер, и как, и даже когда, но предпочитал до времени держать свое знание при себе. – Не знаю, как вы, дамы и кавалеры, а я бы от хорошего завтрака не отказался.

Последний раз Карл ел два дня назад, когда ночью в Цейре они с Августом перекусили в каком-то трактире «Веселого городка» жареной бараниной, запивая ее густым темным вином с правобережья Данубы. Вино было на любителя, но для тех, кто понимает толк в цейрских «тягучих» винах, действительно хорошее. Однако, учитывая обстоятельства, вспоминал Карл сейчас не о нем, а о мясе. Впрочем, ждать ему оставалось недолго. До городской стены рукой подать, а до придорожной корчмы, стоявшей, как ей и положено, вне стен селения, у самого Перевоза, и того ближе.

2

– А ты, и в самом деле, проголодался, – сказала Дебора, наблюдая, как неспешно, но основательно расправляется Карл с большой порцией поданной прямо в горшке тушеной фасоли и прочими столь же простыми, но сытными яствами, которыми попотчевал хозяин корчмы, взявшийся лично обслуживать навестивших его заведение знатных путешественников. Время было утреннее, и из горячего, он смог предложить только традиционный для этих мест кастелумне[28], приготовленный, как, и положено, накануне и еще с вечера поставленный томиться в печь. Но есть это деревенское жаркое, которое, надо сказать, Карл едал – и не без удовольствия – и в иные времена, согласился лишь он один. Остальные проголодаться, по-настоящему не успели, хотя и не отказались подкрепиться, отдав должное медовым коврижкам с мятой и кардамоном да великолепным местным сырам: темно-желтому «со слезой» кайресскому, козьему с Лосского нагорья, – сероватому и твердому, как сухой хлеб, с налипшими по краям крупными кристаллами соли – и белому, как молоко, и мягкому, как свежий творог, пахнущему травами овечьему сыру с левобережья Свирени. Пришлось им по вкусу и белое лосское вино с присущей ему чуть заметной сладостью, хотя для всех, кроме, разумеется, Деборы и Карла, оно и оказалось в диковинку. Но это и не удивительно. Так далеко на запад никогда не забирался даже многоопытный Конрад Трир. Что уж говорить об остальных спутниках Карла?

За разговором, а говорили все – возможно потому, что впереди предстоял трудный день, полный неопределенности и чреватый неизвестными опасностями – да под прохладное, прямо из погреба, вино, время проходило незаметно, исподволь подбираясь к полуденному перелому. Однако торопиться было некуда. Почуявшие выгоду барышники привели свой «товар» прямо под распахнутые настежь окна харчевни. А так как лошади нужны были только для того, чтобы добраться до столицы – а это, если верхами, и не дорога вовсе – то выбирали скорее по внешним статям, кому какая лошадка глянулась, и покупали не торгуясь, тем более что цены в Гароссе оказались, прямо сказать, умеренными. Впрочем, Карл не сомневался, что в конечном выборе они не ошиблись, так как двух красивых и статных коней, по поводу которых Август и Анна уже готовы были ударить по рукам, неожиданно – едва лишь взглянув на животных – забраковали в один голос Конрад и Валерия. И хотя никто – и сам Карл тоже – не нашел в скакунах никакого видимо изъяна, от их покупки пришлось все-таки отказаться. Если бан и банесса Трир говорят, что кони нехороши, то так оно и есть. И спорить не о чем. Зато и на купленных лошадей теперь можно было вполне положиться, скакать ли на них до Нового Города, или куда еще.

Заодно, по-прежнему не покидая обеденного зала, где в этот час Карл и его спутники оказались единственными посетителями, купили они и седла с верховой упряжью. А потому и не спешили. Куда торопиться? Ведь там, где два часа идти, всего лишь час ехать. И это, если не галопом, а рысью. Но с такими скакунами, каких они купили, можно было и быстрее обернуться.

– А ты, и в самом деле, проголодался, – улыбнулась Дебора. – С чего бы это, Карл? То ты днями не ешь, а то вдруг такой аппетит?

И хотя сейчас Карл к ней не обернулся, занятый овечьим сыром и курагой, он был почти уверен, что взгляд Деборы скользнул в сторону Августа. Однако новоиспеченный граф Ругер даже сыра не попробовал, а только дымил своей изогнутой трубкой да потягивал вино. Оно и понятно. Это ведь не Август два дня мотался без еды и крова над головой. Он эти дни провел в Цейре, стараясь не попасть на глаза тем, кто видел его в памятную ночь в императорском дворце, большую часть времени валялся в постели, выбираясь из гостиницы только в сумерки. Ну а где постель, там и обеды, завтраки и ужины, подаваемые прямо в комнату и, по сути, слившиеся для капитана в одну, с перерывами на сон, трапезу.

«Ну-ну, – улыбнулся и Карл. – Смотри, милая, может быть что-нибудь и увидишь».

– А вот и гонец, – неожиданно сказала Виктория, и сейчас же, как будто только дожидались ее разрешения, в селе забил набатный колокол, тот, что на деревянной башне посередине главной площади.

– Что случилось, любезный? – громко спросил Конрад, обращаясь к замершему от неожиданности хозяину корчмы.

– Не могу знать, ваша светлость, – откликнулся, «оживая», худой и сутулый корчмарь, стремительно теряя последние краски на и без того бледном лице. – Но только, когда колокол бьет, жди беды. Это уж завсегда так… Я мигом!

И опрометью припустил во двор, где моментально ухватил за ухо одного из мальчишек, глазевших на торжище, развернувшееся по другую сторону тракта, и послал в село за новостями. Однако ждать возвращения «гонца» не пришлось. От ворот Перевоза к постоялому двору уже бежали взбудораженные, если не сказать большего, женщины, суматошно размахивая на ходу руками.

– Война? – равнодушным голосом спросила Валерия.

– Не думаю, – покачал головой Конрад. – Но здесь действительно пахнет смертью.

– Кто-то умер, – пожав плечами, напомнила Виктория. В ее голосе Карл услышал нотку одобрения в адрес одного-единственного человека из сидящих за столом.

«Она Видящая, – пожал он мысленно плечами. – Но что сделано, не придется делать вновь».

– Кажется, кого-то наконец оставила удача[29], – сказал он вслух.

– Людвиг? – Голос Деборы снова стал низким и хриплым. – Ты думаешь…

«Ну, это ведь не та тайна, которую я поклялся хранить вечно…»

– Полагаю, что трон Гароссы теперь свободен, – сказал Карл ровным голосом и, взяв со стола свою кружку, запил соленый лосский сыр сладким вином.

3

Судьба привела его на Облачный Клык в середине ночи. Почему так? Никакой логики или поддающегося пониманию принципа, объясняющего, почему уйдя из Цейра в предрассветный час, он пришел в Гароссу через час после полуночи, Карл так и не обнаружил. Оставалось принять чудо таким, какое оно есть. На то ведь и магия, что причины и следствия в ее присутствии перестают быть самими собой. «Колдовство и математика не совместимы». Так говорил своим ученикам мэтр Горностай, разумеется, имея в виду, как раз логику, а не науку о правилах счисления. Что ж, он был прав, и, оставив, философию волшбы до лучших времен, Карл посвятил остававшееся до рассвета время изучению того, что сохранилось от некогда великолепно устроенной и на славу выстроенной цитадели Хельшта после случившегося здесь четыре сотни лет назад катаклизма. Сохранилось немногое. Однако руины храма, где маршал Гавриель, судя по его собственным словам, встретился когда-то со своим мечом, Карл нашел без труда. На самом деле, происходи этот «визит в великое прошлое» не теперь, когда он шагал по своей последней дороге, а раньше, когда время и расстояния означали только часы, проведенные в дороге или на отдыхе, Карл наверняка задержался бы на Облачном Клыке на долгие часы, а может быть, и дни. Такие крепости, какими некогда были замок Хельшта и его брата-близнеца Кершгерида, нигде теперь в ойкумене и не сохранились. Да, и в те времена, когда два брата-колдуна разделили между собой подлунный мир – восток Кершгериду, а запад Хельшту – было их совсем немного. И даже разрушения, которых здесь было, не в пример, больше, чем на Второй ступени, не могли скрыть от глаз Карла того архитектурного чуда, что сотворили люди на вершине этой одинокой, неприступной скалы. Однако вскоре взошло солнце, и Карл вынужден был покинуть Облачный Клык. Его ждали дела, откладывать которые ради завершения исследования этих завораживающих воображения руин, он посчитал невозможным.

Спустившись со скалы по неплохо сохранившейся тропе-серпантину, Карл миновал узкую полосу дикого соснового леса и, пройдя сквозь небольшую дубовую рощу, в первые утренние часы оказался уже на Королевской Лиге. Он торопился и заходить в Перевоз не стал, а сразу же зашагал по направлению к Новому Городу. Лишь запахнул плотнее плащ, чтобы сверкающая алмазами рукоять Убивца не привлекала излишнего любопытства к идущему в столицу путнику. Дорога была хорошая, мощенная по примеру старых, нигде уже почти не сохранившихся, трейских трактов, и идти по ней было нетрудно и даже приятно. Притом, что и день выдался славный, солнечный, но по-осеннему нежаркий. Так что в город Карл вошел еще до полудня, а к вечеру, не без пользы проведя время в неспешных прогулках поблизости от главной цитадели, знал уже главное. Людвиг Удача – но чья, на самом деле, это была удача? – находился сейчас в своем собственном дворце-детинце. Ну, а замки и крепости, хоть и строятся для того, чтобы чужой человек в них попасть не смог – тем более тайно – абсолютно неприступными никогда не были, да и не будут. Тем более, для такого опытного человека, как Карл. Не стал исключением и дворец господаря Людвига. Карлу удалось попасть внутрь крепостных стен еще засветло, когда кое-какой народ туда по разным делам проходил и оттуда соответственно выходил. А после этого незваному посетителю оставалось лишь найти укромное место, где можно спокойно дождаться наступления ночи. Но и это оказалось делом несложным. Когда требовалось, Карл умел оставаться незаметным, просто обычно ему было все равно. Обычно. Но не сегодня.

Разумеется, Карл не собирался убивать брата Деборы тайком, как делают наемные убийцы. Ему такое, по правде говоря, и в голову не пришло. И дело не в том, что Карл не мог лишить жизни безоружного. Во всяком случае, господаря Нового Города – мог. И сложись так обстоятельства, не дрогнув, и уж, тем более, совершенно не испытывая угрызений совести, послал бы Людвига на плаху. Однако, поскольку казнить его по закону Карл не мог, то и убивать спящего не желал тоже. Следовательно, оставался только поединок, и, собственно, ради честного поединка Карл и пришел сегодня в столицу Гароссы. Людвиг Герн должен был умереть, заплатив жизнью за свои преступления и соответственно освобождая трон для Деборы. Впрочем, задачу Карла можно было сформулировать и по-другому. Завтра, максимум, послезавтра – закон Гароссы такую поспешность не приветствовал, но, тем не менее, допускал – Дебора должна короноваться в храме Великих Предков. Однако коронация возможна, только если трон пуст, но рисковать близкими людьми, чтобы корона Нового Города досталась Деборе, а рука Деборы – Карлу, он не хотел и не мог. А ведь заявись они к Людвигу все вместе, как мыслил Карл изначально, скорее всего, их ожидала такая же резня, какую буквально в самый последний момент удалось предотвратить на острове ярхов. Однако повторять ошибки Карл не желал. Слишком дороги ему были все эти люди. Слишком близки.

В полночь он оставил убежище и, уверенно пройдя по лабиринту погруженного во мрак дворца – Тьма, как обычно, ни в чем не обманула его ожиданий, – подошел к «Золотым» господарским покоям. До смены караула оставалась еще почти целая стража, и поэтому, не слишком рискуя быть кем-то замеченным, Карл сначала убил двух стражников, охранявших вход на мужскую половину, а затем и тех двоих, что, опираясь на тяжелые боевые алебарды, стояли на часах у дверей опочивальни господаря. Людей этих Карлу было отчасти даже жаль, но таков от века закон войны. Первыми, а иногда и единственными, жертвами сражений становились рядовые бойцы. Их командиры – даже если проигрывали сражение – оставались целы и невредимы. Но не в этот раз.

Карл приоткрыл тяжелую на вид, но легко повернувшуюся на хорошо смазанных петлях створку двери и бесшумно проник в огромную, декорированную позолоченным резным деревом и златотканой парчой спальню. Как и следовало ожидать, спал господарь Людвиг не один, но разбираться, кем является обнаженная красавица, прижавшаяся во сне к плечу Герна: законной женой, наложницей или любовницей, Карл не стал. Он коротко ударил ее кулаком по затылку, отправляя прямо из сладкой дремы в глубокое и долгое беспамятство, и этим же легким толчком разбудил спавшего чутким, звериным сном Людвига.

– Доброй ночи, ваше величество, – с иронией в голосе сказал Карл севшему в постели и распахнувшему в ночь трезвые, совершенно ясные глаза Людвигу Удаче.

– Кто ты такой? – Ни в глазах, ни в голосе этого крепкого красивого мужчины страха не было, любопытства или тревоги, впрочем, тоже.

«Умен, – отметил Карл. – И умеет держать себя в руках».

– Я Карл Ругер, – сказал он вслух.

– Карл Ругер? – Похоже, этого имени господарь Нового Города никогда не слышал. – Что же тебе нужно, Карл Ругер?

– Я пришел, чтобы вызвать тебя на поединок, – разговор, как ни странно, начал его забавлять, и это неплохо. Делать то, что он задумал, с серьезным выражением лица, было бы нехорошо и неправильно. Во всяком случае, безупречный вкус Карла такую возможность отвергал. Конечно, не решись Карл на эту ночную вылазку, во дворец, скорее всего, пришлось бы прорываться с боем, и тогда, пожалуй, не помешала бы и толика гнева. Однако коли уж Карл пришел сюда ночной порой, едва ли не как тать, то завершить дело следовало с улыбкой. Тем более что поединок двух коронованных особ по нынешним временам случиться мог только в шутку, хотя, видят боги, на этот раз, произойдет на самом деле.

– Поединок? – Людвиг посмотрел на лежащую в беспамятстве женщину и снова перевел взгляд спокойных голубых глаз на Карла. – Зачем ты ударил мою женщину, Карл Ругер?

– Чтобы она нам не мешала, – любезно объяснил Карл. – И потом, лучше быть живым, чем мертвым. Твоих стражников, Людвиг, я убил.

– Вот как! Забавно, – Людвиг Герн по-прежнему был спокоен, и голос его звучал ровно. – Что же помешало тебе убить и меня?

– Я не бью в спину, – Карл подошел к столу, на котором стоял кувшин с вином. – Не возражаешь, если я утолю жажду твоим вином?

– Пей, Карл, раз уж пришел, – усмехнулся Людвиг. – Но, может быть, ты все-таки объяснишь мне, кто ты такой, по какому праву обращаешься ко мне на «ты» и к тому же требуешь поединка.

Людвиг не мог не знать, что времени у Карла мало. Стражу меняют каждые два часа, да и дежурный офицер может проверить караулы неурочно…

– Если нам помешают, – сказал Карл, сделав длинный глоток прямо из чеканного серебряного кувшина, – будет бой, и тогда ты умрешь уже не в честном поединке, а в той свалке, что здесь начнется.

– Ты не ответил на мои вопросы.

– Отвечу, – Карл сделал еще глоток вина и вернул кувшин на место. – Как полагаешь, Людвиг, могу я называть на «ты» своего шурина?

– Ты хочешь сказать, что являешься мужем Деборы? – Голос не дрогнул, но глаза господаря Нового Города потемнели.

– Перед богами и людьми, несомненно, – кивнул Карл. – А официальную церемонию мы проведем, как только она будет коронована.

– Должен тебя разочаровать, Карл Ругер, – холодно улыбнулся в ответ Людвиг. – Моя сестра мертва. Она погибла на охоте, и тому в Новом Городе есть немало свидетелей.

– И могила, наверное, имеется? – Шутки не получилось. Этот человек делал все, чтобы разбудить в Карле гнев, а зря. Гнев плохой советчик, даже если это гнев, достойный кавалера.

– Разумеется, – а вот настроение Людвига переменилось. Сейчас он, пожалуй, был даже весел.

– Вот и хорошо, – кивнул Карл. – Значит, прежней Деборы уже нет, а новая Дебора без труда докажет свое право на трон.

– Ты так в этом уверен? А что если люди узнают, что покойная принцесса была Отягощенной злом?

– А что, закон Гароссы рассматривает это как препятствие на пути к трону?

– Не помню, – пожал плечами Людвиг. – В законе слишком много слов…

– Зато помню я, – Карл отбросил гнев и был теперь холодно спокоен. – Закон Гароссы, Людвиг, об Отягощенных злом ничего не говорит, зато оговаривает, что в трудных случаях судить следует по обычаю, что и делалось раза три-четыре за историю Нового Города. Например, когда встал вопрос о короновании твоего прадеда Захара Сухая Рука. Помнишь эту историю?

– Да, – кивнул Людвиг с улыбкой. – А ты, Карл, я вижу, неплохо знаешь нашу историю. Вот только не вижу, как случай с Захаром Вольхом может помочь той самозванке, ради которой ты так стараешься. Впрочем, стараешься ты, как я понимаю, все-таки для себя. Новый Город богат…

– Людвиг, – Карлу разговор наконец надоел, к тому же ему пора было отправляться обратно. – Давай закончим диспут о законах и обычаях и приступим к делу, ради которого я тебя разбудил. Впрочем, кое-что я тебе все-таки объясню. Я Карл Ругер – граф и маршал империи Яра. Тот самый Карл Ругер, который разбил в битве при Лоретте Венедикта Хиша, коннетабля твоего деда. Уж эту-то историю ты знать должен. Так скажи, так ли для тебя зазорно сразиться с тем, кто убил сорок тысяч твоих соотечественников? Хотя, возможно, граф империи недостойный противник для господаря Нового Города… Что ж, тогда ты, верно, не откажешь в поединке герцогу Герру?

– Так ты теперь герцог? – Вот тут Людвиг посмотрел на Карла с неприкрытым любопытством.

– Я теперь император Яр, – ответил Карл, поднимая правую руку и показывая Людвигу перстень с императорской печатью.

– Ты позволишь мне одеться? – Вместо ответа сказал Людвиг и встал с постели. Он был злодей, разумеется, но отказать в поединке императору все-таки не мог.

– Одевайся, Людвиг, – согласился Карл. – Не будешь же ты драться голым? А что касается закона Гароссы и истории Захара Вольха, то я вспомнил о ней неспроста. Ты должен знать, что принц Иероним оспорил право своего старшего брата на трон на том основании, что Захар родился увечным. Однако суд Мудрых его возражений не принял, постановив, что поскольку в других странах увечье подобного рода никогда не рассматривалось как серьезное препятствие к отправлению верховной власти, а закон Гароссы такие случаи специально не оговаривает, то и право Захара сомнению не подлежит.

– Хочешь сказать, что Отягощенные злом…

– Жена герцога Гавриила Рудого выпускала адата, – пожал плечами Карл, наблюдая за тем, как встревоженный его словами Людвиг натягивает штаны. – И это не слухи, Людвиг. У меня есть неоспоримые свидетельства, и документы эти примет к рассмотрению любой суд. А о том, кто на самом деле, лежит в могиле Деборы Вольх, и лежит ли там кто-нибудь вообще, мы узнаем, когда вскроем могилу. Но думаю, дело до этого просто не дойдет. Слишком мало прошло времени, Людвиг, и слишком много людей помнят принцессу Вольх. Или ты успел убить всех?

4

– Ночью убит господарь Людвиг Удача! – Губы корчмаря тряслись от овладевших им чувств. – Такой ужас, судари мои, такой ужас!

– Ужас, – согласился Конрад. Впрочем, судя по голосу, сам он находил известие не более ужасным, чем если бы корчмарь сообщил, что после обеда пойдет дождь. – Я полагаю, объявлен траур?

– Да, ваша светлость, – закивал все еще не пришедший в себя от обрушавшейся новости человек. – Непременно траур! Двадцать дней, как и при родителе его покойном, Альберте.

– А кто будет новым господарем? – Карл допил вино и посмотрел через окно на оседланных лошадей, привязанных до времени у коновязи во дворе.

– Ах, ваша светлость! – вскричал совершенно расстроенный корчмарь. – Так в том-то и дело! В том-то и дело, судари мои, что на трон могут претендовать двое: принц Андрей, это, значит, младший брат покойного государя, и принц Виктор – сынок господарский. По закону-то, он вроде бы и должен, но ему и шести лет еще не исполнилось, а значит, и у Андрея права есть. Старшинство, оно ведь…

– Но ведь у Людвига есть старшая сестра, – вмешалась в разговор Валерия. – Почему трон вообще достался Людвигу, а не Деборе?

– Ах, ваша милость! – Корчмарь в растерянности развел руками и посмотрел на остальных гостей, как будто призывал их в свидетели. – Это же самая что ни на есть тайна и есть…

Он не закончил своей фразы, потому что взгляд его ненароком встретился со взглядом Деборы, и корчмарь начал стремительно бледнеть.

– Ох, – сказал он наконец в наступившей тишине. – Девы-заступницы!

Зрачки его расширились, а кожа лица стала белой, как снег.

– Ваше… я… ох…

– Держите, уважаемый! – Поднявшийся из-за стола Август бросил на столешницу несколько мелких монет и обернулся к остальным. – Я полагаю, нам следует поспешить в столицу!

– Как скажешь, Август, – усмехнулся в ответ Карл. – Но на самом деле спешить нам некуда. Ни один из двух претендентов короноваться сегодня не решится. Впрочем, почему бы и нет?

– Ну, что ж, – кивнул Конрад. – Чем сидеть здесь, не лучше ли, и в самом деле, немного проветриться. Прогулка верхом! Что может быть лучше в такой день, как сегодня?

– Ты не находишь, что Людвиг умер очень вовремя? – спросила, поднимаясь, Дебора и вопросительно посмотрела на Карла.

– Он не умер, – возразила Анна. – Он убит.

– Какая разница? – Пожала плечами Валерия. – Его нет, и трон теперь пуст.

– О чем ты жалеешь? – спросил Карл, беря Дебору под руку. – О том, что он умер, или о том, что его зарезала не ты?

– Я не жалею ни о чем, – покачала она головой и требовательно заглянула ему в глаза. – Я просто хочу знать, что здесь произошло на самом деле.

– Поединок, – коротко объяснил Карл, выходя вместе с ней из обеденной залы. Однако, обдумав ситуацию, решил все-таки разъяснить свои мотивы. – Людвиг ожидал нашего прихода, и чем бы все это завершилось, я не знаю. И не хочу знать, если честно. Мое воображение может нарисовать и такое, что отказывается принимать душа.

– Прости, – тихо сказала Дебора. – Ты прав. Я все понимаю. Но я столько раз представляла себе…

– Подумай о другом, – так же тихо предложил Карл. – Ведь с этим тебе бы пришлось жить.

– А теперь? – спросила она и наконец обернулась.

– Я убил его в поединке, – Карл смотрел ей прямо в глаза, в серой безбрежности которых ему, вероятно, предстояло прожить вместе с ней – ее, но уже не свою, жизнь. – Зло отмщено, Дебора, – звуки, складывающиеся в ее имя, доставили краткую радость. – Но ни на мне, ни тем более на тебе греха нет. Перед смертью Людвиг все понял. Не раскаялся, нет. Но осознал. Этого достаточно. А книга, о которой ты мне рассказывала в Линде… Она цела и хранится в тайнике в спальне. Я тебе потом покажу, как он открывается, а ты дашь мне ее почитать.

5

На самом деле, «Книгу диковин» он читать не собирался. Не то, чтобы у него не было интереса. Не было нужды. Возможно, будь у него на то время, Карл нашел бы такое чтение более чем интересным. Ведь, скорее всего, эта древняя трейская книга была и в самом деле полна рассказов о тайнах и чудесах этого мира, знание о которых было утрачено вместе с крушением Трейской империи. Однако изучение такой книги это работа, которая требует времени. Но именно времени у Карла и не было. Его не осталось. Сейчас, в Новом Городе, Карл остро почувствовал, что сроки истекли, и он ошибался, полагая, что Мотте достаточно, заключенного Договора. Все оказалось совсем не так. Мотта ждала ровно столько, сколько требовалось Карлу для решения личных дел. Ей нужна была свободная от обязательств душа, и Мотта готова была позволить Карлу краткую отсрочку, но не более того.

«А любовь? – спросил он себя, ведь не к лишенной же души Мотте обращать такой вопрос. – Разве любовь не обязательство? Перед ней, той, кого я люблю, или перед самим собой?»

Для Карла ответ на этот вопрос был прост и очевиден, но неспособная мыслить и чувствовать Мотта, по-видимому, считала иначе. Для нее не существовало и не могло существовать ни дружбы, ни любви, ни долга чести, ни обязательств души. И длинной перспективы – «Кто поведет объединенную армию против нойонов? Кто вообще ее, эту армию, соберет?» – Мотта видеть не умела. У нее просто имелась цель, и цель эта должна осуществиться любой ценой.

«Любой…»

Так что трейской книге предстояло дожидаться другого читателя. Возможно, когда-нибудь ее прочтут его сын и внук… А у Карла оставалось слишком мало времени, чтобы тратить его на необязательные вещи. Все, что он должен был знать, он уже знал. И, если и оставались пока не найденными какие-то мелкие детали древней мозаики, то были они именно мелкими и незначительными. Созданное в воображении полотно обладало уже той степенью завершенности, когда даже на его взыскательный вкус дальнейшие поиски были излишни, потому что избыточны. А время уходило. И понимание этого пробуждало в Карле почти юношескую, давно, как ему казалось, растраченную на долгой дороге жажду жизни, которая именно теперь обрела полноту и невероятную яркость красок.

– Ваше величество, – голос второго камергера двора отвлек его от мыслей о «дне грядущем» и вернул к действительности дня сегодняшнего. – Время!

«Время… Сейчас!»

За толстой стеной, за плотно закрытыми тяжелыми дверями, собранными из широких кедровых досок с обеих сторон покрытых геометрическим орнаментом, низкий гул бронзового гонга возвестил о начале церемонии. Звук, заставляющий трепетать людские сердца даже здесь на расстоянии и под защитой каменных стен, еще не угас, а воздух уже задрожал от вступивших в свой черед длинных труб. Гаросские трубы поражали своими размерами и причудливым разнообразием форм. Несведущему человеку могло показаться, что среди тех шестидесяти семи инструментов, которые, зазвучав, заставили вздрогнуть и зайтись в ознобе не только воздух, но и камень под ногами, нет и двух похожих. Однако это было не совсем так. Несмотря на кажущееся разнообразие изготовленных из дерева, меди и серебра труб, все они относились лишь к трем традиционным для Нового Города голосовым диапазонам, низкому, символизирующему старость, среднему, означавшему зрелость, и высокому, напоминавшему о молодости. Поэтому по тону звуков, которые можно было из них извлечь, близкими, если не тождественными – или, как говорили в Гароссе, «сестрами» – оказывались порой настолько не похожие друг на друга трубы, что оставалось только диву даваться. Однако звучащие вместе, как это случилось сейчас – а в шестьдесят семь труб трубили только во время великих праздников – они были способны не просто ошеломить. Они должны были напомнить каждому, кем бы он ни был, – господином или последним из слуг, что по сути своей он – ничтожное существо, каким предстает человек в глазах богов.

Звучание труб оборвалось, и жрецы снова ударили тяжелыми билами в огромный гонг, растянутый на кожаных ремнях между резными гранитными столбами, в ста метрах напротив главных дверей храма. Откликнулась певучая бронза, и волна оживления сразу же прокатилась по рядам собравшихся в южном притворе, просторном, вытянутом в длину помещении, находившемся – если смотреть изнутри наружу – справа от главного храмового зала. В обычные дни зал этот, украшенный древними фресками и изумительной красоты резьбой по мрамору, пустовал. В праздники в нем раздавали милостыню. Но именно из южного притвора выносили пред глаза собравшихся на площади перед храмом горожан новорожденных принцев и принцесс. И отсюда же во время свадебной церемонии выходили невесты господарей и принцев Нового Города. Поэтому и Карл, окруженный, как и положено, одними лишь кавалерами, ожидал выхода именно здесь, в южном притворе. Впрочем, нынешняя церемония сильно отличалась от всех, случившихся здесь за последние двести пятьдесят лет, с тех пор, когда в первый и единственный до этого дня раз на престол Гароссы взошла женщина. И вот это случилось вновь. Господарка Нового Города Дебора Вольх короновалась здесь, в этом храме, всего десять часов назад, на рассвете, как и все государи Гароссы до нее. Случилось это всего лишь через восемь часов после того, как на закате дня минувшего был упокоен с миром в родовой усыпальнице господарь Людвиг. Такая поспешность законом Гароссы разрешалась, хотя и являлась редкостью в длинной истории страны. Но вот свадьба великой господарки в тот же день, когда она воссела на трон, специально для этого случая, вынесенный из дворца и установленный прямо перед алтарем в храме Великих Предков, была событием исключительным. Тем более что замуж она выходила не просто за знатного кавалера, как случилось когда-то с ее предшественницей, и даже не за принца крови, а за другого венценосца, что в истории Нового Города тоже случилось впервые. И тут, – словно мало было всех этих внушающих трепет и круживших головы гароссцев обстоятельств, – следовало иметь в виду, что вассальный договор между господарем Нового Города и императором Яром формально никогда не расторгался. Кроме того, гаросская традиция никогда не забывала о «праве победителя», а Карл, как ни крути, и был тем человеком, который разгромил армию Нового Города в битве при Лоретте.

– Ваше величество! – снова подал голос камергер. – Ваш выход.

Карл благосклонно кивнул князю Лугано, увидел, как медленно отворяются высокие двери, и сразу же представил Дебору, точно так же благодарящую кивком другого – первого по рангу – камергера, маркграфа Спа, который должен сопровождать ее на церемонии бракосочетания. Она была сейчас величественна и прекрасна, как никогда, но сердце, мужественное сердце его Деборы – Карл знал это наверняка – было полно трепета и радости, каких она не испытывала даже сегодня утром, когда четыре верховных жреца, встав вокруг нее, одним плавным движением опустили на светло-русые волосы принцессы Вольх тяжелый господарский венец – золотой плоский обруч, с бегущими по кругу барсами Гароссы. Карл чувствовал ее так, как будто и не существовало разделяющих их стен. Казалось, он видел перед глазами серое сияние ее глаз, пронизанное золотыми отблесками наполнявшего душу счастья. И само ее счастье ощущал точно так же, как ее дыхание на своем лице, похожее на дуновение майского, полного ароматов цветущих лугов ветра. Но удивительнее всего было даже не это. На что способно его воображение, Карл знал. Поразило его сейчас то чувство единения и любви, которое испытывал он сам. Это не был знакомый ему, как и любому другому кавалеру, приступ страсти, способный затмить рассудок и вскипятить кровь. И на чувство влюбленности, что кружит голову, подобно вину, и толкает порой на невероятные для мужчины и рыцаря поступки, это тоже не походило. То, что наполняло сейчас его душу, было неизмеримо выше и простой влюбленности, и сводящей с ума страсти, основательнее и непреклоннее веры в богов, и сильнее воли к жизни и страха смерти. В присутствии этого чувства страх, ненависть и гнев просто переставали что-либо означать, а ощущение жизни становилось острее, чем он мог себе представить. Тем острее была боль при мысли о близкой и, скорее всего, вечной разлуке. Но не думать об этом, он не мог, как и не имел права – перед собой самим, перед Деборой, перед их любовью – кривить душой, полагая, что все еще может измениться к лучшему. Карл никогда никого не обманывал, если, разумеется, речь не шла о войне. Тем более ни разу в жизни он не поддался соблазну обмануть себя.

Вчера, после того, как Великий Круг верховных жрецов и представителей первых фамилий Гароссы признал Дебору единственной претенденткой на «трон и власть», и после погребения господаря Людвига Вольха Карл завершил все те дела, которые не мог оставить на волю случая и чужого разумения. Дел этих было немного, но не сделай он их вчера, сегодня Карлу трудно было бы смотреть в глаза той, которую, как оказалось, он любил так, как никого и никогда прежде.

«Прости, Стефания! – попросил он, делая первый шаг за кавалерами свиты, начавшими выходить из распахнувшего двери храма. – Но мы, люди, не властны над своим сердцем. Прости!»

Между тем, воздух снова вздрогнул от мощного гула гаросских труб, и под торжественную песню трехголосого «хора», способного заставить дрожать даже небеса, процессия медленно потянулась из южного притвора наружу, под догорающее багрянцем и золотом закатное небо. Первыми шли двенадцать пар вооруженных церемониальными двуручными мечами кавалеров – старшие сыновья лучших родов Гароссы. За ними следовали четыре жреца – по одному представителю от каждого жреческого объединения Нового Города – выносившие на вытянутых руках регалии. Жрец храма Великих Предков нес «малый венец» – корону, которая по обычаю принадлежала жене господаря, но на этот раз должна была быть возложена на голову принца-консорта; епископ храма Единого – «Меч Калина», второй по значимости церемониальный меч Гароссы, а жрецы коллегии Духов Земных и круга Дев-заступниц – белый плащ и золотой кованый пояс, украшенный изумрудами, сапфирами и аметистами.

Сразу за жрецами шел Карл и свидетели: по правую руку – Конрад Трир и Август Ругер по левую, а за их спинами, согласно старшинству, по трое в ряд, важно шествовали высшие аристократы Гароссы. Если бы жених не был монархом другого государства, они должны были бы находиться не здесь, а в северном притворе, а первые регалии выносили бы не жрицы, а жрецы. Но новые обстоятельства потребовали от гароссцев внесения изменений в устоявшийся в веках церемониал. Традиция здесь всегда была выше обычной логики. Невесту не могли сопровождать мужчины, кроме первого камергера, разумеется, положенного Деборе по сану, но и жениха не могли выводить к венчальному подиуму женщины.

Выйдя из дверей храма, Карл увидел вторую процессию – поезд Деборы – под торжественное пение труб медленно вытягивающийся из северного притвора на храмовую площадь. Первыми шли сестры и молодые жены кавалеров, открывавших его собственный выход. На левом плече каждая из них тоже несла церемониальный меч, но эти клинки были обычных размеров, так что держали их без натуги и слабые женские плечи. Затем следовали жрицы, впервые за двести пятьдесят лет получившие право вынести из храма первые регалии Нового Города, а уже за ними – Дебора в сопровождении графини Брен и банессы Трир. Замыкали шествие соответственно жены и матери первых людей Гароссы, тех, что сейчас оказались за спиной Карла.

Посередине просторной площади возвышался крытый белой тканью помост – свадебный подиум с пятиступенчатыми пологими лестницами на три стороны: слева, справа и прямо от центральных дверей храма. Полог из темно-синей, расшитой серебряными звездами ткани, укрепленный на четырех угловых столбах символизировал ночное небо, откуда по гаросской традиции смотрят на землю глазами звезд великие боги. Дойдя до подиума, кавалеры расступились, образовав живой коридор, по которому Карл и свидетели прошли под скрестившимися над головой мечами к правой лестнице. Трубы смолкли. Раздался новый удар гонга, и Карл начал подниматься на подиум. С противоположной стороны, навстречу ему шла Дебора, а сопровождавшие их вельможи – мужчины и женщины – расходились по сторонам, занимая места на двух ступенчатых трибунах, крытых зеленой тканью, слева и справа от помоста. Оттуда они и будут наблюдать за церемонией.

«Вот я», – сказал Карл, встав на белую ткань помоста.

«И вот я», – откликнулась, вставшая лицом к нему Дебора.

Ни одного звука не сорвалось с их губ, но каждый знал, что произнес другой.

«Мое сердце принадлежит тебе, – сказал он. – И все, что есть я, это ты».

«Я знаю, Карл, – ответила она. – И ты знаешь, что я это ты, потому что разделить нас во мне не способна даже смерть».

«Я люблю тебя, Дебора», – сказал он.

«Я люблю тебя, Карл», – сказала она.

Ни одного звука не прозвучало в наступившей тишине, и не дрогнули их губы, и ни один мускул не шевельнулся на сосредоточенных и торжественных лицах, но улыбка расцвела на мягких губах Деборы, и сгущающийся сумрак вечера бежал прочь от сияния, рожденного этой улыбкой, видеть которую мог один лишь Карл.

Один?

Его счастье было так велико, что, казалось, теплом и светом этого чувства можно растопить даже вечные льды горных вершин, но видеть это могла одна лишь Дебора, которой и принадлежала его ответная улыбка.

Лишь она одна?

«Я даже завидую, – улыбнулась Валерия, глаза которой сияли сейчас прозрачной, пронизанной солнечными лучами синью небес. – Но зависть моя светла».

«Тебе нечему завидовать, дорогая, – ответил улыбкой на улыбку обычно суровый Конрад Трир. – Я люблю тебя, Валерия, и моя жизнь принадлежит тебе».

«Я ношу под сердцем твоего ребенка, Конрад».

«У вас будет сын», – сказал Карл.

«И у нас будет сын», – сказала Дебора.

«Анна беременна», – сказала Виктория.

«Принцесса? Принц?» – спросила Дебора.

«Я полагаю, родится мальчик», – сказал Август.

«Как ты узнал?» – Удивилась волшебница.

«Сердце подсказало», – Август и сам пока не знал, на что способно его «сердце».

«Но кровь не водица, а моя кровь тем более».

Снова ударил гонг. Двери храма отворились, и на площадь вышли три жреца, которым предстояло совершить таинство «наложения уз». Они медленно пересекли площадь, поднялись один за другим – по старшинству – по пяти ступеням центральной лестницы и вступили на белую ткань подиума.

– Белый снег, – сказал первый, указывая под ноги. – Он чист.

– Хрустальный купол, – сказал второй, указывая вверх. – Он вечен.

– Глаза богов смотрят на вас, – сказал третий, встав рядом с Деборой и Карлом. – Боги свидетели, союз ваш будет чист, как первый снег, и вечен, как небесный купол.

Ударил гонг, и запели трубы великого хора.

– Протяните друг другу руки, – сказал через минуту, когда умолк последний звук, великий жрец.

Дебора подняла правую руку и молча протянула Карлу.

Карл сжал ее узкое запястье своими пальцами, чувствуя, как охватывают его запястье пальцы Деборы.

– Перед лицом богов и людей, – высоким, надтреснутым от старости голосом возгласил в гулкой тишине жрец, – объявляю вас мужем и женой. – И он медленно и торжественно оплел их соединившиеся руки белой, покрытой серебряным узором лентой.

– Узы ваши нерушимы, – объявил жрец. – Вы едины пред глазами людей и богов.

– Свидетельствую, – сказал, приблизившись, Конрад и положил ладонь на опутанные венчальной лентой руки.

«Это великая честь для меня, – сказал он, чуть сжиная сильными пальцами их руки. – Примите меня в свое сердце, как друга и родича, чья кровь – ваша кровь, и в чьем сердце вы едины».

«Вы мой друг, Конрад, – ответила Дебора. – И муж моей сестры, мой брат».

«Ты знаешь, – сказал Карл, и эти слова не предназначались ни для кого кроме Конрада. Даже для Деборы. – Я знаю, ты все сделаешь правильно…»

* * *

– Конрад, – сказал Карл, когда они втроем, Конрад, Август и Карл, остались в бывшем кабинете Людвига одни, – есть несколько дел, которые я хотел бы обсудить с тобой с глазу на глаз.

За окнами дворца плыла ночь. Как и следовало ожидать, несмотря на хорошую погоду днем, едва успело зайти солнце, стало холодно. Так что с похорон Людвига возвращались, кутаясь в плащи. Поднявшийся западный ветер нес с ледников Опорного хребта студеное дыхание собирающейся с силами зимы, но он же очистил небо, начавшее было на закате покрываться облаками. И теперь оттуда, сверху, смотрели на возвращающуюся с кладбища траурную процессию немигающие глаза звезд и набирающая силу луна.

Потом была тризна во дворце-крепости господарей Нового Города, затянувшаяся едва ли не до полуночи, а на рассвете должно было состояться коронование Деборы, уже, верно, ожидавшей Карла в своей роскошной спальне на женской половине, еще сегодня утром принадлежавшей жене Людвига. Однако Карл счел момент удобным для разговора, откладывать который и дальше полагал неверным. Женщины ушли в свои покои, и на короткое время мужчины оказались предоставлены самим себе.

– Конрад, – сказал Карл, когда они остались втроем, – есть несколько дел, которые я хотел бы обсудить с тобой с глазу на глаз.

– С глазу на глаз?

– Август не помеха, – объяснил Карл. – Он знает, о чем пойдет речь.

– Слушаю вас, Карл, – серьезно ответил Конрад.

– Благодарю вас, Конрад, – чуть поклонился Карл и протянул зятю первый из хранившихся теперь у Августа пергаментов. – Но сначала прочтите этот свиток.

Бан Трир взял документ, внимательно и с нескрываемым интересом осмотрел свисавшие со свитка цветные печати, а затем развернул пергамент и углубился в чтение.

– Значит, – сказал он через несколько минут, поднимая глаза на Карла. – Вы теперь император Яр.

– С вашего позволения, бан, – улыбнулся Карл, подчеркнув интонацией титул Конрада. – «Ты». Я хотел бы просить вас, облечь нашу дружбу и родство в ту форму обращения, которая кажется мне наиболее уместной для людей, настолько тесно связанных судьбой.

– Сочту за честь, Карл, – поклонился Конрад. – Итак, ты теперь император.

– Да, – кивнул Карл. – Теперь ознакомься, пожалуйста, с моим завещанием.

– Завещание?

– Да, завещание, – подтвердил Карл. – Ведь ты уже догадался, что мне придется вернуться в Мотту.

– Одному? – спросил Конрад, принимая от Августа второй документ. – Почему?

– Потому что ваша роль исполнена, – твердо ответил Карл. – Вам нечего больше там делать.

– Ты объяснишь мне, или это тайна? – Конрад положил свиток на стол и посмотрел Карлу в глаза.

«Если это тайна, я ничего больше не спрошу», – вот, что говорили его внимательные светло-карие глаза.

– Тайна, но тебе ее я открыть могу.

– Садитесь, господа, – предложил он через мгновение. – Рассказ мой будет короток, поскольку ни у кого из нас нет лишнего времени, но это все-таки рассказ.

Он достал кисет, трубку и, присев к столу, принялся неторопливо набивать.

– Скажи, Конрад, тебе приходилось летать над Второй ступенью? – спросил он.

– Да, – кивнул Конрад, тоже доставая трубку. – И я знаю, о чем ты хочешь спросить. Замок Кершгерида сверху невидим: голые скалы, пятна вереска да снег на самых высоких вершинах… – Взгляд Конрада изменился, сейчас он видел не эту комнату и сидящих напротив него мужчин, а рассматривал с высоты скалистые кручи Второй ступени. – Долина реки, дорога к Седлу, и – все. Ни крепости, ни долины какой-нибудь, пусть даже самой маленькой. Ничего.

– А до Каменной Ладони ты когда-нибудь добирался?

– Ты знаешь ответ, Карл, – ответил Конрад. – Там, где пролита кровь богов… Там где боги разили богов.

– Знаю, – кивнул Карл, высекая огонь. – На груди ойкумены таких мест семь. В Трейе их называли «Местами Силы». Не знаю, действительно ли там сражались и проливали свою кровь боги, возможно, и так, а может быть, все было иначе, но это особые места, где властвует такая магия, какой не сыщешь теперь больше нигде. Ведь неспроста попасть в замок Кершгерида или на Каменную Ладонь может всякий, человек он, маг или оборотень, а увидеть их с высоты неба не можешь даже ты, которому открыты многие тайны.

– Поэтому именно там находится Мотта и туда открываются Двери Зеркал?

– Да, именно так, – подтвердил Карл. – Но Место Силы, где находится теперь Мотта, особое. Мотта могла возникнуть только там, там она и появилась. Попытки были и раньше. Я почти ничего об этом не знаю, но, как минимум, дважды, две тысячи лет назад и еще за тысячу лет до этого, кто-то пытался создать там нечто подобное Мотте. Но им не удалось. Справились одни лишь трейцы тысячу лет назад. Я полагаю, что такая возможность появляется или появлялась раньше один раз в тысячу лет. Но это только догадка. Подтверждений у меня нет, да это и неважно. Важно другое. Мотта построена тысячу лет назад. Вернее, тогда был построен лабиринт, потому что Мотта это не только и не столько камень, а, прежде всего, магия. Лабиринт строили те, кого за их великий талант в Трейе называли гномами, но настоящими гномами они, разумеется, не были. Строители были людьми, только относились они к народу, который куда как древнее всех прочих людских племен и помнит еще те времена, когда боги ходили среди людей. От богов гномы и получили свой долгий век и способность к искусствам. Во всяком случае, так думают они сами, а всей правды теперь не знает никто.

– Ты говоришь об Истинных Строителях? – спросил Конрад. Он слушал рассказ, ни на мгновение не отводя от Карла внимательных глаз. Даже о трубке, зажатой в руке, забыл, и немудрено. Рассказ Карла раскрывал такие тайны, о каких и сам Ругер не мог помыслить еще шесть месяцев назад.

– Да, – подтвердил он догадку Конрада. – Я говорю о Строителях. И один из них был с нами все это время.

– Март.

– Да, Строитель Март. А тогда… – Карл сделал паузу, пыхнул трубкой и продолжил: – Тогда они построили лабиринт и Двери. Но создали Мотту не они, хотя и присутствовали при ее создании. Строитель Марк, один из участников этих событий, оставил записи, среди которых есть и схема лабиринта и другие чертежи. Но о его книге мало кто слышал за все прошедшие с тех пор века, еще меньше тех, кто ее читал. Я этой книги не читал, но видел рисунки и записи того, кто держал ее в руках. И еще кое-что рассказал мне дядя Марта Михайло Дов. Так что главное мне известно. Строители, так стали они зваться после совершенного подвига, – не знали, кто силой магии сотворил чудо Мотты. Они не знали даже один ли был творец или несколько.

– На магов не похоже, – понял мысль Карла Конрад.

– Зато похоже на богов. Бог или боги…

Теперь картина, которую все эти дни рисовало его воображение, предстала перед Карлом во всей полноте, но, едва начав пересказывать рисунок словами, он понял наконец, что именно мешало ему все это время и продолжает тревожить сейчас. Полнота тайной истории Мотты была кажущейся, хотя и не иллюзорной. Логика и творящее вдохновение восполнили недостающее, вставив на место утраченных фрагментов древней мозаики свои собственные кусочки смальты. Но адекватна ли замена? Ответа Карл не знал, поэтому и затеял этот разговор. Неопределенность собственного будущего заставляла думать о худшем.

– Бог или боги… – повторил Конрад, оценивая услышанное, обдумывая, сравнивая с тем, что было известно ему самому. – Возможно, – сказал он наконец. – Но истину можно узнать, только если ответить на вопрос «зачем?».

– Этого я не знаю, – покачал головой Карл. – Я лишь предположил, что Врата Мотты не просто так замкнуты печатью «Задон». Понимаешь, Конрад, это сокровище не для нас, то есть не для тех, кто откроет Врата. Я не могу этого доказать, но интуиция подсказывает, что тот, кто создал Мотту, желал с ее помощью добраться до того, что находится за Вратами.

– Сложный план, – в сомнении покачал головой Конрад. – Быть способным на такое колдовство и не завладеть «сокровищем»…

– Не знаю, что и сказать, – Карл пожалел на мгновение, что не приказал слугам принести в кабинет Людвига вино, но прерывать разговор, разумеется, не стал. – Но давай взглянем на историю последней тысячи лет. Раз за разом то тут, то там под взошедшей Голубой Странницей рождаются близнецы. Они разные, как ты знаешь. Некоторые имеют магические способности, другие – Долгоидущие, но, в любом случае, они отмечены силой, а их рождение – тайной.

– Кершгерид и Хельшт, – кивнул, соглашаясь, Конрад. – Габер Руд и Бруно Йонк…

– Свой близнец наверняка был и у Виктора де Майена, – сказал Карл. – И у меня тоже был «брат». Его звали Коста Яр, и он был приемным братом Евгения. И всех пытались убить ядом негоды. Меня тоже.

– Я помню, – глаза Конрада на мгновение стали задумчивыми. – Элия читана? «Открывающая душу»?

– Возможно, – пожал плечами Карл. – Но это, скорее всего, условие. Войти в Мотту и открыть Врата может только рожденный под Голубой Странницей, выживший после отравления негодой… Но об условиях чуть позже. Главное в другом. Все близнецы, вернее, один из пары, рано или поздно выходили на тропу тайны, которая вела в Мотту.

– Габер Руд оттуда не вернулся.

– И Виктор де Майен … Наверное были и другие, но в памяти людей сохранились лишь смутные воспоминания. А вот Кершгерид и Хельшт, не знаю уж кто из них должен был отправиться в Мотту, просто не успели. Их уничтожил или лишил силы, как и Лунную Деву, Иван – сын Гавриила Рудого и Арины Новы. После гибели родителей, отправившихся в Мотту и оттуда не вернувшихся, он много лет готовил месть, собирая в Семи Островах магов со всей ойкумены. Их совокупный удар был страшен…

– Земля под ногами дрожала, как лист на ветру, и черное небо обрушивалось на несчастных градом и молниями, – нараспев процитировал Конрад. – Так поется в одной очень старой балладе. Когда-то я слышал ее от северянских оборотней…

– Были разрушены замки Кершгерида и Хельшта, горела Ляшна, – кивнул Карл. – Но повредить Мотте Иван не смог, хотя именно к этому и стремился.

– Значит, все-таки бог или боги, – задумчиво протянул Конрад. – Возможно, ты прав, Карл.

– Есть кое-что еще, – теперь Карлу нечего было скрывать. Напротив, он хотел, чтобы раскрытую, пусть и не до конца, тайну знали еще двое, ведущий диалог Конрад и молчаливо присутствующий при разговоре Август. – Ты знаешь, Конрад, я никогда не вижу снов. Вернее, я видел их всего несколько раз в жизни. Сны приходят только тогда, когда я оказываюсь между жизнью и смертью или когда их наводят. И вот однажды, когда я умирал от отравы – правда, это не была негода, или в питье ее было слишком мало – ко мне пришла женщина. Она была красива и говорила со мной на незнакомом мне языке. И почему-то я сразу же признал в ней свою мать, хотя моя мать, скорее всего, была обыкновенной нищенкой и умерла, едва подарив мне жизнь. Кто-то использовал ее, как использовали и мать Косты Яра, всего лишь, чтобы выносить плод…

– Богиня.

– Возможно. И ведь во мне, действительно, много такого, что редко встречается среди людей.

– Ты Долгоидущий, – кивнул Конрад. – Это редкий дар.

– Я вижу сквозь Тьму.

– Я догадался, – Конрад все-таки раскурил трубку и теперь неторопливо попыхивал, пуская к потолку облачка сизого дыма. – Между нами говоря, я тоже. Не всегда, с трудом и омерзением, но вижу.

– Я вызываю рефлеты, хотя никогда этому не учился, и на меня не действует магия.

– Вот как!

– Вот так, Конрад.

– Что ж, может быть, – согласился Конрад. – Значит, все-таки боги… Но что же им надо?

– Не знаю, – покачал головой Карл. – Но подозреваю, что дары богов оплачиваются смертью. Прочитай завещание…

Через четверть часа они расстались.

* * *

– Свидетельствую, – сказал, подойдя к ним, Конрад и положил ладонь на их опутанные венчальной лентой руки.

– Свидетельствую, – сказала Валерия, возлагая руку поверх руки Конрада.

«Я любил твою мать», – сказал ей Карл.

«Я знаю, отец, – ответила Валерия. – Но мать умерла тридцать лет назад».

– Свидетельствую, – сказал Август.

– Свидетельствую, – сказала Виктория.

«Я обещал, – сказал Карл, – еще не завершилась ночь в зале Врат, а ты уже коронована и стала моей женой».

«Ты не солгал, Карл Ругер, – ответила Дебора с улыбкой. – Я знаю, ты никогда не лжешь, и наши дети не будут бастардами».

В сером тумане ее глаз вставало солнце счастья, такое ослепительно золотое, что, Карлу показалось, что он тает в его лучах, растворяется в безбрежном пространстве ее глаз, но…

«Что ты задумал скрыть от меня на этот раз?» – спросила она, не отпуская улыбки, но скрыть тень тревоги все-таки не смогла.

«Только не ей! – взмолился он в душе, понимая всю тщетность подобного рода молитв. – Великие боги, ну почему я должен!»

Но делать нечего. Суд богов – жестокий суд.

«Ничего, – ответил он, чувствуя, как холод разлуки превращает его сердце в лед. – Ничего…»

Глава седьмая

Хозяйка Судьба

1

«Прощай…»

Никогда в жизни, это слово не давалось ему так мучительно трудно, но любовь и долг перед тем, кого любишь, оказались сильнее жизненных принципов, которым, приняв их много лет назад, Карл не изменял никогда.

Не лгать.

Но он солгал. И не тогда, когда несколько часов назад ответил ложью на ее прямой вопрос. Он солгал Деборе раньше, когда обещал не оставлять ее одну.

«Прощай».

Она спала, но сон не смерть… Впрочем, когда это было нужно, Карл умел двигаться так тихо, что даже Дебора с ее чутким сном и сердцем, казалось, бьющимся в одном ритме с его собственным, ничего услышать не могла. Она и не услышала. Не проснулась. Спала. Такая красивая, что даже его сердце, схваченное льдом разлуки, сжималось от боли и любви.

«Закончилась третья стража… Прощай, Дебора. Да, хранят тебя боги Высокого Неба!»

Он двигался совершенно бесшумно. Не скрипнула половица, не звякнула сталь на перевязи… Бесплотной тенью покинул он спальню господарки Деборы и пошел прочь, подгоняемый нетерпеливыми окриками Мотты. Мотта ждала, она требовала исполнения Договора.

Густая тень в дальнем конце анфилады сплотилась в пятно аспидно-черной тьмы, и навстречу Карлу легко и бесшумно скользнул огромный зверь.

«Ты уходишь, – сказали узкие вертикально расположенные зрачки адата. – Зачем?»

«Так надо», – ответил Карл. И это была правда.

«Так надо… Так…»

«Она будет горевать», – желтые глаза охотника смотрели ему прямо в глаза.

«Будет, – согласился Карл. – Но если она пойдет со мной, то горе, скорее всего, ее убьет».

«Смерть, – кивнул адат. – Мы все когда-нибудь умрем».

«Я хочу, чтобы она жила».

«Я не смогу солгать, – в глазах адата растекалась тоска. – Она мой человек, а я ее зверь».

«Ты не зверь, – возразил Карл. – И ты должен сделать так, чтобы она жила. Если ее не защитишь ты, то кто?»

«Иди, друг, – глаза адата засветились неожиданно вспыхнувшим в них темным огнем. – Иди, Боец. Я сделаю так, как ты хочешь».

Мгновение – и зверь Деборы исчез, растворившись во мгле.

«Прощай!»

Карл миновал анфиладу, спустился по винтовой лестнице и, пройдя мимо двух постов стражи, вышел к крытой галерее, ведущей к малым дворцовым конюшням. Здесь его ждали Август и Виктория.

– Твой конь оседлан, Карл, – сказал Август.

– Спасибо, Август.

– Не за что, – пожал плечами человек, которого отныне будут называть графом Ругером. – Это такая малость, Карл… Ты же знаешь…

– Я знаю, Август… – Несмотря ни на что, Карл был рад встретить его на последней дороге. – И я благодарен судьбе, что дала мне такого внука. Прощай!

– Прощай, Карл, – ответил Август и склонил голову в поклоне.

– Прощай, – сказала Виктория. – И не думай ни о чем. Мы будем с Деборой сколько нужно. Если понадобится, всегда.

– Спасибо, – поклонился Карл. – Прощай!

Он прошел галерею, отворил дверь в маленький внутренний дворик, где уже явственно пахло конюшней, и увидел еще двоих, вышедших проводить его в последнюю дорогу.

– Мне придется совершить какой-нибудь невероятный подвиг, – с мрачной усмешкой сказал Конрад, делая шаг навстречу Карлу. – Иначе Валерия никогда меня не простит.

– Ты победишь нойонов и восстановишь империю. Я думаю, этого будет достаточно.

– Предпочел бы, чтобы это сделал ты, но… Прощай Карл! И до встречи в Хрустальных Чертогах.

– Прощай, Конрад. Мне хорошо было быть твоим другом.

– Прощайте, господин мой Карл, – сказал, подходя к ним, Строитель Март. – Но хотел бы напомнить, пока Хозяйка пределов не поцеловала вас в лоб, смерти нет.

– Я запомню ваши слова, Строитель. – Карл поклонился и пошел прочь.

2

Солнце уже вставало над лесами Заречья, когда Карл покинул Гароссу.

«Прощай», – сказал он высокому небу: фиолетовый, чуть смазанный киноварью цвет уходящей ночи уже размывался голубыми оттенками наступающего утра.

«Я вернулся», – сказал он, выходя из Зеркала Дня в серебристое мерцание зала Врат, бережно хранившего мгновение его ухода.

Здесь ничего не изменилось, и по-прежнему горел и не сгорал отброшенный Карлом за ненадобностью факел. Давным-давно. Секунду назад.

Карл медленно вернулся к дверям, через которые однажды вошел в зал Врат. Постоял мгновение, глядя на две женские фигуры – белую и черную – и испытывая незнакомое и противное его природе чувство одиночества. И наконец, спустившись по короткой лестнице, ступил на черную тропу.

«Я иду», – сказал он, делая первый шаг.

Мерцающий воздух Мотты вздрогнул, и Карлу снова показалось, что мир вокруг сдвинулся и медленно, но в то же время мгновенно, повернулся, как проворачивается вокруг оси огромный мельничный жернов. Мгновение, и все прекратилось, но Белая и Черная Дамы уже разошлись и стояли теперь по обе стороны «тропы», открывая взору Карла начавший слабо светиться монолит Врат. Свет шел изнутри камня – если, конечно, это был камень – постепенно набирая силу по мере того, как Карл шаг за шагом приближался к концу тропы.

Страха не было. Он так и не смог коснуться бестрепетного сердца Карла. Но зато на этом коротком пути к Вратам Карл сполна испытал чувство одиночества, внезапно возникшее в душе, едва он вернулся сюда через Зеркало Дня. Чувство это было для него новым и оказалось по-настоящему мучительным. Потому, вероятно, что теперь, когда и сама жизнь Карла, всегда и везде являвшаяся, прежде всего, дорогой, подошла к концу, он понял со всей определенностью, что это такое, остаться одному.

«Один».

Один на последней тропе. Один на один с величайшей тайной ойкумены. Один перед ликом судьбы, которая должна открыться за ярко сиявшим монолитом Врат.

Он подошел к камню и положил руки на рукояти меча и кинжала, который он забрал этой ночью у Деборы.

– …Что означает эта формула, я не знаю! – сказал тогда Мышонок.

– Какая формула? – удивился Карл.

– 3 + 1 + 1 + 2 + 2 + 3 = 7 + 2 + 2 = 1 – продиктовал Леон.

«3 + 1 + 1 + 2 + 2 + 3 = 7 + 2 + 2 = 1», – повторил про себя Карл, извлекая из ножен Убивца и Синистру.

И в самом деле, что должны были означать эти цифры? Какой изощренный шифр они содержали? Но ответ на эти вопросы можно было получить, только пройдя весь путь до конца. Никто и никогда не смог бы разгадать эту загадку. Но тот, кто выстроил в давние времена лабиринт, хорошо знал, что ему нужно, а ничего не знавший об этом Карл, сам того не ведая, выполнил все условия Мотты, приведя сюда, в зал Врат, семь спутников.

Семь.

И трое из них были людьми (это три), одна – Отягощенной злом (один), еще одна – зверем (снова один), две – волшебницами (два) и двое – оборотнями (еще раз два). И еще трое были связаны с Карлом узами родства: жена, пусть и невенчаная, дочь и внук. Стало быть, три. А всего семь, хотя 3 + 1 + 1 + 2 + 2 + 3 равно двенадцати. Однако их не двенадцать, а семь, вот в чем дело. Семь спутников и две пары волшебных мечей и кинжалов. Два свидетеля и два ключа. А в итоге один он. Избранный. Тот, кому по силам открыть Врата.

Тоска стала нестерпимой, но отступить Карл уже не мог. Теперь он мог идти только вперед. До конца. Такова была суть последней дороги.

«Прощай…»

Он ударил клинком Убивца в сияющий изумрудной зеленью камень врат, и монолит принял зачарованную сталь, упруго поддаваясь силе удара, как живая плоть, а не горная порода. Точно так же вошел в «камень» Синистра, и Врата открылись. Вернее, они просто перестали существовать, на глазах превратившись в плотный зеленый туман, в который, качнувшись вслед за своим оружием, невольно вступил Карл.

Шаг, и еще один, третий шаг, и туман рассеялся. Карл стоял в узком каменном ущелье. Высокие обрывистые стены дикого камня, прямая, как стрела, черная базальтовая тропа, начинающаяся прямо под ногами и по дну ущелья ведущая к узкой вертикальной трещине устья, где виднелась нежная голубизна рассветного неба да два высоких – во всю высоту стен – кроваво-красных граненых обелиска по обеим сторонам расселины. И все.

Нет, не все.

В ущелье было сумрачно. Карл поднял голову и посмотрел вверх. Отсюда небо, открывавшееся в узком пространстве почти сходящихся в вышине стен, казалось фиолетовым. Это было небо ночи. А впереди оно было светлым, потому что вскоре должно было подняться солнце.

«Вот и заканчивается ночь Мотты…»

Он обернулся на мгновение, чтобы увидеть, что оставляет за своей спиной, но там снова был всего лишь зеленый монолит закрывшихся Врат.

«Западня».

Но в чем смысл этой западни? Зачем понадобился он, Карл Ругер, неведомому пауку, соткавшему эту сеть?

«Выбор», – ответил холодный нечеловеческий голос, и Карл резко обернулся.

Слева, там, где только что возносилась ввысь голая обрывистая стена, прямо из камня появилось огромное женское лицо. Женщина была красива, но красота ее не радовала глаз, а рождала смутное чувство отторжения. Однако именно эти четко очерченные губы и произнесли то единственное слово, которое прозвучало как шепот, но заставило вздрогнуть каменное ущелье.

«Выбор», – сказала она.

«Выбор», – вторил ей другой голос, и Карл увидел, как справа из скалы появляется еще одно чудовищных размеров лицо. Это тоже была женщина. И Карл знал, что найти в ее чертах даже малейший изъян не смогло бы и его требовательное к прекрасному художественное чувство. Однако и этой женщиной он любоваться не стал. Просто не смог.

«Выбор? – спросил Карл. – Что и для чего я должен выбирать?»

Он по-прежнему держал оружие в руках, но сейчас перед лицом таких сил, какие вели с ним разговор, решил, что это излишне. Даже зачарованная сталь иных бессильна против мощи богов Высокого Неба.

«Выбор? – спросил он, вкладывая Синистру в ножны. – Что и для чего я должен выбирать?» – спросил Карл и вдруг увидел, что, сам того не замечая, прошел едва ли не треть пути до исполинских обелисков. Здесь черная тропа прерывалась и начиналась тропа, сложенная из плит снежно-белого мрамора. Когда и как появилась перед ним эта белая тропа, он не знал, но почувствовал, что ступив на нее, совершит нечто настолько ужасное и необратимое, что не может даже вообразить.

«Тропа… Выбор…»

Он снова посмотрел на огромное лицо слева. Холодные выжидающие глаза. Не каменные, а живые… Но определить, какого они цвета, Карл, как ни странно, не мог.

«Выбор, Карл», – сказали глаза, и перед ним неожиданно предстала во всем великолепии виденная когда-то в доме Игнатия Кузнеца фреска Василия Вастиона. На этот раз ее не покрывали ни копоть, ни грязь, копившиеся веками, и краски казались живыми и яркими. Такими живыми и яркими, какими на самом деле могут быть только краски жизни…

Он стоял посреди битвы, а вокруг – рядом с ним и вдали – сражались и умирали в последней схватке люди и иные. Он слышал звон оружия, бессмысленные выкрики и тяжелое дыхание дерущихся не на жизнь, а на смерть бойцов; чувствовал на лице холодный ночной ветер и ощущал прикосновения жара от далеких всполохов живого огня; вдыхал дым пожарищ и запахи пота и крови… Он был там во плоти и мог рассмотреть любую деталь, выражение лиц и глаз… И только лица вождей двух армий были скрыты тьмой, потому что…

Он снова был в ущелье. Пот тек по лицу, как будто Карл сам участвовал в том многочасовом сражении, что «показала» ему богиня, требовавшая от него решения.

«Выбор!» – повторила она.

«Выбор!» – вторил ей другой «голос», и Карл посмотрел направо.

Каменное лицо было безмятежно, и глаза, хоть и живые, но не человеческие, смотрели с чувством холодного превосходства.

«Выбор! – Напомнила вторая богиня. – Сделай выбор, Карл».

И тогда он ее узнал, хотя казалось, в этом величественном чужом лице не было ничего, что могло бы напомнить ту женщину, которая являлась ему во сне. Но это была она. Та, что следовала за ним по бесконечным дорогам его жизни, чтобы однажды все-таки поймать в ловушку Мотты.

«Ты!»

Но он уже снова стоял посреди битвы, а вокруг – рядом с ним и вдали – сражались и умирали в последней схватке люди и иные. Он слышал звон оружия, бессмысленные выкрики и тяжелое дыхание дерущихся не на жизнь, а на смерть бойцов; чувствовал на лице холодный ночной ветер и ощущал прикосновения жара от далеких всполохов живого огня; вдыхал дым пожарищ и запахи пота и крови… Он был там во плоти и мог рассмотреть любую деталь, выражение лиц и глаз… И только лица вождей двух армий были скрыты тьмой, потому что…

3

Сила сопереживания, охватившего его целиком второй раз подряд, была так велика, что, вынырнув из недр ожившего видения, Карл ощущал себя так, словно и в самом деле пережил два грандиозных сражения, случившихся одно за другим, без паузы переходя одно в другое. Но главное не в том, как он сейчас себя чувствовал, а в том, что теперь он окончательно понял, какое мерзкое сокровище хранили запечатанные неснимаемой печатью «Задона» Врата.

«Боги…» – если бы Карл смог сделать это физически, то, наверное, даже улыбнулся. Презрительно, разумеется, потому что боги Высокого Неба оказались вполне по-человечески глупы и бессильны.

И ничего-то сами они поделать не могли. Не знали, не умели, были не способны. Или и над ними довлела высшая сила? Уж не великий ли одинокий бог убру наложил эти ограничения? Но, как бы то ни было, самостоятельно действовать здесь, на Земле, в том единственном месте, где великая сила свершения способна была разрешить их давний спор, небожители, судя по всему, сами не могли. Только через других, тех, до кого были в силах дотянуться. Только через немногих сих. Однако в том-то и дело, что той безымянной богине иных – Голубой Страннице Высокого Неба, которую Карл так долго почитал за свою мать, – для достижения собственных целей нужен был не только и не столько человек или иной, а некто, по праву рождения принадлежащий обоим этим мирам. И Карл Ругер не стал первым, кого посылала она к великим Вратам, запечатанным неснимаемой печатью. А уж кем должен быть тот, кто обладал большей, чем боги Высокого Неба, властью, по-прежнему оставалось только гадать. Карл всего лишь оказался тем единственным, кто прошел этот путь до конца. А почему случилось именно так, а не иначе, и кто предопределил ему такую судьбу, и предопределил ли, было неизвестно. И вряд ли тайна эта будет когда-нибудь раскрыта. Но не в том суть. Случилось то, что случилось, и именно ему, Карлу Ругеру из Линда, суждено было однажды прийти туда, куда следует, причем не когда-нибудь, а тогда, когда нужно. Впрочем, как давно уже догадывался Карл, такие люди, как он, по определению не могли стать игрушкой в чужих руках, даже если это руки богини. Что захотят, то и будут делать, как бы не склонял их «случай» к другому, а не захотят, так и не сделают вопреки всем соблазнам Верхнего и Нижнего Миров.

«Нет, – решил Карл, глядя на последнюю дорогу, буквально умолявшую его сделать первый, роковой, потому что безвозвратный, шаг. – Нет, „матушка”, я не стану убийцей людей…»

Перед его глазами прошли образы тех, кого ему предлагалось сделать своими врагами и будущими рабами: Петр Ругер, Карла и Стефания, Яр и Ребекка, Август Лешак, Иван Фальх, огненная дева Анна… Их было много, встреченных им на дороге длиною в жизнь, тех, кто имел имя и собственную историю. И еще большее количество людей – несчетное их множество – навсегда остались для Карла безымянными, никогда им не встреченные, лишенные облика, но жившие когда-то или ныне живущие под Голубым Куполом.

«Нет, – решительно ответил Карл кому-то, кто, возможно, мог его теперь услышать. – Нет, это не мой путь и дорога не моя».

Однако правда и то, что на кон были поставлены не только их судьба и их память, но и судьбы других: Деборы и Валерии, Марта, Людо и Виктории, Гавриеля и Игнатия… Пройдет совсем немного дней и высокое небо ойкумены примет в свои объятия едва ли не последнего уцелевшего дракона. И мог ли Карл лишить старика Игнатия счастья полета? А небо, истосковавшееся по его могучим крыльям, оставить в одиночестве мог?

«Нет, их палачом я не буду тоже», – покачал он мысленно головой, поднимая взгляд от дороги, мощенной снежно-белыми искрящимися плитами, к узкой вертикальной щели между двумя обелисками, где как раз в это мгновение вспыхнул наконец первый – кроваво-красный – луч встающего над горами солнца.

Ни то, ни другое… Тогда что? Но разве обязательно совершать такой выбор? Разве ойкумена не единая и единственная обитель для тех и других?

Жизнь непростая штука, и вряд ли Карлу – даже если суждено ему отсюда вернуться – когда-нибудь удастся примирить два этих племени, однако…

«Стоит попытаться, не правда ли? – усмехнулся он, ощущая могучий зов встающего прямо перед ним светила. – Ведь во Флоре люди и иные худо-бедно, но уживаются уже добрых триста лет…»

Пространство между обелисками, еще мгновение назад сиявшее прозрачной, незамутненной голубизной раннего утра, нестерпимо запылало расплавленным червонным золотом солнечного огня. Карлу показалось, что лица коснулся испепеляющий жар разгневанного его упорством светила.

«Ну же, Карл!» – по-прежнему звала «последняя дорога».

«Выбор!» – вторили две богини, оспаривавшие право властвовать над ойкуменой.

«Иди!» – требовали почерневшие, «обуглившиеся», в смертельном сиянии солнца обелиски.

«Я жду!» – властно заявлял о праве повелевать всем живым раскаленный светильник богов.

– Нет! – покачал головой Карл и, преодолевая наваждение, медленно повернулся спиной к ожидавшей его целое тысячелетие дороге. – Нет!

Он сделал шаг и второй, чувствуя, как стремительно сгущается перед ним воздух, и еще один шаг, и в этот момент разгневанные его решением богини нанесли Карлу последний удар. Сжало сердце, и пресеклось дыхание, так что даже стон не смог сорваться с его враз пересохших губ.

«Последняя дорога. Последняя…» – Карл упал на колени, уже понимая, что если не обернется, то просто умрет.

«Умру… смерть…» – Но воля бойца сильнее смерти, и душа художника не разменная монета в игре.

«Последняя…» – он не обернулся. Глаза застлала кровавая пелена, и остро отточенные иглы нестерпимой боли с мстительной медлительностью вошли в виски.

«Боги!»

Жестокая боль заставила его отшатнуться, но спасения не было. Карл упал навзничь, не распрямив согнутые в коленях ноги и даже не почувствовав удара спиной о каменные плиты. Тело его агонизировало. Он умирал, но последнее желание идущего на смерть священно.

«Де-бо…»

Последнее желание… последняя дорога, которую так и не прошел до конца. Потому что не захотел.

Его мозг был объят пламенем неимоверного страдания. Легкие силились и не могли достать из сомкнувшегося вокруг пекла хотя бы ничтожный глоток воздуха. Но это уже было невозможно. Сердце Карла перестало биться, сделав свой последний прощальный удар мгновение назад. Однако в этом умирающем – или уже мертвом – теле все еще жила стойкая, как сталь, и нежная, как беличья кисть, душа Бойца и Художника. И пока она жила, даже смерть была не властна над бренным телом человека, сто лет шедшего к этому дню, к этому часу, к этому – самому последнему – своему мгновению.

«Дебора!» – Самое главное не желало исчезать даже под испепеляющим дыханием смертельного огня, потому что там, где властвует Хозяйка пределов, нет места любви, но и власти ее над любовью нет тоже.

«Дебора!» – Это был крик, хотя ни один звук не сорвался с губ поверженного, но не побежденного Карла Ругера.

«Дебора!» – Это был отчаянный призыв, на который неспособно не откликнуться ни одно живое сердце.

«Дебора!!!» – это кричал не онемевший, лишенный голоса и речи, умирающий в жестоких муках человек. Это душа, бестрепетная, неотделимая от художественного чувства душа Карла Ругера тосковала о несбывшемся счастье и звала ту, которая была для него превыше всех царств ойкумены, дороже всех ее сокровищ и тайн. Казалось, в душе Карла уже не осталось никакой памяти о том, каким еще несколько мгновений назад был ее владелец, но то последнее и главное, что уже успело в ней прорасти, став содержанием и сутью, это последнее оказалось сильнее даже всемогущей Дамы Смерти.

«Дебора!»

И Дебора услышала крик его души и откликнулась на призыв. Сквозь толщу камня, казалось, навсегда отделившую его от нее, разделившую их точно так же, как смерть отделена от жизни, пришел к Карлу ответный крик ее исполненного любви и мужества сердца.

«Карл!» – Всего лишь имя человека, почти ушедшего за край. Но великая магия любви, никем непознанная и никому, кроме тех, кто пережил это чудо, неведомая, способна – на деле, а не только в песнях менестрелей – творить чудеса, перед которыми меркнут даже великие деяния богов.

«Не уходи, Карл! – молило ее сердце. – Не оставляй меня одну!»

«Прощай…»

«Постой, Карл! Не уходи!»

«Прости…»

«Никогда!» – Ее душа наполнила его опавшие легкие, и неожиданно сердце Карла робко ударило в грудь, еще само не веря тому, что удалось теперь совершить.

«Дебора! – Сквозь кровавую пелену Карл увидел ее лицо, нарисовавшееся вдруг перед его ослепшими от смертельного страдания глазами. – Дебора…»

Он увидел огромные серые глаза, в которых сияла такая неистовая вера и такая непостижимо огромная любовь, что ни жизнь, ни смерть, а только одна великая Вечность была достойна лицезреть это чудо. Карл увидел ее мягкие полные губы, шептавшие, как молитву, его имя. И всю ее, прекрасную и желанную, увидел он сейчас. Такую, какой была она сейчас – где бы ни находилась на самом деле – и такую, какой бывала в его объятиях в мгновения нежности, в миг страсти, что всегда охватывала их одновременно, как если бы не были они двумя отдельными существами, мужчиной и женщиной, а являлись одним неразделимым целым. Но одновременно Карл увидел и другое. Он увидел непролитые слезы Деборы, высохшие под нестерпимым жаром его агонии и потому навсегда оставшиеся в ее изумительных глазах, и тень, ее умирающей – навсегда, вместе с ним – улыбки.

«Если я умру, никто и никогда уже…»

Если он умрет, никто и никогда уже не увидит ни ее слез, ни улыбки, не услышит смеха, не узнает, какой неистовой любовницей и какой нежной подругой может быть великая господарка Нового Города Дебора Вольх. Все, что останется ойкумене и населяющим ее людям – это холодная и непреклонная, как жестокая боевая сталь, вдова императора Карла Яра, но вот его, Карла, Деборы в этом мире уже не будет. Никогда.

И он увидел будущее, каким оно станет без него. Он увидел смерть и опустошение, остающиеся за спинами уходящих все дальше и дальше вперед, не ведающих страха и пощады имперских легионов. Кто сказал, что Карл был единственным, кто способен остановить нашествие нойонов? Дебора Вольх оказалась великолепным вождем, настоящей императрицей, а военачальники… Что ж, и их немало отыскалось в разных концах ойкумены. Нужда находит подходящих людей даже тогда, когда кажется, что не осталось ни одного. Людо, Конрад, Август и другие, кого Карл не знал в лицо и чьих имен никогда не слышал, оказались нехудшими вождями непобедимых армий. Вот только рисунок этой войны был таким, что сердце сжало от тоски, и душа Карла содрогнулась от омерзения и ужаса.

Но разве труп способен видеть и чувствовать? Разве мертвый мозг способен мыслить и грезить? Однако сожаление, заполнившее душу Карла, было именно чувством, и мысль, возникшая в его голове, являлась именно мыслью, и лицо Деборы он увидел теперь так, как если бы стояла она сейчас рядом с ним, склонившись над его мертвым телом, и даже дыхание ее – сладостное вино любви, которое он мог пить без конца – почувствовал Карл на своем лице. И мертвый человек встал с земли, постоял мгновение, как будто примериваясь к тому, что ему предстояло совершить, пошатнулся и сделал первый, неуверенный шаг вперед, прочь от дышащего в спину жаром безжалостного огня мстительных богов.

Шаг.

«Карл! Любовь моя, Карл!»

«Боги!» – Он сделал второй шаг, его снова шатнуло, но он устоял.

«Карл!» – С болью и хрипом воздух долины ворвался в опаленные смертельным огнем лёгкие.

«Дебора!» – Он поперхнулся и закашлялся так, что вынужден был согнуться едва ли не пополам, но даже не понял, что с ним происходит, потому что, на самом деле, был уже скорее по ту сторону вечного предела жизни, чем по эту.

«Карл!» – Это была мольба о чем-то, что дороже жизни, крик, способный пробиться сквозь любые расстояния и любое время.

«Дебора…» – Силы оставили его, и он упал ничком, снова не почувствовав силы удара. Но сердце уже билось в груди – несильно, неуверенно – и воздух проникал в обессилившие легкие. Однако ничто еще не было решено.

«Карл, – голос склонившегося над ним Гавриеля был полон дружеского участия и… любви. – Вставайте, Карл, вы должны идти!»

«Разве же так умирают!» – Лицо Гектора Нериса было залито кровью, волосы спутаны, но голубые пронзительные глаза смотрели на Карла с обычным для кондотьера выражением непоколебимой уверенности в том, что «жизнь» и «смерть» – лишь пустые, лишенные содержания слова.

«Не сдавайтесь, граф!» – тихо добавил, подходя к лежащему человеку, Евгений Яр.

Но силы, казалось, окончательно оставили Карла, и тело, умершее всего три шага назад, не желало подчиняться. И даже Убивец, так и не выпущенный из руки и отчаянно сражавшийся все эти бесконечные мгновения за жизнь своего человека, ничего не мог изменить. И все же оставалась еще одна – последняя – надежда. Дебора не сдалась.

«Карл!» – Она звала его, и друзья, собравшиеся вокруг, просили его не поддаваться, но Карл был бессилен сделать хотя бы еще одно движение. На его незнавших слез глазах выступила соленая влага, но и этого он не заметил тоже.

«Карл!»

«Боги!»

Отчаянная сила его собственного гордого Я, последний сражающийся оплот уже, казалось бы, павшей крепости, не желала признавать поражения. И ведь здесь, рядом с ним, теперь, сейчас была еще продолжавшая бороться за него Дебора. Женщина, которой Карл не мог отказать. Ни в чем.

«Карл!»

Он двинул вперед руку… пальцы сжали что-то, что попалось на пути, но сил подтянуть вперед отяжелевшее тело не оказалось.

«Карл!»

«Она зовет тебя, Карл, – сказала появившаяся перед ним в золотом сиянии Стефания. – Ты должен идти!»

У него не прибавилось сил, и вообще ничто, казалось, не изменилось ни в нем, ни вокруг, но тихий голос Стефании и ее ласковая улыбка заставили его снова встать. Карл медленно поднялся с земли и, тяжело переступая не желавшими слушаться ногами, пошел к Вратам. Он не понимал, что делает, но знал, что есть просьбы, не выполнить которые кавалер просто не может. Даже мертвый кавалер.

Его шатало из стороны в сторону, но он шел. Шел, согнувшись вперед, будто преодолевая сильный противный ветер, медленно, тяжело, словно по густой болотной жиже. И в душе его – а не в оглохших к звукам жизни ушах – звучали голоса давно ушедших друзей и погибшей много лет назад любви. А перед глазами стояло лицо Деборы, по губам которой он читал пробившийся сквозь вечность призыв всепоглощающей и незнающей пределов любви.

«Карл!»

«Я иду!»

4

Он очнулся уже около Врат. Камень, к которому он прижимался всем телом, был холоден и незыблем, но ключи от Врат по-прежнему находились у Карла.

«Убивец…»

Выроненный из руки меч лежал у самых ног, а Синистру Карл успел вернуть в ножны на поясе, и, значит, дорога назад, в огромный и чудесный мир ойкумены, где его ждала Дебора, был открыт.

«Я жив?»

Как ни странно, но именно мысль о возвращении вернула его к действительности, и с удивившей его ясностью Карл осознал вдруг, что все еще жив, несмотря на то, что только что умер. Про свою смерть он знал наверняка во всех отвратительных подробностях, которые, казалось бы, не должен был помнить вовсе. Ощущал отзвуки пережитой агонии во всех членах измученного, но все-таки живого тела.

Карл не знал, как это возможно, однако можно ли объяснить чудо? И надо ли пытаться это делать? Любовь ли спасла его от беспощадной мести богов – а Карл был уверен, что так и есть – или вмешательство иной, неподвластной хозяевам Высокого Неба силы, но он был жив, и означать это могло одно: дорога его не окончена.

Выяснялось, что боги не всесильны. Они, человечьи или нет, не могли по собственному разумению и желанию пользоваться принадлежащим им неоспоримым могуществом, которое – и это было самое важное – не всемогущество. И их безмерной власти был положен предел, имя которому…

«Равновесие», – догадался Карл, стремительно возвращавший не только скорость и остроту мысли, но и силу, совсем недавно, казалось навсегда, покинувшую его умирающее тело.

«Не всесильны», – повторил он про себя, смакуя это слово, как старое драгоценное вино, и одновременно с удивлением осознавая, что за всю свою долгую жизнь никогда и не полагал всерьез всесущих – всемогущими.

«Не всесильны…»

– Ты прав, Карл, – голос раздался откуда-то из-за спины и заставил вздрогнуть. – Только не надо никому об этом рассказывать. Хорошо?

Карл медленно обернулся. Недалеко от него стояла женщина в мягко струящемся, белом плаще, как будто сотканном из первого снега, света зимнего ясного утра и мерцания льдов. Капюшон плаща был откинут за спину, и серебристые, как иней на траве, длинные волнистые волосы свободно спадали на плечи незнакомки. Лицо ее было спокойно, но прозрачные, как чистые воды горных ручьев, глаза внимательно смотрели на Карла. Что ж, она, действительно, была прекрасна и величественна – Хозяйка Судьба, но это была холодная и совсем не человеческая красота. И величие ее было тоже нечеловеческим.

Карл поклонился ей в пояс и, выпрямившись, без трепета встретил взгляд той, кого – по слухам – опасались задевать даже боги Высокого Неба.

– Да, Карл, ты снова прав. Своя судьба есть у всего сущего. Есть она и у богов.

Он не ошибся, но что с того. Так или иначе, но предназначенное судьбой должно свершиться, ведь не зря же Госпожа Дорог пришла к нему теперь во плоти?

«Дебора…» – Эта единственная мысль только и могла прийти ему сейчас в голову. Единственный образ, единственное сожаление… Но в этом случае бессильна даже ее любовь, и его любовь тоже бессильна. Хозяйка Судьба не для того показала ему свое лицо, чтобы принимать в расчет их с Деборой желания.

– Я готов, – сказал он недрогнувшим голосом.

– К чему? – Показалось ему, или она и в самом деле удивилась его словам?

– Я понимаю, – тем не менее, спокойно сказал Карл, – что дорога моя закончена и ты пришла, чтобы положить ей предел.

– Нет, – вполне по-человечески покачала она головой. – Не теперь, не здесь, не я.

– Тогда кто, где и когда? – удивленно спросил Карл, начиная понимать, что и явление Хозяйки, как ни странно, не означает конца.

– Не знаю, Карл, – ответила Хозяйка Судьба, все так же изучающе глядя на Карла. – И никто, я думаю, не знает. Теперь, как и всегда, ты сам по себе, а мы сами по себе. Он, я и они. Впрочем, нет, не совсем так. До того, как ты пришел в Мотту, кое-кто имел шансы на тебя повлиять. Теперь – нет.

Она кивнула ему и начала медленно поворачиваться, но ошеломленный услышанным Карл оказался все-таки в достаточной мере в себе, чтобы не упустить единственный – единственный во всех смыслах – шанс.

– Постой, – попросил он, и Хозяйка остановилась, взглянув на него через плечо. – Какое желание бросил я тогда вместе с Костями Судьбы?

– Быть самим собой, – тихо ответила Хозяйка. – Ты хотел всегда оставаться самим собой, Карл. Что ж, ты бросил кости, и ты взял надо мной верх. Стало быть, тебе положена награда. Ты хотел оставаться самим собой, Карл, так тому и быть! Но, знаешь, раз уж ты вспомнил о Костях Судьбы… Как полагаешь, Карл, не положена ли мне пеня за твою дерзость?

– Я твой должник, – снова поклонился Карл, с удивлением обнаружив, как расцветает на холодных губах Хозяйки Судьбы вполне человеческая и очень женственная улыбка.

– Мне нравится твой ответ, – еще шире улыбнулась Госпожа Дорог. – И вот мое слово, Карл: я хочу, чтобы ты написал мой портрет. В Цейре, на западной стене зала Ноблей.

– По твоему слову, – он уже видел, как лучи встающего на востоке солнца, пройдя сквозь золотистые стекла высоких стреловидных окон, освещают западную стену огромного зала и как оттуда смотрит на него, Карла Ругера, обернувшаяся через плечо женщина дивной, но не человеческой красоты, властвующая над дорогами и путями, – Хозяйка Судьба.

Февраль 2008 – февраль 2009 – октябрь 2017

1

Принято различать шесть родов магического искусства, каждый из которых связан с особым характером магического Дара, имеющегося у колдуна или колдуньи, что, в свою очередь, определяет преимущество в «работе» с одной из шести Великих Сущностей или Стихий. Соответственно, в ойкумене существуют шесть колдовских цехов, которые в Сдоме (Семь Островов) называются Семьями: Кузнецы (огонь и металлы), Садовники (земля и жизнь), Филологи (слово и смысл), Геометры (число и форма), Рыбаки (движение и вода), и Мельники (воздух и дух).

2

Род древкового оружия.

3

Бульвар – незамкнутые полевые укрепления, образованные куртинами из палисада.

4

Редан – незамкнутые полевые укрепления, образованные куртинами из палисада.

5

Феодальное ополчение.

6

Скаляр – математическая величина, характеризуемая только числовым значением (например, длина, объем, масса, плотность).

7

Сандаран (реальгар, арсеникум) – белый мышьяк.

8

Редюит (фр. reduit – убежище) – внутреннее укрепление, сооружаемое в сомкнутых укреплениях для их усиления и боя внутри последних.

9

Битва при Констанце произошла за сорок три года до событий, описываемых в книге, в год смерти императора Евгения Яра.

10

Краплак красный, гаранс – принадлежит к краскам древних времен. Со времен эпохи Возрождения и до нашего времени имеет очень широкое применение в живописи. Краплаки подвержены некоторому выцветанию на свету, особенно розовый и розово-золотистый, причем выцветание происходит тем сильнее, чем цвет краплака светлее.

11

Флорианская желтая – имеется в виду индийская желтая, обладающая очень красивым прозрачным золотисто-желтым цветом. Оттенки, получающиеся при лессировках, трудно заменимы другими красками, но эта краска не очень светостойка, как и большинство красок органического происхождения. В масляной живописи она прочнее, чем в акварельной.

12

Кармин (от араб. кирмиз – кошениль и лат. minium – киноварь) – красный краситель, получаемый изкарминовой кислоты, производимой самками насекомых кошенили.

13

Красный краплак с разбавленными серной и соляной кислотами дает желтую окраску.

14

Сражение при Герлицких Бродах – битва при Лоретте.

15

Определения взяты из «Начал» Евклида.

16

Теория искажений в зеркалах.

17

Инквартата – шаг назад задней (т. е. находящейся позади другой) ногой вместе с опусканием корпуса вниз под приходящий клинок, опуская левую руку на землю для опоры и контратакуя по линии.

Мандритта (обезьяний удар) – горизонтальный удар, наносимый ладонью вверх (с точки зрения хвата), боевым лезвием меча – справа налево.

18

Карла Ругер – сводная сестра Карла, дочь Магды Ругер от первого брака.

19

Петр Ругер – приемный отец Карла.

20

Имеется в виду лента Мебиуса.

21

Трейский ланг – язык Трейи, древней империи, дни которой прервались за тысячу лет до описываемых событий.

22

Графиня Виктория Брем – дама Садовница Виктория.

23

Габер Руд – герой Чумной войны, вождь северного ополчения. Одновременно он является герцогом Гавриилом Рудым, основавшим город Семь Островов.

24

Шауб – распашная, расширенного силуэта, на подкладке мужская одежда. Шарлах – плотная шерстяная ткань, преимущественно, красного цвета.

25

Даниил – Великий Мастер семьи Филологов.

26

Шейпс – извращенные, люди, подвергнутые особому магическому ритуалу. Создавать шейпс умеют, в частности, ярхи.

27

Вальмовая крыша – четырехскатная.

28

Castelumne (лат.) – кансоле (фр.), чолнт (ид.), жаркое из мяса (обычно говядины или оленины) с фасолью, луком, морковью, тмином и травами (петрушка, сельдерей и т. п.).

29

Господаря Нового Города зовут Людвиг Герн, что на старогаросском наречии как раз и означает Людвиг Удача.

Content

Макс Мах
Мастер войны: Маэстро Карл. Мастер войны. Хозяйка Судьба

Маэстро Карл

Пролог

Часть I Художник

Глава первая Фестиваль

Глава вторая Художник

Глава третья Тень

Глава четвертая День удачи

Глава пятая Ночь оборотня

Глава шестая Кости судьбы

Глава седьмая День серебряной луны

Часть II Боец

Глава первая Смотреть сквозь тьму

Глава вторая Прогулка

Глава третья Бросающий кости

Мастер войны

Пролог

Глава первая Бегство

Глава вторая Стефания Герра

Глава третья Две стороны монеты

Глава четвертая Нападение

Глава пятая Граф империи

Глава шестая Южное крыло

Глава седьмая Судьба

Глава восьмая Длинный день

Глава девятая Рефлет

Глава десятая Замок мертвого волшебника

Хозяйка Судьба

Пролог

Часть I Дорога

Глава первая Лабиринт

Глава вторая Капет

Глава третья Зеркало Ночи

Глава четвертая Зеркало Дня

Часть II Перекресток

Глава первая Зимний ужин

Глава вторая Линд

Глава третья Сдом

Глава четвертая Луна

Глава пятая Цейр

Глава шестая Коронация

Глава седьмая Хозяйка Судьба

1