Комбат Найтов

От винта!: Не надо переворачивать лодку. День не задался. Товарищ Сухов

Не надо переворачивать лодку

Безвестному герою или героям Великой Отечественной войны посвящается: начальникам Главного Управления учебных заведений ВВС РККА с 1941-го по 1945 год.

Ваши воспитанники сломали хребет гитлеровскому люфтваффе.

«Имя твоё неизвестно, подвиг твой бессмертен!»

С благодарностью, сын генерал-майора ВВС СССР, выпускника ускоренного выпуска летного училища весны 1943 года.

Часть 1

Глава 1

5 июня 1938 года, воскресенье. Мы пошли на пляж под Качей. Мы – это курсанты Качинской авиашколы, будущие истребители. Четверо местных девчонок уговорили нас взять лодку напрокат, на которой мы, ввосьмером, вышли в море. Чуть погодя ребята и девчонки начали баловаться. Я с Урала, у нас в городе ни больших речек, ни озёр не было. Плавать я не умею. Сидел сзади и хохотал над тем, как ребята и девчонки дразнили друг друга. Кто-то вставал, размахивал руками, пытался усадить девчонок, которых чем-то обидели. Потом, как-то неожиданно, я оказался в воде: она была всюду, была горько-солёной, кашель, я пытался кричать, пока не услышал голос:

– Рот закрой! И не кричи! Не закрывай глаза! Расслабься! Не мешай мне!

Не знаю почему, но я послушался этого голоса. Впрочем, я был уже довольно глубоко под водой и начинал терять сознание. Мне ничего не оставалось, как сжать рот и продолжать медленно тонуть. Совершенно неожиданно мои ноги пришли в движение: пятки подтягивались к заднице и делали движения, напоминающие движения лягушки, руки тоже выполняли какие-то скоординированные движения.

– Не дыши! Ты на поверхности, но вдох не делай!

Спустя несколько десятков секунд раздалась команда: «Вставай и бегом к лодке справа!» Я встал и побежал к перевёрнутой лодке на берегу. «Ложись на киль лодки, голову и верхнюю часть корпуса вниз!» Из носа и рта полилась вода. «Дыши!» И я попробовал сделать вдох! Кроме кашля, это ничего не вызвало. Дикая боль в груди, головокружение и жуткий порыв рвоты. Из носа и изо рта продолжала литься вода. Но спустя несколько секунд я почувствовал, что в лёгкие ворвался воздух. «Уффф, – послышалось в мозгу. – Дыши! Всё в порядке!» Несколько минут меня скручивало, изо всех отверстий лилась морская вода и меня здорово тошнило. Затем я открыл глаза.

– Очухался? – послышалось в мозгу.

– Вроде да!

– Не кричи! Смешно выглядит! Для того, чтобы разговаривать со мной, достаточно просто подумать! Читать «про себя» умеешь? Так и действуй!

– Ты кто?

– Я? Сергей меня зовут. Или Сергей Петрович. А ты?

– Меня зовут Андрей. Я из Златоуста. Учусь в Качинской авиашколе.

– Год какой?

– Не понял?

– Какой год у тебя сейчас?

– 1938-й!

– Уф! Попал! Наконец-то!

– Куда попал?

– В тот год и в то место, куда хотел попасть!

– Что вы от меня хотите?

– Я? Пока не знаю!

– Я доложу о вас кому следует!

– В КГБ, что ли? Пардон! В НКВД? Да пожалуйста! Попробуй!

Я попытался встать, меня шатало. Я сделал несколько шагов вперёд, вдруг, под смех Сергея, я повернулся налево, присел на колени и дважды стукнулся лбом о борт перевёрнутой шлюпки.

– Как успехи? – послышался издевательский вопрос. – Ещё раз стукнуть?

Остановить собственную голову от удара о борт шлюпки мне не удалось!

– Андрей! Не рискуй! Я контролирую тебя достаточно плотно. Максимум, чего ты добьёшься: отдельной палаты в Кащенко.

– В каком Кащенко? Ты о чём?

– Извини! Профессор Кащенко ещё живой и его больница ещё не носит его имени! Это под Москвой. Психоневрологический диспансер. Раздвоение личности – это по их части! Слушай! Расскажи мне о себе! Я, конечно, могу поковыряться у тебя в мозгу, но это не совсем то, что требуется.

Здесь до меня дошло, что, собственно, ничего особенного он от меня не просит: он не даёт команды пойти и убить кого-нибудь, хотя может. Голос у него далеко не противный, даже успокаивающий. Тут ко мне подскочили ребята и девчата, с которыми мы пошли кататься на лодке. Была куча вопросов, на которые я ответил, но при попытке сказать что-то о голосе, возникшем у меня в голове, у меня не открывался рот. Ребята звали меня с ними в ресторан, но я отказался. Оставшись один, я его позвал:

– Сергей!

– Здесь я, здесь.

– Объясни, пожалуйста, зачем я тебе?

– Тебе сразу всё? Или кусочками?

– Желательно всё и сразу!

– А мозги твои выдержат?

Я задумался. Почему-то я воспринимал его серьёзно. Сергей спросил:

– Что замолчал?

– Не знаю! Я никогда об этом не задумывался. Есть ещё одна проблема! Завтра я, скорее всего, стану тебе не интересен!

– Это потому, что твой инструктор сказал тебе, что ты не умеешь водить самолёт, и тебя отчислят?

– Да!

– Не дрейфь! Покажешь мне полётное задание, и мы его выполним без замечаний!

– Почему ты выбрал именно меня?

– Нашёл могильный памятник в Каче с датой 05-06-1938 в 2012 году. Собственно говоря, тебя уже нет. Ты утонул некоторое время назад. Около получаса назад. Я, к сожалению, не могу войти в сознание живущих людей, когда они находятся в сознании. Собственно, ты уже и не человек, ты – киборг. Я управляю тобой через компьютер. Это такой прибор, который может моделировать ситуации. У него есть логика, простейшая. Он может много, и ничего. Он может замедлить время и передать тебе информацию с максимальной скоростью. Может найти правильное решение, а может не найти его, если решение выпадает из стандартной логики. Так как ты – живой, ты можешь самостоятельно принимать решения, когда я сплю или снял джойстики с конечностей и с головы. В остальных случаях я обязательно вмешаюсь. Через три года и семнадцать дней начнётся Великая Отечественная война между СССР и Германией. Она унесёт двадцать миллионов жизней только с нашей стороны. Я не хочу, чтобы это состоялось в том виде, в котором это было! Так понятно? В общем, так, курсант! Давай-ка дуй в расположение! По возрасту и по званию я гораздо старше тебя. И у меня четыре войны за плечами. Отдыхай! Давай готовиться к полётам. На чём летаешь?

– На И-16.

– Какой серии?

– Я пока на УТИ-4 летаю, меня самостоятельно не выпускают.

– Значит «пятёрка». Справимся! Займись управлением двигателя и винта. Иди, почитай.

Глава 2

Во влип! И что делать? Как он умудряется меня полностью контролировать? Где он? Вопросы роились в голове, но ответов не было. Как и присутствия Сергея. Вопрос к нему остался без ответа. Может быть, мне это всё почудилось? Но сохнущая гимнастёрка подчеркивала, что я действительно был в воде. Пока, в задумчивости, сидел – успел получить замечание от старшины роты. Переоделся во второй срок и пошёл читать наставление по управлению двигателем м-25. Начал откровенно скучать и перевернул недочитанную страницу. Вдруг рука сама вернула прежнюю!

– Сергей?

– Да!

– А почему ты не отвечал?

– Ходил гулять с собаками, в магазин заходил. Я хоть и на пенсии, но всё равно не могу проводить всё время за компьютером.

– Зачем тебе наставление?

– У тебя же завтра – контрольные полёты, а я ничем не смогу тебе помочь в вопросе управления двигателем, если не прочту это.

– Так ты этого не знаешь? И никогда не летал на УТИ-4?

– Их списали за тринадцать лет до моего рождения! На таком старье я никогда не летал. Только виртуально.

– Что такое виртуально?

– Как бы летал, но в другой реальности. Прога, написанная на основе ТТХ. Не заморачивайся с этим! Всё равно пока не поймёшь. Не мешай!

Рука перевернула страницу. Читал Сергей очень быстро. На мой вопрос об этом буркнул:

– Тренируйся, для лётчика это важно.

Буквально через час наставление было закрыто, я (или мы?) потянулся и встал.

– Во сколько начало полётов?

– В четыре тридцать построение!

– О, чёрт, так рано вставать! Сверим часы? Ну, всё, пока!

Подъём и зарядка прошли в обычном режиме, а вот на завтраке меня стало трясти. Маренков, мой инструктор, был очень требовательным человеком и не прощал малейших ошибок в управлении. И имел на меня зуб из-за сломанного мною бескрылого «ишака». У меня плохо получается парировать гироскопический момент на взлёте и прогазовке. Впрочем, если меня отчислят, то, может быть, «этот» отвяжется?

– Не отчислят! И не отвяжется! Привет!

– Привет! А я уже думал, что всё кончилось!

– Всё только начинается! Я уже пью кофе и дожёвываю бутерброд! Ты чего дрожишь? Холодно? Ой, а мысли-то какие глупые! Лучше повтори полётное задание!

Построение не заняло много времени, все получили указания и, от руки написанные, полётные задания. Маренков не забыл упомянуть, что сегодня у меня последний вылет с инструктором. Вообще, последний вылет! Моя очередь была третьей. Первым взлетал Василий. Сергей меня не беспокоил. Два самолёта взлетели, и я услышал свою фамилию, встал и обречённо пошёл к самолёту. Забрался в кабину, пристегнул поясной, затем (почему-то) пристегнул плечевые. Подвигал ручкой управления, педалями, затем наклонился к переговорной трубе и вежливо попросил инструктора снять ноги с педалей, мешают! Из переговорника послышался басок Маренкова: «Что ты сказал?»

– Товарищ старший лейтенант! Снимите, пожалуйста, ноги с педалей, вы мне мешаете! – повторил Сергей моим голосом.

– Ну, ты даешь, курсант Андреев! К запуску!

– Действуй, как вчера в море, просто расслабься и запоминай движения! – послышался голос Сергея. От его слов я почувствовал себя много увереннее. При старте машина даже не дёрнулась, чего не скажешь о моих ногах. Они вовсю работали, а не стояли на месте, как у меня.

– К взлёту – готов!

Я поднял руку и увидел взмах флажка финишера! Плавно стали прибавляться обороты, ноги двигались, гася попытки самолёта развернуться, отпущен тормоз, «ишачок» стремительно начал набирать скорость, отрыв, кручу ручку уборки шасси. Высота двести, плавно сбрасываю обороты, небольшой доворот, лег на курс, продолжаю набирать высоту. Высота тысяча метров, перевожу машину в горизонтальный полёт, убавляю обороты.

– Подходим к первому повороту! Тридцать секунд!

– Действуй!

На вираже мы не потеряли ни одного метра, машина выровнялась точно на курсе. Вся «коробочка» была выполнена безукоризненно. Сбрасываю газ, перевожу машину в планирование, на посадку. Даже не задумываюсь о том, кто из нас ведёт машину. Кручу ручку шасси, выпускаю закрылок, выравниваю, обороты в ноль, поднимаю нос и притираюсь, плавно на три точки. Зарулил. Поднял руку, выключить двигатель. «Отставить! На второй круг! Вот задание!» Смотрю на задание и глазам не верю: в зону на пилотаж!

Взлетаем без замечаний, набираем 3000 метров, запросил «добро» и выполнил все восемь обязательных фигур с небольшими «полочками» между ними.

«Молоток!» – послышалось сзади.

– Тащ лейтенант! Разрешите свободный пилотаж? Топливо есть!

– Ну, давай, Андрюша!

«Пристегнись!» – «Не учи учёного!»

Мотор взревел, машина поставлена вертикально, обороты убраны, она зависает на мгновение, но тут же сваливается на крыло и переходит в отвесное пикирование, без всякой площадки в боевой разворот с тремя бочками, спираль, ещё одна вертикаль и неизвестная мне фигура: самолёт как бы раскачивается и падает, как лист, затем два витка штопора, глубокий вираж вправо, за крылом аж белые полосы потянулись, но самолёт точно вышел в ту же точку, откуда начал, и мгновенно начал вираж в обратную сторону. Затем иммельман, бочка с фиксацией каждых 90 градусов, петля и горка с выходом на три тысячи. Слышу Сергея: «Всё, топливо! Пора домой!»

– Пилотаж закончил! Прошу добро на выход из зоны!

– Выходи!

Иду по коробочке, а у самого аж зубы трясутся. Я впервые в жизни побывал в таком полёте!

– Сам садись! Ты можешь!

Сел я, действительно, сам и без огрехов. Остановил двигатель, выскочил из кабины:

– Товарищ старший лейтенант! Разрешите получить замечания!

Вместо замечаний Кузьма Иванович меня облапил:

– Талант! Талантище! А я тебя выгнать хотел! А почему так сразу не летал?

– Боялся, товарищ старший лейтенант. А вчера у нас лодка перевернулась, а я плавать не умею… Жить захотелось. Выплыл. И бояться перестал.

Я знал, что это за меня говорит Сергей, но где-то понимал, что я действительно стал другим…

– Часок отдохни, Андрюша! И – самостоятельно! Только без фокусов! Строго по заданию! Ступай! – сказал инструктор и начал снимать реглан. Спина у него была мокрая! Я отошёл в тень под деревьями и устало повалился на землю.

– Сергей! Ты откуда так можешь?

– У меня налёт раз в сто больше, чем у твоего инструктора. И не на таких гробах. Я – летчик-испытатель первого класса и мастер спорта международного класса по самолётному спорту.

– Понятно. Ты откуда?

– Сейчас? Из Ленинграда. Только он теперь Санкт-Петербургом называется.

– Мы что, проиграли ту войну, о которой ты говорил?

– Нет, мы, то есть вы, её выиграли. Не ты конкретно, тебя уже не было. Мы проиграли потом. Не время сейчас об этом. Сейчас тебе надо учиться драться и учить других, как это делается. Чтобы победить меньшей кровью. Я родился после войны, а вот мой отец прошёл её от звонка до звонка.

– Летчик?

– Нет, сейчас он только призвался в армию и служит в горнострелковой дивизии, летчиком станет в 43-м. Отдыхай, тебе ещё в воздух! Через полчаса разбужу.

– А ты не устал?

– Нет, все перегрузки – ваши. Я просто сидел за столом.

Полёт меня, действительно, вымотал, и я быстро уснул. Впрочем, поспать особо не пришлось, минут двадцать, после этого меня мой взвод поднял. Все уже слышали о том, что я делал в пилотажной зоне. А ещё спустя полчаса я уже стоял перед одноместной «пятёркой», осматривая её перед полётом. Полёт прошёл нормально. Сергей сказал, что он и не вмешивался. Всё-таки мышцы и спинной мозг всё быстро запоминают, раз это уже делали.

Учиться стало гораздо легче. Меня включили в пилотажную группу, которая готовилась к параду в Москве. Через несколько дней мне удалось ещё раз удивить инструктора. Я выполнял стрельбу по конусу. В первый раз заход выполнил неточно и отвалил, не стреляя. Вдруг услышал: «Помочь?» – «Да, не получается!» – «Расслабься и не мешай, но будь предельно внимателен!» Самолёт перевернулся через крыло и начал соскальзывать к цели, выравнивая угловые скорости. Конус въехал в прицел, и раздалась очередь. Конус оборвался и упал. В нём насчитали 26 пробоин из тридцати возможных.

– Понял как?

– ДА!!! Уравнять скорости и подойти поближе!

– Правильно! По истребителям при атаке сзади 3/4. Но к бомбёрам так не подходи! На них надо идти в мёртвых зонах стрелков.

Что было на земле – словами не передать. Правда, попало за опасное сближение с мишенью.

В августе мы показали групповой пилотаж в Москве, и я познакомился с легендарным Чкаловым. После группового мы показали воздушный бой, я выиграл все три боя и индивидуальный пилотаж. Валерию Павловичу очень понравился мой пилотаж, и он сказал, что хотел бы видеть меня в НИИ ВВС.

– Но я ещё курсант!

– Но летаешь, как бог! Пошли!

И он потащил меня к правительственной трибуне.

– Вот, товарищ Сталин! Нашёл! – и показал на меня. Я вытянулся:

– Курсант Андреев! Качинская авиашкола!

– Летает – как бог, с самолётом такое вытворяет, что мне и не снилось! Хочу его к себе забрать! Буду готовить из него лётчика-испытателя!

– Так кто мешает? Забирай. Товарищ Смушкевич! – обратился Сталин к сидящему в кресле лётчику с загипсованной ногой. – Удовлетворим просьбу Валерия Павловича?

– Конечно, товарищ Сталин! Пусть после парада подойдут ко мне!

Смушкевич поговорил сначала с Чкаловым, потом со мной. Набросал на листочке в блокноте несколько фраз, вырвал его, передал мне и приказал завтра с утра быть в управлении кадров ВВС. Похлопывая меня по плечу, Валерий Павлович увлечённо рассказывал о машине, которую он готовит к испытаниям. Так я впервые услышал аббревиатуру И-180. Сергей молчал, хотя я знал, что это он провёл все бои и индивидуальный пилотаж. Сказал, что это – как чемпионат мира, здесь проигрывать нельзя. Вечером я спросил его, почему он молчит. «Думаю, подбираю литературу. Ты просто ещё не знаешь, во что мы вляпались! Я, конечно, подозревал нечто подобное, но чтобы так, и сразу. А ты – молодец! Не растерялся! Всё, спи. Утро вечера мудренее».

Поставив меня в тупик, Сергей исчез: «Пошел гулять с собаками!» Самая частая отговорка у него. Почему-то во множественном числе? У нас разрешается иметь одну собаку в доме, даже если служебная порода. Вообще-то у меня претензий к нему нет. Учит он меня серьёзно и без дураков. У меня не получался «кленовый лист», так он раз пять его показывал и подробно разбирал мои ошибки. Стреляет он, вообще, как будто у него все пули сами летят в цель. Пилотаж? Он может быть абсолютно правильным, как на схеме в штабе, а может быть рваным, резким, незаконченным и непредсказуемым. Очень любит вертикаль и штопорить, и всё время говорит мне, что ему очень жаль, что на моей машине нет дополнительного бака для «перевёрнутого» пилотажа. Что это такое, я не знаю, но, скорее всего, это очень красиво. Его, а последнее время и мой пилотаж всем нравится. Я, правда, никогда его не видел со стороны, но после него вылезаешь из кабины просто мокрым! Всю душу вынимает. С этими мыслями я уснул в казарме Центрального аэродрома.

Глава 3

Утром я поехал в кадры. Там опять встретился со Смушкевичем, который очень долго и подробно со мной беседовал. Задавал вопросы о матери, отца у нас не было, о службе, о знакомых. Я подписывал какие-то бумажки. В результате мне на руки выдали приказ по НКО о присвоении мне звания лейтенант и направление в распоряжение НИИ ВВС. И приказ на отпуск на целых 14 дней! Причём по командирской ставке! Я заехал к Валерию Павловичу. Он очень радушно посоветовал мне ехать в Качу, получить все бумаги об окончании училища и немного отдохнуть: там, в Крыму, или дома. Наши ребята тоже возвращались в школу, но на товарном поезде! Я взял билет на скорый! Через полтора суток я был в Каче у начальника училища. Он внимательно посмотрел на меня неожиданно добрыми глазами: «Тебя заметили? Это хорошо! Не споткнись, малыш! С этих высот очень больно падать! Документы будут готовы завтра. Успехов тебе, лейтенант!» – и, хлопнув меня по плечу, выпроводил из кабинета. Целый день свободы! Подъёмные, отпускные и деньги за парад я получил минут через десять. Забежал к Абраму Иосифовичу, у которого все шили командирскую форму, и вышел от него в новой шевиотовой гимнастерке, новых сапогах, новых галифе и новой фуражке. Всё синего цвета, кроме золотой кокарды, «птички» и сапог. А на воротнике на голубых петлицах алели два кубика! Лейтенант ВВС! Я засмотрелся на себя в витрине какого-то магазина. Моя детская мечта воплотилась! Я – летчик и красный командир! «Пацан! – послышалось в мозгу. – Поздравляю!» – «Спасибо, Сергей! Без тебя бы этого не случилось!» – «Давай не будем о грустном! Судя по твоим мыслям, в голове у тебя полный сумбур, ты собрался к какой-то Надежде и к маме одновременно. Надежду мы оставим на потом, она того не стоит, а сейчас пойдём на автобус и поедем в Севастополь, покупать билеты на завтрашний вечер, в Златоуст». Сергей, как всегда, прав. Надя – очень милая и очень доступная девушка. Не думаю, что она вспомнит обо мне через пару месяцев. К маме надо обязательно заехать и показаться ей в этом виде. Мою попытку взять вино на обед Сергей жёстко оборвал 200 граммами красного сухого «Крымского». Я получил билеты по предписанию: Севастополь – Златоуст – Москва, доплатил за купе, и, Сергей настоял, чтобы я вернулся в Качу и спал в казарме. У меня было совсем другое настроение. Мне казалось, что глаза всех девушек в округе глядят только на меня! «Козёл!» – отблагодарил меня Сергей.

В поезде я пытался закрутить роман с замужней женщиной, едущей со мной в одном купе, но этому мешали ещё два пассажира в том же купе. Сергей пробормотал что-то по поводу какого-то токсикоза. Мама была очень рада моему приезду, а с дочкой её новой соседки мы провели незабываемые дни и вечера. Десять дней неожиданно быстро кончились, и требовалось уезжать к новому месту службы. С Тасей мы договорились переписываться. «Всё? Угомонился?» – это было первое, что я услышал в скором поезде Златоуст – Москва. «Матери-то денег оставил?» – «Да, конечно!» – «Обрати внимание, что я не лез в эти дела, только когда ты собирался отписать Тасе весь свой денежный аттестат!» – «Я?» – «Да, ты! Забирайся на полку, мне совсем не нравится твой сосед по купе: Адольф Витольдович. Уж слишком много внимания он уделяет заштатному лейтенанту ВВС. Неспроста это». – «Ты это о чём? По-моему, очень милый человек, приветливый, интеллигентный и вежливый!» – «Ты просто не понимаешь, куда ты сейчас едешь!» – «В Москву, к Чкалову!» – «Нет, мальчик мой! Ты едешь в самое секретное место в Советском Союзе! В научно-исследовательский институт Военно-воздушных сил СССР. Одно лишнее слово здесь запросто может стоить головы. Поверь, пожалуйста, старому генералу, 35 лет прослужившему в стенах этого ведомства!» – «Вы – генерал?» – «Да, генерал-майор запаса, бывший начальник отдела в этом институте. По-вашему – комбриг». – «Ой, а я всё: Сергей, Сергей! Извините!» – «Можешь не извиняться! Так быстрее, да и значения это не имеет». – «А что имеет значение?» – «То, что 15 декабря погибнет Чкалов, и И-180 не пойдёт в серию, как и следующий самолёт Поликарпова: И-185». – «Как погибнет? С чего вы взяли?» – «Ты забываешь, что между нами 74 года. Это – история СССР, которую мы с тобой исправить пытаемся. У самолёта Чкалова не будет заслонок двигателя, двигатель переохладится и заклинит. Он попытается сохранить машину и погибнет. Перед этим он грубо нарушит полётное задание. Он слишком верит в эту машину. После этого ещё несколько человек погибнут при испытании этой машины. Надо найти причину этих катастроф и устранить её». – «Шпион? Враг?» – «Дались тебе эти шпионы! Шпион – вон, внизу сидит, зовёт тебя коньячку откушать! Поблагодари его и откажись, скажи, что совершенно не употребляешь, так как это мешает координации движений». Отказаться оказалось совсем не просто, всё купе было в предвкушении выпивки, а мне неожиданно совсем расхотелось общаться с соседями по купе. Сергей меня просто огорошил! Когда все, наконец, успокоились и перестали обращать на меня внимание, я снова позвал Сергея. «В чём заключается моя задача?» – «Войти в группу испытателей И-180, разобраться в конструкции, в технологии изготовления, стать контролёром ОТК опытных образцов истребителя. Не допустить поломки и катастроф этих машин». – «Но я же не умею этого?» – «Летать ты тоже не умел! Научился. Учиться придётся много! Ты ещё в академию Жуковского у меня пойдешь!» – рассмеялся Сергей. «А вы?» – «А я её уже закончил! Давно! Хватит об этом, да и поздно уже, спать пора!»

Глава 4

Я прибыл в посёлок Чкаловский, поселился в комнатке возле аэродрома, которую мне сдала маленькая худощавая старушка, которую я встретил на станции, и пошёл искать штаб. Доложился о прибытии, отдал бумаги. Мне приказали подождать, а потом пригласили к начальнику НИИ, военному инженеру 1-го ранга Филину. Вошёл, доложился. Тот листал мою лётную книжку.

– И зачем ты мне нужен, лейтенант? С налётом в 102 часа двадцать минут в простых метеоусловиях?

Я покраснел, такого приёма я не ожидал.

– У меня не детский сад, а научно-исследовательский институт ВВС. Мне испытатели нужны, а не мальчишки, единожды подпрыгнувшие в небо! – Я молчал. – Ну, что ты молчишь?

– Товарищ инженер первого ранга! Меня отобрал к себе Валерий Чкалов на параде 18 августа, сказал, что будет учить на испытателя. Я пока только истребитель!

– Да какой ты истребитель!

– Я, товарищ инженер первого ранга, хороший истребитель!

– Во-от как? Ну, пойдём, «хороший истребитель»… Вот твоя машина, лейтенант. Я тебе сейчас покажу, какой ты «истребитель»! Готовь машину.

Через десять минут я пристроился к нему справа сзади на старте, прогазовывая двигателем. Двигатель работал устойчиво. Он обернулся и махнул рукой. Начали разбег, одновременно оторвались, я держался в десяти метрах и повторял все его манёвры. «Сергей? Что делать будем?» – «Побеждать! У истребителя только этот путь!»

Александр Иванович обернулся и подал команду расходиться. Так, правый вираж и горка, затем ещё один вираж и ищу глазами «противника». Вон он, красноносый. И он ниже меня! Атакую! Облегчаю винт и аккуратно накладываю марку прицела на него. Он резко уходит вправо на вираж, а я делаю боевой разворот, опять оказываюсь выше него и сзади, подныриваю под него и атакую сзади снизу. Кажется, он меня потерял, потому как начал сваливать самолет вправо-влево, а я сбросил скорость и прилип к нему сзади, повторяя все его манёвры. Повисел около минуты и вышел слева сзади в десяти метрах: занял место ведомого. Тут он меня увидел. Я руками показал, чтобы он атаковал меня сзади. Слежу за ним, и когда он вышел на дистанцию открытия огня, кручу бочку одними элеронами и чуть выпускаю закрылок, он проскакивает надо мной, полный газ – и я уже в него в хвосте, немного вниз, набор скорости, вверх – и он у меня в прицеле, а я вне просматриваемой зоны. Он сбросил обороты, я пристраиваюсь сзади слева. Показывает рукой, что всё, на посадку. Сели, заглушил двигатель, побежал к его самолёту.

– Товарищ военный инженер первого ранга! В воздушном бою условный противник трижды условно сбит. Разрешите получить замечания!

– А не простой ты мальчишка! – сказал Филин и протянул мне руку. – Александр Иванович меня зовут. Извини, что не поверил Валерию Павловичу! Драться и водить самолёт ты умеешь. Осталось научиться быть испытателем.

– Я – постараюсь!

– А что ты сделал, что я проскочил?

– «Кадушку»! Бочку одними элеронами и чуть отдал закрылок, и тут же его убрал!

– Интересный маневр! Где ж ты этому научился?

– Не знаю. Просто люблю летать!

Нас обступили летчики, многих из них я знал по фотографиям: Супрун, Коккинаки, Ершов.

– Иваныч, это тебя этот пацан гонял?

– Он! Вот прислали на мою голову!

– Давай его ко мне!

– Нет, Степан, его Палыч нашёл для себя.

– Да он его угробит! Сделает из него воздушного хулигана! А я из него воздушного бойца сделаю!

– Это тебе, Степан, у него учиться надо! С тобой мы на равных дерёмся, а у него совсем другой почерк. И совершенно неожиданный. Он дерётся на вертикалях. А стреляешь хорошо, лейтенант?

– От двадцати четырёх и выше. Несколько раз тридцать было.

– Некисло! Воевал?

– Я только училище закончил, досрочно выпустился!

– Ну да, я, когда читал его лётную книжку, чуть его не выгнал! Присылают сопляка в испытатели!

– Тебя зовут-то как? Меня Степан!

– Андрей меня зовут, а вы – Степан Супрун!

– Смотри, знает!

– Ну, товарищи, вы – знакомьтесь, – резюмировал Александр Иванович, – а я пойду, дел невпроворот. Андрей! Зайдёшь в финчасть, встанешь на довольствие. Устроился-то где? А! У бабы Дуси! С жильём – напряжёнка, но что-нибудь придумаем. Владимир! Пока Палыча нет, возьми на себя обучение. В первую очередь: слепому полёту и вторым пилотом на тяжёлых самолётах.

– Есть, товарищ командир!

С уходом командира разговор переместился в курилку. Неожиданно меня спросили, как мне понравилась «десятка».

– Движок – слабоват, форсаж – короткий, вооружение – слабое, нет радиостанции, неудобный выпуск закрылка, ручная уборка и выпуск шасси, неудобно расположен механизм триммеров, слишком низко расположен компас и авиагоризонт.

– Уппсс! Вот это анализ! С одного полёта! Четырёх ШКАСов ему мало! А как ты представляешь себе истребитель?

– В первую очередь – цельнометаллический, мотор – 2–2,5 тысячи сил, винт регулируемого шага, закрытый выступающий фонарь, без гаргрота, носовая стойка шасси. Пушки: две или три, и пристрелочный пулемёт или пулемёты. Мощная приёмо-передающая станция, гироскопический полукомпас, радиокомпас, зеркала заднего обзора, управление двигателем полуавтоматическое с одной рукояткой управления. Электрическое или гидравлическое шасси. Скорость – около 700 км/ч. Высотность – до 12–14 километров.

– Ничего себе – требования! С какого перепугу?

– Так ведь драться придётся с немцами. Про Ме-109 я уже слышал. Про Ю-86 – тоже.

– Ты про Испанию?

– Да.

– Но двигателей у нас таких нет!

– Почему? А М-82? Только они его опять карбюраторным делают, а нужно впрыскивать топливо, как в дизеле, через форсунку. Отдельно пусковая форсунка во всасывающем патрубке, а отдельно – маршевые в каждом цилиндре. Мощность и устойчивость работы повысится.

– Надо будет тебя к нашим двигателистам подвести. Впрочем, И-180 где-то твоим требованиям удовлетворяет…

Подошёл ещё один очень интересный человек: Пётр Стефановский.

– Говорят, нашего полку прибыло? А ну, поворотись-ка, сынку! – На фоне огромного Стефановского я выглядел совсем худеньким. – Воробышек! Как таких в авиацию берут!

– Да ты посиди, послушай, что молодёжь говорит! – сказал Коккинаки и слово в слово повторил мои слова про истребитель.

– А что, на таком бы и я полетал с удовольствием. Однако, товарищи! Время!!! Соловья баснями не кормят! Айда в столовую!

– Мне сначала надо в штаб, на довольствие встать!

– Ну, давай, беги, а нас вон там найдёшь, – и показали на одноэтажный домик в тени деревьев.

Побегав по кабинетам в штабе, получил назначение в третью эскадрилью, командиром у меня стал Коккинаки. Поел в столовой и пошёл в класс. Там меня усадили за карты, схемы, наставления. Через часа полтора подошёл Владимир Константинович и принял у меня зачёты по знанию района. Повел в раздевалку, показал мой шкафчик. Там висел шлем, реглан, меховой комбинезон.

– Одевайся. Сходим в зону, посмотрим, как у тебя слепой полёт получится.

Взлетели на УТИ-4. Вышли в зону, меня немного потряхивало. Неожиданно раздался голос Сергея: «Да не волнуйся ты так! Ничего сложного. Ты в зоне, доложись!» Доложился.

– Закрывай шторку!

Рука сама дернулась и включила освещение, затем закрыла шторку. Левая рука вытащила и положила на колено планшет, и пальцем Сергей мне показал точку на карте. Я совсем об этом забыл. Тут же послышался голос Владимира Константиновича: «Сколько до поворота?» – «Три минуты двадцать!» – «Добро!»

Смотрю на компас, авиагоризонт и часы, энергично поворачиваю, ложусь на новый курс. Чуть поправляю самолёт, уже успокоился и даже немного расслабился. Сзади послышалось:

– Возьми поправку на ветер пять градусов влево!

– Есть!

Подходим к повороту, докладываю о нем и также быстро поворачиваю. С полётом по прямой я освоился, а вот как снижаться? «Тоже по прибору! Задаёшь глиссаду по авиагоризонту и идешь вниз!» Третий поворот! Докладываю, что начал снижаться и занимать эшелон 2000 метров. Уппсс! Температура ползёт вверх, приоткрыл заслонки, вышел на 2000, выровнялся. Сзади:

– Открывай шторку! Сравни место по счислению и истинное!

– Уклонился метров на двести вправо!

– Это ты ветер не учел! Скажи спасибо, что я тебе помог! Полётное задание надо читать внимательнее! Но для первого раза – совсем неплохо! Пошли домой!

На разборе полёта Владимир Константинович рассказал, как надо, ещё до облачности, рассчитывать снос. Я спросил у Сергея, почему он мне не подсказал? Он ответил, что специально не подсказывал, иначе Владимир Константинович догадался бы, что ты в облаках летал. А у тебя в лётной книжке только полёты в простых метеоусловиях. А я об этом даже и не подумал! В столовой мы сели за стол к Стефановскому.

– Ну как Воробушек? – задал он вопрос Владимиру Константиновичу.

– Будет летать! Машину хорошо чувствует, а вот штурманская подготовка хромает, как у всех истребителей!

– Сильно мазанул?

– Двести метров.

– Всего?

– Ну, я ему немножко помог! На втором повороте.

– А правда, что он «АИ» погонял крепко?

– Сам видел! Сделал его дважды, потом дал себя атаковать, сделал нисходящую бочку, пропустил его над собой и третий раз сделал!

– Класс! Ты у кого учился?

– У Маренкова.

– У Кузьмы? Тогда понятно! Классный инструктор!

– Ты понимаешь, Пётр, – сказал Владимир Константинович, – я Кузьму больше тебя знаю. Не его это почерк. Тот виражи уважает, а этот действует на вертикали. Самородок! Андрей, а нарисовать схему боя с Филиным сможешь?

– Конечно! Это же сегодня было!

– Давай после ужина в класс!

Часа два мы втроем с фигурками самолётов топтали класс, искали мои ошибки и как уйти от моих атак. Вышли из класса уже в темноте. На прощанье Коккинаки сказал, что то, что я делаю, надо обязательно вносить в наставления и тактику ВВС.

– Связь нужна! Без связи мы как курицы летаем, Владимир Константинович!

– Где взять?

– В Америке!

– Завтра из Крыма возвращается Валерий, попробуем с ним поговорить. Спокойной ночи! Подъём в 4-30! В 5-30 построение перед классом.

Чкалов приехал, но я его не видел ещё несколько дней, много летал, в основном – вторым пилотом на Ю-52, ПС-84 и ТБ-3. Довольно скучное занятие, но приказы командиров не обсуждаются. Зато много и часто, в облаках и по приборам. Чкалов сам подсел ко мне в столовой, вечером, через неделю.

– Как дела, Андрюша? – Я заулыбался, поблагодарил, сказал, что Александр Иванович пересадил меня на бомбардировщики и транспортники, и что я учусь ночным полётам, но очень скучаю по истребителям.

– Да, Андрей, у нас все летают на всём, что может летать, и особенно на том, что летать не может! Говорят, что ты Александра Ивановича в воздухе побил? Но я не за этим… Мне рассказали, что ты в моторах разбираешься? Завтра я за тобой утром заеду, кой-куда съездим. Хорошо?

Утром под окном раздался клаксон «паккарда» Чкалова. Я был уже одет, но Чкалов велел надеть лётную куртку, а не китель. Поэтому мы зашли ко мне, и мне пришлось извиняться за порядок в комнате, так как Сергей настоял приобрести и взять в библиотеке очень много книг, которые он выбрал. Мы выехали на Ярославское шоссе и поехали в сторону Москвы. Минут через сорок подъехали к красному зданию на Беговом проезде. Чкалов провёл меня через охрану, и мы зашли в какой-то кабинет. Там нас встретил высокий лысоватый человек лет пятидесяти.

– Знакомьтесь, Николай Николаевич, это – Андрей, тот парень, которого я хочу к нам пристроить. Он говорит, что мощность двигателей можно повысить, если вместо карбюраторов использовать насосы и форсунки.

– Кто-нибудь это делает?

– Нет, но схема выглядит вот так! – И я начал изображать схему, нарисованную мне Сергеем. – Назовём это «непосредственным впрыском топлива в цилиндр».

– А привод насосов высокого давления?

– От газораспределителя клапанов.

– А в этом что-то есть! – Николай Николаевич снял трубку и кому-то позвонил: «Зайди, пожалуйста!»

– Ну-ка, посмотри, что предлагают! – сказал он подошедшему высокому худощавому товарищу в кожаной куртке.

– Боже мой! Отдельная пусковая форсунка! Всё гениальное – просто! Запуск по карбюраторной схеме, а дальше непосредственный впрыск! А мы столько городили! Кто? Где? Когда? – высокий мужчина со стоном сполз в кресло.

– Да вот, перед тобой сидит!

– Он??? А можно я его у вас заберу!

– Вот уж дудки, Аркадий Дмитриевич!» – сказал Валерий Чкалов и показал выразительную дулю главному конструктору. – Он – лётчик, и я его нашёл!

– Такой талантище в землю зарывать? У меня он будет полезнее! Вам же двигатели нужны!

– Двигатели нам нужны! Вот и давай нам двигатель! С непосредственным впрыском, а мы тебе помогать будем. Всё равно у него нет инженерного образования, он Качу заканчивал! Он летать будет на твоих моторах! – сказал Чкалов.

– Когда будет двигатель, Аркадий? – спросил Николай Николаевич.

– В принципе, всё есть, аппаратуру для подобного движка мы пытались сделать, но он не пошёл, слишком сложна настройка оказалась. То, что предлагает молодой человек – много проще! За пару месяцев управимся!

– Нет у нас двух месяцев, сам знаешь! Все рвутся надрать немцам задницу в Испании, меня вовсю торопят.

– Мне кажется, – вставил за меня Сергей, – что в Испании всё закончится раньше, чем все думают! Поэтому нет смысла на коленке делать движок! Это же сердце самолёта. А на такой мощности ещё и винт регулируемого шага нужен, иначе греться будет на снижении. А вот тут – нужен реостат, который будет контролировать обогащение смеси в зависимости от потока воздуха, проходящего через воздухозаборник, и его температуры.

– Николай Николаевич! Отдайте его мне!!! Хоть ненадолго! – «Не соглашайся!» – послышался голос Сергея у меня в голове.

– Аркадий Дмитриевич! Я – летчик, а не инженер. Моё дело – летать, сейчас учусь учить летать самолёты. А непосредственный впрыск вы и ваши люди сделают и без меня. И даже лучше меня. Каждый должен заниматься своим делом, тем более что война на носу.

– Жмоты! – пробормотал Швецов, забрал листки с рисунками и, уходя, сказал: – В середине октября дам два двигателя! Обкатанных. Стоп! Тебя как зовут?

– Андрей.

– Полностью!

– Андреев Андрей Дмитриевич.

– Увидимся ещё!

Неожиданно Николай Николаевич попросил меня выйти и подождать в коридоре.

– Валерий! Ты давно знаешь этого мальчишку?

– Нет, познакомились в августе на Центральном аэродроме. А что?

– У мальчика очень хорошее, я бы сказал, академическое образование! Такого не получить в военном училище!

– Быть не может, Николай Николаевич! Я же его Сталину показывал, сам понимаешь, что после этого он полную проверку в НКВД прошёл. Он действительно курсант Качи, но я сегодня был у него на квартире, там всё книгами завалено, техническими.

– М-да! Не перевелись ещё богатыри на Руси. Тогда он чертовски талантлив!

– Вы бы видели, как он летает! Глаз не оторвать! И совершенно виртуозно ведёт воздушный бой! Представляете, надрал задницу Александру Ивановичу! Трижды! И один раз из заведомо проигрышной позиции: специально дал зайти в хвост, вывернулся, пропустив его над собою, и догнал! Ну что? Берем вторым испытателем?

– Ну, раз ты его так хвалишь, тебе я привык доверять, как себе. Зови мальца!

Меня вновь позвали в кабинет, где мне сказали, что я назначен вторым испытателем КБ Поликарпова. Летать придётся на шести разных машинах, с программой испытаний меня познакомит Валерий Павлович. Базироваться будем здесь, в Москве, и что мне сегодня будет предоставлена комната от завода. Николай Николаевич спросил о моих планах, и я ответил, что на следующий год хочу поступать в академию Жуковского на конструкторский факультет.

По дороге обратно Чкалов завёз меня к себе домой и познакомил с женой, представив меня как своего заместителя в КБ. Пообедали, Валерий Павлович выпил, и мне пришлось добираться до Чкаловского самостоятельно. Приехав, я пошёл искать Коккинаки. Владимира Константиновича я нашёл в классе. Он уже знал, что произошло, и сказал мне, что ему очень жаль, что меня забирают в КБ, но формально я остаюсь у него в эскадрилье. Просто считаюсь в командировке.

– У Валерия Павловича скоро отпуск, поэтому принимай у него дела, входи в курс дела, но не забывай про слепые полёты и полёты ночью.

Между нами осталось что-то недосказанное, Владимир Константинович хотел, видимо, сказать что-то большее, но не решился. Утром приехал Чкалов, и мы загрузили мои нехитрые пожитки в его машину.

– А ты что, совсем не пьёшь?

– Практически да! Очень редко и понемногу.

– Ну и молодец! А я вот… Уж сколько через неё проклятую натерпелся, а бросить никак не могу!

Заехали на новую квартиру, забросил вещи, и поехали на Центральный аэродром. Я оформлял пропуск, а Чкалов куда-то исчез. Затем он неожиданно появился и поволок меня «смотреть хозяйство», как он выразился. Это был новый И-16 тип 17, полутораплан И-15бис, новая «Чайка» И-153 и ИВ-4. Про первый ВП сказал, что этот летает, но нужно составить наставление по эксплуатации двигателя и ВРШ, про И-15бис – просто махнул рукой: «этот серийный, но лётчики на них сильно жалуются». О «Чайке» сказал, что не летает, очень вибрирует верхнее крыло, скорее всего, будут переделывать, про ИВ-4 сказал, что очень капризный мотор, но самолёт хороший.

– А где И-180?

– Он ещё в цеху, пошли!

Два самолёта, длиннее, чем И-16, с красными носами, сиротливо стояли, накрытые чехлами, в цеху. Кроме капота, ещё ничего не было покрашено, не было винтов.

– Вот они, красавцы! Нет двигателей, в кабине нет ничего, кроме кресла и ручки управления. Так что работы у тебя будет немного: погоняешь «ишачка», облетаешь «бис»: проследи поведение расчалок на штопоре. На «чайке» только подлёты, без уборки шасси. Основное внимание – Ива́нову! Но, если привезут движки, как обещали, то один из них пойдёт на «иванов», а второй – вот на этот. Пойдём, покажу нашу комнату на заводе, там будешь писать отчёты по каждому вылету. Бумажек – море! А я два года не был в отпуске, хочу на Волгу махнуть!

Заваленный бумажками стол и полный шкаф всяких ведомостей предстали перед моим взором. Я себе немножко по-другому представлял работу испытателя! Но делать было нечего, взялся за гуж. И я начал наводить порядок в комнате, раскладывать документы по папкам и систематизировать всё. Позвал Сергея: «А у вас так же?» – «Ты насчёт бумажек? Так же, даже больше стало! Расчерти график полётов. И повесь на стену. Ну и создай какой-нибудь уют в комнате. Вообще-то, она комнатой отдыха называется!»

Два дня наводил порядок, всё выровнял, рассортировал, просмотрел отчёты по каждой машине, посоветовался с Сергеем с чего начать. «Иди, знакомься с техниками самолётов! Там узнаешь много нового, и отнеси план полётов в диспетчерскую. Там в углу должна стоять подпись. С вечера подаёшь заявки на завтрашний день».

Незаметно для себя втянулся. Начались плановые полёты, обычно один-два полёта в день, потом куча писанины. У 17-го было две пушки и два пулемёта. Огневая мощь вполне серьёзная, но двигатель был М-25В. И его явно машине не хватало. Машина серийно выпускалась. Ничего нового и интересного в ней не было. Но летать на ней было приятно! А «Иванов» не пошёл, постоянно капризничал двигатель. Выполнил несколько полётов, в одном из них двигатель заглох и больше не запустился. С трудом удалось дотянуть до аэродрома. Несколько дней писал отчёт об аварийной посадке.

Неожиданно открылась дверь, и на пороге стоял улыбающийся во весь рот Аркадий Дмитриевич!

– Ну что, орёл! Иди, посмотри, что получилось!

Он буквально поволок меня в дальний цех. Там распаковывали три новых двигателя.

– Один – м-62фн, один – м-82фн и один – м-71фн. Ещё три в пути, будут завтра-послезавтра! А мощность, мощность какая! 1180, 1540 и 2200 лошадок! Андрюшка, ты даже не представляешь, какой ты умница! Обороты держат, что малые, что большие! И вон тот вот, 82-й, может постоянно работать на форсаже! А это 1700 сил! ГОСы прошли как миленькие! Вот, подпиши. Вот тут!

– Что это?

– Премия по итогам! В размере годового оклада начальника отдела! И дату своего рождения скажи, мы документы на Сталинскую премию готовим! – и он передал мне внушительный конверт. Вдруг раздались голоса: «Сталин! Сталин идёт!» В сером плаще к нам приближался Сталин. Он, видимо, уже бывал здесь, потому что временами останавливался и здоровался с рабочими, которые устроили ему овацию, следом за ним шёл Николай Николаевич и довольно большая свита. Сталин подошёл к моторам, которые уже успели поставить на козлы. К нему подошёл Швецов и начала говорить, показывая на моторы.

– Самые мощные в мире, товарищ Сталин! Моторесурс около 120–150 часов! Таких – нигде в мире не делают! …Кто изобрёл? Вон он стоит! – и Швецов начал махать мне рукой.

Я подошёл и доложился.

– Я вас где-то видел! – сказал Сталин.

– Так точно, товарищ Сталин. Летом этого года на параде, в день авиации!

– Да-да, припоминаю, Вас тогда очень хвалил товарищ Чкалов! А кстати, где он? – обратился он к Николаю Николаевичу.

– Он в отпуске, два года не был в отпуске, пока был перерыв, ждали моторов, я разрешил отдохнуть за два года. – сказал Николай Николаевич.

– Ну и ладно, пусть отдыхает! Он хорошо поработал в эти два года! А кто за него?

– Он – товарищ Андреев!

– Такой молодой? И справляется?

– Справляется, товарищ Сталин!

– Хорошая у нас молодёжь подрастает, товарищи!

Сталин сказал небольшую речь, в которой поздравил моторостроителей с большим успехом и пожелал успехов самолётостроителям. Сказал о большой угрозе, которую представляет фашизм в Европе, и о неизбежности военного столкновения с ним. Затем, на импровизированном митинге выступили и другие участники, большинство из них говорили о кратчайших сроках выпуска нового самолёта в полёт. Я заметил, что товарищ Сталин морщится. При этом он несколько раз посмотрел на меня. Затем он поднял руку, все замолчали, и попросил на этом закончить митинг, а руководству завода и ответственным товарищам пройти в управление. Я вопросительно посмотрел на Николая Николаевича. Он головой показал следовать за ним.

В управлении собралось 15–20 человек: начальники всех отделов, главный конструктор, кто-то из Авиапрома, потом я узнал его фамилию: Беляйкин, Сталин, Каганович и незнакомые мне люди. Я сел подальше, но Сталин нашёл меня в зале и сказал, чтобы я сел в первый ряд, так легче будет работать. Первым он предоставил слово Николаю Николаевичу, который очень хорошо и очень осторожно осветил те технические и технологические проблемы, которые придётся решать, так как новые двигатели много мощнее и несколько тяжелее, чем планировалось, что имеющегося технологического парка совершенно недостаточно для решения одновременно четырёх разных проектов. Возникает необходимость создавать новую модификацию основного истребителя ВВС И-16 с новым двигателем М-62ФН, не совсем понятно, что делать с И-153, который пока так и не полетел, и продолжать работу по И-180 и ИВ-4. И, новые двигатели фактически ставят крест на И-15бис и, вообще, на бипланах!

– То есть, Николай Николаевич, вы хотите сказать, что новые двигатели «убивают» бипланы? А как ваши слова согласовываются с нашей концепцией тактики ВВС, где монопланы работают как перехватчики, а бипланы используются для маневренного боя? Что скажут наши лётчики и командование ВВС? – задал вопрос Сталин.

– А давайте и спросим у лётчиков! – парировал Поликарпов.

– В зале только один лётчик, и тот – молодой!

– Насколько мне его характеризовал товарищ Чкалов, он – выдающийся воздушный боец, конечно, он пока побеждал лишь в учебных боях, но самолёты мы строим для них.

– Хорошо! Давайте послушаем!

У меня в голове раздался голос Сергея: «Говорить будем с места, важно видеть лицо Сталина!» Я понял, что сейчас говорить будет он.

– Товарищ Сталин! Я только что прослушал вашу речь на митинге! Впереди война с немецкими фашистами. Немцы не строят больше бипланы, только монопланы. С пушечным вооружением, с обязательной приёмо-передающей радиостанцией, высотные, цельнометаллические. С высокой скоростью пикирования и возможностью вертикального манёвра. Летают парами или четвёрками, эшелонированными по высоте. Это – новый стиль воздушной войны, где основной упор делается на скорость и согласованность действий. Где командование ударной группы пользуется данными выносных постов наведения и имеет постоянную связь между всеми постами и каждым самолётом в группе. В результате двадцать «мессершмиттов» перекрывают своей активностью всю республиканскую авиацию, и свободно выходят из боя на пикировании, а вместо них подходит сверху другая пара или четвёрка, с полным боезапасом и полными баками.

Мы сегодня получили великолепные двигатели для малых и средних высот. Хотелось бы получить к ним хорошую радиостанцию, радиокомпасы, мощное оружие и новую систему управления воздушным боем. Ну и желательно сделать эти двигатели всевысотными. А бипланы? Они очень хороши для первоначального обучения лётчиков! Надёжные, хорошо планируют, на них можно отрабатывать высший пилотаж. А воевать на них уже не с кем.

В зале стояла гробовая тишина.

– Молодость всегда решительна и безапелляционна! – неожиданно улыбнулся Сталин. – Мы подумаем над вашими словами, товарищ Андреев! – и переглянулся с Кагановичем. – Ваше мнение, Николай Николаевич?

– Очень логично, товарищ Сталин! Мне, вообще, нравится этот молодой человек. В том числе глубиной анализа, своими знаниями, умением организовать свое дело и своим кругозором.

Сталин встал.

– Не буду вас больше задерживать, товарищи! Уделите основное внимание модернизации И-16. Об остальном поговорим с вами чуточку позже, Николай Николаевич! Провожать меня не надо!

Когда Сталин и сопровождающие его лица вышли, Поликарпов устало сел.

– Готовьте И-16 к установке м-62фн. Приступайте. Андрей Дмитриевич, зайдите ко мне!

По дороге в кабинет главного успел перекинуться несколькими мыслями с Сергеем: «Кажется, мы влипли!» – «С чего ты взял? Всё нормально, я видел всё и контролировал ситуацию!» – «Но Поликарпов не в себе!» – «Тебе это только кажется!»

Николай Николаевич, зайдя в кабинет, нажал на какую-то кнопку и вытащил из открывшегося шкафчика две рюмки и бутылку армянского коньяка. Не говоря ни слова, налил обе до краёв и пододвинул одну ко мне.

– Ты понимаешь, сколько врагов мы сегодня нажили, Андрюша?

– Точно сказать не могу, Николай Николаевич, но мне кажется, что много. И вы этого хотели!

– Да: «король бипланов» отказывается от бипланов!

– Я что-то не то сказал?

– Нет. На удивление всё сказано точно и просто! Как будто бы повторил мои мысли. Я, вообще, удивляюсь тебе! Тебе сколько? Восемнадцать? Двадцать?

– Через два дня – двадцать два.

– Молодо выглядишь! У тебя мысли и слова, как у человека, который прожил много больше. Спасибо за поддержку! С богом! Давай! – он опрокинул рюмку. Я сделал глоток. – Каганович и Яковлев нас попытаются сожрать. Тебя – в первую очередь! Надо срочно вызывать Валерия!

– Они были в зале?

– Конечно! Ты что, их не видел? Ах, ну да! Ты же их не знаешь! У меня огромная просьба. Будь осторожен эти дни, пока не приедет Валерий!

– Что значит осторожен?

– Даже если с тобой что-нибудь произойдёт, говори, что ты ничего такого не говорил. Что только сказал то, что хотел услышать Сталин! Правду! Договорились?

– Не совсем понял, о чём вы, Николай Николаевич, но договорились!

В дверь кабинета постучали. НН убрал рюмки и бутылку и сказал: «Войдите!» Вошёл Аркадий Дмитриевич.

– Я только что от Сталина!

– Андрей! Выйди!

– Пусть сидит, его это тоже касается!

– Вот как?

– Иосиф Виссарионович подписал ходатайство о Сталинской премии за ФН! Сказал, что будет ходатайствовать о «высоких правительственных наградах для всех участников создания двигателей», включая тебя, Андрей! На ближайшем ЦК рассмотрят. Но Яковлев и Каганович что-то замышляют! Оба пытались позвонить Самому, но он не брал трубку. Ты же знаешь, что у Него очень громкие телефоны. Настроение у Самого – очень решительное! Несколько раз спрашивал у меня про тебя, Андрей. Похоже, что ты его сильно заинтересовал. Отдай мне его, Коля. Он у меня целее будет! Верну, когда всё успокоится. Я нового наркома НКВД не знаю, только бы не ещё один Ежов.

Помолчав немного, Николай Николаевич достал из стола всё, что спрятал, подошёл в стене и достал ещё одну рюмку.

– Забирай! Спасибо, что понимаешь и поддерживаешь, Аркадий! Но он мне нужен! Насовсем – не отдам! С богом! Бум здравенькими! – выпили на посошок, сели в громадный «паккард» и через пять минут пересели в DC-3. Взревели моторы, и мы взлетели курсом на Пермь, Николай Николаевич помахал нам вслед. «Что скажешь, Сергей?» – «Эти двое – за нас! И на нашей стороне Сталин! Теперь повоюем!» Мне даже показалось, что я слышу, как Сергей довольно потирает руки!

Летели долго, с двумя посадками, приземлились в Бахаревке, на военном аэродроме, оттуда минут пятнадцать-двадцать ехали до завода. Завод огромный! Целый город! Меня поселили в гостевом домике внутри завода. «Так спокойнее», – сказал Аркадий Дмитриевич. На следующий день после прилёта состоялся митинг, на котором я выступил от имени авиаторов. Что говорил – не помню, просто радовался вместе со всеми, что новые двигатели появились. Побывал на испытательном стенде, пощупал всё своими руками. Послушал новые двигатели, посмотрел диаграммы, задавал и отвечал на кучу вопросов. Был немного не в своей тарелке, не привык к такому количеству внимания. А вот когда собралось конструкторское бюро, разговор пошёл серьёзный. Говорили о том, что поршневые двигатели подходят к своей вершине, что дальнейшее наращивание мощности мало чего даст. На вопрос, какой путь развития авиации я вижу, мой ответ был: «Реактивный». Мне даже зааплодировали. Когда пошли уточняющие вопросы, я сказал, что нет, не ракетный, а воздушно-реактивный двигатель уже совсем скоро станет главным в авиации.

– А есть какие-нибудь наработки? – прозвучал вопрос.

– Пока нет! Только общий принцип. Компрессорная часть турбины сжимает воздух, поступающий через воздухозаборник, затем в горячий воздух подаётся распылённое топливо и происходит возгорание, а расширяясь, газы приводят в действие газовую турбину, которая передаёт вращение компрессорной турбине первого контура. Можно вместо турбины компрессора использовать вентилятор.

– Считали?

– Нет ещё. Хочу поступить в академию Жуковского, и это будет мой дипломный проект.

– Мы быстрее подсчитаем! – раздалось из зала. Дружный хохот перекрыл все шумы завода! «Семена упали на благодатную почву!» – послышался голос Сергея.

– К сожалению, Андрей Дмитриевич, температура камеры сгорания слишком велика: около тысячи градусов, и она очень быстро прогорит! – послышался голос Аркадия Дмитриевича.

– Извините, я не нарисовал одну «маленькую деталь», Аркадий Дмитриевич. Камера сгорания будет охлаждаться, как воздухом из компрессора, идущего вдоль внешней стенки камеры сгорания, так и топливом, которое за счёт этого нагреется и будет лучше распыляться. – И я нарисовал поверх общей схемы второй контур. – А температура стенок в этом случае будет около 600–700 градусов, а это – рабочие температуры для жаропрочных сталей!

Аркадий Дмитриевич встал и подошёл к доске:

– Так! И холодный воздух будет отжимать факел от стенок сопла… А это – мысль!!!

– Да, Аркадий Дмитриевич. Там же, уже в сопле, можно поставить дополнительные кольцевые форсунки для кратковременного форсажа, например, на взлёте или при выполнении фигур. Воздух для сгорания есть, а факел подожжет любое топливо.

– Вы напрасно гробите свой талант, молодой человек! Ваше дело не летать, а строить двигатели!

Я покраснел, так как понимал, что я это не сам придумал, а только своими словами пересказал то, что говорил и объяснял мне Сергей. «Не красней, как ясна девица, – послышался голос Сергея. – Через два года Архип Люлька запатентовал бы данную схему в Ленинграде, но создать двигатель до войны он так и не успел. Теперь успеет Швецов! Всё для фронта, всё для Победы!»

– Так! Начальник Патентного отдела! Оформляйте заявку на двухконтурный ТРД на Андрея Дмитриевича! Кто у нас свободен из термодинамиков? Лапинский, Скворцов, займитесь расчётами, а ты, Шестаков, начни подбор материалов. Так, прочнисты… Кириллов, не забудь учесть гироскопические моменты! И в темпе, в темпе, ребята! На сегодня всё! А вас, Андрей Дмитриевич, я бы попросил продумать вариант, как нам повысить высотность «эмок».

– Хорошо, Аркадий Дмитриевич.

Но заняться «эмками» не пришлось, через час зазвонил телефон, и Аркадий Дмитриевич сказал: «Одевайся, вылетаем через час, тебя Сам зовёт!»

Глава 5

Ночью прилетели в Москву на Центральный. Меня облапил Валерий Павлович: «Ну что, сынок! Заварил ты кашу! Но ничего! Я успел с Иосифом Виссарионовичем поговорить!» У Боровицких ворот остановились, у нас проверили документы. Потом все сдали оружие, которого у меня не было, меня даже обыскали. Вошли в приёмную, сели. Ждём и молчим. Из кабинета вышли двое, вытирая пот с лица, злобно посмотрели в нашу сторону, но протянули руки Чкалову, Поликарпову и Швецову. Я их видел на заводе, когда приезжал Сталин. «Каганович и Яковлев, нарком и замнаркома», – раздался голос Сергея. «Не спишь? А кто есть кто?» – «С тобой уснёшь! Яковлев – моложе!» Секретарь Сталина снял зазвонивший телефон, молча выслушал и положил трубку. «Товарищи Чкалов, Поликарпов и Швецов! Пройдите!» Я остался сидеть. Каганович и Яковлев немного попереминались с ноги на ногу, но со мной не заговорили, попрощались с секретарём и вышли. «Лейтенант! Если курите, то можете закурить! Пепельница на столике», – раздался голос секретаря. «Спасибо, я не курю!» Несколько раз звонил телефон, но секретарь отвечал, что товарищ Сталин занят и просил его не беспокоить. Опять звонок, секретарь снял трубку, молча выслушал и положил её: «Проходите!» Сердце у меня было готово выскочить из груди. Я поправил гимнастёрку и потянул на себя тяжелую дверь, за ней оказалось ещё одна, открываю: «Товарищ Сталин! Лейтенант Андреев прибыл по вашему приказанию!»

– Проходите, товарищ Андреев. Присаживайтесь! – сказал Сталин и указал мне на стул рядом с Чкаловым. – Вот, товарищ Андреев. Решаем, что с вами делать? Одни говорят, что вас надо арестовать, как врага народа. А я смотрю на вас, ну какой вы враг? Враг, попав в «святая святых», не стал бы говорить о наших недостатках, а постарался бы их углубить. Вот, выяснял у товарищей, которые вас лучше знают: «А не прожектёр ли вы, как многие…» Но и на прожектёра вы не похожи. Аркадий Дмитриевич говорит, что, помогая ему создать двигатели, вы даже словом не обмолвились о каких-то привилегиях, авторстве для себя лично. А вчера он создал отдел по разработке турбореактивного двигателя на основе ваших разработок. Ну и что мне с вами делать? – сказал Сталин и встал. Я тоже встал.

– Сидите-сидите, товарищ Андреев. Стоя мне думать удобнее. – Я сел, а Сталин начал ходить по кабинету, пыхтя трубкой. Голос у него тихий, говорит он медленно, даже восклицания делает не повышением голоса, а паузой. Интересная манера. – Каждый из присутствующих здесь говорит, что вы нужнее всего ему. А меня больше всего заинтересовали ваши слова о новой системе управления воздушным боем. Война предстоит тяжелейшая, товарищ Андреев. Против нас – самая мощная, в индустриальном смысле, держава. Да и наши враги: Англия и Франция, активно им помогают. Могут объединиться и напасть на нас. События в Испании нас очень настораживают, не говоря о Мюнхенском соглашении. Что требуется, чтобы создать такую систему?

– Радиолокаторы, радиокомпасы и радиостанции, у которых один канал приёмный, а второй передающий. Флот уже получил радиолокаторы, радиокомпасы, видел в Севастополе. Наши, отечественные. А вот отечественных малогабаритных радиостанций у нас нет. Те, что нам показывали в Каче, слишком тяжёлые, и очень сильно шумящие. Для истребителей они не годятся. Я в Ленинке читал, что в Америке фирма «Вестерн Электрик» создала малогабаритную радиостанцию на основе так называемых пальчиковых ламп, которые изобретены в фирме «Белл» два года назад. Мне кажется, что изоляционизм, которого придерживается правительство США, позволит нам купить патент на эти лампы. Ведь продали же они нам «Циклон» и патент на него. Может быть, стоит попробовать? – я замолчал.

– Знаете иностранные языки?

– Английский, читаю по-немецки.

Сталин остановился и внимательно посмотрел на меня.

– Товарищ Сталин! Нам его сам господь бог послал! – неожиданно сказал Поликарпов.

Сталин внимательно посмотрел на него. Подошёл к столу, поднял папку, полистал:

– Надо же! Не обратил внимания! – и бросил папку на стол. Это было моё личное дело.

– Согласен с вами, Николай Николаевич. Всё. Решено. Товарищ Андреев! – Я встал.

– Возглавите комиссию при НИИ ВВС по радиофикации ВВС и разработке тактических приёмов по её использованию. Свяжетесь с НаркомВнешТоргом и организуете закупку необходимых патентов и оборудования. А также с Наркомом НКВД, который обеспечит вашу охрану и прикрытие во время работы в Америке. Справитесь?

Я молчал. Все смотрели на меня. Мне было страшно.

– Есть, товарищ Сталин!

– Вот это по-нашему! По-большевистски! Мы надеемся на вас, товарищ Андреев! Ничего, в Гражданскую у нас и шестнадцатилетние полками командовали!

Все встали. Сталин подошёл попрощаться к каждому. Мне пожал руку и похлопал по плечу:

– Молодой какой! Но это скорее достоинство, чем недостаток!

– Оставили вы меня без помощника, товарищ Сталин! – улыбнулся Чкалов.

– А ты ещё мне найди! Такого же! – улыбнулся Сталин. – Товарищ Андреев. Подойдите к товарищу Поскрёбышеву, он вам постановление и мандат с полномочиями передаст, и пропуск в Кремль выпишет. Если что – докладывать мне лично!

Спустя полчаса мне вручили бумагу с подписью Сталина, в которой чёрным по белому было написано: с правами замнаркома НКО.

Было полчетвертого ночи, но Валерий Павлович всех повёз к себе. Поликарповская команда шумно радовалась победе над яковлевской! Неожиданно для всех Николай Николаевич объявил, что не будет доделывать И-180, так как он уже морально устарел. И на листочке бумаги появился И-185. Поддержал его только я, точнее Сергей, и от руки набросал автомат регулировки охлаждения двигателя, состоящий из пружины, гидроцилиндра сервопривода, термодатчика из биметалла, поворачивающего редуктор гидросистемы, плоских пружин, собранных внахлест, образующих воздушные заслонки, предусматривающий четыре режима работы: Открыто, закрыто, ручной и автомат.

– Смотри-ка, Валерий! – сказал Николай Николаевич. – Простенько и со вкусом!

– Автоматический? И не надо постоянно на температуру масла смотреть? Берём! – шумно прореагировал он. Ко мне подсел Аркадий Дмитриевич:

– Андрей, я, конечно, понимаю, что тебе будет некогда, но ты не забывай мою просьбу!

– Я же обещал, Аркадий Дмитриевич! А вы просмотрите возможность напрямую увязать шаг винта с количеством оборотов на М-82 и 71. Очень неудобно несколькими рукоятками в бою пользоваться. Надо работать одной!

– А если понадобится чуть прибавить-убавить шаг?

– Под большой палец два фиксатора: верхний – фиксатор газа, а нижний, крючком, – шага винта, а саму ручку сделать поворотной: «больше-меньше».

– Ну, попробуем!

Так, за разговорами, незаметно настало утро. Николай Николаевич вызвал машину, а мне сказал ехать в Наркомат обороны и представляться Ворошилову: «Но не раньше полудня. Давай я тебя домой подброшу! Поспишь немного!»

Войдя в комнату, я обратил внимание на то, что в ней кто-то побывал без меня. Пошёл умываться. Когда возвращался, то увидел перед моей дверью командира в малиновой фуражке. В горле встал комок. Подошёл к двери:

– Вы ко мне?

– Старший лейтенант госбезопасности Филиппов! Вы – лейтенант Андреев?

– Так точно!

– Мне приказано вас доставить! Одевайтесь! – Он прошёл в комнату вместе со мной и присел на стул. Я накинул гимнастерку, ремень, одел куртку. Смахнул щёткой пыль и брызги с сапог.

– Я – готов!

Закрыл дверь, мне не мешали. Голос Сергея: «Не волнуйся, на арест не похоже. При аресте всегда несколько человек и обыск». Приехали на площадь Дзержинского, но не к главному входу, а к боковому. Меня попросили сдать оружие, у меня не было, обыскали. Старший лейтенант повёл меня за собой. Зашли в небольшую комнату, там меня ещё раз обыскали, даже ремень снимали. Привёл себя в порядок, вошёл в приёмную. «Постойте!» – сказал старший лейтенант, а сам вошел в кабинет, закрыв дверь. Тут же вышел, отрыл дверь и знаком показал заходить. Он же закрыл за мной двери. В конце длинного стола сидел лысоватый человек в пенсне. «Нарком НКВД Берия, Лаврентий Павлович», – послышался голос Сергея.

– Товарищ народный комиссар! Лейтенант Андреев по вашему приказанию прибыл!

– Проходите-проходите, товарищ Андреев! И не по моему приказанию, а по приказанию товарища Сталина! Вам же приказали связаться со мной!

– Извините, товарищ народный комиссар! Но я не знаю вашего телефона! Мой непосредственный начальник приказал сегодня прибыть на приём в НКО к 12 часам дня. Дома у меня телефона нет!

– Николай Николаевич вам больше не начальник! Вы старше его по должности! А то, что у вас нет телефона – это безобразие! Проходите, Андрей Дмитриевич. Присаживайтесь. – Он наклонился к столу и сказал: – Вызовите Короленко!

– Давайте знакомиться, Андрей Дмитриевич! Меня зовут Лаврентий Павлович! – он привстал за столом и протянул мне руку. Я привстал и пожал его руку. – Форму, лейтенант, вам придётся снять. Нам с вами предстоит очень много работы.

Раздался голос из динамика: «Прибыли Судоплатов и Короленко».

– Пусть войдут!

Нарком жестом пригласил Судоплатова к столу и спросил у Короленко:

– И давно у вас, в оперативном отделе, заместители наркомов живут в общежитиях и не имеют связи? Почему мои люди у замнаркома Андреева оказались раньше ваших? Почему его квартира, если её так можно назвать, до сих пор не под охраной? – Короленко вытянулся и молчал. – Займитесь, пожалуйста, лично, товарищ Короленко! И товарищ Сталин распорядился выделить в распоряжение товарища Андреева транспорт и самолёт.

– Товарищ нарком! У нас лётчиков нет!

– Он сам лётчик!

– Есть! Разрешите идти!

– Идите!

Напротив меня сидел комиссар третьего ранга госбезопасности.

– Знакомься, Павел Анатольевич: Андреев Андрей Дмитриевич. Наша головная боль на ближайшие несколько месяцев! – Комиссар привстал и подал мне руку. Пожатие у него было очень крепким.

– Да, я уже читал Постановление! – неожиданно он по-английски спросил меня, бывал ли я в Нью-Йорке.

– No, comrade commissar! I never had been in the New York! And I never had been in other countries!

– Акцент! Типично русский! Только через торгпредство. Вариант № 1 отпадает!

– А что же ты хотел, Павел, чтобы всё и сразу, на блюдечке с голубой каёмочкой! – улыбнулся Берия.

– Подумать надо, Лаврентий Палыч! Найдём вариант! Надо аккуратно кое-что разузнать.

– В общем, Павел! Вручаю его тебе! И поручаю тебе провести, вместе с ним, эту операцию! А вам, Андрей Дмитриевич, сегодня же переодеться в гражданское, и, пожалуйста, держитесь подальше от военных. По крайней мере, в Москве. Заедете к Ворошилову только тогда, когда он вызовет.

– Но мне ещё в Ленинград надо! Там работает лучший специалист по радиолокаторам капитан первого ранга Берг.

– Насколько я в курсе, я видел эту фамилию среди арестованных Ежовым в Ленинграде! Когда поселитесь на квартире, сегодня, к вам зайдёт товарищ Филиппов, который вас сюда привозил. Он назначен начальником вашей охраны. Соответствующие указания он имеет. Помещение для вашей комиссии подберём, но не в НИИ ВВС, а здесь, в Москве. На этом пока всё, наверное. Остальное – в рабочем порядке, через Павла Анатольевича! До свидания, Андрей Дмитриевич!

Глава 6

Мы с Судоплатовым вышли из кабинета, и он жестом показал мне следовать за ним. Я с интересом наблюдал за его стремительной и лёгкой походкой, совершенно неожиданной для такого крупного человека. Вошли в его кабинет, следом за нами вошёл ещё один чекист. Судоплатов сел за стол, а мы остались стоять у дверей.

– Присаживайтесь! – не глядя на нас, сказал Судоплатов. Он перебирал какие-то бумаги на столе, сложенные в одну аккуратную папку.

– Вадим! Это всё?

– Да, Павел Анатольевич!

– Негусто! И нет ни одной зацепки?

– Ну почему, Павел Анатольевич! «Седой» имеет выход на их филиал в Мексике, неоднократно бывал в гостях у господина Никольса!

– Уже теплее! А выход на производственный или технический отдел есть?

– Не прорабатывали, но я дал указания «Седому» рассмотреть все возможности! Кроме того, нашей резидентуре в Вашингтоне переданы указания подключиться.

– Спасибо, Вадим! Вы свободны! – Судоплатов оторвался от бумаг, посмотрел на меня и неожиданно широко улыбнулся:

– Задали вы нам задачку, Андрей Дмитриевич!

– Что-то не так, товарищ комиссар третьего ранга?

– Павел Анатольевич или товарищ Павел! Так быстрее. (Где-то я это уже слышал и тоже от генерала…)

– Хорошо, товарищ Павел! Мы что, не будем обращаться напрямую в «Вестерн Электрик»?

– Будем, Андрей, будем! Но позже! Когда найдём стопроцентный вариант получить всю документацию нелегально! Сам посуди! Если мы обратимся сейчас и получим отказ, то американцы сразу внесут эту штуковину в Сикрет Лист, и никакими силами это будет не преодолеть, только «надавив» на президента. А этого мы не можем! Поэтому наша задача – найти сейчас вариант, при котором нам или какой-то фирме, связанной с нами, продали бы то, что нам нужно. То есть полностью подготовить сделку, не высвечивая конечного покупателя, то есть нас. Так что, Андрей, ты сейчас займёшься делами здесь в Москве и Ленинграде, а я буду искать варианты, как подойти к «Вестерн Электрик». Заодно, что такое пальчиковая лампа? Ты сам её видел?

– Нет, товарищ Павел!

– Вот и я её не видел! «Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что»! Пушкин какой-то получается! – заметив мою, немножко вытянутую от удивления мордашку, Павел Анатольевич сказал: – Да не волнуйся ты так, Андрюша! Здесь, по крайней мере, известно у кого и что искать! У нас не всегда так бывает! У меня, конечно, и других дел по горло, но все они в основном там, в западном полушарии. Так что справимся! – товарищ Павел встал, прошёлся по кабинету. – Сейчас позвоним Короленко, он тебя устроит. У тебя будет связь. Кодовое название операции: «Палец». Если понадобится что-то сообщить, а закрытой связи по ВЧ не будет, то пишешь вот на этот адрес телеграмму Павлу, – он дал мне листок с адресом и телефоном, – где иносказательно пересказываешь ситуацию, упоминая палец. Подписываешься: «Андрюша». Вот тебе и первое задание: вот пропуск в закрытый отдел Ленинской библиотеки. Так как ты у нас проходишь техническим специалистом, найди, пожалуйста, всю открытую информацию по этим лампам. Сейчас я тебя познакомлю с нашей сотрудницей, Маргаритой, можешь её использовать для этого. Она у тебя пока поработает секретарём. Заодно и свой английский подтянешь. Он у тебя на довольно примитивном уровне, а требуется бегло говорить.

Он наклонился к столу и сказал:

– Пригласите, пожалуйста, Гончарову! – Затем снял телефон и сказал: – Анатолий! Я всё! Забирай!

В кабинет вошла высокая красивая светловолосая девушка в форме:

– Вызывали, Павел Анатольевич?

– Да, Рита! Знакомьтесь: Андрей Дмитриевич. Поступаете в его распоряжение. И, пожалуйста, займитесь его английским! Товарищу предстоит серьёзная командировка в Америку, но говорит он плохо. Но, Рита, едет он легально, поэтому надобности доводить его язык до совершенства – нет. Я думаю, что вы его подстрахуете во время командировки! И займитесь, пожалуйста, его гардеробом и манерами, так чтобы он выглядел серьёзным бизнесменом. – Рита окинула меня оценивающим взглядом и хитровато улыбнулась.

– Павел Анатольевич! Вы считаете, что это возможно?

– Рита! У тебя золотые руки! Я знаю! У тебя – получится!

Из кабинета мы вышли вместе с Ритой. В приёмной меня ждал Короленко. Он оказался довольно шумным и постоянно ворчащим человеком, но дело своё знал очень хорошо. Рита сказала, что пойдет переоденется, а мы с Короленко пошли куда-то по длинным высоким коридорам Лубянки. В первую очередь, пришлось заполнить форму № 0, затем, в оружейке, мне подобрали два пистолета: «Браунинг Лонг» с кобурой и маленький «Вальтер» с наплечной кобурой и патроны к ним. Отдельно выдали две пачки специальных патронов, как мне сказали: с особым останавливающим действием. Расписался за всё. Всё сложили в довольно большой кожаный портфель. Короленко много говорил и инструктировал, как вести себя с охраной, как вызвать дополнительную охрану и тому подобное. Он же сказал, что мои вещи уже перевезены на новую квартиру, что на шестой стоянке на Центральном аэродроме стоит «мой» Я-6 и что заявку на вылет необходимо подавать за час до вылета. Маршрут можно не указывать, специальная отметка об этом уже поставлена. Но вылетать без охраны запрещается. При мне постоянно должен находиться либо Филиппов, либо кто-нибудь из его людей. Всего их четверо. Что жить они будут на первом этаже того же дома, что и я, в квартире номер 4. Анатолий Ефремович проводил меня до выхода. Там меня ждали Филиппов и Маргарита. У подъезда стоял черный ЗиС, водитель вышел из него и передал ключи Филиппову. Филиппов открыл заднюю дверь и пригласил нас с Маргаритой. Я с удивлением рассматривал машину изнутри. «Паккард» Чкалова, конечно, был богаче отделан, но и эта машина была сделана очень хорошо! Рита была одета в лёгкое пальто с красивым ажурным шарфом. На голове у неё был берет. Под мышкой она держала красивую сумочку. Выглядела она прекрасно! Ехать было недалеко, выехав на Котельническую набережную, машина свернула к высокому новому дому. Остановились у ворот, ворота открылись, хотя никого вокруг не было видно, мы въехали во двор и остановились у первого подъезда. Филиппов вышел из машины и открыл дверь. Первой из машины вышла Маргарита, затем вышел я. Поднялись на лифте на седьмой этаж. Филиппов вытащил ключи и открыл дверь, после этого протянул ключи мне:

– Ваша квартира, товарищ Андреев! Проходите, пожалуйста.

Пропустив Риту вперёд, я вошёл в квартиру. Вот это да! Я просто остолбенел. А Маргарита спокойно прошла к шкафу, сняла с себя пальто, повесила его на плечики, покопалась в шкафу и вытащила оттуда три пары тапочек.

– Мальчики, раздевайтесь, я пойду – чай приготовлю!

Филиппов снял шинель и, кряхтя, начал стаскивать сапоги. Посмотрев на меня, он улыбнулся, я впервые увидел его улыбку:

– Товарищ Андреев! Раздевайтесь!

Я подошёл к шкафу, потрогал рукой дуб шкафа, снял фуражку, куртку, стянул сапоги, надел тапочки. Филиппов прошёл на кухню, а я заглянул во все двери. В комнатах, их было четыре, стояла красивая темная мебель, лежали ковры, как у Чкалова, на стенах висели картины. Было впечатление, что я попал во дворец. Везде было чисто, ни пылинки. В зале на шкафу большое количество моделей самолётов. Одна из комнат была детской. В другой я с удивлением обнаружил свои книги, аккуратно расставленные на полки в шкафу, и огромный письменный стол, на котором стояла большая настольная лампа с зелёным абажуром. Большое количество письменных принадлежностей и целых четыре телефона. На двух из них, вместо диска, был закреплён герб Советского Союза.

Я прошёл на кухню, где сидел Филиппов, а у стола нарезала бутерброды Рита. Я присел на стул и тяжело вздохнул.

– Вам понравилось, Андрей Дмитриевич? – спросил Филиппов.

– Вас как зовут, товарищ старший лейтенант?

– Александр, Саша!

– Даже не знаю, как сказать… Я никогда не был в таких… Очень… Даже слова подобрать трудно… – Послышался смех Маргариты:

– Вам и не в таких апартаментах придётся скоро побывать, Андрей Дмитриевич! Это – только начало! Всё только начинается! К тому же – это служебная квартира!

– А кто здесь раньше жил? Я видел в зале модели самолётов. Летчик? Конструктор?

– Командующий ВВС РККА. Осужден и расстрелян за шпионаж в пользу иностранного государства. – сказал Александр. «Из этих хором, Андрей, переезд возможен только на кладбище!» – послышался голос Сергея. Рита разлила чай в красивые чашки, поставила чашки и тарелки на поднос, подхватила его и скомандовала:

– Мальчики! За мной! – и толкнула вторую дверь.

В столовой стоял большой круглый стол с удобными креслами. Она очень проворно расставила всё, что принесла, на стол и приглашающим жестом позвала нас с Александром за стол.

– Ну, Маргарита Николаевна, вечно вы провоцируете охрану! – проворчал Александр. – Вы же в курсе, что нам не положено!

– Успокойся, Саша, ты же меня знаешь! Никто ничего не узнает! Ты когда последний раз ел? По глазам вижу, что вчера! А нам ещё надо кучу дел переделать! Так что не разговаривай, а кушай! – Она как-то очень быстро сконцентрировала на себе все дела. После чая она спросила меня, есть ли у меня какая-нибудь гражданская одежда. Её у меня не было.

– Разрешите, я загляну в ваш гардероб? – сказала Рита, и, не дожидаясь ответа, вышла из столовой. Через несколько минут она вернулась.

– Я там вам нашла кое-что! Лежит на кресле в спальне! Переоденьтесь, пожалуйста, и мы поедем!

– Куда?

– В ателье, конечно! Мне приказано вас одеть!

На кресле лежал лётный комбинезон и шлемофон. Их носили и лётчики ВВС, и лётчики ГВФ. Как-то незаметно для меня её деловитость мне начинала нравиться. Саша ушёл куда-то, пока я переодевался, и вернулся в гражданской одежде и внешне напоминал шофера:

– Готовы? Поехали!

Приехали мы на Сущёвку и остановились у какого-то швейного ателье.

– Постарайтесь ничему не удивляться, Андрей Дмитриевич, и меньше говорить! Это ателье посещают слишком многие в Москве! – предупредила Маргарита ещё в машине.

Нас встретил седой, немного лохматый старик в жилетке с сантиметровой лентой на шее.

– Моисей Иосифович, – буквально прощебетала Рита, – я вышла замуж, и нас отправляют на работу за границу! Знакомьтесь, мой супруг – Андрей Дмитриевич! Он из Внешторга, но он – лётчик. Он возит самого Анастаса Ивановича! Он такой увалень, но такой душка! Просто медвежонок какой-то! Давайте сделаем из него человека! Я думаю, что ему нужна хорошая «двойка» и «тройка», несколько рубашек и что-то летнее! Что сегодня модно в Париже?

Раздался голос Сергея: «Не делай такие круглые глаза! Маргарита – это вторая “Я”, но в исполнении Лаврентия Павловича! Ты что думал, что тебя в “свободное плавание” отправят? За тобой глаз да глаз нужен! Тем более такой приятный! Правда, милая девушка? Но учти, в той милой дамской сумочке, которую она держит подмышкой, лежит “пушка” с такими же патронами строгой отчётности, за которые ты расписался несколько часов назад. Так как она из ведомства Судоплатова, то умеет пользоваться всеми видами оружия в совершенстве! Усёк?» Я как-то по-новому взглянул на Маргариту, а Сергей, за меня, улыбнулся ей!

Я никогда не думал, что пошив костюма может стоить стольких нервов! А сколько с меня сняли мерок… Я о таких даже и не знал, и обязали прибыть на примерку в определенное время завтра. После ателье мы поехали в ГУМ, в машине Маргарита подняла стекло, отделившее нас от водителя, и сказала, обращаясь ко мне на «ты»:

– А у тебя крепкие нервы!

– Я же лётчик, но это было совершенно неожиданно! Без меня меня женили!

– По «легенде»: я – твоя жена. Только, пожалуйста, не переходи за «легенду»! Этим ателье пользуются все в Кремле и большинство послов. То, что нас будут «пасти» – сто процентов. Поэтому придётся изображать счастливых молодожёнов.

В ГУМе мы прошли на четвертый этаж, который обслуживал Кремль. Там Маргарита набрала всякой мелочи и готового платья, и мне, и себе. Всё побросала в большой кожаный чемодан. Вернулись домой ближе к вечеру.

– Кушать будешь?

– Да!

– Здесь или в «Арагви»? Лучше поехать в «Арагви», я хочу посмотреть: умеешь ли ты есть! Иди, помойся, я сейчас всё приготовлю!

Ванная комната была отделана красивой кафельной плиткой, ванна была огромная с двумя большими блестящими бронзовыми кранами и душем. Я встал под душ, сполоснулся, досуха вытерся и накинул на себя синий халат. Когда я вошёл в спальню, там лежал уже отглаженный светлый костюм, рубашка и галстук, чуть темнее костюма, новые светлые носки, у кровати стояли бежевые туфли. Я оделся и стал возиться с галстуком. Галстук был не форменный, и я не знал, что с ним делать: никаких резинок и крючков на нём не было. Раздался лёгкий стук, и в дверь вошла ОНА: я просто с размаху сел на кровать. Такой красивой девушки я просто никогда не видел!

– Как я выгляжу? – она несколько раз повернулась кругом. «Рот закрой!» – раздалось в мозгу!

– Маргарита, вы выглядите просто великолепно! Более того, вы очень красивы! Придется снять со стены саблю и взять с собой пистолет, потому что вы – неотразимы! Буду отбиваться от ваших поклонников!

Маргарита слегка покраснела и впервые с интересом глянула на меня из-под длинных ресниц.

– Оказывается, ты умеешь говорить комплименты! – улыбнулась она и тут же предложила помочь мне с галстуком. Пока я застёгивался, брал деньги, она позвонила охране. Мы спустились к машине, сели на заднее сиденье, я приоткрыл бронестекло и неожиданно для самого себя приказал:

– В Ленинку, Саша! В закрытый отдел! – и оставил окно открытым. «Сергей! Я что-то не понимаю? Зачем в Ленинку?» – «Ты получил приказание Судоплатова найти всё по пальчиковым лампам? И запомни, в этой конторе прокалываться нельзя: здесь всего три степени наказания: замечание – выговор – расстрел. Соответствуй! Ты уже не лейтенант Андреев, а начальник отдела с правами замнаркома и твою работу контролирует Сам. Поэтому у тебя и такие хоромы, и денег ты за тряпки не заплатил, только расписался на заказах в ГУМе. Это всё – кредит, а по нему ещё и долг отдавать надо! А проценты здесь бешеные: жизнь и безопасность государства на кону». – «Где искать?» – «Scientific magazine и вестник IRE за последние три года. И Риточку с собой прихвати. Искать small-button glass tube или miniature valve, скорее последнее. Выполнишь задание: Риточка от тебя никуда не денется, действительно, чертовски красивая, только закрытая, как черепашка. Не выполнишь, она тебе не понадобится. Это как в бою: либо ты, либо тебя. Приехали! Найди хоть что-нибудь, любую зацепку. Остальное у меня есть!»

Мы с Маргаритой прошли к дверям Спецотдела, и я предъявил свой пропуск, который выдал Судоплатов, а Рита своё удостоверение. Через час примерно Рита сказала:

– Нашла!

– Покажи! – Довольно большая статья и схема с плохонькой, но фотографией. Я наклонился и поцеловал Рите руку:

– Я, как только вас увидел, уже знал, что у меня самая лучшая в мире помощница!

Рита засмущалась, выдернула руку:

– Она же грязная!

Но было видно, что ей этот жест понравился. На руки этот журнал не выдавали, но сделали с синьку со статьи. Пока ждали синьку, я набрал связной номер Павла Анатольевича: «Передайте Павлу, что доктор нашёл лекарство для его пальца. Андрюша!» и вернулся в зал. Пакет с синькой уже упаковывали. Неожиданно сзади подошла пожилая женщина в круглых очках с толстыми стёклами:

– Товарищ Андреев! Вас просят пройти в комнату спецсвязи! Я провожу.

В комнате сержант НКВД передал мне трубку от телефона с гербом и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Раздался голос Судоплатова:

– Докладывайте!

Я доложил всё про статью.

– Вы сейчас куда?

– Товарищ Гончарова везёт меня в ресторан «Арагви» учиться кушать!

– Хорошо! Кто с вами из охраны?

– Старший лейтенант Филиппов.

– Передайте пакет ему, пусть доставит его мне. Он же привезет его вам обратно. Гончаровой передайте, чтобы сделала перевод. Встречаемся у меня завтра… – последовала небольшая пауза, – в одиннадцать!

– Слушаюсь, товарищ Павел!

Вернувшись в зал, я на ухо передал распоряжение Павла Маргарите. Она кивнула головой, подошла к телефону и заказала столик в «Арагви», извинившись за задержку.

Нас провели в «кабинет»: выгороженный стол с диванами, вход в который закрывался шторами. Принесли меню, чопорный официант налил в высокие стаканы боржоми и удалился. Маргарита подсела ко мне поближе и начала объяснять: что, как и почему за столом. Интересно, как это всё запомнить и не перепутать: два зубца, три зубца, четыре. Столовая ложка, десертная, салатная. Рюмка для яйца, бокалы для шампанского, для коньяка, воды. Тарелочка для хлеба, который, оказывается, не откусывают, а отламывают. И три вида ножей. Неожиданно Рита пересела на своё место. Вошёл официант и передал на блюдечке записку мне: Яковлев просил разрешения присоединиться к нашей компании. Я показал записку Рите, она пожала плечами, но вид у неё был недовольный. Сергей сказал, что ни в коем случае не отказывай, но сообщи ему, что ты больше не работаешь у Поликарпова, что тебя перевели на другую работу по линии НКО. И он отстанет! Если не привяжется к Рите. Я сказал официанту, что мы не возражаем…

– Андрей Дмитриевич! Вы, наконец, перестали изображать отшельника и монаха! – вместо приветствия сказал вошедший довольно молодой человек. – Яковлев Александр Сергеевич, заместитель наркома ОборонПрома по авиации. Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе! – пошутил он и протянул руку. Он был лет на десять старше меня, чуть полноватое округлое лицо, лучащие улыбку глаза, но я хорошо помнил то выражение, которым эти глаза светились в приёмной Сталина. Я привстал и пожал его протянутую руку.

– Знакомьтесь: Маргарита, моя будущая жена. Мы решили отметить подачу заявления в загс.

Маргарита протянула ему руку.

– Лейтенант, где вы нашли такую красавицу? Вы – москвичка?

– В Крыму, Александр Сергеевич! – улыбнулась Маргарита. – Это было так романтично: море, солнце, фрукты и неотразимый рыцарь неба! Нет, я из Ленинграда, но придётся стать москвичкой!

– А мы-то голову ломали, почему Андрея нет ни в одной компании, ни на одной вечеринке! Он, оказывается, всё это время, наверное, тратил на письма вам. Неудивительно, вы такая красивая девушка! Андрей Дмитриевич, я вас искал сегодня на заводе, но никто не мог сказать, где вы. – сказал Яковлев, усаживаясь поудобнее на диване и одновременно закуривая дорогую «Герцеговину Флор».

– Я больше не работаю у Поликарпова. Меня перевели обратно, в НИИ ВВС. – Яковлев не сдержал самодовольной усмешки. – Пока занимаюсь личными делами, а там дальше посмотрим. Вот Маргарита предлагает вообще уехать в Ленинград, она его очень любит, а я никогда не был! Но я человек военный, где прикажут, там и буду служить.

– Да, Андрей Дмитриевич! Занимаясь таким важным делом, как испытания новых самолётов, требуется сначала думать, а потом уж высказывать своё мнение!

Посидев ещё несколько минут, а у нас, кроме боржоми, ещё ничего не было, он сослался на какие-то дела, раскланялся и удалился. Рита скользнула к краю занавески возле перегородки и посмотрела ему вслед, потом зашлась тихим беззвучным смехом:

– Какой индюк!

Благодаря этому инциденту растаяла последняя скованность и у меня, и у Риты. Она сделала заказ, сразу предупредив меня, что вообще-то это моя обязанность, но в случае «семейной пары» это допустимое отклонение от этикета. Попутно быстро и легко объясняла: что, зачем и почему. Незаметно пролетело почти три часа. Я посмотрел на часы, было половина одиннадцатого. «Нас же ещё статья ждет!» Возник небольшой спор из-за того, из каких средств платить за ужин. Маргарита говорила, что на это ей выделены деньги, и что это – подготовка, но я твердо настоял на том, что мне было жутко приятно и интересно, тем более в её обществе. По дороге домой она спросила:

– Ты вообще мало пьёшь или стеснялся?

– Я же лётчик, а после выпивки совсем другая реакция, несколько дней. Кроме 200 граммов сухого вина, я никогда себе ничего не позволяю.

– Я не замечала у лётчиков такой особенности!

– Может быть, поэтому они мне и проигрывают! – улыбнулся я.

Я научился зажигать газовую плиту! Очень быстро закипает чайник, но Рита сказала, чтобы я сварил ей кофе!

– А как? – «Ты что, никогда в Севастополе не видел, как варят кофе?» – спросил меня Сергей. «Видел, даже пробовал один раз! Но никогда не готовил!» – «Ладно, учись! Произведи на девушку приятное впечатление!» И он повёл меня к шкафу, нашёл кофе в зёрнах, большую плоскую мельницу, смолол в абсолютную пыль предварительно дожаренный кофе, по кухне поплыл непередаваемый аромат, у меня даже побежали слюни. Затем нагрел джезву на маленьком огне, залил холодной водой, пока кофе нагревался, прогрел чашки, аккуратно помешивая, собрал поднимающуюся пену в равных пропорциях в обе чашки и аккуратно вылил туда закипевший кофе. «Готово!» Я взял чашечки за ручки и повернулся к столу. У двери стояла Рита.

– Я смотрела, как ты священнодействуешь! Такой запах, что я не удержалась!

Я покраснел, вечно меня Сергей в краску вгоняет. Поставил кофе на блюдца, Рита взяла поднос, поставила чашки, сахар, маленькое сухое печенье в форме зверюшек и два стакана холодной воды. Мы пошли в кабинет. Рита подложила под себя ногу, запахнула халат и посмотрела на меня.

– Ты мне так Крым напомнил! Господи, как хочется в Ялту! Кофе у тебя необыкновенно вкусный! Густой, терпкий, настоящий турецкий кофе.

– Я старался для тебя! Удивительно, мне кажется, что я тебя очень давно знаю!

– Целых четырнадцать часов и одиннадцать минут! Странный ты какой-то, как будто в тебе два человека внутри сидят! Один опытный, всё знающий и всё умеющий, а второй – восторженный мальчишка. Я даже не могу определить, сколько тебе лет.

– Двадцать два!

– Я почти на четыре года тебя старше.

– А где ты живешь? Ты замужем?

– В общежитии, я ведь только сержант госбезопасности, а не замнаркома! – улыбнулась Рита. – Замужем не была. Детей нет. Меня с филологического факультета пригласили на работу в органах. Так и работаю, то в спецшколе, то у товарища Павла.

– Нравится?

– Бывают очень интересные задания, и очень интересные люди, но не всегда, в любую бочку меда можно добавить ложку дёгтя. У тебя глаза красные!

– Я спал только в самолёте, когда летел из Перми в Москву. Сегодня ночью не спал совсем.

– Так иди, ложись! Кофе-то зачем на ночь пил! Это ж мне ещё работать.

– За компанию, и мне нравится за тобой наблюдать.

– Всё, спать, товарищ замнаркома! Иначе завтра будете никакой.

– Есть, товарищ сержант госбезопасности! – улыбнулся я и побрёл в ванную. Попав в спальную, с трудом разобрался с покрывалами и рухнул на кровать. Попытался о чём-то подумать, но сон быстро меня сморил.

Глава 7

Оставшись одна, Маргарита углубилась в перевод, набрасывая на листке общую канву и выписывая незнакомые термины. Неожиданно зазвонила «вертушка»: сняла трубку:

– Квартира Андреева, сержант Гончарова!

Послышался голос с мягким кавказским акцентом:

– Вы, Маргарита Николаевна, мне и нужны!

– Здравствуйте, товарищ Берия!

– Чем занимается наш подопечный?

– Спит, товарищ Берия.

– Меня зовут Лаврентий Павлович. Что, перебрал в ресторане?

– Нет, Лаврентий Павлович. Он выпил не более стакана сухого вина, коньяк и водку – только пригубил. Сказал, что за полтора суток немного поспал в самолёте, когда летел из Перми в Москву, а сегодняшней ночью – совсем не спал.

– Не пил, потому что опасается вас, или…

– Говорит, что не пьёт потому, что лётчик. Что это снижает скорость реакции. По моим общим впечатлениям – это соответствует действительности.

– Расскажите, как вёлся поиск информации по «Пальцу»! Он знал, где искать?

– Нет. Но он сказал, что компания не государственная, следовательно, должны быть ранние публикации в научных изданиях. Спросил у научного секретаря, что есть из американских периодических научных журналов за последние три года, написал мне на листочке три словосочетания, в одном слове сделал ошибку: пропустил букву. Секретарь приносила журналы, большую часть брала себе я, а остальное – отдавала ему.

– Кто нашёл статью?

– Я, Лаврентий Павлович! А он попросил показать, пробежался глазами и поцеловал мне руку.

– Ваши общие впечатления об этом человеке?

– Честный, очень внимательный, отличная профессиональная память…

– Разведка?

– Нет, Лаврентий Павлович! Я достаточно много работала с разведчиками. Память – больше объектовая, зрительная, очень объёмная. Иногда кажется, что она вообще границ не имеет. Нехарактерно для разведчиков, у них больше – «слуховая». Очень меня удивил, когда приказал ехать в библиотеку, а не в ресторан, до этого он ни одним словом об этом не обмолвился. И так старательно одевался, готовясь к ресторану. Он – немного странный, как бы младенец с мозгом старца, но очень увлечен новой работой и ушел в неё весь. Потрясающе провёл разговор с замнаркома Яковлевым, они что-то не поделили, видимо, и он его аккуратно выставил, причем Яковлеву было не открутиться, он был вынужден уйти. Пришлось в двух местах: в ателье и с Яковлевым дать информацию по легенде. У него отличная выдержка: он не подал виду и успешно подыграл.

– Маргарита Николаевна! А как вы отнесётесь к моей личной просьбе: что если вам завтра действительно подать заявление в загс и стать его женой?

– Лаврентий Павлович! Я не могу так! Я знаю этого человека несколько часов!

– Он может быть слишком опасен для всех, если окажется не тем, кто есть на самом деле. Это дело особой государственной важности. Я бы хотел иметь рядом с ним своего человека! А вам я верю. Ему пока нет. Подумайте над моим предложением!

– А как же распоряжения Павла Анатольевича? Я же сейчас сижу над переводом статьи!

– Павел Анатольевич сидит напротив меня и внимательно слушает!

– Я здесь, Рита! Мы с тобой давно работаем. Ты для меня всё равно как сестра. Я не могу всего тебе объяснить, просто слов не хватает. Нам он нужен! Единственный вариант – это ты!

Маргарита заплакала. У неё в голове не укладывалось, как это Павел Анатольевич и новый нарком посмели ей предложить такое. Если Лаврентия Павловича она просто несколько раз видела, то Павел Анатольевич часто бывал у них дома. Мама очень приветливо его встречала, говорила, что он нас спас от голодной смерти в 21-м году. Как он мог!

– Я перезвоню, до одиннадцати, – смогла проговорить Маргарита, повесила трубку и разревелась ещё больше. Всё в ней протестовало против этого предложения руководства! Как они могут, как они смеют предлагать, на полном серьёзе, ей такое.

Вот те раз! «Браки заключаются на небесах!» и эти небеса называются Лубянкой…

Перевод в голову абсолютно не лез после этого разговора… Что делать? Надо взвесить все за и против…

Против… Ой, сколько этих «против» я натерпелась! Дома была только мама. Куда делся папа, она так и не объяснила, сказала, что уехал в командировку… Это теперь я понимаю, что может означать эта «командировка»… Мне было лет пять, я бегала по просторному дому с залами, мягкими креслами и диванами, и вдруг мне запретили выходить из одной комнаты. На двери повесили замок, как и на других дверях в доме. В это же время появилось множество посторонних людей в доме. Сначала мама плакала, потом смирилась и внушала мне, что единственное, что может помочь мне в жизни – это знания. Мама свободно говорила на основных европейских языках: немецком, французском, английском и испанском, а также знала польский, финский и шведский… Мамочка, как же я тебе благодарна! Папу я совсем не помню. Нет, помню какое-то Рождество, когда он подарил мне большую куклу, и они с мамой улыбались и были счастливы… Потом, уже в школе, мне постоянно говорили о неподходящем происхождении. Несмотря на то, что я училась лучше всех, меня с третьего захода приняли в пионеры, а потом, так же с третьего захода, в комсомольскую организацию, потому как моя пра-пра-пра-тётка была женой Пушкина, и дом, в котором мы жили, когда-то весь принадлежал семье Гончаровых… И только на втором курсе меня заметили… Хотя я всегда была круглой отличницей. Мама всегда говорила, что все надо делать на «отлично» или не делать совсем… Именно в МГУ, на инязе, на 3-м курсе, меня вызвали и предложили работу в Наркомате внутренних дел. Отступать мне было некуда. Я согласилась сразу. Тем более, мама болела, и нам было особенно тяжело. Если бы не Павел, который постоянно нам помогал, было бы совсем невыносимо. Я помнила, как к нам приехал Павел и рассказал, что мой отец, которого я не знала, выпустил его из контрразведки в Одессе, сказав, что: «Нас всё равно не будет. Россия – против нас. Вот тут живет моя семья! Позаботься о них!» И Павел приезжал каждый год. Мама так и не вышла замуж, работала учительницей в школе на Васильевском. Были предложения ей выйти замуж, но мама любила одного человека: моего отца. Пять лет назад её не стало. Тихо умерла во сне. Мы с Павлом похоронили её. Через два месяца на меня пришла разнарядка в НКВД. Туда забирали только лучших… После института я работала уже четыре года и меня даже повысили. Работать было тяжело: пришлось выучить, в совершенстве, португальский язык, освоить все виды оружия. Мне предоставили комнату в общежитии…

А если разобраться… Андрей – не обрюзгший старец, он даже симпатичный… Когда я его увидела, я не поверила, что он – мое «новое задание». Скольких я уже обучала английскому! Кого только не было! Но Андрюша сразу запал мне в душу! А его глаза, сверкающие озорными чертиками! Его выправка! Он, конечно, немного неуклюжий, но сделать за несколько месяцев карьеру до замнаркома – не каждый сможет… Значит, голова на плечах есть. Вот и Яковлев сегодня сказал – не бабник и не пьяница… А такие встречаются редко… Я ему, кажется, нравлюсь… – Она улыбнулась, вспоминая, как она вошла к нему в спальню, чтобы проверить, правильно ли он завязал галстук, а он так и рухнул на кровать, когда ее увидел. – Смешной он… Антипатии он не вызывает. Даже наоборот. Когда он ко мне прикасается, мне кажется, что у меня по телу волны идут… Мне нравится, как он делает мне комплименты, как галантно пытается целовать руки… Но он какой-то непонятный… Даже трудно сказать, что именно в нем настораживает.

Ну, конечно, если я приму предложение, то все начнут шептаться, что я выхожу замуж из меркантильных интересов за отдельную четырехкомнатную квартиру (где предусмотрена детская!) с обслугой, шофером, охраной и ужинами в «Арагви». Муж – замнаркома… Высокое общественное положение, правительственные круги… Приятно… Но есть одно «но» – если я не соглашусь на предложение тов. Берия, то меня с задания снимут и поставят кого-то другого. И не факт, что мне разрешат, позже, выйти замуж за того, кто мне нравится. Не оставлять же Андрюшу кому-то! Неужели я ревную? Со мной явно что-то не то творится! Похоже, я влюбилась…

Маргарита сняла трубку «вертушки» и назвала позывной.

– Судоплатов! Слушаю!

– Павел, это я!

– Риточка? Слушаю тебя!

– Паша! Это твоё решение, или на тебя давят?

– Ритуля, это я предложил! Я, в отличие от Лаврентия, этому человеку – верю! Не знаю почему, но мне кажется, что и ты ему веришь!

– Павел, я вообще не знаю, что со мной творится! Сама себя не узнаю.

– Он тебе нравится?

– Да!!! Ужасно нравится. Но я его боюсь, потому что помани он меня пальчиком, и я буду вся его. Я сама себя не узнаю.

– Маленькая моя! Это и есть любовь! Я твою маму так любил! Но она относилась ко мне как к сыну. Я буду посаженым отцом на твоей свадьбе! Любви тебе, дом полную чашу и детишек побольше! Я тебя люблю! Я весь сегодня извелся!

Я всхлипнула и положила трубку. Я пошла в спальню. Андрей спал. А я смотрела на него. Присела на краешек кровати и смотрела, как он спит. Провела пальцем по его лбу и убрала сбившуюся прядь волос. Он улыбнулся во сне и пробормотал: «Ритуля», и заулыбался. Мне опять стало страшно, и я пошла на кухню. Поставила чайник и пристально смотрела на огонь. Совершенно неожиданно и беззвучно Андрей меня обнял сзади: «Рита! Выходи за меня замуж!» Я развернулась, ударила его кулаками по груди и сказала: «Да, я буду твоей женой!» Он поднял меня на руки и закружил по комнате. «Ты даже не представляешь, как я рад твоему согласию. Рита, Ритуленька, Ритуля!» У меня кружилась голова! «Я вся в маму! Она вышла замуж за папу сразу после бала в 12-м году. И была ему верна, даже после его смерти!» «Я не собираюсь умирать, Рита! У нас вся жизнь впереди».

Глава 8

В одиннадцать часов мы были у Судоплатова. Он, судя по всему, уже всё или почти всё знал. Вместо совещания получилось «не пойми что», оказалось, что Маргарита и Судоплатов чуть ли не родственники! Основной вопрос был: когда свадьба? Мы, оба, сказали ему, что мы в девять часов, причём перебивая друг друга, заехали в загс по дороге, и мы теперь муж и жена. Моя Ритуля просто светилась счастьем. Это проняло даже Павла Анатольевича, который сказал, что давно так не радовался! Кроме того, Судоплатов сказал, что вчера вечером в Ленинград было отправлено распоряжение наркома НКВД об освобождении из-под ареста капитана 1-го ранга Берга, что он не возражает, если мы на недельку слетаем на юг, но после Ленинграда подключайте Берга немедленно. Но предварительно должна состояться свадьба, причём он хочет быть посажёным отцом! Рита и вправду сирота, а вот как доставить мою маму? Павел Анатольевич сказал, что это не проблема! Я парировал, что только, пожалуйста, без сержантов НКВД, иначе я в одночасье тоже стану сиротой! Товарищ Павел долго хохотал! Мы выехали на Центральный аэродром и через полтора часа вылетели в Ленинград втроём на четырехместном Я-6. Александр тоже нас поздравил. Вообще-то он был первым! Он остановился возле загса и был моим свидетелем на свадьбе. А роль свидетельницы невесты исполнила какая-то служащая загса.

В самолёте Рита сидела на правом сиденье, развернувшись ко мне, постоянно смотрела на меня, иногда прикасаясь пальцами к моему лицу или одежде. Она молчала или отвечала односложно. Несколько раз, когда я смотрел на неё пристально, она без звука говорила: «Я тебя люблю!» Это хорошо читалось по губам. Через четыре часа добрались до Ленинграда. Сели за городом на Комендантском. Александр куда-то позвонил, мы больше часа скитались по аэродрому, потом приехала машина, и нас отвезли в «Англетер». Мы поели, и Маргарита сказала, что хочет показать «свой» дом и могилу матери. Сашу мы оставили в гостинице: Нас здесь никто не знает, в маршрутном листе – ни одного слова про Ленинград, мы оба вооружены. И, в конце концов, у нас – медовый месяц! «Да и чёрт с вами! – сказал Филиппов. – Смотрю на вас и вспоминаю, как мы с Дарьей поженились. Совет да любовь! А я спать пошёл!» – Он улыбнулся, развёл руками и пошёл в свой номер.

Мы прошли на Васильевский, на 7-ю линию, затем прошли на Смоленское кладбище, там не далеко. Рита присела у могилы матери, поправила проходы, сменила совсем увядшие цветы. «Мама, это Андрей».

– Ты бы ей понравился, я знаю! Пошли, а то мне холодно что-то стало. Не люблю это место! Здесь всегда очень холодно.

Медленным шагом мы вернулись в гостиницу. Величественный Исаакиевский собор с зелёными статуями на углах и памятник Николаю Первому «Палкину» произвели просто неизгладимое впечатление.

– Андрей, пообещай мне, что когда все кончится, мы сюда вернёмся! Здесь мой дом и здесь я хочу растить наших детей! – сказала мне Маргарита.

До этого момента всё происходящее казалось мне сказкой или несбыточной мечтой: самая красивая девушка, очень высокая должность, общение с действительно историческими личностями. Все это померкло и обратилось в одну-единственную, и очень любимую женщину, которая хочет носить под сердцем наших детей, а я обязан их защитить.

Утром, втроём, поехали в Гавань. Филиппов был в форме НКВД, поэтому даже не пришлось предъявлять документы.

– Где я могу увидеть капитана 1-го ранга Берга!

Вижу испуганные глаза охранника:

– А что его не надо было пускать?

– Нет, всё в порядке!

– Он в левом крыле, в лабораториях!

Закрыто, закрыто, открыто, входим. К нам спиной стоит, чуть сутулясь, человек в черной шинели, но со споротыми шевронами. Он обернулся на шаги, его взгляд остановился на Филиппове. Его руки самопроизвольно пошли назад. Филиппов, умница, сразу остановился и отдал честь, а мы с Маргаритой продолжили движение.

– Вы – капитан первого ранга Берг?

– Да, с кем имею честь?

– Комиссар по радиофикации ВВС Андреев Андрей Дмитриевич! – и предъявил ему мандат Сталина.

– Чем обязан?

– Аксель Иванович! Хотелось бы привлечь вас и ваш институт к сотрудничеству с нашим отделом!

– А я что, восстановлен начальником института?

– А разве вас снимали?

– Не знаю, молодой человек. Я, видите ли, находился под арестом и следствием с прошлого года, поэтому не совсем в курсе событий. Следствие не прекращено, но вчера вечером мне изменили меру пресечения.

Я повернулся к Александру:

– Вам что-нибудь известно об этом?

– Так точно, Андрей Дмитриевич! Я читал постановление, и оно у меня с собой. Там написано: «с исполнением основных обязанностей без ограничения свободы передвижения».

У меня самого тоже было это постановление, но мне хотелось, чтобы это прозвучало из уст работника НКВД.

– Так что, Аксель Иванович, давайте пройдём в ваш кабинет и поговорим о наших насущных задачах: нам, ВВС, нужны локаторы!

– Молодой человек! Вы что, не видите, что лаборатории практически пусты? По распоряжению бывшего главного инженера Шулейкина почти всё вывезено!

– Значит, будем заполнять лаборатории. Я уже поинтересовался положением вещей: Шулейкин тоже работает в этом направлении. Он испытал «Редут» два месяца назад. Но у него маленькая дальность и большие проблемы с точностью. Вы, Аксель Иванович, готовы взять на себя это направление?

– Несомненно!

– Вот и давайте обсудим, что необходимо для ускорения работ!

Наша свадьба с Ритой состоялась через три дня: весёлая, шумная, мы справляли её в Чкаловском, где у меня было больше всего друзей. Маму привезли и увезли, живой и здоровой, а нам разрешили взять самолёт и лететь в Крым на отдых. Ялта осенью – это что-то божественное. Мы ходили по набережной, поднимались на Аю-Даг, сидели в ресторанчике в Ласточкином гнезде и чувствовали себя на вершине счастья, но через пять дней пришла телеграмма от Павла, что его палец срочно нуждается в операции.

Глава 9

Телеграмму получил Андрей. Долго вчитывался в неё, подошёл к столу, и сказал, что поездка в Феодосию отменяется. Я, даже не прочитав, поняла, о чём телеграмма, и что наш отпуск кончился. Андрей спустился вниз к администрации, сказав мне, чтобы я собиралась. Сели в машину, которая привезла нас под Севастополь, на аэродром Бель-Бек. Там стоял «наш» Я-6. Андрей большую часть дороги молчал. Один или два раза показал на очень красивые места и сказал, что в следующий раз надо попасть сюда. Забросил чемоданы в самолёт, помог мне забраться на правое сиденье, поговорил о чём-то с техником. Самолёт был горячий, и пахло терпким, но приятным запахом. Андрей уселся на левое сиденье, втянул носом запах:

– Как я его люблю!

– Кого?

– Этот запах! От винта!

Мотор зачихал, винт неровно дёрнулся несколько раз и слился в прозрачный круг. Андрей закрыл дверь и открыл форточку. Несколько раз изменил звук мотора. Показал руку из форточки. Человек перед самолётом махнул флажком и отошёл в сторону, а два других выдернули колодки из-под колес. Мы вырулили на старт, но Андрей смотрел не на взлётную полосу, а куда-то вправо, я повернулась туда и увидела зелёную ракету. Двигатель взревел, и мы с ускорением покатились по земле. Несколько толчков и они резко прекратились. Мы в воздухе и летим в Москву! Андрей мало разговаривал, лишь несколько раз просил воды, кофе или чая из термоса. Я предложила бутерброды, но он отказался.

– Что, ничего не хочешь?

Он притянул меня к себе и довольно громко, из-за шума двигателя, сказал:

– Очень хочу тебя и обратно в Крым! – чмокнул меня в щеку и в нос, опять уставился на приборную доску. Когда мы летели в Крым, он вёл себя по-другому: управлял самолётом одной рукой, а вторая была постоянно у меня в руках. Возвращение в Москву ему явно не нравилось.

– О чём думаешь?

– Интересно, что придумал товарищ Павел! Пытаюсь смоделировать все варианты.

– Я тебе мешаю?

– Нет, скорее отвлекаешь от недобрых мыслей. Скоро Харьков, надо садиться для дозаправки.

– Что-то не так, Андрей? – спросила я и заглянула ему в глаза.

– Ищу вариант, чтобы оставить тебя дома, и не нахожу его. Слишком боюсь за тебя! – он тоже внимательно посмотрел на меня. На лице не было ни тени улыбки. – Рисковать лучше мне одному!

– Я дома не останусь! – твёрдо сказала я. – В воздухе ты, может быть, и король, но на земле я лучше подготовлена.

Он ткнулся носом мне в плечо:

– Я за тебя боюсь!

У меня повлажнели глаза. Андрей вновь ушёл в себя, потом начал заходить на посадку в Харькове.

Пока шла дозаправка самолёта, Андрей покушал, на земле от его хмурого настроения не осталось и следа. Он деловито осмотрел самолёт, сходил в диспетчерскую, подошёл ко мне и спросил:

– Летим дальше, или ты устала?

– Летим!

Впереди появились тяжёлые облака, на земле кое-где белел снежок. Андрей ушёл вниз под облака, включил дворники, потому что пошёл мокрый снег с дождём. Самолёт несколько раз потряхивало. Через два часа погода ещё больше ухудшилась. На крыльях стала появляться наледь. Андрей сменил курс и приказал пристегнуться. Сели в Туле. Видимости не было никакой, Андрей трижды уходил на второй круг. Крылья обледенели, и самолёт плохо слушался рулей. Наконец, земля открылась на некоторое мгновение, и Андрей посадил самолёт. Погоду на завтра давали нелётную. Позвонили Александру, сообщили, где находимся. Андрей договорился о перегоне самолёта по улучшению погоды в Москву. Домой вернулись на машине. Я пошла готовить ужин, а Андрей ушёл в кабинет. Через полчаса он пришёл с какой-то бумажкой:

– Смотри, что творят!

В бумаге было написано: «…звездообразный мотор в капоте NACA является источником вредного сопротивления, вследствие плохого образования носовой части… по этой причине применение капотов NACA для скоростей свыше 500 км/ч является нецелесообразным». Андрей выругался и ушел в кабинет. Когда я пришла звать его ужинать, он разговаривал с кем-то по телефону. Потом я поняла, что это был Поликарпов. Андрей говорил ему, что требуется поставить машину в трубу ЦАГИ и доказать ошибочность этого заявления. Через несколько минут он вошёл в столовую:

– Они максимально пытаются форсировать строительство никому не нужного И-180. И с этим уже ничего не сделать!

Поесть нам так и не дали, опять зазвонил телефон. На этот раз «вертушка»:

– Есть, через пятнадцать минут будем. Одевайся, поехали!

Судоплатов нас реально обрадовал! Есть возможность купить 12 командных радиостанций и тринадцатую – связную. На моё имя зарегистрирована фирма, точнее её просто купили, в ней двенадцать самолётов DC-3. Самолёты надо будет укомплектовать станциями и переправить в СССР. Андрей предложил сделать это «самовывозом» через Бразилию.

– А дальности хватит?

– Немного не хватает, но самолёты пойдут пустыми, поэтому в грузовой отсек можно погрузить резиновую емкость, использовать её как дополнительный танк для топлива. Тогда и океан удастся перелететь. Надо посчитать.

– А если потеряем и самолёт, и станцию? Может быть, морем через Бразилию? Или Мексику? Да, техническое состояние самолётов компании оставляет желать много лучшего.

– Тогда не будем рисковать! Хотя можно заменить двигатели новыми. Их отправить морем из Ленинграда или Одессы.

Созвонились с Пермью, надиктовали серийные номера бортов. Для восьми машин двигатели были.

– А что с официальной закупкой?

– Пока глухо. Кто останется за тебя, Андрей?

– Капраз Берг. Есть ещё одна задумка! Привлечь к этому Чкалова. Групповой перелёт через океан ещё никто не делал!

– Засветим Седого и Риту.

– А если подстроить аварию, и Рита перепродаст компанию? Тогда оба не светятся. Я просто боюсь, что новые радиостанции американцы не дадут вывезти морем. У них в Мексике более сильные позиции, чем у нас. Ещё вариант: лизинг! Рита сдаст самолёты в лизинг СССР для рекордного перелёта, в связи с плохим техническим состоянием собственного парка. Дескать, денег на ремонт нет, а русские установят новые двигатели и после перелёта проведут средний ремонт корпусов, а в дальнейшем она собирается осваивать просторы Африки… Требуются 23 лётчика, 12 техников. Радиостанции крепить на легкосъёмной платформе, в случае аварии выбрасывать на плотике, для подстраховки – какое-нибудь судно на трассе перелёта. Если инженерные расчёты не позволят безопасно пересечь океан, то компания Риты должна получить длительный тайм-чартер в Африке.

Остановились на лизинге, и я стал звонить Чкалову. Дома его не было. На заводе тоже.

«Молодец, что не забываешь основные задачи! Растёшь!» – послышалось у Андрея в голове. «Ой, привет! Тебя давно не было! Я даже соскучился!» – «Не хотел мешать вам… Позвони Коккинаки!»

Так и сделал:

– Владимир Константинович! Разбудил? Андрей.

– Нет, ещё не спим! Дела!

– Есть надобность перегнать двенадцать DC-3 из Бразилии сюда.

– Не долетит!

– Знаю! Но машины пойдут пустые и группой.

– Не понимаю, в чём надобность этого перегона. Мы же сами делаем ПС-84.

– Вы обратили внимание, по какому телефону я звоню? Есть надобность.

– Я думал, ты из дома.

– Найдите Чкалова, и завтра давайте соберёмся у меня!

– А что его искать, вот он сидит. Даю трубку.

Коротко пересказываю то же самое Чкалову, упирая на рекорд перелёта в группе.

– Ты где? Мы сейчас приедем?

– Минуточку! – закрыл трубку и сообщил товарищу Павлу, что они хотят приехать. Он согласно мотнул головой. – Я на Лубянке, пропуска вам двоим сейчас закажут.

Ещё полчаса разбирали конкретику по приобретению радиостанций, оба сходили и сфотографировались, когда вернулись – Чкалов и Коккинаки были в кабинете Павла Анатольевича.

– Рита всё хорошеет! – расплылся в улыбке Чкалов и полез целоваться.

– Я ввел товарищей в курс дела, – сказал Павел Анатольевич, – основная задача: безопасно доставить все тринадцать изделий в СССР в кратчайшие сроки. Компания «Риверо» обеспечивает приём группы летчиков и техников, безопасность на маршруте до Натала. Дальше руководство операцией поручается товарищам Чкалову и Коккинаки. У вас двоих будет другая задача!

Андрей насупился. Ему, как лётчику, было, конечно, интереснее сделать такой перелёт. Однако он промолчал. Когда выходили с Лубянки, он всех пригласил к нам домой. Хорошо, что поужинать не успели.

Чкалов оглядел квартиру и хохотнул, что у него похуже будет. Владимир Константинович сказал, что он раньше получил.

Глава 10

Рита принесла массандровские вина и, пока она разогревала ужин, мы ожесточённо спорили об И-180 и И-185. Затем Андрея спросил Владимир Константинович:

– Ты что, перешёл работать в НКВД?

– Нет, числюсь по-прежнему в НИИ ВВС.

– Но тебя исключили из списков эскадрильи!

– Я – комиссар новой комиссии НКО при НИИ, и у меня к вам просьба, Владимир Константинович. Те «изделия», которые вы доставите, должны немедленно все встать на боевые самолёты 28-й серии. Я уже послал заявку на двенадцать машин на завод. Все они поступят в нашу третью эскадрилью.

– Этой серии ещё нет, Андрей! – сказал Чкалов.

– Я сегодня говорил с Николаем Николаевичем, и завтра передам ему синьки крепежа изделий. А остальные «детали» мы уже обсудили с Поликарповым. Так что считай, что эта серия уже есть. Не буду рассказывать, скоро сам увидишь. А вас, Владимир Константинович, я бы попросил подумать о переходе в мой отдел. Направление перспективное! – и я показал мандат Сталина.

– Вот это номер! А я думал, что это квартира твоей жены. А ты, Валера, всё знал, и мне ни слова не сказал! Я же спрашивал у тебя, куда Андрюха делся!

– Если он сам об этом не говорит, значит так надо. У меня от друзей секретов нет, но это был не мой секрет.

– В чем будет заключаться моя работа?

– Приём-установка радиолокационных станций вокруг Чкаловского, подготовка лётчиков к работе с оператором РЛС, подготовка самих операторов РЛС и планшетистов. Подготовка больших показательных учений ВВС на базе нашего аэродрома в Чкаловском. Я бы сам этим занялся с удовольствием, но у нас с Ритой пока другая задача. Первым заместителем является капитан первого ранга Берг, но он в Ленинграде. А вы, Владимир Константинович, здесь командуете авиационной частью вопросов. В результате должно родиться наставление по применению РЛС и связи в истребительной авиации ВВС. По рукам?

– Кхе… А Филин знает?

– Пока только о создании комиссии, о задачах и планах – пока нет. Первая РЛС должна поступить из Ленинграда сразу после праздника. Но она только кругового обзора: даёт направление, но не даёт высоту полёта. Вторая станция придёт 1–3 декабря. Она даёт высоту, может использоваться как для авиации, так и для ПУАЗО. Кроме того, я в докладной записке попросил выделить один дивизион тяжелых 85-мм зениток и два дивизиона МЗА. Ответа пока нет, но думаю, что мы это получим. Надо научиться согласовывать данные РЛС и ПУАЗО.

– Какие у нас кухонные разговоры пошли, ребята. Ты, кстати, Андрей, своё назначение зажал и не обмыл! – громогласно заявил Чкалов.

– Да и ужин в третий раз придётся разогревать! – сказала Рита.

Под утро подвыпившие гости угомонились, и мы тоже легли. Рита прижалась ко мне:

– Почему ты был такой недовольный? Из-за перелёта?

– Мне кажется, что Судоплатов что-то недоговаривает. Если ты «засветишься», то въезд в Штаты для нас будет закрыт!

– Глупый ты! Паша всё предусмотрел! – она зажгла свет и вытащила из тумбочки испанский паспорт, довольно мятый и с множеством отметок, и показала мне фотографию черноволосой худощавой женщины, у которой только овал лица и глаза выдавали мою собственную жену.

– Мы же сегодня фотографировались?

– А я уже пятый год работаю в НКВД, и в Испании была. А ты у нас будешь «интернационалистом», с которым я познакомилась на родине, и который стал моим мужем. Вот штамп, это – ты! Завтра получишь паспорт на это имя. Зовут меня Марго Эстахьо Риверо. Я – довольно состоятельная женщина, гораздо старше тебя, подцепила молодого лётчика и решила ему приобрести авиакомпанию. – Рита хихикнула и ткнулась мне подмышку. – Для поставок в Испанию много раз использовали несколько фирм, которые зарегистрированы на это моё имя. А в США я поеду под твоей фамилией, и стану на десять лет моложе, как есть.

– Я, действительно, глупый. Таких ходов я даже не предусматривал!

– Неужели ты думаешь, что после всего десяти дней брака я захочу расстаться, даже на мгновение, с моим первым и единственным мужчиной! – последовал долгий и очень страстный поцелуй…

Утром нас разбудили довольно громкие голоса Чкалова и Коккинаки. Мы быстренько оделись. Они хозяйничали на кухне, пытаясь приготовить завтрак:

– Нам на полёты, хозяюшка!

Рита немедленно перехватила управление в свои руки, а мы переместились в столовую.

– Андрей, я согласен! – сказал Коккинаки. Я сходил в кабинет, принес листок бумаги и автоматическую ручку. ВК написал рапорт, а я подписался «Ходатайствую о переводе».

– Валерий Павлович! Дайте сегодня задание штурманам рассчитать перелёт. Связь через товарища Павла. Мы сегодня, скорее всего, уже улетим или уедем.

Завтрак прошёл в молчании. Уже стоя у дверей, ВП стукнул меня кулаком по плечу:

– Не волнуйся, Андрей. Всё сделаем как надо. Готовь площадку и топливо! Понимаем, что везём!

– Да, Валерий Павлович! Победу в будущей войне!

Отдав подготовку экспедиции в невероятно пробивные руки комбрига Чкалова, за результат можно было не беспокоиться. Он всё подготовит! Оставалось немного времени, и я начал звонить в Ленинград. Аксель Иванович рассказал, как продвинулись дела, я сказал ему об очередной командировке и о том, с кем держать связь в Чкаловском. В отличие от Москвы, все военные организации Ленинграда работали в обычное время, не ночью.

Начал разбирать почту, выяснилось, что нашему отделу подобрано здание: начальник академии имени Жуковского Померанцев Зиновий Максимович выделил пустующие помещения оперативного факультета под нашу комиссию. Позвонил ему. Тот поставил условия, чтобы одновременно с началом работы мы готовили восстановление факультета.

– Но, Зиновий Максимович! Какое отношение мы имеем к преподавательским кадрам? И где их возьмём?

– Сами и преподавайте! Не маленькие!

Вот такой вот разговор получился. Решил съездить в академию. Одеваюсь, Ритуля вокруг меня кругами ходит и все поправляет (одежду имеется в виду). Вдруг звонок в дверь. Охрана, что ли? В коридоре раздевается комиссар госбезопасности 3-го ранга Судоплатов! День визитов!

– Салудо, камарадас Андрей! – улыбается. – Ритуля, сообрази что-нибудь покушать и выпить. Я домой еду, всю ночь работали. И ещё! Мне с Андреем переговорить надо. Поэтому сходи куда-нибудь погуляй! Только не к парикмахеру. Ещё два дня это не понадобится!

«Серьезная заявка на победу!» – раздаётся в голове голос Сергея. Рита выставила яичницу с ветчиной и сыром, бутылку водки, нарзан, нарезанную колбасу, ветчину и хлеб. Взгляд очень настороженный.

– Павел, может быть при мне?

– Сказали же: погуляй! Давай! Мужской разговор намечается!

Рита обиженно хлопнула дверью.

– Давай! Знаю, что не пьёшь! – Я налил себе крымского сухого. – Я не знаю, в курсе ты или нет: я разговариваю с тобой только потому, что её отец вывез меня на расстрел и отпустил. Я ему жизнью обязан. Он просил заботиться о ней и её матери. Её мать ещё красивее была. Рита мне как сестра. Ты вроде как мне родственник. Обидишь её – будешь иметь дело со мной. Смотрю на неё, и сердце радуется. Ей повезло больше, чем мне. Поэтому, пока ты – её муж, ты для меня – родной. Понял?

– Да, товарищ Павел.

– Просто Павел. В этом доме я просто Павел, мы не на службе. Я вынужден посылать вас обоих на задания. Другого пути у меня нет. Обещай мне вернуться, и её живой привезти.

– Про себя сказать не могу, а она в любом случае будет жива.

– Понял. Это по-мужски. Учти, что то же самое она будет делать для тебя. Не дай ей этого. Умирать будешь, но её сохрани. Договорились?

– Да, Павел.

– Задание у вас сложное. Первый этап я отработал, это пройдёт без проблем. Дальше всё за тобой и Ритой: в технологической линии один станок не может быть изготовлен нигде, кроме как у них. Нет никаких данных. Известно только то, что делается он в Детройте. Будешь рыть самостоятельно. Держи Риту подальше от этого. Связь будем держать через Седого. Ты – ему, он – мне. Это – мой человек. Я вчера видел, как ты скис, когда я отдал перелёт Чкалову и Коккинаки.

– Павел, просчитав операцию, мне показалось, что ты подставляешь Риту под удар… В общем, я не понял тебя. Рита ночью объяснила, что это – только прикрытие. Я совсем был не в курсе операции. Но я знаю, что двенадцать станций роли не сыграют. Это только для руководства.

– Правильно, Андрей! Это – косточка, для утешения. Остальное должны сделать вы. Я вынужден рисковать вами, – он выпил залпом водку и вышел из кухни, стал обуваться. Когда обулся и оделся, сказал: – Ритке – ни слова! И ещё: вам надо выезжать сразу после праздников. Ритке скажи, что я обоих вас люблю.

Рита вернулась через полчаса.

– Где Паша?

– Поговорили и ушёл.

– Ругался?

– Нет, сказал, что очень сильно тебя любит и просил меня тебя беречь!

– И всё??? Не ври!

– Я и не вру! Может быть, чуть-чуть недоговариваю. Начало операции переносится на три дня. Сказал, что любит нас обоих.

Рита расплакалась, что-то у неё последнее время глаза на мокром месте. Надо будет выяснить, в чём дело. С этими мыслями я прошёл в кабинет и попытался вызвать Сергея. «Сергей, ты слышал?» – «Да! Ищу хоть что-нибудь на мать Риты и на Судоплатова. Ничего нет. Я не знаю, правда это или его выдумки». – «Рита что-то подобное говорила». – «Это может быть их совместная игра. А вот по Судоплатову проходит, что он очень любил подготовленных им бойцов. Называл их “сынками” и “дочками”. И именно им поручал практически невыполнимые задания. Но посмеяться хочешь?» – «Ну, давай! Пугай дальше!» – «У него процент успешности операций почти сто процентов. Вот и думай, голова, а не просто шапку носи! Плохо или хорошо быть сынком у Судоплатова. Те несчастные четыре процента в РЕАЛЬНЫХ операциях могут быть случайностью или ошибками самих исполнителей. В общем, так. Прими как данность, и не пытайся что-нибудь выяснить на эту тему. Есть у меня задумка, как поднять твою подготовленность к наземным операциям, но для этого надо много писать различных программ, которых у меня сейчас нет, потом пригласить одного моего знакомого спецназовца, который обучит программы, которые потом обучат тебя. Я, к сожалению, не специалист в этих вопросах, а доверять кому бы то ни было тайну наших взаимоотношений и самого проекта я не собираюсь. Нам придётся доверять выучке Маргариты». – «Меня немного беспокоит состояние жены последние два дня. И можно тебя попросить не вмешиваться в это? И, по возможности, не слушать. Ничего такого сегодня не будет. Я только съезжу поговорить в академию Жуковского и заберу паспорт в НКВД». – «Совсем ничего! Ну не смеши людей! Два ВАЖНЕЙШИХ ДЕЛА, а он меня отстранить хочет! Нет, давай в обратном порядке! Я сейчас пойду с собаками погуляю, на часок схожу по делам. В общем, три часа у тебя есть!» – «Давно хочу у тебя спросить: что у тебя за собаки и сколько их у тебя?» – «Шесть. Будешь в Мексике – покажу! Это надо видеть! Так не объяснить.»

«Разговаривая» с Сергеем, я нашел два правительственных конверта с приглашениями на парад и в Кремль. Так вот почему после праздников! Стоп! А как же мы после этого будем выполнять задание? Мы же засветимся ещё в Москве! Здесь что-то не то! «Сергей! Ты что-нибудь понимаешь?» – «Тебя и Риту хотят “засветить” и подставить!» – «Кто? Судоплатов? Берия?» – «Скорее всего, Судоплатов!»

Пошёл искать Риту. Нашёл её в детской комнате. Она перебирала чужие игрушки. Часть оставляла на полке, часть ставила на стол. Когда я вошёл, она вздрогнула и как-то испуганно на меня посмотрела.

– Рита! Тебя что-то беспокоит. Ты второй день какая-то совсем не в себе. Ты можешь мне это объяснить? Может быть, мы вдвоём найдем какое-то решение быстрее?

– Если ты об этом, – она показала рукой на игрушки, – то нет, я не беременна, по крайней мере, я этого не чувствую. Хотя, откровенно говоря, я очень хочу ребёнка. Но пока не время.

Я улыбнулся и притянул её к себе.

– Хорошо, но если бы ты была беременна, было бы лучше. У меня бы появился повод отстранить тебя от операции. Давай начистоту, что тебя беспокоит?

Она смотрела на меня и несколько раз провела указательным пальцем мне по шее. Немного помолчав, она сказала:

– Да, наверное, так будет лучше. Вчера у Тулы я поняла, что в любой момент я могу тебя потерять, и у меня не останется никого. У моей мамы была я. Сейчас, конечно, надо поберечься, но после завершения операции… Я хочу, чтобы у меня был твой ребёнок. Так, чтобы, даже если с тобой что-то произойдёт, у меня бы остался хотя бы кусочек тебя. И ещё… – она замолчала, подняла глаза, осмотрела потолок. Было видно, что она борется с собой. – В ту ночь, когда я согласилась стать твоей женой, у меня был разговор с Берией. Он просил меня выйти за тебя замуж. Ты можешь поверить мне, что я дала согласие тебе по совершенно другой причине!

И что прикажете отвечать? Сергей, конечно, предупреждал меня о том, что спецслужбы меня одного не оставят. Но оказывать такое давление на девушку… Я не ожидал. Но от меня ждали ответ. Поднял её на руки и понес её в спальню.

– Браки заключаются на небесах, а они – выше Лубянки, любимая моя! – (Значит, они оба!)

Глава 11

Но зазвонил телефон: Чкалов!

– Если загрузить всё топливом, то хватит на перелёт с экипажем в три человека. Отдали Поликарпову, чтобы сделали систему перекачки в основные баки. Когда летишь?

– Сказали, что после праздников, наверное, из-за награждения, но я считаю эту шумиху лишней. Мне ещё рано светиться в газетах.

– Тебе уже принесли приглашения?

– Да, нам обоим.

– Тогда ничего не попишешь! Надо идти.

– Ладно! Привет Ольге Эразмовне!

Снимаю «вертушку», называю код Берия. Приподнявшись на локте, Маргарита меня спросила:

– Что ты задумал?

– Лаврентий Павлович! Это Андреев, НИИ ВВС.

– Слушаю, Андрей Дмитриевич!

– От меня только что уехал домой Павел Анатольевич. Он приказал начать «Палец» девятого. А я получил приглашения на парад и в Кремль на вручение наград. Но там же будут фотографы, и всё это утром появится в газетах. Это может серьёзно повредить доставке изделий. По легенде – я в Испании. Приглашения подписаны раньше, чем был составлен план операции.

– Вы правы, это, действительно, ни к чему! Подождите! – он молчал минут десять. – Товарищ Андреев?

– Слушаю!

– Товарищ Сталин считает такую причину уважительной и разрешает вам не присутствовать на торжествах. Я передам Павлу Анатольевичу. У вас очень серьёзный подход к делу, молодой человек. Мне нравится! До свидания! – он положил трубку.

На кровати в бесшумном смехе каталась Ритуля!

– «Он им отмстил! И мстя его – была ужасной!» Иди сюда, мой рыцарь! Я не перестаю удивляться твоей логике и умению всё спланировать!

– Я делаю кучу ошибок, но очень незаметно их исправляю! Вот, например, уже разведрилось, а я ещё не позвонил в Тулу! Не спросил у Павла, когда он вернётся. Так и не доехал до академии Жуковского. И вообще ещё ничего не сделал, а уже хочется поесть. Люблю мою жену, но и этого мне не дают сделать спокойно.

– Отстань, отстань от меня, дай мне приготовить тебе поесть! Ну, Андрюша! Ну… Милый мой! Какой же ты ласковый и горячий! Как я тебя люблю!

Опять звонок! Товарищ Павел! «Сейчас приеду! Будьте дома!» Спустя минут тридцать-сорок звонок в дверь. Павел Анатольевич просто взбешён. Попытался выгнать Риту, но та встала в позу и сказала, что её это тоже касается, а, видя его состояние, она всерьез опасается, как бы он не пустил в ход «маузер». Павел Анатольевич взглянул на неё, расхохотался и сел в кресло в столовой.

– Яблоко от яблони недалеко падает! Надежда Васильевна умудрялась мой гнев в пять секунд унимать! – Он открыл боржоми пальцем, сделал несколько глотков. – Андрей, ты на хрена звонил ему? Ты что, не понимаешь, что вы оба сейчас там не нужны? Что вас специально вытаскивают, чтобы завалить. Либо фигурально, либо по-настоящему?

Слово с ходу взяла Маргарита:

– Павел! А ты ему что-нибудь про это сказал? Если бы сказал, я бы об этом уже знала! Значит, играл втёмную! Почему, когда ты ставишь задачу мне, ты оговариваешь малейшие нюансы, и мы подробно обсуждаем детали? Почему ты решил, что с ним можно по-другому? Кто мне говорил, что верит ему? Он тоже умеет просчитывать ситуацию! И увидел, что за визитом в Кремль висит провал. А за отказом прибыть в Кремль – та же Лубянка, но несколькими этажами ниже. Зачем ты его подставил? Он выкрутился, как мог! И выхода у него не было. Только так! Павел! За что? Что он тебе плохого сделал?

Павел Анатольевич молчал, желваки на скулах ходили ходуном, но он сдерживался.

– Да, Рита, ничего не сказал. Посчитал, что он схватит приглашения, а я потом скажу, что посылать вас бессмысленно, так как засветились!

– Ты его считаешь глупым?

– Скорее, слишком молодым, чтобы принимать взвешенные решения!

– Паша! Мне иногда кажется, что ему уже сотня лет! И я тебе об этом говорила: младенец с мозгом старца! Было? Ты и мне верить перестал? Кому же ты тогда будешь верить?

Она продолжила:

– Андрей, наверное, больше всех заинтересован в успехе операции. Использовать его втёмную – глупо. Мы все в одной лодке и переворачивать её не надо!

– Выгляжу пьяным мужем, вернувшимся домой после полуночи! – рассмеялся Павел Анатольевич. – И насчёт «маузера», ты была права, – и он вытащил «Маузер HSc» из правого кармана. – И в том, что я ошибался. Извини, сестренка, сразу не переделаться, привычка образовалась брать всё на себя. А это операция Андрея, меня только попросили помочь! И ты, Андрей, тоже извини, за дурака держал, из-за молодости. У вас чай есть? В горле пересохло.

Разговор вернулся в нормальное русло, сидели, пили чай и обсуждали операцию по внедрению. Нам были куплены билеты на «Куин Мэри» из Лондона в Нью-Йорк на 14 ноября. Этим же пароходом в США возвращался господин Никольс, исполнительный директор корпорации «Вестерн Электрик».

– Так как он едет первым классом, а госслужащие СССР должны ехать вторым классом, то в твоём дипломатическом паспорте мы изменили твое отчество. У тебя, Андрей, появился отец: народный комиссар Андреев, секретарь ЦК ВКП(б) и председатель Совета Союза Верховного Совета СССР, вот несколько «семейных» фотографий, Андрей Андреевич в курсе. Вы даже немного похожи! Вы поедете первым классом. Тем не менее главная роль здесь у тебя, Рита. Требуется познакомиться с Никольсом. Вот он, лучшей фотографии нет. Займись, вплотную, гардеробом, подбери и получи «побрякушки» в Гохране, и не стесняйся особо. Вот ваши биографии, и биография «твоего» отца, Андрей. Вот пропуск и распоряжение в Гохран. Вот наличные деньги, остальную сумму вам передадут в Берлине, а ты, Рита, передашь вот этот пакет. Вот фотография человека, который подойдёт. Он из Торгпредства. Это пароль и отзыв. У вас отдельное купе в поезде Москва – Берлин, справа и слева до границы в соседних купе поедут Филиппов с ребятами. В Барановичах в их купе сядет человек, который вас будет охранять до немецкой границы. В контакт с ним не вступать. Паспорта вы сегодня получите. Ваш багаж и вы оба пользуетесь дипломатической неприкосновенностью. Кроме как от белогвардейцев. Самый опасный участок: от границы до Барановичей. Так что, оружие держать наготове.

В Штатах, Андрей, сразу в карьер не бросайся, я переговорил с Анастасом Ивановичем, вот список контрактов, которые можно, и нужно, заключать и подписывать тебе. Начни с них, а только потом подходи к «Белл». Ну а там уж по обстановке. Каналы связи у вас есть. Торгпредство предупреждено. Резидентура в посольстве – тоже.

Опять звонок «вертушки», я вышел в кабинет. Берия!

– Андрей Дмитриевич! Вам надлежит сегодня прибыть в Кремль. Пропуск у вас есть. Форма одежды – гражданская! Ваше награждение состоится сегодня, вместе с группой наших товарищей. После награждения – приём, на котором будут представители ЦК ВКП(б). Можете приехать с женой, кстати, поздравляю вас с законным браком! Сообщите об этом Павлу Анатольевичу…

– Он здесь!

– Позовите его к телефону.

– Минуточку!

Позвал Павла Анатольевича, хотел выйти, но товарищ Павел знаком приказал остаться.

– У телефона! – некоторое время говорил Берия. – Нет, не сообщал! Мы уже разобрались, он обнаружил их после моего ухода, а я сказал ему, что поехал спать. И он воспользовался вашим разрешением, уведомил вас. Я же тоже не могу решить этот вопрос без вас, Лаврентий Павлович! …Да, чуть не произошла накладка. Но мы не можем контролировать абсолютно всё! Тем более письма из Верховного Совета!..Нет, они едут напрямую в Нью-Йорк и приступают к основной части «Пальца». Контракт на лизинг госпожа Риверо только что подписала, с открытой датой. …Нет, в их присутствии и участии в перелёте нет необходимости. …Слушаюсь, Лаврентий Павлович! …Да, Лаврентий Павлович! …Здесь, передаю трубку!

– Да?

– Приложите максимум усилий, товарищ Андреев. Дело контролирует лично товарищ Сталин! Он разрешил вам, в крайнем случае, звонить ему по ВЧ. Его позывной: Товарищ Ива́нов! – Берия повесил трубку. Вопросительный кивок головы Павла Анатольевича.

– Дал позывной по ВЧ товарища Сталина! – я повесил трубку.

– Понимаешь обратную сторону этого вопроса?

– Так точно, товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга! – Он потрепал меня по волосам.

– Не дрейфь, лейтенант! С меня её тоже снимут! – Вошли на кухню, Маргарита что-то читала, повернулась к нам и сказала:

– Павел, я всё подписала!

Товарищ Павел прошёл к ЗиМу, открыл его, вытащил из морозильника бутылку «Московской», открыл шкаф буфета и недовольно спросил:

– Маргарита, ты когда нормальные стаканы заведёшь?

Рита вынула из другого шкафчика граненый стаканчик, подала его Павлу Анатольевичу, достала чёрный хлеб:

– С салом или колбасой?

– Какая разница! – Рита вынула кусок солёного сала и крупно его порезала, стала укладывать на чёрный хлеб, а Павел Анатольевич налил водки в стакан. – Рита! Наша операция на контроле у Самого́! Добаловались! – Рита тихо охнула и присела на краешек стула.

– Ничего, Павел! Мы – справимся!

– Так! Поехали ещё раз! Если есть малейшие вопросы – задавайте! Тем более глупые! – Прошлись по всему. Вроде всё сходилось. Было почти три.

– На сегодня – всё! Завтра ещё раз приеду! На Лубянку – ни ногой! Вдруг кто лишний увидит! Всё сам привезу! Одевайтесь, и в Кремль. Ты, Рита, займись одеждой. Вызови машину, немедленно, от моего имени. Времени в обрез! Но к 18.30 будь в Кремле! Андрюшку одного на приёме не оставляй! Держи всё под контролем. Против нас кто-то играет, и уверенно!

Глава 12

Судоплатов ехал на Лубянку и перебирал в памяти события этого дня. У него всё больше складывалось впечатление, что основным виновником произошедшего был он сам и его уверенность в том, что Андрей – слабак: спит и видит, как приблизиться к Сталину и получить известность. После полётов Чкалова через Северный полюс это приобрело массовый характер. К тому же породило массу доносов, разбираться с которыми проходилось НКВД. Однако действия Андрея в этой ситуации хотя и ставили его, Судоплатова, в несколько неудобное положение, но напрямую противоречили выдвинутой гипотезе. С улыбкой он вспоминал взъерошенную Риту, которая грудью встала на защиту своего избранника. «Повезло мужику! Убил бы ведь, начни он пороть какую-нибудь чушь! И чего она в нём нашла?! Но и выдержка у него, что надо! И не пытался “слить” меня. Надо присмотреться к мальчишке! Главное, чтобы он сработал в Америке! И подстраховать его». Тут он понял, что его немного раздражало в Андрее: он был совсем не похож на «боевика», а это было именно то, чего у Маргариты не хватало! Женщина ведь! То есть создать «идеальную» для разведки пару они не могли: должен быть один «боевик» и один «мыслящий центр». А они дополняли друг друга, но только как нелегалы. Рита всегда относилась к груде мышц со снисходительной улыбкой. Проще говоря, в грош не ставила. А здесь увидела человека умней себя! В этом, скорее всего, всё дело! Ладно, посмотрим, что из этого получится!

Андрей и Маргарита разъехались каждый по своим делам. Андрей пытался анализировать произошедшее, но мысли постоянно сбивались на Маргариту. Её злой и отрывистый голос он долго ещё не забудет! Она была взбешена, но сохраняла полное самообладание и жестко контролировала ситуацию. Причём била наотмашь в слабые места Павла Анатольевича, которые превосходно знала. Как там Павел утром говорил? «Она будет делать всё, чтобы оставить тебя в живых!» Пожалуй, это так! И испугать её не получится.

«Сергей! Что думаешь?» – «Мне кажется, что тебе повезло с женой! Только не разочаруй её!» – «Это всё, что ты можешь сказать?» – «В ситуации больше всех виноват Судоплатов. Он пытался перехватить управление на себя. Просто по привычке! Сейчас он понял ситуацию, и, я надеюсь, перестанет ставить палки в колёса. Тем более что сильно пострадать может, если всё пойдёт не так. Думаю, что будет помогать. Одно хорошо, что он заранее вывел вас обоих из мелкой операции. А сосредоточил всё на большой. Планировать он умеет. Но любит быть первым во всём! Это надо учитывать!»

Маргарита закрыла окно между салонами и её затрясло. Весь не излившийся и сдерживаемый гнев холодком прокатывался по её спине. Было несколько колючих уколов в сердце. «Еще пару-тройку раз такое, и меня положат рядом с мамой!» Она несколько натянуто улыбнулась этой мысли. «А ведь Паша мог запросто убить Андрея! Этого только не хватало! Надо успокоиться и сосредоточиться на задании! Господи! Ну почему меня так трясёт!» Машина остановилась, Рита «надела» на лицо подходящую маску и ринулась в мир фасонов, складок, рюшек и шляпок, повторяя про себя, как заклинание: «Только бы с Андреем за это время ничего больше не случилось!» После ателье поехала в Кремль через проходную у Боровицких ворот. Проверили документы, пропустили. «Сразу налево, третий подъезд!» – сказала Маргарита водителю. Вошла в парадную, проверка, отдала бумаги, переданные Павлом. Вышла пожилая женщина и стала расспрашивать о том, что бы я хотела увидеть. Тут её осенила мысль:

– Видите ли, мне предстоит показаться в этих драгоценностях за границей. Было бы совсем плохо, если бы кто-нибудь узнал на мне какое-нибудь изделие! Вы согласны?

– Да, конечно, неприятностей не оберёшься!

– У вас есть каталог, кому и что принадлежало?

– Не на все изделия, но есть!

– Посмотрите, пожалуйста, Гончарова Надежда Васильевна, 1890 года рождения. Она умерла почти шесть лет назад. И наследников у неё нет!

– Подождите, пожалуйста! Да, есть колье, диадема, несколько браслетов и обручальное кольцо с изумрудом, несколько ожерелий. – И показывает несколько фотографий.

– Тогда колье, диадему, два, вот этих браслета, кольцо и ожерелья! Ценности направить в распоряжение комиссара госбезопасности 3-го ранга Судоплатова.

– В распоряжении написано, что передать ценности и получить расписку с предъявителя. Так что, оформляем? Но охрану сейчас не вызвать!

– Я на машине и с охранником!

Женщина открыла дверь приёмной и попросила охранника Гохрана позвать водителя моей машины. Проверила его документы и попросила нас подождать. При охраннике передала мне бархатный мешочек:

– Откройте и посмотрите! Сверьте номера! Номера совпадают?

– Да!

– Распишитесь!

Маргарита и охранник расписались.

– Куда едем?

– Оставайтесь здесь, мне к Большому Кремлёвскому дворцу, туда вас, наверное, не пустят! – Нет, вон там стоянка для машин со спецномерами!

– Если машина моего мужа там, то вы можете быть свободны!

Машина с Филипповым стояла на стоянке. Она подошла к нему и попросила его отпустить машину и водителя. Тот подошёл, поговорил с водителем, машина уехала. Было 18–10.

– Саша, как я выгляжу?

– Немного бледной! Что-нибудь случилось?

– Нет! Немного волнуюсь! Заходить или подождать?

– Вам во сколько назначено?

– В 18–30.

– Тогда пора! Оружие с собой?

– Да!

– Сдайте мне! Вы, кстати, Маргарита Николаевна, тоже мой «объект»! Официально! – Саша улыбнулся. Она вытащила пистолет и запасную обойму. Он положил его в ящик справа, где Маргарита увидела «Вальтер» Андрея.

– У меня ещё вот это! – и она показала ему мешочек с печатями Гохрана.

– Это сюда! – и он достал портфель для секретных документов. Пришлось достать печатку и опечатывать.

– Проводите меня!

– Нет, мне не положено! Зайдёте и сразу направо, там пост, остальное вам объяснят.

Она вошла через довольно тугие двери, очень приветливый сержант проверил документы и приглашение, спросил про оружие, сказала, что сдала своему охраннику. Он провел по одежде круглым небольшим металлоискателем и нажал на кнопку на столе. Появился ещё один командир в новенькой форме НКВД.

– Пройдёмте, – и провёл её в гардероб, пришлось сдать сумочку, но она успела поправить причёску.

– Поторопитесь, пожалуйста!

Они прошли какими-то красивыми анфиладами и оказались в зале, где было расставлено несколько накрытых столов. На небольшом возвышении стояло ещё несколько столов. Лейтенант довел её до одного из них и показал на один из стульев:

– Ваше место, товарищ Андреева! Погуляйте пока по залу. К столу вас пригласят вместе со всеми.

На столе стояли небольшие таблички с фамилиями. Ждать пришлось 15–20 минут (Зачем меня торопили? Успела бы полностью привести себя в порядок!). Однако она обнаружила, что в зале не одна, ещё несколько женщин и один мужчина прогуливались между колонн. Маргарита подошла к одной из них и спросила, где можно найти зеркало? Она показала головой в один из углов зала. Там было просторное помещение, курительные и туалетные комнаты.

Можно было бы привести себя в порядок. Вот только без сумочки – это несколько тяжеловато. Поправила причёску, платье, прошла обратно в зал. Откуда-то из бокового входа показалась небольшая группа людей, в основном в штатском, несколько командиров НКВД и пограничных войск. Маргарита увидела Андрея и пошла ему навстречу. На груди у него матово блестел орден Трудового Красного Знамени: красное эмалевое знамя с золотыми буквами СССР, темное серебро с золотыми колосьями и красной звездой внизу, и висела маленькая круглая медаль с профилем Сталина и лавровой ветвью. В руках у него была какая-то бумага. Взгляд немного растерянный, чуточку смущённый. Увидев её, он заулыбался. Она подошла, он ей на ухо сообщил:

– Господи, как неудобно! Всем вручали боевые ордена, одному мне Трудовое Знамя и Сталинскую премию за разработки в области авиационной промышленности. Вот! – и показал мне лист, который держал в руке. – И ещё вот, – он вытащил из кармана какие-то ключи.

– Что это?

– Ключи от машины М-1. И всё это на закрытом от прессы мероприятии. Что люди подумали!

– Успокойся! Двух я видела у нас, это – чекисты! Они понимают, почему всё так!

– Ты меня успокаиваешь?

– Нет, я тобой горжусь! – она потрогала рукой его орден.

– У меня тоже событие!

– Какое?

– Я нашла в Гохране обручальное кольцо моей матери! В машине лежит! Ой, смотри! Калинин!

Все вокруг захлопали.

Кроме Калинина вошли Шверник, Микоян, Каганович, Берия и несколько незнакомых людей. Когда стихли аплодисменты, Всесоюзный Староста пригласил всех занять место за столами. Михаил Иванович сказал короткую благодарственную речь и провозгласил первый тост: «За Сталина, за СССР!» Затем слово взял Артем Иванович Микоян, который и вел весь праздничный ужин. Слово поочерёдно предоставлялось то одним, то другим участникам, но было заметно, что людям в штатском слова не предоставляли, и об их заслугах перед Родиной никто отдельно не говорит. Затем слово взял Берия. Кроме обычных поздравлений, которые уже звучали, он особо отметил воинов – чекистов, бойцов невидимого фронта, а также представителей технической интеллигенции, создающих новые образцы авиационной техники, то есть упомянул Андрея. Тостов было много, было интересно наблюдать за тем, что военная часть зала расслабилась и довольно крепко прошлась по имеющимся напиткам, их никто не ограничивал, а штатская часть участников оставалась трезвой и совсем не шумной.

К нам, совершенно неожиданно, подошёл Лаврентий Павлович. Когда он встал из-за стола, мы не заметили.

– Как настроение, Андрей Дмитриевич?

– Немного не в своей тарелке, Лаврентий Павлович. Впервые на таком приёме, хорошо, что не очень много людей. Немного свободнее себя чувствуешь.

– Помещения смотрели?

– Нет, только переговорил с Зиновием Максимовичем. Он ставит ряд условий, которые пока невыполнимы.

– Интересно, какие же?

– Он хочет нас задействовать как лекторов для слушателей!

– Он очень мудрый руководитель! А то, что немного гребёт под себя, так это ведь ради дела! А вы, Маргарита Николаевна?

– Я ещё более не в своей тарелке! А нам ещё надо…

– Вы не чувствуете радости от успехов мужа?

– Да что вы, Лаврентий Павлович! Он у меня просто маленькое чудо! Просто был не самый простой день.

– С нашей с вами профессией, Маргарита Николаевна, почти каждый день такой. Но я чувствую по всему, что вы оба устали. Давайте я вас провожу! Здесь ещё часа на два. Посидите немного.

Он подошёл к Микояну и что-то коротко сказал ему, приложив палец к губам. Прошёл за колоннами и сделал нам знак рукой, чтобы выходили по одному. Сначала Рита, а потом и я, использовав как прикрытие аплодисменты, отошли за колонну. Лаврентий Павлович сделал отстраняющий знак рукой, когда кто-то из персонала попытался к нам подойти.

– Мы только вчера вечером прилетели из Крыма, потом два совещания и подъём в половину шестого. Спали часа два! – сказал я.

– Не оправдывайтесь! Хотя я вам верю! Я сам не в восторге от того, что приходится бывать на таких мероприятиях. Но это я пропустить не мог. Здесь в основном наши товарищи, которые очень много сделали для страны. Что касается того инцидента, который произошёл утром: я прочел рапорт Павла Анатольевича и план операции «Палец» по состоянию на сегодняшний день. Судоплатов совершенно обоснованно вывел вас обоих из первой части операции. Там, действительно, достаточно бумаг, подписанных вами, Маргарита Николаевна, и сосредоточил вас на основной операции. Причем шаги продуманные и нетривиальные. Я очень надеюсь, что при таком планировании и некотором отступлении от правил… Если Андрей Андреевич узнает, во что мы его втянули, точнее кто-нибудь из его врагов узнает это, не думаю, что Андрей Андреевич будет мне особо благодарен! Но я потерплю! Маргарита Николаевна и Андрей Дмитриевич! Я на вас надеюсь!

– Мы постараемся, Лаврентий Павлович!

Берия остановился, мы – тоже. Обеими руками прикоснулся к нашим плечам:

– Какая вы красивая пара! Я очень сожалею, что не смог присутствовать на вашей свадьбе! – Мы вышли из Большого дворца, и Лаврентий Павлович сделал кому-то знак подойти. Подбежал командир НКВД, немного похожий на Лаврентия Павловича. Берия что-то ему сказал на незнакомом языке. – Подождите минуту!

Его помощник принес три рога, украшенных резьбой, две глиняных бутылки и довольно большую деревянную коробку. Лаврентий Павлович передал нам по кубку, помощник открыл одну из бутылок и передал её Лаврентию Павловичу, тот разлил её содержимое по трем кубкам.

– Это национальная гордость нашего народа: «Оджалеши», мой народ делает его пять тысяч лет. «Пусть ваш дом станет полной чашей, а чрево невесты даст сыновей! Ваше здоровье! Повесьте эти рога и этот кинжал в доме, и счастье его никогда не покинет!»

Мы поняли, что придётся пить до дна!

Глава 13

Утром мы были на Красной площади. К нам подошли Швецов и Поликарпов. В утренней «Правде» и в «Известиях» были опубликованы указы, подходили ещё люди, поздравления были со всех сторон. Не было только самых моих близких друзей-лётчиков. После прохождения колонны тяжелых трехбашенных танков, которые замыкали наземную часть парада, между башнями музея Ленина появился И-16. По звуку мотора было слышно, что работал М-62ФН. Он выполнил мертвую петлю и сбросил большой флаг СССР над центром площади. Я повернулся к Поликарпову:

– Уже сделали?

– Да! Две эскадрильи И-16 24 серии примут участие в параде! А к декабрю перейдём на 27-е: с металлическими крыльями. Утром привезли чертежи креплений для радиостанций. После праздников начнём! Небольшая задержка с винтами. Двухлопастной на новые моторы не совсем годится. Срочно делаем трехлопастной и новые синхронизаторы пулемётов и пушек.

После воздушного парада был парад физкультурников, затем бесконечные колонны москвичей. Прошёл и наш завод, и КБ. По окончанию я пригласил всех к нам, отметить награждение и Государственную премию.

С трёх часов дня Маргарита просто сбилась с ног, принимая гостей, ей помогали две какие-то женщины. Познакомился с Павлом Сухим, Лавочкиным, Гудковым, Петляковым и многими другими. Ближе к вечеру ввалилась наша дружная эскадрилья. Было много разговоров, шума. Даже нарком Каганович приехал и поздравил. Правда, приехал он не просто так. Вскоре, после стандартных поздравлений, он перешёл к делу и попросил разрешения пройти в мой кабинет. С ним был ещё один человек, которого я не знал.

– Знакомьтесь, Андрей Дмитриевич! Климов Владимир Яковлевич – главный конструктор 26-го завода! – У Климова было худощавое лицо, с немного узковато посаженными глазами, и высокий красивый лоб. Неприятного впечатления он не производил.

– Здравствуйте, Владимир Яковлевич! Чем могу быть полезен?

Но разговор продолжил не он, а Каганович:

– Мы, собственно, вот по какому вопросу: мы хотим использовать вашу систему непосредственного впрыска на двигателях серии М-100. Вы же понимаете, Андрей Дмитриевич, что двигатели с воздушным охлаждением не могут развить скорость выше 500 км/ч из-за большого лобового сопротивления, и за двигателями водяного охлаждения будущее! – Я не стал его останавливать, и он продолжал: – Мы обратились по этому вопросу к Швецову, и он нас послал… – он сделал небольшую паузу, – к вам. И в высотности его двигатели уступают «сотой» серии и двигателям Микулина.

– Одну минуту, товарищ нарком! Я не хочу разговаривать об этом в отсутствие Аркадия Дмитриевича! – я выглянул из кабинета и знаком пригласил Швецова войти. Повторил слова Кагановича.

– Товарищ нарком! Я читал эту статью, – я вытащил её из пачки документов на краю стола, – и считаю, что она совершенно не соответствует действительности! Именно звездообразные двигатели будут самыми мощными поршневыми двигателями, хотя бы потому, что у них гораздо больше цилиндров, чем у рядных. Реально достижимы мощности в пять тысяч лошадиных сил. Выше – нет, там предел по механической прочности шатунов, а настоящее будущее – у тех двигателей, которые мы начали разрабатывать в Перми три недели назад! – Нарком удивленно посмотрел на Швецова. Тот утвердительно мотнул головой. – А рядные V-образные двигатели имеют предел мощности в два-три раза ниже! Это – физика. Вы согласны со мной, Владимир Яковлевич?

– Ну, в общем, с точки зрения термодинамики вы правы. Но что делать с высотностью? Все высотные самолёты имеют V-образные двигатели!

– Здесь вы правы, Владимир Яковлевич! Пока, подчёркиваю, только пока это так. Аркадий Дмитриевич! Вы просили меня продумать вариант подъёма высотности наших двигателей?

– Да, Андрей Дмитриевич, но не думаю, что у вас было на это время…

– Вы правы, досконально я ещё это не проработал, но… Посмотрите вот на эти рисунки! – и я разложил «паука», которого мы с Сергеем нарисовали ещё в Крыму. Чем я больше всего гордился, так это тем, что на вопрос Сергея: «Что необходимо сделать для того, чтобы было чем вращать турбокомпрессор?» я ответил правильно, а затем, практически самостоятельно, его нарисовал.

– Кольцевой коллектор в задней части двигателя! А сопротивление?! – буквально прошептал Аркадий Дмитриевич.

– Вот так ввариваем выхлопные коллектора пары цилиндров и получаем, что коллектор ещё и высасывать выхлопные газы будет! Если высота небольшая, то выхлоп идёт мимо турбокомпрессора, а с повышением высоты вот этот барометр начнёт открывать заслонку первого контура, с дальнейшим понижением давления, один из компрессоров засасывает воздух из атмосферы, а второй, с противоположного борта, забирает предварительно сжатый воздух первой ступени. Увеличивая рядность двигателя, выхлопной коллектор не меняется, только коллекторы цилиндров. Можно располагать коллекторы попарно, освобождая место под оружие.

– Да, все понятно, Андрей Дмитриевич, надо ещё рассчитать частоты, и тогда удастся ещё и снизить уровень шумов. Всё, забираю! Огромное спасибо!

– Стойте, Аркадий Дмитриевич! Куда вы! Что НАМ ответить Владимиру Яковлевичу? – Швецов сел.

– Вы про впрыск? Если с вами договорится, то я не против!

Тут вмешался Каганович:

– А что это за тайны мадридского двора вокруг какого-то нового двигателя? Почему нарком об этом узнаёт последним?

– Я докладывал об этом товарищу Сталину, Михаил Моисеевич, – сказал Швецов. – пока работаем в инициативном порядке. Модель первого контура, Андрей, проработала восемнадцать минут, потом прогорело сопло. Заканчиваем изготовление корпуса второго контура.

– Какую тягу получили?

– Расчётную: 125 килограммов.

– Ну, что, Владимир Яковлевич, уели тебя «швецовские»? – со смехом спросил Каганович.

Владимир Яковлевич помолчал и сказал:

– Поживём – увидим. У моих движков есть целый ряд преимуществ: простота, дешевизна изготовления, меньший лоб, легкость установки навесного оборудования и вооружения.

Я повернулся к нему:

– Владимир Яковлевич, впереди – война: одна пуля в рубашку двигателя, и он запарил. А у нас, даже если шатун оборвется, двигатель будет трястись, но работать. Тем не менее ваших двигателей можно сделать больше. Обе эти системы отлично дополняют друг друга! Вы же знаете, что эта статья, – я ещё раз показал статью про двигатели с воздушным охлаждением, – наносит вред нашей авиации, так как не продумана до конца и основана на устаревших данных. Она не может служить на пользу авиастроению. Не стоит ей размахивать, как шашкой, рубя своих, не побоюсь этого слова, конкурентов. В конце концов, мы же общее дело делаем!

– Вы правы, Андрей Дмитриевич. Но не я начал эту историю. Я сейчас работаю над М-105 мощностью 1200 л/с, и есть определённые проблемы с карбюратором. Ваша схема оптимально мне подходит.

– Да, непосредственный впрыск подходит для любого поршневого двигателя. Поэтому мы с Аркадием Дмитриевичем не возражаем против использования системы непосредственного впрыска на ваших двигателях. Так как наш Пермский завод уже освоил выпуск этого оборудования, то разговаривайте вот, напрямую, с Аркадием Дмитриевичем и договаривайтесь о кооперации с его заводом.

– Андрей Дмитриевич! – неожиданно спросил Каганович. – А почему вы не переходите к нам в ОборонПром, а работаете в какой-то непонятной комиссии?

– Товарищ нарком! Кроме наличия самолётов в ВВС, должно быть умелое и рациональное их использование! А вот с этим у нас как раз и проблемы. Поэтому товарищ Сталин и создал эту «непонятную», как вы выразились, комиссию. И одной из задач он поставил согласование усилий промышленности и ВВС в деле противовоздушной обороны страны, армии и флота. А то, как мне видится, каждый из участников на себя одеяло тащит и старается раскачать лодку, в которой мы все сидим.

Михаил Моисеевич покрутил усы:

– Я Иосифа Виссарионовича давно знаю! Великого ума человек! Вождь!

Мне послышался голос Сергея: «Вопрос о твоем переназначении снят!»

Постепенно мой кабинет начал наполняться людьми, в основном конструкторами, многие курили, поэтому пришлось открыть форточки. Швецов показал мои наброски Поликарпову, а тот подозвал Павла Сухого, с которым познакомил меня на Красной площади. На их машинах стояли двигатели Швецова. К разговору подключился не очень высокий плотный молодой человек с высокой кудрявой шевелюрой:

– Это для И-180, Николай Николаевич?

– Нет, Артём, в сто восьмидесятый он не влезет! Он по корпусу коротковат!

– И кабина у него открытая, – добавил я.

– А вы откуда это знаете?

Все дружно рассмеялись

– Артем Иванович! Засиделся ты за чертежами! Андрей Андреев два месяца был у нас, за Чкалова, испытателем! – смеясь, сказал НН.

– Так вы и есть наш новый испытатель!

– Нет, к сожалению. Меня перевели на другую работу. Андрей! – сказал я и протянул ему руку.

– Артем Микоян, я сейчас работаю над И-180 с моторами М-82ФН и М-71ФН. А я думал, что вы из КБ Швецова, а вы, оказывается, наш! У меня очень серьёзные к вам вопросы. Можно, Николай Николаевич, я поговорю товарищем Андреевым.

– Артём Иванович, я сейчас закончу с Андреем, и потом отдам его вам на растерзание! То есть, Андрей, ты считаешь, что двойное нагнетание даст большой выигрыш по высотности?

– Для одновинтового истребителя? Не думаю! Но 12 000 должен держать. Выше? Я не уверен. Расчёты я не смог сделать, так как до конца не известны многие параметры. Надо ждать, что скажут пермяки, как у них всё это получится. Так что с этими вопросами больше к пермякам! Что скажете, Аркадий Дмитриевич?

– Полгода, минимум. Там достаточно сложная схема истечения. Конечно, Андрей не мог, да я даже и не думал, что он это сделает, рассчитать параметры выхлопного кольца. Одно могу сказать: для двух и более моторных самолётов – эта схема вполне рабочая, так как выхлоп можно подать назад. То есть поднять потолок бомбардировщиков с моторами воздушного охлаждения проблем нет. Жаль, что Туполев и Бартини далеко… А с одномоторным истребителем ещё намучаемся. Понятно, что выхлоп с обоих бортов, вниз в сторону из широкого коллектора, понятно, как сделать так, чтобы высасывать выхлопные газы из него. А вот по весам, Николай Николаевич, пока ничего сказать не могу. Считай, что килограммов сто прибавится. И минимум 300 миллиметров по длине двигателя. – сказал Аркадий Дмитриевич. Николай Николаевич показал пальцем на Павла Сухого и Артёма Микояна:

– Слышали?

– Товарищи! – раздался голос Маргариты. – Что ж вы в праздник производственное совещание устроили! К столу, товарищи!

Пока переходили к столу, Артём Иванович успел напроситься на завтра в гости, сказал, что у него есть задание, пока не официальное, на строительство высотного истребителя. Сергей сказал, что именно Артём Микоян развалит бюро Поликарпова в будущем, а его МиГи 1 и 3 надежд не оправдают. Но Микоян – талантливый конструктор и проявит себя чуть позже. «Кто он?» – «Брат Анастаса Микояна, которому ты будешь, официально, подчиняться за границей. С Артёмом придётся дружить, но он очень самолюбив! Пока им помыкают, как ты видишь, ему это не нравится». – «А Каганович?» – «Застрелится через два года». – «А Сухой?» – «Гениальный конструктор, я долго у него работал». Мы с Сергеем продолжали обсуждать гостей, поэтому я пропустил какой-то тост или здравицу в свой адрес, чем вызвал смех гостей.

– Андрей опять задумал что-то, на нас внимания не обращает! – услышал я чью-то реплику. Пришлось извиняться и с ходу придумывать объяснения.

– Так о чём ты задумался, лауреат и кавалер?

– О том, что дома такое огромное количество дел, а приходится уезжать! Так не хочется со всеми вами расставаться!

Последний гость был самым неожиданным! Зазвонил городской телефон, подошла Рита и помахала мне рукой:

– Тебя, Берг!

Беру трубку и слушаю поздравления.

– Как погода в Питере?

– Не знаю, я в Москве, к сестре приехал!

– Так почему же вы не у нас?

– Я адреса не знаю, да и неудобно!

Сообщил адрес и, когда раздался звонок, встретил его у дверей. Аксель Иванович был при полном параде: черная шинель с нашивками и капельками дождя на плечах, белый шарф, черный парадный, отутюженный мундир, видно, что всю дорогу стоял, развёрнутые плечи. Он уже совершенно не напоминал того сгорбленного, почти старика в лаборатории. Прошёл в зал и остановился, не доходя пары шагов до стола. Мне пришлось привлечь внимание к его появлению, он был старшим по возрасту среди нас:

– Друзья мои! Разрешите представить: капитан первого ранга Берг, Аксель Иванович. Он из другого ведомства…

Тут же послышался голос Чкалова:

– Точно! Он весь в чёрном! А тут все в синем!

– …но пройдёт совсем немного времени, и мы все будем прислушиваться к рекомендациям, которые даёт его ведомство, как мы, летчики, так и вы, авиаконструкторы. Прошу любить и жаловать!

Усадив Акселя Ивановича, присел рядом и спросил:

– Дела? Есть что-то новое?

– Есть, конечно, иначе бы не побеспокоил! Был у Михаила Васильевича. Он совсем плох! Туберкулёз и какая-то неизвестная болезнь: вылезли все волосы, бледный, тошнота, – тихим голосом проговорил Берг.

– Кто это?

– Шулейкин! Вы же говорили, что его знаете!

– Сам, лично – нет. Читал о его работах и только.

– Лаборатории все на месте, он сохранил всё и даже немного развил. Построил две станции, но дальность очень маленькая.

– Пойдёмте вон туда, если вы не голодны.

– Я только из-за стола.

Я подозвал Владимира Константиновича и попросил его пойти в кабинет. Вслед за ним пришёл Каганович и по-хозяйски уселся в кресло. Аксель Иванович прочитал отчёт Шулейкина об испытаниях. Они были признаны удачными, но их результаты абсолютно не вдохновляли.

– Моё впечатление, что мала мощность передатчика и не совсем правильно подобрана антенна.

– Аксель Иванович, а на каких лампах работает передатчик, его мощность и как передаётся энергия на антенну? – дальше разговор с Бергом взял на себя Сергей.

– На тиратроне Г-165, мощность 40 киловатт, передача сигнала по коаксиальному кабелю с экраном.

– Если запереть тиратрон магнитным полем? Закачать его энергией и разрядить, используя явление резонанса? Мощность на выходе должна повыситься в тысячи раз!

– Так, молодой человек! Только не пытайтесь мне сказать, что вы не закончили физический факультет Петербургского Императорского университета!

– Несомненно, уважаемый Аксель Иванович! Мне было год от роду, когда он перестал быть императорским! Вас не затруднит подойти вон к тому шкафу. Третья полка сверху, там рядком стоят издания BIRE за несколько лет… 1921 год, по-моему, четвертый за 21-й год. Страницу не помню, автор Альберт Халл. Всё новое это хорошо забытое старое!

– Однако у вас и память!

– Аксель Иванович! Я читал это совсем недавно! Перед тем, как к вам поехать! Поэтому помню, куда поставил! – Все рассмеялись, Аксель Иванович тоже.

– Насмешили, дорогой Андрей Дмитриевич! Но ваша мысль понятна.

– И ещё, Аксель Иванович. Не помню точно где, но я читал, что волны такой длины хорошо отражаются от внутренних поверхностей полых прямоугольных металлических труб с сечениями, кратных длине волны, которые образуют так называемые волноводы. Эти волны хорошо отражаются от металлов и сеток из металлов, но свободно проходят через нетолстые диэлектрики. То есть можно построить такой волновод, загерметизировать его диэлектриком и облучать параболическую антенну. Это тоже повысит коэффициент передачи энергии, без потерь в кабелях.

– Не знаю почему, но мне приятно находиться под руководством такого эрудированного человека, несмотря на его молодость. – сказал Берг, больше обращаясь к более старшему Кагановичу. Сам Каганович молчал и только переводил взгляд с меня на Берга, с Берга на меня.

Я познакомил Владимира Константиновича и Берга, объяснил их самые ближайшие задачи. Потом мы вернулись к гостям.

Глава 14

Утро было солнечным. Мы проснулись и лежали в кровати, а солнце ласково улыбалось нам в окошко.

– Как тебе вчерашний день? – спросила Рита.

– Немного суматошный, я думал, что ты упадёшь к вечеру от усталости. Но я переделал кучу дел и познакомился с очень интересными людьми.

– Правда?

– Не совсем. Кое-кто был совсем неприятен.

– Андрей! Иногда требуется контролировать выражение лица. Чаще всего тебе это удаётся, но иногда ты делаешь глупости, и твои мысли можно просто читать по лицу. Чем тебе Каганович не угодил?

– Бесцеремонностью. Решил просто давить своим положением, а физику процесса не понимает. А второй раз просто взял и припёрся в кабинет, где обсуждались процессы, совершенно его не касающиеся!

– Ты не совсем прав! Он – народный комиссар оборонной промышленности. В принципе всё, что происходит в этой сфере, его касается. А ты, вместо того, чтобы постараться объяснить…

– Просто не требовалась его помощь Климову! Я, честно говоря, не совсем понимаю ситуацию. Тебе что-то понадобилось? Приди и договаривайся. А тут: за меня выступает боксёр сверхтяжёлого веса, посмотрим, как он тебя разделает. А сам-то что из себя представляешь?

– Андрюшка! Ты – неподражаем! Ты хочешь всех заставить бороться честно! А они привыкли, что все приёмы разрешены!

– И что делать?

– Не заставляй меня решать вопросы мироздания! Просто, контролируй выражение своего лица, когда беседуешь с людьми. Они – не все агнцы небесные. Завтракать будем? Кофе или чай?

В чём-то Рита права, может быть, я и напрасно взъелся на Кагановича. Он, может быть, здесь и ни при чём.

«Сергей, а ты что думаешь?» – «Конечно, кофе. Но мне его никто не приготовит! Надо ещё посмотреть, есть ли что-нибудь, что положить на бутерброды. Вчера у меня не было ни секунды, чтобы сходить в магазин!» Сергей явно уходил от разговора, я умылся, зашёл в зал, посмотрел на разгром: гости – это хорошо, но убираться – хозяевам! После этого пошёл искать Риту. Нашёл её в столовой. Ещё одна чашка с кофе дымилась на столе. Рита была просто очаровательна. Какая-то блаженная улыбка гуляла на её лице.

– Ты о чем думаешь?

– Какая я счастливая! Какая прекрасная погода! Какой замечательный у меня муж! Какой вкусный кофе и бутерброды! – Я понял, что она не шутит!

– Тогда и я налягу на кофе и бутерброды!!!

За окном лениво катилась Москва-река, «бибикали» автомобили на набережной. Был обычный солнечный московский осенний день.

Мне было скучно, ещё раз попытался поговорить с Сергеем, задать вопросы про вчерашних гостей. На что он ответил, что я слишком мало времени уделяю семье, и при таком положении вещей Маргарита от меня попросту уйдёт! «Пойди и помоги ей по хозяйству!» – скомандовал он. «Но это же не мужское дело!» – возразил я. «Еще какое мужское! Не спорь! Она еще больше будет тебя ценить и уважать за это. И еще: чем быстрее вы справитесь с домашней работой, тем быстрее от нее освободитесь. Четыре руки лучше, чем две».

Я пожал плечами, но пошёл на кухню:

– Давай, я тебе помогу!

Рита посмотрела на меня, я был удостоен поцелуя в щёку:

– Подноси, потихоньку, посуду из зала и вытирай то, что готово! Ставь на стол! А то придёт Клавдия Петровна, а у нас такой беспорядок!

– А кто такая Клавдия Петровна?

– Мы с тобой за продуктами ходим? Ты видишь, как в доме обычно чисто? Всё это делает Клавдия Петровна и ещё две девушки из обслуживающего персонала.

– Они что, наши слуги? Ничего себе!

– Нет, они не наши слуги, они – обслуживающий дом персонал. Они работают не только у нас, но и в других квартирах. Просто у них такая работа, как в гостиницах.

– Да, Ритуля! Ты права! Надо побыстрее убираться! Надо же, а я и внимания не обращал!

Глава 15

Около одиннадцати позвонил Артём Микоян, сказал, что через минут десять будет. Он пришёл не один, а с невысоким лысоватым человеком в очках, которого представил, как Михаила Иосифовича. Он был старше Микояна, ему было явно за сорок, очень приветливо улыбался, о чём-то поговорил с Ритой. Рита тоже заулыбалась и сделала небольшой книксен. Она принесла чай в кабинет и вышла. Речь пошла о И-180, что новые двигатели выходят за масс-габариты и надо что-то предпринимать, а Николай Николаевич забросил эту работу и занимается исключительно доводкой И-16 новой серии, причём выделил для этого целых две группы, но они оба в эти группы не попали. Их группа, из пяти конструкторов и чертежников, пытается втиснуть новые двигатели в И-180. Дела идут совсем плохо, и надо что-то делать. Фактически срывается государственное задание. «Они пытаются твоими руками отстранить НН от проекта!» – сказал Сергей. «Похоже на то!»

– Артём Иванович! А вам не приходило в голову, что проект И-180 устарел, ещё не родившись?

– Не понимаю вас, Андрей Дмитриевич! Как может устареть истребитель, использующий последние разработки современной науки и техники?

– Очень просто! Его планер – короткий. Это практически И-16 с новым капотом и новым двигателем М-88. У вас есть безредукторный М-88?

– Нет, нам передали М-82ФН и М-71ФН.

– А они на двести и триста килограммов тяжелее, не правда ли?

– Да, поэтому мы и не влезаем в масс-габариты!

– То есть, для того, чтобы отбалансировать самолёт, необходимо ещё передвигать крылья вперёд и так далее, и тому подобное?

– Да, конечно! – вступил в разговор Михаил Иосифович. – Но задание нам не изменяют!

– А вы не думали, Артём Иванович, почему именно вам поручили довести этот самолёт?

– Нет, не задумывался. Это мой первый проект в качестве ведущего конструктора.

– Потому, Артём Иванович, что этого самолёта не будет! И Вы с Михаилом Иосифовичем должны это доказать! Двигателя М-88 нет, он более лёгкий, он влезает в конструкцию, если он появится, то истребитель начнёт летать, если нет… то истребитель не родится. Это как в песне:

Я – «И» – истребитель,

Мотор мой звенит!

Небо – моя обитель!

А тот, который во мне сидит,

Считает, что он – истребитель! —

закончил за меня Сергей.

– Николай Николаевич, – продолжил я, – ещё три недели назад сказал, дома у Чкалова, и вчера тут, что И-180 не будет. Будет И-185 двух модификаций: средневысотный истребитель непосредственной поддержки и высотный истребитель-перехватчик, если Швецов закончит доводку высотного мотора М-71ФН-К.

– И что нам делать?

– Выполнять задание главного конструктора! Доказать, что без М-88 постройка И-180 невозможна! Что в заданных массо-габаритах невозможно расположить радиостанцию, оружие, что самолёт превращается просто в рекордный, а не в истребитель. И это ОЧЕНЬ ответственное задание. Именно поэтому вам, Артём Иванович, его и поручили. Работа конструктора ведь не состоит из одних побед и победных реляций. Мы же движемся вперёд методом проб и ошибок.

– И расчетов! – добавил Гуревич.

– И расчётов! Согласен. Николай Николаевич рассчитывал, что М-88 придёт, а он – завис на стендах. И из хорошей машины получилось ничто.

– Так, может быть, вы доведёте М-88, как швецовские? – спросил Микоян.

– Я не доводил М-62, М-82 и М-71. Это сделал Швецов и его команда! Я получил Сталинскую премию потому, что Швецов решил, что моя идея сдвинула его дело с «мертвой точки». Давайте не будем преувеличивать мою роль в этом вопросе. Я больше выступаю в его команде как генератор идей, а не как конструктор. У меня нет специального образования. Я – лётчик. Это моя профессия и, если хотите, призвание. То, что приходится заниматься ещё и другими делами: просто – стечение обстоятельств!

Тут зазвонил телефон, и Владимир Константинович сказал:

– Давай в Чкаловский! Быстро! «Мессершмитт» привезли! Из Испании, республиканцы захватили!

Быстренько распрощался с гостями, они порывались ехать со мной, но я отказал, так как не знал уровня доступа, сказал, что и меня могут не пустить. Добивайтесь официального разрешения посмотреть будущего противника! Когда приехал на аэродром, «сто девятый» уже стоял на колёсах, и ему монтировали крылья. Узкий хищный нос с чуть опущенным коком винта, двигатель явно перевернут, потому что выхлопные коллекторы внизу, сверху – два пулемёта 7.9, синхронизированных, в крыльях ещё два, таких же. Техники подняли капот: непосредственный впрыск!!! Фирма ЮМО. В боковых стёклах – несколько пробоин, кабина залита кровью. Лобовое стекло необычайно толстое. Фонарь отбрасывается в сторону, влезать в кабину можно только с одной стороны. От кабины к килю тянется антенна. В воздухозаборнике трава и земля.

– На пузо садился! Проходил над позициями республиканцев, они ранили лётчика, тот сел на вынужденную на нейтральной полосе. Республиканцы сразу пошли в атаку и на руках вытащили машину к себе, – сообщил Коккинаки.

Открыли боковой люк: вот она, радиостанция! «Телефункен». Верхнерасположенные стабилизаторы с небольшими подкосами. Сзади корпус выглядел длинным и узким. Стефановский, осмотрев кабину, заявил, что он в неё не влезет!

– Худой он какой-то!

Так у «Мессершмитта» появилось прозвище. Бросилось в глаза узко расположенное шасси, и уборка шасси выполнялась от себя в сторону. Справа на приборной доске – кран уборки шасси: Вверх – убрать, вниз – выпустить. Ручного выпуска не было. Супрун сказал, что при повреждении системы замки открываются переводом ручки вниз и шасси выпадают, под своим весом встают на основные замки. Удобно! Корпус и крылья были полностью металлическими, никакого перкаля нигде не было. На земле машина не впечатлила.

«Очень обманчивое впечатление! – сказал Сергей. – Этот зверь на пикировании развивает скорость до 700 км/час. “Ишак” так не может. На такой скорости у него слетит вся обшивка. Вывод из пикирования у него свободный, для этого рули глубины сделаны выше, чем крылья. Посмотри, какой закрылок! Он не клинит, на любой скорости. Может выполнять роль воздушного тормоза. Управляется вон той кнопкой! Теперь пошли к передней кромке. Это – предкрылок, и он автоматический. Он повышает подъёмную силу крыла в начале манёвра. Это машина для вертикального манёвра. Вспомни, с какой лёгкостью мы с тобой расправляемся с лётчиками, привыкшими к бою на виражах! Потому что мы выше и скорость у нас больше. А здесь это заложено в конструкцию. Атаковал – оторвался, вышел из боя – набрал высоту, атаковал – оторвался. Это очень ранний вариант: С1 “Карл”. Всё равно очень опасный противник для “ишаков”» – «А почему прицел сдвинут в сторону?» – «Чтобы не отклонять голову при прицеливании и продолжать видеть цель, как через прицел, так и открытым левым глазом».

Техники и инженеры нас отогнали от самолёта, начали мыть, чистить, брать пробы всех жидкостей, в общем, разбираться с самолётом, а мы пошли в курилку. Почти у всех было впечатление от машины, как и у меня, до объяснений Сергея, и только Степан молчал. Я тоже молчал, понимал, что могу ляпнуть лишнее.

«Сергей, если спросят меня, отвечай сам, что сочтёшь нужным. Ты – опытнее. Я сейчас только определил, какая между нами пропасть! Мне бы твоё видение машины!» – «Это приходит с опытом! А его у тебя маловато! Да и летать ты стал много меньше. Выбирай время, целенаправленно. Летай!»

– А ты что молчишь, Андрюха? – задал кто-то вопрос.

– Серьёзный зверюга! Ещё бы и полетать на нём, да посмотреть на сильные и слабые стороны.

– Нам его и прислали для этого! – сказал Коккинаки. – Но ты же уезжаешь!

– Да, отменить поездку я уже не могу.

– Так всё-таки! Чем он тебе так понравился?! Движок слабенький, вооружение – никакое, в кабине явно неудобно, взлетать с мягких и раскисших аэродромов не может, чуть ошибся на посадке и лежи на капоте.

– А ты был на аэродроме в первый день, когда я приехал?

– Это когда ты Иваныча гонял? Был.

– А мы, между прочим, были на одинаковых самолётах. Просто у Александра Ивановича больше отточены горизонтальные манёвры, а у меня – вертикальные. А тут машина, созданная специально для вертикального манёвра. И управление одним пальцем. Триммеры под пальцем, шаг винта под пальцем, закрылки под пальцем, ещё какие-то предкрылки, так те просто ручкой управляются. Не надо думать о машине, только о бое. Не надо отрывать руку от ручки, чтобы выпустить подкрылок, убрать его. Хорошо сделанная машина. Для боя!

Ершов, задавший вопрос, откинул «ухо» шлема и почесал себя за ухом.

– Это да! У нас больше с рычагами «воюешь», чем с противником.

– Вот об этом и надо писать в отчётах, а не об общем зрительном впечатлении от внешнего осмотра.

– Андрюха в корень зрит! Меня они хорошо гоняли зимой! Еле-еле выкрутился! Теперь сам увидел почему! Очень стремительный самолет! – задумчиво сказал Степан.

Глава 16

Попрощался с ребятами и поехал домой. Риту нашел в зале на диванчике: обложилась книгами и увлечённо читает. Ещё и делает пометки в тетради. В обеде – отказано! Дескать, сам найди всё на кухне и в холодильнике, пока некогда. Есть одному не хотелось. Пошел в кабинет и позвонил Судоплатову:

– Товарищ Павел. Только что вернулся из Чкаловского, смотрел «Мессершмитт-109» из Испании. У него: перевёрнутый ЮМО, с непосредственным впрыском.

– Ты же говорил, что этого никто не делает!

– По моим данным, в июле этого года таких двигателей не было. Сейчас – есть.

– Похоже на наше?

– Принцип одинаковый, аппаратура – разная. Наша – проще по изготовлению. У немцев две дополнительных точки управления, а у нас – автоматическое управление.

– То есть ты считаешь, что взяли не у нас? Самостоятельная разработка? Или улучшили то, что мы сделали?

– Нет, товарищ Павел. Больше похоже, что сами делали, а вот автомат регулировки сделать не смогли.

– И то хлеб! Вы оба дома?

– Да!

– Я сейчас освобожусь и приеду.

Позвонил Аркадию Дмитриевичу. Он внимательно выслушал, но резко не прореагировал.

– Это ожидаемый результат! Скоро все двигатели будут такими. Удобнее!

Новостей больше не было, он только с самолёта. Звоню Николаю Николаевичу, и рассказал о «Мессершмитте», и визите Микояна. Его больше заинтересовал Микоян, а я пытался развернуть его на планер «Худого».

– Андрей, пойми! У нас разная производственная база! Если я выдам цельный металл, то меня сожрут металлурги! Но все несущие поверхности 185-го я планирую сделать из дюраля. Включая все рули. По прочности результаты расчётов я уже имею. При положительном ускорении мы не проигрываем, но тяжелее почти на 300 килограммов. С отрицательным – много хуже, зато двигатель должен работать. А «мессер» даст сбой двигателя и рулей глубины. К сожалению – на пределе. Усиливать киль некуда. Слишком велика прибавка в весе. Давай быстрей возвращайся, ты мне нужен в КБ.

Расстроился ещё больше, пошёл в зал к Рите. Меня встретил английский, который мы немного забросили за последние три-четыре дня. Она, оказывается, читала какую-то монографию об особенностях поведения различных языковых групп в Северо-Американских Соединённых Штатах, и решила попрактиковаться на мне!

Мне было сказано, что отныне мы будем не только говорить по-английски, но и кушать, и спать. Здорово, подумал я… Но эти замечания не вселили в меня оптимизма. Если кушать мы будем так же, как и сегодня, то меня это совсем не устраивает… И я еще больше расстроился. Рита начала меня расспрашивать о том, как прошёл день и постоянно поправляла мое произношение, подтрунивая надо мной и говоря, что это не английский, а смесь английского с нижегородским. Особенно тяжело мне давался злополучный R… После десяти минут попыток правильно произнести слово, я вдруг увидел у Риты в руках драже «лимонное», она заставила положить под язык штук пять конфет и говорить с ними во рту. Это была мука! Из-за сладкого потекла слюна, и приходилось довольно тяжело. Я, конечно, не сдавался. После того, как у меня наконец-то получилось, Ритуля сказала, что у меня есть выбор – либо прожевать конфеты, либо выплюнуть, но если я буду неправильно произносить слова, то она вернется к «лимончикам» и показала рукой на стоящий бумажный пакет.

– Я купила два килограмма, так что надолго хватит, – улыбнулась она.

Потом подъехал Павел, и они занялись мной вдвоём. Пришлось звать Сергея, в результате я получил оценку Судоплатова, что словарный запас у меня огромный, а пользоваться им – я не умею! На что Сергей пробурчал: «Ну не знаю! Меня все понимают, и я всех понимаю! А когда я рявкаю: РРРАЙТ по рации, то ни у кого желания сделать что-нибудь не так не возникает! Проверено на учениях в Росфорде. Фиг с ним, проехали!» Получили от товарища Павла все документы, билеты, последние напутствия. Предстояли долгий путь и полная неизвестность. Обстановку немного разрядил Чкалов, который позвонил и сообщил, что нашёл двигатели М-62В для всех двенадцати машин! Я представляю это «нашёл»! Бедные снабженцы! Завтра их обещали отгрузить в Ленинград и Одессу. Двигатели, не снабженцев!

Глава 17

На вокзал проводить нас прибыл, у меня чуть челюсть не отвалилась, народный комиссар Андреев! Явно работа Берии. Андрей Андреевич, старый подпольщик, незаметно мне подмигнул и великолепно разыграл сцену прощания с любимым сыном и невесткой. Ему подыгрывала «моя» новая мать. Надавали кучу съестного.

– Лаврентий Павлович сказал, что несколько разведок заинтересовалось твоей поездкой, Андрей! – быстро проговорил Андрей Андреевич в процессе прощания.

«Берия решил подстраховаться и повысить этот интерес!» – немедленно отозвался Сергей. – Неплохо придумано!»

Прощально машем руками из окна вагона, Дора Моисеевна вытирает платочком «слёзы». «Ну, просто семейная трагедия!» – резюмировал Сергей. Я его одёрнул: «Не смеши меня! Иначе я не выдержу!» – «Всё, всё! Иду гулять с собаками!» Тут у меня выступили слёзы, от смеха, конечно, но лицо я удержал, поэтому получилось довольно натурально. Когда мы закрыли дверь в купе, беззвучно расхохоталась Рита и прошептала мне на ухо:

– Ты та-ак вошёл в роль! «Верю!» (Станиславский). В тебе пропадает великий артист!

– Нет, правда, было очень неожиданно! Но меня всё время разбирал смех! Очень боялся рассмеяться! А как они сыграли! – сказал я.

– У меня просто слов нет! Всё было так натурально! Куда мы денем такую кучу продуктов?

– Саше надо отдать!

– Нельзя! Вдруг кто увидит! Он же даже близко к нам не подходил и делает вид, что нас не знает.

Саша, действительно, не подходил к нам всю поездку, только один раз, проходя мимо в конце вагона, сказал мне три слова: «Третье купе, дефензива». Я передал это Маргарите.

Станция Столбцы. Долго стоим, меняем колёса поезда. После революции поляки даже колею заменили на немецкую. Тронулись, немного проехали и остановились. Стук в дверь, проводник на немецком и ломаном русском объявляет о границе и проверке паспортов. Ещё раз постучали, открыли дверь: лейтенант-пограничник, а сзади красноармеец: «Пограничный контроль, прошу предъявить документы!» Внимательно сличает фотографии, осматривает каждый паспорт. «Счастливого пути!»

Через полчаса трогаемся, проехали около километра, все повторяется, но вместо пограничника – польский офицер в конфедератке, а сзади двое в штатском. Берёт паспорта, приподнимает их в левой руке, раздвигает, как карты, и показывает штатским, что оба паспорта – дипломатические! Даже не раскрыв их, подносит два пальца к козырьку, щелкает каблуками и возвращает паспорта, произнося: Serdecznie Witamy. На лицах двух штатских написано полное разочарование! Закрываем двери. Рита показывает куда сесть, и чтобы я расстегнул пиджак. Сама садится напротив, на коленях сумочка, рука в сумочке. «Засыпал к утру, курок аж палец свёл…» (Маяковский). До Барановичей доехали без происшествий. И дальше никаких происшествий не было. Поезд шёл быстро и подолгу на станциях не стоял. Десять минут в Варшаве, пять минут в Познани, за Познанью повторилась проверка документов, простояли больше часа, по вагону прошёл проводник: «Граница Рейха!» Высокий полный полицейский в серо-зелёной шинели и фуражке отдал честь, принял паспорта и передал их для осмотра человеку в штатском сзади, обвел глазами купе, но подчеркнуто не наступал на порожек двери, сделал полшага назад в сторону, для того, чтобы проверяющий документы посмотрел на нас. Принял документы от штатского, щелкнул сапогами, отдал документы: «Добро пожаловать в Рейх, господа!»

В Берлин приехали довольно скоро. Нас встретил сотрудник Торгпредства. На его машине мы приехали в аэропорт Темпельхофф, довольно быстро прошли регистрацию и вылетели в Лондон на DC-3 авиакомпании Imperial Airways. Через три с половиной часа мы приземлились в Кройтоне. Там нас встретил представитель посольства в Лондоне. Нас поселили в посольстве. На следующий день с нами познакомился Иван Михайлович Майский. Мы раскланялись с ним в коридоре столовой, он первым протянул руку Маргарите и после этого обратился ко мне, хитровато улыбаясь:

– Меня известили по поводу вашего приезда, и, хотя я припоминаю, что у Андрея Андреевича и Доры Моисеевны только дочки на выданье, тем не менее рад познакомиться с его сыном и его очаровательной женой! Всё, что зависит от нашего ведомства, мы сделаем.

И действительно, на причале, в момент, когда г-н Никольс поднимался по трапу, была разыграна сценка прощания с нами с участием самого посла! А он был широко известен в Англии.

Проработав три новых аварийных канала связи, мы, наконец, сели на огромный трехтрубный лайнер. У нас было три дня (!!!) на то, чтобы познакомиться с Никольсом. Лайнер отматывал тридцать миль в час!

Глава 18

Нас провели в каюту, и наша квартира показалась нам скромной лачугой где-то на островах Туамоту! Даже у Маргариты глаза были, как полтинники. Надо отдать ей должное, она довольно быстро справилась с изумлением. Подошла ко мне:

– Очни-и-и-ись, дорог-о-о-ой! Если мы не привезём этот дурацкий станок, из нас сделают котлету! Но! Когда это будет происходить, я буду вспоминать вот это великолепие и улыбаться! – И она слегка прикусила мне ухо! Чертовка, как она обворожительна! – Нет-нет! Это потом! До обеда – сорок минут, помоги снять мне платье и переодеться! И сам, пожалуйста, приведи себя в порядок! Ты должен выглядеть на все сто! Расстегни! Спасибо! Я пошла мыться! Здесь две ванные! Так что не теряй времени!

Она загрузила двух или трех горничных и, наверно, полкоманды лайнера, готовя себя и меня к «выходу в свет». Даже успела сделать новую причёску. Потом придирчиво осматривала меня, ища малейшие недостатки. Откуда у неё такие знания? Может быть, ей тоже кто-нибудь помогает? «Не говори ерунды! Она просто очень красивая женщина, у которой есть вкус! – сказал Сергей. – Остальное ей дала мать и собственные мозги». Те несколько часов, что она отсутствовала вчера в дипгородке, съездив в Сити, явно пошли на пользу её гардеробу. Когда она вышла из спальни, где одевалась, я просто сел!

– Вот, это мамино! Помоги мне надеть! – Она выложила из бархатного мешочка украшения своей матери. Обращалась с ними нежно, как будто они были живыми. Мы довольно быстро справились. Волосы обрамляла голубоватая диадема.

Она была просто божественна в своём бархатном платье со шлейфом с довольно глубоким декольте! Тёмно-синий бархат красиво переливался голубым, под цвет почти васильковых глаз Маргариты. Её волосы (цвета спелой пшеницы, сияющей на солнце) были красиво уложены и украшены фамильной диадемой. А колье, с удлиненными голубыми бриллиантами, лежало у нее на груди. Такого же цвета бриллианты обрамляли её тонкие руки. На правую руку она надела обручальное кольцо. Все подчеркивало её бледную кожу. Она была просто великолепна! Она была похожа на богиню, сошедшую с небес и озарившую серые будни своим великолепием. Рита была чуть выше среднего роста, но это не делало ее некрасивой, напротив, это подчёркивало ее точеную фигуру. Её горделивая осанка, великолепная походка, манера держать себя выделяли Маргариту среди остальных, а идеальные манеры подчеркивали ее совершенство.

– Ты знаешь, тебе даже форма идет, а уж в таком наряде ты просто великолепна! Нет, божественна!

– Посмотри внимательно! Нитки, пух, замятины, прическа? Очнись! Я же просила: внимательно!

– Всё отлично! Правда!

– Так! Разворачивайся! Сменить! Нет, вот отсюда! Так, так, отлично, но перед обедом надо зайти в магазин. Пошли! – В магазине она заменила мне ремешок для часов на браслет. – Теперь ты готов на все сто! И ты самый красивый, самый любимый муж! Не целую! Помада!

Мы вошли в обеденный салон. «Diplomats from USSR are Mister and Mistress Andreev!» – раздалось в динамиках салона. Несколько человек повернули головы. Вдруг раздались сначала редкие, а потом усиливающиеся аплодисменты! Нам навстречу, почти в черном мундире компании «Кунард» шел сам капитан Питер Мёрч:

– Вы – королева зала и королева рейса на борту «Королевы Мэри»!

Он отошёл на полшага и зааплодировал! Нас провели к столику возле эстрады. И был это явно не столик 142, соответствующий номеру нашей каюты. Маргарита обворожительно естественно воспринимала внимание всего зала. Ближе к десерту посыпались визитки, конверты с приглашениями. Когда обед подходил к концу, Маргарита наклонилась ко мне и сказала:

– Сейчас обед будет заканчиваться. Сходи, покури туда, куда пойдёт Никольс!

– Я же не курю!

– Возьмешь вон тот бокал с коктейлем. Это заменит сигару. Больше слушай, но не будь букой и что-нибудь говори! Но больше слушай. Тема разговора: контракты, которые ты едешь подписывать в Америке! Остальное – по ходу. Додумывай! А я попробую познакомиться с миссис Никольс… Хотя не думаю, что это удастся!

Я вернулся минут через сорок, мне не удалось даже заговорить с Никольсом, хотя было видно, что он прислушивается к разговорам вокруг меня. Возле «нашего» стола было довольно много народа: и мужчины, и женщины, но миссис Никольс сидела за своим столом и о чём-то разговаривала с пожилой полной, но очень богато одетой женщиной. Когда я подошёл к столу, большая часть молодых людей постепенно исчезла, а мне пришлось отвечать на многочисленные вопросы дам. Неожиданно для себя я увидел на столике на десертной тарелке желтую круглую конфету. Я понял, в чём дело, и начал более внимательно контролировать собственное произношение.

Мы пошли в каюту, а стюард сзади нёс большой поднос с визитками и записками. Рита попросила меня расстегнуть ей платье и исчезла в ванной, сказав, чтобы я тоже переоделся. С каким удовольствием я бы надел лётный комбинезон! Надев халат, висевший в ванной, вошел в гостиную. Маргарита лежала на диване и разбирала визитки в две стопки, остальные она откидывала в урну, которую поставила рядом. Даже на меня не посмотрела. Присел на кресло и включил трансляцию, пощелкав кнопками, нашёл вполне приятную мелодию:

– Да-да! Оставь эту! Я сейчас! – сказала Рита, продолжая рассматривать карточки. – Есть! Сколько времени?

Я взглянул на стенку каюты:

– Полчетвертого.

– Мы приглашены на файф-о-клок к миссис Мидлбраун! В списке приглашённых – Никольсы!

– Ты считаешь, что это что-нибудь даст? Они оба на контакт не идут!

– Они – из первопоселенцев! Так сказать, особая каста! Туда попасть очень сложно. Отбор жёстче, чем в ЦК! И только по происхождению! И по богатству! Нас туда не примут, а сейчас предлагают нам прибыть, так как мы – «местные» знаменитости. Мы ведь не будем сейчас заключать контракт с Никольсом. Важно, чтобы он тебя узнал, когда ты выйдешь напрямую на него! Надо продумать, что одеть! А почему ты сидишь так далеко? Иди ко мне. Мне так уютно, когда ты рядом! Всё-таки какой ты у меня замечательный! Расскажи, что было в курилке!

Файф-о-клок – это пять часов. Время пить чай в Англии, после обеда или до него, если не повезло. Собираются семьёй, семьями или просто знакомые, и чаи гоняют. У нас обычно собираются позже, после ужина, на кухне, и там треплются обо всём. Или в саду у самовара! Вот на такие «посиделки» нас и пригласили! Причём женщины пьют чай сидя, а мужчины – стоя. Мужчинам разрешено что и покрепче, а женщинам максимум ром или коньяк в чай добавить для вкуса. Разговаривают обо всём, почти, но говорить о серьёзных делах или обсуждать коммерческие сделки не разрешается.

Рита опять переоделась, на этот раз в чёрное объемное шёлковое платье со сборками, на плечи набросила белый воздушный оренбургский платок и взяла черную сумочку, надела жемчужное ожерелье, и распустила волосы, потом их заколола за ушами, а меня одела в черную тройку с бабочкой. Я себя чувствовал совершенно не в своей тарелке, но меня приободрили, что это последнее испытание на сегодняшний день! Я понимал, что впереди ещё ужин… Но перечить не стал! Я там был нужен, примерно, как слон в посудной лавке. Из-за моей молодости меня серьёзно никто из этих старичков и не воспринимает. Я – так: чучело возле красивой жены, ворон отпугиваю!

Глава 19

Каюта Мидлбраунов находилась палубой выше. На этой палубе располагались королевские апартаменты. Определить, сколько комнат в их каюте, я затруднился, а вот гостиная выходила в нос лайнера с левого борта, и из иллюминаторов был виден океан прямо по курсу судна. Таких кают на этой палубе всего три. Видимо, очень богатые люди. Я спросил Сергея, но он не смог мне ответить: кто они, эти Мидлбрауны. «Данных никаких нет! Есть какой-то фонд, который поддерживает университет в Южной Каролине, но тот ли это Мидлбраун, я не знаю!»

Рита пристроилась возле хозяйки и о чём-то оживленно болтала, показывала свой платок, как его носить, завязывать, какие-то фотографии. Ей хорошо! Она говорит по-английски совершенно свободно! Меня тоже им мучает! Даже в каюте по-русски не говорит! И чуть что: «Speak English, please!» А я слонялся по гостиной, пока не нашёл удобный закуток, откуда было видно всё и я никому не мешал. Но через некоторое время взгляд Маргариты выгнал меня оттуда. С чаем уже закончили, поэтому я плеснул себе немного коньяку и подошёл к группе мужчин, что-то активно обсуждавших. Речь шла о каких-то индексах, каких-то быках и медведях. Я ничего не понял, пришлось обратиться к Сергею. «Они разговаривают о ценах на акции на биржах. На этом они все “делают деньги”, обрати внимание, что это не считается деловым разговором, это просто прогноз возможного заработка. Каждый из них поступит по-своему, и в результате кто-то из них достанет деньги из кармана другого. Быки и медведи – это группы людей, играющих на повышении или понижении цен на акции». Блин! Как «интересно»! Плеваться хочется! Ко мне подошёл молодой человек с сигарой, и постепенно мы разговорились. Звали его Джим. Джим Уиллис. Он поинтересовался, почему я не принимаю участия в обсуждении, на что я сказал, что у нас, в СССР, бирж нет, поэтому колебания курса стоимости акций меня не очень волнуют. Он поинтересовался устройством нашей экономики. Затем переключился на меня и Риту. «Сергей! А что он ко мне пристал?» – «Работа у него такая!» «Какая?» – «Ты знаешь, кто перед тобой? Будущий сенатор, глава сенатского комитета по разведке Джеймс Дж. Уиллис, 66-й человек в Who Is Who. Вот почему, когда я его знал, у него была страшная астма! Уже вторую сигару прикуривает! La Corona. В моё время он их только нюхал!» – «Ты с ним знаком?» – «Был знаком. Он уже умер, в 98-м. Сейчас он служит на флоте, лётчиком морской авиации, и одновременно в военно-морской разведке США. Серьёзная птица! И очень влиятельный! Не смотри, что молодой!» – «Ух, ты! Ни за что бы ни подумал! Ладно, поговорим об авиации!» – «Только осторожно, не с места в карьер!» Я сказал ему, что с детства мечтал быть лётчиком, окончил летную школу, но отец настоял, чтобы я стал дипломатом. Разговор заметно оживился. Поговорили о том, кто на чём летал, об удовольствии, которое испытываешь в воздухе. И о том, что хотелось бы посмотреть, что и как в Америке с этим вопросом.

– В плане боевой авиации? – задал вопрос Джим.

– Нет! Больше интересует развитие гражданской авиации. У нас очень большая страна! Из конца в конец едешь две недели, а то и больше. А железная дорога только одна. Да и Япония проявляет большую активность на Востоке.

– В этом отношении наши интересы совпадают! Усиление Японии в Азии никому не нравится! Я служу на флоте, наш флот на Тихом океане начал пополняться новыми кораблями. Видимо, не всё так уж хорошо складывается после присоединения Японии к странам Оси. А как, вы думаете, будет развиваться европейская политика в ближайшее время?

– Наша страна была и остается против Мюнхенских соглашений, которые подписали в сентябре Англия и Франция. Нам представляется опасным наращивание экономической мощи Германии, её фактический выход из Версальского договора.

– Вы говорите об официальной стороне вопроса! А ваше личное к этому отношение?

– А я и есть официальный представитель Союза ССР, и это и моё личное отношение к этому вопросу! Англия и Франция подталкивают Гитлера к войне с нами! А это нас совершенно не устраивает!

– То есть вы считаете Англию и Францию виноватыми в обострении ситуации в Европе?

– Скорее, Гитлера, при попустительстве Англии и Франции. Гитлер – гораздо большая угроза миру в Европе, чем Англия или Франция. – К нам начали подходить другие мужчины, и мы ещё довольно долго говорили о европейской политике.

(После разговора Дж. Дж. Уиллис прошёл в радиорубку и отправил шифрограмму в Плимут.)

Всё оставшееся время рейса у нас были заполнены встречами и визитами вежливости. С четой Мидлбраунов установились очень тёплые отношения, особенно у Риты. Миссис Эвелин уже разрешала и мне, и Маргарите к ней так обращаться. Рита сказала мне, что их дочь два года назад разбилась с мужем в Андах, а Рита очень её напоминает, только немного другой цвет волос. А мистер Артур частенько приглашал меня в кресло рядом с собой поболтать, учил смешивать коктейли, которых он знал огромное количество. С Никольсами мы только церемонно раскланивались. Ни один из них на контакт не шёл. Лишь иногда мне удавалось немного разговорить его, но его интересовали только вести с биржи. Джим совершенно дружески часто и охотно общался с нами. Нам был понятен его интерес. К концу рейса и у меня, и у Риты настроение съехало совсем вниз. То, ради чего мы находились на борту «Куин Мэри», осуществить не удавалось. Ночью мы бродили по закрытой палубе и пытались приободрить друг друга. Утром мы прибудем в Нью-Йорк, а докладывать руководству было нечего.

– Ладно, Ритуль! Задачей было просто познакомиться с Никольсом. Мы познакомились. То, что они оказались такими улитками и спрятались в свою раковину? Ни ты, ни я это изменить не можем. Будем надеяться, что деловые переговоры с ним окажутся удачнее! Пошли в каюту и начнём собираться. Чувствуешь, что судно начало сбрасывать ход.

Рита вздохнула и прошептала:

– Пошли… – Плечи её вздрогнули, и она всхлипнула носом.

Войдя в каюту, она принялась встряхивать, чистить и укладывать наши вещи. Последним укладывала мой темно-синий пиджак, который я одевал один раз на первый обед, где она произвела такой фурор. Отряхнула плечи, вытащила носовой платок из нагрудного кармана. Вместе с платком оттуда выпала одинокая визитка и упала на пол. Она наклонилась, подняла её, и пошла положить её на стол. Вдруг остановилась:

– Андрей! Иди сюда! Посмотри! – Рука у неё дрожала, на карточке было написано в три строчки:

Bell Company Inc.

Arthur G. Middlebrow

Vice-President.

– Сходи в радиорубку, отправь телеграмму Павлу и поздравь тётю Бэлу с днём рождения!

Глава 20

Сегодня 23 февраля, мы вернулись неделю назад из Мексики в Одессу. Последние полтора месяца больше напоминали шпионский роман по духу и содержанию.

Дело было в том, что американцы продали нам оба патента, больших разногласий и препятствий не возникло. Но компания «Белл» получила контракт на разработку и поставку радиостанций для USAF и начала постройку двух новых заводов для пальчиковых ламп, а наша очередь на получение технологических линий была третьей! Причём речь шла только о том одном станке-автомате, остальные сразу же начали поставлять. А это задержка поставки на год-полтора. Благодаря тому, что мы оказались знакомы с Артуром, удалось попасть на завод в Хьюстоне и рассмотреть лейбл основного станка, который сваривал и вставлял внутренности лампы в корпус, и герметизировал стеклянный корпус. Нашли завод, который выпускал эти станки, Рита узнала точные сроки отправки станка в Аризону. После этого мы с Маргаритой вылетели из Нью-Йорка в Мехико. Там Рита превратилась в Марго Эстахьо Риверо, а я в бородатого «гринго», чем-то напоминавшего Хемингуэя. Чкалов и Коккинаки уже закончили перелёт, но одна машина осталась в Мексике: один из двигателей пришёл с браком, поэтому на правом крыле стоял новый, а на левом – старый двигатель, моторесурс которого подходил к концу. Вот на этой колымаге, с небольшими приключениями, мы долетели до Рэдфилда, где находился завод по ремонту DC-3, поставили его на ремонт, а сами купили машину и уехали в Детройт. Рита вышла на связь с людьми, которых дал товарищ Седой. В ночь отправки станков Рита и диспетчер одной из станций Детройта заменили билл оф лэйдинг на ящиках станков и всю диспетчерскую информацию. В результате станки поехали в Сиэтл, где их ждало судно «Коммунар», а в Аризону приехали холодильники. Они там нужнее! Мы добрались до Рэдфилда, но на квартире висел знак провала. В местном пабе встретили механика с самолёта, он сказал, что самолёт починен, но нас искало ФБР. Мы нарушили какой-то закон штата Южная Дакота, который не позволял иностранцам покидать город. Знакомство с ФБР никак не входило в мои планы. Если у Маргариты документы были надёжны, то у меня – нет. Механиком был бывший пилот компании, нарушивший дисциплину и переведённый в механики. Мы разделились. Я поехал в соседний городок Гурон, а Рита пошла в полицию. Заплатив штраф, они с механиком вылетели в Гурон, сели на местном частном аэродроме, якобы какая-то неисправность, пока они отвлекали всех, я проскочил на борт. Дальше всё пошло нормально, но в Мексике нас ждала телеграмма, что ААА надо бы вернуться из Мексики в США, так как произошли непредвиденные обстоятельства с исполняемым контрактом. (Ага! Уже обнаружили пропажу? Но там же лежало донесение капитана «Коммунара», что товар на борту и он вышел в море.) Здесь упёрлась Маргарита:

– Одного не пущу! – а она была с крашеными волосами. Вышли на связь с Павлом Анатольевичем.

– Андрей, тебе ещё раз светиться в Штатах не стоит. Улетайте оттуда. Двигатель починили и обкатали, бак остался на аэродроме. Владимир Константинович сейчас готовит тебе маршрут через Барбадос и Праю. Справишься один? А Марго используй для перекачки топлива. Дело сделано, поэтому нет смысла рисковать. До Европы используете текущие документы, а дальше – свои. В Порто вас будут ждать второй пилот и механик! В Испании не садиться. Республика на грани поражения, и у Марго могут быть неприятности.

Вот так мы и добрались до Одессы. В Порто нас ждали Ершов, Серов и Малыгин. Серов только-только из Испании. Там совсем плохо! Вооружения, посланные СССР, застряли во Франции. Республика доживала последние дни. Пришлось огибать Пиренейский полуостров и идти южным маршрутом вдоль Африки. Потом на Кипр, в Грецию и дома! Машина не подвела! Переобулись на лыжи и с одной посадкой в Чкаловский. Нас обоих на аэродроме затискали наши друзья: живой!!! Чкалов, Супрун, сам Александр Иванович прибежал, Стефановский просто чуть не задушил. Меня и Риту качали. Не было Владимира Константиновича.

– А где Коккинаки?

– В госпитале. Вчера поломался чуток на «Ива́нове-2».

– Сильно?

– Хорошо поломался. Врачи говорят, что жить будет.

– Ещё новости есть?

– Новостей много, но мелкие…

На аэродром въехали несколько ЗиСов. Лаврентий Павлович и Павел Анатольевич. Здесь было почти без объятий, сухо и деловито. Поздравили, постояли-поговорили, пока охрана грузила наши вещи, нас посадили в машину и оттуда поехали прямо в Кремль. Я доложил Сталину, что его задание выполнено. Самолетные радиостанции и оборудование для завода по их производству, вместе с международными патентами, доставлены. Рита впервые была представлена Сталину. Сталин заметил, что если у нас такая молодёжь, то наша страна непобедима. Пожал руку Рите. Подошёл ко мне, подал руку:

– Товарищ Андреев, это первая часть работы! С ней вы успешно справились, с помощью всего СССР. Я жду от вас в дальнейшем такой же работы!

Мы вышли, а Берия и Судоплатов остались. Они вышли через полчаса, улыбающиеся. Павел Анатольевич сказал Берия, что завезёт нас домой и будет часа через три.

– Вас обоих представляют к ордену Ленина! – сказал в машине Судоплатов.

– А вас? Без вас бы ничего не получилось!

– И меня, и Седого.

Сегодня мы едем в Кремль получать награды. Одну награду я уже получил утром: при попытке поднять на руки Риту, она сказала: «Осторожнее, пожалуйста! Мы не одни!» И показала на живот.

Да! Ещё! Чуть не забыл! Атлантический океан пересекал с нами ещё один член экипажа и член семьи. Когда второй раз мы прилетели в Мексику, я зачем-то взял телефонную книгу. Через некоторое время Сергей сказал мне: «У Риты – ярко выраженные способности художника! Предложи ей позвонить по этому телефону! Это гениальный художник и большой друг СССР. Его зовут Диего Ривера. Пусть договорится с ним о встрече!»

Рита мгновенно согласилась! Подъезжаем к имению Риверы: высокий забор вокруг имения, тут это у всех зажиточных господ так, нам открыли двери, и меня обступили голые собаки! Собаки, у которых совсем нет шерсти. Одни из них лаяли, другие ластились. «Это – мои собаки! Ты просил их показать?» – сказал Сергей. Я застыл, присматриваясь к неизвестным животным. Потом присел и попытался их погладить, но они исчезали у меня из-под рук. «Они всегда такие, когда видят незнакомого человека! Вон та вот просто красавица!» Я попытался подозвать её. Ноль эмоций! «Разреши, я попробую!» – сказал Сергей. Он подозвал собаку, и она подошла. Недоверчиво обнюхала, а потом прыгнула мне на руки! Дон Ривера, который уже почти входил в дом с Ритой, остановился и посмотрел на меня с собакой. Я погладил животное и осторожно спустил её на землю. Мы вошли в дом и сели на диван. Дон Диего позвонил в колокольчик и бросил вошедшему человеку несколько фраз по-испански. Затем сказал Маргарите дать ему одно песо. Принесли четырех щенков.

– Дон Эндрю! Я видел, как Знающая Только Себя, это её кличка по-английски, прыгнула вам на руки! Она никого не любит и никому не доверяет. Вам она – поверила! Это – её щенки! Выбирайте!

– Пусть их опустят на землю! – сказал Сергей за меня.

– Вот этот! – и моей рукой показал на небольшого остроухого темнокожего щенка, который уже вцепился в тапки хозяина.

– Дон Эндрю понимает толк в собаках! – улыбнулся дон Диего, поднял щенка и передал его Рите. – Это ваша собака!

Рита взяла собаку и, неожиданно, сказала:

– Он – теплый! И кожа, как у ребёнка! – (Причём по-русски!) Больше она его с рук не спускала в течение вечера! Он прилетел с нами в СССР. Его зовут Огонёк, Тлетль по-индейски!

Глава 21

С головой ушёл в подготовку учений. Для повышения точности работы пришлось поставить четыре «Редута» и работать по общей базе, решая вопросы наведения через горизонтальные углы. Сергей через меня подсказал Бергу идею использовать вычислители. Идея витала в воздухе и была подхвачена мгновенно. Первого марта, наконец, поступила новая станция «Редут-М» с волноводами. Дальность заметно выросла и составила 200 километров.

Я очень много внимания уделял методам и способам маскировки станций и орудий ПВО. Мы стали использовать раздвижные телескопические мачты, разработанные в 20-е годы для радиофикации страны, и с их помощью поднимать над станциями крупноячеистую сеть с привязанными к ней зелёными, белыми, желтыми, красными тряпочками, взятыми из отходов швейного производства. Расчёт маскировки сначала давал Сергей, затем маскировщики сами научились это делать. Я летал на «воздушную разведку», проверял их работу. С ТБ-3 сделали фотографию района, и я отдал эти снимки слушателям Академии с задачей установить месторасположение объектов. Объекты обнаружены не были.

Поступили, наконец, все двенадцать новых И-16 28-й серии. Они больше напоминали так и не состоявшийся И-180, так как Николай Николаевич полностью изменил переднее кольцо капота: он стал на шесть сантиметров длиннее и больше напоминал NACA, так как Поликарпов использовал на нём автомат регулировки температуры. Винты были трехлопастные. Вооружение было не одинаковым: на большей части машин было два синхронизированных ШКАСа и две крыльевые пушки ШВАК, но четыре самолёта имели усиленное вооружение: два крупнокалиберных синхронизированных Березина и два ШВАКа. Переговорив с выздоравливающим Коккинаки, который уже начал приходить на аэродром, я принял звено этих «уничтожителей бомбардировщиков». Начались полёты на слётанность, воздушную стрельбу, ночной перехват. Радиостанции работали стабильно, никто ни на что не жаловался, кроме как на то, что шлемофон получился тяжёлый и жаркий.

Тлюша подрос и повадился, с установлением тёплой погоды, ездить со мною на аэродром.

Большую работу провели в штабе эскадрильи: соорудили большой макет местности, большой прозрачный планшет с нанесёнными сетками направлений и дальностей. Наделали макетов самолётов. Двенадцать из них было красными, остальные синими. 25 апреля доложили о готовности к проведению учений. Все станции перевели на круглосуточное дежурство. Эскадрильей временно командовал Супрун, командирами звеньев были Ершов, Серов и я. Эскадрилью перевели на дежурство на аэродроме. Трое суток было спокойно, но 28-го над Чкаловским попытался пролететь самолет на большой высоте. Он был обнаружен за 200 километров и его вели операторы, когда стало ясно, что его курс ведёт к Чкаловскому, было поднято звено Серова, они перехватили самолёт в 50 километрах от аэродрома и принудили его к посадке. Управлял самолётом Смушкевич! Учения начались! Три дня и три ночи мы отражали атаки авиации противника. Яков Владимирович обладал потрясающей способностью не спать и не уставать. Для нас же всех эти три дня были невероятно тяжелы. На второй день учений приехали Ворошилов и Сталин. Мы находились в воздухе и «отражали» атаку целого полка ТБ-3 под прикрытием двух эскадрилий И-16 десятой серии. Все бомбардировщики тащили за собой конусы, учения были с боевой стрельбой. Какой дурак придумал это – неизвестно, потому что атаковать «внутренние» самолёты было практически невозможно: мешали конусы и тросы. Но мы развалили строй бомбардировщиков, проскочив в «щелочки» между ними и конусами. Конечно, для рядовых лётчиков это было бы невозможно, но в кабине наших камуфлированных «ишачков» сидели лучшие летчики-испытатели страны. Опасаясь столкнуться, первая девятка рассыпалась, её атаковали по очереди четыре пары истребителей, остальные занимались тем, что отвлекали прикрытие. По истребителям не стреляли, стрельба велась только по конусам бомбардировщиков. Дружной атакой соединившееся звено Серова атакует вторую девятку. Я, со своим ведомым, отстреливаюсь по крайнему в третьем звене, вертикально уходим вверх, срывая атаку прикрытия, переворачиваемся, атакуем ещё одного, видим штопорящий «ишачок» прикрытия! Не тягайся с нами на вертикали! У нас на триста сорок сил больше! И новые винты! Бой распался на отдельные очаги, затем «десятки» стали выходить из боя, так как кончилось топливо, мы «добивали» оставшиеся бомбардировщики, затем и сами пошли на посадку. О том, что за боем наблюдают нарком и Сталин, мы узнали на земле. Идем, переругиваясь и горячо обсуждая детали боя: кто, кого и как, кто помог, кто мешал. Тут к нам на полном ходу несколько «паккардов» подлетают, а оттуда Сталин, Ворошилов, Смушкевич, вездесущий Чкалов, Коккинаки с тросточкой. Супрун доложился. Ворошилов расплылся в улыбке:

– Ну и матерщинники же у вас в эскадрилье! Крепкое словцо в бою очень помогает!

Сталина обступили лётчики. Больше всего его интересовал вопрос, как им нравится новая система управления воздушным боем. Настроение всех высказал Серов:

– Товарищ Сталин! Если бы нам год назад такие машины и такие рации, и, главное (!!!), локаторы в Испанию! Эх! – и бросил на землю шлемофон.

– Не было у нас этого, товарищ Серов. Было бы – дали. Вчера японцы в районе реки Халхин-Гол атаковали позиции маршала Чойбалсана. Так что, будет у вас возможность поквитаться, товарищ Серов.

Нам дали команду паковать чемоданы. Третий день учений проводился без нас, только ПВО.

Но все поехали, а я остался в Москве. Сказалось моё неопределённое положение в эскадрилье. Официально я в ней не числился. Коккинаки ещё не выздоровел, а я оказался за штатом. Нас, тех кто всё сделал и подготовил, оставили за бортом. Собрались у меня, Рита ушла куда-то по делам, решаем, как быть.

– Звони Сталину! – сказал Владимир Константинович. – Я – ладно, мне ещё комиссию проходить, а ты должен быть там! Угробят ведь всё, и людей угробят. Локаторы с собой не взяли.

Снял трубку ВЧ:

– Товарища Ива́нова!

Сталин выслушал меня молча. Необычная у него манера разговора, иногда непонятно, слушают тебя или нет.

– Приезжайте ко мне, товарищ Андреев. Я – на даче! – и повесил трубку.

Едем в Кунцево. Ворота открыли сразу, нас ждали. Сталин принял нас в комнате с большим горящим камином. Он сидел перед камином, жестом показал на жесткие кресла рядом.

– Как я вас понял, товарищ Андреев, вы хотите ехать на Халхин-Гол? А какова целесообразность этой поездки?

– Товарищ Сталин. Система управления работает в комплексе. Супрун принял полк, а Волков нашу эскадрилью, так как Серов погиб, а он – старший по званию, но она не в полку Супруна. Волков до конца не разобрался в этом вопросе, считает, что для управления достаточно радиостанций. На учениях одна эскадрилья противостояла двум полкам ВВС, но, товарищ Сталин, фактически на стороне эскадрильи действовала рота радиолокационной разведки, два взвода связистов и средства обнаружения трех отдельных дивизионов ПВО. С высоты должности командира звена достаточно трудно понять назначение отдельных частей системы. В итоге ВВС отдельной армии в Монголии будет воевать по старой схеме, и мы понесём неоправданные потери.

– А вы что скажете, Владимир Константинович?

– Я считаю вполне оправданными опасения товарища Андреева. Я, несмотря на хромоту, вполне способен возглавить полк, в который входит моя эскадрилья. Лучше, если этот полк будет отдельным. В полку не все самолёты оборудованы радиостанциями, поэтому будет возможность сравнить эффективность применения новой системы. А товарищу Андрееву прошу дать мою бывшую эскадрилью. Необходимо срочно перебросить на восток локаторы из Чкаловского. И, до прихода радиолокаторов, запретить полёты самолётов 28-й серии.

– Товарищ Сталин! У Поликарпова готовы и облётаны две новые машины И-185 с двигателем М-82ФН. Это – опытные образцы, они ещё не прошли государственных испытаний, но лучшее испытание – это война, – добавил я.

– Иногда я удивляюсь вашему авантюризму и настойчивости, товарищ Андреев! Но в целом всё получается очень продуманно, хотя и с элементами расчётливого риска. – Сталин прикурил трубку. – Глядя на вас, вспоминаю свою молодость. Мы тоже были немного авантюристами, и очень верили в правоту нашего дела. Я поддержу ваши предложения, товарищи. Воевать надо по-новому. Соответствующие указания вам и НКО будут переданы сегодня. Группу возглавит товарищ Коккинаки, как старший по званию, вы же у нас по-прежнему лейтенант, товарищ Андреев?

– Да, товарищ Сталин! – я улыбнулся. – Меня даже жена обогнала. Она получила звание старшего лейтенанта госбезопасности…

– Не расстраивайтесь, Андрей Дмитриевич. У вас всё впереди! – Сталин улыбнулся. Стало понятно, что разговор окончен. Мы попрощались и вышли.

Настроение было приподнятое! В машине я предупредил Владимира Константиновича, что Рита ждёт ребёнка, поэтому ей – ни слова!

– Андрей! Не волнуйся! Буду нем, как рыба.

Больше недели ушло на сворачивание станций, подготовку, погрузку. Неожиданно упёрся Чкалов:

– А на чём я буду летать?

«185-71ФН ещё не готов», – пожаловался Сталину, но после этого сам руководил разборкой самолётов, упаковкой ЗиПа, отдал трех механиков, которые занимались самолётами с самого рождения. А я попробовал в воздухе И-185 перед разборкой. Валерий Палыч с меня «не слез», пока я не заполнил полностью формуляр вылета.

– Я тебе, как комбриг, приказываю: каждый вылет 185 должен быть оформлен по форме! Полётные листы я тебе положил, целую пачку! – потом сбавил звук голоса и проникновенно сказал: – А меня не отпустили! Иосиф Виссарионович даже накричал на меня! Сказал, что моё дело испытывать новые самолёты. Ты там, Андрюха, и за меня должок отдай!

Я попросил Риту купить мне билеты до Андижана, сказал, что направляют на строительство завода радиопередатчиков в Кызыл-Кия в Киргизии, что ей лучше оставаться здесь в Москве, до рождения ребёнка. Если родится девочка, то назвать Светланой, если сын, то Митей. Что буду писать часто, а после родов заберу к себе.

– Мы впервые расстаёмся и так надолго! Мне будет очень не хватать тебя! Давай я всё-таки поеду с тобой!

– Ритуля! Там абсолютно дикий край! Басмачи ещё недавно бегали. Нет жилья, нет воды, только из речки. Дизентерия, тиф. За последний год двести человек умерло. Вот список! Рудник там вольфрамовый, поэтому учёные настаивают, чтобы мы там строили электроламповый завод. Железной дороги пока нет, начали делать. Совсем другой климат. Вспомни, как тебе тяжело было в Мексике. Я хочу, чтобы у нас родился ребёнок, и в Москве это максимально безопасно, как для тебя, так и для него. Подумай о нем, пожалуйста. Время, когда мы могли рисковать – кончилось! На нас ответственность перед ним! – В общем, уговорил!

Она посадила меня на поезд, идущий в Ташкент, были слезы, но я держался молодцом и не показывал виду, что мне тоже немного страшновато. Всё-таки в первый раз на войну. Да и отрываться от семьи тоже не хотелось. В Сталинграде я догнал наш эшелон и пересел в него. Ехали с комфортом, в купированных вагонах. Владимир Константинович держал для меня место в своём купе. Ночью не спалось, попытался вызвать Сергея.

– Сергей?

– Я здесь.

– Я всё делаю правильно?

– Это дело уже стало твоим, поэтому ты заботишься о нём. Всё правильно! Хотя опытные самолёты на войне – ненужный риск! Но дело уже сделано. На них хоть радиостанции есть?

– Да, из тех десяти, которые были поставлены из САСШ после подписания контракта на продажу патента. Это 192-е, а не 160-е.

– Частоты совпадают?

– Да. Но разница в напряжении питания: 14 вольт, а не 12, как у 160-й. Блоки питания разные, и 192 легче.

– Тогда «Ой», нормально.

– Сергей, ты говорил, что воевал! Как оно там? Я смогу?

– Да, воевал. В Афгане, в Сирии, в Эфиопии, в Чечне и в Южной Осетии.

Трассера, как паутина!

Маневрирую активно!

Живописная картина!

Как Саврасова «Грачи…

Прилетели!» Выручаем!

С огоньком нас здесь встречают

Вновь земля не отвечает!

«Ну… разведка! Не молчи!»

Я кручусь и кувыркаюсь!

В сотый раз я зарекаюсь:

По прилёту – увольняюсь,

чтоб не я – двухсотый груз!

На хрена пошёл я в Качу?

Вот Ульяновск – все иначе:

Был бы дом, машина, дача

И водил бы я «Арбуз», —

Сергей напел песенку, голос у него приятный и негромкий.

– В Ульяновске нет училища! Ты Качу заканчивал?

– Да. Но после войны она в Сталинграде, он Волгоград сейчас называется, располагалась. А в Ульяновске – училище Гражданской авиации.

– А что такое «Арбуз»?

– «Эйрбас» трехсотой серии – один из самых распространённых гражданских самолётов в мире. Совместное производство Англии, Франции, Германии и Италии.

– А ты на чём в войну летал?

– В последние два раза больше на Су-25, штурмовиках. Мне вторую реактивную врачи прикрыли, дескать, старый! Это самолёты непосредственной поддержки войск. У вас таких пока нет, но скоро появятся! До этого – на истребителях.

– Как там, на войне?

– Страшно и ничего приятного. Но это – наша работа. Её надо делать. И оборачиваться почаще, каждые сорок секунд. Папа мой до самой смерти так делал: сорок секунд – поворачивает голову. Мне уже не пришлось так головой вертеть, локаторы выручали. А тебе – придётся, чтобы живым вернуться к Рите и малышу. Или малышке. Спи! Ты справишься!

В Иркутске, долго отсутствовавший Коккинаки запрыгнул в уже отходивший поезд, потом долго ходил по вагону, заходя во все купе. Вошел в наше купе и сказал:

– Андрей! С тебя причитается! – и положил на столик четыре шпалы. – Ты догнал Риту!

Глава 22

«Ритуля! Здравствуй!

Как же я соскучился по тебе!

Добрался нормально. Товарищи меня встретили!

В первый раз нас бомбили ещё на марше. С горизонтального полёта, поэтому не точно, но несколько машин пострадало, были раненые среди бойцов БАО.

Завод расположен в горах, но рядом довольно большая долина и неглубокая речка, воды постоянно не хватает. Работа предстоит серьёзная: это небольшой аул, а надо построить город!

Халхин-Гол называется, сейчас она пересохла, а тот ручеёк, который от неё остался, постоянно травят диверсанты самураев. С водой полный напряг. Впереди высоты, которые заняли японцы и сильно укрепились.

Погода стоит жаркая, но сегодня подул свежий ветерок!

Японцы применяют массированные налёты, до 300 самолётов в одном вылете, и, если бы мы не успели развернуть и замаскировать РЛС, потерь бы было значительно больше. А сегодня на рассвете над аэродромом соседнего полка утром появились два «японца», которые протаранили стоянки самолётов. Лётчики не выпрыгивали. Смертники. Камикадзе. Свежий или божественный ветер. А у нас самолёты не камуфлированы, кроме наших. И стоят как на параде!

Несмотря на страшную жару, мы вырыли котлованы для корпусов завода и успешно завершаем строительство. Девять корпусов уже стоит, правда, без оборудования, а я сегодня пойду смотреть место под следующий.

Применение нами РЛС и централизованного управления ВВС переломило ситуацию в нашу пользу. Мы обнаруживали взлетающие бомбардировщики противника загодя и подготавливали свой удар. Смушкевич, который командовал авиацией отдельной армии, быстро освоился с планированием по планшету, и, несмотря на ограниченное количество радиостанций, умудрялся при помощи выкладываемых знаков направлять самолёты в нужную сторону. Моя эскадрилья служила пожарной командой, вызываемой им в тот момент, когда других сил и средств уже не было. В свалки нас старались не бросать, дескать, не наше дело. Тем не менее мой личный счёт пополнился девятью сбитыми: шесть бомбардировщиков и три И-97.

Скоро, уже очень скоро строительство закончится. Осталось совсем не много! И я приеду к тебе!

Осталось только разгромить Квантунскую армию в 75 тысяч человек, 500 артиллерийских орудий, 182 танка, 700 самолетов. Наши войска, под руководством генерала Жукова, вчера перешли в наступление. Бои в воздухе переросли в непрерывную схватку с раннего утра и до самой ночи.

Твой Андрей!

20 августа 1938 г.

Рита со слезами на глазах перечитывала единственное, пришедшее по почте письмо от Андрея. Остальное были телеграммы из Кызыл-Кия, примерно такого содержания: «Ритуля, у меня всё в порядке! Люблю, целую. Андрей».

22 сентября неожиданно приехал Павел с небольшим тючком зелёного цвета. Не разуваясь, прошёл в кабинет Андрея. В глаза мне он не смотрел. Развязал тючок.

– Его вещи, его два ордена, письма тебе, их много, но он их не отправлял. Рита, неделю назад Андрей не вернулся из боевого вылета.

Если бы не Митя, которого я держала на руках, я бы упала. Павел подхватил меня и посадил в кресло, отнёс Митю в кроватку и вернулся.

– Не верю! Он живой! Я вчера письмо получила! – я вырвала из кармана его письмо и передала Павлу.

– 20 августа, он не вернулся из вылета 15 сентября. Я ждал неделю, прежде чем сообщить тебе. 16-го был подписан мир с Японией. Вот! – достал из нагрудного кармана Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР о награждении многих участников боёв. – Присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина, и вот его фамилия: майору Андрееву Андрею Дмитриевичу, 1916 г. р., командиру эскадрильи N-ского полка – посмертно.

– Андрей – лейтенант!

– Давно уже майор! Я попросил Берия оставить тебе и Мите эту квартиру. Он согласен. Выйдешь из отпуска, пойдешь работать в школу. Её перевели под Подольск. Там отличный лес, озеро, мальчишке и собаке будет, где побегать. – Он сходил на кухню принёс три стакана и три куска черного хлеба. Достал из мешка водку. – Помянем! Какой человек был! Эх! – Выпил, развернулся и вышел. Видимо, зашёл в охрану, потому что в квартиру буквально ворвались Клавдия Петровна и Саша.

Следующие дни были как в тумане. На следующий день приехал Чкалов, Поликарпов, Швецов, Климов, Сухой, Микоян. Огромное количество людей, в комнатах появился портрет Андрея в черной рамке. Приехал Сталин. Что-то говорили. Пытались поддержать. У меня кружилась голова, пропало молоко. Клавдия Петровна нашла кормилицу.

– Ты должна жить, Рита! Жизнь не кончилась! У тебя ребенок!

Приехал Георгадзе, привез звезду Героя и орден Ленина. На пятые сутки раздался звонок из госпиталя в Хабаровске:

– Квартира Андреева? Ваш муж, майор Андреев, находится в нашем госпитале! Сделана операция. Состояние стабильное! Сегодня кратковременно пришёл в сознание, попросил позвонить вам.

Что со мной было! Словами этого не передать! Все же, кроме меня, его уже похоронили! Звоню Паше. Он сказал, что выделит мне самолёт! И я вылетела в Хабаровск. С Митей остались кормилица и Клавдия Петровна. Трое суток я добиралась до Хабаровска. Лётчики сказали, что это – рекордное время!

Из Москвы в Хабаровск я летела трое суток. Это были трое суток сплошных воспоминаний и тревоги!

Я еще не знала, что все, или почти все, Андрюшины опасности уже позади, но я очень хотела увидеть его и убедиться, что он живой!!!

Я с самого начала не верила в то, что его нет. Какое-то шестое чувство подсказывало, что с ним всё в порядке. Да и Митя вёл себя спокойно, и Тлетль не проявлял никаких беспокойств.

В эти пять дней, с момента как пришел Павел и звонком из Хабаровска, в доме постоянно были люди: постоянные визиты и соболезнования меня совсем измотали. Люди жестокие, они не понимают, КАК мне тяжело. Все настолько «увлеклись», что совсем забыли, что я – кормящая мать, у меня грудной ребенок. Я так перепсиховала, что молоко перегорело и пропало. Спасибо Клавдии Петровне, что она нашла кормилицу. Так у Мити появилась вторая, молочная, мама. Мама Маша. Да, как только доберусь в Хабаровск – надо будет позвонить и узнать – как там они. Павел наотрез отказался отпускать меня с ребенком. Он, конечно, прав. Но я так хотела показать Андрею сына! А он мне отрезал, что с двумя я одна не справлюсь. Да и Маша кормит Митю. Ей выпишут дополнительный отпуск на эти дни…

Я летела, а слезы лились и лились, и остановить их было невозможно. Передо мной пронеслась вся наша совместная жизнь – все 11 месяцев… Да, в прошлом октябре Андрей сделал мне предложение, я согласилась. Ах, каким же терпеливым, ласковым и нежным был он. Он старался меня беречь. А эти незабываемые три дня на «Куин Мэри»! А Ялта! Лучшего свадебного путешествия не придумать! А как мы гуляли по набережным Ялты! А как стояли на палубе «Куин Мэри»! Какие сказочные ночи нам пришлось пережить! А Мексика! А Нью-Йорк! И ведь всё время он проявлял заботу обо мне. А как было забавно за ним наблюдать, когда я сообщила, что нас будет трое… (Рита улыбнулась.) И этот безобразник не захотел говорить мне, что едет на войну только для моего спокойствия! А эти еженедельные телеграммы: «Всё в порядке тчк скучаю тчк люблю тчк скоро буду дома тчк твой Андрей»? Только для того, чтобы я не волновалась. Когда я у Павла спросила, как они могли мне столько времени врать, он ответил: «А что прикажешь делать? Тебя беременную туда везти? Что бы это дало? Чтобы ты потеряла ребенка?» Как обычно – железная логика. У него всегда так. Но как я рада, что все ошиблись и Андрей жив! Клавдия Петровна мне перед вылетом сказала: «Есть примета: если человека «заранее похоронили», то жить он будет долго и счастливо». Как я на это надеюсь! Вот опять посадка… Но на ту, в Туле, совсем не похожа… И слава богу! Пилоты говорят, что через 8 часов будем в Хабаровске…

Вхожу в палату, а он лежит и улыбается! Убила бы, подлеца! У него сломана рука, прострелена грудь, ножевое ранение: задета плевра. Начинавшуюся гангрену на месте перелома удалось локализовать. Проревела всю ночь, его перевели в отдельную палату, пришлось воспользоваться его мандатом замнаркома. Через десять дней его признали транспортабельным, и мы вылетели в Москву, экипажи менялись сразу при посадке, поэтому летели очень быстро, через 40 часов Андрей был в Центральном госпитале РККА. Николай Нилович лично делал повторную операцию на левой руке. Выйдя из операционной, он подозвал меня и сказал: «Голубушка, не волнуйтесь! Страшного ничего нет, но движения левого мизинца надо будет восстанавливать. У него компрессионный перелом двух костей пясти. Один из нервов повреждён. Видимо, обо что-то стукнулся! А предплечье хорошо восстановили в Хабаровске. Организм молодой! Всё будет хорошо». В этот день я заново родилась! Всё! К чёрту все другие занятия. Главное – это Андрюшка и Митька! И никуда больше их не отпущу! Через несколько секунд я поняла, что эти ребята, скорее всего, меня спрашивать ни о чём не будут, и разревелась от безысходности!

Глава 23

Лежу в госпитале и перебираю в памяти последние дни. Японцы, потерпев поражение на земле, бросили все силы на прикрытие отхода своих войск к Хайлару. Они подняли всю оставшуюся авиацию. РЛС засекли их, как только они поднялись с аэродромов. Смушкевич бросил им навстречу 205 истребителей, 8 полков из 6 дивизий. Больше ничего не оставалось. Моя эскадрилья сбила 14 самолётов. Как только плюхнулись на аэродром, Яков Владимирович позвонил мне: «Андреев! Бери свой 185-й и посмотри, что у япошек в тылу делается!» На ходу доедаю обед, несусь к «мордатым», так техники наши И-185 прозвали. На них летаем только мы с Владимиром Константиновичем, он, втайне от врачей, тоже летает, но палочку за бронеспинку прячет. Взлетел, набрал шесть тысяч, иду к Хайлару. Считаю технику, сразу отдаю данные Владимиру Константиновичу. Дошёл до города, Владимир Константинович сказал: «Посмотри за ним! Не подтягивают ли японцы войска». И тут началось! Скорость у меня большая, но мотор не высотный. Японцы подняли все И-97, которые у них оставались. Я повернул назад, Коккинаки приказал, а они встречали меня и шли в лобовую, начиная вести огонь издали: лишь бы зацепить. И старались столкнуться со мной. В общем, изображали московское метро в часы пик! Четверых я сбил! У меня всё-таки три пушки и два УБК. До линии фронта оставалось ещё 40–50 километров, когда мне в плечо попала пуля. Пока я соображал, что происходит, И-97 вышел точно в лоб, я успел чуть поднырнуть, но он срубил мне антенну и киль, перерубил управление рулями глубины. Пришлось выпрыгивать с парашютом. Я знал, что японцы расстреливают парашютистов, поэтому затянул прыжок до предела, раскрылся и сильно ударился о землю.

Я следил за его полётами всё время. Андрей действовал грамотно и целенаправленно. Пару раз ему приходилось помогать, но это из-за отсутствия опыта командования и нарушений правил радиосвязи. Остальное было «чисто». В предпоследнем вылете он на И-16-28 мастерски расправился с двумя бомбёрами. А в последнем вылете мы столкнулись с совершенно незнакомой тактикой: видимо, японцам была поставлена задача: сбить, во что бы то ни стало. Любой ценой! Иначе, как можно понять начало стрельбы с дистанции почти километр длинными очередями. Лишь бы попасть. А бронестекла нет! Двигатель, конечно, защищает, но он не вечный! Андрей вывалился из машины на высоте три километра и долго падал, но был в сознании и считал секунды. Я бы раскрылся чуть раньше, но он посчитал И-97, заходящий в атаку, опасным, поэтому поздновато раскрылся. При ударе он потерял сознание, но я видел рядом сбитый И-97. Поэтому я снял трубку и позвонил соседу.

– Сергей! Чем занят? Люда где? На даче? Слушай, ты мне нужен, подскочи ко мне, быстренько!

– Здорово, генерал! Чё звал? – Сергей – капитан 2-го ранга, спецназовец с большим боевым опытом. Костолом и душегуб. Мы с ним полные тёзки. Только фамилии разные.

– Вот, Серёга! Новая игруха, симулятор, дали протестировать. Хочу пройти уровень, но вляпался, переиграть не могу! Сохранения нет, придётся всё начинать сначала, а это – время! Даю вводную: 1939 год, пустыня Гоби, идут боевые действия на Халхин-Голе. Мой «герой» – лётчик РККА, майор, зовут Андрей. Только что ранен в грудь и сбит. При приземлении потерял сознание. Самолёт разбит, упал довольно далеко, рядом сбитый им японец. Задача: выйти в расположение своих войск и попасть в госпиталь. Вот карта!

– И чем только генералы на пенсии ни забавляются! За это хоть платят? Как управляется? Ни хрена себе! А беговая дорожка зачем?

– Да тут всё как в жизни! Надо сделать шаг – значит шагаешь! Ну и килограммы сбрасываешь! Ну что? Справишься с пустыней Гоби в сентябре?

– А водки нальешь?

– Хоть ящик, но если выведешь! И, когда что-нибудь делаешь, не забывай, что «герой» по три часа в день утром зарядку не бегает, как ты. Договорились?

– По рукам! Выведу!

– Сейчас я ему сообщу! Нет, ещё не слышит! Одевай!

– Ни хрена себе игрушечка! У меня боль, как будто бы мне плечо прострелили!

– Так и есть. Все его ощущения ты воспринимаешь как собственные. Расталкивай его и сообщи, что я поручил вести его к «своим» тебе. Если закапризничает, дашь мне верхний обруч.

Я пришёл в себя, и первая мысль была, что я умираю! «Не дрейфь, сынок! Подумаешь, дырку сделали!» – раздался чужой голос. «Чужой» сказал, что его зовут Сергей Петрович, и его другой Сергей, который генерал-майор, попросил помочь вывести меня к своим. «Если хочешь, могу его позвать, но времени у нас нет. Слева сзади кто-то ползёт».

Сергей Петрович не умел действовать мысленно, поэтому лёг на ковер и попросил спустить монитор на пол.

Я перевернулся и резко ударил нападавшего человека ногами в грудь, но тот успел ударить меня ножом! Тем не менее я вскочил и нанёс сокрушающий удар левой рукой ему в солнечное сплетение. Рука у меня хрустнула. Правая рука выдернула пистолет из наплечной кобуры и выстрелила в голову атакующего.

«Кажется, я повредил ему и себе руку!» – сказал Петрович. «Я ж тебя предупреждал! Головой думай, а не задним местом!» – «Противник был серьезный! Он использовал технику будокан! Едва удалось провести удар от раненой руки! Удара справа он ждал! Откуда этот козёл мог знать эту технику? Её уже лет семьдесят не используют! Последний учитель погиб в 39-м году!» – «Ты его и убил, Серега!» – «Ни хрена себе, игрушечка!»

«Так, парень! Давай займёмся рукой! Аптечка есть? Нету? Ну, ты – козёл! Пошли смотреть у противника! Вдруг он умнее тебя!» – голос Петровича был грубоватым, низким, но уверенным. Он в минуту заговорил мне боль в плече и руке. К дырке от пули он относился с пренебрежением, а вот рукой и раной под ребрами занялся серьёзно. В самолёте японца аптечки не оказалось, он вернул меня к нему и обыскал его. Тоже ничего, но на голове белая полоска с флагом Японии! «Камикадзе! Смертник! Самурай с черным поясом по карате! И мы его завалили! Я собой горжусь!» – сказал Петрович. Он заставил меня обрезать купол парашюта, взять с собой несколько строп, уложить купол в парашютную сумку, которую нашли в И-97, выкрутить ножом камикадзе компас из И-97 и заставил идти. Я шел всю ночь. Утром он разрешил открыть и съесть две ложки каши из НЗ. А когда я пошел по малой нужде, он заставил меня сделать это в те баночки, которые он заботливо собрал возле сбитого самолёта. Нашел для меня некоторое подобие тени, заставил раздеться, осмотрел ножевую рану и присыпал её пыльцой полыни. «Прикройся парашютом и спи до вечера! Вечером я приду!» К вечеру сильно разболелась рука, и я пожаловался Сергеям (их уже двое!!!). Петрович заставил меня походить по кругу, затем выкапывать какой-то корень. Часть корня положили в качестве лубка на руку, остальное он заставил засунуть в рот и сосать! Боль куда-то ушла, но в голове зазвенело! Я доел банку каши, страшно хотелось пить. «У тебя есть вода!» Эта самая вода оказалась моей мочой. Пришлось пить. Пей, или умрешь! Всю ночь шли. Я, правда, уже с трудом соображал, что делаю. Затем Петрович фактически подвёл меня к японскому патрулю, застрелил трех солдат патруля, и я напился воды из их фляг. В одной из них была водка, и Петрович моими руками промыл мне обе раны водкой, дал мне почти полфляги, и я, завернувшись в парашют, проспал в кустах целый день. На третий день я вышел к своим и потерял сознание.

«Ну у тебя и игрушки! Как на выход сходил! Хорошо хоть днём отоспаться можно было! Дашь списать! Тоже погоняю! Но почему в аварийном пайке не оказалось воды! Это же пустыня! Здесь вода дороже жизни!» – сказал Петрович, унося домой целый пакет бутылок!

В кабине жарко от двигателя, поэтому мы летали в одних хлопковых комбинезонах, документов, петлиц не было. В сознание я пришёл уже только в Хабаровске. Что говорил – не помню, но врач позвонил Рите в Москву. Прилетела, бледная, как смерть. Оказывается, меня уже похоронили! Дудки! Я солдат ещё живой! Я уже могу вставать и надо выписываться из госпиталя. Гной из ножевой раны уже идти перестал. Здорово он меня полоснул! Интересно, кто такой Петрович и был ли он? «Сергей!» – «Что?» – «Кто такой Петрович и был ли он? Или мне это почудилось?» – «Нет, не почудилось! Он из ГРУ, войсковая разведка. Помнишь, я говорил тебе, что есть мысль повысить твою наземную подготовку. Он – бывший командир батальона спецназа, тоже на пенсии. Когда ты брякнулся об землю и потерял сознание, я его позвал. Он по части выживания большой спец. И район тот хорошо знает. Он тебя и вывел. А то, что он тебе руку сломал… Он до сих пор не знает, что ты настоящий, считает, что ты – виртуальный герой какой-то игрушки». – «Спасибо ему передай!» – «Не передам! Пусть так и считает. Просто, я бы не смог тебя вывести».

Открылась дверь в палату. Господи! Какие люди! Павел и Ритуля. У Риты на руках свёрток! Боже мой! Это же наш сын! Какой маленький! Губы смешно поджимает, как мама!

– Привет, герой! – грохочет Павел. – Ну и каково на том свете? Как ты умудрился выбраться? Я уже посмотрел твою карточку у врача! А говорят, что чудес не бывает. Нет, мои бы ребята выбрались, но у тебя же нет специальной подготовки.

– Павел! Я не мог не вернуться. Умереть и не увидеть его! – я показал на спящего малыша.

– Вот чёрт! И не обнять, стервеца! Живого места нет! Как я рад, что ты вернулся, «Малыш»! Кстати, на Смушкевича и Коккинаки кто-то «телегу» написал, что они опытную машину за линию фронта одну послали. Пытаются из них врагов народа сделать!

– Это было нормальное обоснованное решение! Требовалось убедиться, что противник не подводит дополнительные войска. Знать точно, что резервов у противника нет. А на «мордатом» – самая мощная рация, 192-я, и самый большой радиус действия! Что и позволило давить на японцев на переговорах. Я же читал, что мир был подписан на следующий день. В том числе и по моим данным. Поэтому они так и стремились меня сбить. Они ж не знали, что сведения уже у командования.

– Ну, про тебя тоже пишут, в той же телеге, что ты слишком низко шёл, пренебрег, неопытен…

– Это – Волков!

– Ну, не только он!

– Я шёл на 6000, потому что это практический потолок этой машины: максимальная скорость, максимальная манёвренность. Выше скорость начинает падать и на высоте 8 километров сравнивается со скоростью И-97. Я ещё год назад говорил о том, что это средневысотный двигатель. Если человек не летал на этой машине, то он не может судить: верно или не верно я действовал! Просто на меня устроили облавную охоту: я уходил, боковым скольжением сбивал прицеливание, в бой не ввязывался. Но самолетов противника было штук двадцать…

– 32, по данным операторов РЛС.

– Вот видишь! Против меня действовали камикадзе. Одного я убил уже на земле. Вот, держи! – и я передал ему налобную повязку самурая. – Четырех я сбил! Если бы меня не ранило, я бы ушёл! Но пятый срубил мне антенну и киль, и перестало действовать управление. На всех блоках станции были прикручены толовые шашки. Топлива было ещё много. С такой высоты самолёт разбился в лепешку и сгорел, радиостанция уничтожена взрывом.

– Примерное место показать можешь? – Павел достал карту.

– Вот здесь!

– Пошлю туда группу. Так это тебя самурай полосонул? Тебя мама родила в рубашке!

– В свитере, Павел, в свитере! Я уже тонул, не умея плавать. Дрался врукопашную с подготовленным убийцей. Не всё хорошо, вот лежу в госпитале. Но я – живой! А Волкову я морду набью!

– Не смей! Категорически запрещаю! Кровь на повязке чья?

– Японца.

– Вот и всё! Лежи, спокойно выздоравливай! Об остальном – я позабочусь!

Весь разговор Рита сидела, прикрыв пальцами рот. Павел повернулся к ней:

– Ну что сидишь! Давай! – Рита недоумённо посмотрела на него – То, что в сумочку дома положили!

Она хлопнула себя по лбу, открыла сумочку и что-то передала Павлу. Павел одной рукой поправил гимнастёрку:

– Товарищ майор Андреев! За мужество и героизм, проявленный в боях с японскими агрессорами, вам присвоено звание Героя Советского Союза! Разрешите вас поздравить и вручить награды. – Павел широко улыбнулся. – Не получается у меня, как у Михаила Ивановича. А удостоверение придётся переписывать! Там написано: «Посмертно».

– Мне их вручил Георгадзе, но не в Кремле, а дома, из-за Мити. И сам Сталин приезжал с соболезнованиями. – сказала Рита.

– Бедная ты моя! Натерпелась сколько! Извини, без сознания был. Я более-менее очухался за день до твоего приезда.

Глава 24

В госпитале провалялся ещё две недели, потом упросил врачей выписать домой. Дело против меня и Смушкевича закрыли. Группа, посланная Судоплатовым, нашла то, что осталось от самолёта. Всё было размётано взрывами. Японцы интереса к обломкам не проявляли. Нашли И-97 того самурая и его труп, точнее, то, что не успели растащить волки. Группы крови совпали. На парад мы не получили в этом году приглашения, но 8 ноября мне, в числе большой группы военных, в Кремле вручили ту самую Золотую Звезду. После вручения ко мне подошёл порученец и сказал, что меня приглашает Сталин.

Вошёл, доложился. Сталин был один в кабинете, он встал и подошёл ко мне.

– Дай-ка на тебя посмотреть! Заглянул костлявой в лицо? Мы тебя уже похоронили было! Смотри-ка! Седина! То, за чем летал, удалось? Проходи, рассказывай! – и показал мне на диванчик у стенки. Сам сел рядом.

– Да, товарищ Сталин! Всё, что планировали сделать, сделали. У эскадрильи, на 14 часов 15 сентября, был самый высокий результат по сбитым и ни одной потери. Я, вот, статистику подпортил, но ещё пять машин в коробочку положил. После нашего приезда ситуация в воздухе решительно изменилась в нашу пользу. Смушкевич почти сразу перенёс свой КП к нам и активно использовал РЛС для управления. Но, товарищ Сталин, есть очень серьёзные недостатки в подготовке, особенно у лётчиков из отдалённых гарнизонов, проблемы со скрытностью размещения авиации: самолёты не камуфлированы, выстраиваются по линейке, как в мирное время, а боевой устав не предусматривает другого порядка. Наш полк был рассредоточен, и все самолёты были покрашены матовой краской. Ударов по нашему аэродрому не было, а вот соседи наши подвергались и бомбёжке, и штурмовке. И ударам камикадзе. Были столкновения в воздухе из-за построения по-уставному: звено – три машины.

Сталин внимательно слушал и делал пометки у себя в блокноте.

– Как вы оцениваете противника?

– Средний японский пилот подготовлен лучше среднего нашего лётчика. Но с нашими асами они сравниться не могут, видимо из-за физиологических особенностей. И машины у них послабее. И-16-27 и 28 превосходят И-97, особенно 28-е. Хорошо проявили себя ракеты. Вооружение японцев с нашим не сравнить.

– То есть, Андрей Дмитриевич, высокие потери первой половины войны – это результат нашей неорганизованности и слабой боевой выучки. Я правильно вас понимаю?

– Так точно, товарищ Сталин!

– Спасибо, товарищ Андреев! Мне кажется, что вы переросли должность командира эскадрильи. А как вы оцениваете И-185?

– Большинство моих сбитых – девять из шестнадцати, сбиты на нём. Этот самолёт превосходит все истребители мира. Но высотность двигателя недостаточна. Ждём М-71ФН-К.

– Сейчас готовится большая делегация в Германию, как вы отнесётесь к тому, что вас включат в эту группу?

– Товарищ Сталин! Я ещё несколько месяцев не смогу летать! Как лётчику, мне бы было очень интересно, а вот как начальник комиссии по радиофикации я ничего нового для себя не увижу. Я почти полгода не был дома. Маргарита Николаевна меня просто не отпустит.

– Передайте ей мои поздравления в связи с вашим возращением!

– Она здесь, в соседнем корпусе, наверное, волнуется, куда я делся.

– Да, пойдёмте в зал, поздравим наших командиров и красноармейцев.

От КБ в Германию поехал сам Николай Николаевич, а от НИИ ВВС – Супрун и Чкалов. Мы же, вчетвером, поехали в Ялту в санаторий ВВС, где пробыли до середины декабря.

Там произошла ещё одна встреча, которая впоследствии сыграла большую роль в моей судьбе. Вечером Рита кормила Митю, а я вышел прогулять Тлетля. Уже горели фонари, но было тепло и безветренно. Тлетль носился по дорожке, вынюхивая что-то, интересное только ему, подбежал к скамейке, где сидел полноватый отдыхающий. Послышался вопрос:

– А что это за порода?

Я подошёл поближе и узнал в сидящем человеке комкора Жукова.

– Здравия желаю, товарищ комкор! Это шолоуитцкуинтле, мне его подарил в Мексике Диего Ривера. Национальная гордость Мексики.

– Я вас где-то видел!

– На Халхин-Голе, я показывал вам и маршалу Чойбалсану новый И-185.

– Да-да, вы из полка Коккинаки!

– Так точно! Командир первой эскадрильи майор Андреев.

– Постойте! Вы же погибли! Я же подписывал представление на вас, посмертно!

– Как видите, товарищ комкор, слухи о моей смерти несколько преувеличены. Лечусь! – и я показал ему теннисный мячик, с которым не расстаюсь, как только выписался из госпиталя.

– А потом куда?

– Я возглавляю комиссию при НКО по радиофикации ВВС.

– А, так вы и есть тот Андреев, из-за которого всё авиационное начальство перегрызлось!

– Не знаю, наверное, тот.

– Присаживайтесь, майор! – Я сел, а Тлюша забрался мне на руки. – Хочу отметить, что, с прибытием вашего полка, порядка в ВВС стало много больше! Причём удары он наносил упреждающие и практически сорвал воздушную разведку противника.

– К сожалению, товарищ комкор, я так и не услышал такой оценки наших действий.

– Я писал об этом! И представлял Коккинаки ко второй звезде Героя!

– Он её не получил, насколько мне известно.

– М-да, однако! Какие-то странные игрища вокруг очень полезного дела!

– Есть такое. Моя первая эскадрилья выехала на фронт без командной станции и без локаторов. Так торопились! Потребовалось личное вмешательство товарища Сталина, и только после этого мы, с Владимиром Константиновичем, попали к вам в отдельную армию. А после боёв против меня, Коккинаки и Смушкевича завели дело об утрате опытного И-185 на разведке 15 сентября.

– Не знал! А к званию Героя я вас за те сведения и представил. Ходят упорные слухи о моём будущем назначении, но окончательного решения нет, если они подтвердятся, я вас найду, майор! Интересная у вас собака! – он попытался погладить Тлюшу, но тот отклонился и недобро посмотрел на него. – Смотри-ка! С характером, хоть и маленький.

После этого мы ещё не раз встречались в парке и довольно подробно разбирали каждый элемент системы управления. Тлюша снизошёл и залез к Георгию Константиновичу на колени.

В Москву вернулись с первыми холодами и штормами на Чёрном море. Я лёг в госпиталь на комиссию. Получил «Годен без ограничений». Митя научился сидеть и усиленно гугукал. Наша комиссия окончательно переехала в Академию Жуковского. Владимир Константинович, вернувшись из Монголии, подбросил несколько идей по поводу обучения «штурманов наведения» и с головой ушёл в эти вопросы. Он всегда тяготел к точным штурманским вопросам. Один раз у нас возник разговор о письме Волкова, но он сказал, что оно того не стоит! Незачем былое ворошить. Тем более что и перевели его от нас. Акселю Ивановичу, к Новому году, присвоили звание контр-адмирала. Аксель Иванович вплотную занялся Ленинградским военным округом и Балтфлотом, тем более что там шла война, но в составе авиации Ленинградского округа радиофицированных машин не было, а авиация Финляндии угрозы для Ленинграда не представляла. Тем не менее восемь комплектов «Редутов» встало на боевое дежурство под Ленинградом. Так как заявок от других округов нет, то и это хлеб. Завод закончил монтаж оборудования и обещает начать выпуск радиостанций четырех типов уже в апреле. В КБ тоже новости! Микоян и Гуревич выделились в отдельное КБ и попытались забрать лучших чертёжников и конструкторов. Они всё-таки получили заказ на разработку высотного истребителя с двигателем Микулина. Короче, Ник Ник и Чкалов в Германии, а КБ растаскивают. Работы по И-185 и ИВ-4 стоят, это ставят в вину коллективу. Звоню Павлу Сухому, так как организационно мы входим в его КБ. Разговор очень сдержанный, речь идёт только о недостатках И-185-82ФН и задержках в работе над остальными проектами. Несмотря на то, что Чкалов был жив, сбывались худшие опасения Сергея. Я поехал на завод. Планера И-185 под 71-й двигатель пришли с браком, и военная приёмка отказалась их принять, но назад, для исправления брака, их не принимают. Что делать – непонятно. Звоню Михаилу Кагановичу. «Хорошо, я рассмотрю возможность!» – и повесил трубку. Тупик какой-то! Позвонил в Пермь. Наконец-то живой заинтересованный разговор. Спросил Аркадия Дмитриевича о делах, он сказал, что замечательно, но он давненько со мной не общался и хотел бы меня видеть. Позвонил домой, предупредил Риту и вылетел в Пермь. Швецов встретил меня на аэродроме и сразу поволок на стенды. «Смотри! Вот что получилось! 1420 килограммов бесфорсажной тяги. Плюс форсаж до пяти минут. Правый и левый двигатели. Расчетная высотность 13 500. Расход топлива 1,3 кг/кгс*ч. Но пока только два таких двигателя. Забросали заявками на М-82 и м-63. Загрузили так, что не вздохнуть! Ты-то как?»

Рассказал о ситуации, что ни моя комиссия, ни бюро Поликарпова почему-то никому стали не нужны. Обговорили с Аркадием Дмитриевичем пробный «шарик» и решили катнуть его Сухому.

– При наличии финансирования, эти двигатели могу выдать за три месяца, и полгода требуется для вдвое-втрое более мощного двигателя.

– Давайте фотографии и масс-габариты.

Утром вылетел обратно и к вечеру был у Сухого.

– Павел Осипович! У нас со Швецовым есть предложение… Из этого может получиться высотный скоростной истребитель. При имеющихся материалах ресурс 75 часов, причём замене подлежит только сопло. Сама машина имеет ресурс более 1000 часов. Скорость 900 км/ч. Делался инициативно, но теперь есть результат, и требуется самолёт. Двухмоторный высотный истребитель. Госзадание на высотный истребитель существует, вы и сами знаете.

– А почему вы не пойдёте к Микояну и не предложите это?

– Мы с Артёмом имели разговор на эту тему год назад. Я и тогда отказался, и сейчас откажусь. Это серьёзная машина, а Артём очень молодой конструктор, а Гуревича я вообще не знаю, и ни одной его летающей машины не видел. Николая Николаевича не хочу отрывать от И-185, а наоборот, хочу ускорить его выпуск. Я уже воевал на прототипе этой машины и хочу, чтобы она пошла в серию.

Неожиданно Сухой согласился. Предстоял разговор со Сталиным.

Глава 25

Всё хорошо, что хорошо кончается. Андрей здорово изменился после Халхин-Гола, особенно после злополучного письма. И хотя оно, в первую очередь, било по Смушкевичу и Коккинаки, так как он был «мёртв», но он находился в кабине потерянного самолёта, и, если бы не Павел и его спецгруппа, он бы подвёл друзей и хороших людей под статью. Выписавшись из госпиталя, он засел в кабинете и много писал. Я даже подумала, что он решил мемуары написать, хотя на него это не похоже. Нет, в четырех толстых общих тетрадях, мелким бисерным почерком он излагал концепцию самолёта непосредственной поддержки войск с турбореактивными двигателями, повышенной манёвренностью и живучестью, рассчитывал единую централизованную ПВО района боевых действий, излагал основы самонаведения по двум осям при помощи полупроводникового болометра, как я выяснила, это те несколько пластин, которые он взял у Артура в лаборатории Белл. И, что было совсем удивительно: как вырастить монокристалл кремния. Зачем ему кристаллы кремния? В Крыму нас поселили в трехкомнатном коттедже, мы много гуляли, но он не расставался с карандашом и тетрадью. И мячиком для тенниса, которым разрабатывал левую руку. И каждый день занимался в спортивном городке на снарядах: лопинг, рейнское колесо, турник, кольца, батут. Он очень хотел восстановить форму, но побаивался медицинской комиссии, видимо, раны болели. Познакомил меня с комкором Жуковым, который командовал их отдельной армией на Халхин-Голе. Они довольно подолгу беседовали, сидя на скамейке, а мы с Митей и Тлюшей ходили и дышали свежим воздухом.

Времена сильно изменились: страна готовилась к войне. Удлинились рабочий день и рабочая неделя, запретили увольнения по собственному желанию. В Европе шла «странная война»: формально Англия и Франция находились в состоянии войны с Германией, но никаких боевых действий не велось. Наши войска вошли в Прибалтику и Польшу. 30 ноября началась война с Финляндией. Я боялась, что он засобирается и на эту войну, но он долечился, а по приезду в Москву с головой ушёл в дела, но вечерами подолгу писал и читал. Он изменился, стал более серьёзным. Но по отношению к нам остался таким же добрым и заботливым.

Двигатели привез сам Швецов, и мы собрались возле них в закрытом цеху: Павел Осипович, Аркадий Дмитриевич и я. Я показал свои наброски: носовое шасси, достаточно широко разнесённые двигатели, три пушки и два пулемета в носу, восемь точек внешней подвески для РС, каплевидный фонарь. С этими двигателями около 700 км/ч с полной подвеской. Мощные закрылки и воздушный тормоз. Павел Осипович сказал, что для опытной машины это многовато, и предложил строить именно опытную машину. Мои аргументы, что мы только потеряем время, так как срыв обшивки и разрушение деревянного корпуса практически гарантированы, успеха не имели. «Зато у меня есть фюзеляж для него, а вот плоскости надо делать. Через два месяца «гадкий утёнок» был готов, и я позвонил Сталину. Только что был подписан мир с Финляндией. Я выполнил несколько подлётов без уборки шасси. В этой машине всё было непривычно: не было винтов, двигатели издавали довольно громкий свист и только на форсаже грохотали. В носу стояли массовые макеты пушек. Стояла радиостанция. Приехал Сталин, и я прошёл на малой высоте над аэродромом, затем развернулся и прошел, набрав 640 км/ч. Пилотаж не показывал. Затем набрал 5000 метров за 2 минуты 20 секунд. Все результаты были рекордными, но полных оборотов я не давал. Выполнил снижение, ещё раз прошёл над аэродромом и показал действие воздушных тормозов, убрал тормоза, дал форсаж на 15 секунд, прошёл по коробочке и сел. Зарулил, механик приставил трап, спускаюсь на землю. Подхожу. А Сталин буквально разносит Сухого за то, что такую машину делали втихаря и на коленке! «А от вас, Андрей Дмитриевич, я вообще такого не ожидал!» На следующий день нас всех вызвали в Кремль. Были почти все члены ЦК. «Почему занимались самодеятельностью? Почему не известили ЦК? Тот же Андреев на недоведённой машине мог разбиться, и кто бы понёс ответственность?» В общем, попало нам крепко! Всем по выговору. Но деньги были выделены и государственное задание мы получили. Уходя, я передал Сталину две тетради из четырех, которые я писал все эти месяцы. Сталин вызвал меня на дачу в следующее воскресенье. Там было довольно много людей, в том числе Жуков, Чкалов и вновь назначенный нарком авиапрома Шахурин. Сталин попросил всех перейти в столовую, оставил только Жукова, Чкалова, Шахурина, ещё какого-то военного и меня. В руках у него были мои тетради.

– Борис Михайлович, Георгий Константинович и Алексей Иванович, знакомьтесь – Андреев Андрей Дмитриевич! – Все мотнули головой, Жуков сказал, что мы знакомы. – Товарищ Андреев передал мне свои разработки, где предлагает создать самолёт непосредственной поддержки войск и реконструировать ПВО военных округов. Можете, Андрей Дмитриевич, кратко ввести товарищей в курс дела?

– Да, товарищ Сталин! – Я достал из портфеля несколько эскизов, технические характеристики, графики и тому подобное. Раздал их присутствующим. – В течение прошлого года в Перми, инициативным порядком, проводились исследования и подготовка к серийному выпуску двухконтурных турбореактивных двигателей. Десять дней назад, 6 марта, мы показали опытный самолёт товарищу Сталину. Серийная машина, высотный истребитель, сейчас находится в разработке и через пять-шесть месяцев будет готова. Речь сейчас идёт о более мощном, бронированном самолёте, для которого, вполне реально, можно будет изготовить в течение шести месяцев более мощные ДТРД с тягой 3500–4000 кг. Боевая нагрузка этого самолёта будет составлять примерно 3 тонны в норме и до 4 тонн в перегрузе. Восемь основных точек подвески позволят разместить до 160 ракет РС-82. Или восемь ФАБ-500. Максимальная скорость 750 км/ч. Практическая дальность 2000 километров. Боевой радиус – 300 километров. Это – элементы бронирования, это контейнеры для дополнительных пушек или пулемётов, это – кассеты для ракет. Все необходимые конструкционные материалы у нас есть. Отсутствует только катапульта для пилота. Основные элементы конструкции я проработал, бюро Сухого просчитало прочность силовых элементов. Самолёт находится в предпроектном состоянии. Все заводы, которые могут делать детали для него, определены. По второй части, я предлагаю выделить ПВО западных округов в отдельное командование, срочно доукомплектовать их радиолокаторами и передатчиками, как это уже сделано в Ленинграде, и в кратчайшие сроки укомплектовать их новыми Су-9 и И-185-71ФН-К. Примерно по одной дивизии на округ. Перевести полки в режим постоянного боевого дежурства.

– Что скажете, товарищи? – спросил Сталин.

– Каково бронирование корпуса и топливных баков? – спросил Жуков.

– С опасных направлений выдерживает снаряд «Эрликона» 20 мм, в остальных местах 12,7 мм. Топливо – авиационный керосин.

– А не упрётся ли всё в двигатели? – задал вопрос Шахурин.

– Швецов говорит, что нет! 3,5 тысячи – реально достижимы в течение шести месяцев, массо-габариты уже просчитаны. Ну, получим чуть хуже характеристики. Но у нас и бомбардировщиков таких пока нет! А тут самолет непосредственной поддержки войск.

– На Халхин-Голе нам очень не хватало такого самолёта!

– А 750 км/ч даст возможность уйти от любого истребителя, даже с бомбовой нагрузкой! – вставил я.

– Товарищ Сталин! Андрей Дмитриевич говорил, что вы видели их самолёт. Нас он на просмотр не пригласил. Он – летает или стоит? – опять подключился Шахурин.

– Я видел его в воздухе. К самому самолёту я не подходил, потому что товарищ Андреев и компания нарушили государственную дисциплину и безопасность полётов. Но, по докладам Андреева, он пилотировал самолёт, на полные обороты он не выходил, так как самолёт был изготовлен из неподходящих материалов. На отчёте в ЦК товарищ Андреев доложил, что установлен мировой рекорд по скороподъёмности. И всё это на опытных двигателях.

– Сколько? – спросил Чкалов

– Пять тысяч за 2,20 (2173 м/мин).

– Да, товарищ Сталин! Это новый рекорд.

– На 50 процентах мощности.

– А почему не давал полную?

– Катапульты нет. Выпрыгнуть из него невозможно. А фюзеляж – слабенький.

– Вообще невозможно? – спросил Сталин.

– У нас предусмотрены для этого воздушные тормоза. Я их показывал вам, но требуется разработка катапульты, которая будет выбрасывать лётчика из кабины мимо киля.

– Серьёзные вы задачи ставите перед нашей авиапромышленностью, товарищ Андреев! Ну что, товарищ Шахурин? Справится наша промышленность с этой задачей? Смотрите сами: армия говорит, что это нужно! Андреев говорит, что это возможно! Швецов говорит, что готов дать нужные двигатели. Что ещё требуется нашей промышленности?

– Надо проработать эти вопросы, товарищ Сталин! Так сразу ответить не могу!

– Хорошо, товарищ Шахурин. Займитесь этим срочно! Переходим ко второму вопросу!

– Разрешите, товарищ Сталин! – спросил Жуков. – Я уже использовал разработки товарища Андреева в боях, и оцениваю их положительно! Мы пересекались с ним в Крыму, в санатории, и я подробно знакомился с тем, что он предлагает. Считаю это нужным и своевременным. Я хотел бы видеть товарища Андреева у себя в округе на должности начальника ПВО.

– Борис Михайлович?

– У меня вопрос к Андрееву! Кто, кроме вас, способен выполнить эту работу?

– Оба Коккинаки, Крюков, Ворожейкин, у нас в отделе подготовлены курсы для командиров дивизий, полков и эскадрилий ПВО.

– Это то, товарищ Сталин, что я хотел услышать. Я поддерживаю предложение Андреева. – сказал маршал Шапошников.

– Всё, товарищи! Андрей Дмитриевич, останьтесь. А вы, товарищи, не уезжайте!

Когда все вышли, Сталин меня спросил:

– Тебе жить надоело? Зачем устроил этот цирк? Почему ко мне не пришёл?

– Не хотел людей обижать! Прошлый раз вон как получилось! Мы дело сделали, а на нас – донос написали. Те, кто это дело завалил бы. Коккинаки во второй звезде из-за этого отказали.

– Донос мы прочитали и разобрались.

– Из-за меня людей в тыл к японцам посылали…

– Мальчишка ты ещё совсем! Ты делаешь государственное дело, так будь добр соответствовать! Поедешь в ЗОВО. Там самое опасное направление. Подчиняться будешь мне! Лично! Пошли обедать!

В апреле кончилась «странная война», немцы начали наступление в Европе. 24 мая Англия эвакуирует свои войска с континента, а 22 июня 1940 года наносят поражение Франции. За три месяца войска союзников разгромлены. Такого не ожидал никто!

Через 6 месяцев, 4 сентября, я взлетел на Су-9, и мы выиграли серию у Микояна! Николай Николаевич закончил работы по И-185. Чкалов показал их во всей красе! 18 августа 1940 года я ещё раз принял участие в параде на И-185 м-71фн-к. Су-9 ещё только делал подлётки. Практический потолок у нового «И» – 11 000 м! Мы показали групповой пилотаж. В июне, по завершению испытаний, самолёты И-185 пошли в серию и их начали получать полки ПВО трех округов: Одесского, Западного Особого и Киевского Особого. Я догнал Сергея, я уже комбриг. Работы по штурмовику идут: изготовили 10 фюзеляжей. Два из них обстреливали, два ломали и продували в ЦАГИ. Шесть двигателей готово, дали тягу 3200 килограммов. Это чуточку хуже, чем у Су-25, но кои наши годы! Зато двигатели для Су-9 уже выпускаются серийно!

В сентябре мы были готовы к проведению летных испытаний «девятки». Полтора месяца четыре человека гоняли все четыре машины. Отрабатывали всё. Чкалов выложился полностью. Стефановский сказал, что он похудел! А меня сорвали с испытаний дела в округе. Немецкая разведка стала проявлять интерес к тому, что происходит у нас. В ноябре начали поступать серийные Су-9, я приказал переучивание вести под Смоленском. Ворошилов сказал, чтобы Су-9 участвовали в параде 7 ноября. Едва-едва удалось отговорить Сталина не демонстрировать новую технику! Достаточно И-185, Ла-3 с м-82фн, Як-1 и Пе-2! Первый Су-12 поднялся в воздух в декабре. Он показал отличную манёвренность и огромную огневую мощь. Но катапульт, ни на Су-9, ни на Су-12, не было. На всех машинах стояли автоматы по скорости. Разгоняться свыше 900 километров – запрещалось, просто убиралась подача топлива. 2 февраля Су-12 был принят на вооружение, с оговоркой: обязать АП установить катапульту. 15 марта я сбил Ю-86 на высоте 12 500 тысяч, который занимался аэрофотосъёмкой позиций одной из моих дивизий. Был скандал с немцами, но здесь они летать перестали. 15 апреля первое звено Су-12 прибыло в Смоленск. Вместе с полковником Головановым отобрали наиболее опытных летчиков в двух полках. Спарок не было. Сергей сказал, что самолёт довольно сильно отличается от Су-25, но тем не менее я взлетел! Выполнил коробочку. Немного необычно, всё внизу, ты сидишь почти по плечи в высоком фонаре. Стёкла очень толстые. Самолёт прекрасно слушается. Заход на посадку, закрылки, воздушный тормоз, шасси, касание и тормозной парашют. Сбрасываю парашют. Заруливаю. Летает! Звонок Сталину.

Глава 26

14 июня 1941 года. Кремль. Заседание НКО под председательством Сталина. Разведка сообщила о сосредоточении немецких и румынских войск на протяжении всей западной границы.

Присутствовали практически все высшие начальники и руководство. От «нас», ПВО, был я и Коккинаки. Лейтмотив всех выступлений: у нас с немцами договор о ненападении, нет необходимости провоцировать немцев. Прошу слова.

– Товарищ Сталин! У меня под Смоленском на полигоне расставлены в качестве мишеней списанные танки, более батальона, автомобили, более двухсот и порядка тысячи ростовых мишеней. Давайте в среду пригласим военных атташе Германии и Италии на показательные учения 2-й дивизии ПВО и полка Голованова! Сначала ударят штурмовики, а затем мы их перехватим. Это – не провокация, а демонстрация силы.

– Сколько готовых Су-12?

– Один полк, 36 машин. По данным агентурной разведки, приказ о наступлении на годовщину капитуляции Франции отдан. Надо показать немцам, во что превратятся их войска и люфтваффе.

– Я всегда вас знал, комбриг Андреев, как прожжённого авантюриста!

– Товарищ Сталин! Мои авантюры летают, а наше ПВО готово к отражению атаки. Этими учениями мы либо остановим войну, либо оттянем максимально срок её начала. Игра стоит свеч. Полки ПВО рассредоточены, их расположение противником не вскрыто. У нас есть шанс. Большой шанс.

– Товарищ Жуков, ваше мнение?

– Если немцы планируют операцию, это может их остановить, если не планируют, то поймут, что они солидно отстали. Мы ничего не теряем, товарищ Сталин.

– Товарищ Шапошников?

– Тогда уж и румын надо пригласить!

– Товарищ Молотов! Организуйте приглашение! Товарищ Ворошилов! А вы ответственны за банкет на месте учений! Товарищ Берия! За безопасность! Товарищ Андреев – за проведение учений. Приступайте!

18 июня 1941 года. В трех километрах восточнее нашего полигона стояла большая трибуна. На трибуне почти всё руководство НКО, Сталин, Берия, Маленков, Молотов и приглашённые дипломаты. Владимир Константинович докладывает Сталину о готовности.

Над трибунами со свистом проносится полк Су-9, за ним с рёвом проходит полк И-185, затем в красивом строю проходит две эскадрильи Су-12 с инертными бомбами и кассетами НУР. Их встречают громкие аплодисменты руководства и недоумённые взгляды военных атташе, с фотоаппаратами, которых я и Павлов предварительно провезли по полигону и показали комплекс. Заходит пара Су-12 и открывает огонь НУРами! Сплошной поток огня из-под крыльев до самой земли, боевой разворот и грохот восьми пушек! Горка и самолёты исчезают в небе. Заход второй пары и 16 ФАБ-500 вновь раскачивают трибуны.

Высоко в небе появляется девятка Пе-8. Владимир Константинович громко объявляет, что на высоте 12 500 метров появилась эскадрилья самолётов противника, идущее со скоростью 475 км/час. И демонстрирует на поднятом прозрачном планшете макетики. Четверо красноармейцев с голубыми петлицами ему помогают. На перехват выходит эскадрилья Су-9. Скорость 900 км/час. Инверсионные следы пересекаются, истребители делают несколько заходов, и бомбардировщики начинают снижаться. Владимир Константинович рапортует, что противник уничтожен. Снизившиеся перехватчики идут со свистом вдоль полигона и, включив форсаж, делают свечку над трибуной. Все затыкают уши. Подъезжают машины, и все едут смотреть, что осталось от мишеней: перевёрнутые и горящие танки, разбитые в хлам машины. Сломанные стойки мишеней. Подъезжаю я и докладываю Сталину, что учения успешно завершены. Ворошилов даёт команду грузиться, и всех везут чуть дальше трибун, где всех ждёт горячий обед и большое количество выпивки. Сталин подзывает меня и Голованова, довольно пожимает нам руки.

– Товарищ Сталин! Климент Ефремович немного перестарался! Их нельзя сейчас сильно поить! Надо доставить их в Москву. Самолёты готовы!

Пообещав всем показать самолёты, принимавшие участие в учениях, везём дипломатов в полк Голованова и показываем Пе-8. «Остальное – в секретном листе! Мы – сожалеем!» Грузим атташе в три ПС-84 и отправляем на Центральный аэродром. Возвращаемся к руководству учений. Кроме Сталина, Берия и Жукова, остальные уже, довольно крепенько, приложились.

– Проводили?

– Так точно!

– Не шумели?

– Нет!

– Товарищ Сталин! Надо бы привести войска в готовность № 1. – сказал Жуков.

– Не сейчас! Ночью!

– Слушаюсь, товарищ Сталин!

Я налил себе коньяка. Сталин удивлённо посмотрел на меня.

– Думаю, что полётов сегодня не будет!

20 июня немцы начали отвод войск от нашей границы.

21-го я вылетел домой, в Москву. Завтра – выходной день, который никогда не станет чёрным днём календаря в нашей стране. Вошел домой и услышал Сергея:

– Мы с тобой уже три года! Настала пора прощаться! Подойди к Рите и поцелуй её от меня! Митю и Тлюшу! Передай Сталину, что ключ к миру, который peace, а не world, – в ядерной физике и ракетах. Ты передал болометры и кристаллы кварца Бергу?

– Да, восемь месяцев назад! Почему ты уходишь?

– Ты уже взрослый мальчик! А я сделал всё, что мог! Мне кажется, что Рита беременна. Я желаю ей дочку! Мне очень жаль, что я больше вас не увижу! Я хочу удалить программу! Прощай!

– Товарищ генерал-майор! («Надо же, – подумал Сергей, – он так ко мне никогда не обращался!») Я лично прошу вас этого не делать! Я примерно догадываюсь, почему вы это делаете. Но наш мир изменился, во многом – благодаря вам. Всё равно война с Гитлером неизбежна! И ваша помощь, как никогда, требуется стране. Сергей, пойми правильно! Не мне! Стране!

– Хорошо, комбриг! Я – подумаю.

Тут же раздался голос Риты:

– Андрей! Ты? Тебе дважды звонил Поскрёбышев! Бегом, звони ему!

– Нет у вас времени, товарищ генерал-майор!

Часть 2

Глава 1

14 июня 1941.

Берлин. Кабинет Риббентропа

– Господин Риббентроп! Радиограмма от Шуленбурга!

– Читайте!

– «Сегодня в 13.30 берлинского времени комиссар Молотов передал приглашение на учения авиации Западного Особого военного округа (группа армий «Запад», командующий – генерал Павлов) всем военным атташе стран «Оси», которые состоятся 18 июня под Смоленском. Прошу Ваших указаний!»

Риббентроп недоумённо уставился на секретаря:

– Это всё?

– Да, господин рейхсминистр!

– Соедините меня с OKW… Генерал-полковник! Из Москвы поступило приглашение для военных атташе всех стран «Оси» на учения авиации Западного Особого военного округа. Посол спрашивает меня, как реагировать на это приглашение. Насколько это нам интересно сейчас?

– Честно говоря, господин рейхсминистр, меня это мало интересует! Отказаться от этого можно? Но если нет, то я не возражаю, чтобы генерал Кёстринг и полковник Кребс поприсутствовали на них. Хайль Гитлер!

18 июня 1941.

Генерал-губернаторство, «Вольфшанце»,

Ставка Гитлера

Генерал-полковник Кейтель у стола рассматривал взаимное расположение войск вермахта и вскрытые позиции русских войск. Карту только что принесли, несколько адъютантов стояли чуть поодаль, готовые немедленно дать разъяснения. Начальник штаба Гальдер где-то задерживался. Неожиданный шум прервал размышления Кейтеля, он недовольно поморщился и посмотрел в сторону источника шума. Гальдер показывал его адъютанту какую-то бумагу. К ним через плечо заглядывали остальные присутствующие.

– Что там, Франц?

– Срочная радиограмма из нашего посольства в Москве от генерала Кёстринга. Русские показали на учениях под Смоленском новые самолёты, летающие на неизвестном принципе!

– Что?! – сказал Кейтель и протянул руку, показывая, чтобы документ передали ему.

– По докладу Кёстринга, мишени на полигоне были расставлены в виде маршевой колонны полка и опорного пункта полка. Всего четыре самолёта превратили полигон в месиво! Русские свободно давали снимать самолёты в воздухе, но не подпустили к новым самолётам на земле, даже не показали их. Он выслал фотографии, которые им удалось сделать, самолётом, сюда, – закончил Гальдер и передал радиограмму генерал-полковнику.

Перечитав радиограмму, Кейтель закрыл глаза руками.

– Они всё знают, и они готовы! – он медленным движением, как бы колеблясь, снял трубку телефона: – Мой фюрер! Из Москвы пришли сведения чрезвычайной важности! Разрешите прибыть для доклада! – он замолчал, слушая Гитлера. – Яволь, мой фюрер!

– Он уже знает! Сейчас подойдёт сюда! – он обвёл глазами залу.

Адъютанты разбежались и выстроились вдоль стены, а Гальдер подошёл к столу Кейтеля:

– Надо бы вызвать Канариса… – почти шёпотом сказал он.

– Ты прав, Франц. Он проморгал! – и стал звонить Канарису. Адмирал отсутствовал, так как выехал в Ставку.

Защёлкали каблуки адъютантов, оба генерала повернулись к двери и вскинули руки в приветствии. Адольф Гитлер приподнял правое предплечье и махнул ладонью у правого плеча. В левой руке у него была целая пачка телетайпных фотографий.

– За четыре дня до начала наступления увидеть ТАКОЕ!!! Это переходит все границы! Где Канарис? Где были глаза у этого болвана Кёстринга, когда он докладывал мне, что вооружение русских не изменилось. Я не понимаю, что происходит! Это не вермахт, а стадо каких-то баранов! Где Геринг?

– Мой фюрер! Все оповещены, и с минуту на минуту будут!

Позже всех появился адмирал Канарис, но он привез фотографии с аэродрома и полковника Кребса, их доставившего. Все внимательно рассмотрели привезённые фотографии. Особенно всех поразило фото, снятое, правда, издалека, где из-под крыльев неизвестных самолётов вырывается фонтан огня до самой земли. Больше всех волновался Геринг. Его огромное тело ходило ходуном, он постоянно вытирал пот со лба.

– Полковник! Самолётов было много? – спросил он.

– В воздухе одновременно находилось не меньше дивизии. Русские так и представили это, как учения дивизии войск ПВО и расшифровали эту аббревиатуру: «Противовоздушной обороны».

– Как вы считаете, полковник, русские знают о готовящемся ударе? – спросил Кейтель.

– Мне кажется… Нет, я уверен, что они знают, господин генерал-полковник! Это была демонстрация силы, а не случайное действие. Были приглашены все военные атташе, всех стран, участвующих во вторжении. Кроме того, японцы. Русские как бы показали нам, что произойдёт с нашими войсками в случае начала войны. Скорее всего, им известна и дата, так как несмотря на богатый стол, нас в течение получаса вывезли на аэродром, где обещали показать самолёты, принимавшие участие в манёврах, но показали только старые бомбардировщики, которые мы неоднократно видели в Москве на парадах: ТБ-7. После этого нас всех посадили в самолёты и вывезли в Москву! Нас сопровождали, по аэродрому, комбриг и полковник авиации. Один из них был в шлемофоне, явно после полётов. Второй – нет.

– Они представились? – спросил Канарис.

– Да, адмирал! Комбриг Иванов и полковник Сидоров! Есть несколько их фотографий, к сожалению, больше со спины и сбоку снизу. Их охраняли, и снимать не разрешали.

– Я так и думал! Только Петрова не хватает!

– В комментариях, которые давал известный русский лётчик Коккинаки, были некоторые технические характеристики этих самолётов: для истребителей без винтов: 900 км/час – скорость, три пушки и два крупнокалиберных пулемёта, шесть точек подвески бомб или кассет с ракетами. Для истребителей Поликарпова: скорость 650 км/час, три пушки, два пулемёта, 500 килограммов бомбовой нагрузки или две пусковые установки ракет. По неизвестному самолёту, который русские назвали «самолётом непосредственной поддержки войск», объявили следующие данные: скорость 750 км/час, несет: 160 ракет «воздух-земля» общим весом три тонны, или восемь бомб ФАБ-500, общим весом четыре тонны и четыре крупнокалиберных автоматических пушки.

– Мой друг Герман, что ты думаешь по этому поводу? – спросил Гитлер.

– Мой фюрер! У меня нет ни одного самолёта, способного сразиться с этими русскими монстрами.

– Почему они без винтов, Герман?

– Они используют реактивный двигатель!

– У нас есть такие?

– Да, мой фюрер, фирма «Хенкель» пыталась создать такую машину. Получилась не машина, а «лягушка», которая подпрыгнула в воздух на пять минут, а на третьем вылете у неё сгорел двигатель.

– Что ещё можете сказать, полковник?

– Мой фюрер! Полёт на перехват эскадрильи тяжёлых бомбардировщиков происходил на высоте 12 500 метров, по времени это гораздо больше, чем пять минут. После перехвата и воздушного боя русские снизились, прошли над аэродромом, а потом вертикально ушли вверх и исчезли. Такого я ещё никогда не видел. И ещё, русские получали курс, высоту и скорость целей постоянно и отображали это на прозрачном планшете. Сталин был очень доволен и постоянно усмехался, когда смотрел в нашу сторону.

– Благодарю вас, полковник! Вы можете быть свободны! Прошу всех, кроме командования, нас покинуть.

– Господин адмирал! Как могло случиться так, что работы противника, такого масштаба, оказались вне поля вашего зрения?

– Мой фюрер! После 37-го года мы потеряли, практически полностью, всю значимую агентуру. Оставшиеся в живых агенты реально ничего не могут дать. К тому же нас постоянно отвлекали на политическую разведку, и мы большее внимание уделяли работе против Коминтерна.

– То есть ваши агенты занимались тем, что узнавали, какие подачки дает Сталин своим агентам в Европе, чем состоянием дел в их промышленности! Мне, наверное, стоит подумать, а соответствуете ли вы своей должности! Немедленно выясните, до мельчайших подробностей, откуда у русских такая техника! Идите, адмирал!

Подождав, когда за Канарисом закроется дверь, Гитлер продолжил заседание:

– Мнение рейхсмаршала мы уже выслушали. Вы можете добавить что-либо ещё, товарищ Герман?

– Только то, что мне неизвестно, где базируются эти самолёты, кроме Смоленска, сколько их, но показанного количества достаточно для того, чтобы сделать вывод о том, что самолёты производятся серией, и представляют, и для люфтваффе, и для вермахта, огромную опасность. А судя по тому, что сказал Кребс, у русских есть пеленгаторы с очень большой дальностью. В этих условиях я всерьёз опасаюсь того, что захватить господство в воздухе будет невозможно. Скорее всего, его захватят русские.

– Если, рейхсмаршал, русская авиация не будет подавлена, то мы видели с вами, во что превратятся колонны наших войск! – сказал Гудериан, бросив на стол фотографию с перевернутым трехбашенным тяжелым танком.

В зале повисло тяжелое молчание. Все смотрели на Гитлера.

– Начинайте отвод войск! – Гитлер подпрыгнул со своего места и с силой ударил по столу с картой рукой. – Я сказал: начинайте отвод войск от границы! Иначе завтра Сталин назовёт это провокацией и ударит! – Гитлер в бешенстве рвал карту и бросал обрывки на пол.

19 июня 1941. Лондон,

резиденция премьер-министра

Соединенного Королевства Великобритании

и Северной Ирландии

Уинстона Леонарда Спенсер-Черчилля

– Милорд! Агент «Мэйк» передаёт из Польши, что эскадра Рихтгофена получила приказ на передислокацию из Польши на Западный фронт. Дивизия «Великая Германия» получила приказ передислоцироваться из Польши в Италию. Шесть пехотных дивизий должны передислоцироваться в Югославию. Похоже, что Адольф не собирается атаковать Россию! Данные подтверждены из независимых источников.

– Благодарю вас, Генри!

«Ну, каким надо быть чудаком, на букву М, чтобы не атаковать этого “колосса на глиняных ногах”! Мы же его подвели к этому, буквально! Что так его испугало?» – думал Уинстон Черчилль, раскуривая очередную сигару и перебирая донесения МИ-5. «Так! Вот это – интересно!» Двойной агент из Венгрии передавал, что русские пригласили всех атташе «Оси» на какие-то учения. Но более точных данных у агента нет, человек, поехавший на учения, – один из приверженцев Хорти, поэтому у агента нет данных о том, что происходило на учениях!!! «Адик нас подводит! Об этом мы не договаривались!»

20 июня 1941 года,

Вашингтон, Белый дом

– Фрэнк! Немцы начали отвод войск от русской границы! Они нарушили все договорённости! Им больше нельзя верить! – с такими словами Гувер буквально ворвался в Овальный кабинет.

Хозяин кабинета поморщился и сказал:

– Эдди! Я тебе сразу говорил, что Адди – ненадёжный человек! Зачем ты тащил его из последних сил? А если бы об этом прознало еврейское лобби? Нас бы сожрали с потрохами! Что он ещё натворил?

– Пока ничего, Фрэнк! Но, похоже, что усатый Джо залез ему в карман! Причём по-крупному! Теперь Адик изображает обиженного ребёнка! Он, похоже, собрался поколотить немного Винни! И у него есть шанс! Кстати, Фрэнк! Пару лет назад у меня перед глазами мелькало сообщение Джи-Джи о том, что усатому Джо можно верить? Что по «джапам» он нас поддержит! Может быть, немного помуссировать эту тему? Джи-Джи пока служит на флоте! Не пора ли ему в Москву! Вместе с Гарриманом. Я думаю, что от тебя поедет именно он! Я не прав?

Глава 2

Чмокнув Ритулю, несусь в кабинет:

– Товарищ Первый? Вы мне звонили!

– Да, Андрей Дмитриевич! Товарищ Сталин распорядился вас найти и просит срочно прибыть к нему. Он в курсе, что вы прилетели в Москву.

– Так точно, товарищ Первый! Только что вошёл в квартиру. Но на аэродроме никто ничего мне не сказал!

– По времени так и получается! Постарайтесь быстрее. Он просил: срочно!

Забрал бумажки, успел немного почитать по дороге, Александр Николаевич знаками показал, что быстрее. Вхожу, доложился. Сталин улыбнулся и показал мне на третье кресло от себя! Что бы это значило?!

– Наконец все в сборе! Можно начинать! – сказал он.

Вышел Ворошилов с рулоном под мышкой. Это оказалась карта Европы, не «поднятая», на которой были нанесены значки расположения войск, кое-где смазанные, сторона противника была обозначена только на одном из флангов и крупно обозначены какие-то красные стрелы: на Берлин, на Франкфурт и на Вену. Ворошилов повесил карту, вытащил «шашку» – указку и начал ей размахивать, передвигая корпуса и армии: «Вперёд, на Берлин!» Дескать, самое удобное время отходящего противника разбить и на его плечах ворваться в вышеупомянутые города.

«Сергей!» – Молчание. «Я знаю, что ты всё слышишь!» – «Слышу, слышу! Я, к сожалению, вынужден слушать эту… – он выругался. – Смотри на Сталина! Если он “за”, то нам здесь делать нечего! Поехали домой!» – «Не знаю, я его таким никогда не видел, но он частенько на меня посматривает!» – «Для лектора самое убийственное – это невнимание. У тебя есть что почитать? Пару раз зевни и уткнись в бумажки!» Я так и сделал, начал читать разведдонесения, не поднимая головы и делая вид, что не слушаю Ворошилова. Он взорвался через пять минут:

– Я вижу, что комбригу Андрееву совершенно не интересно слушать эти задачи!

Я, или Сергей за меня, нехотя положил недочитанное сообщение в общую папку, поднял голову:

– Напротив, товарищ маршал! Мне очень интересно! Мне хочется задать вам один вопрос: «Сколько колёсных пар для евроколеи находятся на складах железнодорожных войск?»

– Это вопрос не ко мне, а к начальнику Генерального штаба Жукову! – но при этом почему-то посмотрел на маршала Кулика.

– Нет, товарищ маршал. Жуков – это количество знает! А вот вы, похоже, нет! Их всего 96. На два поезда по двенадцать вагонов. А для снабжения одной армии требуется сорок эшелонов в сутки! Где возьмём остальные?

Неожиданно зааплодировал Сталин!

– Я знал, что обязательно найдётся честный человек и скажет что-то подобное! Климент, сними это убожество! Думать надо, а не шашкой махать! Кто тут недавно кричал, что троцкизм надо выжигать калёным железом? А сам что делаешь? Ты что, думаешь, что нас в Европе ждут братья по классу с распростёртыми объятьями? Нас ждут миллионы стволов винтовок, направленных против нас! А у нас, с таким планированием, не будет патронов! Ты что, забыл «Чудо на Висле»? Поэтому я закрываю это заседание НКО, как не соответствующее сегодняшнему моменту. Все свободны! Товарищей Жукова, Тимошенко, Шапошникова, Берия, Андреева, Голованова, Кузнецова и Голикова прошу остаться.

Сталин, ожидая пока все выйдут, неторопливо набивал трубку. Знаком показал всем пересесть поближе.

– Товарищ Жуков! Доложите обстановку!

– На всём протяжении западной границы наблюдается отход войск. Последние два дня возросла напряжённость на железных дорогах: грузовые поезда из и в Европу начали опаздывать, чего раньше не замечалось. По докладам из штабов ПВО трёх округов, наблюдались массовые вылеты самолётов из приграничной зоны. Немцы приступили к строительству пограничных укреплений, румыны и венгры просто отошли. В районах крупных мостов замечен отход большого количества танков и артиллерии. Судя по всему, против нас было сосредоточено около 150 только немецких дивизий, может быть больше, которые были сведены в три группы армий. И около 30–40 дивизий союзников. На юге были замечены итальянские войска.

– Товарищ Голиков! Почему мы это узнаём постфактум?

– Существует приказ по НКО ничем не провоцировать немецкую сторону, за вашей подписью, товарищ Сталин. Велась только агентурная разведка. Сведения о том, что противник сосредотачивает войска, поступили, но объём сосредоточения остался нам не известен.

– Товарищ Берия! Что известно вам по вашим каналам?

– В Москву вернулся полковник Кребс, он летал, видимо, в Берлин, рейсовым самолётом Люфтганзы. Вылетел ещё 18-го, вернулся сегодня. Отмечена высокая активность радиостанций в Кенигсберге, в Варшаве и в Тарпе, где находятся разведцентры Абвера. Радиограммы перехвачены, но пока не поддаются расшифровке. В Виши немцы пытались договориться с Петеном о производстве для Германии некоторых видов вооружений. По нашим сведениям, переговоры зашли в тупик.

– Всё сходится! Гитлер хотел напасть на нас! Ну что ж, товарищи! Будем считать себя в состоянии войны с Германией! Но не упуская выгод мира! Есть мнение создать Ставку Верховного Главнокомандующего, согласно нашей Конституции, для чего я, собственно, вас и пригласил. Будем переводить страну на военные рельсы. Теперь по персоналиям: вы все являетесь моими заместителями, представителями Ставки, с неограниченными полномочиями. Так как работать придётся очень много, есть ли у кого возражения, просьбы, замечания по составу?

– Товарищ Сталин! – встал Жуков. – Мне кажется, что Борис Михайлович – лучшая кандидатура на пост начальника Генерального штаба РККА, нежели я, да и опыта у него больше. Моё дело – войска.

– Я учту ваше пожелание! Товарищи Голованов и Андреев! Вы как, сработались? – мы с Головановым встали, переглянулись и дружно сказали: «Да, товарищ Сталин». – Вам, двоим, поручается авиация и ПВО. Вы, товарищ Голованов, как мы с вами и говорили, занимаетесь АДД, а вы, товарищ Андреев: фронтовой авиацией и ПВО. Кроме того, вам поручается взаимодействие с авиапромышленностью, так как товарищ Голованов в этих вопросах не силён.

– Есть, товарищ Сталин! Разрешите вопрос?

– Пожалуйста!

– Я не вижу, кто персонально будет заниматься бронетанковыми войсками и артиллерией. Это самостоятельные рода войск.

Сталин на несколько секунд задумался.

– У вас есть предложения?

– По артиллерии, несомненно, Воронов, а вот по бронетанковым войскам… У меня предложений нет. Но так как мне всё равно заниматься промышленностью, то могу взять на себя эту сторону вопросов по танкам.

– Если Андреев возьмёт на себя техническую сторону, то боевую подготовку танковых войск я с удовольствием возьму на себя, товарищ Сталин, – отозвался Жуков.

– Борис Михайлович, – Сталин повернулся к Шапошникову, – что вы скажете?

– К-хе, – прокашлялся долго молчавший Шапошников, – по Воронову – возражений нет. Опытный, умный и требовательный. Жуков с Андреевым уже сработались. Я проверял оба Особых округа, знаю, что они очень хорошо и плотно вместе работали. А по части связи с промышленностью у Андреева, можно сказать, талант. А вот мне бы – заместителя, толкового. Я бы Василевского предложил. Сами понимаете, Иосиф Виссарионович, здоровьишко барахлит. Мне бы года Андреева с Головановым! – Сталин улыбнулся.

– Старый конь борозды не испортит, Борис Михайлович! Не возражаю.

Совещание затянулось почти до утра, мы с Александром Евгеньевичем, выйдя от Сталина, решили немного пройтись. Наши машины медленно поехали за нами. Светало. На улицах было довольно много народа. Воскресенье, вчера состоялся выпуск в школах и молодёжь праздновала. Девушки шли нарядные, с цветами, парни, почти все, в белых рубашках с пиджаками в руках. Я услышал голос Сергея: «А в нашем времени, утром они бы все услышали слово “Война”!» Голованов вначале шёл молча, потом тоже заметил, что очень красивое утро.

– Андрей! На прошлом заседании ты говорил, что по агентурным данным, сегодня Гитлер должен был начать?

– Да, сегодня. Один из его фельдфебелей перешёл границу и сдался пограничникам.

– Из штурмового полка доложили, что на трех машинах после учений лопнули шпангоуты в хвостовой части. Слегка смялась обшивка. Как раз на тех машинах, которые штурмовали полигон. Во всех случаях – производственный брак: раковины при литье!

– Машины серийные или ручные?

– Серийные…

– Надо ехать в Волхов! А хочется – на рыбалку! Ты заметил, какой Сталин был серьезный сегодня?

– Да! Видимо, он не верил в вероломство Гитлера. Как ты будешь совмещать всё: и авиацию, и танки, и промышленность?

– Честно? Не знаю! Возьму из полка И-185-82фн. У него самая большая дальность. И подвесной бак повешу.

– А я больше на ПС-84 летаю, привычка, наверное.

– Слушай, а почему Туполев и Бартини «сидят»?

– Не знаю!

– Поинтересуйся! Нам они очень бы даже пригодились сейчас. Я летал на Пе-2. На посадке он здорово склонен «козлить»! И бомбовая нагрузка маленькая! Краем уха слышал, что у Туполева есть новая машина АНТ-58 или 103, но её даже не видел.

– Я видел! Для АДД она не подходит! Летчик один! Так что это больше по твоей части. В общем, так: я спрошу у Сталина про обоих, а ты – спроси у Берия, вы же вроде знакомы хорошо.

– Давай так и сделаем! Слушай, а ты чего на такой колымаге ездишь? Грохочет, как танк!

– После перевода на дивизию вся техника осталась в Смоленске. Здесь только эта «эмка»!

– Слушай, у нас с Ритой есть «эмка», на которой мы ни разу не ездили. Стоит уже два года. Хочешь, мы тебе её подарим?

– Да ну, неудобно как-то!

– Ну что тут неудобного! Приезжайте сегодня с Тамарой к нам, пусть наши жёны познакомятся! Мы-то вечно по разъездам и командировкам. Они почти одного возраста. Давай, забирай жену, приезжайте к нам и махнём на Истру! Шашлыков нажарим! Рыбу половить не удастся, но хоть немного отдохнём! У тебя дети есть?

– Двое! И обе дочки!

– А у меня пока один, сын, но, по-моему, ещё один скоро будет. Все и приезжайте!

Они приехали около двенадцати, и мы на ЗиСе поехали в пансионат, недалеко от Чкаловского. На долгие несколько лет – это воскресенье: 22 июня 1941 года, стало единственным нашим выходным днём.

Андрей приехал домой только утром, сказал, чтобы мы с Митей собирались по-походному, так как мы едем с Головановыми на шашлыки в пансионат на Истру. К двенадцати к нам приехали Александр Евгеньевич с Тамарой и дочками, мы спустились вниз. Саша уже ждал нас в ЗИСе. Мы разместились в автомобиле и поехали. Андрей и Александр Евгеньевич молчали, наш разговор не клеился, и я пока оставила все попытки «разговорить» Тамару. Тамара была довольно высокой, довольно крепкой, красивой молодой женщиной. Ее иссиня-черные, как вороново крыло, волосы были аккуратно убраны сзади в кичку. Красивые глаза с огромными черными ресницами делали лицо загадочным. Мне сразу вспомнились два персонажа: Царица Тамара и Брунгильда. Тамара была очень скромной и молчаливой. Старшей дочке было почти 7 лет, и она должна была пойти в первый класс в сентябре, младшая была на полгода старше Мити. Дети быстро нашли общий язык. Когда мы приехали, то дети сразу побежали к воде, но им строго-настрого было запрещено заходить в воду. Мужья хотели завести разговоры преимущественно о работе, но мы очень дружно и выразительно на них посмотрели, что заставило нас всех рассмеяться. Андрей, Александр Евгеньевич и Саша извинились, и, взяв с собой старшую дочку Головановых, ушли в лес за дровами и щепками. Мы же остались с младшими детьми и начали неспешную беседу сначала о детях, а уже потом обо всем на свете. Тамара оказалась очень простой в общении женщиной. Её простота проявлялась во всём: и в одежде, и в общении с детьми и мужем. Она была готова помочь советом, когда ее спрашивали, но никогда не навязывала своего мнения. Она стала расспрашивать меня о том, где я работаю, на что мне пришлось сказать ей только половину правды – что я работала, до декрета, в школе учителем иностранного языка. Тамара легко попадала под влияние, и мне не хотелось ее разочаровывать и настораживать. Тем более называть ту самую организацию, в которой я была учителем… А то подумала бы, что я еще по их семье инфу собираю. А мне так надоело сидеть дома! Кто бы знал! Тамара знала. У них с Александром уже были две дочки, но муж хотел мальчика… Тамара с грустью смотрела на Митю и поймала мой грустный взгляд и спросила, почему я такая грустно улыбающаяся, на что я ответила, что мне бы очень хотелось девочку. Мальчишки – они такие: никогда не будут спрашивать, что делать: развернутся и уйдут. А девочка – она всегда с тобой… Как иногда говорят: мальчика ты растишь для другой женщины, а девочку – для себя… Дети нас сплотили. Пока наши мужья ходили за дровами, Митя и младшая дочка Тамары раскапризничались, и нам пришлось уложить детей спать. Они лежали на пледе, обнявшись, укрытые отцовскими куртками, а под голову мы им положили свои кофточки. Даже шум возвращения мужей не смог разбудить наших детей.

Тамара – очень добрый и отзывчивый человек, именно это ее и подводило. Она верила всем и всему, не думая о том, что плохие люди могут этим пользоваться. Она по натуре была всеобщей матерью, если так можно было выразиться. Человек, который вырос на земле, с младых ногтей знала, что такое тяжелый крестьянский труд, она старалась никогда не перечить мужу. Благодаря революции она окончила школу, но высшего образования у нее не было. Мы стали обсуждать, что мужья пропадают на работе, что им тяжело и требуется наша поддержка, но и нам периодически требуется их внимание. Хотя бы несколько минут. Дети – это хорошо, но мужа они всё равно заменить не могут… Вот и возник в голове вопрос, а как быть, если с мужем что-то случится? Ну ладно я, меня Павел поддержит, в крайнем случае – в школу пойду. А Тамара? У нее уже двое детей и планируют третьего… Отважная женщина!

Вот и пришли мужчины. Развели костер, Андрей и Александр сложили из найденных на берегу камней что-то наподобие мангала и стали нанизывать на шампуры шашлыки. Прогорел костер, мы приготовили хлеб, зелень, лук, разбудили детей. Отцы показали, как запечь картошку и как следить за шашлыками, периодически сбрызгивали шашлыки. А мы все разговаривали и разговаривали. Мы почувствовали, что наконец-то мы не одиноки, и у нас есть с кем пообщаться.

День медленно, но верно клонился к вечеру. Все покушали, и дети начали капризничать. Было поздно. Мы собрались, погрузились и поехали в город. По дороге Андрей вдруг спросил Александра Евгеньевича, не хочет ли он забрать нашу «эмку». Мы с Андреем этот вопрос уже обсуждали: я машину не вожу, и она мне не нужна, Андрей ездит на служебном ЗИСе… А у Головановых – большая семья. Почему не подарить? Тем более что ездит он на какой-то развалюхе… Тамара стала протестовать, Александр Евгеньевич тоже, но мы с Андреем настояли. Ну, не к лицу, командующему авиацией дальнего действия на такой развалюхе ездить. Неприлично. Мы подъехали к дому, Саша нас всех выгрузил, мы передали ключи и машину Головановым. Они очень долго пытались отнекиваться, но Андрей настоял. Это был последний выходной в графике моего мужа…

Утро началось со звонков! «Господи! Ну, какому дураку пришла в голову идея, что всё начинается с восходом солнца!» Первым позвонил Дмитрий Федорович. Ему простительно, он не в Москве, а в Омске сейчас. Восстанавливает пороховой завод после взрыва. Там должно начаться производство снарядов для 37-мм пушек Су-12. Нет латуни! И большие проблемы с доставкой гремучей ртути в цеха. Главного инженера посадили, но я не понял за что! Говорят, что был нормальный и грамотный мужик! Один из первых внедрил на производстве роторно-конвейерные линии Кошкина. Был одним из его соавторов. Да, кстати, вчера говорили с Головановым о Туполеве и Бартини. Надо позвонить Лаврентию Павловичу! Чёрт его знает, как подойти к этому вопросу. Несколько минут подумал, снял трубку «вертушки», назвал код Берия. Ответил секретарь, Николаев. Представился. «Одну минуту».

– Андрей! Здравствуй! Что случилось?

– Лаврентий Павлович! Есть необходимость встретиться. К сожалению, срочно.

– Так приезжай! Буду рад видеть!

– Если через полчаса приеду, нормально будет?

– Давай к одиннадцати, раньше никак! Как Маргарита? Как сын?

– Всё в порядке у них, Лаврентий Павлович! Есть ещё один вопрос! У вас есть доступ к компании «Боинг»?

– Андрей! Ты задаёшь неудобные вопросы! Нет, Андрей! Нет реальных контактов. А что нужно от «Боинга»?

– Чертежи «10029»! Больше всего интересует планер!

– Андрей! Всё, что от меня зависит, будет сделано. Приезжай, поговорим!

Успел переговорить с Дементьевым, после этого собрался и поехал на Лубянку. С Лаврентием Павловичем встретились, как два старых знакомых. Несколько минут обсуждали новости. Затем Лаврентий Павлович очень серьёзно сказал, что создание Ставки – очень серьёзное и очень ответственное решение. И что его радует подбор представителей.

– Очень серьёзные люди! У товарища Сталина нюх на людей! Ты что хотел, Андрей?

– У меня три вопроса.

– Начни с простейшего!

– Есть такой конструктор: Королёв. Он – автор ракет, которые мы используем на Су-9 и Су-12. Его нигде нет. Есть задумка сделать управляемую ракету. Хотелось бы отдать ему. У самого, как обычно, нет времени. Нужно найти и привлечь к работе.

– Имя-отчество знаешь?

– Только инициалы: С. П. Из патента.

– Вообще ничего больше?

– К сожалению, Лаврентий Павлович! Патент оформлен в Ленинграде. Всё, что знаю!

– Негусто, конечно, но я посмотрю, что можно сделать!

– Второй вопрос более серьёзный: о Туполеве и Бартини.

– Вы сговорились, что ли?

– С кем?

– Сталин сегодня звонил, сказал, что Голованов за них просит.

– Считайте, что я тоже за них прошу, – улыбнулся я.

– Ты знаешь, почему они у меня?

– Нет!

– Вот ты просил у меня за Берга…

– Одну минуту, Лаврентий Павлович! Я никогда, ни к кому, ни с какими просьбами по подобным поводам не обращался! Меня нагрузили, сами знаете кто, а я должен был исполнять. Если по моим данным Берг – лучший специалист, а по вашим – враг народа, но – недоказанный. У вас сейчас к Бергу претензии есть? А он сейчас заканчивает работу над первым самолётным радаром. Я бы сто лет убил на эту работу! Так что вы, Лаврентий Павлович, три года назад поступили мудро! Пользы от Берга гораздо больше сейчас, чем на лесоповале.

– Ну, положим, Туполев не работает на лесоповале, а в КБ-29…

– Лаврентий Павлович! Вообще-то дома работать удобнее! Мне нужен его самолёт: АНТ-58. И ещё нужен Бартини. Есть вопросы: и по его Ер-2, и требуется морской разведчик большого радиуса действий. Они реально что-то сделали отвратительное, или как у меня с Бергом?

– Понял тебя, Андрей! Я дам распоряжение пересмотреть их дела. Ничего обещать не могу заранее. Я просто не в курсе. Что у тебя на третье?

– Фирма «Боинг»! Что нужно, чтобы получить техдокументы и чертежи корпуса самолёта «изделие 10029» или «10031»! Там есть специфичные детали корпуса, решение которых найдено в США, но отсутствует в Европе.

– Я подумаю! Сразу обещать не могу, но… Мне кажется, есть интересный вариант… Судоплатов с тобой свяжется.

– Ещё одно наблюдение, Лаврентий Петрович. Из открытой печати исчезли сообщения по радиоактивности и ядерной физике, которых до 1939 года было много. Этого быть не может! Прогресс войны не останавливают, а подстёгивают. То, что они исчезли, значит, готовят какую-то гадость. Надо бы нам поинтересоваться, что происходит в этой области.

– А что, это можно использовать в военной области?

– Ган писал, что да, возможно.

– Немец?

– Да.

Мы попрощались, и я выехал в штаб авиации РККА.

После приезда и докладов состоялся довольно неприятный разговор с Жигаревым, которому, естественно, не понравилось возросшее количество начальства над ним и то, что это начальство, как всякая новая метла, по-новому метёт. Поэтому я сказал, что назначаю проверку состояния ВВС западных округов, в которой лично приму участие. Начнём с южного фланга. Я и неизменный Саша вылетели в Одессу на И-185-ути с двумя подвесными баками, а Жигарев с целым штабом полетели на двух ПС. Стояла жара, под крылом проплывали бескрайние поля, в кабине было довольно жарко. Под Киевом вышел на связь Ворожейкин, он был дежурным по району ПВО. Обменялись позывными. Пролетал над несколькими аэродромами. Самолёты стоят незамаскированными и очень многие из них покрашены в серебристую краску! А ведь приказ о готовности № 1 отдан ещё 18 июня! И его никто не отменял! Душа не выдержала, пошёл на посадку. 15-я смешанная АД, 28-й ИАП, командир – капитан!!! Крупенин. Радиосвязи у руководителя полётов нет. Вызвал командира дивизии. Через два часа его привезли на У-2. За это время успел познакомиться с полком. Ивана Крупенина назначили командиром вчера, точнее, временно исполняющим обязанности. Бывший командир полка, полковник Осадчий, получил дивизию, сдал дела, приказав выстроить так самолёты для сдачи, улетел на новое место службы. И всё это происходило в момент готовности № 1!!! Понимаю, что ругать человека, несколько часов командующего полком, бессмысленно, но запах спиртного от него шёл. Отмечал, наверное, вместо того, чтобы растащить самолёты. Полк недавно получил новые И-185-71, но ещё не сдал старые И-16, это они не были покрашены в маскировочный цвет. Капониров для самолётов почти нет. На каждого лётчика – 2–3 машины, самолётов в полку целых 83. Командную радиостанцию ещё не разворачивали, нет радиоспециалистов. Поднял полк по тревоге, провёл радиоигру. Летчики пользоваться радиостанцией не умели. Если бы Гитлер напал вчера, этого полка бы просто не было! Устроил разнос командиру дивизии. Связался с Жигаревым и приказал ему садиться здесь. Пока ругал комдива, прилетел генерал Птухин из Киева. Молодой, очень энергичный летчик, участник боев в Испании, мы пересекались в Чкаловском с ним. Показываю ему на аэродром, спрашиваю:

– Почему?

– Андрей Дмитриевич! Тылы округа материалов и техники не дают! Я давно распорядился строить капониры, хоть из подручных средств, но командиры полков упираются, дескать, капониры могут помешать при посадке.

– Я просмотрел списки личного состава, почему полк укомплектован по старому боевому уставу? Мы для кого выпускали новый?

– Товарищ комбриг! Я всего шесть месяцев назад сюда назначен!

– Вы же боевой генерал! Сколько курсов организовано в округе по изучению радиосвязи?

– Два! В Киеве и в Житомире.

– Этого – недостаточно! Срочно организовать в каждой дивизии! Свяжитесь с контр-адмиралом Бергом, он пришлёт техников для организации связи. Сейчас сюда прилетит Жигарев. Передайте ему, что я объявил вам выговор. Иначе он вас снять попытается. На устранение недостатков – месяц, товарищ генерал-лейтенант! Капитан Крупенин! Мой самолёт заправлен?

– Так точно, товарищ комбриг!

– Евгений Саввич! Передайте Жигареву, что я в лечу в 20-ю САД.

У Осипенко дела обстояли примерно так же. Мы знакомы: его жена служила в первой эскадрилье нашего полка, в Чкаловском. А он – рядовым лётчиком во второй эскадрилье. Но она погибла в мае 39-го вместе с Серовым, когда он делал ей «вывозной» после отпуска. Высокий статный красавец, но – непроходимо самолюбивый! После её гибели он и получил дивизию. Куча новой техники, несданная старая. Съездил на организованные при дивизии курсы. Даже там отсутствовала радиосвязь, руководил курсами 40-летний полковник Жизневский. Яркий представитель старой школы, для него главным было отсутствие аварийных ситуаций в воздухе, а не индивидуальная выучка и слётанность. Дивизия также не перешла на новые строи и использовала трехсамолётные звенья. Устроил КШУ, в том стиле, каким его показал Сергей ещё полтора года назад, когда я попал в ЗОВО. Когда комдив и НШ распорядились звеньями непрерывно атаковать аэродром в Яссах, всё стало понятным.

В этот раз пришлось быть жестким. Командира и НШ от командования я отстранил.

– Оба направляетесь в распоряжение кадров ВВС, а там посмотрим, что с вами делать! Свободны! Даю вводную: в результате штурмового удара штаб дивизии уничтожен. Товарищи командиры! КШУ продолжается! Время идёт!

Полковник Осипенко, выходя с КП дивизии, довольно громко сказал:

– Бериевский зверь!

Оставшиеся командиры полков переглянулись, и майор Иванов громко доложил:

– Принял командование дивизией!

– Майор! У вас в полку связь есть?

– Да, товарищ комбриг! Мы развернули командную станцию. Инженер Копылов её настроил по присланным инструкциям.

– Хорошо, майор Иванов! На Ивановых вся Россия держится! Продолжаем КШУ.

Он мгновенно изменил тактику и всеми имеющимися силами нанёс противнику последовательные удары по всем аэродромам в пределах досягаемости полка СБ и штурмового полка. Привлёк полк Ивбновых-2 соседней дивизии. Вел действия грамотно и инициативно. Я его остановил:

– Товарищ майор! Всё! Учения остановлены! Замечаний нет! Вы можете показать сейчас свой полк?

– Так точно, товарищ комбриг!

Мы перелетели в Сенгурены, под Бельцами, я его обогнал, потому что он летал на УТИ-4. Комиссар полка доложился. Большая часть самолётов полка было рассредоточена по трем запасным аэродромам. Но ни одной зенитки вокруг аэродромов не было.

– Виктор Петрович! А где зенитки?

– Вон, одна! Техник Вахненко из снятого БС сделал. Не прибыли, товарищ комбриг!

– Понятно.

Поговорил с лётчиками. Настроение – настороженное. Приняли новые самолёты, налёт – несколько часов. Уже в курсе, что командира дивизии сняли. Надо разрядить обстановку. Спрашиваю:

– Как вам новые самолёты?

– Строгие! И посадочная скорость выше, чем у И-16. Маневренность ниже.

– У И-185? Вы издеваетесь?

– Нет! Нам запретили выполнять многие манёвры на них.

Смотрю на Иванова, он кивает головой:

– Да, запретили! Полковник Жизневский приказал!

Я пальцем показал на ближайший самолёт:

– Виктор Петрович! Вот этот к вылету готов?

Иванов посмотрел на Копылова, тот кивнул.

– Да, товарищ комбриг!

Вскакиваю на крыло, парашют на месте, Саша Филиппов пытается что-то сказать, показываю ему пальцем, куда он должен идти. У Саши очень недовольное лицо.

– От винта!

Взлетаю и показываю, на малой высоте, полностью тот пилотаж, который показывал на параде в прошлом году. Срезав круг, сажусь, подруливаю к тому месту, откуда взлетел. Заглушил двигатель, вылез из машины, под крики лётчиков. Меня начали качать.

– Мы думали, что вы просто «метла»! А вы – лётчик!

«Знакомься, Андрей! Это лучший ас Второй мировой войны: старший лейтенант Покрышкин!» – раздался голос Сергея.

«Подрался» в воздухе с пятью-шестью летчиками. Одолеть Покрышкина было очень тяжело, пилотирует на грани физических возможностей, но он знал особенности машины хуже. Взял на этом. После полётов сказал Иванову:

– Виктор Петрович! Принимайте дивизию. Майор Матвеев – начальник штаба. Капитан Атрашкевич – принять полк, капитан Фигичев – назначаетесь начальником штаба полка, старший лейтенант Покрышкин – командир первой эскадрильи, и, Виктор Петрович, особое внимание обратите на слётанность и радиосвязь! Полк мне понравился! Уделите особое внимание ночным полётам, капитан Атрашкевич!

Глава 3

В Москву вернулся через двадцать дней. Лучше всего дела обстояли в ЗОВО, где Копец внимательно прислушивался к тем переменам, которые происходили в дивизиях ПВО. Надо будет на самый юг радиолокаторы отправить. В Москве ждали новости: маршал Кулик разжалован до генерал-майора и отправлен командовать дивизией в Забайкальский военный округ. Жигарева по результатам проверки боеготовности ВВС сняли с должности. Но в том же приказе сняли и Птухина, хотя он этого и не заслуживал. Еду в штаб ВВС знакомиться с новым командующим: генералом Новиковым, бывшим командующим ВВС ЛенВО.

Александр Александрович принял меня настороженно, и только тогда, когда мы заговорили о контр-адмирале Берге, он, наконец, понял, что я не тот, за которого он меня принимал.

Прошла, наконец, моя аттестация, по её итогам я получил звание генерал-лейтенанта авиации. День был омрачён гибелью Чкалова. Он разбился на И-190. Валера! От судьбы не убежишь! В глазах слёзы, еду к Ольге Эразмовне. Там все, кто мог быть. Он был легендой нашей авиации. Слов у меня не оказалось. Сталин плакал. Чкалов для меня сделал всё, как и Сергей. Отказало кислородное оборудование. Он потерял сознание, когда пришёл в себя – было поздно. Его похоронили в Кремлёвской стене.

Дня через два, в воскресенье, раздался звонок, и нас с Маргаритой пригласили на дачу к Сталину. Впервые мы были совсем в домашней обстановке у Сталина. Я предложил сделать шашлыки и сациви. Сталин попросил охрану вынести кресло в сад и внимательно смотрел, что я делаю.

– Вам нравится готовить, как я вижу? Андрей, можно я так буду тебя называть?

– Конечно, товарищ Сталин!

– Видимо, я старею, и мне хочется иметь возле себя такого молодого и способного человека. С Василием этого не получилось. Ты возьмёшь его к себе, чтобы совсем от рук не отбился! Остальные почему-то не понимают, что его надо держать в руках. Думают, что он пожалуется мне, и я с ними что-то сделаю. А ты – не трус! Такой же, как Валерий был!

Сталин налил себе и мне хванчкару.

– У тебя очень красивая жена! У тебя же есть сын! Почему его не привез?

– Если хотите, я позвоню, и его привезут.

– Нет, не стоит! Раз так получилось, значит, так получилось. Но в следующий раз – привези его. Сколько ему?

– Два года!

– Большой уже!

– Как ты думаешь, сколько у нас есть времени до начала войны? Именно твоё мнение.

– Года полтора, товарищ Сталин. Максимум два.

– Мало, совсем мало. Успеем?

– Должны успеть. Во всяком случае, летом это было бы…

– Не хочешь говорить слово: катастрофично? Почему во власть лезут отбросы? Здесь что, медом намазано?

– Не знаю. Я во власть не рвался. Просто делал своё дело.

– Как тебе Новиков?

– Нормально. Он умеет организовать работу. И не пылит в глаза. Хороший командующий, и умеет стружку снять, не обижая людей. В серьёзных вопросах – очень принципиальный.

– Мне Лаврентий говорил, что ты просил обеспокоиться ядерной физикой. В чём тут проблема?

– Физик Ган высказал предположение, что при неуправляемой ядерной реакции из нескольких килограммов, от двух до двадцати, можно извлечь несколько килотонн эквивалентной энергии. То есть – получить сверхмощную бомбу. Одна такая может уничтожить город. Так как все данные по этой проблеме засекретили, значит, все работают над этой проблемой. Так как Гитлер понял, что он сильно отстал от нас в авиации, есть вероятность, что он пойдёт этим путём. Нам надо успеть раньше него.

– Хочешь заняться этой проблемой?

Я задумался и спросил Сергея. Прозвучало: «НЕТ».

– Товарищ Сталин! Я – не специалист в этом вопросе. Боюсь, что не потяну. Но, если её сделают, то у нас, в ВВС, будет чем её доставить к противнику! Шашлыки готовы! Или вам сациви?

– Давай позовем всех! Мне очень нравится принимать гостей!

Глава 4

– Товарищ генерал-лейтенант! Заключённый Королёв, Сергей Павлович, статья 58, пункты 7 и 11, доставлен к вам по распоряжению наркома НКВД! – доложил подтянутый сержант госбезопасности.

– Давайте его и документы! – Пока я расписывался в бумагах, второй конвойный ввел невысокого худого темноволосого человека. – Наручники снимите и забирайте с собой. Конвой – свободен!

Сержант потоптался на месте и посмотрел на меня вопросительно. Я вытащил из стола справку об освобождении, подписанную Берия, и показал ему. Он отдал честь и сделал знак второму конвоиру. Тот снял наручники, оба козырнули и вышли.

– Проходите, пожалуйста, Сергей Павлович. Присаживайтесь.

Он недоверчиво посмотрел на меня, потирая запястья. «Интересное лицо и какой огромный лоб!» – подумал я. Вызвал адъютанта, попросил принести чай и что-нибудь перекусить. Королёв сел и внимательно и молча осматривал кабинет. Вдруг его взгляд упал на модель Су-12.

– Реактивный? Сделали?

– Сделали, Сергей Павлович! – и я протянул ему модель.

– Уже летает или проект?

– Выпускается серийно. Стоит на вооружении. И стреляет вашими ракетами, которые мы немного модифицировали.

– Это вот эти контейнеры? А стабилизаторы из упругой стали, свёрнутые. Я думал об этом!

Принесли горячее, хлеб с маслом, ветчину и чай.

– Кушайте, Сергей Павлович. Не стесняйтесь!

Он начал торопливо есть, я пододвинул ему и вторую тарелку, а сам отхлебнул горячего крепкого чая. Королёв ел, но постоянно косился на модель Су-12. Он закончил есть, и я вызвал адъютанта убрать посуду. Мой гость наслаждался горячим сладким чаем.

– Сергей Павлович, вот ваша справка об освобождении. А это – сопроводительное письмо, по которому вас пропишут в Москве. Квартиру мы вам подберем.

Королёв взял бумаги, очень быстро пробежал глазами.

– Что требуется от меня?

– Страна находится на военном положении. Гитлер в июне чуть не напал на нас. Остановили его вот эти самолёты. Создана Ставка Верховного Главнокомандования. Я – представитель Ставки генерал Андреев. Отвечаю за ВВС, ПВО и связи с промышленностью.

– Извините, сколько вам лет?

– Двадцать пять. – Королёв изумлённо на меня посмотрел. – Да-да, Сергей Павлович, всего двадцать пять. Но это – и мои самолёты! Я принимал участие и в создании их двигателей, и в конструировании, и в развёртывании их производства. Принято решение о начале разработки нового оружия, атомного. Нужны средства его доставки. Авиационные я взял на себя, и буду курировать разработку нового тяжёлого бомбардировщика, а ракетные средства поручаю вам. По сути, вам предстоит создать новую отрасль промышленности, товарищ Королёв.

– Из грязи, да в князи! – тихо сказал Сергей Павлович, посмотрев на свой чёрный ватник, который он так и не снял.

– Работать пока будете здесь, пройдёмте, я покажу вам ваш кабинет. Впоследствии подберём вам помещение. Опираться будете на Воронежский и Калининградский авиазаводы, но их мощностей, скорее всего, будет недостаточно, поэтому вам надлежит подобрать место или места для других заводов. – Королёв неожиданно усмехнулся, и я спросил у него: – В чём дело?

– Меня оттуда и доставили!

– Откуда?

– Из Калининграда…

– Ну-у, Лаврентий Павлович! Так Туполев там?

– Да, я работал у него, не всё время, но последнее время там.

– Спасибо за информацию!

Мы прошли в его кабинет, который находился в том же крыле Академии имени Жуковского.

– Звание комдива авиации вам возвращено, пройдёте аттестацию, получите новое звание. Подчиняться будете непосредственно мне. В случае успеха… Ну, об этом ещё рано говорить. У вас семья есть?

– Да, жена и дочь.

– Где они?

– Здесь, в Москве, жена в Боткинской работает.

– Берите мою машину, вас домой отвезут! Много времени дать не могу, но пару дней проведете дома!

– Я завтра буду у вас! А сейчас хочу вымыться и снять вот это! – и он показал на свою одежду.

Каково было моё удивление, когда я застал его через несколько часов в коридоре! Уже в генеральской форме, чисто выбритый, в сверкающих сапогах и с неизменной улыбкой на лице. Он поприветствовал меня, улыбнулся и сказал:

– Не удержался! Хочу посмотреть всю документацию по двигателям той машины, которую вы мне показывали в кабинете. А где её «живьем» посмотреть можно?

Я понял, что у нас будут ракеты! И очень скоро!

Туполева и Бартини привёз Голованов на следующий день. Разговор с Туполевым не получился. «Патриарх авиации» был достаточно сильно обижен, пожаловался на здоровье и ворчливым голосом минут двадцать выкладывал мне свои требования. Часть из них могла быть удовлетворена, но большая часть была из области фантастики. В частности, освобождение всех его сотрудников!

«Тут его самого еле-еле из тюрьмы выцарапал!» – подумал Андрей. «Не кипятись! Не умеешь ты с пожилыми людьми разговаривать! К тому же ты не туда поставил модель Су-12 и закрыл её от Андрея Николаевича!» – послышался голос Сергея. «Бартини её видит, поэтому уставился только на неё, а АНТ – нет! Вот и капризничает!»

До меня дошло! Я развернулся, взял модель «сушки» и поставил её перед АНТ. Он мгновенно замолчал. Близоруко прищурился, разглядывая незнакомые формы.

– Разрешите? – И начал крутить модель со всех сторон. – Вы для этого нас сюда пригласили? Немецкий? Американский? – Но, присмотревшись к клейму на носу, изумлённо сказал:

– Су-у-у??? А двигатели чьи?

– Швецова. Андреев-Швецов, АШ-102.

– А Андреев – это кто?

Я показал пальцем на себя. Бартини попросил у АНТ модель себе.

– Я не помню, чтобы мы продували такой профиль!

– Наверное, это было без нас, пока мы «отдыхали»!

– То есть вы, товарищ генерал, конструктор двигателей?

– Нет, Андрей Николаевич, я – представитель Ставки Верховного Главнокомандующего. Отвечаю за ВВС, ПВО и связи с промышленностью. Я – заказчик! И меня, в первую очередь, интересует ваш АНТ-58 в двух модификациях: с двигателями Микулина и с двигателями Швецова. Я планирую, что эта машина станет основным фронтовым бомбардировщиком ВВС.

– А этот? – АНТ показал на Су-12, который продолжал вертеть в руках и рассматривать Бартини.

– Это бронированный самолёт непосредственной поддержки войск. У него другие задачи, мы с Павлом Осиповичем делали его для этого. Поэтому соответствующее вооружение. У него нет бомбовых люков, чтобы не ослаблять бронирование.

– Вы принимали участие в его создании?

– Да, эскизный проект полностью мой.

– А почему тогда на нём нет ваших инициалов?

– Я – не конструктор, я – лётчик.

– Ну, не знаю, молодой человек… Как я вам уже говорил, я в первую очередь нуждаюсь в отдыхе и лечении, а уж потом мы вернёмся к этому разговору.

– Не смею вас задерживать, Андрей Николаевич!

Он откланялся и вышел из кабинета. Тонкие губы Роберта Людвиговича тронула улыбка.

– От меня вам, извините, не знаю вашего имени-отчества, так легко не отделаться!

– Андрей Дмитриевич.

– Этот самолёт – серийный?

– Да!

– У меня столько проектов под такой двигатель! Я – ваш! Душой и телом! Приказывайте!

– Вот это – деловой подход! В первую очередь займемся Ер-2. У Швецова есть М-71ФНК и мои наброски, как из него сделать двигатель для бомбардировщика.

– А реактивный?

– Их выпускают пока очень мало, и они идут на единственную модель: Су-12. Есть огромные технологические сложности, большая нехватка специальных сплавов для турбин, проблемы с литьём лопаток и с литьём шпангоутов корпуса. Все технологии новые, заводы с огромным трудом с ними справляются. А такие самолёты нам нужны.

– Давно выпустили?

– Первый серийный пришёл в середине мая, до этого – все ручные. Выпускаем их всего три месяца. Самолёты, не двигатели. Поэтому принято решение не сворачивать производство обычных самолётов. А наоборот наращивать его! Поэтому, в первую очередь, требуется провести модернизацию ДБ-240. Второе задание: дальний морской разведчик, в Ленинграде контр-адмирал Берг заканчивает работы по самолётному локатору, который будет помогать отыскивать всплывшие подводные лодки. Основной район базирования – Север. Поэтому самолёт должен быть оснащён всем необходимым для длительных полётов в ночное время. Ну, а в инициативном порядке, нужен реактивный бомбардировщик с большой дальностью полёта, большим бомболюком, способным вмещать бомбы крупного и сверхкрупного калибра. Пока только эскизный проект. Такой план работ вас устраивает?

– А зря АНТ вам не поверил!

– Решение о вашем освобождении принимал лично Сталин по просьбе Голованова. Он – командующий АДД.

– Александр Евгеньевич представился нам.

Глава 5

Заглянул домой, на минутку. Надо лететь в Волхов, потом в Харьков, оттуда в Сталинград и в Челябинск. Рита оживлённо болтала с кем-то по телефону, но повесила трубку, выскочила в коридор и пристально смотрела, как я раздеваюсь.

– Давай я тебя покормлю!

– Спасибо! Но только вместе!

– Я уже ела! И Митя ел!

– Тогда и я не буду!

– Мне нельзя много есть! У нас будет ребёнок! – («Пожелай ей девочку!» – пронеслось у меня в голове давнишнее пожелание Сергея) – Ты рад?

Я обнял её, поцеловал.

– Ты у меня просто золото! Лапушка и моя любимая! Пусть это будет девочка! Хорошо?

– Ты читаешь мои мысли!

– Давай всё-таки поедим, но вместе, сделай себе что-нибудь лёгкое. Я ненадолго, надо лететь.

– На ночь глядя? Шестой час!

– Мне в Ленинград! – Мы прошли на кухню.

– Передашь привет Акселю Ивановичу!

– Я не к нему, но, может быть, на обратном пути заскочу! Если увижу – обязательно передам.

Рита деловито расставляла кастрюльки и сковородки на плите. Даже в этих движениях чувствовалась элегантность и грация. При этом она не забывала поглядывать на меня изучающим взглядом.

– Устал?

– Есть немного. Представляешь, забегает сегодня какой-то старлей, с папиросой, уселся на стул напротив и говорит, что его отец прислал! Я его из кабинета и выпер! «Вон отсюда! Приведите себя в порядок и обратитесь, как положено! Он вылетел, постучался и докладывает: «Товарищ генерал! Старший лейтенант Сталин, прибыл в ваше распоряжение!» А я, действительно, обещал товарищу Сталину, что возьму его к себе!

– А тебе по шее не надают?

– Да нет, наверное! Он просил его в руках держать!

– Ну что дальше?

– Просмотрел его лётную книжку. Мы, кстати, у одного инструктора учились в Каче. Поехали на Центральный, я ему «провозной» устроил на 185-м УТИ. Летает очень прилично. Кузьма Иванович его совсем неплохо подготовил. И на курсах воздушного боя в Липецке уже побывал. Но вот куда его девать, пока не определился. Оставил его командиром для особых поручений. Хочу немного потаскать за собой, а потом направить его проверять выучку у ВВС Московского округа. Чисто по пилотированию, думаю, потянет!

Сели ужинать – звонок! Кремлёвский. У Риты лицо несколько заострилось. Снял трубку – Сталин!

– Андрэй?

– Слушаю, товарищ Сталин!

– Завтра тебе надо быть в Кремле! Приезжает личный посланник президента Рузвельта, господин Гарриман. И сегодня, часам к двум, подъезжайте! С Головановым!

– Слушаюсь, товарищ Сталин!

Вернулся в столовую, у Риты вопрос в глазах.

– Вызывают на два ночи, и надо быть завтра в Кремле, при параде.

– По поводу Василия?

– Нет, по делам!

– Уффф! Я уж подумала!..

– Да будет тебе!

– Тебе нужна эта головная боль?

– Да нет, конечно! Но Он сказал это в утвердительной форме: «Возьмешь себе Василия, чтобы совсем от рук не отбился». Ты думаешь, что я мог отказать?

– Нет, конечно! Ты почему ничего не кушаешь? Давай я тебе вина налью? Хорошее, бочковое!

– А ты будешь?

– Немножко можно! Врач мой рекомендует. Красное! Как раз тебе к мясу!

– Ритуля! У меня есть большой-большой секрет для тебя! Я тебя люблю! А где Митька?

– Скоро вернётся! Они с мамой Машей куда-то в гости пошли.

В связи с большой загрузкой Риты, как моего секретаря и как преподавателя в школе Судоплатова, мы предложили Маше поработать у нас. Её ребёнок родился мертвым, поэтому она и стала молочной матерью Митьке, а муж погиб на Финской.

Пообедал, поехал на Беговой, к Сухому и Поликарпову. Так как выкроить время и лично съездить в Волхов не получается, надо их технологов напрячь. Павел Осипович, черный от усталости, замахал руками:

– Знаю, знаю, почему приехал! Смежники брак гонят валом! Ставим им дефектоскоп, но это – не выход из положения! Нужно менять оборудование. Ставить литьевые машины с противодавлением.

– Кто делает?

– Ротакастер.

– Павел Осипович! Подбирайте материал по станкам, и немедленно ко мне. Будем решать! Что с катапультами?

– Наземные испытания завершены! Готовим спарку Су-9 для проведения лётных испытаний. Через неделю начнём!

– Медленно! Очень медленно! По нитке ведь ходим! А вам, Павел Осипович, отдохнуть бы не мешало!

– Андрюша! Ну, хоть ты не издевайся! Достал этот постоянный аврал!

– Нет, Павел Осипович! Я приказываю вам отдохнуть! Я после вас к Шахурину, так ему и передам! Свалитесь ведь! Иванова за себя оставьте и неделю отдохните!

– Иванов в Харькове! Налаживает серию.

– Всё равно отдохните! Всё, рад был повидаться!

– Слушай, Андрюша, как хорошо было, когда «девятку» делали! Тишина, покой! А сейчас!

– Вы что-то путаете, Павел Осипович! Мы же с вами по каждой деталюшке ругались до хрипоты!

– Не-а, ерунда! Спорили в процессе! – Павел Осипович потянулся. – Ты прав, надо просто выспаться! Поехал домой!

Забежал к Николаю Николаевичу, он очень быстро отчитался по выпуску и посмеялся над нами с Сухим:

– Андрей Дмитриевич! Я же тебе говорил, что конструкцию надо с имеющимися технологиями увязывать! Широко шагаешь – штаны порвёшь! Вот и мучьтесь теперь, оба! Самолёты вы сделали отличные! Просто залюбуешься, а вот производство их утопить может!

– Николай Николаевич! А почему бы вам не подбросить ему своих технологов, временно, заодно бы и подучились! Он ведь сам не попросит! А зарывается в мелочах.

– М-да… Вообще, мысль интересная. Я тут кое-что набросал, на листочке пока… Дам людей! Пусть учатся! Но на тебя сошлюсь, дескать, приказали! Договорились?

– По рукам! Я к Шахурину!

За время работы по «девятке» и двенадцатому мы с Алексеем Ивановичем Шахуриным довольно близко познакомились, а так как он присутствовал на том памятном совещании у Сталина, когда рождался вопрос по Су-12, а он именно партийный работник: бывший первый секретарь обкома, то с дисциплиной у него было идеально! Поэтому он оказывал и продолжает оказывать большую помощь Сухому. Я сообщил ему о том, что отправил Павла Осиповича хоть немного отдохнуть, рассказал ему о разговоре про станки и про командировку технологов. Спросил, что по «якам»? Он вызвал Александра Сергеевича. Тот сухо отчитался о выпуске машин на своём заводе. Я спросил его об аварии в Липецкой Высшей летно-тактической школе, где во время пикирования у одного «Яка» сорвало перкалевую обшивку. Что он предпринимает для исправления ситуации.

– А что я могу предпринять, если вы с Сухим забрали весь алюминий!

– То есть, Александр Сергеевич, у вас готово другое крыло?

– Да, готово! И вообще, есть проект модернизации Як-1. Это будет цельнометаллический и самый лёгкий истребитель. С самой высокой удельной мощностью.

– Какой двигатель планируете?

– М-107.

– Он готов?

– Не совсем, есть проблемы с ВРГ.

– Алюминий, алюминий… Я попробую в ближайшие дни заняться этим вопросом.

Густые темные брови Яковлева удивлённо приподнялись.

– Вы серьёзно, Андрей Дмитриевич?

– А что вас так это удивляет?

– Ну-у, мы несколько вроде как конкуренты. – Настала моя очередь удивляться.

– Александр Сергеевич! ВВС – это не отдельные машины, а слаженный войсковой инструмент! Если я «зарезал» МиГ-1, то только потому, что вооружение у него слабовато для того, чтобы сбивать бомбардировщики на большой высоте! 185-й, не говоря о «Су», справится с этим быстрее и безопаснее для лётчика, а ваши машины буквально предназначены для сопровождения Ил-2! Да, небольшая дальность, да, слабовато вооружение, но драться им предстоит с истребителями и на малой высоте! А более тяжёлые «Ла» и «И» будут держать высоту! Это ансамбль, эшелонированный по высоте. И каждая скрипка в нём должна звучать! В том числе и ваша «скрипка»!

На том и расстались. Я не спорю, система такова, что от количества выпущенных машин зарплата сильно зависит! Когда Швецов и Климов запустили в серию двигатели, то авторские пошли, и в немаленьких количествах. Но нельзя же ради этого устраивать склоки и подковерную возню? Я что-то не совсем понимаю, наверное. Должности у нас одинаковые, звания – тоже. Чего человеку не хватает? Приехал в Академию, позвонил Голованову, зашёл к Королёву, а он не один. С ним сидит высокий лысоватый человек, которого Сергей Павлович представил как Александра Андреевича.

– Вы меня просили найти человека, который может создать систему управления летательным аппаратом? Он перед вами! Инженер Расплетин! Год назад мы с ним работали по крылатой ракете.

– Очень приятно! Андрей Дмитриевич. Давайте зайдём ко мне в кабинет, я вам кое-что покажу и передам. И вы тоже, Сергей Павлович! – Мы прошли в мой кабинет, по дороге выясняя, кто есть кто.

– Александр Андреевич, несколько лет назад я был в командировке, и мне удалось побывать в лабораториях фирмы «Белл». Я привёз оттуда вот это устройство: это полупроводниковый болометр. Знаете, что это такое?

– Чувствительный элемент, регистрирующий инфракрасное излучение или видимый свет. Слышать – слышал! А вот видеть – никогда не видел.

– У меня их восемь штук. Два сейчас у контр-адмирала Берга, в Ленинграде. Он занимается локаторами и пытается вырастить кристаллы кремния, для того, чтобы получать такие болометры и другие полупроводниковые приборы. Он привлёк ещё кого-то из Физического института. Меня же интересуют три вещи: твердотопливная авиаракета, типа РС-132 с системой наведения! Либо по лучу РЛС, либо по тепловому следу. Такая же по наведению ракета, но пускаемая с земли, и комплексы управления к ним! Вот здесь мои заметки по этому вопросу. Познакомьтесь, пожалуйста. Всё, что удалось найти, и кое-какие мысли по этим проблемам. Если берётесь, то я выйду в правительство, и мы решим вопрос о создании специальной лаборатории.

– Кое-что у меня уже есть, но это просто радиоуправляемые модели, всё в пределах прямой видимости. Объединив это с РЛС, я думаю, мы сможем получить возможность управлять на гораздо большем расстоянии. Я согласен взяться за эту работу!

– Отлично! Пока поручаю его вам, Сергей Павлович! Создавайте отделение «управления» в своём отделе.

В Ставку мы прибыли вовремя, но пришлось подождать, пока нас пригласили. Я шёпотом поделился с Александром Евгеньевичем впечатлениями о Туполеве. Он поморщился, но сказал, что туполевских машин у него немного, и Петляков вполне тянет с доработками. Я согласился, что это больше моя проблема, но завод 129 заявил больше заложенных Ту-2 с двигателями Швецова, чем планировалось до этого. Какие-то подвижки есть, а там посмотрим. Потом нас пригласили войти. Были Сталин, Молотов, Громыко, Шапошников и Микоян. Заседали, видимо, давно.

– В первую очередь, хотелось бы послушать о нуждах нашей авиации, которые можно разрешить при помощи САСШ! – обозначил направление Сталин.

– Товарищ Сталин! По максимуму или по минимуму?

– Начните с максимума!

Я достал длинный список необходимых материалов, технологий, моделей, приборов, станков, комплектующих к ним. Передал всё всем.

– А минимум?

Раздал ещё три листа машинописного текста. Сталин улыбнулся:

– Нужно всё и ещё вчера!

– Нужен листовой алюминий и алюминий в чушках, высокооктановый бензин, литьевые машины для литья с противодавлением, грузовые автомобили пять-шесть тонн грузоподъёмностью или больше, резиновые изделия, в основном из маслобензостойкой резины, бронированные шланги и завод по производству оптического стекла. Кроме того, тяжёлые бомбардировщики, бомбовые прицелы и прекращение поставок сырой нефти в Германию со стороны САСШ. В противном случае мы не будем поддерживать устремления САСШ в войне с Японией. У нас с ней договор о ненападении.

– То есть, Андрей Дмитриевич, – сказал Сталин, переглянувшись с Молотовым, – вы хотите увязать эти поставки с какими-то политическими обязательствами с нашей стороны?

– Для нас неприемлема любая форма проявления фашизма или нацизма, так как у нас многонациональное государство, в котором живет двести национальностей. Все граждане СССР равны между собой, вне зависимости от расовой или национальной принадлежности! Государство, декларирующее обратное, не может быть нашим союзником. Да, у нас есть международные договора с Германией и Японией, потому что в 38-м году страны Лиги Наций отказались исполнять договора о взаимной безопасности. Захват Германией других стран Европы – это агрессия! И мы ни при каких условиях не пойдём на союз с агрессором. Но сегодня мы не можем объявить войну Германии, так как не совсем готовы к боевым действиям. Так же, как и Японии. Японский флот на Тихом океане гораздо мощнее нашего. Мы потеряли часть территории в 1905 году. Если на суше мы способны разгромить японскую армию, то на море – пока нет. Нам требуется перевооружение! Так как война уже идёт, то оптимальным для нас было бы подключиться к поставкам по ленд-лизу и снятие некоторых барьеров в торговле с САСШ. А мы станем накапливать силы, для того, чтобы остановить агрессию Германии в Европе и Японии на Тихом океане. Под это Рузвельт может дать нам необходимые ресурсы и технологии. Ведь конечной целью этой войны для САСШ являются колонии Великобритании, а не что-либо другое!

– А если САСШ и Германия объединятся?

– Товарищ Сталин! Целью обеих держав является «отнять», а не «отнять и поделить». Они соперники в борьбе за Британскую империю, а не союзники! Но если Гитлер бросает в бой собственное население, то эти предпочитают делать это чужими руками!

– А может быть, проще объявить войну Германии, мы сейчас более готовы, чем месяц назад!

– Слона очень тяжело жарить целиком! Проще пожарить кусочками. Например: вы уже в курсе, что полк «сушек» съедает в три раза больше топлива, чем полк «яков»: за скорость надо платить. Топливо Гитлер берёт у нас и в Румынии. Мы в любой момент топливо можем перекрыть, а румынской нефти мало. Ему нужно топливо, чтобы заправить прожорливые реактивные самолёты, и он пойдёт на Суэц и в Аравию. Наши люди воевали в Испании, и, пока правительство Франции не перекрыло канал поставок, воевали успешно. Кто мешает нам немножко, интернационально, помочь Югославии, прикрыть Кипр, сделать так, чтобы реально создать в Германии дефицит топлива? Войны выигрывает экономика! Если Англия поддержит нас своим флотом, то воюя под британским флагом, мы можем нанести существенный урон Гитлеру. А Британия будет влезать в долги к Соединённым Штатам! Которые её и сожрут, в любом случае! Что в случае победы, что в случае поражения. В любом случае Гитлер не может выиграть длительную войну! Ресурсов не хватит! А мы будем обещать открыть Второй фронт в Европе, как только будем готовы, и наращивать силы, и ждать, когда Англия и Америка высадятся на континент.

– Товарищ Сталин! Разрешите! – спросил Громыко. – А вы не находите, что это очень созвучно тому, что я говорил некоторое время назад. Только у Андрея Дмитриевича это более прямолинейно и по-военному более жёстко. Присоединение к союзу Англии и САСШ нам выгоднее, чем всё остальное! А предпосылки к союзу есть! Пока бьют одну Англию, и она лихорадочно ищет союзников!

– Но, – заметил Сталин, – выходить из-под договоров о ненападении ещё рано! Можно пообещать выход из-под них в недалёком будущем! Но не более того!

Глава 6

Мы с Головановым, Громыко и Молотовым встречали Гарримана на Центральном аэродроме. Он прибыл на бомбардировщике Б-17. Худой, высокий, он хорошо смотрелся в обогреваемом лётном комбинезоне. Короткую лётную куртку он тут же снял. Кроме нас, его встречали представители посольства САСШ в Москве во главе с самим послом Лоренсом Стайнхардтом. Было видно, что США придает этому визиту особую значимость. Неожиданно из самолёта вышел и мой давний знакомец по «Куин Мэри» Джим Уиллис. Тоже в комбинезоне, но в шлемофоне. Он помахал мне рукой, а я отдал честь. После обмена приветствиями и окончания официальной части Джим подошёл ко мне:

– Эндрю! Я смотрю, что ты сменил фрак на мундир и уже генерал! Скоро к тебе будет совсем не подойти! И ты снова лётчик, как и я! – Мы обнялись, похлопав друг друга по спине.

– Как видишь, не только лётчик, но и дипломат, только дипломатия теперь военная!

Все расселись по машинам, американцы поехали в посольство, а мы в Кремль. Ко мне сразу подошёл Берия:

– Андрей! Ты с кем там обнимался на аэродроме?

– Джим Уиллис, морской лётчик и, видимо, разведчик. Мой попутчик на пароходе, в 1938 году. Я о нём писал в отчётах.

– Да-да! Я припоминаю! И то, что ты беседовал с ним по ситуации вокруг Японии! Интересно, он записан как второй пилот! Будет ли он на приёме? Знаковая фигура… Надо сообщить Сталину! – И он вышел из зала. «Хорошо поставленная служба! Узнаю КГБ!» – раздался голос Сергея.

Прибыли американцы. Уиллис присутствовал, уже во фраке, несмотря на то что в делегации было несколько генералов и офицеров. Минут через десять-пятнадцать в зал вошли Сталин и Молотов. Началась официальная часть приёма, на которой Гарриман объявил, что является специальным представителем президента Рузвельта, и что он привёз личное послание президента Рузвельта господину Сталину. Сталин и Гарриман с переводчиками покинули зал, а мы продолжали сидеть за столом, потихоньку беседуя с соседями, и обменивались мнениями о происходящем. Только Молотов и Стайнхард из всей делегации о чём-то переговаривались. Прошло около двух часов, прежде чем Сталин и Гарриман появились в зале. Было предложено перейти в соседний зал, где состоялся банкет. Звучали многочисленные тосты, общий стол как бы разделял всех. Берия сел недалеко от меня со своим переводчиком, а Джим занял место напротив меня, и мы довольно много говорили об общих знакомых. Джим сказал, что он остаётся в Москве вторым секретарём посольства. А я посмеялся, что мы с ним поменялись местами, что теперь он – дипломат, а я – лётчик. Сталин довольно крепенько напоил Гарримана и Стайнхарда, и у них немного развязались языки, а я заметил, что Джим незаметно сунул в рот что-то. Я многозначительно посмотрел на Лаврентия Павловича. Мне передали записку Сталина. После приёма прибыл в его кабинет. Молотов, Шахурин, Берия, Александров, Келдыш и Каганович тоже прошли в кабинет.

– Президент Рузвельт предложил присоединиться к союзу Великобритании и США в борьбе против Германии и Японии, – объявил Сталин. – Мы приняли решение пойти на этот шаг, но с некоторыми ограничениями на начальном этапе. В зависимости от оказания нам реальной помощи в реорганизации промышленности, армии и флота и готовности наших войск. Господин Гарриман пробудет здесь ещё пять дней и хочет провести переговоры о наших потребностях, для того, чтобы обсудить возможность удовлетворить это поставками по ленд-лизу и прямыми поставками.

Товарищ Берия! Проследите, чтобы оборудование для работ товарищей Александрова и Келдыша было поставлено, но напрямую не указывало на характер проводимых работ. Это же касается и вас, товарищ Андреев. Вести переговоры поручаю тебе, Лазарь, и тебе, Андрей. Все свободны! Приступайте!

Но меня Сталин остановил на выходе.

– Молодец, Андрей! Хорошо разобрался в ситуации с САСШ. Порадовал меня! Жалко, что такое время, что с тебя большего не потребовать. Себя береги! Не хочу, чтобы как с Валерием! Иди! – сказал он, дождавшись, когда все выйдут из кабинета.

Пять суток каторги! Рита все пальцы стерла: набивать всё это на машинке. Переговоры прошли хорошо! Для нас заложили два линкора и авианосец для ТОФ, чтобы избежать избиения нашего флота в Тихом океане. Мы получили модернизированные «Бофорсы» и 127-мм зенитки. Появилось, что устанавливать на новые корабли и модернизировать ПВО старых. И обещали рассмотреть вопрос о передачи нам нескольких крейсеров и линкора или двух на Севере. В литьевых машинах нам не отказали, более того, обещают в этом году отправить оборудование для электролизных печей для алюминия. Обещали поставить много автомашин повышенной проходимости, авиационного бензина. А мы, в свою очередь, обещали прикрыть авиацией конвои и на Севере, и на Востоке. Мы показали им двухкоординатную РЛС для самолётов, но сказали, что её необходимо объединять с бомбовыми прицелами Нордена, тогда у немецких и японских лодок не будет возможности уйти от возмездия. Относительная стоимость РЛС была выше, чем у прицела. Американцы обещали подумать. Свою морковку перед мордой осла мы повесили! Вопрос встал о поставках В-17 и последующих моделей, увязанных с поставками РЛС. Мы сказали, что можем разместить у себя их производство, для того, чтобы подготовить несколько полков, которые будут расположены в пределах досягаемости от Берлина и Токио. Или взять их через ленд-лиз, с обучением экипажей в Америке, то есть держать немцев и японцев под прицелами. Гарриману эта идея понравилась. Он, вообще, сказал, что с русскими легче договариваться, чем с англичанами, но сейчас требуется участие Туманного Альбиона. К Гитлеру он относился почти индифферентно, но японцы его сильно раздражали. Мы понимали, что он говорит не всё и, по сути, является нашим врагом, но враг моего врага – мой друг! Тот длинный список – максимум почти полностью был заполнен. Гарриман работал по-американски быстро: когда впереди огромные контракты в несколько миллиардов долларов, проще не останавливаться на мелочах. Каганович тоже остался очень доволен. И паровозы, и рельсы, и прокатные станы, и куча всего, чего нам так не хватало! Договорились о системе оплаты, и Гарриман обещал открытие льготных кредитов. Один из банков-кредиторов был его собственный. Но мы сделали вид, что этого не знаем!

Гарриман улетел через Англию домой, пообещав, что президент пришлёт ответ в ближайшее время. А я «стал танкистом» – принял участие в учениях ЗОВО.

Учения проходили под Минском. Туда мы прилетели парой: я – на И-185-ути, а моим ведомым был Василий Сталин, но у него был одноместный истребитель с таким же мотором. Он нормально держался в строю. Нас встретили Жуков, Будённый и Павлов. Успел переговорить с Георгием Константиновичем, чтобы он фиксировал статистику по дивизиям и корпусам: сколько по штату, сколько вышло, сколько дошло танков и бронемашин до места. Марш предстоял 250 километров в сторону Каунаса. На большом полигоне под Ионавой развернулись главные события. Я попытался водить Т-34 и КВ. Поработать заряжающим и командиром танка. Послушать радио. Результаты были печальны: у Т-34 вылетел на полном ходу шток тяги фрикциона. КВ не удалось разогнать, не переключалась коробка передач. Только вдвоём со стрелком-радистом. Заряжающий, подняв снаряд с нижней укладки, оказывается, должен вначале посмотреть, где находится казенник пушки, увернуться от него, переступить ногами, при этом не наступив на гильзы от предыдущих выстрелов. Не зацепить взрывателем за кучу выступающих металлических частей, уложить довольно длинный снаряд на очень короткий приёмник, не воткнуть его ударником в казенник, после этого пушка будет заряжена! И уворачиваться от неё при выстреле, иначе калекой останешься. А кто такой «командир танка», я вообще не понял! То ли наводчик? То ли просто главный оратель! Внутреннее переговорное устройство жутко фонило, так как у двигателя ни один провод не экранирован. Ни рацию, ВПУ в бою не слышно. После этого я вылез из танка, взял винтовку и полную выкладку у красноармейца, сходил в учебную атаку. Вещмешок быстренько набил мне холку и задницу, скатка шинели мешала достать патроны, граната бабахнула в руке, хорошо была учебной! Сергей надо мной просто ухахатывался! Но нас же три месяца гоняли в Каче с винтовками, и я умел это делать! Но тут песок на полигоне! И мелколесье! А в Каче – ровная степь. Вернулись в расположение, я спросил, где находится полковая швейная мастерская и, под руководством Сергея, пошил РД и разгрузки под винтовку и автомат ППД. На следующее утро я натянул на себя обыкновенный ватник, разгрузку и РД, и показал это Семёну Михайловичу. Тот недоверчиво покрутил меня и осмотрел со всех сторон. Заставил снять, одел на себя. Ватник ему оказался маловат, поэтому одел всё на гимнастёрку. Неожиданно быстро и ловко он преодолел общевойсковую полосу препятствий, вернулся и спросил:

– Шинель солдата греет! Её куда?

И я показал, как закрепить скатку снизу рюкзака. Он закрепил её и ещё раз прошёл полосу. Сменил винтовку на автомат, надел другую разгрузку и опять вернулся на полосу.

– Очень удобно! Но для пулемётчика так не сделать!

– Может быть, пулемёт сменить?

Он раскатисто расхохотался!

– У меня такое же мнение! Я это заберу! – он показал на изделия полковых умельцев. – Тут делов на копейку! Надо применять!

Мы приехали на аэродром, надо было лететь в Москву, прошёл врачей, оделся, подхожу к самолёту, и вдруг замечаю, как мой ведомый никак не может вскочить на крыло!

– Лейтенант Сталин! Ко мне!

А от него разит, как от винной бочки! Хорошо, что Семён Михайлович ещё не уехал! Объявил Василию и врачу, подписавшему допуск, по пять суток, отдал Василия и врача Будённому и вылетел в Москву. Василий появился через трое суток с видом побитой вороны.

– У вас, старший лейтенант, ещё двое суток ареста! Вот записка об арестовании! Следуйте на гауптвахту! Филиппов! Проводите!

Специально на следующий день заехал на гарнизонку и посмотрел, как Василий Сталин печатает шаг на строевых, под управлением весьма злобного старшины. Утром он прибыл и доложился о прибытии:

– Только отцу не говорите! – Отца он побаивался. Меня – тоже!

Невоенные грузы из Америки пошли через месяц. В частности: алюминий в листах и чушках, рельсы, вагонные пары, паровозы, станки, топливо. Начали поступать автомобили трех моделей: джипы, полуторатонные «Доджи» и трехтонные «Студебеккеры» и «Джимми». Суда, доставлявшие грузы, шли под советским флагом, особенно на Тихом океане, и сразу на разгрузке передавались в Дальневосточное пароходство. У нас возник дефицит квалифицированных кадров моряков. Военных грузов не поставляли, ссылаясь на своё неучастие в войне. Это немало раздражало Сталина. «Мы же тоже не участвуем!» Особенно остро стоял вопрос об зенитных орудиях «Бофорс» и 12.7-мм пулемётах для МЗА. Кузнецов просто весь издёргался: они уже составили планы переоборудования, несколько кораблей стояло на заводах. Тут зашевелились немцы, в июне снявшие своих «спецов» с достройки «Лютцова», они предложили вернуть в Ленинград своих специалистов, якобы выезжавших в отпуск в Германию. Кузнецов отказал. Былое сотрудничество с Третьим рейхом быстро катилось вниз. Тем не менее довольно большая торговая делегация выехала в Германию и начала переговоры о строительстве оптического завода на Урале. Под поставки продовольствия и угля.

Активизировавшаяся было агентура немцев в Москве и Ленинграде довольно быстро была ликвидирована, а вот из Германии постоянно шла информация. В начале августа немцы начали вторую волну воздушных атак на Англию, а в Москве начались переговоры между послом Криппсом и Сталиным. Сталин увязывал переговоры с Англией с признанием наших новых границ. Меня один раз привлекли к этим переговорам, когда встал вопрос о поддержке усилий Англии в Восточном Средиземноморье.

В июне 1941 года в Бельцах приземлился самолёт, на котором из Югославии к нам перелетел генералитет Югославии. Тогда их интернировали, но сейчас Голиков начал активные переговоры с ними. Кроме того, по линии Коминтерна, мы вышли на руководство Сопротивления, Иосипа Броз Тито. Его партизаны находились в отчаянном положении. Не хватало оружия, продовольствия, амуниции.

Глава 7

По договорённости с англичанами, мы с Голиковым вылетели на Кипр, а Жуков начал планировать ввод войск в Иран. Турция, союзник Германии ещё по прошлой мировой войне, могла в любую минуту присоединиться к странам Оси и пропустить Гитлера к нашему Кавказу! Перед этим из Одессы вышло судно с самолётами, а из Севастополя ещё одно судно с бригадой ОсНаз ГРУ на борту.

Нас встретили в Никосии маршал авиации Митчелл и генерал Уэйвелл, командующие авиацией и экспедиционными войсками на Ближнем Востоке. Они получили указания оказать нам помощь в размещении и переобмундировании наших добровольцев. Разгорелась нешуточная дискуссия о командовании: полк и бригаду собирались разбить по-эскадрильно и по-батальонно, и включить в общую систему обороны острова под командованием полковника Уоррена. Мы настаивали на том, что получили совершенно другие указания: у самолётов полка нанесены знаки РАФ, но командует полком подполковник Дзусов, а общее командование группой и согласование действий с англичанами возложены на генерал-лейтенанта Кравченко. Бригадой командует полковник Старинов. На бригаду возлагается дополнительная охрана аэродрома. Глубоко за полночь Митчелл и Уэйвелл получили из Лондона шифровку нам не мешать. На следующую ночь суда вошли в порт Лимасол и начали разгрузку. На вершине холма Афродиты мы установили РЛС и тщательно её замаскировали. Рота бригады Старинова взяла её под охрану. Сам аэродром располагался в Пафосе и тоже был тщательно замаскирован. Основной аэродром РАФ располагался в Никосии. Посты были выставлены на всех высотах, с которых просматривался аэродром. Пока полк разворачивался, мы занимались организацией радиоразведки, установкой командных станций. В одну из ночей к нам вошёл английский офицер и представился полковником Стирлингом. Сказал, что ему поручено одно щекотливое дело, и, если нас это заинтересует, то он готов подключить нас, так как собственных сил и средств, в связи с обострением ситуации в районе Эль-Аламейна и возобновившихся бомбардировок Лондона, у него не хватает. Щекотливым делом он назвал подготовку операции по захвату острова Родос.

Гитлер к тому времени значительно усилил группировку генерала Роммеля, и они, блокируя Тобрук, двинулись на Каир. Идут тяжёлые бои в районе Эль-Аламейна. Немцы вот-вот ворвутся в дельту Нила, но англичане надеются на успех, поэтому полковнику Стирлингу поручили провести разведку и подготовку десантной операции на Родосе. Я пообещал связаться со Ставкой и согласовать вопрос. Буквально на следующее утро РЛС засекла высотную цель, следующую в нашем направлении. Подняли дежурную пару. Перехватили и уничтожили Ю-86р. Отменили приказ собирать самолёты только ночью. Провели разведку и обнаружили, что на аэродромах на Родосе и Крите полно Ю-52! И солдат. Вызвали Уоррена. У него в глазах недоумение:

– У меня нет солдат, чтобы организовать оборону! В крыле, расквартированном в Никосии, 12 исправных «харрикейнов»! Остальные забрали под Эль-Аламейн!

Спросили его о Стирлинге и попросили его вызвать. Тот приехал через полчаса.

– Где те дивизии, которые вы собирались использовать для Родоса?

– Под Бейрутом!

– И что будем делать?

– Для доставки дивизий требуется время! Минимум трое суток! Я сейчас свяжусь с Лондоном! Так быстрее будет!

В этот момент раздаётся голос оператора РЛС по рации:

– Цель, групповая! Направление 275 градусов, высота 2300, скорость 270. Дистанция 310, курс 95. Предположительно 20–25 самолётов. Производят набор высоты!

– Что он сказал?

– Ж-па! Немцы с Крита идут сюда! Боевая тревога! Личному составу собраться в классе! Самолёты к запуску! Полковник Стирлинг! Немедленно связывайтесь с Лондоном! А вы поднимайте гарнизон по тревоге!

Бежим в класс, он в метрах в пятидесяти! Подполковник Матвеев развешивает последние данные на планшете. Летчики быстро занимают места в классе.

– Товарищи командиры! Слушай боевой приказ! Противник, силами до полка, пытается блокировать аэродром в Никосии! – Подходят англичане, оставленные Митчеллом для связи. Показываю пальцем на них. – Через восемь минут все «харрикейны» должны быть в воздухе! Следовать курсом 275 на высоте 20 000 футов! Связать боем противника! 1-я и 2-я эскадрильи! Взлет через пять минут после пролёта эскадрильи англичан! Курс 268, высота 9000. У цели вы будете через полторы минуты после англичан. Атаковать от солнца, в горизонтальный бой не ввязываться! Максимально использовать преимущество в скорости и вертикальном манёвре.

Третья эскадрилья! Подвесить РС. Вылетаете через 12 минут после взлёта второй эскадрильи. Немцы начнут отход по топливу за три минуты до вас! Первая и вторая – отходу немцев не препятствовать! Пусть выходят из боя! Капитан Орлов! Ваша эскадрилья должна следовать за немцами на бреющем полёте! Строй – колонна, уступом вправо! Нанести удар эРэСами по скоплению транспортных самолётов противника! Один заход! Повторение захода – запрещаю! После удара – набор высоты и домой! В бои не ввязываться! Задача ясна?

– Так точно, товарищ генерал!

– В воздухе не болтать, соблюдать радиомолчание. Соблюдать строи! Действуйте, как будто вы в Липецке. Особое внимание за ведомыми! По машинам!

Через 11 минут появились цели у Никосии, десять машин. Смотрю на англичанина, тот пожимает плечами. Подвывая двигателями, набирают высоту. Слева вижу две взлетающие «Каталины». Спасатели! Никандрыч включил секундомер, штурман наведения крутит ручку вычислителя. Англичанин внимательно смотрит за происходящим. Через минуту НШ дает команду «К запуску», через три минуты восемь четвёрок уже на старте. Зелёная ракета, и «Пошел!» по рации. Дружно четвёрками взлетели. Со старта прибыл Дзусов. Спрашиваю у англичанина:

– Как вас зовут?

– Фрэнк, капитан Фрэнк Дуглас.

– Сообщите своим лётчикам: не атаковать машины с двигателем воздушного охлаждения. А где ваша станция? – Разводит руками, поднимает трубку, передаёт мои слова, и то, что ему нужна радиостанция, так как у русских вся обстановка на планшете.

Дал команду «К запуску!» третьей.

Немцы набрали 6000 и увеличили скорость. У нас и англичан слишком велико превышение. Даю команду нашим занять эшелон 8 и прошу англичан чуть подняться до 23 000. Штурман дал точку встречи в 120 километрах от берега. Дал команду «Пошел!» третьей.

Англичане расходятся. «Зачем?» Немцы восьмеркой пошли им навстречу, две другие продолжают идти на Никосию. Передал обстановку. «Про англичан не забудьте!» Слышу доклады: «Цель вижу!» «Атакую!» Атакуют четверками, затем разбились на пары, провели по две атаки. Одна из четвёрок прошла дальше и попыталась помочь англичанам. Те, на виражах по одному, носятся с немцами. У немцев чёткие пары, три штуки, а одна пара атакует сверху, выбивают англичан. Наша четвёрка растянулась и завалила оба верхних «мессера». Немцы из последней восьмёрки увидели падающие «мессершмитты», вывалились из боя и со снижением начали отрываться. Даю команду не преследовать, возвращаться, так как с Родоса взлетела групповая цель. Идёт сюда.

– Ибрагим Магометович, сколько готовых машин?

– Четыре.

– А лётчиков?

– Я и мой ведомый.

– Меня зачем обижаешь, Ибрагим! – раздался голос Матвеева.

– Вылетаем четверкой, Матвеев – мой ведомый.

Тут раздаётся голос Филиппова, который сидел в углу и молчал.

– Андрей Дмитриевич! Мне товарищ Сталин, лично, приказал вас в бой не пускать!

Все уставились на него.

– Саша, я не могу послать одну пару против сорока самолётов. Они подойдут сюда тогда, когда наши будут садиться. Чтобы нас с тобой наказали, надо ещё вернуться. Отставить разговоры. По машинам!

Англичанин сказал, что сейчас будет взлетать дежурная пара «харрикейнов». Торопливо идём к стоянке.

Проходят «харрикейны», взлетаем. Дзусов с Виктором чуть ниже впереди, мы с Никандрычем чуть сзади и выше. Ещё ниже два «харрикейна», но связи с ними нет. Через 14 минут замечаем группу самолётов ниже нас: «фиаты» и две девятки Ю-87.

– Дракон! Работаешь по правой девятке. Мы – по левой. Бей по ведущему.

– Понял вас, АД-2!

«Харрикейны» вступают в бой с «фиатами». Атакую сверху сзади, экономлю патроны, очередь два сняряда, ведущий «лапотник» складывается, боевой разворот. Вроде всеми шестью попал. На перевороте вижу, что их осталось только семь. Молодец, Матвеев. В правой девятке вижу взрыв бомбы. Три самолёта падают. Ещё один заход, от «лапотников» тянутся трассеры, меняю угол, захожу справа, соствариваю несколько штук, очередь, один переворачивается и загорается, двое начинают дымить и снижаться. Остальные бросают бомбы и с переворотом уходят в пикирование. Теперь «фиаты»!

– Дракон, бомбёры кончились, пошёл вниз!

– АД-2, я внизу, работаю!

Внизу каша из самолётов, «фиаты» пробуют клевать англичан. «Фиатов» много, но у англичан выше скорость. Один из «фиатов» уходит со снижением вниз к морю. Вижу пару 185-х. Выбрал цель, атакую. «Ник-1! Оттянись, прикрой, атакую!» Очень быстро сближаюсь, очередь, чуть от себя, проскакиваю мимо. Их удобнее атаковать снизу. Никандрыч сбивает «фиат», потянувшийся за мной. Успели сбить по одной машине, и итальянцы начали выходить из боя. Даю команду отходить. Пара «харрикейнов» ниже, один дымит, второй крутится возле него. Загорелся! Летчик выпрыгнул. Англичанин начал пристраиваться к нам. Пришлось сбросить скорость. Нам навстречу две пары «мордатых», даю команду преследовать итальянцев.

– Ад-2! Приказано сопроводить вас! – «Ну, Саша! Всех запугал!» Жарко! И этот английский жилет здорово мешает оборачиваться. Сели. Саша тут как тут.

– Ты чего в командование вмешиваешься? – А он показывает мне две дырочки от пуль в хвосте моего самолёта. – Ну, стрелки зацепили! Вон на самолёт Ибрагима посмотри.

Все столпились возле самолёта командира полка. Ему крепенько попало осколками от взрыва бомбы. Потом все пошли в класс на разбор. Полк потерь не имел, если не считать ранение старшего лейтенанта Попова. Виктору зацепило ногу из пулемёта, когда атаковали Ю-87. Из боя не вышел. Прикрывал командира до последнего. Удар по аэродрому состоялся. И удачно! Англичане посылали «Лайтнинг», но данных разведки пока нет. Свои сбитые самолёты отдал в пользу полка, чтобы Саше не попало. Из 24 «мессеров» сбили 18! У немцев явно шпион на острове! Подсчитав англичан, они пропустили атаку наших! То есть прекратили вести наблюдение! Больше всех сбили Дзусов и Попов! Девять самолётов! Англичане потеряли пять «харрикейнов». Один – взорвался в воздухе. «Мессер» сильно уступает нашим в скорости и вертикальном манёвре. Летчики первой говорят, что могли догнать оставшихся, но получили приказ на отход.

Приехало пятеро англичан на джипе, те, которые вылетали с нами. Просят посмотреть «мордатых». Приглашают всех на пьянку вечером: «Нас бы сегодня всех одели в деревянные бушлаты!» Отказываемся. Объясняем, что ночью будут другие «гости».

День прошёл спокойно, но вместо отдыха лётчики помогали готовить аэродром к ночным вылетам.

Ночь была полным сумасшествием! Немцы подняли 82 транспортника, и, несмотря на то что мы сбили и повредили 24 из них, ночью выбросили десант в восточной части острова. Десант сильно разбросало, и бои шли почти по всему острову. Основной удар немцы направили на Ларнаку и Фамагусту, пытались взорвать доты и капониры, прикрывающие очень удобные пляжи для высадки десанта. Особо тяжелые бои развернулись у залива Голден Бей. Весь день полк вылетал парами на штурмовку. Запас РСов таял на глазах. Очень хорошо себя проявили бойцы Стирлинга и Старинова. Илья Григорьевич выделил батальон из бригады и отправил его в Ларнаку. А я нанёс ещё один штурмовой удар по аэродромам на Крите. Зенитным огнём был сильно поврежден самолёт капитана Никольского, но английские «каталины» успели выхватить его из воды из-под носа у немцев. Сейчас с англичанами стало работать легче, так как командир крыла Адамс перебрался к нам, вместе со всеми своими летчиками. В районе их аэродрома идёт обстрел из миномётов. Сгорело два капонира, к счастью, пустых. К вечеру Старинов доложил, что немцы у Ларнаки ликвидированы. Ближе к ночи организовали ещё один вылет на штурмовку аэродромов Крита. Две пары «харрикейнов» подсветили осветительными бомбами оба аэродрома, а мы проштурмовали стоянки и солдат на погрузке. Вторую волну воздушного десанта мы сорвали, а подошедший английский отряд кораблей долго вёл артиллерийский бой в ночи с морским десантом и его прикрытием. Днем отбивали атаки итальянских торпедоносцев на отряд из двух крейсеров и шести фрегатов. А англичане добивали остатки парашютистов. Ночью бои усиливались. Стирлинг предпочитает действовать ночью. Бригада Старинова потеряла двадцать человек, и 45 ранеными. На четвертые сутки в Киренаике начали выгрузку обещанные дивизии из Бейрута.

Появились Митчелл и Уэйвелл, и от имени его величества Георга VI поблагодарили полк и бригаду за оборону острова. Тут мы узнали ещё одну особенность службы в РАФ! Маршал Митчелл привез большой саквояж с фунтами стерлингов. Оказывается, в RAF существуют премии за сбитые, подтверждённые, самолёты.

– Я знаю, почему вы прилетели сюда: вы решили ограбить старину Джорджа! – сказал улыбающийся маршал Митчелл. – «Каталины» не успевают возить пленных лётчиков!

Затем он прошел по стоянкам, внимательно рассматривая самолёты.

– Я таких ещё не видел! – он вскочил на крыло и уселся в кабину. – А мощность двигателя?

– 2200 л/с.

– Ого! Американские? А что за пулемёты?

– Здесь три пушки ШВАК-20 и два пулемёта БК 12,7 мм. Двигатели русские.

– Поэтому «эмили» и разваливаются!? У вас потери есть?

– Три самолёта. Лётчиков не потеряли. Один сбили зенитки, упал в море, два – вон лежат. Повреждено шасси, поэтому садились на живот. Придет следующий транспорт – починим. У нас очень большой расход ракет. Надо заказывать в Москве, но с доставкой могут быть проблемы. Скорее всего, пройти судам будет сложно.

– Да, надо бы продумать вариант быстрой доставки. Нам бы пригодились такие самолёты под Аламейном. Там дела идут всё хуже.

– Эти машины не предназначены для штурмовки. Вам больше подойдут Ил-2.

– Сюда летит большой бомбардировщик. Он сел сегодня в Тегеране. Завтра будет здесь.

Я посмотрел на Голикова:

– Это за нами! Будет нам на орехи.

Действительно, прилетел ТБ-7, привёз крылья и ЗиП. Мы оставили его в Никосии для Старинова, а сами вылетели на ПС-84, вкруговую через Иран, через два дня получили нагоняй от Сталина, за то, что оставались на острове, а не улетели сразу после переговоров с англичанами. Он обстоятельно поинтересовался успехами сводного полка и тем, насколько отличается выучка англичан и немцев от нашей. Я доложил, что англичане заинтересовались ударной мощью наших самолётов, и что, скорее всего, перестанут вставлять палки в колёса наших отношений с американцами, так как теперь они заинтересованы в поставках из СССР. Сталин сказал, что предложение англичан продать им И-185 и Ил-2 уже поступило.

Глава 8

– Рейхсмаршал! У англичан на Кипре появились русские самолёты!

– Реактивные?

– Нет, поршневые!

– Уффф! Ты меня напугал, Вернер!

– Я напугаю вас ещё больше, если скажу о результатах! Мы потеряли в воздухе и на земле 18 «мессершмиттов», 112 – Ю-52, девять Ю-87, один Ю-86р. И два полка парашютистов. Кроме того, итальянцы потеряли 21 самолёт. Не считая того, что англичане потопили весь десант на Кипр, который везли и сопровождали итальянцы.

– Я так и знал, что этим всё кончится! Сколько русских сбито?

– Ни одного! Один вроде бы был повреждён зенитчиками, но его падения никто не видел. Ушёл в сторону Кипра. По отзывам летчиков «зелёной задницы», у русских скорость километров на сто выше, чем у «эмиля». Несмотря на ночь, эти самолёты сбили 24 «юнкерса», и ещё семь были сильно повреждены. А смешанную группу из двух девяток Ю-87, которых сопровождало 24 «фиата», атаковало всего четыре самолёта Поликарпофф и два «харрикейна». Один «харрикейн» был подбит, но ушёл в сторону берега. Двумя заходами Поликарпоффы сбили девять из восемнадцати машин, после этого они атаковали итальянцев и в каждой атаке сбивали по два самолёта.

– И вы не знаете, кто был за штурвалами этих машин?

– Нет, мой рейхсмаршал. На частотах RAF этих машин нет. Но это – асы!

– Надо ещё раз позвонить Курту! Сколько можно возиться со 190-м! А лучше ты, Вернер, съезди к нему!

Лондон, кабинет лорда Тэддера,

чифф коммандера RAF

– Энтони! Вы уверены, что дела обстоят именно так?

– Нет оснований не доверять ближневосточному командованию. Тем более что речь идёт и о престиже королевских сил и о достаточно солидной сумме денег. Приложены данные авиаразведки и отчёты поисково-спасательной службы.

– В чем, по словам маршала Митчелла, причина такого сокрушительного успеха русских?

– Командир крыла полковник Адамс и капитан Дуглас пишут, что в штабе полка воздушная ситуация отражается на планшете, как у нас в штабе обороны. То есть русские используют радиолокатор.

– Позвольте! Они не могли построить антенну за столь короткое время!

– Наверное, привезли с собой!

– Три здания длиной 350 метров? Двумя пароходами? Не смешите меня!

– И ещё, в докладе Дугласа упомянуто, что русские сразу проставляют высоту цели на планшете.

– Загадочно!

– Маршал Митчелл отмечает высокую эффективность проведённых штурмовых атак по наземным целям. Но генерал Андреев, который командовал русскими на Кипре, заявил, что эти машины не предназначены для штурмовки, для этого у русских есть специальные машины Ил-2. Митчелл настаивает, что для коренного перелома с поддержкой войск у дельты Нила нам требуются такие машины. Он пытался перебросить русский полк в Египет, но русские упёрлись. Сказали, что это полк перехватчиков, а не штурмовиков.

– Русские же участвуют в программе ленд-лиз! Может быть, запросить Форин Офис по этим двум русским самолётам?

– А как это скажется на наших программах развития авиации?

– Вы предпочитаете сдать Каир?

– Ну что вы! Русские – значит русские!

Москва, кабинет Сталина в Кремле, заседание Ставки Верховного Главнокомандования

– Борис Михайлович! Доложите обстановку!

– На всех участках советско-германской границы продолжается оборудование долговременных оборонительных сооружений. Подходов свежих дивизий не зафиксировано. Гитлер продолжает держать в этих районах до 50 дивизий и два воздушных флота. Мы, в свою очередь, продолжаем возведение укрепрайонов, продолжаем насыщать их техникой и инженерными сооружениями. Все предмостные сооружения вдоль границы минированы с нашей стороны. Вдоль границы, везде, где позволяет местность, проложена КСП, я думаю, что товарищ Берия доложит о проведённых работах. Создана и переведена на постоянное дежурство система раннего обнаружения ПВО во всех пограничных округах, включая Закавказский. Количество дивизий ПВО доведено до четырех на округ. Фронтовая авиация оттянута от государственной границы на 200–250 километров, но подготовлены полевые аэродромы для каждой фронтовой дивизии. Все аэродромы оборудованы позициями для МЗА и КЗА. Основные аэродромы всех авиаполков прикрыты зенитной артиллерией.

Сухопутные войска подготовили позиции в непосредственной близости от госграницы, но в настоящее время находятся в местах постоянного базирования. Изменена система комплектования частей западных округов: служба в них уроженцев и местных жителей западных областей СССР запрещена моим приказом от 26 июля сего года.

В районах, где в прошлом допускался свободный пролёт самолётов-разведчиков Германии, изменена система и места расположения фронтовых, армейских и дивизионных складов. В частях изменена система хранения и охраны техники и вооружения. Парки частей и соединений не имеют сейчас полностью закрытых капониров для техники. Техника в парках стоит с одним б/к. К сожалению, позиции МЗА вокруг парков организовать проблематично, но все дивизии получили по четыре батареи МЗА, которые приданы полкам. Начали поступать по ленд-лизу четырехствольные самоходные и буксируемые установки МЗА на основе 12.7-мм пулеметов «Браунинг» и 37-мм пушек «Бофорс». Продолжаем насыщать ПВО механизированных корпусов.

Для ускорения проведения работ требуется увеличение поставок деловой древесины, арматуры, вентиляционных устройств, пулемётного и артиллерийского вооружения. Испытываем острый недостаток в противотанковых и противопехотных минах для укрепрайонов.

18-я и 13-я армии в составе 22 стрелковых дивизий и 8 механизированных корпусов введены в Иран и создают УРы на левом берегу реки Тигр. Туда же переброшена 17-я ВА. Испытываем затруднения со снабжением столь удалённых частей и гарнизонов.

Доклад маршала Шапошникова продолжался более двух часов. Жуков находился в Иране, после этого слово предоставили мне.

Я доложил, что промышленность полностью укомплектовала истребительную авиацию и авиацию ПВО. Создан задел в полторы тысячи истребителей всех марок. Идет плановое перевооружение штурмовых полков. Смешанные дивизии полностью прекратили своё существование, созданы Воздушные армии и специализированные дивизии по типу самолётов: истребительные, штурмовые, бомбардировочные, торпедоносные и авиация дальнего действия. После реорганизации выявлен профицит самолётов. Техника складирована, есть излишки устаревшей техники и запасных частей к ним.

Заказана разработка военно-транспортных самолётов грузоподъёмностью в 3, 5 и 12 тонн для нужд снабжения и воздушно-десантных войск. Попросил отметить конструктора Ивченко из Запорожья, который разработал турбовинтовой, очень экономичный, двигатель мощностью 1770 лошадиных сил. Планер для первого самолёта спроектировало бюро Яковлева. Планируемая дальность полётов самолёта А-26 – 2500 километров, со скоростью 450–500 км/ч, 26 человек-десантников с вооружением, кормовая аппарель и низкая посадочная скорость, давали возможность садиться на любом аэродроме. Особо отметил уменьшение объёмов обслуживания новых двигателей, по сравнению с поршневыми, и много больший срок эксплуатации. Подчеркнул, что на основе А-26 можно создать целую серию машин, в том числе летающий радиолокатор – командный пункт, что существенно повысит дальность обнаружения воздушных целей.

Начали активно заменять СБ и Пе-2 на Ту-2 в бомбардировочной авиации, но перспективного фронтового бомбардировщика пока нет.

То есть мы вырвались вперёд по истребительной и штурмовой авиации, держимся пока на уровне во фронтовой, и заметно уступаем в дальней и тяжелой авиации, в первую очередь США.

– По возращению с Кипра вы говорили о возможности поставок некоторых типов нашей авиационной техники Великобритании. Чем вы можете обосновать необходимость таких поставок?

– Товарищ Сталин, на самом деле, самолёты И-185 и Ил-2 уже устарели, у нас есть более новые и очень перспективные модели, но у нас есть как экономическая, так и технологическая потребность в новом оборудовании, новых материалах, как в области авиации, так и в области военно-морского флота. Для решения тех задач, которые сегодня требуется решать Англии, им достаточно иметь двухместные Ил-2 и И-185-82фн, большое количество ракет РС-82 и РС-132, кассетные и противотанковые бомбы. А нам необходимо иметь акустические станции «Асдик», которые необходимы нашему флоту, бомбомёты и готовые малые корабли ПЛО. Гитлер постарается помешать доставке нам дополнительных материалов из Англии и Америки. Он уже потерял один из своих суперлинкоров, поэтому явно сделает ставку на неограниченную подводную войну, как в прошлой мировой войне. Вопросы о поставках наших РЛС пресекать на корню.

– Но мы же установили одну станцию на Кипре!

– Станция обслуживается и охраняется нашими специалистами и бойцами. Установлена и замаскирована так, что её даже снять на фотоаппарат невозможно, вход на территорию кому-либо запрещён!

– А случайная или намеренная утечка?

– Это практически исключено! – сказал Голиков. – Весь персонал станции проверен, охраняют бойцы батальона Особого назначения ГРУ. Станция подготовлена к взрыву. В чужие руки она не попадёт!

– Хорошо, с этим вопросом понятно. Англичане, в случае нашего согласия продать технику, просят принять и подготовить два-четыре крыла из состава RAF. Где организуем переучивание? – задал вопрос Сталин.

– Харьков, Смоленск, Липецк, Чкаловский, вся Москва отпадают. Предлагаю организовать это в Ейске, на базе летной школы.

– Хорошо! Кого поставим этим командовать?

– Генерал-майора Супруна.

– Не возражаю!

Война внесла свои коррективы в эти планы.

Англичане прилетели и начали осваивать Ил-2 и И-185 в Ейске. А мы отгрузили 64 машины из резерва в Бейрут. Вдруг дома, в шесть утра, а я только лёг, раздался звонок из Генштаба: «Просим срочно прибыть на ВЧ!» Ехать недалеко, пока ехал – проснулся. На телетайпе ВЧ Кравченко: «здесь Митчелл тчк просит соединить андреевым тчк». – «андреев аппарата тчк». – «эндрю зпт гудериан прорвал фронт эль-аламейна тчк обошел левого фланга пустыни зпт движется каиру ткч срочно требуются штурмовики зпт противотанковые орудия зпт люди зпт хотя бы эскадрилья кипра тчк нас непрерывно атакуют штукас тчк маршал Митчелл тчк». – «где находится последний транспорт рс82 зпт отправленный 28 сентября вопрос тчк». «дамаске». – «обеспечьте коридор бейрут 6 бортам сердешта зпт керманшаха зпт иран тчк соответствующие указания направлю немедленно тчк условия расквартирования командования прежние тчк остальном извещу дополнительно сегодня тчк генерал тире лейтенант андреев». Тут же звоню в Ейск.

– Степан? Андреев!

– Андрей, привет!

– Сколько англичан обкатал?

– 18 человек самостоятельно, остальные пока на УТ.

– Вызови их командира.

– Лайт-коммандер Редфорд!

– Коммандер! Немцы прорвали оборону у Эль-Аламейна и идут на Каир! 64 самолёта Ил-2 и И-185 находятся в Бейруте. Маршал Митчелл сообщил и просил помочь. Самолёты для перевозки ваших людей мы можем предоставить немедленно.

– Все мои люди на месте и мы только начали осваивать технику.

– Вы можете объявить это в своих крыльях?

– Мы выполняем приказ и иных приказов нам не поступало.

– Передайте трубку генералу Супруну. Степан?

– Слушаю!

– Сам объяви своим англичанам, что прорвали фронт под Эль-Аламейном, и есть 64 машины, чтобы драться. Может быть, среди них будут люди.

Позвонил Шапошникову и Тимошенко, после этого Жукову и Новикову. Новиков сказал, что он может отдать эти полки из Сердешна и Керманшаха, на ситуации это не отразится, Красовский получит полки из Баку. Звонок из Ейска: 36 человек, из 120, готовы вылететь немедленно. «Грузитесь и прямо в Бейрут!» Сообщил в Пафос: 36 частично переученных летчиков RAF вылетают сегодня из Ейска в Бейрут за самолётами. Остальные вылетают из Ирана, 32 летчика, 64 техника, 12 оружейников, 12 укладчиков. Обеспечьте переобмундирование в Бейруте. Место базирования нашего состава – Порт-Саид или Александрия.

Сталину удалось сообщить только в 14 часов. Он задумался на секунду:

– Правильно! Союзники – значит союзники.

Глава 9

Наконец удалось собрать данные по танкам и собрать руководство шести заводов, которые их выпускают. От армии присутствовал полковник Черняховский. Его рекомендовал Жуков. Это на танках его дивизии я пытался стать танкистом. Рассказал конструкторам и директорам заводов о своих впечатлениях об их изделиях, заметив, что если бы у нас были такие самолёты, то я бы с ними уже бы не разговаривал. Меня бы убили. Показал записи, собранные Жуковым, что в среднем максимальный марш без поломки по всем округам составил 43 километра. Мне возразили и привели в качестве примера, что в 40-м году два танка из Харькова своим ходом пришли в Москву для участия в параде. Пришлось добавить, что после этого конструктор танка умер, и что эти танки сопровождали четыре машины с механиками и ЗиПом, и было шесть поломок по дороге. 600 километров делим на 6, получаем 100 километров без поломки для ручной сборки! А уж чем отличается серийная сборка от ручной, мы, летчики, очень хорошо знаем. Так что разговор у нас серьёзный и претензии у меня большие.

– Иван Данилович! У вас такое же мнение или есть расхождения?

– Нет, товарищ генерал. В моей дивизии самое больное место – это марши.

– Итак, товарищи, начнём с того, что мне открыли двигатель на Т-34, а он весь в потёках масла и в пыли, причём воздушного фильтра попросту нет! Соответственно вся эта пыль летит напрямую в цилиндры, работает наждаком в них. Сколько проработает такой двигатель? А нам предстоит воевать в пустыне, в степях. Второй момент: и справа, и слева полно свободного пространства: двигатель стоит как в автомобиле, вдоль танка. Моторное отделение позволяет поместить три таких двигателя. Для чего оставлено такое количество свободного пространства?

– Для доступа к двигателю для ремонта и обслуживания!

– Вы собираетесь разбирать двигатель, не снимая его с танка, в полевых условиях? Люк моторного отделения весит почти тонну! А механик-водитель – это не специалист-ремонтник! В данном случае вы просто возите воздух! Проще поставить двигатель поперёк! И максимально заполнить двигательный отсек, сделать моторное отделение небольшим, а вот топливные танки переместить в корму, а моторный отсек отделить от экипажа.

– А тяги?

– Про тяги чуть позже, мы ещё с отсеком не закончили! Уменьшение размеров крышки даст возможность открывать её по мере надобности при помощи гидравлики или системы рычагов и пружин, тогда и только тогда фильтры будут своевременно очищаться, и двигатель будет работать долго. Вот теперь о тягах! У меня, на полном ходу, на полигоне рассоединилась тяга левого фрикциона. Таскать такой тяжёлый рычаг – занятие чрезвычайно утомительное. Гораздо проще и удобнее сделать гидравлический привод с вакуумным усилителем от всасывающего коллектора дизеля, то же самое касается и сцепления коробки передач, переход на гидравлику полностью решит проблему с возгоранием в моторном отделении. Про проблемы с Ст.110Г13Л говорить? Или уже разобрались? Даже на вид ленивец Т-34 и КВ маленький по диаметру! Поэтому летят пальцы и траки! И на траках лучше наварить резиновую полосу для опорных катков. Тогда и гусеница будет служить не 400, а 4000 километров. Записали? Идём дальше! Место у нас освободилось, поэтому башню можно будет сдвинуть в середину корпуса, амплитуда качки уменьшится, командиру и наводчику будет лучше работать. Прошу заметить! Это два разных человека! Один сидит справа – наводчик, а второй слева – командир. Существующая башня слишком мала для этого, а командир и наводчик в одном лице, как сейчас, делает танк слепым, глухим и беззубым. Задача командира наблюдать за полем боя, а не стрелять. Ведь ситуация может измениться в любую секунду, а командир ничего не видит, кроме кружка прицела и старой цели. А вдруг она уже не опасна, а появилась новая, которую надо уничтожить тем выстрелом, который есть в стволе. А вот обзор на обеих башнях – просто никудышный! Нужен встроенный перископ с переменным увеличением в командирской башенке, и обязательно дающий курсовой угол! И управление поворотом башни должно быть под рукой у командира. У наводчика только точная наводка! И ломаный прицел. Теперь заряжающий… Его бы совсем убрать, но это пока сложно. Основной вопрос: удаление гильз после выстрела! Не дело, когда они под ногами болтаются! Лобовой люк можно будет убрать наверх. Надобности в курсовом пулемёте особой нет, а зенитный не помешал бы. Вот таким вот я вижу танк. Что скажете, Иван Данилович!

– Ничего не скажу! Когда это будет! А что с этими делать?

– Модернизировать! В первую очередь: поставить фильтры, затем гидравлику, затем новую башню, но через полгода дать новый танк.

Морозов и Котин продолжали что-то чертить в блокнотах.

– Ну, вот что получилось! – и они протянули мне два эскиза. У каждого из них был свой танк: различалась ходовая часть, разные башни. – С разворотом двигателя придётся помучиться, но это – рациональное решение. Объём резко возрастает и его можно хорошо использовать! И непонятно, как выбрасывать гильзы. Пока решения нет. Остальное – решаемо! Даже по срокам.

– Второй вопрос, который хотелось бы поднять, это о транспортировке пехоты в бою! Слишком велика разница в скоростях движения между танком и пехотинцем. Частично эту проблему можно решить за счёт скоб на танках для пехоты. Но это больше для охраны самого танка, а остальная часть пехоты неизбежно отстанет или танковая атака будет протекать со скоростью пехоты, и ПТО противника выбьет танки до того, как пехота ворвётся в окопы противника. Что и происходило под Эль-Аламейном у англичан! – и я показал фотографии из английских газет, где отделения английской колониальной пехоты медленным шагом следуют за тихо ползущими танками с пулемётным вооружением.

– У них такие танки?

– Да! Есть поновее, пушечные, но в Египте в основном такие. Если ещё остались!

– Их же Гитлер быстренько сомнёт!

– Не совсем получается! Пыли и песка много, поэтому даже немецкая техника не выдерживает. Но в том состоянии, как это у нас сейчас, наши танки придётся возить на автомашинах! Под Ленинградом запустили два финских целлюлозо-бумажных комбината. Съездите туда и поговорите о фильтровальной бумаге. И срочно делайте ФВУ для танков! А нам нужен колёсно-гусеничный, колёсный или чисто гусеничный транспортёр. Для начала, может быть, старые лёгкие танки переделать можно. Их много, своё значение, после появления противотанковых пушек, они уже потеряли, башню можно снять, а по высоте их сделать такими, чтобы укрывали сидящего бойца, но спешиваться с них можно было легко. Бронирование противопульное, вооружение… – тут я остановился. – Кроме ДТ у нас ничего нет, можно попробовать ДШК. Надо переговорить с ГАУ. Кто хочет взяться?

– Мы, в Ленинграде, можем это попробовать!

– Мы – это кто? Извините, пока ещё не всех знаю!

– 174-й завод. Я – главный конструктор завода Гудков, Григорий Васильевич. У нас пока почти простаивает ремонтный цех для лёгких танков. Можем попробовать чисто гусеничный бронетранспортёр из списываемых танков. Вон, руководство не возражает!

– Зарплату рабочим платить тоже надо! – улыбнулся директор 174-го завода Кон.

После этого встречался с врачами из НИИ АМН по авиационной медицине. После Халхин-Гола я их боюсь! Спишут к оной матери! У меня, после того как сломал пясть на левой руке под Халхин-Голом, два пальца еле шевелятся. Отстают: мизинец и безымянный, когда кулак собираешь. Увидят – спишут к едрёной матери! Отдал их Сергею, он им что-то доказывал о противоперегрузочном костюме. Врачи ушли удовлетворенные! Даже спрашивать не стал, что он им наговорил! И улетел в Капустин Яр! Домой хочу! К Ритульке! Устал, просто слов нет. То ли дело, приходишь домой: тебе на руки прыгает Тлетль, только успевай ловить. Рядом носится Туле, сука, её привез Павел в 40-м из Мексики, куда он летал по своим каким-то делам. Рита много времени отсутствует дома. Её нагрузили какими-то курсами для лётчиков RAF и в школе Павла. Потом подбегает Митя и тоже забирается на колени. Тлюша его пытается гонять. Понимаешь, что пришёл домой! Петровна ставит обалденно вкусный, чуть тёплый, борщ, она с Украины и борщи ей удаются на все сто, а потом делает второе по заказу! Это не гуляш с картофельным пюре, который я ненавижу! Идёшь в ванную и через 15–20 минут чувствуешь себя человеком, а не загнанной лошадью где-нибудь на бегах! Но как же редко удаётся вырваться домой!

Здесь постоянно поддувает ветер. Степь голая. Зато никого нет в округе, и ракетчики могут забавляться, как хотят. Сегодня у них знаменательный день: должны попасть в мёртвый посёлок в 200 километрах от точки пуска. Только бы получилось! Завтра обещали показать гранатомёт. По их словам, пробивает броню КВ с 400 метров! Но через кусты не стреляет! Слишком чувствительный взрыватель! Вообще, с пороховыми двигателями дело наладилось, после того, как предложили прессовать заряд со звездочкой в середине. Сергей Павлович на взводе, лучше не соваться. Пошла заправка, засекаю время, всех просят уйти в укрытие. Ракета стоит вертикально. Отходит балка. Интересно, ветром не свалит? Появилось голубоватое пламя, столбы пыли, отходит ещё одна опора, оказывается, она держала ракету. Пошла, идёт вертикально вверх, начала отклоняться от вертикали и… в НУЖНУЮ сторону! Ещё некоторое время работает двигатель, затем отделяется головная часть и продолжает полёт по баллистической кривой, а корпус ракеты спускается на парашюте. По рации доклад: «Есть падение, взрыв, отклонение 4 километра». Королёва это уже не интересует, он прыгает в машину и летит в степь, осматривать первую ступень. Её привезли к обеду. Сергей Павлович очень доволен:

– Андрей Дмитриевич! Двигатель отработал штатно! Теперь соберём их в пакет – четыре штуки и через месяц попробуем попасть вот сюда! – и он ткнул пальцем на карту.

– Это сколько?

– 1200 километров.

А Челомей показал пуск крылатой ракеты. Использовал двигатель от Су-9. Я понимаю, что это первые робкие попытки. Мне лично было жалко разбитый двигатель. Точности никакой, а стоимость, как у самолёта. Он, правда, сказал, что двигатель он взял старый, с отработанным ресурсом. По его словам, есть очень серьёзные проблемы на маршевом участке. Ракета склонна уходить в непроизвольное пикирование.

– Владимир Николаевич! Ваша ракета развивает скорость свыше 900 км/час, там действуют другие законы аэродинамики, необходимо изменять форму крыла, его профиль, почему вы не познакомились с этим разделов в ЦАГИ?

– Мне не был предоставлен допуск к этим материалам.

– Идёмте на ВЧ! Будет вам допуск! А вот с точностью надо что-то делать! Помните, в 34-м году англичане начали использовать в Ла-Манше систему «Декка»?

– Импульсную радионавигационную систему? Да, припоминаю! Но это не совсем моя тема, поэтому не вижу… Стойте! Это же текущие координаты!

– Вот именно! И вторая возможность! Сейчас Антонов у Яковлева заканчивает транспортный самолёт. Надо поставить на него мощный локатор с большой антенной и использовать его для наведения вашей ракеты. Но по площадям уже можно стрелять, только, пожалуйста, разработайте более простой двигатель! А то стрелять государственными секретами как-то несолидно! – улыбнулся я.

– Мне важен был сам принцип. Возможно это или нет, и с какими сложностями придётся столкнуться. Тем более что это – побочный продукт, Сергей Павлович меня очень плотно загрузил со своим двигателем на керосине, плюс более мощным, работающим на гептиле.

– Хорошо, давайте поступим таким образом: корпусом займётся Микоян, пусть поработает со сверхзвуком и околозвуком, а вы продолжаете дожимать систему управления.

– Так, наверное, будет лучше!

С узла связи позвонили в ЦАГИ, затем позвонил Артему Ивановичу. Он на меня обижен, но я – начальник, поэтому вида не подаёт, голос подчёркнуто вежливый.

– Артем Иванович! Хотите поработать с реактивными машинами?

– Я?! Конечно! Но мне что, обратно к Сухому переходить?

– Зачем? Вы построили машину, которая летала, очень даже неплохую машину, теперь пришла пора поработать над будущим авиации. Дело в том, что у Челомея, из Реутова, есть крылатая ракета, которая может развивать скорость свыше 900 км/час. Как вы знаете, я ограничил скорость Су-9 900 километрами, так как в ЦАГИ не была готова труба с такими скоростями. Сейчас она готова, проведены кое-какие продувки, есть материал, надо идти дальше, на сверхзвук. Вот вам и карты в руки. Ваше бюро сейчас занимается доводкой вашего МиГа, который не в серии, поэтому максимально свободно, по отношению к другим КБ. Связывайтесь с Челомеем, он сейчас в Капустином Яру, поэтому с его замом, и приступайте!

– Порадовали вы меня, Андрей Дмитриевич. А то мы уже засиделись, честно говоря!

– Вот, заставите летать эту ракету, получите разработку сверхзвукового перехватчика. Договорились?

– Конечно, Андрей Дмитриевич!

После разговора вылетел в Москву, оттуда в Кубинку на полигон. Показали гранатомёт: полая труба на треноге, сзади откидывающийся раструб. Передняя нога – телескопическая, сбоку закреплён миномётный прицел, но на нём нанесены и дальномерные кривые, и вертикальная разметка от 100 до 500 метров. Заряжается авиационной ракетой РС-82 с тремя разными боеголовками: кумулятивной, осколочно-фугасной и фугасной. Сергей долго хохотал, что «наш народ непобедим, потому, что может блоху подковать!» В настильном варианте дальность до 5 километров. А на 400–500 метрах пробивает любой танк! Немного поцапались с Вороновым из-за того, кому докладывать Сталину: ракета – моя, авиация, трубу сделали на одном из наших заводов в Горьком, но ствол! Значит, артиллерия! Он, вообще, хочет, чтобы проходящие сейчас государственные испытания системы залпового огня БМ-13 шли по его ведомству. А там тоже авиационные ракеты используются: РС-132. Впрочем, бог с ним! Не буду ссориться, так как предстоит проталкивать новые танковые и авиационные пушки. Да, и пулемёты для пехоты! С этого и начнём!

– Николай Николаевич! Хорошо! Пусть это изделие идёт по ГАУ! Но с вас магарыч!

– Какой?

– Конкурс на основной пулемёт под 7.62х54 для сухопутных войск с воздушным охлаждением, возможностью установки на треногу, сошку, стакан, стрельбы с руки, с пояса, с темпом стрельбы около 1000 выстрелов. И возможностью установки телескопического прицела.

– Откуда требования?

– МГ-34, основной пулемёт Германии. Вы новую разгрузку, которую Семён Михайлович показывал, видели?

– Да, конечно!

– Так вот, пулемётчики не могут носить такую из-за большого диаметра дисков ДП и ДТ.

– А вы в курсе того, что конкурс уже был в 40-м и кончился ничем?

– Конечно! Но таскать пулемёт весом 60 килограммов и с низким темпом стрельбы, в условиях, когда вся тактика немцев строится вокруг пулемёта, это нонсенс! Согласитесь, Николай Николаевич!

– Ладно! Я, услышав «магарыч», подумал совсем о другом! Завтра объявлю конкурс.

– Вот и договорились!

– А я думал, что вы, кроме своей авиации и ракет, больше ничем не интересуетесь!

– Дал задание на транспортёры для пехоты, а вооружать нечем. Ну, не «максимы» же ставить! Вот и пришлось влезть в вашу епархию.

Вечером того же дня еду в Чкаловский: на снимаемые с вооружения Пе-2, после небольшой переделки установили радиолокатор, бронирование передней части самолёта, две пушки в носу, и две пушки в центроплане. Установили новые моторы М-105ФНПК. Получилась стреляющая батарея: шесть пушек!!! И всё оборудование для ночных полётов. Ночной радиолокационный прицел ещё в разработке. Подняли звено Ер-2 из Вологды, я по радиолокатору их перехватил, зажёг фары и отстрелялся по конусу одного из самолётов, ушел на вираж, но второй раз я уже звено не нашёл. Радиолокатор от стрельбы сбился и требовал юстировки. Так как остальное навигационное оборудование действовало, высчитали со штурманом поправку, нашли ещё раз бомбардировщиков. Тоже зажёг фары, но больше не стрелял. Сели, я прямо из Чкаловского позвонил Сталину и попросил разрешения приехать. Получил добро.

Сталин только закончил разговор с Устиновым. Видимо, разговор был тяжёлый, потому как Дмитрий Федорович, выйдя из кабинета, отрицательно покачал мне головой. Дескать, Хозяин не в духе! Делать нечего, захожу!

– Здравия желаю, товарищ Сталин!

– Здравствуй, Андрей! – Сталин устало махнул рукой, указывая на стул. – Каков прохиндей! Война ещё не началась, а он жалуется на нехватку азотной кислоты!

– Кто? Устинов?

– Да! Он!

– Так это же хорошо, товарищ Сталин!

– Чем? – изумлённо посмотрел на меня он.

– На прошлом заседании наркомата он обещал прогнать все патронные заводы на максимум продукции. Значит, наших мощностей хватает с избытком!

– Постой! – Сталин взял со стола блокнот, отлистал страниц двадцать. – Точно! Нехорошо получилось… Придётся извиняться! Ладно… Как прошло у Королёва?

Я доложил обо всём.

– А почему так срочно приехал?

– Товарищ Сталин! Помните, вы говорили, что самое опасное для нас, если англичане уберут Черчилля и договорятся с Гитлером?

– Да, говорил, это будет совсем нехорошо!

– Надо предложить им помощь, и не где-нибудь в Египте, там мы и так помогаем, а в Лондоне!

– Чем мы можем им помочь?

– Ночными тяжёлыми истребителями Пе-3! – И я рассказал о сегодняшних ночных полётах. – Причём укомплектовать этих ночников нашим испытательным полком! Уж лучших асов в мире не существует! И марку держать умеют. А народ, на который перестанут сыпаться бомбы, он точно скажет, что русские – друзья, а Гитлер – враг.

– Хороший ход! – улыбнулся Сталин. После некоторого раздумья: – А как же секретность?

– Мы же показывали самолётную РЛС американцам. Не думаю, что это большой секрет для Лондона. Мы просили за них бомбовые прицелы и тяжёлые бомбардировщики, но пока ничего не получили. Вопрос висит. Надо показать РЛС в действии! К тому же те проекты, которые мне выдали по конкурсу на тяжёлый бомбардировщик, я отклонил. Вчерашний день! Есть один, от Бартини, но у нас пока нет возможностей его осуществить. Проблемы с оборудованием.

– Хорошо! И надо это осветить в зарубежной прессе! Но о лётчиках ни слова! Займись переговорами с Криппсом!

Глава 10

Утром звоню Джиму Уиллису:

– Джим, ты как?

– О, Эндрю! Рад тебя слышать! У вас тут всё так засекречено, что двум старым приятелям даже кружку эля вместе не выпить! Насколько я понимаю, у тебя какое-то важное дело!

– Да, Джим! Ты прав! Уже три месяца висит вопрос о поставках кое-какого оборудования от фирмы «Боинг».

– Это так, дорогой Эндрю! Поговаривают о неравноценном обмене, как я слышал.

– А ты не хочешь слетать в Лондон? Там бы мы смогли выпить по паре коктейлей!

– Но его же бомбят! Он похож сейчас на Луну! Даже Букингемский дворец повреждён!

– А я обеспечу неравноценным обменом тишину в Лондоне на время нашего пребывания! Идёт? – Мой собеседник замолчал, видимо, с кем-то переговаривался.

– Это официальное предложение?

– Ну, ты же знаешь, что я – лицо официальное! Обдумайте моё предложение, а я пока поговорю с Криппсом и попробую договориться о встрече.

Выждав пару часов, звоню в английское посольство. О звонке уже знают, поэтому довольно быстро переключают на посла:

– Ваше превосходительство господин посол! Генерал-лейтенант Андреев, представитель ставки Верховного Главнокомандования.

– Здравствуйте, господин генерал!

– Здравствуйте, ваше превосходительство! По распоряжению Верховного Главнокомандующего имею честь предложить провести конфиденциальные переговоры с вами и военным атташе Великобритании.

– Наши американские союзники высказали пожелание присутствовать на переговорах, если вы не возражаете, господин генерал.

– Я считаю, что это будет полезно для хода переговоров!

– В час пополудни вас устроит?

– Несомненно, ваше превосходительство.

Полтора часа есть. Звоню Маргарите:

– Через полтора часа, так что одевайся, я через тридцать минут буду.

– Я не уверена, что влезу в платье!

– Что-нибудь придумай! Целую!

Приехал чуть раньше, Рита одевается, а Маша и Петровна что-то строчат на машинке. Переоделся в парадную форму. Рита закончила приготовления, что-то укладывала на голове.

– Время, время!

– Не мог раньше предупредить! Не в театр же идём!

– Ритуля! Поехали!

Подъехали на Софийскую набережную. Посла я видел несколько раз, но ещё ни разу с ним не разговаривал.

После довольно церемонной встречи прошли в зал заседаний. Вместе с послом довольно большая группа военных в форме британской и американской армии, несколько гражданских, включая Джима Уиллиса.

Моё имя, оказывается, довольно известно из-за событий на Кипре и под Каиром, где с помощью наших самолётов удалось предотвратить переправу немцев через Нил. Но мир уже облетели фотографии Гитлера на фоне египетских пирамид.

– Ваше превосходительство! Мне поручено предложить вам, а в вашем лице, всему английскому народу, страдающему от варварских бомбардировок немцев, помощь в противовоздушной обороне вашей столицы.

– Господин генерал! Мы благодарны за предложение, но королевские воздушные силы контролируют воздушное пространство над Лондоном. Враг бомбит Лондон только в ночное время, несмотря на потери, отдельные самолёты противника всё-таки прорываются.

– Мы закончили испытания специального ночного истребителя-перехватчика. У нас готовы две эскадрильи таких самолётов. Мы бы хотели провести испытания данных самолётов и систем в реальных условиях защиты крупного промышленного и культурного центра мира. Коим, несомненно, является Лондон. Речь идёт также и о подготовке поставок такой техники странам объединённых наций! Мы предлагаем обычно полностью проверенную, высокоэффективную технику. Достаточно вспомнить недавние события на Кипре и в Египте. Я лично буду руководить этими испытаниями, и мы, с моими коллегами из RAF, составим реальный отчёт о возможностях этих машин.

После этого переговоры ушли в согласование сроков доставки, контроля и тому подобного. Я оговорил систему охраны объектов, командования, присутствия наших представителей на КП ПВО и прочая, прочая, прочая.

По возвращению пришлось ехать в Кремль и пересказывать всё, в присутствии многих членов ГКО. Самолёты были отправлены в Ленинград, там погружены на судно и, под охраной крейсера «Киров», они: самолёты, экипажи и механики Пе-3, были отправлены в Лондон. На крейсере «Киров» к тому времени была установлена новейшая РЛС. Мы с Джимом, одетые в подогреваемые костюмы, уселись вместо стрелков в ТБ-7 и, со скоростью 475 км/час, полетели над Балтикой в сторону Лондона!

Перед этим состоялся разговор со Сталиным:

– Андрей! Я запрещаю тебе полёты на боевые задания в Англии! Ты понял?

– Так точно! Понял!

– И смотри, чтобы не повторилось то, что произошло на Кипре! Ты думаешь, что я этого не знаю?

Смотрю на Сталина и делаю изумлённые глаза!

– Комиссар полка Барышев в политдонесении доложил во всей красе! И знаю, что своих шесть сбитых ты себе в лётную книжку не вписал. Видимо, хотел прикрыть Филиппова. Я его не стал наказывать. У тебя, действительно, не было другого выхода. И полковник Дзусов доложил, что ты контролировал ситуацию, не лез на рожон. Просто отбивал атаку. Все участники того вылета награждены орденами Боевого Красного Знамени. Ты – тоже. Вот твой орден. Носи. Заслужил. Можешь вписать свои шесть сбитых в свою лётную книжку. Но в Лондоне этого не делай!

«Но! Господа! Хватит дуэлей! На сегодня дуэлей хватит!» – раздался в голове смеющийся голос Сергея. К чему он это?

Лондон серьёзно пострадал от бомбёжек, конечно, он не напоминал «лунный пейзаж», но сгоревших и повреждённых зданий много. Очень много зениток, прожекторов, патрулей, женщин с медицинскими сумками на боку. Дневные массированные налёты второй волны были отбиты, но еженощно город подвергался беспокоящим налетам. До двухсот самолётовылетов бомбардировщиков каждую ночь посылал Геринг на Англию. В воздушных боях англичане потеряли большое количество истребителей «Спитфайр». Ночных лётчиков было мало, и они вынуждены были встречать немцев уже над целью, когда их поймают лучами прожекторов, и несли потери, как от стрелков бомбардировщиков, так и от собственной артиллерии.

Нас принял чифф коммандер RAF Тэддер, с нашей делегацией постоянно находились Уиллис и американский полковник помощник военного атташе Норвуд. Тэддер деловито ознакомил нас с разведданными и общей оперативной обстановкой. Нам «выделили» аэродром возле Истчёрча на острове Шеппей. Я попросил вывести крейсер «Киров» из дока в Лондоне и дать ему стоянку у Саутента.

– Крейсер тоже участвует в испытаниях?

– Скажем так… Подстраховывает! Так как у нас разные каналы связи, то нам несколько затруднительно получать информацию непосредственно от вашего КП. Я буду находиться на крейсере первое время, отработаем всё, я перейду на ваш КП.

Техники, с помощью англичан, быстро собрали 24 самолёта и рассредоточили их, накрыли маскировочной сеткой. Тэддер днем съездил и посмотрел машины.

– Три человека экипаж?

– Эти самолёты не сразу стали такими, это был лёгкий фронтовой бомбардировщик. Сейчас у него убрали бомболюки и дополнительно поместили топливо и вооружение. Стрелок-радист остался. Оборонительное вооружение заднего сектора: два пулемёта. Вести бой с истребителями он тоже может.

– А это что?

– Это – индикатор радиолокатора.

– С его помощью вы хотите перехватывать «джерри»? Мы проводили такие эксперименты, они закончились ничем… А это стекло зачем? – он показал на стекло планшета.

– Летчик видит экран локатора прямо перед собой.

– То есть не штурман наводит самолёт на цель, как у нас, а сам лётчик? А штурман тогда зачем?

– В условиях ночного полёта присутствие штурмана на борту снижает нагрузку на лётчика. Плюс охрана заднего сектора. Локатор назад не видит!

– Ну что ж, ночью посмотрим.

– А мне на «Киров» дайте вашего радиста, для связи с вами.

– О’кей. – Он повернулся и пошёл к машине.

Над проливом периодически вспыхивали бои между истребителями RAF и люфтваффе. Наибольшую активность немцы проявляли на юге. В районе Па-де-Кале было затишье. Проверил экипировку летчиков. У каждого из них огромный налёт на всех типах самолётов, по всему Советскому Союзу летали. Штурманов и стрелков взяли у Голованова. Пётр, огромная фигура которого вызывала восхищённые взгляды девушек вспомогательной службы, в короткой английской куртке, выглядел безмятежным и спокойным.

– Воробышек! Ну что ты прыгаешь! Езжай по своим делам! Сам управлюсь! Не волнуйся.

– Да знаю, Петр, что управишься. Ладно… Поехал. От винта!

Вечером был на крейсере, принял доклад капраза Сухорукова. Начинало смеркаться, объявил боевую тревогу, поднял две пары, с задачей барражировать в районе пролива. Доложил на КП. В 19.00 обнаружена первая цель. Стефановский пошел на перехват. «Обнаружил!» – «Сближаюсь!» – «Сбил!» – «Дорнье-217» – «Определил поправку. Продолжаю патрулирование».

Голос Тэддера по английской рации:

– Вэри вэлл! Это был «осветитель»!

– Цель, групповая! Направление 95 градусов, дистанция 60, высота 1200, скорость 180, производит набор высоты, – доложил радиометрист.

Напомнил Стефановскому, что пересекать береговую черту запрещено.

– АД-2! Цель обнаружил, ронять буду в море. Не беспокойся!

Звено Пе-3 устремилось к точке сбора. Немцы идут не плотно, чтобы не мешать друг другу. Готовы только к противозенитному манёвру. Пересекли береговую линию, звено перестраивается и заходит им в хвост, последовательно сбивают четыре машины. Затем повторяют заход. Я поднимаю ещё четвёрку.

– АД-2, я – большой! Работу закончил, патроны вышли, возвращаюсь. Старший – Ер-2.

Ершов, с ведомыми, добивает девятку. Полк продолжал патрулирование, но больше немцы в нашем секторе не работали. В Лондоне воздушной тревоги не объявляли. Около часу ночи вышел на связь Тэддер и попросил приехать на КП. Шофёр-англичанин довольно быстро привёз меня туда. Выступил первым не Тэддер, а Джим Уиллис, недаром Сергей характеризовал его как очень влиятельного человека:

– Когда Эндрю в Москве сказал мне, что когда мы будем пить с ним в Лондоне, он обеспечит тишину, я ему не поверил! Я проиграл! Но я умею проигрывать! – и он вытащил из-за спины огромную пятилитровую коллекционную бутылку шампанского. Тут же появились девушки вспомогательной службы и снабдили всех высокими фужерами. Состоялся довольно длительный фуршет, в ходе которого было высказано мнение, что такие самолёты, вне всякого сомнения, нужны для обороны острова. Тэддер задал вопрос: почему он не слышит наши радиопереговоры? Я развёл руками:

– Их никто не слышит, кроме тех, кому они предназначены.

– Как это сделано?

– Я – не специалист в области радиодела.

– Мы бы хотели иметь такие станции.

– Я не решаю такие вопросы. Это находится вне моей компетенции.

– Жаль! Сколько времени требуется для того, чтобы обучить лётчика находить цель при помощи РЛС?

– Не очень много. Некоторые из летчиков полка сегодня совершили первый вылет с этими приборами. Но это очень хорошо подготовленные лётчики.

– Шесть пушек, не многовато ли?

– Ночью атака должна быть короткой и эффективной, ведь приходится освещать цель прожекторами. Мы работаем над этим вопросом, и есть основания надеяться, что скоро зажигать фары при стрельбе будет не нужно.

– Вас завтра, то есть уже сегодня, ожидает Его Величество. За вами заедут в полдень!

В час мы подъехали к воротам Букингемского дворца, пешком прошли мимо двух гвардейцев в высоких медвежьих шапках. Я был одет во фрак. В зале ко мне подошёл церемониалмейстер и довольно долго объяснял: как и что мне делать. После него подошёл человек, которого я хорошо знал по фотографиям: Уинстон Черчилль, премьер-министр Великобритании. Рядом с ним стоял ещё один человек, который не представился.

– Генерал Андреев! Рад видеть вас и лично выразить мою признательность за ваши усилия в деле борьбы с нацизмом. Я надеюсь, что наше сотрудничество и в дальнейшем будет таким же эффективным и успешным. Мне доложили сегодня, что ваши экспериментальные самолёты успешно отразили атаку на Лондон!

– Благодарю вас, господин премьер-министр! Но сами самолёты – не экспериментальные, выпускаются уже два года.

– Так вот чего так испугался Гитлер!

– Вы знаете, что Гитлер собирался на нас напасть?

– Да, генерал! 22 июня он должен был напасть на вас. Он присылал своего эмиссара к нам и хотел заключить с нами мир. Он не хочет воевать на два фронта. Когда, как вы считаете, ваше правительство окончательно присоединится к объединённым нациям? Британия несёт основное бремя войны с Гитлером.

– Мы, ваше превосходительство, помогаем вам: обучаем ваших лётчиков, передаём вам боевую технику, позволяющую эффективно противостоять немцам. Но наши войска ещё не полностью готовы к войне. Мы испытываем большую нужду в тяжёлых бомбардировщиках, поэтому есть риск, что мы не сможем эффективно воздействовать на экономику противника. Мы обратились к США с просьбой помочь нам в этом вопросе. Нам обещали, но вопрос завис в воздухе. С этим напрямую связано моё появление здесь. То же самое с нашим военно-морским флотом: мы ещё имеем большие проблемы с ним, и огромные приморские территории остаются едва прикрытыми. Вы же не будете отрицать, что у Гитлера очень сильная армия и флот.

– Резон в ваших словах есть, генерал. Я подумаю над этим вопросом! Но нам хотелось бы…

В этот момент объявили, что идёт Георг VI, поэтому Черчилль передал сигару молодому человеку, который её засунул в портативную пепельницу, и, не договорив, двинулся к дверям зала. Раскрылись двери, и появился король в мантии. У меня мгновенно возник вопрос: «Он что, постоянно ходит в ней?» Все поклонились, Майский тоже, я повторил его движения. Король прошёл к трону и сел. После этого вышел церемониалмейстер, с которым я разговаривал, нашёл меня глазами и громко, чуть растянуто произнёс мое имя. Я вышел к трону. Дальше церемониалмейстер довольно долго читал о моих деяниях на Кипре, проявленном личном мужестве, сбитых шести самолётах в одном бою и сорванном десанте на Кипр. После этого встал король, а я присел на колено, парадным шагом королю поднесли меч, видимо короля Артура, он положил кончик меча мне на левое плечо и провозгласил меня рыцарем Британской империи с вручением высшей награды Британской империи за мужество: Креста Виктории. «Неожиданное приключение!» – послышался голос Сергея. После этого король передал меч стоящему рядом офицеру и разрешил мне встать.

– Сэр Эндрю! Это маленькая часть признательности нашего народа вам и вашим солдатам!

Я ещё раз склонил голову. Король вышел, ко мне подходили очень разные люди и поздравляли. Иван Михайлович долго тряс мне руку.

– Андрей Андреевич! Это так неожиданно!

– Я уже Андрей Дмитриевич, Иван Михайлович! – сказал я ему на ухо.

Он рассмеялся. И так же на ухо сказал, что он запомнил меня как сына Андрея Андреевича. После этого объявили обед. На нём король был уже без мантии. Все речи были заполнены желанием Британии побыстрее засунуть нас в мясорубку.

Днём пришлось перебрасывать эскадрильи на другой фланг, к Ипсвичу, так как противник предпринял попытку проштурмовать аэродром в Истчёрче. Там завязались упорные бои между большими группами истребителей и пикировщиков. Тэддер благоразумно перебросил нас в другое место.

– Неплохо у немцев работает разведка!

– Да, «крысы» расплодились! В основном через «нейтралов», если их так можно назвать. Вам обязательна привязка к крейсеру?

– В общем, нет, судя по тому, что я видел у вас на КП, этой информации достаточно. Не так удобно и немного непривычно, но наши штурмана наведения справятся.

– Тогда прикажите крейсеру вернуться в доки! Насколько я вас понял, у вас командует не командующий, а штурман наведения?

– Командует пилот одиночного самолёта или командир звена или эскадрильи, находящейся в воздухе. Штурман наведения на земле только помогает ему. А задача командира полка вовремя прислать замену или подкрепления.

– Это осталось от старых схем или это уже опыт работы с РЛС.

– Это уже новый способ управления в бою. Я, конечно, могу подсказать лётчику сторону отворота, курс и высоту цели, но решает, как действовать, он сам.

– Мы стараемся вести все цели и разбиваем операторов на пары.

– Поэтому у вас и стоит такой гвалт, как будто находишься на бирже!

– А как по-другому?

– Тогда вам крупно повезло, что остров у вас маленький. У нас большая страна, и нам приходится решать эти вопросы по-другому.

– Без централизации управления?

– Нет, единый центр есть, но он не работает в режиме всеобщего управления. В нем решаются вопросы более высокого уровня, например, о передислокации полков на наиболее угрожаемый участок. Иначе каналы связи не смогут пропустить весь поток информации. Оборона будет разрушена. Чрезмерная концентрация вредна именно этим. А так мы не сковываем инициативу внизу, но контролируем её.

– Вы давно занимаетесь противовоздушной обороной?

– С весны 1939-го.

– На год раньше нас! В сороковом у нас и этого не было! Тогда только чудо нас спасло, что Гитлер прекратил атаки острова. У нас практически не осталось истребителей и моторов к ним. Я уже высказал своё мнение по поводу ваших самолётов лорду Черчиллю. Это правда, что вы увязываете поставки РЛС с поставками тяжёлых бомбардировщиков?

– Да! Это слабое место у нас, и слабое место у вас!

– А давно у вас велись работы по РЛС?

– Давно. С 26-го года.

Ночью мы вернулись на старый аэродром и вторично сорвали налёт на Лондон. А утром перелетели на правый фланг.

Ещё раз встретился с командующим Тэддером, и в командный пункт прибыл Черчилль в генеральском мундире. Я был в полувоенной форме без знаков отличия. Тэддер доложил, что сегодня ночью управление боем велось непосредственно с КП РАФ. Проблем с управлением не возникало. Он хотел заменить наши радиостанции на английские, чтобы попробовать прямое управление, но я категорически отказался, задал вопрос премьеру:

– Будем считать проведённые испытания состоявшимися? – Черчилль склонил голову и несколько раз затянулся сигарой.

– Да, господин генерал. И чрезвычайно успешными. Мы заинтересованы в получении дивизии таких машин в кратчайшие сроки. Для того, чтобы у наших русских друзей не возникало впечатление, что это просто слова, я приказал нанести знаки русских ВВС на два борта В-17С, из состава нашей 6-й бомбардировочной дивизии. Это дар британского народа русскому народу. Самолёты новые, 20 часов налёта, только что из США. И передайте господину Сталину вот это письмо!

В Москву я возвращался вторым пилотом В-17. До Швеции нашу тройку сопровождали «спитфайры», потом мы остались одни, под крылом медленно проплывали слегка припорошенные поля, а в Москве был снег и мороз. Над Финским заливом мы снизились и разделились. ТБ-7 пошёл в Вологду, а мы повернули на Москву. Сели в Чкаловском. Распорядился поселить англичан-перегонщиков и поехал в Кремль.

– Товарищ Сталин! Два самолёта В-17С, с прицелами Нордена, в качестве дара британского народа советскому народу, доставлены!

Глава 11

«Дома» встретили меня хорошо. Было видно, что все довольны. Сталин внимательно прочёл документы о лизинге Пе-3 и отдельно о радиолокаторах, удовлетворённо покивал на запретах вскрытия трех блоков: только в присутствии представителя технической поддержки СССР.

– А если сами полезут?

– Я этот вопрос проработал ещё на Кипре со Стариновым. За несчастные случаи в RAF мы ответственности не несём! – Больше всех смеялись Берия и Голиков.

– Что сделали с радиостанциями?

– Поставили аналогичные американские, они по питанию и разъёмам подходят, заменили антенны, всё упаковали и погрузили на «Киров». Восемь летчиков, восемь техников остались обучить англичан и четыре специалиста по локаторам. Там юстировка частая нужна. Требуется на серийных машинах делать другую подвеску антенны. Предложения есть, надо доработать.

Домой вернулся поздно, все спали, выскочила Ритуля, расцеловала, накормила меня, отправил её спать, а сам зашёл в кабинет с бумажками разобраться. Перебираю бумажки и вспоминаю разговоры в Ставке, как меня все хвалили. Вдруг голос Сергея: «Чёрт возьми! Был дураком, и дураком помрёт! Ему бы все в куклы играть! Вон как на новый орден уставился!» Меня аж оторопь взяла! «Сергей, постой, что же мы ещё не сделали!» – «Ну, вспоминай, генералиссимус хренов! Лорд Британской империи! Где ты ещё ни разу не был? Как ты, мать твою, будешь обеспечивать ВВС СССР?» – «В авиашколах!» – «То-то же! Войну без потерь решил выиграть?» – «Блин! Стыдоба какая! Точно, ведь ни разу не вспомнил!»

Утром поехал в штаб ВВС. Александр Александрович проводил оперативку по южному флангу. Есть потери, особенно в Ил-2. Немцы насытили прифронтовую полосу большим количеством зениток, а англичане плохо прикрывают: отрываются от штурмовиков. Немцы применяют новую тактику. Первым подходит отвлекающее звено и уводит «харрикейны» за собой. Англичане любят погоняться за истребителями, для них война – это охота. А вот лезть под зенитки не любят, и над целью штурмовики остаются без прикрытия. И тут появляются остальные «мессера». «Ил» хоть и бронирован, но хвост у него деревянный. Правда, наших лётчиков мы уже вывели из Египта, потери в людях у англичан, но техники в крыльях наши, поэтому полную информацию оттуда мы имеем. Второй неприятный момент: быстрый выход из строя двигателей. Моторесурс срезался почти вдвое. Песок! Звоню Микулину: так и так, Александр Александрович, ваши предложения? В ответ – молчание.

– Александр Александрович, не слышу!

– Мы пытались поставить фильтры, падает мощность. Пока решения нет.

– Давайте-ка, подъезжайте ко мне к двенадцати…

– Слушаюсь…

Кладу трубку и обращаюсь к Новикову:

– Александр Александрович, я тут пытался найти людей на замену к Дзусову, есть большие сложности!

– Не понял? У меня подобраны люди!

– Я не об этом, Александр Александрович! Я не пытаюсь вас подменить! Просто для того, чтобы принять кадровое решение, требуется просматривать кучу документов, из которых большая часть – не подходящие кандидатуры. Нет марки, которая бы сразу определяла уровень подготовки лётчика. Скажем так: его класс.

– Я тоже думал об этом, Андрей Дмитриевич!

– Так может быть ввести такие «классы»? И доплату за них, чтобы как-то подстегнуть лётчиков на повышение квалификации.

– Но это же ещё и финансовые вопросы, это надо решать через ГКО и Ставку. Так что, вам, Андрей Дмитриевич, и карты в руки! А я поддержу!

– Дайте указания начальнику боевой подготовки разработать критерии оценки, а финансистам – расчёт необходимых вложений. Посмотрим, что получится, и выйдем на Ставку. Я думаю, что четырех классов будет достаточно: с III по I и летчик-снайпер. И ещё! Из училищ приходят сержанты, совершенно не подготовленные к строям. Они должны быть без класса, надо в каждом округе создать несколько полков, где производить доучивание их и сдачу нормативов на III класс. После получения классности можно подавать на присвоение звания лейтенант или младший лейтенант. А то у нас молодёжь по казармам сидит, в строевых полках ими не шибко занимаются. На командные должности в этих полках назначать самых лучших!

Генерал Новиков что-то чертил на листке, потом подал мне схему движения Л/С.

– Да, Андрей Андреевич! А лётчика-снайпера можно будет получить только после окончания на «отлично» Высших летно-тактических курсов. Заодно отсеем нелетающих командиров полков!

– А я хочу проверить лётные школы, особенно по части матобеспечения новой техникой и преподавания тактики. А это 63 школы! Помочь можете?

Делаю пропуск, так как нет фактического материала, а писать безымянно не хочется! Уж дюже всё засекречено! А главное, кто всё-таки смог организовать поточное обучение летчиков в 41—42-м годах! Проще говоря, кто ковал победу!

Подъехал к 12.00 в Академию. Микулин уже ждёт и весь «на нервах»!

– Андрей Дмитриевич! Что ж вы меня дёргаете! Я что, не знаю, что происходит? Ильюшин с меня не слезает! Но сам ничего для этого не делает! Вот смотрите: подкапотное пространство Ил-2 сзади! Вот это – щель! – и показывает на зазор между верхней крышкой и радиатором масляной системы. – Туда пыль и попадает! Ссылается, что конструктивно так устроено! На Ил-6 и Ил-8 этой проблемы нет, там фильтр стоит с левого борта и его не выдавливает.

– Александр Александрович! Давайте успокоимся. Начнём всё сначала: на АМ-38 и Ам-38ф стоят карбюраторы? Так?

– Да! Считаю, что на малых высотах это надёжнее!

– Для того, чтобы распылить топливо в карбюраторе, в таком количестве, вам требуется мощный поток воздуха?

– Несомненно!

– Отсюда и лезут все проблемы! Фактически вам требуется не поток, а объём воздуха!

Александр Александрович замолчал, потом, сощурясь, добавил:

– То есть мы не в ту сторону роем? Так, что ли?

– Я этого не говорил! Сделайте два больших ящика с обоих бортов, отделите их от моторного отсека, вставьте простейший фильтр, который с двух сторон поддерживается металлической сеткой, и непосредственный впрыск! Ведь на АМ-42 вы его ставите!

– Могут не выдержать шатуны! АМ-38ф предельно форсирован. Чуть лётчик зевнул, сразу стружка в масле! А на штурмовке радиатор прикрыт бронекрышкой.

– Задача не форсировать двигатель, тем более серийный, а защитить его от пыли. Уменьшайте подачу топлива, сделайте перерасчёт. В конце концов, выпустите новые шатуны.

– И так уже шесть номенклатур… Заводы путают поставки, а потом возникают проблемы в виде обрывов шатунов. У меня уже несколько выговоров за это! Андрей Дмитриевич, поговорите с Ильюшиным, пусть либо меняет конструкцию, всё равно все машины не переделать, либо ускоряет переход на Ил-6. Алюминий сейчас есть! А то он меня только обвиняет!

– Хорошо, но вы в любом случае дорабатываете топливную систему.

– Сегодня дам указания. Кстати, заехали бы как-нибудь! Покажу турбовинтовой двигатель.

– Обязательно заеду!

На том и расстались, а я вызвал Василия Сталина. Состоялся довольно жесткий разговор о том, что быть в отделе только для того, чтобы быть моим ведомым, это никому не нужная работа. А из-за того, что он не может удержаться от употребления спиртного, я его никуда самостоятельно послать не могу. Постоянно быть его нянькой у меня времени нет. Так что давай решать. Он сказал, что после того случая он ни разу ни одной рюмки не выпил, даже пока я был в Англии.

– Хорошо! – сказал я. – Мне нужны данные по материальному обеспечению учебных заведений с проверкой, какие новые системы уже используются в учебных заведениях ВВС. Но помни, что любая проверка кончается застольем, таким образом, пытаются произвести лучшее впечатление, чем есть на самом деле. С тобой полетит Антонов. Начните с Белоруссии. Самостоятельно пока ничего не решай и не обещай. Задача просто собрать реальные данные. Летают – значит, летают, стоят на ремонте или разбиты – так и пишешь. Задача ясна?

– Так точно! Разрешите вылетать?

– Возьми мой УТИ. И вот эти вот вопросы, которые я подготовил.

Только расстались с Василием, как прибыл неожиданный гость! Андрей Николаевич Туполев.

– Здравствуйте, молодой человек! Я слышал, что вчера в Чкаловский прилетели два самолёта. Мне будет разрешено посмотреть на них?

– Через два часа состоится торжественная передача этих бортов СССР. Будет присутствовать Сталин. Я сейчас могу ему позвонить и спросить у него.

– Нет, я имею в виду несколько другое…

– То есть вы хотите сказать, что уже отдохнули и готовы принять участие в работе?

– Именно так, молодой человек. Я переговорил со своими учениками, практически все отзываются о вас положительно. Я не знаю, как у нас с вами всё сложится, но именно вы сейчас сосредоточили в руках большинство интересных работ. Я готов выслушать ваши предложения.

– Андрей Николаевич, времени сегодня у нас несколько маловато для подробного разговора с вами. Поэтому сейчас мы коротко поговорим о задачах, а детальный разговор у нас состоится через неделю, тем более что самолёт за перегонщиками придёт через пять дней. Это модификация «Си», уже снята с производства, как устаревшая, что конкретно устарело – сведений нет. Я её осмотрел, и, по сравнению с ТБ-7, она имеет другую конструкцию планера. У нас есть предварительные договорённости с США, что нам передадут и другие самолёты «Боинг». Эти переговоры вот-вот начнутся, я надеюсь, но нам нужен и собственный сверхдальний бомбардировщик. Поэтому я бы хотел, чтобы вы и ваши люди досконально познакомились с этой машиной, но проектировали бы другой самолёт. Перспективные двигатели готовят Микулин и Ивченко: турбовинтовые. Они – очень экономичные. Нужен бомбардировщик, способный без посадки долететь до США и обратно. С полной боевой нагрузкой. И могущий за себя постоять. Так как сопровождения у него не будет.

– 20 000 километров?

– Максимально, что сможем получить. Боевая нагрузка пять-восемь тонн.

– Не реально, молодой человек!

– Знаю, Андрей Николаевич. Но попытаться надо. Вы наши Су-12 видели уже?

– Конечно! А вы думали, что я в Крыму был? Очень интересная конструкция. И ни на что не похожая. Чрезвычайно насыщенная изобретениями, о которых я ничего не знал.

– Мне тоже говорили, что не реально.

– Если бы сам его руками не потрогал, сказал бы то же самое. Вам, видимо, уже пора в Чкаловский.

– Да, пора! Кого ещё порекомендуете привлечь для конкурсных проектов?

– Петлякова, Мясищева, Бартини и вас, молодой человек!

– Я не конструктор, и, к сожалению, совершенно не имею времени для этого. У меня сейчас совсем другие задачи. Надо вплотную заняться прицелами для ваших машин.

– Жаль, было бы очень интересно! До свидания, молодой человек.

– До свидания, Андрей Николаевич.

На передаче самолётов не было ничего интересного: речь посла Криппса, ответная речь Молотова. Сталин и Криппс обменялись рукопожатиями, вместе обошли самолёты, Английские лётчики запустили моторы и погоняли их на холостых. После этого заглушили моторы, выскочили из машин и построились возле них. Сталин поздоровался с каждым из них и поблагодарил за помощь, как их, так и весь народ Великобритании. И пожелал им скорейшего возвращения домой и победы над фашизмом. После этого сел в машину и уехал. Голованов познакомил, через меня, англичан с будущими командирами экипажей этих двух самолётов, и англичан увезли куда-то в ресторан. Я поехал домой. Было ещё несколько звонков, но вечер прошёл спокойно. Около 22 часов раздался звонок по ВЧ: «Срочно в Ставку!» Взял документы, выехал в Кремль. Вхожу в кабинет Сталина. Он ходит по кабинету, почти все в сборе, нет Голованова, Голикова и Берия. Начали подъезжать через минут тридцать. Сталин молчал, ему приносили какие-то документы, он их читал и складывал в папку. Избегал смотреть на кого-либо. Тимошенко и Шапошников усиленно перебирали документы. Прибыли Голованов и Голиков. Голованов сел рядом со мной и тихо спросил:

– Что случилось?

– Не знаю!

А Голиков отдал ещё какие-то документы Сталину, подождал, когда он их прочтёт, и тоже пошёл к своему стулу. Приехали Берия и Судоплатов. Берия сел справа от Сталина, а Судоплатов в конце стола.

– Начнём, товарищи! – сказал Сталин. – Товарищ Судоплатов, доложите обстановку.

Павел встал, поправил гимнастёрку, прокашлялся:

– Сегодня, в 7.50 утра по тихоокеанскому времени, три часа назад, японская авиация нанесла удар по основной базе тихоокеанского флота США. Два часа назад японцы повторили атаку. Потоплено и повреждено восемь линкоров, три крейсера, несколько эсминцев. Основной удар пришёлся на линейные корабли. В атаке принимали участие до 500 самолётов, сбито около 30. На земле было уничтожено и повреждено около четырёхсот самолётов USAF. Обе палаты парламента США собираются на совместное заседание. Час назад Япония объявила войну Соединённым Штатам и Англии, ссылаясь на незаконно объявленное эмбарго на поставку нефтепродуктов в Японию, многочисленные задержания танкеров под японским и другими флагами, следующих в Японию. Сведения проверены и подтверждены из независимых источников. НарКомИнДел СССР получил соответствующее уведомление от японского МИДа 30 минут назад. Японцы напоминают и подчёркивают наличие договора о нейтралитете между нашими странами.

– У вас всё, товарищ Судоплатов?

– Да, товарищ Сталин!

– Спасибо, товарищ Судоплатов. – Павел вышел.

– Как видите, товарищи, у агрессоров один и тот же почерк: раннее утро в воскресенье… – продолжил Сталин. – Товарищ Андреев! Какими, с вашей точки зрения, будут действия Соединённых Штатов?

– То, что ответ будет дан незамедлительно, в этом я не сомневаюсь. Но есть подозрения, что они объявят войну только Японии. Судя по реакции Гарримана и остальных американских дипломатов, их, в первую очередь, интересует Юго-Восточная Азия, которая осталась без должного надзора со стороны Англии, Голландии и Франции. Но у Японии достаточно сильный флот, большое количество авианосцев. После такого поражения американцы не смогут сразу действовать. Им важно закрепиться поближе к Японии. Считаю, что у них только три места, где они могут это сделать: Филиппины, Китай и Монголия. Но есть тонкости! Филиппины японцы захватят раньше американцев, их придётся выбивать оттуда. Английских и французских сил и средств в этом регионе явно недостаточно. Английский флот практически не имеет воздушного прикрытия. В данный момент, в течение полугода, вся ЮВА будет захвачена японцами. В Китае японские войска тоже есть, а армия Гоминдана серьезной военной мощью не обладает. Остаётся только один плацдарм: Монголия, но США не признают её в качестве суверенной державы. Там сейчас находится наша 17-я армия, уже показавшая Японии, что на суше с нами необходимо считаться.

– То есть, Андрей Дмитриевич, вы считаете, что пришла пора разговаривать с Англией и США о признании Монгольской Народной Республики?

– Только с США! Англия хочет одного: чтобы мы вступили в войну с Гитлером. Мы же можем предложить США, в обмен на признание Монголии, использовать монгольскую территорию для ударов по Японии. При этом мы вроде как бы и ни при чём, и наших тридцати-сорока дивизий на ДВ вполне хватает…

– Там же нет аэродромов, способных принимать тяжёлые самолёты! – возразил Тимошенко.

– Американцы и англичане используют сцепляемые настилы из перфорированного металла. В Англии Пе-3 работали с такого аэродрома.

– А если они всё-таки объявят войну и Германии? – спросил Сталин.

– Маловероятно. Скорее всего – нет, только если Гитлер это сделает. Они пока стараются играть только за себя.

– Всё равно надо рассмотреть и этот вопрос!

– Несомненно. Для нас это худший вариант, но есть возможность ещё более ухудшить положение Германии, объявив войну Румынии. Даже не войну, а ультиматум: выйти из «Оси» и прекратить поставки нефтепродуктов в Германию. Тем более что до Плоешти всего 300 километров, и нефтепромыслы находятся в радиусе действия нашей авиации. И мы не объявляем войну самой Германии, не хотим её разрушения. Мы просто останавливаем агрессоров. Мы же вели переговоры об этом с Гитлером, но он прекрасно понимал, что останется в полной зависимости от наших поставок.

– Борис Михайлович, а вы что скажете?

– А у меня всё готово. Резерв Ставки уже на левом фланге в 200 километрах от границы. – Сталин поочерёдно рассматривал нас обоих. – Нет-нет, Иосиф Виссарионович, мы с Андреевым не сговаривались! – улыбнулся старый маршал. – Просто одинаково оцениваем противника.

– Это очень хорошо! Борис Михайлович, приводите войска на западной и восточной границе в боевую готовность. Сбивать все разведывательные самолёты. Это вас касается, товарищ Андреев. Товарищ Берия! По вашему ведомству есть неясности? Если есть, ликвидируйте малейшие возможности утечки информации. Товарищ Голиков! Для вас план «А». Товарищ Голованов! У вас есть возможность посмотреть ВНИМАТЕЛЬНО, что происходит в тылах противника?

– Да, товарищ Сталин. Четыре Ер-2 снабжены новыми двигателями и имеют потолок выше, чем любые самолёты вероятного противника. Могут совершать встречные полёты из Одессы в Гангут и обратно.

– Начинайте! Борис Михайлович! Войскам занять исходные позиции сегодня ночью. Артиллерию и резервы подтягивайте. Жукову передайте: немедленно выйти на связь с англичанами и выдвигать фронт к Нилу. Открытых боёв с немцами старайтесь пока не допускать. Но если столкновения не избежать, людей не сдерживайте. Андреев, кто у тебя на левом фланге? Сколько новейших самолётов готово? Цифры не изменились?

– Товарищ Сталин, цифры изменились: ещё 64 Су-12 укомплектованы катапультами. На западных границах они установлены на 68 процентах новых машин. Положение на восточной границе гораздо хуже. Там только 24 машины готовы полностью к боевым действиям. Но пока критической ситуации не наблюдается. Эшелон с катапультами и техниками для установки ушёл из Челябинска два дня назад. У нас шесть дивизий Су-12 в трех западных округах. И более полутора миллионов ракет РС-82 на окружных складах. Командуют начальники ВВС округов.

– Возьми на себя общее руководство.

США объявили войну только Японии, и следующие два дня прошли в сплошных консультациях с правительствами Англии и США. Мы заявили о своей возможности поддержать будущих союзников, но для этого требуется пропустить наши армии из Ирана в Египет, полностью лишить Гитлера сырой нефти. Штатам сказали, что мы готовы посодействовать в размещении их самолётов на территории Монголии, но требуется признать МНР и заключить с Чойбалсаном отдельный договор. Штаты на это ни в какую не соглашались, ссылаясь на то, что этого не поймут их британские коллеги.

Всё решилось в Берлине! Гитлер выступил в рейхстаге и обвинил Рузвельта во всех смертных грехах и объявил войну Соединённым Штатам. Штаты, в ответ на это, объявили войну Германии. Что подвигло Гитлера на это, остаётся загадкой по сегодняшний день!

11 декабря 1941 года наше Правительство выдвинуло ультиматум Болгарии, Венгрии, Италии, Румынии и Чехии выйти из состава государств антикоминтерновской оси и прекратить снабжать агрессора необходимыми ему товарами. На размышление предоставили шесть часов. Ультиматум был длинным, но вывод могло сделать любое правительство: в случае неподчинения вам придётся отвечать перед «объединёнными нациями». Практически все страны, кроме правительства Чехословакии в изгнании, отмолчались. За три часа до окончания ультиматума, нами был вызван посол Германии граф Шуленбург, которому была передана нота НарКомИнДел СССР, по которой все войска Германии, находящиеся на территориях стран-сателлитов, считались нами как вражеские войска, если они не выставили белые полотнища размером 6х6 метров и не вышли на связь с руководством Северного и Южного фронтов на указанной волне, и не обозначили районов своего сосредоточения. В случае открытия огня по нашим войскам или самолётам, они автоматически переходят в разряд комбатантов и подлежат уничтожению. На возражения Шуленбурга было сказано, что мы имеем полную информацию о том, что должно было произойти 22 июня этого года. Но СССР чтит международные договоры, даже вынужденно заключённые. Поэтому война, несомненно, будет объявлена всем странам, с которыми у СССР нет отдельных договоров о ненападении или нейтралитете. Через полтора часа после этого разговора нами был нанесён удар двумя фронтами по Румынии и одновременно полк Су-12 проштурмовал нефтяные промыслы в Плоешти. Румынская армия практически не сопротивлялась. Венгры, наоборот, пытались создать что-то вроде обороны. Когда механизированный корпус генерала Рыбалко вышел к болгарской границе, в Болгарии произошёл дворцовый переворот, и царь Борис был выслан из страны в Италию, а оттуда он улетел в Испанию. Три окружённых дивизии венгров ещё продолжали сопротивление у Дебрецина, но в этот момент Словакия отказалась от протектората Германии и пропустила войска Северного фронта через Карпаты. Одновременно король Греции Георг II попросил Великобританию и СССР оказать помощь в освобождении его страны. Весь мир облетели фотографии, сделанные румынским фотографом и корреспондентом румынской газеты «Обозреватель», демонстрирующие «работу» наших «сушек».

Молниеносная операция на юге прошла в целом успешно, хотя всех поставленных задач и не выполнила. Венгрия продолжала сопротивляться на левом берегу Дуная. Венгры взорвали мосты, и мы топтались на месте. Лед на Дунае не позволял ввести корабли Дунайской флотилии и не держал танки. Наступление Северного фронта из-за зимы и горного рельефа местности шло медленно. Но мы ликвидировали угрозу присоединения Турции к странам Оси. Болгария, Словакия и Румыния были выбиты из обоймы. Наша армия уже не теряла связь при перемещениях. Авиационных «сражений» не произошло: немцы улетели из Румынии в первый же день, а венгерская авиация, на устаревших «эмилях», ничего из себя не представляла. В Москву зачастили эмиссары Гитлера.

25 декабря у нас родилась дочь. Я уже прилетел из Румынии, поэтому сам смог отправить Ритулю в роддом. Сталин, когда узнал о рождении дочери, попросил назвать её Ольгой. У нас ещё не сложилось мнение, как назвать дочь, и мы решили, что это имя ей подходит.

Времени совсем не было. Василевский, Жуков и Тимошенко, вернувшись после проведения операций, рассказали много интересного о действиях войск и отдельных генералов. И о том, что больше всех напугались англичане. В этот момент наш «союз» с Англией буквально висел на волоске. Даже передача нам совершенно устаревшего «Royal Sovereign», приёмная команда которого уже находилась в Англии, заметно затормозилась. Сталин послал меня в Англию, где мне удалось договориться с Черчиллем, что всё, сделанное нами, направлено не против Англии, а против Гитлера. Очень помогли эмиссары Риббентропа, буквально заполонившие Москву. Лондон испугался, что мы договоримся с Гитлером, и тогда Англия падёт. Поэтому тон выступлений и прессы сменился, и СССР получил реальную оценку своим действиям.

США действовали, напротив, очень обдуманно и уверенно. Они продолжили строительство кораблей для нас, правда, одним линкором мы получим меньше. Зато через полгода мы получим первый тяжёлый авианосец. После Нового года они неожиданно признали Монгольскую Народную Республику. Спустя три дня МНР признала Англия. И, через Аляску, начали пополнять Воздушную армию, которую вознамерились создать против Японии. При этом они запросили истребительное прикрытие в виде И-185-71фн-к, так как несколько проведённых тренировочных боёв между Киттихауками и «мордатыми» явно были не в пользу Р-40. И-185 превосходили П-40 и по дальности, и по высотности, и по вооружению, и по манёвренности. Из-за огромной удалённости и необходимости поставок кружным путём, пополнение запасов шло медленно, но американцы сосредоточенно продолжали подготовку к удару по Японии.

Во временно оккупированных странах, как они официально у нас назывались, мы не производили никаких изменений в государственных строях и системе управления. Речь шла только о демилитаризации и вывозе трофейного оружия. Единственным исключением стала Болгария, в которой армейские офицеры, совершившие переворот, обратились к Георгию Димитрову и попросили его возглавить страну. К власти в Болгарии пришли коммунисты. Южный фронт, подойдя к границе с Югославией, остановился и перешёл к обороне. Часть сил и средств повернули на север и начали готовиться к наступлению на западную часть Венгрии. Не боевые потери в автобронетанковой технике были высокими. Очень выручило наличие большого количества американских автомашин. Те танки, которые уже прошли модернизацию, замену гусениц, коробки передач и управления, показывали многократное преимущество перед образцами первых выпусков. Хорошо проявили себя и бронетранспортёры на основе танка Т-26. Вооружённые ДШК, они оказывали серьёзную поддержку в атаке.

В середине января Южный фронт перешёл в наступление и двинулся двумя расходящимися стрелами на Печь и Будапешт. Северный фронт коротким ударом взял Пешт, Хорти капитулировал. У нас образовался очень неприятный Словацко-Венгерский выступ. Если справа он был прикрыт Карпатами, то слева, в районе Нови-Сада, немцы сразу начали сосредотачивать танковый кулак.

Начиная с середины января Георгий Константинович и я, вместе, носились по всем войскам и проверяли их состояние после боёв и маршей. У Красовского было всё более-менее в порядке, но не хватало транспортных машин для срочной переброски ЗиПа и снабжения. Те немногие пока транспортные А-26 в основном летали в Египет. Связался по ВЧ с Шахуриным, запросил эскадрилью А-26 срочно передать в управление ВВС.

– А чем я буду возить комплектующие?

– Стройте больше! Что у Антонова с Ан-6? Сделал?

– Да, сейчас проходят Госы. Очень удачное шасси получилось.

– Когда заканчиваются госиспытания?

– Ориентировочно через неделю.

– Тоже перебрасывайте сразу в Одессу. И сразу запускайте в серию. Они сейчас как воздух нужны.

– Двенадцать бортов заложено. Оборудование есть. Ждём только комиссию.

– Сейчас позвоню Новикову.

Новиков сказал, что Ан-6 не может быть принят на вооружение, так как имеет только кормовую огневую точку: два пулемёта 12,7. Он потребовал установки носовой, верхней и нижней турелей и хочет вписать это в результаты испытаний.

– Другие замечания по результатам испытаний есть?

– Нет!

– Принимайте самолёт на вооружение. Не нужно увешивать его вооружением, как новогоднюю ёлку. Это транспортная, а не боевая машина. Иначе отдам его в ГВФ.

Перезваниваю Шахурину, рассказал о разговорах в ВВС и приказал отправлять самолёты в Одессу. На этом приключения с Ан-6 не закончились. Новиков пожаловался Сталину, и он вызвал меня к себе. Пришлось отправить один из самолётов в Москву за двигателями для Су-12, которые были на складах на Центральном аэродроме.

Вошёл, доложился, сидят Новиков и Шахурин.

– Андрей Дмитриевич, почему занимаешься самодеятельностью и нарушаешь ход государственных испытаний.

– Товарищ Сталин! Я специально пригнал сюда эту машину. Она через полчаса сядет на Центральном, заберёт восемь двигателей для Су-12 и одним рейсом доставит это в Бухарест. Я вас, товарищ Сталин, хотел бы пригласить на ЦА. – Сталин ухмыльнулся.

– Узнаю товарища Андреева! Доказывает делом, а не словами. – Он взглянул на часы, – Поехали!

Мы приехали на аэродром, когда началась погрузка. Сталин распорядился продолжать, и, несмотря на довольно сильный мороз, дождался окончания погрузки, которую производили борттехник и стрелок-радист, поднялся на борт, посмотрел на то, как ошвартованы ящики, прошёл в кабину летчиков. Внимательно всё осмотрел. Я объяснил, что кабина герметична, что стоит радиолокатор, радиокомпас. Экипаж – 6 человек. Всё настроено для срочной переброски грузов. И что вставлять турели просто некуда. Зная, что решение комиссии будет забраковать самолёт, не имело смысла продолжать работать с ВВС. Пусть это будет гражданский самолёт, если Новиков будет продолжать настаивать на довооружении. Мы вышли из самолета, и я дал команду «К запуску». Сталин внимательно посмотрел за взлётом машины. В Кремль ехать не пришлось, зато заглянул домой. Поел домашней пищи, повозился с Митькой и подержал Оленьку на руках. После этого вылетел обратно в Бухарест.

Румыния производила очень странное впечатление: потрясающая бедность сёл и красивые, ухоженные города. Просто разительный контраст. В той же Венгрии этого контраста нет. Сёла ухоженные и довольно богатые. Обстановка в Венгрии довольно напряжённая. На западе ещё постреливают, видимо немцы снабжают недобитых хортистов оружием. У фронтовой контрразведки очень много дел. Но и мы отвечаем тем же. Партизаны Тито наладили своё снабжение, и по ту сторону югославской границы частенько слышны выстрелы и взрывы. Мы закончили инспекцию войск и к 23 февраля вернулись в Москву.

На заседании Ставки говорили в основном об ошибках и просчётах при проведении операции. О слабом инженерном обеспечении войск и о значительных потерях, понесённых нами в Венгрии. Жуков зачитал списки командиров, которые плохо проявили себя при организации наступления. Сказал, что произвёл значительные перестановки в войсках. На вопрос Сталина «Как он оценивает проведённую операцию?» Жуков честно ответил, что только удовлетворительно.

– Мы забуксовали, как только вошли в горные районы, и у нас ката… очень мало понтонных средств, и солдаты слабо защищены от осколков. Одной каски – недостаточно. Надо бы грудь и спину бронёй прикрыть. Семён Михайлович предлагал летом, но почему-то этот вопрос так и не был решён. Но есть положительные сдвиги: средняя скорость наступления у нас возросла до 35–40 км в сутки. Корпус Рыбалко, укомплектованный модернизированными танками Т-34 м и КВ-1м, выдержал марш в почти 600 километров практически без аварий и задержек. 37-мм противотанковые пушки противника существенных потерь нам не наносят. Комплектация корпуса большим количеством пехоты на автомашинах и бронетранспортёрах позволяет отлично прикрывать танки. Хорошо проявили себя самоходные противотанковые пушки АСУ-57: в трех боях, где хортисты применяли танки Т-3 и Pz, отличились именно эти машины. Уверенно пробивают броню этих танков с любого ракурса. Отмечаю слабую тактическую выучку командиров среднего и старшего звена в наступательном бою. Много путаницы в снабжении войск. Считаю необходимым провести тактические учения в войсках, не участвовавших в операции для тренировки служб тыла. Отмечаю высокий уровень взаимодействия авиации и сухопутных сил, – закончил выступление Жуков.

Сталин во время выступления ходил по кабинету, несколько раз подходил к карте и внимательно рассматривал участки, о которых шла речь. Затем прошёл на место и достал два письма.

– Почти одновременно мне пришли вот эти два письма, – и он мельком показал их, – Рейхсканцлер Гитлер и оба руководителя Америки и Англии настаивают на личных встречах. Есть мнение с Гитлером не встречаться. У кого есть возражения? Борис Михайлович?

– Тоже считаю, что встреча с Гитлером ничего не даст.

Сталин опросил всех. Все высказались против встречи. Я попросил максимально протянуть с официальным ответом. Отвечать после встречи с Рузвельтом и Черчиллем.

– Тогда всё на сегодня. Завтра нам обещали показать новые танки на полигоне в Кубинке. Всем быть в 12.00.

Глава 12

Морозов и Котин показали по три машины каждый. Различались они только башнями и формой носовой брони. У всех новая торсионная подвеска, только катки различаются. Выглядят танки внушительно, особенно котинские. Сталин сразу спросил: «Почему разные башни?»

– Извините, товарищ Сталин, пока одинаковые не получаются: не на всех заводах одинаковое оборудование. Каждый из шести танков «заточен» под свой завод, раз. Во-вторых, более мощного орудия, чем У-12, пока нет, остальные ещё не прошли испытания. Поэтому основным орудием пока будет 85-мм У-12, но есть варианты под 76-мм пушки, а на одном из корпусов не стали менять погон башни, так как завод не имеет нужных карусельных станков. Они прибыли, но ещё не смонтированы.

– Понятно!

– Мы учли почти все пожелания товарища Андреева. Ресурс новых гусениц 5000 километров, шумность заметно снижена. На танках есть ФВУ. Башня, при незначительных изменениях, допускает установку орудия до 100-мм на среднем танке и до 125-мм на тяжёлом танке. Даже удаление стреляных гильз предусмотрено, к сожалению – неавтоматическое, но гильз под ногами у заряжающего – нет.

Танки завели моторы и пошли в атаку, выполнили упражнение три. Развернулись и на максимальной скорости пришли на директрису, а нас подвели к обстрелянным танкам. На них было много отметин, я залез вовнутрь и посмотрел на обратную сторону брони. В двух местах нашёл сколы. Сообщил об этом Морозову.

– Уже знаем, ищем новый состав брони.

Если танк Морозова в двух местах был всё-таки пробит, в борт, то танку Котина дырку сделало только 152-мм орудие.

– А почему немецкими пушками не обстреляли?

– Обстреляли, в том числе 88-мм зениткой, это её работа, – сказал Морозов, показав на борт.

Все вернулись назад к танкам, которые возвратились на исходную. Те, кто что-то понимал в танках, полезли в них. Башни находились в середине корпуса, а укладка вращалась вместе с башней. Заряжающий сидел чуть сбоку от орудия и мог спокойно досылать снаряд в орудие. Старая башня, на одном из танков, резко контрастировала с остальными. На командирском перископе находились кнопки разворота башни и синхронизатор угла обзора. То есть командир, обнаружив цель, мог нажать кнопку синхронизатора, и башня разворачивалась в ту же сторону, а орудие приподнималось или опускалось на заданный им угол. Командир имел возможность использовать перископ как прицел. Правда, точность наводки пока оставляла желать лучшего. Наводчик наводил вручную лучше, но… В одном из танкистов я узнал полковника Черняховского.

– Иван Данилович! Рад видеть! Ну и как вам новые танки? – спросил я.

– Пол… Генерал-майор Черняховский! Командир 2-го механизированного корпуса, товарищ Сталин! – я чуть обернулся и увидел Сталина, стоящего у меня за плечом.

– Докладывайте генералу Андрееву! – сказал Сталин.

– Отлично, товарищ генерал. Мы здесь уже две недели: я, Катуков, Жданов, Бабаян, Обухов и Полубояров. Учимся быть командирами таких танков.

– Ваше мнение?

– Берлин мы возьмем, товарищ представитель Ставки!

– Хорошо сказано, товарищ генерал! – услышал я сзади. – Товарищ Дементьев! Подойдите сюда! – сказал Сталин. – Сколько можете дать таких танков в месяц?

– Около тысячи – тысячи пятьсот.

– Вот и давайте.

После полигона приехал к себе, полтора месяца не был в кабинете. В отделе практически никого. Адъютант доложил кто – где. Поднял трубку, начал обзванивать. Выслушал доклады, сижу, просматриваю отчёты и докладные. Вот это интересно! Бартини закончил изготовление корпусов для дальнего разведчика. Звоню ему:

– Роберт Людвигович! Я могу к вам приехать?

– Конечно! Давно ждём! Приезжайте!

Еду в Калининград. Бартини так и не переехал, работает на 29-м заводе. Присутствие людей Лаврентия Павловича его не смущает. Я, конечно, видел «погруженных в своё дело людей»! Но чтобы так! РЛ делал именно «поисковик для лодок»! Предусмотрел всё: сбрасываемые гидроакустические буйки, радиолокатор кругового обзора, отдельное помещение для штурманской службы, автопилот и туалет. Озадачился самонаводящимися торпедами и жаловался, что не может совместить вычислитель Берга с бомбовым прицелом. Самолёт в воздухе мог находиться 14 часов, а если зафлюгировать крайние двигатели из четырёх АИ, то ещё плюс четыре часа. Прицел я ему пообещал и попросил отправить людей в Чкаловский. В общем, порадовал. При этом хитровато улыбался и говорил, что это не всё! Просто фонтан идей, причём жёстко привязанных к конкретным технологиям и заводам.

Ближе к ночи меня вызвали в Ставку. Сталин говорил о возможных поставках нефти в Германию. Разбирались все варианты.

– Что можете добавить, товарищ Андреев?

– Нами не перекрыт канал поставки через Турцию. Пока Крит и соседние острова захвачены немцами, а Греция находится под Германией, этот канал не перекрыть.

– Ваши предложения?

– Англичане на Кипре очень интересовались этим вопросом. В частности, полковник Стирлинг, командир SAS, он сказал, что операция планируется, но недостаточно сил для её проведения.

– Андрей Дмитриевич! Займитесь этим вопросом. Желательно использовать английские войска. И, в умеренных количествах, наши. Обратитесь к Панфилову и Голикову.

После консультаций с ГлавУпРом лечу на Кипр, благо Турция в последнее время стала предоставлять воздушные коридоры для пролёта наших машин. Полковника Стирлинга нашёл в Никосии в госпитале. У него ранена рука. Видимо, он времени не теряет.

– Да, генерал, работы хватает. Немцы начали устанавливать артиллерийские локаторы на островах. Не стало возможности пройти даже ночью: ни на фелюке, ни на эсминце.

– Я задал вопросы и получил положительные ответы на ваши вопросы по поводу островов. Мы готовы поддержать ваши усилия по установке контроля над греческими островами. Тем более что король Греции обратился к правительствам наших стран с просьбой помочь в освобождении Греции.

– Ну хоть кто-то заметил, что я не просто так кладу своих людей в этом богом проклятом месте, – улыбнулся Стирлинг.

– Что требуется?

– По максимуму – воздушно-десантный корпус и авиационное прикрытие, пара крейсеров и штук восемь-десять эсминцев и транспорты. У меня здесь три дивизии колониальной пехоты опустошают бары в Никосии.

– Корпуса мы не дадим, сами понимаете почему. Но если на островах итальянцы, то и люди будут. Флота нет, это за вами. Какая авиация вам нужна?

– Пикировщики, торпедоносцы и истребители. Впрочем, истребителей много не нужно, кипрского полка хватит.

– Я переброшу из Одессы полк морской авиации. Вам ещё долго валяться?

– Могу хоть завтра выписаться.

– Послезавтра пикировщики и торпедоносцы будут здесь, если Митчелл против не будет.

– Так вы ему позвоните, он вас через раз упоминает!

Еду в полк, звоню Митчеллу:

– Гуд дэй, сэр маршал! Генерал Андреев!

– Сэр Эндрю! Рад слышать вас.

– Я на Кипре, был бы рад увидеться! Но есть срочный вопрос! Хотим усилить авиагруппу на Кипре пикировщиками и торпедоносцами. Вы не возражаете?

– Нисколько! Можете использовать аэродром в Ларнаке. Буду завтра!

На Кипр я прилетел на «своём» новом самолёте. Поликарпов подарил. Он получил премию и построил для меня самолёт: он весь зализан, полностью металлический, на 300 килограммов легче любого, залит специальным матовым лаком, все лючки герметизированы, округлый фонарь, нет гаргрота, двигатель м-71фн-к готовил Швецов. У него даже внутренняя часть всасывающего коллектора полированная. 725 км/час скорость, три новых пушки НС-23 с 250 снарядами на ствол и два БК с 1250 патронов на ствол. Два подвесных бака. И надпись на борту: АД-2 от НН. Скоро такие пойдут в серию, но, к сожалению, не такой сборки. Англичане говорят, что на фронте появились новые «мессера» серии «F» и новый «Фокке-Вульф-190». Рассказывают, что на больших высотах «фоккер» имеет высокую скорость и манёвренность. Вооружен пушками. Мотор воздушного охлаждения, как и у И-185. Хотелось бы встретиться, но их в Африке пока нет, только над Каналом встречаются. «Мессер» «Фридрих» по скорости совсем чуть-чуть уступает И-185 с М-82фн, но вооружён слабее, и по-прежнему проигрывает в вертикальном манёвре. Но англичане очень довольны И-185 в Африке. Он здесь король воздуха. Немцы с ним предпочитают не связываться. И Ил-2 англичанам тоже нравится, особенно своей живучестью. В этот раз со мной Василий Сталин, у него почти такая же машина, но не специальной сборки. Он несколько раз летал на моей, загорелся иметь такую же, но отец этого не разрешил делать.

Прилетевший маршал Митчелл у меня спросил, почему я не летаю на реактивных, и почему их даже не показывают, кроме одной фотографии в «Обозревателе», машину никто не видел. Сплошные слухи и больше ничего.

– Её видели военные атташе стран Оси ещё в прошлом году.

– Действительно хорошая машина?

– Да, но, к сожалению, дальность не очень большая. Это самолёт поля боя. Непосредственной поддержки войск.

– У вас тоже новая машина!

– Не совсем, это модификация тех машин, которые есть у вас, есть небольшие изменения, но в целом машина не изменилась. Надо бы посмотреть позиции зенитной артиллерии в Ларнаке. Местность там открытая.

– Немцы сюда на остров вообще не суются. Даже разведчиков не посылают. Навели вы на них страхов в прошлый раз. Что вас на этот раз привело к нам?

– Моё командование обеспокоено возможностью транспортировки нефти через Турцию в Грецию и оттуда в Германию. Мы предпочитаем в настоящий момент экономический способ сдерживания агрессора. Но лучшее ПВО – это танки на аэродромах противника. Нас интересуют острова в Эгейском море. Беспокоит возможное усиление их обороны: установка батарей, локаторов, минных постановок и транспортировка нефтепродуктов в Мраморном и Эгейском море.

– Нефти в самой Турции нет, сухопутные поставки её в Турцию мы контролируем. Но, а если Гитлер решит пойти на юг в Эфиопию?

– Разве мы не достаточно укрепили вас в Египте?

– Но нам пришлось оставить Тобрук, наступление Гитлера на Александрию сдерживается только нашим флотом. И тем не менее генерал Гудериан имеет достаточный броневой кулак, чтобы пройти к Асуану.

– Мне кажется, что это невыгодно, прежде всего, вам.

– Тем не менее, милорд. То, что ваши войска занимают вторую линию обороны, очень беспокоит наших офицеров. Пошли совершенно идиотские разговоры, я понимаю, что их подбрасывают немцы, но не учитывать их опасно.

Вечером мне пришлось убедиться, что маршал прав. На ужине в офицерском клубе в Никосии мы сидели за столиком, я был в английской форме, но без знаков различия на рукаве. Подвыпивший пехотный майор, как потом выяснилось: недавно переведённый из-под Каира, громко и открыто рассуждал о том, что русские дивизии в тылу могут вместе с немцами ударить с тыла, и что всем тогда придёт конец. Маршал не выдержал и подозвал майора.

– Майор, вы знаете этого человека? – и он показал на меня.

– Нет, сэр маршал!

– Это эйр-маршал лорд Андреев.

– Милорд! – майор отдал мне честь.

– Вы вот это видите? – и маршал пальцем показал на нашивку VC у меня на груди. – У вас есть такой?

– Никак нет!

– Вы считаете, что старина Джордж ошибся, наградив русского генерала, а не вас, высшим орденом Империи?

– Что вы, сэр! Боже храни короля!

– То, что мы с вами, а не немцы, сидим в этом клубе, целиком заслуга этого человека и его бойцов, а вы просто распускаете грязные слухи, майор! Забыли, как улепётывали от танков Гудериана? Ещё раз хотите послушать вой «штукас» над головой?

– Прошу прощения, милорд! Просто не совсем понятно, почему русские во втором эшелоне! – обратился ко мне майор.

– Мы пока не находимся в состоянии войны с Гитлером, майор. Имеем с ним договор о ненападении, – ответил я. – Я не думаю, что это продлится слишком долго, майор. Это – политика. Наши войска не дают немцам продвинуться дальше. Сдерживают их, чтобы вы успели накопить силы.

– Вместе драться легче, милорд!

– Ещё не время! Нам приходится считаться с Гитлером. У нас очень большая общая граница: от Ледовитого океана до Средиземного моря.

– Как видите, сэр Эндрю, – сказал маршал, когда майор отошёл от нас, – это как раз то, о чём мы днём с вами говорили. Долго тянуть с этим не получится. Когда?

– Вижу… Одно могу сказать: скоро, достаточно скоро.

– Что вы на этот раз новенького покажете?

– Один очень хороший самолёт.

– Что за машина?

– Завтра увидите.

– Не хотите говорить?

– Просто считаю, что клуб не место для подобной беседы. Помните, что я вам говорил во время последнего пребывания тут?

– О том, что немцы знали количество машин у меня здесь?

– Да. По докладам командира нашей бригады, ни они, ни ваши пока никого не нашли.

– Может быть, вы и правы, сэр Эндрю.

Полк прилетел утром: 28 Ту-2 и четыре Пе-3р. Машины растащили по капонирам, замаскировали. Три Ан-26 доставили небольшое количество боеприпасов для Пе-3 и пушек Ту-2, командную радиостанцию. Остальное вооружение пошло кружным путём в Бейрут и прибудет только через неделю. Подъехали Митчелл и Стирлинг.

– Как рука, полковник?

– Заживает! Нормально! А что это за самолёты? – и он показал на Ан-26.

– Транспортные.

– А туда джип войдёт?

– Три.

Стирлинг переглянулся с Митчеллом, но я предвосхитил их вопрос:

– Не дадим! Их пока всего несколько штук. – Тут, как назло, появляется Ан-6 и идёт на посадку.

– А этих?

– Этих у меня всего два!

– А почему у него звук такой странный?

– У них не поршневые двигатели, а турбины.

Митчелл ухватился за подбородок.

– А у этих?

– Тоже.

– Боже мой! – Он дождался посадки и осмотрел Ан-6. – Какой «сарай»! А грузоподъёмность?

– 8 тонн, метрических.

– 17 600 фунтов? – он сделал «большие глаза». – А скорость?

– 550 км/час, 300 узлов.

– Они – серийные?

– Этот – нет. Опытный.

Митчелл пошёл смотреть Ан-26, мы двинулись за ним. По дороге он увидел, как техники наносят знаки RAF на борта «тушек».

– Сэр Эндрю! Так это не новые самолёты?

– Нет, строевые, полк входил в состав нашего Черноморского флота. Мы их выделили для вас, чтобы решить проблему с островами. По договорённости с Дэвидом. Он сказал, что ему нужны пикировщики и торпедоносцы.

– А кто из них кто?

– Одна девятка – торпедоносцы, две девятки – бомбардировщики.

– Универсальная машина?

– Почти! Нет, роль торпедоносцев могут выполнять только девять машин, но торпедоносцы могут нести бомбы.

– А вон те? Они немного отличаются и меньше.

– Ночные истребители.

– Это такие, какие у вас купили для RAF, с радаром?

– Да.

– Я на глазах становлюсь много толще! – пошутил Митчелл. Осмотрев Ан-26, Митчелл сказал, что сейчас понимает, почему мы так оттягиваем начало войны. – Чтобы лишить Гитлера хоть какого-то шанса на победу.

– Для нас было бы лучше, если бы он это понял до начала войны, и сдался бы, – ответил я.

– Он не сдастся. Он считает, что сумеет вывернуться. Быстрые победы вскружили ему голову.

Мы прошли в штаб полка, и я познакомил маршала с командиром: майором Михаилом Ефимовым. Ефимов сказал, что Острецов, командующий ВВС ЧФ, прилетит завтра. Вдруг раздался звонок из Пафоса, меня попросили взять трубку. Одновременно зазвонил телефон из Никосии, спрашивали Стирлинга. Пеленгаторы засекли работу радиостанции в Никосии, передача кодом. Стирлинг выбежал из штаба к своему джипу. Я дал команду Старинову: действуйте! Бойцы Стирлинга взяли радиста «на ключе», а он почти сразу сдал резидента. Впрочем, это и не требовалось: радист был племянником грека, который содержал офицерский клуб. Стирлинг проверил все столики в клубе: все имели встроенный микрофон, идущий в дом по соседству с клубом. Благо, что наши из Пафоса по клубам не бегали! Но этот гад успел передать радиограмму, составленную дядей!

Ночью наш радар засёк вылет групп самолётов из Аламейна, Крита и Родоса. Мы, конечно, перебазировали полк из Ларнаки, сразу после взятия агентов. Но попотеть пришлось! У Дзусова сменился, почти полностью, состав полка. Ночников всего 12 человек осталось. Четыре ночника прилетели из Одессы. Я и Василий. Восемнадцать человек. Работали всю ночь. Тем не менее немцы успели отбомбиться восемью самолётами по аэродрому в Ларнаке. Там уже наших самолётов не было. Василий сбил три самолёта в двух вылетах. Одесский полк отработал на славу! Виртуозы, а не лётчики! Сбили по четыре машины на каждого! Всего сбит 31 бомбардировщик. Обидно, что ответного удара не нанести. Бомб нет! А английские нам не подходят. Тут появляется довольный Митчелл и начинает болтать: какая удачная ночь. Я его остановил, что какая удача, если так спланировал, что полк сидит без боеприпасов, что ваши бомбы не подходят, в замки не вставить, а свои неизвестно когда будут. Тут Вильям спрашивает:

– А немецкие подойдут?

– Да!

– Так у меня целый пароход немецких бомб! Его захватил фрегат «Лох-Мор». Оружейники справятся с взрывателями?

– Должны справиться.

– Пароход стоит в Лимасоле. Подгоняйте туда людей, а я выделю машины. Вы хотите ударить днём или ночью? Немцы очень хорошо маскируют свои машины. Всё закрыто сетями.

– Это им не поможет.

– У вас и здесь какая-то хитрость?

– Не без того!

Я поднял три Пе-3р на разведку в сопровождении восьмерок И-185. Через два часа нанесли на карту расположение немецких самолётов, орудий КЗА и МЗА на всех доступных аэродромах противника. Прилетевший Острецов сразу включился в планирование. Первый удар нанесли по Родосу. Полк взлетел ближе к вечеру, его сопровождали двенадцать И-185 с подвесными баками. Торпедоносцы бомбили с горизонтального полёта, а бомбардировщики с пикирования. Через два с половиной часа все вернулись. Несколько самолётов получили незначительные повреждения. Аэродром был прикрыт довольно слабо. А взлетевшее дежурное звено сбили ещё на взлёте. Радиолокаторов у противника явно не было. Через четыре часа, уже ночью, полк ушёл бомбить Крит. Два Пе-3р их сопровождали и давали целеуказание. Аэродромы на Крите прикрыты довольно сильно. Но бомбёжка шла только с горизонтального полёта, поэтому тоже обошлось. Но на трех машинах понадобился значительный ремонт и замена одного двигателя. И под утро нанесли удар по Эль-Аламейну. На отходе пришлось поднимать истребители, так как немцы пытались догнать двумя четверками последнюю эскадрилью. Немцы боя с И-185 не приняли. Восьмерка шла со стороны светлого неба, немцы её обнаружили раньше, чем наши подошли, и отвернули. Дал команду сопровождать бомбардировщики. Поспав часа три, мы с Василием вылетели домой. Доложился, рассказал об инциденте с майором. Сталин сказал, что подобные истории в британской армии уже довольно популярны.

– Мы можем придать англичанам мех. корпус в Египте? С модернизированными танками? – спросил Сталин у Жукова. – С задачей ликвидировать угрозу прорыва Гудериана на юг? Сколько у него танков?

– Около двухсот, товарищ Сталин. И три дивизии пехоты.

– Усильте Катукова. Андрей Дмитриевич, проследите, чтобы на всех танках стояли новые Р/С. И пусть англичане всех переоденут. И перебросьте штурмовики Ил-2. Срок готовности – один месяц. А сейчас займитесь Бель-Беком, ПВО Ялты, и своевременным сопровождением спецрейса. Когда англичане обещали взять Родос?

– Вроде бы, недельная готовность.

– Вот и хорошо.

Встреча с Рузвельтом и Черчиллем состоялась 25 марта 1942 года в Ялте. Было тепло и солнечно, парк утопал в цветах, резкий запах которых резко контрастировал с морским воздухом. В основном все беседы происходили с глазу на глаз. Президенту и премьер-министру показали кое-что из новой техники и рассказали о тщетных усилиях немецкой дипломатии в Москве. Было заметно, что в позициях обеих стран, как Англии, так и США, зреет существенный раскол. Англичане, несущие существенные потери, как при обороне Метрополии, так и на обоих фронтах в Африке и в Азии, сильно нервничали, а американцы были очень неспешны. И продолжали насыщать Австралию, Монголию и Британию своими войсками и техникой. В один из трех дней ко мне подошёл адъютант и передал мне, что меня ожидает Сталин. Я прошёл в его кабинет, там находились Рузвельт и Черчилль. Я поздоровался с обоими. Черчилль сделал знак рукой, что узнал меня. Речь шла о десанте на Родос, который был приостановлен, так как Англия не выделила боевые корабли. Причиной было «сдерживание атак на Александрию». После доклада Сталин подал знак, чтобы я вышел. Поздно вечером ещё раз вызвал меня и Жукова, у него был только Рузвельт и Эйзенхауэр.

– У нашего союзника складывается аналогичное мнение, что англичане всячески задерживают начало эффективных операций против гитлеровских войск в Африке. Армия и флот США готовы высадиться в Марокко, но не хотят связывать эту операцию с английским флотом и армией. Ваше мнение? И какими действиями мы можем поддержать десант.

– Разрешите? – сказал Жуков.

– Пожалуйста.

– Корпус Катукова полностью готов и выдвинулся к Асьюту. Мост через Нил исправен. Вдоль Нила подготовлены площадки для передового базирования авиации и сосредоточено 16 МПБ. Создана цепь ретрансляторов связи. Можем поддержать десант в этом регионе. Остальное для нас практически недоступно.

– Если вы начнёте Дей-2, то помощь будет неоценимая, – сказал Эйзенхауэр.

– Но, генерал, все наши войска действуют под английскими знамёнами. До конца апреля.

8 апреля, после короткой артподготовки, корпус смял передовые части немцев и завязал манёвренные бои с танковой группой Гудериана. Колонну одной из дивизий Гудериана наши штурмовики обработали ПТАБами. Короткоствольные танки Т-III и Т-IV дымно чадили. Гудериан маневрировал, усиливал то один, то другой фланг, но без помощи авиации, которую мы плотно прижали к земле, в условиях постоянного бензинового и снарядного голода, он начал отходить, бросая всё, что ему мешало. А сверху его утюжили штурмовики. Пустыня, здесь не укроешься. Роммель бросил ему на помощь 150 танков. Встречный бой произошёл у оазиса Файюм. Я шёл в группе из 16 самолётов, прикрывая полк Ил-2. Немецкие «эрликоны» поставили плотный заградительный огонь, пытаясь сорвать атаку, но первая эскадрилья «илов» ударила по ним эРэСами, и большая часть Т-II была уничтожена, дальше наши И-185 пулемётами и пушками давили оставшиеся зенитки, а «илы» сбрасывали ПТАБы. Вперёд вышли КВ-1м и начали выбивать «четвёрки». Пехота обоих противников спешилась и пыталась отсечь противника от танков. У нас кончился БК, и нас сменила другая группа самолётов. Бой под Файюмом длился до позднего вечера, но по понтонному мосту у Аль-Фанта начала переправляться свежая танковая дивизия смешанного состава: английские «Стюарты» и наши Т-34 м. Через пять дней была освобождена левая часть Каира. Американцы высадились в Марокко и вошли в Алжир. Французы сопротивления не оказывали. Роммель начал отход к Тобруку. Из Италии вышел большой ордер кораблей. В этот момент Стирлинг высадил на Родос и Крит десанты. Родос, после трех дней боёв с итальянцами, капитулировал, а вот на Крите дела шли не блестяще. Тогда Острецов перебросил две эскадрильи бомбардировщиков и две эскадрильи истребителей на единственный аэродром на Родосе в Гадойрасе и двумя транспортами перебросил снабжение для них. Из Одессы перебросили РЛС. С этого момента десант получил более-менее авиационную поддержку и смог двинуться вперёд. Но сил у десанта явно не хватало. Немцы перебросили с материка два полка СС из дивизии «Мёртвая голова», и Стирлинг, проведя несколько диверсий на строящихся батареях, был вынужден снять десант на Родос. Мы вывели корпус Катукова на переформирование и отдых.

Первый блин был комом! Несмотря на неплохие результаты. Больше всех пострадал Гудериан. Плюс ко всему, он хорошо отозвался о наших танках, поэтому Гитлер его снял с должности командующего танковой армией. А Роммель, топтавшийся больше полугода у Тобрука и Эль-Аламейна, остался в истории «лисом пустыни», «гением танковых атак»! А Каир, вообще-то, взял Гудериан! Просто обошёл англичан по безводной пустыне. А в битве при Асьюте шансов на победу у него не было. Соотношение авиации, задействованной с обеих сторон, было просто несравнимым. Плюс, наши лётчики штурмовиков не бросали на растерзание «мессершмиттам». Отреагировать адекватно асы Геринга не смогли. Нам всю картину испортил провал захвата Крита. Можно по-разному его оценивать. Да, Крит захватила, у немцев, одна дивизия. Но и у греков, защитников Крита, войск было немного. Здесь две дивизии колониальной пехоты взять остров не смогли: у немцев на острове были танки, самый дальний аэродром, на мысе Критико, не был вскрыт и имел бетонные капониры. Ну и последнее: материк гораздо ближе к острову, чем Кипр.

Немцы нарушили мирный договор с Францией и попытались захватить их флот в Тулоне. Французы затопили флот, вместо того чтобы уйти в Алжир. Немцам досталось большое количество топлива, боеприпасов и снаряжения. Проведённые, постфактум, бомбёжки Тулона мало чего дали. Франция в очередной раз «отличилась»!

Прилетел в Москву, сразу попал на заседание Ставки в полном составе. Вошёл, Сталин рукой показывает на стул и хитровато улыбается.

– Явились? А тут на вас опять письма пишут! Просят наказать примерно! – и он помахал каким-то письмом.

Я недоумённо обвёл всех взглядом: все тоже почему-то улыбаются.

– Кто? Меня же не было столько времени?

– Вот, товарищ Андреев! Вас куда ни отпустишь, отовсюду на вас жалобы идут! А сейчас лично рейхсканцлер Третьего рейха Адольф Гитлер просит примерно наказать вас за ваши безобразия на Кипре и в Египте! – Вся Ставка грохнула, глядя на моё лицо! – Есть мнение пойти ему навстречу! Верховный Совет СССР утвердил новое воинское звание: маршал рода войск. Мы решили, – он обвел рукой всех присутствующих, – наказать вас именно этим званием. Вы же по-английски эйр-маршал? Вот и будете маршалом авиации! – он зааплодировал. Остальные присутствующие встали и поддержали Сталина аплодисментами. Я стоял красный, как рак. Шутка у Сталина получилась!

Глава 13

Гитлер шутки не оценил! На следующее утро после Указа, 6 мая 1942 года, немецкая авиация попыталась пересечь нашу границу и линию фронта на юге. РЛС зафиксировали одновременный взлёт около полутора тысяч самолётов на всём протяжении границы. Штабом ПВО был отдан приказ через границу и линию фронта не пропускать. В этот момент в нашем распоряжении находилось более трех с половиной тысяч только истребителей новейших моделей. Из них более шестисот Су-9. Я находился под Гродно на ЗКП ПВО, здесь стоял «мой» Су-12, «Гребешок», позвонил Судоплатову, а потом Кузнецову, и сказал, что меня очень интересует остров Пенемюнде, а конкретно штандартенфюрер СС Вернер фон Браун. Живым или мёртвым. В три кассеты на каждом крыле зарядили дистанционные РС, остальные – фугасные. Натягиваю противоперегрузочный костюм. Смотрю, стоит Витя Попов.

– Ведомым со мной пойдёшь?

– Я мигом! – и начинает тоже одеваться.

Застёгиваюсь на все молнии, пошевелил головой, помахал руками. Порядок. ЗШ, планшет, пистолет, перчатки. Виктор оделся.

– Присядем… От винта!

Поднялся по трапику в кабину, подключился, пристегнулся.

– Я – АД-2. Дайте обстановку! – Мне повторили то, что я уже слышал на ЗКП. – Второй! К запуску!

– Я – АД-2. К взлёту готов!

– Занимайте старт.

– Второй – я – АД-2! Поехали!

– АД-2, вам взлёт.

Разгон, отрыв, уборка шасси, набор высоты.

– Я – АД-2. Занял эшелон 5.

На экране куча отметок! 12 девяток, дистанция километров 80.

– АД-2, подходите к государственной границе!

– Я – АД-2. В курсе. Первым огонь открывать не буду.

– АД-2! Атакуйте! Москва дала добро! Подпись Ива́нов!

– Второй! Атакуем! Оттянись!

– Понял, АД-2.

Прохожу под первой девяткой, боевой разворот, ловлю в прицел, пускаю шесть ракет, ухожу на вираж.

– АД-2, есть!

– Второй, не отвлекайся! Идём ко второй девятке! – В зеркале мелькнули клубы огня. Со снижением захожу на вторую девятку и повторяю атаку. Иду к третьей. Она высыпает бомбы и разваливается ещё до того, как я успел к ней. А нас Виктором пытаются атаковать «фоккеры».

– Второй! На истребители не отвлекаться! Следи за хвостом! Наша цель – бомбёры! Прибавляю до 730.

На этой скорости нас они не перехватят. Иду к следующей девятке. С пятисот метров открываю огонь. На этот раз ухожу вверх на боевой, но атаку придётся повторить. Закончил петлю, подошел ближе, шесть ракет. Порядок! В эфире уже стало тесно! Подошли Су-9. Они работают по всем, но мы с Виктором носимся между бомбёрами. Бой смещается к линии границы. Успеть бы. Мы уже восточнее Бяла-Писки. Немцы не выдержали, оставшиеся бомбардировщики разгрузились на собственную территорию и со снижением уходят на запад.

– Второй! Идём на Белосток. Эшелон 1500.

Снизились. Из леса под Сокулкой вытягивается механизированная колонна.

– Второй! Колонну видишь? Атакуем!

Заходим с запада, и в один заход, с пологого пикирования, вываливаем «сталинские подарки» на колонну.

– Виктор? Ты как?

– Ещё пол-БК!

– А у меня только пушки, идём домой.

Сели, бегу на ЗКП. Принимаю доклады по всем фронтам. Самый сильный удар немцы нанесли, как и ожидалось, под Нови-Садом. На севере генерал Кузнецов доложил о полном срыве попытки атаковать части и соединения СФ. В Карелии было тихо, в ЛенВО – тоже. Здесь, на Западном, налёт отбит, Киевский округ докладывают о бомбёжке Равы-Русской. А немцы пытаются срезать Венгеро-Словацкий выступ. Бои под Оравой и Нови-Садом.

Звоню по ВЧ товарищу Сталину.

– Товарищ Ива́нов!

– Здравствуй, товарищ Дмитриев! Докладывай!

Доложил, сказал, что полных данных о потерях противника не имеем, сведения поступают, но в целом воздушная атака отбита, сейчас штурмовая авиация обрабатывает известные позиции противника.

– Понятно, товарищ Дмитриев. Есть мнение, что вам надлежит быть на юге. Действуйте решительно и наступательно.

– Слушаюсь, товарищ Ива́нов! Вылетаю немедленно.

Выхожу из ЗКП, Виктор руками рассказывает всем о бое, подхожу к ребятам, они расступились, лица довольные.

– Ну, как первый вылет?

– Ну и врезали мы хвалёным орлам Геринга!

– Ладно, ребята! Всё ещё впереди! Не увлекайтесь! Это мнимое ощущение непобедимости и неуязвимости. Дырки в самолётах есть?

– Немного, но есть.

– Значит, не совсем хорошо сработали. Внимательнее надо! Виктор! Ты как? Не устал?

– Нет, товарищ маршал.

– Скажи механикам, чтобы вешали по два ПТБ, мне и тебе. Летим на юг, возьми карты до Югославии. Полетишь со мной. Пошли завтракать!

– Я уже!

– Тогда готовься к вылету.

Через сорок минут взлетаем и идём вдоль границы в Будапешт. Идем на высоте 1500, чтобы посмотреть, что и как по правому борту. В воздухе много самолётов, но управление ПВО работает чётко. Внизу – бои: от вялой артиллерийской перестрелки до встречных танковых. Судя по всему, немцам вклиниться нигде не удалось. Час спустя подвернул к Ораве. Идём над Высокими Татрами. Красивые места здесь! Дошли до Оравы, немцы наступают вдоль обоих берегов реки между двумя грядами холмов. Повернули налево, пошли на Будапешт. Посадку почему-то дают Будаерше, а там для нас полоса короткая.

– Буда-2! Я – АД-2. Сесть у вас не могу. Дайте другое место.

– Идите в Текель.

– Понял, Текель. Сообщите Первому.

– Он на связи!

– Вас понял.

Сели. Сразу подъехала машина, я пересел в неё. Скинул костюм, остался в комбинезоне на голое тело. Вещи привезут только вечером. Сзади к «виллису» пристроился бронетранспортер, впереди тоже идёт такой же. Въехали в город, солдаты изготовились к стрельбе. Адъютант Жукова сказал, что с крыш частенько постреливают. Георгий Константинович расположил штаб в Шандорском дворце. Мы въехали во двор, он закрыт со всех сторон. Просто маленькая крепость. На крыше зенитки, в парке тоже.

Георгий Константинович сидел в большом удобном кресле, кабинет был тоже огромный, все окна выходили во внутренний двор.

– Обедать будешь? – спросил он после приветствия.

– Буду.

– Ну вот, смотри, что получается. – Он встал и подошёл к столу, я за ним. – Начнём с общей картины, с юга. Петров и Леселидзе форсировали Нил и выдвигаются в сторону Эль-Аламейна, в бой пока не вступали. Твои друзья, англичане, могут радоваться. Их мечта осуществилась. Две горнострелковые дивизии при поддержке мехкорпуса Рыбалко и две дивизии Болгарской Народной Армии штурмуют перевал Кулата. Туда же я перебросил два бронепоезда. Пока особых трудностей не возникает. Красовский хорошо нас поддерживает. Мы вошли в Ново-Село, это вот тут в Югославии, в Македонии. Партизаны Тито не дали взорвать мосты. Там Полубояров со своим мехкорпусом, и две пехотные дивизии: 316 и 226. Но продвигаться будут в час по чайной ложке. Местность удобная для обороны. У Трына, южнее, вот тут, удалось прорвать оборону 3-го горнострелкового корпуса. Ну и полным ходом идёт наступление от Драгомана на Ниш. Там полный успех, 6-я армия Паулюса отходит. Там у нас два тяжёлых мехкорпуса на новых ИСах. Дальше на север – бои местного значения. Немцы ведут активную оборону, мы – тоже. Это что касается болгарского участка. В Венгрии дела много хуже. Гот смял 26-й, 12-й и 30-й корпуса и продвинулся почти на 40 километров. Немцы вошли в Арад, идут уличные бои. Братислава под артиллерийским обстрелом, но фронт держится. На правом фланге, ты уже видел, прорвалась дивизия СС «Великая Германия» и пытается отрезать Тимошенко и ударить по Братиславе с тыла. Вот такая картина. – Тут принесли обед, и Жуков пригласил к столу. – Ты у нас самый мобильный, тебе и карты в руки. Надо остановить противника. Твоё здоровье! А как дела у Конева и Павлова?

– Пока летел, видел, что Павлов в нескольких местах прорвался, а Конев отбивал атаку у Равы-Русской.

– Им попроще малость. А тут горы.

– У меня есть дивизия Су-12. Требуются три аэродрома, с длинными полосами. И поближе к складам. В первую очередь – Гот, потом «Великая Германия».

– Да поешь ты, куда вскочил! Ничего страшного не происходит. Это же не бой истребителя, это война. На голодный желудок – не повоюешь!

Я вернулся к столу. Мы пообедали, попили кофе.

– Вот теперь давай свою дивизию. Встанешь вот тут, вот тут и вот тут. Инженерно-сапёрные батальоны я сейчас туда направлю. А пока гони всех в Лист. Там места пока хватает.

– Понял. Где штаб Красовского?

– Ниже этажом.

– Я оборудую себе ЗКП в Текеле.

– Как знаешь, но будь на связи.

Я нашел штаб Красовского. Его самого не было. Отдал распоряжения, взял позывные и уехал в Текель. Там развернул запасной командный пункт ВВС и ПВО. «Интересно, где Гот начнёт поворачивать на север? Понятно, что пытается обойти Тису». Ответов нет. Сплошной туман войны. Пошёл переодеться в противоперегрузочный костюм. Взлетаем, идём на Сжежед. Там оборона стоит, идут бои. В воздухе клубы дыма. Иду на Нови-Сад. Впереди разрывы зениток, маневрирую. Заметил что-то подозрительное, вроде антенны, развернулся и проштурмовал. Иду южнее, там, где был основной удар. Местность – степь, поля, горящие румынские сёла. «Так вот зачем им Арад нужен!!!» Там в колене пять мостов целёхоньких! Связываюсь с Красовским и сообщаю, что видел.

– У меня есть сообщение, что все мосты взорваны!

– Сообщи «Константинову»! Срочно! И разбей эти мосты немедленно! Сообщи в СМЕРШ! А я тут ребятам немного помогу и возвращаюсь.

Отработали по скоплениям войск Гота, пошли домой. Нам навстречу идет полк «тушек», тяжело идёт, с перегрузом. Моторы поддымливают. Сейчас они мосты «полечат». Приземлился в Текеле. Там новая сводка. Дивизия, которая должна была находиться на месте прорыва Гота, вышла совсем не в тот район. Жива-здорова, но в тридцати километрах западнее. Вторая загадка! Вышел на связь с Панфиловым, и тут всё встало на свои места: по сведениям Панфилова, в районе Нови-Сада базируется полк «Бранденбург». Вот кто обеспечил успех Гота! Дивизию второго эшелона они завернули, мосты захватили и отправили телефонное сообщение в штаб, что дивизия прошла, а мосты взорваны!

Гот заметался в треугольнике Сжежед – Арад – Тимисоара. Его попытки навести переправы жестко пресекал Красовский, после зачистки Арада и подхода подкреплений фронт стабилизировался. Прибыл один из полков Су-12, и началась охота за Готом. На четвёртые сутки в армии Гота пригодных танков не осталось. Всё, что ещё могло стрелять, он зарыл в землю.

«Великая Германия» шла по горно-лесистой местности, там, без помощи с земли, работать было очень сложно. Панфилов направил туда несколько групп ОсНаза, которые и обеспечили наведение. К сожалению, далеко не все они вернулись. Затем Тимошенко снял с фронта полк «Исов», придал ему мотопехоту на БТ-26 и стал выжимать немцев обратно. А я повёл полк Су-12 обрабатывать немецкую артиллерию под Братиславой. Пятисотки перепахали все рощицы между Веной и Братиславой. Сто пятая стрелковая дивизия ворвалась в левобережную Вену, а 6-я, 36-я, 161-я стрелковые дивизии при поддержке 6-го тяжёлого механизированного корпуса взломали оборону немцев на правом берегу. После двух недель боёв Вену взяли.

Немцы оказались не готовы к такому массовому использованию тяжелых и средних танков. Редкие 75-мм противотанковые пушки и тающие буквально на глазах 88-мм зенитки, за которыми мы устроили настоящую охоту, не могли противостоять ударам механизированных корпусов. Генерал Толбухин, командовавший Прибалтийским фронтом, окружил Кёнигсберг. Павлов – разрезал Польшу двумя клиньями и вышел к Варшаве и теперь домолачивал немцев в котлах между границей и Вислой. Конев взял Краков. Рыбалко блокировал немцев в Греции. Фронт посыпался. Отдельные части гитлеровцев сражались отчаянно и умело, но командующие фронтов обходили эти части, отрезали их от снабжения и, авиацией и артиллерией, убеждали их в бессмысленности сопротивления. После взятия Вены и Граца дела и у нас пошли полегче. Мы перенесли свои КП в Вену.

25 июня войска Белорусского фронта, под командованием генерала армии Павлова, и Войска Польского, под командованием генерала Берлинга (генералу Андерсу пришлось срочно организовать путёвку: Осмотр поселка «Край Леса» в Колымском крае – за шпионаж в пользу иностранного государства), подтянув резервы и снабжение, форсировали Вислу и освободили Варшаву. Во всех кинотеатрах СССР был продемонстрирован документальный фильм, где было показано варшавское гетто и два основных завода, за счёт которых гетто существовало: один производил взрыватели для бомб замедленного действия, которыми немцы бомбили Лондон, второй – взрыватели для торпед. На весь мир были продемонстрированы жёлтые шестиконечные звезды на всей одежде узников гетто. После взятия Варшавы фронт разделили на два: один наступал на севере Польши, второй – на юге. Северным командовал генерал Рокоссовский, 2-м Белорусским командовал Павлов. А меня неожиданно вызвали в Москву.

Глава 14

Сталин встретил меня в своём кабинете. Он был один.

– Ну, как? Навоевался?

– Войска пошли на Линц, Линц окружён, взяли Пассау, первыми пересекли границу Германии…

– Знаю, знаю! Молодцы! Но сражение выиграть мало! Надо войну выиграть. Разведка сообщила, что Гитлер ищет варианты сепаратного мира. Даже нам прислал, через Швецию, вчера от Коллонтай получил, предложение о перемирии. Так что начинается битва за Победу. Кстати, вчера сдался Роммель. Его капитуляцию принял Петров. Ты ещё не слышал, наверное.

– Нет, не слышал!

– Он пытался прорваться к американцам и сдаться им. Попал в засаду, организованную Стариновым. Роммель вышел на связь со своими войсками и отдал приказ о капитуляции. Гитлер объявил его предателем. Роммеля сейчас везут в Москву. Поэтому сейчас нужны твои связи с союзниками. На первое место выходит военная дипломатия. И нужно готовить новую встречу в верхах. Письма от Черчилля и Рузвельта я уже получил. Ситуация у англичан совсем паршивая. Они так хотели втянуть нас в войну, что разрешили нам войти на Ближний Восток и на Балканы. А теперь, когда они убедились, что Гитлер нам вполне по зубам, они испугались. Могут пойти на мир с Гитлером и готовить нам с ним очередную войну, но уже на более высоком технологическом уровне. Как ты считаешь, что нам стоит предпринять, чтобы этого не произошло?

– Я, товарищ Сталин, немного оторвался от последних событий у нас. Как идут дела у Александрова, Келдыша и Королёва? Я просил Судоплатова и Кузнецова заняться штандартенфюрером фон Брауном и островом Пенемюнде. Что-нибудь сделано?

– У Александрова и Курчатова, он сейчас стоит во главе проекта, дела идут хорошо. Запустили реактор под Москвой. Начали строить три завода на Урале. Но ещё надо года два. Как обещают. Геологи нашли уран в Туркестане. Королёв достиг дальности в 2000 километров. Фон Браун, фон Браун, да, Кузнецов докладывал, что подводная лодка С-7 и разведка 1-й особой бригады морской пехоты БФ захватила в плен какого-то эсэсовца. Просил сообщить тебе.

– Мне он не звонил.

– Он сейчас на Дальнем Востоке. Кто такой этот фон Браун?

– По косвенным данным, он вёл или мог вести такие же работы, как и Королёв. Стирлинг в разговорах проговорился, что видел что-то на траверзе этого острова. По описаниям было похоже на пуск жидкостной ракеты. А в 36-м году этот фон Браун опубликовал пространную статью о будущих полётах человека в космос. Вот я и соединил эти два факта. Где этот эсэсовец?

Сталин поднял трубку и позвонил в Ленинград Трибуцу. Выслушал его и положил трубку.

– Трибуц сказал, что С-7 ещё не вернулась из похода. Ожидается через пять суток. Поэтому и не докладывал тебе. Почему мне сразу не доложил?

– Я узнал об этом в конце апреля, когда Стирлинг вернулся на Кипр. Времени доложить – не было. Информация пока не проверена, товарищ Сталин. Сплошные косвенные данные и предположения. Требуется ещё убедиться в том, что это он, и действительно проводил подобные работы. Но если он оказался всё-таки на этом острове, то всё точно!

Сталин встал из-за стола и молча ходил по кабинету несколько минут.

– То есть, Андрей, ты увязываешь дальнейшие действия Англии, США и Германии с этими проектами? Судоплатов докладывает, что в США строится такой же реактор, как у нас. Считаешь, что это опасно для нас?

– В США – хорошие дальние бомбардировщики, товарищ Сталин. США поддерживают доктрину Дуе, что войну можно выиграть одними воздушными ударами. При условии того, что они за океаном, и считают себя в полной безопасности, то, конечно, они сделают ставку на сверхмощное оружие и средства его доставки. У нас есть несколько ходов: ход первый: настаивать на продолжении войны до победного конца или безоговорочной капитуляции Германии, так как горы в Германии и Чехии богаты ураном. Во-вторых: Англия не в состоянии сейчас вести исследования в области ядерной физики и ракетных технологий. А США сосредоточились на бомбардировщиках, для победы над Японией их достаточно. Если этот фон Браун действительно вёл эти исследования, то его исчезновение сильно затормозит эти работы, и Германия, до своего поражения, действие этих ракет не успеет показать.

– А если успеет?

– Вряд ли у них несколько заводов и центров по этому оружию. Да и флот у нас застоялся. В условиях, что мы полностью контролируем небо над Балтикой… И у нас три линкора… Поэтому лучшим выходом для нас был бы десант на Пенемюнде, связанный наступлением Рокоссовского.

– Наверное, ты прав, Андрей. Утечка этих технологий нам ни к чему. А если англичане всполошатся?

– Стирлинг говорил со мной о САМОЛЁТАХ. К тому же там, рядом, крупный порт Штеттин. Через который идёт бойкая торговля со Швецией, а мы давно говорим о полной изоляции Германии от поставок. Так что мы не будем увязывать этот десант с чем бы то ни было, кроме изоляции Германии. И ещё, авиация во время этой операции должна потопить что-нибудь крупное у Гитлера. Например, карманный линкор. Надо показать англичанам, что наличие у них флота нас не сильно беспокоит. И пришла пора показать им Су-12. Не весь, всё, кроме двигателей.

– В общем, ты предлагаешь дипломатию канонерок? А Штаты?

– У нас есть очень сильный ход, товарищ Сталин. Японцы уверенно теснят голландцев, французов, англичан и американцев на юге. Готовятся захватить Австралию. Уязвимая пята любого флота – это базы! Если у нас будут десантные средства, то захват Японских островов лишь дело времени на подготовку десантной операции.

– Ты уверен, что американцы дадут десантные корабли?

– На сто процентов – нет, конечно, они будут смотреть на то, насколько честно мы поступим с Англией, особенно в плане контрибуций с Германии. Они ведь делают деньги!

– Я подумаю над твоими словами, Андрей. Пока, в первую очередь, займись Англией и Черчиллем. Двигай свои канонерки.

– Товарищ Сталин. Разрешите дождаться С-7!

– Нет, товарищ Андреев. Он от нас и от тебя никуда не денется. А это – срочно. И через Юг! Необходимо встретиться с Эйзенхауэром и узнать, что он собирается предпринимать на Юге. Вот моё письмо ему о том, что ты являешься моим представителем. Василия с собой не бери. Мне доложили, что он опять за старое взялся. Пока ты был рядом… Ступай, действуй.

Успел заехать домой. Дома прибавление семейства! Щенки! Такие потешные! Маленькие, блестящие, кожица как у ребёнка. А вот сука меня не узнала сразу. Принялась ворчать. Редко удаётся вырваться домой. У Ритули такие счастливые глаза! Правда, узнав, что я совсем на чуть-чуть, она расстроилась. Пришлось взять её на руки и долго-долго говорить ей о том, что всё, скоро это кончится, и я вернусь домой. Взял несколько гражданских костюмов и новый мундир. Попрощался и уехал. Переоделся, сунул технику мешок, чтобы положил в самолёт. Взлёт – посадка, на максимальной дальности. В Пловдиве переночевал, и уже с Виктором вылетели на Кипр на И-185.

Там узнал обстановку, полностью дозаправился и вылетел в Тобрук. Там находились Митчелл и Уэйвелл. Где находится Эйзенхауэр, никто на Кипре не знал. Бои закончились, и союзники сразу всё стали забывать. Посадка в Тобруке восторгов у меня не вызвала. Полоса хоть и длинная, но неровная. В Тобруке генерал Петров встретил меня у самолёта. Ивану Ефимовичу было жарко, и первое, что он у меня спросил: «Долго мне ещё здесь жариться?» Он постоянно поправлял пенсне, пока мы шли на КП. Маршал Митчелл приехал сам, ещё до того, как я успел ему позвонить. Генерал Эйзенхауэр, оказывается, уже в курсе, ему передали о моём визите из Вашингтона, и он будет через час-полтора.

– Сэр Эндрю, вы к нам надолго? – спросил Митчелл.

– Нет, сейчас переговорим с американцами, и я назад, много работы.

Подъехал Уэйвелл со своей неизменной тростью.

– Добрый день, милорд! Я впервые вижу вас в русской форме! Ваши войска тоже все переоделись.

– Вы просили нас поскорее вступить в войну. Мы вступили!

– Иметь такого сильного союзника очень удобно!

– Ваши офицеры перестали ворчать: «Что делают эти русские во втором эшелоне?»

– О, да! Вот только ваши командиры немного иначе оценивают ситуацию, чем наши офицеры.

– И у кого лучше получается?

– Будто бы вы не знаете, милорд! А, вы хотите, чтобы я похвалил ваши войска? Да, маршал-оф-эйрфорс, они отлично экипированы, хорошо обучены и храбры.

Наконец прилетел Эйзенхауэр. Я попросил всех выйти, так как имею специальное поручение господина Сталина. Я передал письмо Сталина. Дуайт Эйзенхауэр бегло просмотрел его.

– В этом не было необходимости, мы же с вами знакомы. Но я вас слушаю.

– Товарищ Сталин хотел бы знать о ваших дальнейших планах, для того, чтобы скоординировать наши усилия на юге.

– То есть вы хотите сказать, что я могу рассчитывать на вашу поддержку в своих операциях?

– В той или иной мере. Это не приданные вам части, но две армии – это солидные силы.

– В планах нашего командования – высадка на Сицилии и в Италии. Но у меня для этого пока недостаточно сил и средств.

– Нас бы больше устроило, если бы вы высаживались в район Нарбонны или Марселя.

– Это невозможно! Геринг нам этого не позволит.

– Не думаю. У него сейчас других забот много. И это очень важное направление. Это окончательно отрежет Гитлера от нефти. Эту операцию мы бы поддержали. Войска Гитлера в Греции уже отрезаны от снабжения и доживают последние дни или месяцы. Мы вошли в Северную Италию, именно там сосредоточена вся промышленность Муссолини. Но Гитлер может ввести жесткое управление во Франции и использовать её потенциал при обороне, а нам бы не хотелось затягивать войну. Ведь у нас ещё общие дела на Востоке. Не правда ли?

– Очень заманчивое предложение, генерал.

– Маршал. Маршал авиации.

– Извините, маршал. Я сообщу своему командованию о ваших предложениях и сообщу вам.

– Не мне! Товарищу Сталину. И, по возможности, быстрее. Мне поручено только провести с вами переговоры, и я немедленно вылетаю обратно. Ваш ответ я уже получил. Остальное нам с вами неподвластно!

Выходим из комнаты, я попрощался с остальными. Через пять минут два «мордатых» оторвались от земли и пошли на Кипр. Я доложился Сталину по ВЧ. Переночевали в Пафосе, в дзусовском полку. Самого Дзусова не было. Он уже сдал полк и принял дивизию на Втором Украинском. Утром вылетели в Пловдив, где стояли наши «гребешки». Пересели и вылетели под Растенбург. Там уже были наши войска, и «сидела» дивизия Су-12. От комдива связался по ВЧ со Сталиным.

– Товарищ «Дмитриев»! Товарищ «Филиппов» доложил, что не может гарантировать успех из-за угрозы подводных лодок противника.

– Товарищ Иванов. Он из Кронштадта вышел? Или так оттуда и докладывает?

– Оттуда!

– У Бартини готовы шесть дальних морских разведчиков. Они могут уничтожать лодки сами и наводить эсминцы на них. Если флот будет стоять, то зачем он вообще нужен? Пусть в этом случае им командует Москаленко. Сейчас свяжусь с «Герасимовым»!

– Не надо. Мы решим вопрос. Когда вылетаешь?

– Через час сядут два борта из Чкаловского, как только дозаправятся и англичане дадут добро, так взлетаем.

– Кто с тобой?

– Стефановский. Он перегоняет машины, английский у него на уровне, плюс герой прошлого визита. Два Ан-6 с топливом я туда сейчас отправлю. Догоним их, сядем вместе.

– Хорошо. Гость С-7 прибыл, твои предположения оправдались. Свяжись с товарищем «Коссовским». Объясни ему ближайшие задачи.

– Слушаюсь!

Позвонил Рокоссовскому, попросил срочно подъехать.

– Через двадцать минут буду, товарищ «Дмитриев». – Он приехал даже быстрее. – Здравия желаю, товарищ маршал.

– Здравствуйте, товарищ генерал. Извините, Константин?..

– Константинович.

– Константин Константинович, пройдемте к карте. Товарищи, освободите помещение, пожалуйста.

Подождали, когда все выйдут, Рокоссовский слегка недоумевал.

– Ничего не поделаешь, Константин Константинович. Пока об этой операции знает Верховный, я и командование Балтфлота. Ставка готовит совместную операцию вашего фронта и Балтийского флота. Основной целью операции является захват вот этого острова: Пенемюнде. По возможности в максимально сохранном виде. И всё бы хорошо, он вот тут вот «речушка», Одер называется. Здесь – паромная переправа. Здесь мост, но он на левый берег не ведёт. Вы в ста километрах от этого места и стоите в обороне. Немцы вот-вот начнут эвакуацию или уничтожение оборудования, расположенного на острове. Задача: захватить остров мгновенным ударом и удержать. Можете привлекать для этого любые средства. Десант, танковый десант, чёрт в ступе, но остров должен быть взят как можно быстрее. Задача ясна?

– Флот тоже можно привлечь?

– Всё что угодно! Данные по обороне острова есть в 1-й особой бригаде морской пехоты Балтфлота. Они там были некоторое время назад. Вытаскивайте их к себе.

– Понял, товарищ маршал. – Рокоссовский распрямился во весь свой огромный рост и заулыбался. – Ставку Гитлера хотите посмотреть? Три дня назад взяли, товарищ маршал. Будете первым маршалом, её посмотревшим!

– Не могу! Я сейчас улетаю. Как работается с Копцом?

– Нормально, у него толковый начальник штаба, в основном с ним работаем.

– А Копец?

– Он в основном в воздухе.

– Счёт увеличивает… Я ему увеличу что-то другое!

– А ещё у меня сосед сменился. – Я удивлённо посмотрел на него. – Вторым Белорусским с сегодняшнего дня командует Василевский. Павлов запил, и вчера ВЧ снял, в пьяном безобразии, а там Сам звонил…

– Да, ну и новости у вас. Ну, всё, не буду больше задерживать. Извините, что сорвал с места, но времени совсем нет.

– Да что вы, товарищ маршал. Я очень рад с вами познакомиться, много о вас слышал, но лично не доводилось.

Я тут же связался с Новиковым и сообщил то, что сказал комфронта.

– Понял, товарищ «Дмитриев». Константина Андреевича сейчас туда направлю. А этого паршивца в рядовые лётчики отправлю!

– Поддерживаю! Меня не будет некоторое время. Позвоните товарищу «Евгеньеву» и попросите перебросить сюда 5-й вэдэ корпус с поддержкой побольше. Свяжитесь с Борисом Михайловичем, он объяснит зачем.

– Я уже в курсе.

– Тогда всё! Рад был вас услышать.

Два борта Ан-6 в сопровождении восьмерки Пе-3р ушли в сторону моря. А я пошел к прилетевшим новым Су-12мд. Петр Стефановский в противоперегрузочном костюме и в американском ЗШ, слегка раскачиваясь при ходьбе, шёл навстречу. Начал вскидывать руку, чтобы поприветствовать. Я раскинул руки, показывая, что ничего не меняется.

– Андрюша! К тебе уже и подойти страшно! Растёшь! – облапив меня, он покружил меня из стороны в сторону. – Уже и «Воробышком» не назвать! Поздравляю! Надо же! Уже маршал! Давно ли лейтенантом был!

– Ну, хватит, задавишь! – смеясь, ответил я. – Очень рад тебя видеть! Что в полку?

– Командую… Работы очень много. Ершов погиб…

– Сбили?

– Нет, во флаттер попал на новой «тушке». Весь экипаж погиб. Машина в воздухе развалилась, а высотных костюмов нет. Не успевают медики и парашютисты за нами.

Я зло мотнул головой и наклонил голову, чтобы скрыть слезу.

– Ладно, Воробышек, куда летим? И зачем парадная форма?

– Да, Петя, такая у нас профессия. Летим в Лондон. Пошли, расскажешь о машине и познакомишь с управлением.

– Практически ничего не изменилось. Новый двигатель. Новый локатор, новый прицел, гидравлики больше, вот кнопка усилителя руля глубины. Новые пушки. И тепловые ракеты. Нажимаешь сюда, головка начинает поиск. Когда захватила, начинает мерцать, нажимаешь пуск. Это – кнопка выбора оружия. Давай, запускайся, пройди по коробочке. Время ещё есть.

– А это что за стрелки на трубке Пито?

– Это для учёта бокового сноса и тангажа. Для вычислителя прицела. Кольцо прицела подвижное, учитывает поправку при стрельбе. К запуску! На посадке парашют не выпускай! Здесь полосы хватает.

Запустился, опускаю фонарь, на ручке какое-то легкое сопротивление. Слегка необычно. Взлетел, попробовал повиражить, испробовал тормоз, закрылки, предкрылки. Прошёл по коробочке и сел.

– Ну как?

– Чудесно! А почему вначале ручка тяжеловата?

– Усилители так устроены. И зависят от оборотов двигателя. Нормально, привыкнешь.

Техники дозаправляли самолет.

– Ну, что? Всё, пора! По машинам!

Транспортники пошли над морем, огибая Германию, а мы пошли прямо. У машины скорость 950 км/час на 7000. Но обходим крупные города, где есть ПВО. Пару раз немцы стреляли, но у них ПУАЗО не предусматривали такую скорость цели, поэтому просто мазали. Возле Киля они попытались поставить заградительный огонь, мы его просто обошли. Всё, Германия позади, идём над морем. Выключил ЗАС, проверил связь.

– Большой, я – АД-2, как слышишь.

– Ад-2, Большой. Пять баллов.

– Орел-6, ответьте АД-2!

– АД-2, я Орел-6.

– Орел-6, уточните место и дайте «бип»!

– Ад-2, включил!

Поймал их радиосигнал, довернул, догоняем. Вдруг слышим, как англичане начали предупреждать Орла, который с ними уже на связи, что к нему сзади приближаются две какие-то цели со скоростью 490 узлов!

– Нордвик, Орлу-6, все нормально! Это наше прикрытие.

– Нордвик, я – ЭйДиТу. Нахожусь в 65 милях к северо-востоку от Орла-6. Следую к вам рейсом БиСи097. Сообщите руководителю полёта, что нужна длинная полоса, около мили длиной.

– ЭйДиТу, Нордвику. Вас понял. На чём летишь, приятель?

– На метле!

– ЭйДиТу, Нордвику. Вам следовать Фарнборо. Орел-6, Нордвику. Вам следовать Фарнборо. Вас встретит эскорт и проводит до полосы.

– Эскорт не требуется. Дойдем сами.

– Повторяю, вас встретит эскорт 12 «спитфайров» с белыми коками.

– ОК!

– Нордвик, ЭйДиТу. Начал снижение.

– ЭйДиТу, Нордвику! Вам эшелон 65 00

– Большой, АД-2, эшелон 2.

– Большой понял.

У Нориджа вижу отметки целей, 12 штук клином.

– Нордвик, ЭйДиТу! Сообщите позывной эскорта.

– ЭйДиТу, Нордвику. Позывной «Мэверик».

– Мэверик, ЭйДиТу. Вижу 12 целей строем клин. Это вы? Вопрос!

– ЭйДиТу, я – Мэверик. Подтверждаю!

– Мэверик, я – ЭйДиТу, не заходите в спутную струю! Как поняли?

– Вас понял, но…

– Разворачивайтесь и разорвите клин, оставьте нам 500 футов, мы подойдём сзади и уравняем скорости.

«Спитфайры» разошлись и сошлись. Я их уже вижу не через локатор, проходим сквозь строй, затем тормоз, убрали тормоз, уравняли скорости. Смотрю влево, вижу поднятую руку пилота, показывающего большой палец вверх.

– ЭйДиТу – это фантастика! – и двенадцать глоток прокричали трижды «Хей».

– ЭйДиТу, Нордвику, выходите из зоны, позывной «Фезант». Закончу смену, еду к вам!

– Фезант, я – ЭйДиТу!

– ЭйДиТу, Фезанту. Вам эшелон 32 00.

– Понял, 32 00. Большой, пошли на 1000!

– Понял, АД-2.

Полоса в Фарнборо очень широкая и очень длинная. Мы оставили Лондон слева, развернулись и с ходу сели на бетонную полосу, покрашенную в зелёный цвет. Пилоты самолётов эскорта устроили галдёж в воздухе, требуя для себя посадки тоже. Кто-то им разрешил. Пока заруливали, появились два Ан-6 с топливом, механиками и охраной. Мы заглушили двигатели, открыли фонари, а у англичан нет трапиков! Сидим, курим бамбук, переговариваемся со встречающим меня Тэддером.

– Милорд! Вы бы заранее бы предупредили, что трапики нужны! А то неудобно получилось!

– Ну, что вы, маршал! Ничего страшного, мы подождем.

Английские механики, наконец, подкатили какой-то трап от пассажирского самолёта, но в этот момент подбежали два наших механика с трапами. Наконец-то на земле.

– Добрый день, сэр чиф маршал! – я протянул руку. Тэддер крепко пожал её.

– Добрый день, милорд. Рад снова видеть вас на берегах Альбиона. Оу, Пиотр! И вы здесь! Тоже очень рад вас видеть живым и здоровым! Но я сгораю от нетерпения посмотреть ваши машины, маршал Эндрю!

– Пожалуйста, маршал Артур!

Он поднялся по трапику в машину, я поднялся следом и долго отвечал на его вопросы. Тут подбежали лётчики эскорта, которых диспетчер, в отместку за гвалт в эфире, загнал на самую дальнюю стоянку. Я спрыгнул с трапа и остановил их.

– Ребята! Можете её посмотреть, но предупреждаю! Ничего на память не откручивать! И машины боевые, всё вооружение – боевое! Руками то, что подвешено под крыльями, не трогать! Всё понятно?

– Так точно, сэр!

– Обращаться к маршалу Андрееву следует через слово «милорд»! – добавил сверху Тэддер.

– Так точно, милорд маршал!

Я заулыбался английской вежливости. Пилоты RAF насели на Петра за объяснениями. Тэддер вылез из кабины, техники отогнали летчиков от машин и стали заталкивать их в капониры. А мы с Петром пошли раздеваться в Ан-6. Тэддер пошёл за нами и, пока мы переодевались, осмотрел транспортник.

– Как до войны! Всё лучшее в авиации собирается в Фарнборо! Когда эта проклятая война кончится! – сказал Тэддер. – Вы откуда прилетели?

– Из-под Растенбурга.

– Без посадок?

– Гитлер нас сесть не приглашал!

– Я думал, что, может быть, в Швеции садились.

– Нет, у нас не настолько хорошие отношения со шведами, как с вами.

– Сэр Андрю, нескромный вопрос, а что это за ракета со стеклянной головкой у вас под крыльями?

– Самонаводящаяся.

– И я не увидел у вас прицела.

– Он есть, только расположен горизонтально.

– Его надо поднимать при стрельбе?

– Нет. Но когда цель в прицеле, вокруг неё начинает мерцать кольцо. Выбираешь оружие и стреляешь.

– То есть лётчик сам не прицеливается?

– Не совсем, он выбирает цель и оружие. Делает захват цели, а после этого рулями добивается мерцания маркера захвата. Для этого нужно держат цель в перекрестии прицела.

– Я не видел перекрестия.

– Оно появляется при включенном прицеле.

– Вы приехали предложить эти самолёты нам?

– Это уже ни к чему! Война заканчивается. Сегодня мне предлагали экскурсию в замаскированную ставку Гитлера. Я предпочел увидеться с вами!

– Прямиком через Германию… Вы шли со скоростью 490 узлов, когда мне доложили, я примчался на КП. Потом выяснилось, что это вы. Мы подумали, что вы летите на этом самолёте, – Тэддер показал на Ан-6, – а Гитлер придумал что-то новенькое, и хочет вас сбить. Это тоже очень интересный самолёт. Теперь понятно, почему вы так быстро продвигаетесь по Германии.

– К сожалению, медленно продвигаемся, и с потерями. На месте Гитлера я бы уже сдался. Но он находит пока топливо для своей армии. Французы, как назло, отдали ему огромные запасы флотского мазута и бензина. Шведы продолжают поставлять топливо. Мир никак не хочет понять, насколько опасен Гитлер.

– Сэр Эндрю, если говорить об опасности, то более опасного государства сейчас, чем Россия, извините, просто не существует! Извините за прямоту, но мы с вами солдаты!

– Маршалы, сэр Артур! Маршалы! Мы отличаемся от солдат ответственностью перед своими народами! Поэтому, когда вас бил Гитлер, больно бил, жестоко, не разбирая, где мирное население, где войска, мы пришли к вам на помощь. Мы сразу сказали, что не хотим, чтобы Гитлер победил. Его идеология противна самому существованию человечества.

– Но, сэр Эндрю, а ваши захваты территории после 39-го года?

– Мы забирали территории, отколовшиеся от нашей страны в результате прошлой войны. И то не полностью, а лишь частично, выходя на естественные рубежи обороны. В 39-м году таких машин, как вы сегодня видите, ещё не было. Они появились у нас перед самой войной. Да и не такие они были. А гораздо хуже. И если бы не вы, наши союзники, то неизвестно, как бы сложилась ситуация. Поэтому я и тут. Нам нужно начать переговоры о послевоенном устройстве Европы. Европы без Гитлера, Европы без войн.

– Я вас понимаю, сэр Эндрю! И ценю вашу прямоту и искренность. Где вы остановитесь?

– Как всегда, в посольстве.

– Кстати, я вам должен деньги за 11 сбитых «двухмоторников». По докладу Митчелла, полковник Дзусов отказался принимать их, сказал, что это сбили вы и капитан Сталин. Это сын Сталина?

– Да, он сбил три «Хейнкеля-111».

– Сын Сталина воюет?

– Оба сына Сталина воюют.

– Достойно уважения! Грузите вещи в машину, я вас довезу.

У Тэддера машина не разделена, и водитель всё слышит, поэтому болтали о пустяках. Он довез нас до советского посольства, спросил мой телефон, на что я ответил, что не знаю, передал мне свою карточку и сказал, что, если я и Пётр не будем заняты, то он подъедет к 19.00 сюда же. Если у нас изменятся планы, то надо позвонить по одному из этих телефонов. Мы попрощались, и он уехал. Мы подняли свои вещи и вошли в посольство. Секретарь Майского проводил меня в комнату, а Петру сказал, что в связи с большим наплывом специалистов из дома, ему придётся жить в гостинице, которую арендует посольство в Лондоне. Причём довольно далеко от посольства.

– А рядом есть гостиница?

– Да, «Мс’Доналд Роял Гарден» Через три дома отсюда.

– Пётр, подожди! Где ВЧ, проводите меня!

Я позвонил Сталину, доложился, в том числе о разговорах с Тэддером, объяснил ситуацию, сказал, что рядом есть неплохая гостиница и там можно будет принимать тех людей, которых нужно. Сталин приказал снять три номера, так, чтобы нас охраняли. Кроме того, Сталин сказал, что баронесса Тэддер, по информации из Лондона, приятельница королевы и родственница жены Уинстона Черчилля. Вернувшись, я попросил секретаря пригласить кого-нибудь, кто отвечает за безопасность. Несколько минут ушло на согласование вопроса, и нас отвезли в соседнюю гостиницу.

– Петр! Мыться, бриться, одеваться в парадную форму. Вот эти таблетки, на всякий случай, сунь в карман. Если начнёшь хмелеть, незаметно проглоти.

– Ты думаешь, что англичане меня могут перепить? – ухмыльнулся Стефановский. – Первыми в салат упадут!

– Да, знаю, знаю, всякое может быть. И надо произвести хорошее впечатление. С одеколоном – осторожнее.

– Понял, есть такой грех.

– Давай через час сходим, поедим, чтобы не на голодный желудок.

– Насчёт поесть это я запросто, в любое время!

После этого я зашёл к охране и договорился о совместных действиях, на всякий случай.

Мы пообедали, подремали, затем вышли на улицу и прошли к посольству. Вечерело, было тепло, а из Гайд-парка доносились запахи цветов. Мы прошли мимо корта и вышли на Кенсингтон-Палас-Гарден. Автомобиль Тэддера проехал мимо нас, затем сдал задом и остановился. Из него вышел маршал и очень элегантно одетая, миловидная женщина. Тэддер представил её как свою жену Розалинду. Мы представились. Миссис Тэддер переспросила моё звание. На выручку пришёл сам Тэддер, заявивший, что я старше его по званию и по должности. Неожиданно на глазах у баронессы выступили слезы. Она сказала, что её сын, такой же молодой, как я, погиб во Франции два года назад. Я наклонился и поцеловал ей руку.

– Миледи! Мы отомстили за вашего сына. Германия уже на коленях. Это не может принести покой в ваше сердце, но враг почти повержен. Смерть вашего сына не была напрасной.

Баронесса попыталась изобразить на лице подобие признательности. Получилось у неё это плохо. Видимо, боль утраты была ещё сильна.

Тэддер повез нас в ресторан «Вингз», где вечерами собирался весь РАФ. Мы остановились возле ресторана. Похоже, что у них отменили затемнение, потому как неоновая реклама горела. Я спросил об этом Тэддера.

– Да, Эндрю. После 6 мая нас бомбить перестали.

– Немцы кончились! – хохотнул Пётр. – Он постарался! – и показал на меня пальцем.

– Это правда? – спросила миссис Тэддер.

– Почти.

– Не прибедняйтесь, маршал! Гитлер отстранил Геринга из-за вас. Сейчас командует Мельдерс, – сказал Тэддер.

– У нас таких сведений нет!

– Три дня назад! Герман сказал Гитлеру, что он напрасно начал войну с Россией, что надо было с ней договариваться. И Гитлер его снял с командования люфтваффе.

– Откуда у вас такие сведения, сэр Артур.

– После того, как вы ударили, у очень многих немцев мозги встали на место. Мы сейчас имеем полную информацию о том, что происходит в ставке Гитлера.

Мы перешли улицу и вошли в ресторан. Оркестр, игравший до этого какую-то быструю мелодию, вдруг остановился и заиграл «Интернационал». Все присутствующие встали, мы с Петром приложили руки к козырькам фуражек. Тэддер хитровато улыбался, поглядывая на нас. Отзвучал припев, музыка смолкла, и в темноватом, до этого, зале вспыхнул свет.

– Мои боевые друзья! – сказал Тэддер. – У нас сегодня гости из России! Разрешите представить: генерал Пиотр Стефановский, лучший тест-пилот России, и самый молодой маршал авиации, рыцарь Британской империи, лорд Эндрю Андреев.

В зале раздались аплодисменты и одобрительные выкрики. Официантка в форме вспомогательной службы РАФ, но без нашивок на рукаве (это была не форма, а так сказать, униформа для поддержания стиля), поднесла нам четверым бокалы.

– Друзья! Я хочу предложить тост, – продолжил Тэддер. – Мы четвёртый год воюем, четыре года я каждый день и каждую ночь отправляю вас, моих мальчиков, в бой. Не все возвращаются оттуда. Многих, слишком многих, среди нас уже нет. Но сегодня, из уст маршала Андреева, я услышал новость: его пригласили на экскурсию: посетить захваченную ставку Гитлера под Растенбургом: Волчье логово. Она в руках непобедимой Красной Армии. Наша общая победа, как никогда, близка! За победу!

Все выпили, подняв растопыренные два пальца в виде буквы «V». В зале стоял одобрительный гул. Английские офицеры подходили к нам и представлялись. Подошел прихрамывающий офицер и поднял над головой трость, показывая, что хочет что-то сказать. Три нашивки, майор. Гул постепенно стих.

– Я его, – он показал на меня, – знаю. В сентябре на Кипре нас подняли: пару против сорока «джерри». В воздухе к нам присоединились четыре «снутса». Шесть против сорока. Я могу честно сказать: я летел умирать. Четверка «снутсов» в несколько минут сбила семнадцать «джерри» и «макаронников». Я успел подбить одного, а потом пришлось купаться. Кто-то из русских снял у меня с хвоста «фиат». Одним из «снутсов» управлял маршал. Я тогда не успел поблагодарить, – он показал на ногу. – Спасибо! На здоровье! – последние слова он сказал по-русски.

В зале поднялся шум, свист, стук кружек и аплодисменты. Тэддер на ухо сказал мне, что squadron leader Джонсон пользуется очень высоким авторитетом в RAF.

– Майор, «фиата» с вашего хвоста снял полковник Дзусов. Он сейчас под Линцем, в Австрии.

– Передайте ему мои слова!

– Милорд, я могу пригласить наших лётчиков посмотреть ваши самолёты завтра?

– Пожалуйста!

– Друзья! Маршал и генерал прилетели к нам на новых истребителях.

– Извините, сэр Тэддер! Не вводите своих пилотов в заблуждение! Это не истребители. Это – штурмовики. Ударные самолёты. Они предназначены для штурмовки, поддержки наземных войск.

– Вот как? Вношу поправку: новых штурмовиках! И они летели днём через Германию! Напрямую!

В зале стало тихо.

– Что, и «джерри» никак на это не отреагировали? Маршал Тэддер! Как такое возможно? У немцев что, самолётов не осталось? Нам вчера «фоккера» хорошую баню у Роттердама устроили, – послышалось из зала.

– Вот я и приглашаю вас всех посмотреть, как такое возможно! Это абсолютно новые самолёты. Они – реактивные. И новый транспортный самолёт. Он – турбовинтовой, – закончил Тэддер.

Несколько минут в зале было тихо.

– Какая у них скорость?

– 950 км/час. 512 узлов максимально, – ответил я.

– На двести узлов больше, чем у моего «Спитфайра»! – раздался чей-то голос. – А вооружение?

– Четыре 37-мм пушки, встроенные, остальное под крыльями, до четырех тонн. Можно бомбы, 1000-фунтовые, 8 штук, или ракеты – 160 штук.

– Давно сделали такой?

– В 41-м году. Сюда мы прилетели на модернизированных. На них радиолокационный прицел и самонаводящиеся ракеты.

– Нам сразу сдаваться? Или у нас ещё есть время? – раздалось из зала.

– А разве мы с вами воюем? Я думал, с Гитлером! – В зале послышался смех. И тут встал тот хромой майор Джонсон, медленно прошёл между столиками и подошёл к эстраде, где мы стояли.

– А маршал прав! Сдаваться должен Гитлер. Вы меня все знаете, на сегодняшний день у меня больше всех сбитых. «Снутс» лучше «спита» и лучше «месса». И что, русские на кого-нибудь напали? Это Гитлер напал на Польшу, на Францию и на Россию. То, что мы не могли с ним справиться сами? Не могли. У русских это получается лучше. И если бы они нам не помогли на Кипре и в Египте, да и здесь тоже. Нас даже по ночам бомбить перестали, а кто нам дал «ночников»? Тоже русские. Ну и кого нам бояться? Тех, кто нам помогает. Маршала Андреева? Который дрался вместе со мной?

– А если они на нас нападут? Как Гитлер? Напали же они на Финляндию, на Польшу, на Прибалтику.

– Разрешите? – задал я вопрос.

– Пожалуйста, маршал!

– Все перечисленные вами страны ранее входили в состав нашей страны. Они вышли из-под нашего контроля в результате прошлой Мировой войны. До 38-го года, пока не было военной угрозы со стороны Германии, мы их не трогали. Территория у нас большая и народы имеют право на самоопределение. В 38-м Германия вышла из-под Версальского договора и начала готовиться к войне. И мы начали готовиться к ней. Одна за другой страны присоединялись к АНТИКОМИНТЕРНОВСКОМУ пакту, то есть против нас. И что нам оставалось делать? Ждать, когда Прибалтика пустит на свою территорию Гитлера? Немецкое влияние в этих республиках очень сильное! В прошлую войну нам удалось защитить столицу: Петербург, потому что мы перекрыли минами Финский залив, и он прикрывался фортами и артиллерией с обеих сторон. Сейчас мы попросили Финляндию временно вернуть нам НАШИ же форты, отдать в аренду. Там очень мощная артиллерия. Нам ответили отказом, хотя мы предлагали вдвое большую территорию за это. Значит, и Финляндия могла, и хотела, присоединиться к Гитлеру. И нам ничего не оставалось, как применить силу, для того, чтобы иметь возможность повторить тот же вариант защиты Ленинграда, как и в прошлую войну. Ну и огромные силы и средства нами были брошены в авиацию и связь. Благодаря этому, и при участии вас, наших союзников (а мы не сразу ими стали!), нам удалось привести свою армию в боеспособное состояние, и сорвать планы Гитлера напасть на нашу страну. Гитлер хотел на нас напасть летом прошлого года. 22 июня. Мы помешали ему. Поняв, что завоевать господство в воздухе ему не удастся, а затяжную войну ему не выиграть, он пошёл на юг, за нефтью. Там мы его, с вашей помощью, тоже остановили. «Лис пустыни» у нас в плену. А вспомните, те, кто был в Египте, что говорили ваши солдаты и офицеры, когда мы встали вторым эшелоном у вас за спиной. Помните? – несколько человек покачали головами в знак согласия. – Румынию и Венгрию мы захватили, как сателлитов Гитлера, и уйдём оттуда, как только кончится война. Мы не намерены оккупировать эти страны. Оставим там пару баз, для контроля, и уйдём. Нам не нужны территории. А вот то, что делать с Германией, которая второй раз за тридцать лет, развязывает мировые войны, я и прилетел решать сюда. Вы, как и мы, приложили максимум усилий для разгрома Германии. Нашим странам и решать, что с ней делать. Иначе опять появится новый Гитлер.

– Милорд! Сколько у вас сбитых?

– До 6 мая я их считал, было 32. Сейчас считать перестал, так как пересел на реактивный, к тому же бронированный самолёт. Неспортивно. Да и летаю на боевые мало, у меня немного другая работа.

– Бронирован? Так же, как Ил-2?

– Лучше.

– Group Captain Badder! – представился ещё один летчик. – Я думаю, что выскажу общее мнение, господа маршалы, мы с удовольствием посмотрим завтра русские машины. То, что говорил маршал Андреев, вселяет в меня уверенность, что мы никогда не будем воевать друг против друга! За доблестную Красную Армию! За Россию, господа!

Импровизированный митинг закончился, и мы прошли в кабинет из общего зала. Вместе с нами прошло ещё несколько лётчиков с женами, включая Баддера. Тэддер сказал, что Баддер командует самым результативным крылом в РАФ, и что у него нет обеих ног, но он летает на боевые задания на протезах. Имеет сбитых.

Разговор крутился вокруг самолётов и службы в РАФ и ВВС. Много расспрашивали и о новых, и о старых машинах, об условиях службы. Головы лётчиков оказались забиты стереотипами про нас. Причём больше всего их пугал троцкистский лозунг о мировом пожаре. Пришлось объяснять, что у нас отказались от этого. Мы строим социализм в одной, отдельно взятой стране. И заниматься экспортом революции не намерены. Англичане были уверены, что СССР отсталая бедная страна. Когда выяснилось, что лётчики в СССР получают больше, чем в Англии, то надо было видеть их лица. То, что у нас в последнее время стало гораздо лучше жить, они не знали. Они находились под впечатлением послевоенной разрухи, о которой писали их газеты. Второй момент, который их сильно напрягал, это – однопартийная система. Хотя никто из них так и не смог объяснить, чем в их системе отличается та или иная партия. Самым антикоммунистом оказался Баддер. Довольно характерная особенность англичан заключалась в крайнем консерватизме и абсолютной уверенности в том, что всё лучшее делается в Англии. Тем не менее разговор не переходил рамок приличия, и ужин прошёл в тёплой и дружеской атмосфере.

Нас отвезли назад, и мы пригласили Тэддера с женой выпить в холле гостиницы. Баронесса расспрашивала меня и Петра о наших семьях, я ей рассказал о Маргарите, Мите, Оленьке и о Тлюше с Туле.

– Из Мексики? Надо же! Никогда бы не подумала, что в России так любят собак! – Она, оказывается, была председателем какого-то клуба любителей собак. – И он перелетел с вами океан! Фантастика! Война кончится, надо будет съездить и в Мексику, и в Россию. Я – большая любительница путешествий.

Я пригласил её посетить СССР. Вечер заканчивался, и мы попрощались с Тэддерами. Артур обещал подъехать за нами утром и отвезти нас в Фарнборо.

Но утром приехал не он, а только машина RAF за нами. В 10.00 мы были в Фарнборо, через полчаса приехал Тэддер и попросил выкатить самолёты к трибуне на другом конце поля. Подошли три машины, техники прицепили к ним самолёты, а мы поехали к трибуне. Там было пусто, но к 11 часам вся трибуна оказалась заполненной людьми. Появился и исчезнувший куда-то Тэддер. Из подъехавших двух машин вышла королевская чета, премьер-министр и министр иностранных дел Иден с супругами. Мы поприветствовали Его Величество и остальных, ответили на многочисленные вопросы, потом нас попросили показать машины в воздухе. Я извинился и попросил несколько минут на переодевание. Когда мы с Петром вышли из Ан-6 в противоперегрузочных костюмах, раздались аплодисменты. Мы с Петром договорились, что будем показывать, пока одевались. Запуск, рулёжка, добро на старт. Взлёт. Прошли на малом газу над трибунами. Затем в плотном строю показали не очень сложный пилотаж, который закончили распадающейся вертикалью, затем Пётр пошёл на посадку, я выполнил хорошо отработанный каскад фигур, с которым выступал на парадах в Москве, включая мой любимый «кленовый лист» и «разворот на пятке». Сел. Подрулил на место. Король ещё раз вышел на взлётное поле.

– Милорд, я получил истинное удовольствие, наблюдая ваш пилотаж. До войны мы никогда не пропускали ни одной выставки в Фарнборо! Скорей бы кончилась война. Я надеюсь вас увидеть сегодня у нас в пять часов! – Я наклонил голову в ответ. Королевская чета пошла к машине. А возле меня оказался Черчилль, который внимательно осматривал мой костюм.

– Сэр Эндрю, для чего это?

– Помогает при перегрузках во время исполнения фигур или в воздушном бою.

– У меня есть много вопросов к вам, милорд. Как я понимаю, вы прибыли со специальной миссией, не правда, ли?

– Да, господин премьер.

– Вас не затруднит прибыть ко мне на Даунинг-стрит через час?

– Мне ещё надо переодеться после полётов.

– Хорошо, через два часа, милорд.

Пётр показывал машины вчерашним лётчикам и давал разъяснения, а я переоделся и поехал к Черчиллю.

Черчилль принял меня в своём кабинете. Я передал ему несколько писем Сталина, а пока он их читал, рассматривал его кабинет. Несколько темноватый, с отделанными дубом стенами, дубовой же мебелью, он казался маленьким из-за просто гигантских кресел и стульев. Но учитывая физические размеры премьера и вечный запах его сигары, как нельзя лучше подходил ему.

– Как я понял из письма вашего премьера, вам поручено провести предварительные переговоры о послевоенном устройстве Европы, сэр Эндрю?

– Не совсем так, хотя это и входит в те инструкции, которые я получил от товарища Сталина. Товарищ Сталин обеспокоен поисками мира, которыми озадачился Гитлер. Он даже нам прислал предложение о перемирии.

– Вот как!

– Товарищ Сталин поручил мне передать вам его озабоченность этими вопросами. Он считает, что нам следует воздержаться от необдуманных шагов, могущих иметь необратимые последствия. Наша цель, которую мы преследуем в этой войне, это уничтожение фашизма и нацизма, денацификация Германии и Италии, и невозможность, в будущем, возрождения этих правых течений где бы то ни было. Особенно в Европе. Других целей мы не имеем. Хотелось бы обратить ваше внимание на то обстоятельство, что Советский Союз ни в одной из захваченных стран, в течение этой войны, не ввёл иных государственных форм правления, кроме существовавших.

– А Болгария?

– Там произошёл дворцовый переворот. Наших войск на территории Болгарии не было. Новое правительство объявило войну Гитлеру и пропустило наши войска для освобождения Югославии и Греции.

– А Литва, Латвия и Эстония?

– В результате выборов победили компартии этих стран и через парламенты присоединились к Советскому Союзу.

– Но без ваших войск этого бы не произошло!

– Все три государства были полицейскими государствами. С жесточайшей цензурой. Как только цензуру отменили, так местные компартии и победили. Мы не вмешивались в эти процессы, но и не препятствовали им. Мы готовились к войне. Режимы этих стран были профашистскими. Это угрожало нам свободным приближением к нам войск Гитлера. Это нас не устраивало, слишком близко к границам находился важнейший, в промышленном отношении, город Ленинград. И, милорд, позвольте напомнить вам, что мы присоединились к объединённым нациям тогда, когда уже начал сыпаться фронт в Африке.

– Я хорошо помню это, милорд Эндрю. И уже высказывал вам лично и всему русскому народу свою признательность за этот решительный шаг. Это говорит в том числе и о широте русской души. Но в данный момент меня беспокоит отсутствие документального подтверждения наших отношений. Несколько ничего не значащих листков договора о намерениях, и всё.

– Товарищ Сталин сказал, что лучшим выходом из сложившейся ситуации было бы скорейшее создание института Организации Объединённых Наций, взамен распавшейся Лиги Наций. Это предложение президента Рузвельта полностью нас устраивает.

– Второй момент, который меня беспокоит, это то, что мы не готовы сейчас к высадке в Европе, а события развиваются стремительно.

– Красная Армия слишком быстро наступает? Но мы не хотим затягивания войны. Как я понимаю, вас беспокоит вопрос о репарациях с Германии.

– Несомненно! Расходы на ведение войны просто огромны!

– Мы также понесли очень большие расходы. Один такой самолёт за вылет съедает пять тонн горючего!

– О да! Это большие деньги! Вы устроили просто революцию в авиации!

– А вы считаете, что революции не приносят пользу!

– Вовсе нет, мне революция помогла залечить язву желудка. Ваши чекисты посадили меня в тюрьму и морили голодом, и моя язва зажила. Но меня беспокоит ваша экспансия на Запад.

– Я думаю, сэр премьер, что вы находитесь в заблуждении относительно нас. У вас устаревшее отношение к нашей стране. Лозунги о мировой революции давно в прошлом, и рекламируются небольшой кучкой сторонников Троцкого и IV Интернационалом.

– Но вы же поддерживаете контакты с другими компартиями.

– А как иначе дать информацию о том, что у нас действительно происходит? Если остальная пресса обычно пишет о нас просто гадости?

– Да, сэр Эндрю, господин Сталин не ошибся, поручив именно вам вести эти переговоры. Вы интересный собеседник. Но вернёмся к репарациям.

– Милорд, ваша страна, вне зависимости от того, произведёте вы высадку на континент или нет, получит репарации с Германии в полном объёме. Мы же не заинтересованы и в малейшей задержке наступления мира в Европе, продолжим наступать в том темпе, в каком нам позволяет сделать это противник. Мы не настаиваем на каких-то дополнительных усилиях с вашей стороны. Но для увеличения количества репараций, необходимо изменить тактику воздушных ударов по Германии. Перейти от ударов по площадям к точечным ударам по войскам противника. Потому что с полностью разбомбленной Германии мы будем получать эти деньги совсем не скоро! Не правда ли?

– Не лишено здравого смысла, сэр Эндрю. Перед прилётом сюда вы были на Южном фронте. Как дела в Ливии?

– Там жарко, и хорошо, что бои закончились. Я встречался с генералом Эйзенхауэром, и мы пытались согласовать усилия на Южном фронте, но я не знаю пока о принятых командованием США решениях.

– Генерал Эйзенхауэр хочет изменить место высадки. Он хочет высаживаться во Франции.

– Это целесообразно. Я обещал ему поддержку в этом случае, так как это ведёт к сокращению сроков войны в Европе.

– А Италия?

– Италию возьмёт Второй Украинский фронт с гораздо меньшими потерями. Без севера Муссолини быстро сдастся. Экономика у него там. Идти с юга бессмысленно, милорд.

– А авиацией вы эту высадку поддержите?

– Если дотянемся! Радиус действия у них не очень большой: 300–400 километров. А сбрасывать топливные баки – довольно дорогое удовольствие.

– Это те две огромные сигары, которые вы отсоединили от самолётов сегодня? А я думал, что это бомбы и вы не хотите о них рассказывать. – Я улыбнулся предположению Черчилля.

– Это подвесные танки с топливом для дальних перелётов. Они не бронированы, и на боевых вылетах не используются.

– Осталось три вопроса, о которых необходимо выяснить позицию вашей страны: судьба Польши, Франции и самой Германии. – сказал Черчилль.

– Что касается Польши, то её правительство в Лондоне не признаёт новых границ по Бугу, эти территории получены Польшей в результате войны 20-го года, то есть в результате агрессии. В 38-м году это правительство поддерживало Гитлера и присоединило себе Тешинскую область Чехословакии, не дав нам возможности выполнить свою часть договора с Чехословакией. Следовательно, мы пока считаем Польшу генерал-губернаторством Германии, и будем решать её судьбу так же, как и Германии. Франция, несмотря на своё поражение, получит обратно всю свою территорию, вне зависимости от того, кто осуществит её освобождение: вы, мы или американцы. В Германии останутся наши войска. Государственным строем останется парламентская республика, армии и флота у Германии больше не будет. Детям спички в руки давать опасно.

– Зоны оккупации?

– Нет, слишком велика угроза того, что единую Германию раздерут на части. Зоны ответственности, я бы так это назвал. Везде и нигде. И без вмешательства в политику. Кроме денацификации. То есть на парламентском уровне запрет на некоторые профессии для бывших членов НСДАП.

– По поводу Польши я с вами не согласен! Мы вступили в эту войну из-за Польши! Мы несём ответственность перед Польшей.

– Пусть правительство Польши признает наши новые границы по Бугу, тем более что никакой промышленности в этих районах нет.

– А Львов? Это крупный город.

– Украинский, милорд. И перешёл к Польше в результате войны. Если вы помните, вся Польша входила в состав России. И именно Польша виновата в том, что началась эта война. Не захотели договориться о коридоре в Кенигсберг. Теперь коридор требуется нам для того, чтобы контролировать Германию. Мы не хотим, чтобы поставки в наши войска в Германии шли через таможню и тому подобное. Слишком хорошо знаем поляков и не испытываем к ним доверия. Я проезжал через Польшу в 38-м, в дипвагоне приходилось держать оружие наизготовку! Это никуда не ведущий путь. Проще признать границы Германии 40-го года и остановиться на этом. Мы понимаем и признаём вашу ответственность перед Польшей, но реалии таковы, что без нашей общей границы с Германией вся Европа всё время будет сидеть на пороховой бочке. Вы же помните, что происходило в Мюнхене. Завтра, вместо вас, милорд, может прийти к власти другой человек, и история вновь повторится. А вооружения меняются, и быстро! Мы хотим установить мир надолго.

– Я понимаю ваши опасения, дорогой сэр Эндрю, но я пока не готов урегулировать эти разногласия. Требуется время для их решения.

– Если у вас возникнут с этим сложности, то довольно значительная часть здравомыслящих поляков, авторитетных, могут составить более удобное для нас с вами, подчёркиваю: с вами, правительство. Мы пока не склонны идти на такие меры, предпочитаем договариваться с вами и с прежним правительством. Польская армия уже существует.

– Кстати, что произошло с генералом Андерсом?

– Отказался воевать. При аресте и обыске обнаружена переписка с немцами. После войны сам генерал и все улики будут переданы правительству Польши. Пусть оно решает его судьбу.

Черчилль посмотрел на часы.

– Вы же приглашены к королю на файф-о-клок.

– Да, но я не знаю, что одеть: фрак или мундир.

– Мундир. Сейчас Его Величество и сам носит мундир.

– Спасибо, сэр!

– А мы продолжим этот диалог с вами в расширенном составе завтра, подключим военных и Форин Офис. Но предварительно я бы хотел задать вам вопрос: США несут потери на Востоке, мы потеряли два линкора там. Намерено ли ваше правительство объявить войну Японии?

– Союзные отношения это предусматривают, но вести войну на два фронта очень тяжело экономически. Плюс слишком протяжённые коммуникации. Но этот вопрос рассматривается Генеральным штабом, но до окончания войны в Европе, урегулирования политической ситуации здесь, мы предпринимать какие-либо шаги не будем. Гитлер пока активен в Атлантике, и ленд-лиз идёт через наши восточные порты. Флот на Тихом океане у нас маленький, и японцы с легкостью перережут его. Пока наш нейтралитет с Японией отвечает интересам Объединенных Наций.

– Ну, что ж. Тогда на сегодня всё, увидимся позже, я тоже приглашён на файф-о-клок к Его Величеству.

Мы попрощались, и я поехал в посольство. Передал содержание переговоров Майскому, попросил передать всё по его каналам. Майский проинструктировал меня об этикете на чаепитиях во дворце и сказал, что сам он за много лет был на файф-о-клок во дворце лишь однажды, год назад. Порекомендовал взять с собой фотографии семьи, так как королева любит этим интересоваться.

– Не забудьте, что первую скрипку на таких приёмах играет она, королева. Ордена не надевайте, только колодки и Звезду Героя. Кстати, у вас дубликат с собой?

– Да.

– Оденьте и его. Указ о вашем награждении вчера опубликован. Всем командующим ВВС и ПВО трех западных округов за бои 6 мая присвоены звания Героев, Новикову и вам. Так что примите самые искренние поздравления.

– Что ещё «дома» происходит?

– Вчера в Вену прилетел бывший рейхсмаршал Геринг и сдался Жукову. Крысы побежали с тонущего корабля.

– Ну да, он понимает, что сдаваться англичанам ему не следует. Повесят.

– Товарищ Сталин передал через Швецию ответ Гитлеру: безоговорочная капитуляция. Можете сообщить королю. Про Геринга просили не сообщать.

– Всё понял, Иван Михайлович! Извините, мне пора!

– Жду вас после визита. Думаю, что уже получим ответы.

Более скучного мероприятия, чем английский файф-о-клок, трудно придумать, но всё прошло успешно. Леди Розалинда успела много сообщить королеве про меня и про вчерашний вечер. Действительно, пришлось показывать фотографии Маргариты, детей и собак. Королева сказала, что у меня очень красивая жена, дети и собаки, и, узнав, что собака у меня от Диего Риверы, подарила мне его миниатюру.

Его Величество сказал, что хотел стать лётчиком, но ему пришлось стать королём, поэтому ему летать запретили, но в юности он много летал, так как не был наследником престола.

– Поэтому, сэр Эндрю, я питаю особое отношение к красивым самолётам. Самому очень хочется проделать такой пилотаж. Кто конструктор этих красавцев?

– Павел Сухой.

– Не слышал. Вы говорили, что он бронирован.

– Да, Ваше Величество. Его можно сбить только крупнокалиберной зениткой или с хвоста, повредив оба двигателя.

– Очень мощная машина. Неудивительно, что ваша армия так успешно действует в Германии. Что вас сдерживает в войне с Японией?

– В первую очередь, отсутствие десантных средств, Ваше Величество. И незаконченная война в Европе.

– А если мы дадим вам десантные средства, – спросил Черчилль, – у вас не возникнет желание высадиться на нашем острове? – и хитровато улыбнулся.

– Ваше Величество! Русские уже брали и Берлин, и Париж, и всегда возвращались к себе домой. Я понимаю, что всех сейчас волнует вопрос: «Где мы остановимся?» Но, Ваше Величество, я прилетел сюда именно по этому вопросу: «Заранее оговорить условия послевоенного мира». И главная угроза Англии, как я считаю, исходит не от СССР, а, извините, от США. Мы – уйдём, а они – останутся. Воюют не армии, воюют экономики. Метрополия сейчас, из-за Гитлера, ослаблена, в первую очередь – экономически. А все дивиденды уходят в США. Не правда ли?

– Да, сэр Эндрю, это так, но что нам оставалось делать?

– Назначить многоуважаемого лорда Черчилля премьером в 1938 году, до Мюнхена. Тогда Жукову не пришлось бы готовить план штурма баварской столицы.

Король и премьер заулыбались.

– Вы ещё и умеете льстить, сэр Эндрю! – заметил Черчилль. – Мои скромные усилия в этой войне замечены в России.

– Несомненно, лорд премьер. Мне поручено сообщить вам, Ваше Величество, и вам, господин премьер-министр, что в ответ на предложение Гитлера о перемирии, полученное нами через посольство Швеции, Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин предложил безоговорочную капитуляцию Германии. Так что ждём ответа Гитлера.

Король и Черчилль переглянулись.

– Сталин абсолютно уверен в своей победе! Имея такую армию, это не удивительно. – сказал Георг VI. – Вы слышали, что сегодня ваша авиация повредила в районе Кенигсберга линкор «Шарнхорст». Он был вынужден выброситься на мель, и, по сообщениям вашего радио, захвачен. Геббельс сообщает о сбитых им двухстах самолётах. Геббельс как обычно, врёт, даже не понимая, что даже двести самолётов не стоят одного линкора! Ваши реактивные самолёты могут носить торпеды?

– Да, две, там, где дополнительные топливные баки подвешиваются, вместо них.

– Ну, скорее всего, это так и было. И никого они не сбили! – заключил король.

– Сэр Эндрю, мы дадим вам десантные средства, но с одним условием: их основным местом базирования должен быть Тихий океан. По окончанию войны вы будете должны нам их вернуть. Те, которые уцелеют. Там же, на Тихом океане, – задумчиво сказал Черчилль.

Король внимательно посмотрел на Черчилля.

– Почему вы изменили своё решение, Уинстон?

– С Россией выгоднее дружить, Ваше Величество. Мы видим, что происходит с врагами России. Не правда, ли, сэр Эндрю.

– Это очень мудрое решение, господин премьер.

В посольство, а оно было рядом, я просто летел! Мне казалось, что водитель еле шевелится. Быстро поднялся на второй этаж, вошёл к Майскому и попросил всех выйти. Рассказал, что случилось. Вызвали шифровальщика и отправили шифрограмму. Через час получили ответ Сталина: «Поздравляю с успехом миссии. Дальнейшие переговоры возлагаю на посла Майского и НарКомИнДел Молотова. Товарищу Андрееву срочно прибыть для доклада в Москву».

Глава 15

На Центральном аэродроме, несмотря на глубокую ночь, меня сразу же усадили в машину и повезли в Кремль. В кабинете Сталина были Молотов и Шапошников. Я пересказал содержание переговоров с Черчиллем и с остальными.

– Это всё?

– Да, товарищ Сталин!

Сталин довольно долго ходил по кабинету, куря неизменную трубку.

– Андрей, значит, расхождения только по Польше?

– Да, и после того, как я намекнул на США, и сообщения короля об успешной атаке линкора, Черчилль изменил уже принятое решение: не давать нам десантные средства. Очень высок шанс заключения долгосрочного военного и политического соглашения с Англией.

– Это очень хорошо! Это нужно максимально использовать, товарищ Молотов. А он пытался заговорить о зонах оккупации вторично?

– Нет, больше этот вопрос не поднимался. Они хорошо прочувствовали свою беззащитность. Разрешите вопрос, товарищ Сталин?

– Слушаю.

– Сколько самолётов немцы сумели сбить на «Шарнхорсте»?

– Ни одного, три торпеды попали в корму, и он полностью лишился хода. Они, вообще, не поняли, что их атаковал самолёт. Докладывали, что их атаковала подводная лодка. Второй корабль, типа «Дойчланд», тоже получил торпеду, но ушёл в Кенигсберг. Несколько буксиров мы утопили. Командир Хюффмайер, после того, как узнал о судьбе последнего из буксиров, вышел на связь с нами и сдался, так как его выбросило на берег у Паланги. Они шли перехватить эскадру Балтфлота. Видимо, кто-то из Финляндии видел, как она вышла из Таллина. Бартини сделал замечательный самолёт. Я подписал ходатайство Шахурина о присвоении ему звания Героя Социалистического Труда. А вот торпеды ещё надо совершенствовать и совершенствовать. Самолёт сбросил шесть торпед на парашютах, а попало только четыре. Геббельс узнал о том, что это сделала авиация, от нашего радио. Видимо, Редер не доложил о случившемся.

– Насколько я понял, всё произошло ночью?

– Да, товарищ Андреев, ночью! – ответил Шапошников. – Немцы зенитного огня по одиночной цели не открывали, боясь себя обнаружить.

– Сами себя перехитрили! – И я впервые увидел смеющегося Сталина.

– И, вообще, – добавил Борис Михайлович, – как только Главное ПолитУправление РККА перестало писать о классовой солидарности, а начало разбрасывать над войсками и Германией листовки с нормами снабжения военнопленных и о том, что они все, живыми и здоровыми, уедут домой по завершению войны, количество сдающихся немецких частей возросло в разы! Гитлер обеспечить такое снабжение ни войскам, ни населению не может.

– А мы-то сами справляемся?

– Американцы помогают. Последнее время очень много продовольствия идёт.

– Ну что, товарищи! Отпустим Андрей Дмитриевича? Он же сюда летел!

– Да-да, конечно!

Щенки, сволочи, разгавкались на меня и всех разбудили. Было столько радости у всех, ну, кроме Оленьки, она тихо-мирно спала. Господи! Как хорошо оказаться дома! Удалось поспать аж до одиннадцати! Целых четыре часа. Звонок из Ставки, Шапошников просит подъехать. Залез под душ, выпил чашку кофе, поцеловал Риту и поехал в Ставку.

– Андрей Дмитриевич! Смотри! – передаёт мне донесение генерал-майора Гусева, который с моря и с воздуха захватил остров Пенемюнде. Там большой завод по производству ракет, несколько стартовых комплексов, большой склад ракетных двигателей и несколько испытательных стендов. Сейчас ведёт бой на восточной оконечности острова и продвигается вперёд.

– А что Рокоссовский?

– Ночью Ротмистров прорвал фронт и до утра прошёл 58 километров. Рокоссовский расширяет прорыв. Вершинин и Голованов продолжают выброску десанта. На острове замаскированный аэродром, Ан-6 перебрасывают артиллерию десанту.

– Завод минирован?

– Да, но фон Браун дал показания, где находится пульт управления, поэтому ОсНаз сумел подорвать пункт управления до объявления тревоги немцами. Там много гражданских, их пока изолировали в бомбоубежищах. С ними что делать?

– Дайте команду вывозить самолётами всех: и гражданских, и военных. И строго контролировать, чтоб ни один никуда не делся! Там разберемся, кто есть кто. Мне бы туда!

– Нет, сидите здесь, Андрей Дмитриевич. Верховный что-то хотел от вас. Он пока спит, но уже скоро будет. – Борис Михайлович вызвал шифровальщика и передал распоряжения Рокоссовскому, Вершинину и Голованову.

Я сказал ему, что поеду к себе в Академию, порадую Королёва.

– Езжайте, но будьте на связи!

Как тут не быть на связи, если машина уже радиофицирована. Королёв был на месте, и рядом с ним сидело два человека.

– Андрей Дмитриевич! Как я рад вас видеть! Поздравляю и с новым званием, и со второй звездой! Знакомьтесь: Вернер фон Браун. – И он показал на ближайшего ко мне человека.

Он повернулся ко мне и сказал:

– Гуттен таг! – У него было крупное округлое лицо, с левой стороны желтел довольно большой синяк.

– Господин Браун, это маршал авиации Андреев, руководитель нашего проекта! – Второй человек оказался переводчиком, он перевёл слова Королёва на немецкий.

– Вы приставлены от партии, следить, чем занимается Сергей Павлович? – спросил фон Браун.

– Нет, Вернер, маршал Андреев – известный специалист в области реактивной техники. То, что и я, и вы здесь – это его заслуга.

– Так вот кому я должен быть «благодарным»! – усмехнулся фон Браун, прикоснувшись рукой к синяку.

Мы с Королёвым рассмеялись. Переводчик даже не улыбнулся, а вот фон Браун, убрав руку от лица, улыбнулся.

– Это ваши разведчики меня ударили ночью, когда я попытался сопротивляться. Больше меня никто пальцем не тронул. Поэтому, когда Сергей Павлович рассказал мне, что он тоже занимается ракетами, я дал согласие на совместную работу с ним. Ну, а если вы, маршал Андреев, участвуете в этом проекте, то и с вами.

Я протянул ему руку, и он пожал её.

– Я приехал сообщить, что сегодня ночью взят остров Пенемюнде.

– Что с заводом и моими людьми?

– Завод цел. Людей начали эвакуировать из района боевых действий.

– Уфф! – сказал фон Браун. – Много людей погибло?

– Не могу сказать. Пока никаких сведений нет. Войска Рокоссовского уже в 40–50 километрах от острова. И Первый Прибалтийский фронт перешёл в наступление. Продолжается высадка десанта и плацдарм расширяется. Есть уверенность, что Гитлеру ничего не удастся предпринять с заводом.

– А англичане? Они не могут «по ошибке» отбомбиться по нему? – задал вопрос Сергей Павлович.

– Нет. К тому же я дал указания сбивать любые самолёты.

– Господин Королёфф, а почему я ничего не знаю о маршале Андрееве? Если вы говорите, что он специалист по реактивной технике.

– Ему принадлежит патент на все используемые нашей авиацией реактивные двигатели. Он их изобрел, нашёл место, где их сконструировали, испытали, и создал два первых проекта реактивных самолётов. Оба они на вооружении.

– Они же «Су»! Это – Павел Сухой. О нем я слышал. А об Андрееве – нет.

– Я – лётчик, а не конструктор, господин Браун.

– Вы, если это правда, генеральный конструктор, господин маршал. А откуда вы узнали про меня, маршал. Разведка?

– Сложил два и два: вашу публикацию от 36-го года и сообщение одного человека о пролёте странного объекта по небу. И послал разведку за вами. А затем подготовил операцию, которая сегодня идёт на Пенемюнде.

– Я вам не верю, господин маршал. Но, впрочем, вы меня вытащили оттуда, могли бы и просто разбомбить всё дотла. Вы точно знали, что там такое!

– А вы спросите у Сергея Павловича.

– Я говорил Андрею Дмитриевичу обо всех, кто в Германии занимается ракетами. В том числе и о вас.

– Тогда, маршал, вы очень проницательный человек. И с вами будет интересно работать. Я хочу, чтобы человек полетел к звёздам. Это – моя мечта.

– Сергей Павлович! Мне надо с вами переговорить, пройдёмте ко мне!

Мы перешли в мой кабинет.

– Хотелось бы выслушать ваше мнение обо всём, Сергей Павлович.

– Вы о Вернере?

– Да.

– Расчётливый, очень прагматичный, очень хочет денег и славы. Но талантлив. Занимается кислородо-водородными двигателями, до этого – импульсными воздушно-реактивными.

– Убеждения?

– Нет у него убеждений. Кроме денег и славы, его ничего не интересует. Но он понимает, что для осуществления этого требуется государство, которое будет финансировать проект. А кто за этим государством стоит, его не интересует.

– Считаете, что он будет полезен?

– На начальном этапе – несомненно. У него уже накоплен довольно большой опыт работы. Его ракеты летают, но процент успешности запусков пока невысокий, и дальность меньше, чем у нас. Меня к нему привезли дней восемь назад. До этого он молчал и всё отрицал. Ну, а меня он знал лично. Тогда он понял, что ему не скрыть, кто он и что он. Он понял, что его выкрали не по ошибке. После этого стал говорить. Сведения о минировании он дал правильные?

– Конечно, иначе вместо меня здесь уже бы были люди Берия.

– Значит, будет работать, Андрей Дмитриевич.

– Придётся учиться говорить по-немецки. Придется Ритулю просить помочь.

– Вас давно не было!

– Война, готовились, готовились, а всё равно неожиданно.

– На фронте были? Как там, реально, а то у нас тут сплошные фанфары!

– Где-то соответствует действительности. Мои предположения, что без господства в воздухе, немцы воевать не смогут, полностью оправдались. Ну и ваши ракеты здорово облегчают работу.

– Как ваши Су-12?

– Мои? Это просто прошлый век, по сравнению с тем, что сделали Берг, Сухой, Швецов и ваш Расплетин. Время есть? Хотите посмотреть?

– Конечно! А немцу покажем? А то он вам не сильно верит!

– Можно и показать, но лучше предварительно позвонить Берия.

– Вы – правы!

Я позвонил Берия, мы с ним давно не встречались. И он сказал, что он тоже хочет взглянуть, чем я англичан напугал. Мы с Сергеем Павловичем, Вернером, переводчиком и двумя охранниками фон Брауна поехали на Центральный аэродром. Хорошо, что машина большая. Пришлось подождать Лаврентия Павловича. Он меня обнял и тепло поздравил со второй Звездой и с новым званием. Посмотрел на фон Брауна и кивнул ему в знак приветствия. Нас пропустили на аэродром, и мы подъехали к стоянке Су-12мд. Но меня он посадил в свою машину.

– Будете использовать его?

Я передал слова Королёва. Берия рассмеялся и что-то сказал по-грузински, а затем перевёл пословицу, что если у змеи выдрать жало и поить молоком, то она мышей ловить будет.

– Ладно, пусть работает!

Я открыл обе машины, и Королёв и Берия более получаса их рассматривали, расспрашивали меня. Переводчику мы сказали пока ничего не переводить, и фон Браун с охранником осматривал самолёт снаружи. Затем Королёв вылез из кабины и подозвал Брауна с переводчиком. Он залез в кабину и очень заинтересованно осмотрел всё. Не задал ни одного вопроса, спустился на землю и что-то сказал по-немецки. Берия спросил у переводчика:

– Что он сказал?

– Сказал: «Зачем этот дурак начал с русскими войну!»

– Переведи ему, что Гитлер с 18 июня прошлого года знал, что у нас есть этот самолет!

– Не понимаю, – ответил фон Браун. – Я считал его умнее. Маршал! Я вам прощаю вот это! – и он показал на синяк. – Это мне за мою слепоту и мою глупость. Я поставил не на ту лошадь.

Берия расхохотался.

– Андрей Дмитриевич! Спасибо тебе! И за самолёт, и за экскурсию! Пойдём со мной. А вы езжайте! Я довезу Андрея Дмитриевича.

В машине он закрыл нас от водителя и сказал:

– Андрюша! На этом – всё! Никаких вылетов, никаких фронтов, сегодня же переезжаете с Маргариточкой и семейством на правительственную дачу. И ни шагу без охраны. Я в СССР отвечаю за безопасность. Иосиф Виссарионович в курсе этого. Он нас ждёт.

Мы приехали на дачу Сталина. Сталин и Берия несколько минут разговаривали по-грузински, затем извинились за это передо мной, и мы прошли в кабинет Сталина.

– Я отругал Лаврентия за то, что он сказал тебе то, что я хотел тебе сам сказать, Андрей. Войну мы, считай, выиграли, и выиграли потому, что у нас был ты, а у них тебя не было.

Я попытался открыть рот, но Сталин резко оборвал меня:

– Молчи! Мальчишка! Без тебя много тех, кто скажет, что это я выиграл войну. Да, я её выиграл, потому что поверил тебе и в тебя. Потому что ты доказывал свою правоту всегда делами. Болтунов у нас много! Очень много! А завистников ещё больше. Ты умудрился не влезть ни в политику, ни в склоки, ни в грязь. Ты просто делал эту победу. Завтра зайдешь в наградной отдел и получишь орден Победы за номером один. Указ я уже подписал. Тебе, Жукову и Тимошенко. А теперь, Андрей, придётся лезть в самую грязь. Ты был моей правой рукой все эти четыре года в военном деле. Теперь на тебе ещё более трудная задача: мир.

Главная опасность – это троцкизм. И тебя, и меня, после моей смерти, будут обвинять во всех смертных грехах, и, главное, в том, что мы не захватили весь мир. А тебя за то, что ты остановил эту войну, вообще к стенке приставят. Дай им только волю! Я же помню, как ты Кулика остановил! Ты думаешь, он тебе это простил? Жуков? Жуков – барин. И замашки у него барские. Вот ему, – он показал на Берия, – можешь доверять. Я бы ему это дело поручил, да горяч он больно, и врагов у него немерено. Одно плохо, молодой ты ещё, в партии всего три года. В ЦК тебя не провести, пока. Но я попробую. В общем, так, после моей смерти, или, когда я скажу, займёшь моё место. Понял?

– Понял.

– Жить будете на моей дальней даче в Семёновском. Людей ты подбирать умеешь, ты справишься. Ну, а должность… должность мы тебе придумаем. Так что сегодня у тебя переезд, а завтра жду тебя в Кремле. У нас теперь соседние кабинеты. Позвони домой и пригласи жену с детьми сюда. Я хочу их увидеть. И есть о чём поговорить с Маргаритой. Потом пообедаем вместе, Андрей.

День не задался

День не задался: сначала узнал, что сын забрал документы из вуза, затем девица-юзер долго и упорно доказывала мне, что у неё не работает установленная программа, хотя у меня, в моём интерфейсе, всё работало. Пришлось настраивать её собственный интерфейс, убирая наставленные ей самой настройки браузера. Потом раздался звонок на мобилку, и пришлось ехать через весь город, для того, чтобы сгенерировать новые ключи к «Банк-клиенту», но по приезду выяснилось, что банк этого не требует, просто генеральный директор неправильно понял менеджера банка. Вернулся домой под вечер, перехватил что-то на кухне. Дома никого, жена у «вечерников», будет поздно. Настроение – пулемёта не хватает… Включил компьютер жены и запустил «Забытые сражения». Продолжать старую кампанию не стал, решил начать новую: Ленинград, 5-й ИАП КБФ, с самого низа. Младший лейтенант, И-16 24-й серии. Чёрт меня дернул записаться под чужой фамилией. Несколькими днями раньше прочёл в инете материал о найденном «ишаке» под Лугой с останками летчика. Три боя провёл, всё в порядке. Получаю новое задание: сопровождение «СБ» на бомбёжку моста через Лугу. Вылетаем двумя тройками, я – правый ведомый во втором звене. Ускорил время, лететь далековато. По привычке не очень придерживаюсь строя, а устроил «маятник». Привычный голос спикера: «Ты где? Займи своё место в строю!» «Да пошёл ты!» Немцы. Восемь «мессеров», асы. Четверо идут на первое звено, четверо идут к девятке «СБ». Я выше, начал разгон со снижением, с целью подловить первую пару на дистанции открытия огня. Бой получился какой-то сумбурный и необычный. Наши действовали совсем не так, как обычно действует компьютер: звенья распались, истребители действуют поодиночке, бомбёры совершенно не прикрыты, я ношусь рядом с ними, один «мессер» запарил и отвалил, тут на меня наваливается всё их оставшееся звено. Скорость ещё была, но один из них успел дать по мне очередь перед входом в облако. Облако ворвалось в комнату! В нос ударило запахом авиационного лака, сгоревшего пороха, и по лицу заструилась вода. Вместо джойстика в руке двулапая ручка «ишака», дикая боль у основания черепа и рёв двигателя. «Не понял!» Авиагоризонт показывает небольшое кабрирование и правый крен. Курс 285, 420 км/ч. Смотрю на правый борт: пробоины! Козырёк тоже пробит в двух местах. Лихорадочно вспоминаю задание: июль 41-го года, я должен быть в районе Кингисеппа, конец боя, бомбёры повернули назад. Даю правую ногу, и, блинчиком, не выходя из облака, пытаюсь развернуться на обратный курс, требуется 40–45 градусов. Удалось… Набрал скорость. Выскочил из облака и вижу, как «мессер» пристроился к «СБ», метрах в четырехстах от меня справа ниже. «Почему так болит шея?» А крови нет. Оглядываюсь назад: сверху никого, снизу ещё двое, набирают высоту. Облегчил винт, атакую. Почему-то нет радиосвязи. Прицел очень неудобный: громадная труба с наглазником. Зато скорость большая: 530. Немец увлёкся. Видимо, у пушки кончились патроны, бьёт только из двух пулемётов. Дальномера нет, придётся на глаз. Поймал! Какой тугой спуск! Готов! Делаю горку! Иду маятником, постоянно оглядываясь назад. «СБ» парит и отключил левый двигатель. Немцы прут на него. Интересно, сколько у меня снарядов и патронов? Всё, пора! Закладываю левый вираж, иду в лобовую со снижением. «Упреждение, упреждение, упреждение!» «Огонь!» И доворот влево на ведомого. «Огонь!» И иммельман! «Ой, дурак! На хрена я полез на вертикаль! Это же “ишак”, а не Ла-7!» Переворачиваюсь, но скорость потерял. Вот он, «мессер», а скорости нет! Стоп! А у него винт стоит! Где второй? Должен быть ниже и впереди. Не вижу! Плохо! Немец сбрасывает фонарь. «Э, нет, мы так не договаривались!» Две очереди из ШКАСов по кабине, он валится вовнутрь. Где второй «мессер»? Не вижу. Вот что-то! Это же парашют! Оглядываюсь, больше никого. «СБ» ползёт на одном моторе. Продолжаю качать маятник и сопровождать его. Впереди ещё один, но он удаляется от нас. На проходе мимо бомбёра вижу, что он машет мне флажками. Если бы я знал, что он хочет сказать. Сигналов я не знаю… Сбросил скорость, подошёл поближе, оглядываюсь – никого. Он открыл форточку, показал большой палец и растопырил четыре пальца. Потом махнул рукой: «Уходи!» Я показал, что нет, доведу. Прибавил скорость и продолжил качать маятник. Он же не знает, что я не знаю, куда идти. Порылся в карманах, нашёл комсомольский билет: Титов Павел Петрович. Зеркало бы! Посмотрел на планшет. Курс проложен из-под Таллина, посадка в Кронштадте, осталось 25 километров. «СБ» выпустил шасси и пошёл на снижение у Красной Горки. У меня загорелась лампочка, поэтому я пошёл на посадку вместе с ним. Чёрт, сколько сил надо потратить на выпуск шасси. «СБ» сел, мне пришлось перетянуть через него, потому что он остановился на полосе. Посадка у меня получилась «не очень»: оказалось пробитым колесо, правую стойку я подломил. Может быть, оно и к лучшему. Посмотрим. От стоянок к «СБ» и ко мне идут люди, выехало две машины и трактор. Расстегнулся, вылез на крыло. По-прежнему очень болит шея. Вспоминаю, что Титов был убит в воздухе пулей в шею. Ощупал петлицы: два кубика, на груди комсомольский значок и «Ворошиловский стрелок». Негусто. Подходит подполковник, докладываю: «Лейтенант Титов, 5-й ИАП КБФ, сел на вынужденную по топливу!»

– Что ж вы, говнюки, так моих ребят прикрывали! Двое вернулось из девяти!

Подходят лётчики, и один из них обнял меня:

– Ну, лейтенант! Ты даёшь! Четырёх «мессеров» приземлил! Что домой-то не пошёл? Я ж тебя отпускал!

– Значит, вернулся бы только один… Ты подбит был, а фронт рядом. – Он ещё раз обнял меня, потом повернулся к подполковнику и доложил:

– Товарищ подполковник, первая эскадрилья нанесла бомбовый удар по понтонному мосту в районе Кингисеппа. Были атакованы восемью «мессершмиттами», которым удалось связать боем истребительное прикрытие. Девятку прикрывал только этот лейтенант. Шесть машин сбито зенитками над целью. Два «мессершмитта» были сбиты нами, четыре «мессершмитта» сбил он. Задание выполнено.

– Четыре «мессера»?

– Да, Константиныч, сначала ведущего первой пары, и, после атаки, лейтенант ушёл в облако, потом вернулся, сбил второго и ушёл наверх вперёд, я думал, что он нас бросил, нет, развернулся и, в лобовой атаке, подбил один и второй «мессер». Один выбросился сразу, а у второго мотор остановился, и он его добил.

Майор повернулся ко мне и спросил:

– А что за странные манёвры ты делал, когда нас сопровождал? Вверх-вниз, вверх-вниз.

– «Маятник», позволяет снизить путевую скорость и держать высокую собственную. Плюс позволяет увеличить площадь обзора и атаковать противника сверху.

– Ладно, лейтенант! – подполковник положил мне руку на плечо. – Извини, что сгоряча обидел. Пойдём в штаб, сообщим твоим, что ты сел у нас. Пусть техника пришлют с «дутиком». Убирайте оба самолёта, освобождайте полосу.

В штабе долго выслушивал нотацию майора Душина, что вместо расчистки неба занялся сопровождением и не вернулся в Лагсберг. У нас никто не вернулся из вылета. И командир отводил на мне душу. В конце концов, командир бомбёров не выдержал, вырвал у меня трубку и спустил на Душина «всех собак». Заодно и на тех, кто не даёт постоянного прикрытия его бомбёрам, а направляет прикрытие с противоположного участка фронта.

– Твой лейтенант четыре «мессера» завалил, а ты его ругаешь!

– Как он теперь в полк вернётся! И машину на посадке поломал!

– А что, есть возможность нормально сесть, если снарядом вырвано четверть диска?

– А что вы его так защищаете, товарищ подполковник?

– Он спас и не бросил мой лучший экипаж, довёл до аэродрома. А твои ушли! И над целью мои были без прикрытия, только твой Титов.

– Дайте трубку Титову. Что ж ты так докладываешь, что ни хрена не понятно! Возможности доставить тебе техника и правую стойку у меня нет! Сейчас напрягу инженера полка, он свяжется с инженерной службой авиации флота. Может быть, там что-нибудь придумают. Так что сиди, жди!

Это полностью совпадало с моими желаниями. В свой полк мне лучше не возвращаться. Я ведь ничегошеньки о «себе» не знаю. Таллин уже отрезан немцами. Но вот беда, кроме комсомольского билета, у меня никаких документов нет. Я обратился к командиру полка, тот послал меня к особисту, особист послал меня ещё дальше. Замкнутый круг. До Кронштадта рукой подать, вот он, виден, а я до него доехать не могу: два КПП на железной дороге до Ораниенбаума, КПП на пристани и КПП в Кронштадте. Комсомольский билет не тянет.

Через неделю в полку появился полковник Романенко: его 13-й ИАП перелетел из Керстово в Кронштадт. Несколько И-16 сели в Красной Горке: после боя не хватило топлива. Я подбежал к нему и доложился: так и так, сижу с аварийной машиной. Требуется правая стойка и «дутик». Обещал помочь, но всё напрасно. Дни я проводил в тактическом классе, знакомясь с условными знаками, системой связи, условными сигналами и прочей белибердой. Бои за Таллин принимали трагический характер. Тут в Красной Горке оказался генерал Новиков. Причём с целью наградить меня «Знаменем». Ему-то я и выложил всё, что я думаю: что боевой лётчик сидит и жрёт паёк, причём талоны уже кончились. Лётная книжка и удостоверение под Таллином, немцы рвутся к Ленинграду, а я зря жру свой паёк. Реакция у Александра Александровича была мгновенная: сунув мне коробочку с орденом в руку, он схватил телефон. Меня перевели в 13-й ИАП, вместе с самолётом, и дали Романенко сутки на приведение моей машины в боевое состояние. Так я попал в 4-ю (13-ю отдельную) эскадрилью 13-го истребительного полка ВМФ. На следующее утро привезли стойку и колесо. Механики заменили стойку шасси, я получил предписание прибыть в Кронштадт, но по дороге я ввязался в драку с Ю-87, рвущимися к Кронштадту. Получил от стрелка-радиста какого-то «лапотника» больше шестидесяти пробоин, свалил его, пощипал ещё три «девятки» и плюхнулся на аэродром Толбухин практически с пустым БК. Никто ничего мне не записал, книжки не было: прилетел и прилетел. Спустя пять дней пришли мои документы из-под Таллина, и я увидел свою лётную книжку. Проклятье! Такой почерк мне не воссоздать! «Ишак» всё ещё ремонтировался. Потребовалась смена нескольких цилиндров. Прибыло и моё удостоверение личности. Пока я был на дежурстве по аэродрому, в землянку попала 50-килограммовая бомба. Лётная книжка исчезла. Выписали новую. С 12 сентября вылеты стали регулярными. Немцы рвались к Кронштадту, а у нас таяли истребители, способные защитить Кронштадт. Вспоминаю, что «штуки» или «лапотники» базировались на аэродроме под Лугой, в Тырково. Я поймал Романенко и сказал ему о том, что единственный аэродром, близкий к железнодорожной станции, находится там.

– У меня нет разведчиков. Дважды пытались сорвать налёты, штурмуя Красногвардейск, с нулевым результатом.

– Давайте попробуем, товарищ полковник. С утречка. И в условиях низкой облачности.

– Лейтенант! Ты чего не в своё дело лезешь?

– Надоело по-пустому, товарищ полковник. Я этот аэродром, как мамину бахчу, знаю! Рощица там посередине. Там «лапотники» и стоят.

– Ладно, хрен с тобой. Пойдут «илы», девять штук, и шестёрка «ишачков». Ты – ведущий. Смотри!!! – он погрозил мне кулаком.

Взлетели утром 16 сентября, за полчаса до рассвета. Собрались у Ораниенбаума, пробили облака и пошли к Череменецкому озеру. Пробиваем облака сверху. Внизу сплошной дождь, на четырехстах метрах вывалились из тучи. Ливневый дождь и два штаффеля на старте. На рулёжке еще не меньше полка. Наносим удар. Внизу каша из пламени и взрывов. На отходе нас пытаются «пощипать» «мессера» из Красноармейска. Потеряли Ил-2. Бомбёжек Кронштадта сегодня не было.

– Смотри-ка, нащупали!

– Надо бы их несколько раньше брать, до Рамбова, товарищ полковник.

– Сколько у вас самолётов в эскадрилье?

– Семь. И три в ремонте. Командир ранен, сейчас находится в 1-м ВМГе.

– Давай, лейтенант. Двигай эскадрилью в Копорье. Займись перехватом «юнкерсов». Исполняй обязанности. Внимательно отнесись к маскировке и связи.

– Товарищ полковник, у нас шесть самолётов из десяти имеют радиостанции на борту, но нет ни одного шлемофона. И вся электропроводка на самолётах не экранирована. Прикажите выдать шлемофоны и дайте команду инженеру полка заменить высоковольтную проводку финской «харрикейновской». Вон сколько этого хлама валяется.

– Слушай, лейтенант! Не доставай меня! Иди сам и скажи, что я приказал. Всё понял? Дождь кончится, и вылетайте. Горючее и техники будут завтра.

Копорье почти на линии фронта. Дальше немцам не пройти, так как нашу морскую пехоту здесь весь Балтфлот, форты Серая Лошадь и Красная Горка поддерживают. Но если засекут, то мало не покажется. Зениток у нас только три. Взлетно-посадочная полоса – просека в лесу. Сверху по верхушкам деревьев натянута маскировочная сеть при помощи лебёдок. В трёх километрах юго-западнее – линия фронта. На нескольких соснах набили трапики, протянули туда телефонные кабеля, подняли стереотрубы. Основное наблюдение в южном – юго-восточном секторах. Краснофлотцы-наблюдатели должны были заметить взлетающих «лапотников», а мы – взлететь и уничтожить «юнкерсов» во время набора высоты и до подхода истребителей прикрытия из Гатчины. Весь день приходится сидеть в кабине. Сигнал к взлёту – зелёная ракета вдоль полосы. Набор высоты производить в стороне от аэродрома. Спасибо Жене, нашей кормилице: разносит воду, молоко, бутерброды, забирает промокший брезент, если накрапывает, и приносит новый, просушенный у печки на камбузе. Третьи сутки барабанит дождь, у нас затишье, но наблюдение мы не снимаем, боевое дежурство тоже. С наступлением темноты лётчики передают машины техникам, а сами идут в небольшой деревянный домик егеря: одна общая комната – кают-компания, и пять маленьких спален на две койки. Подъём – задолго до рассвета, завтрак, надеваем регланы, просохшие за ночь, и за полчаса до рассвета мы уже в кабинах. Я втиснулся в кабину, Анатолий, мой техник, помог пристегнуться, спрыгнул с крыла, выдернул колодки из-под колес, и полез под крыло. Там не капает и можно вздремнуть. Штаб эскадрильи в одной из комнат домика, там стоит командная радиостанция, полевые телефоны, связывающие нас со штабом полка в Кронштадте и с соседней дивизией морской пехоты. Сегодня 27 сентября, в той истории, которую я покинул, линкор «Марат» должен получить тысячекилограммовую бомбу в первую башню, правда, есть уже отклонение. Насколько я помню, перед этим, за неделю, в него попали две пятисотки. Сейчас этого не произошло. День проходит тихо. Налётов на Кронштадт сегодня опять нет. Видимо, мы хорошо ударили по Тырково. Около часа дня подошёл Макеев и передал мне телефонограмму. Нам дали отбой, эскадрилье приготовиться к перелёту за Волхов для переучивания и получения новой техники. Вылезаю из кабины, иду в штаб. Созвонившись с полком, уточняю задачу и маршрут полёта. Собрал ребят в кают-компании, поставил задачу. Женя плачет, не хочет оставаться, но БАО нам не принадлежит, у них другое командование. Подвешиваем дополнительные топливные баки. Лично проверил удаление контрольных пробок на воздухоподводах. «Все по местам! К запуску!» Опять начался мелкий дождь. Взлетаем. Прошли на бреющем десять километров, начали набор высоты. Поджались к нижней кромке, дал команду разойтись и пробивать облачность. На 3500 метрах вышли из облачности. Я сделал круг, все в сборе. Идём с превышением 200–300 метров над облачностью, чтобы, если что, нырнуть в неё. Самолётов противника не видно и не слышно. Мы не стали облетать занятые противником районы, прошли над ними и сели у Царицына озера северо-восточнее Тихвина.

Учебный полк КБФ, переместившийся из-под Ленинграда, ещё только обустраивался. Нам предстояло пополнить личный состав, освоить новые самолёты. Прибыло девять лётчиков. Трое имеют опыт боёв, остальные переведены с Тихоокеанского флота и трое – только что окончили училище в Ейске. Новых И-16 в полку нет. У меня после ремонта двигатель работает неустойчиво, временами пропускает, «чихает». Драться на такой машине трудно. Пошёл выбирать, что есть. Новых самолётов только двенадцать, все ЛаГГ-3. Восстановленных – штук сорок. Есть Яки, есть МиГи, есть ЛаГГи. Собрал «совет в Филях».

– Товарищи, нам предстоит переучивание. Я бы предпочёл летать на «ишачке» 24-й или 27-й серии. Но ни двигателей, ни новых самолётов этой марки нет. – Я рассказал, что есть.

– Я в «як» больше не сяду! Горит как спичка! – сказал Кириллов, молодой парень со следами ожогов на щеках.

– А ЛаГГ – это лакированный авиационный гарантированный гроб. Ни манёвренности, ни динамики, – добавил ещё кто-то.

– Только не МиГ! Мало того, что «утюг», так ещё и вооружение никакое! Бьёшь-бьёшь, а никакого толку.

Мнения разделились, требовалось принимать решение.

– Будем переходить на ЛаГГи. Объясняю почему: на носу зима, в основном будем заниматься штурмовкой и бомбардировщиками. Лишние потери нам совершенно ни к чему. Двенадцать машин новых, с завода и довоенной сборки, четыре ещё выберем с новыми двигателями. Вооружение у него самое мощное из всех предложенных. И боезапас большой. Есть подвеска РС.

– Понятно, Петрович. Ну что, пошли в класс учить матчасть!

– В первую очередь снимите со старых машин радиостанции. Всё остальное подождёт.

– Мы же не техники! Как это делается?

– Сами разберётесь! Там три блока: передатчик, приёмник и блок питания. И антенну не забудьте снять. В кабине стоит коммутатор управления. Вернусь – проверю! Ключи и плоскогубцы у всех за кабиной с левого борта.

Я пошёл в штаб и занялся оформлением бумаг. Единственного пока техника отправил найти четыре ЛаГГа с новыми двигателями и переписать их номера.

Через неделю все вылетели самостоятельно, кроме троих молодых. Я разбил людей попарно, с учётом темпераментов, привязанностей на земле. Топлива в полку было немного, поэтому летали поодиночке и парами. А я занялся молодыми, обучая их строям. На десятый день всё изменилось: немцы начали наступление на Тихвин. Командование флотом приказало перелететь в Борисову Гриву. Опять низкая облачность, а метеорологи дают четыре километра толщину покрова. Трое из шестнадцати никогда в облаках не летали. Связался с Романенко, он теперь нашей бригадой командует, но одновременно и нашим полком, так как назначенный на его должность человек не прибыл к месту службы. Доложил о намерениях разделить эскадрилью на время перелёта: две шестёрки пойдут над облаками, а трое «зелёных» и я пойдём под облаками. Иван Георгиевич помолчал, потом запретил этот перелёт.

– Оставляй молодых в Тихвине. Тринадцать для вас счастливое число! С завтрашнего дня полком командует Охтень. Прилетишь – свяжешься с ним. Задача твоей эскадрильи: охрана наших судов и кораблей на Ладоге. Немцы открыли охоту за ними. Молодёжь в этих боях лучше не использовать. Подберу вам кого-нибудь. Давай шустрее, Титов. У меня от бригады крохи остались!

Надо было видеть обиженные лица трех сержантов. Мы перелетели в Борисову Гриву. Полёт прошёл нормально. А вот потом началось! Осень, низкая облачность, у гражданских судов радиосвязи нет. Сюда бы Пе-3, у которых штурман есть, а тут ты один, у тебя только карта. Немцы использовали Ме-110 и Ю-87, а мы мотались парами, прикрывая фарватер. Свободная охота у них и свободная охота у нас. И всё в двухстах метрах у воды. Радиосвязь немного выручала, но с ориентированием всё равно были большие проблемы. Провёл шесть боёв, сбитых нет. Уходят в облака, и ищи ветра в поле. В начале ноября не вернулся из боевого вылета Литвиненко, зацепил на вираже воду. На Ладоге начался ледостав, и нас, наконец, перевели на отдых, на Комендантский аэродром. 8 ноября наши сдали Тихвин. 10 ноября был большой налёт на Ленинград. Эскадрилью подняли по тревоге, но мы были в резерве авиации флота. Подняли нас через сорок минут: прикрыть отходящих по топливу. После взлёта сразу заметил «свалку» в районе Ленморканала. Повел туда эскадрилью. Успели вовремя! К немцам подходило подкрепление из восьми 109-х. Мы были выше и ударили с разворота от солнца. Я заметил разрисованный самолёт и вцепился в него. Ведомого сбил с ходу, а вот немец, с горным пиком на фюзеляже, оказался крепким орешком. В бой на виражах он не втянулся, потянул на вертикаль. А у меня там была связывающая четверка. Когда немец достаточно уверенно оторвался от меня и потерял скорость, его атаковал Володин, он увернулся и вошёл в пике, но за ним потянулась белесоватая полоса. «Мессер» оторвался и от Володина, но на этой высоте его, на выравнивании, атаковал я, и он вынужден был уйти на вираж. Моя пушка проделала в его левом крыле довольно большую дыру, но он автоматически потянул в правый вираж, я его подрезал и зашёл в хвост. Две коротких из БС, вношу поправку, залп из всего бортового. Есть! У машины отлетает хвост. Перевожу машину в набор, осматриваюсь и замечаю ещё пару, которая решила выйти из боя. Немцы выполняют ножницы, сбивая прицеливание. Нас двенадцать, их пятеро. Успеваю атаковать ведущего, но рядом проходят трассы ведомого, кручу влево. По ведущему я попал. Немец-ведомый не ожидал левого виража и рыскнул вправо, затем начал исправлять ошибку и попал под прицел Елисеева, моего ведомого. Теперь уже немец вынужден уходить от трассы.

– Ваня! Возьми его! – Я завершил вираж и снова атаковал ведущего. Он, видимо, ранен, потому что отклоняется вяло. Атакую, снизу вверх. БСки распарывают ему брюхо, появился огонь. Иван бьёт по ведомому слишком длинными очередями. Делаю ему замечание, но победителей не судят! «Мессер» взрывается! Три немца всё-таки ушли! На пикировании нам их не догнать. Собираю группу, и начинаем качать маятник. Время патрулирования подходит к концу. От Кронштадта появляется наша смена. Обменялись позывными, идем домой! Веду все двенадцать машин домой. Давно ли из таких вылетов возвращались единицы! Сели в Кронштадте.

После приземления нас вызвали в Ленинград, в штаб флота. Катер шёл до порта к десятому причалу Ленпорта. По дороге зашли в Рамбов. Там в кают-компанию зашёл высокий, весь закутанный в камуфляж военный, с замотанной в чехол длинной винтовкой. Засунул винтовку между ног и, откинувшись в кресле салона, склонил голову на грудь. Левая рука держала винтовку. Я обратил внимание на пальцы. Они были длинные, как у пианиста, и тонкие, как у девушки. Мы не ели с утра и получили всё сухим пайком. Разложили всё на столике в кают-компании. Каждый достал, что имел. Я подошёл к военному в камуфляжном костюме и попытался тронуть его за плечо. Рука ещё не коснулась его, когда я услышал глухой простуженный голос:

– Матросик, отвянь! В глаз дам!

– Иди, поешь, пехота!

– Не хочу, дай поспать! – Он повернул голову, и на меня уставились два пронзительно-голубых, с длинными ресницами, чуть влажных глаза, в которых плескалось море, безмерная усталость и полное равнодушие. Я понял, что с нами в салоне сидит девушка-снайпер.

– Я понимаю, что вы устали, но кусок в глотку не полезет, если рядом кто-то голодный.

– Через полтора часа ты будешь иметь совсем другое мнение, лейтенант. Я еду хоронить своих родителей. Они умерли от голода, – резко прозвучал голос неизвестной девушки. – А я ничем не могла им помочь.

Я впервые услышал о том, что в городе люди уже умирают от голода. Глядя на её грязные локти и колени, я понимал, что она только что с позиции на Ораниенбаумском пятачке. У войны оказалось и женское лицо. Я ещё раз пригласил её к столу.

– Мы взлетели четыре часа назад, и приглашаем тебя к нашему столу. Бой над Новым Петергофом видела?

– Видела! Сколько наших погибло?

– Все вернулись на базу. – Её глаза вспыхнули и широко раскрылись.

– Не ври! Такого быть не может! Каждый день видим: улетают трое, возвращается один.

– Взлетело двенадцать, и ты видишь здесь двенадцать. Пять сбитых немцев. Мужики! Нам не верят! Бой видели, но считают, что нас немцы пощипали!

– Мы – 13-й авиаполк! Немцам просто не повезло с нами столкнуться, матрос. Иди к столу!

Девушка встала, перехватила свою винтовку.

– Главстаршина Бахметьева, шестая бригада морской пехоты, командир группы снайперов КБФ.

Ребята притихли и удивлённо посмотрели на бойца. Она была чуть ли не на голову выше меня. Кроме снайперской винтовки в чехле, у неё не было никаких вещей. Лицо грязное, и только в районе правого глаза грязь была вытерта чем-то. Глаза вспыхнули и потухли. Ребята уступили ей место у стола.

– Присаживайтесь, угощайтесь.

Михаил достал ещё маленькую кружку, продул её, поставил на стол и плеснул «наркомовской» водки.

– За пять сбитых получили!

Девушка взяла кружку, посмотрела на всех:

– Бейте их, ребята. Бейте! – хлебнула налитое, и вдруг заплакала.

– Она едет хоронить родителей.

– Капитан первого ранга Бахметьев, писатель, вам не родственник?

Девушка мотнула головой, но сказать ничего не смогла. Ещё пуще заплакала.

– Это мой отец. Был, – послышалось сквозь слёзы.

Её звали Людмила, доброволец, на фронте с июля месяца. Пятьдесят убитых немцев. Мы по сравнению с ней щенки. Она – воин. Не отпустили её одну. Заехали на площадь Декабристов, выслушали всё от начальства, попросили у них машину и поехали на плошадь Репина на квартиру Людмилы. Она опоздала на сутки. Её родителей уже похоронили на Серафимовском кладбище. Проехали туда и постояли немного у свежей братской могилы. Вернулись обратно почти в пять часов. Быстро темнело, мы шли на катере в Кронштадт. В районе Нового Петергофа нас попытались обстрелять немцы. Людмила выскочила на борт катера и разрядила обойму в сторону берега.

– Карать их надо, Павел, карать! – Я понял, что завтра её уже не будет. Забрал у неё увольнительную, пообещал морякам с катера буханку хлеба и тушёнку, чтоб подождали, добежал до комендатуры, продлил увольнительную Людмилы. Мы увезли её к себе в полк. В 6.30 услышал, что она встала в землянке. Встряхнула коптилку из 20-мм гильзы, осмотрелась. После этого присела на край моей койки и долго смотрела на меня. Я открыл глаза и посмотрел на неё.

– Спи! Ещё рано!

– У нас скоро подъём.

– Я не умру. Буду писать, какая у тебя полевая почта? У меня нет родителей, но есть ты. Я пойду?

– Подожди, я тебя провожу. У тебя нет пропуска по Кронштадту.

Мы зашли в столовую, я отдал лишний талон, и мы молча позавтракали. Пили какао с молоком и заедали булочкой с маслом. Булочка в рот не лезла.

– Ешь, Паша, ты должен их бить. Так как вчера, и ещё лучше! – Она достала карандаш и написала свою полевую почту. Оторвала, по памяти записала мою почту.

– Как твоя фамилия, Павел?

– Титов Павел Петрович.

– Пошли, скоро катер на Рамбов, опоздаем.

Мы долго целовались у причала, пока катер не дал три продолжительных. Людмила перепрыгнула с причала через леера, как заправский морской пехотинец. Она и была им. Её подхватили вместе с винтовкой и отдали ей честь. Снайперов на пятачке все знали в лицо. Господи, какая же она красивая!

Нас оставили прикрывать Кронштадт. Четыре вылета на барражирование каждый день. Жжем топливо, почти без цели, демонстрируя, что мы на страже. Через месяц объявили об освобождении Тихвина. Приехала Людмила. У неё увольнительная на два дня. Я вписал её фамилию и полевую почту в свою лётную книжку месяц назад. Она раскрутила гильзу, которая висит у неё на груди: там моя фамилия и моя полевая почта.

– Я хочу стать твоей женой. – Это было первое, что я услышал у причала на Морзаводе. Мы пошли в город, и нашли загс недалеко от Центральной площади. По дороге Люда рассказывала, что с ней что-то произошло, что тот день не выходит из памяти.

– Самое противное: я стала бояться смерти. Раньше я выходила на позицию, и мне было всё равно: вернусь – не вернусь. Сейчас я долго и упорно маскируюсь, бью один раз и срочно меняю позицию. Боюсь умереть и потерять тебя. И попробуй только умереть сам! Я тебе этого не прощу!

Мы расписались в городском загсе Кронштадта, пришли в полк и объявили об этом. Нас поздравил капитан Охтень и комиссар полка Захаров. От выпивки мы отказались и ушли в мою землянку. Люда зачем-то убралась в землянке, растопила буржуйку, вычистила свою СВТ, вышла на улицу и вымыла руки. Затем вернулась и усадила меня на мою постель.

– Мне постоянно казалось, что это был сон! Не знаю почему. Но ты мне снился каждую ночь. – Я поцеловал её золотую прядку волос.

– Не делай этого, я стесняюсь. Господи! Какая я дура! Ты же – мой муж!

Она сняла маскировочный костюм, ватник, гимнастёрку, осталась в хлопчатобумажной майке, в сапогах и в брюках. Я встал и закрыл на засов дверь в землянку. Буржуйка ещё не раскалилась, и в землянке было довольно прохладно. Руки Людмилы покрылись мелкими пупырышками. Ей было холодно. Я накрыл её шерстяным верблюжьим одеялом. Она легла рядом и задрожала ещё больше.

– Меня колотит, как в первый раз на позиции! – попыталась улыбнуться Люда. Я промолчал, но поцеловал её.

– Ещё, пожалуйста! Я так соскучилась по тебе!

– Ты получила мои письма?

– Да! Я их получала каждый день! Одно потерялось. У нас убили почтальона. Расскажи мне, что было в этом письме!

– Только то, что я тебя люблю, и, как ты и просила, продолжаю бить фашистов.

– Потуши свет, пожалуйста. Мне очень нравятся отсветы из печи.

Я задул коптилку и снял гимнастерку.

– Только не торопись. Мне немного страшно. Понимаю, что ты мой муж, что я люблю тебя. Но всё равно страшно.

– Я тебя люблю, маленькая моя!

– Я выше тебя на восемь-десять сантиметров! – Она уложила голову на его грудь и сжала своими ладошками его руки.

– И что? Это тебе мешает?

– Нисколечки! Но мне интересно, насколько это мешает тебе? – Она завозилась с брюками, сбросила сапоги и забралась полностью под одеяло.

– У меня есть один большой секрет: я всё это делаю в первый раз в жизни. Но мне всё это очень нравится. Я тебя люблю, Павел! – она повернулась лицом ко мне, и наши губы слились в долгом поцелуе. Больше слов не было. Только то, что нас уже не разлучить.

К сожалению, это были грёзы! В реальности через день Люда ушла на катере в Рамбов, в свою бригаду, и, наверное, в тот же день пошла на нейтралку. Мы летали на штурмовку, вялые и вязкие бои с истребителями немцев, морозы, битва под Москвой. Всё это прошло мимо нас, не задев смертельными шипами.

На Новый год Людмила сказала, что у нас есть маленькие проблемы: у неё не пришли месячные. А я не знал, где живут мои родители! Я пошёл к майору Охтеню с рапортом о переводе Люды в наш полк. Командир был пьян и нёс околесицу, но рапорт подписал. Люда надулась на меня, хотя я сделал всё то, что было нужно. Но ночью я был вознаграждён полностью:

– Господи, как я соскучилась! – прошептала Людмила мне на ухо.

Рано утром меня выдернул из койки сигнал тревоги. Форсируя не полностью прогретые двигатели, полк уходил в бой. Моя пара пристроилась последней. Затем был долгий и муторный бой с 54-й эскадрой. Немцы подтягивали резервы, мы – тоже, но мы знали, что это всё – отвлекающий манёвр. Требовался решительный удар. Но сил на него ни у кого не было.

Потом начались неприятности. У меня было больше всех сбитых на всем Ленинградском фронте: четырнадцать, из них девять истребителей. Пришлось выступать на фронтовой конференции. Я «не узнал» комиссара 5-го ИАП (Откуда я мог его знать? Я его в глаза не видел!!!). Плюс, автором письма какой-то девицы, которое я нашёл у себя в кармане после первого боя, оказалась его дочь. Два раза какие-то письма приходили, я их рвал, не читая. Изобразить почерк Титова я не мог. Отношения совершенно не известны. На фига мне это нужно? Я «пошёл в отказ»: ничего не помню, контузия: взрыв пушечного снаряда за бронеспинкой, в двух сантиметрах от головы. Никому ничего не говорил, так как боялся, что спишут по здоровью. Но выкрутиться не удалось. Видимо, у комиссара было прикрытие. Нас арестовали, и меня, и Людмилу. Посадили в ПС-84 и повезли на Большую землю. У Жихарёво мы были атакованы «мессерами». Несколько очередей пробило корпус. Были убиты два сержанта НКВД, техник самолёта, мы вошли в пикирование. Я вполз в кабину. Оба пилота убиты, самолёт падает. Удалось освободить место командира и сесть за штурвал. Тяну штурвал на себя, самолёт слушается. Выровнялся у самой земли. «Мессера» не отстают. Людмила села на место стрелка и двумя короткими очередями отправила обоих «мессеров» на землю. Снайпер всё-таки. Но бензобаки пробиты, левый двигатель заклинило, стабилизатор практически представляет собой мочалку. До линии Волховского фронта пятнадцать километров. А высота четыреста метров. Ползу, чуть ли не деревья цепляю. Перевалил за Лаврово, тут уже наши, и сел на брюхо сразу за линией фронта. Попался на глаза командующему 4-й армией генералу Мерецкову. Кто-то из убитых вёз ему пакет. Доложил, что арестованный лейтенант Титов посадил подбитый транспортник, готов следовать к месту ареста.

– У тебя с головой, лейтенант, как, всё в порядке?

– Как бы «да».

– Ты из какого полка?

– 13-й ИАП КБФ.

– Если бы эти бумаги попали немцам, была бы полная задница! Возвращаешься домой. Следствие по тебе будет закрыто. Я распоряжусь, чтобы тебе дали У-2. Гаврилов! Что там у тебя по лейтенанту?

– Измена Родине. Не помнит никого из своего старого полка. Похоже на амнезию. Вроде бы контузия, но записей в медицинской книжке об этом нет.

– Лейтенант! Контузия была?

– Да, товарищ генерал, но я её скрыл. Списать могли.

Мерецков подошёл ко мне, посмотрел в глаза:

– Воюй, лейтенант! А это кто?

– Моя жена.

– Её за что?

– Не знаю, товарищ генерал. Она была снайпером в 6-й БрМП в Рамбове. Сейчас – оружейница 13-го ИАП.

– Это теперь не 13-й ИАП, а 4-й гвардейский ИАП, товарищ гвардии лейтенант и гвардии главный старшина. Ещё раз спасибо, гвардейцы, что посадили самолёт.

Возвращение не было триумфальным. Мое место уже занято, моя землянка тоже. Охтеня сняли с должности, он последнее время много пил и перестал летать. Новый командир – из моего старого 5-го полка. Он меня помнит, я его не знаю. Возвращать меня на должность командира 4-й эскадрильи он отказался. Самолёт мне не вернули. Я стал «безлошадным». Это совсем плохо. Самолётов нет, а болтающихся без дела лётчиков много. Жить нам стало негде. Люда поселилась в землянке оружейниц и крутила ручку машинки, набивая пулемётные ленты. Я бросил вещмешок в землянку 2-й эскадрильи, меня направили туда рядовым лётчиком, и пошёл в штаб бригады. Романенко и комиссар Иванов выслушали меня, я показал сопроводительное письмо Особого отдела 4-й армии, рассказал о том, что случилось после прилёта обратно, и что у меня отобрали самолёт. Романенко снял трубку и приказал Михайлову прибыть в штаб бригады. Разговор у них шёл на повышенных тонах.

– Я этого разгильдяя знаю с 40-го года! У него вечно что-нибудь не так, как у людей! То заблудится, то напьётся, то драку устроит, то самолёт поломает!

– Он у меня в полку с августа 41-го. Я его командиром 13-й эскадрильи поставил, и не за красивые глаза. У него больше всех сбитых на всем Ленинградском фронте, самые маленькие потери: с сентября эскадрилья потеряла только одного человека и два самолёта. Ты что ж творишь? Не успел полк принять, а уже раздербанил лучшую эскадрилью полка?

– Но он же под следствием был! Как я могу ему доверять?

– Ты вот это читал? – Романенко сунул ему в лицо постановление Особого отдела об остановке следствия. – Мало ли что на фронте может произойти. Не помнит он ничего, что было до 21 июля 1941 года. Отца с матерью не помнит, но летает и бьёт фашистов. Не знаю, как тебе, а мне этого достаточно.

Тут в штаб вошла в полном составе моя бывшая эскадрилья. Стоят, прислушиваются к разговору. Романенко повернулся к ним:

– А вы чего сюда припёрлись?

– Из-за командира! – сказал Макеев. – Командир вернулся, а его во вторую перевели. Просим вернуть нам командира. Несправедливо это!

– Слышишь, Борис Иванович, что люди говорят?

Крупное лицо Михайлова было красным, глаза упрямо смотрели куда-то в сторону, кулаки сжимались и разжимались. Он вступил в должность три дня назад, ещё не был гвардейцем. Все знали, что у него один сбитый с потерей собственного самолёта.

– Что молчишь, подполковник? – продолжил Романенко. – Сказать нечего? Не с того ты начал! Радоваться должен, что такой человек в полк вернулся! Верни ему и должность, и самолёт. Это мой приказ. А ты, Павел Петрович, зла на командира не держи, и оденься по форме. Звание старший лейтенант тебе присвоили перед самым арестом, но не объявляли из-за этого. Всё, товарищи командиры, концерт окончен! Все в полк!

Вышли из штаба бригады, Михайлов сел в «эмку» и уехал, не сказав ни слова. И никого с собой не взял. Невежливо. Меня обступили мои друзья.

– Всё в порядке, командир! Главное, мы снова вместе.

Примораживало, я был в тонкой шинелишке с чужого плеча, как назло ни одной машины в сторону Толбухина. Пока шли, слегка подморозил пальцы на ногах. По приходу ребята пошли выселять нового начальника связи из моёй землянки, а я пошёл получать лётное обмундирование. Начальник вещевой службы расщедрился и выдал мне английский комбинезон с подогревом, новые отличные собачьи унты, новый шлемофон, отличной выделки куртку и, хитро подмигнув, новенький полушубок.

– Людочке отдайте! Как раз по ней, длинный. Специально для неё доставал. Пусть ко мне сегодня заскочит, распишется, мы тут ей ещё кое-что приготовили. Но это – лично вручим.

Все в полку знали причину перевода Людмилы в полк, что она в интересном положении, поэтому очень берегли её. Семьи почти у всех находились в эвакуации, поэтому она стала всеобщей любимицей.

Краснофлотец помог донести всё до землянки. Я сходил во вторую, забрал вещмешок, когда вернулся, в землянке сидел командир полка. На столе стояла бутылка водки и два стакана. Я достал из вещмешка банку тушёнки и хлеб.

– Я извиниться пришёл, Титов. Ты у меня в эскадрилье был, в пятом полку. Я не знал, что ты так изменился. Правда, ничего не помнишь?

– Правда, даже как маму зовут, где родился, что было до контузии.

– Круто! – Он разлил водку в два стакана. Чокнулись, выпили, закусили. – А это даже хорошо, что так случилось, Павел! Жизнь с чистого листа, и ты её хорошо начал. В пятом полку ты был не на очень хорошем счету. Ладно, кто старое помянет… Завтра перелетаете на Сескар. Там немцы и финны зачастили посылать разведку. Что-то готовят.

– Там же на складах нет ничего для ЛаГГов, там же всё время «ишаки» стояли.

– Хорошо, что напомнил! Перебросим на «дугласе». Впрочем, отправлю третью, Голубева. А ты здесь посидишь.

– Здесь делать нечего, товарищ командир. А вот в Борисовой Гриве много работы. Вот туда я бы с удовольствием перелетел. Мы там базировались осенью.

– Там со снегоукладчиком проблема. Но надо подумать. Здесь, действительно, тихо очень. Поговорю с Романенко. – На том и расстались, крепко пожав друг другу руки.

Немцы из-за сильных морозов резко снизили свою активность, но довольно регулярно бомбили и обстреливали «Дорогу Жизни». Но действовали малыми группами, видимо, трудно было запускать двигатели. Бригада и полк потеряли много самолётов и много лётчиков, особенно в июле 41-го. Единственное пополнение в девять человек нашей эскадрильи и 13 самолётов. Старенькие «ишачки», составляющие основную часть бригады, выработали полностью свой ресурс. «Мотыли» постоянно что-то ремонтировали, денно и нощно, но техника всё равно выходила из строя. В феврале погиб Тихоня, Тихон Забойкин. Срезало мотор на малой высоте. Поэтому Романенко принял решение перевести мою эскадрилью на Выстав. Наконец, появилась настоящая работа. За это время я успел выбить РУС-2, и посадил за него Людмилу. Мы стали контролировать всю «Дорогу Жизни». Начали встречать немцев и финнов задолго до того, как они могли приблизиться к «Дороге». Эффективность работы эскадрильи резко возросла. Я, до переноса, почитывал про «попаданцев», все они обязательно попадали к Сталину или Берия и страшно развивали страну, налево и направо раздавая указания вождю народов. Мне выпала другая судьба, я просто делал то, что хорошо умел делать: в прошлой жизни я – генерал-лейтенант ВВС СССР, четыре войны за плечами, больше 40 000 часов налёта, лётчик-снайпер, то, что последнее время занимался компьютерами, так это потому, что присягать козлу Борьке отказался. За три месяца боёв над Ладогой эскадрилья сбила 50 самолётов противника, потеряв три машины и двух человек. В апреле меня вызвали в Ленинград, и я стал ГСС. Но и наши ЛаГГи выработали свой ресурс и нуждались в ремонте. Мы перелетели в Кронштадт и начали менять двигатели, нам повезло и, вместо М-105, нам устанавливали М-105ФП, с небольшой переделкой моторамы. А вместо ШВАК ставили новую ВЯ. Собирались снять БС, но я настоял, чтобы оставили. С такими самолётами уже можно воевать! Но и немцы не дремали. За зиму мы основательно подвыбили 109-е, и они пересели на «фридрихов». Они по-прежнему диктовали нам оборонительную тактику, но мы, применяя эшелонирование по высоте и пользуясь локатором, успевали создавать численное превосходство. По весне интенсивность боёв ещё упала, так как немцы забрали всю авиацию на юг, оставив под Ленинградом совсем незначительные силы. Нас опять перебросили на правый берег к «Невскому пятачку». Основной задачей стала штурмовка. Немцы закопались и создали мощную укреплённую оборону на левом берегу. Эффективность такого применения истребителей была равна нулю или что-то вроде этого. Но приказ есть приказ, я запросил в ВВС флота РС-132, и мы стали летать увешанные ими, как ёлки. Как только подсохло, Волховский фронт начал попытки прорыва блокады. Я запросил на флоте пальмовое масло. Удивительно, но нашлось 20 тонн прокисшего прогорклого масла, с запрещением использования в качестве пищевого продукта. И довольно большое количество подвесных баков от старых Р-5: здоровенных, на 250 литров. Смешав бензин с этим маслом, я подвесил эти баки под крылья. В носовую часть вогнал ампулу КС. Получилась напалмовая бомба. Выливной прибор, конечно, лучше, но делать его долго и муторно. Взлетели вдвоём, с Иваном. Заходим над Синявино. Полого пикирую и с высоты 300 метров по очереди сбрасываю баки. Иван сзади визуально контролирует полёт баков и результат. Я разворачиваюсь и вижу два довольно больших очага пламени в первой линии траншей. В наушниках раздался удивлённый голос корректировщика 4-й армии:

– Чем это вы их? А повторить?

– Пока нечем, завтра прилетим.

Когда сели, на аэродроме было полно начальства.

– Чем бомбили? – показывают они на дымы.

– Сгущённым бензином. – И показываю им напалм. Самохин тронул пальцем напалм, я не успел его остановить. Бензин прилип к пальцу, его попытка снять или стряхнуть не удалась.

– Только бензином оттирается, товарищ генерал-майор. А у немцев все укрепления деревянные. И торфяник, он столько дыму даёт, что мама не горюй. И ещё, товарищ генерал, у химиков должны быть выливные приборы. С высоты 50–100 метров его можно лить горящим.

Флот готовился к десанту в Ивановском, и такая вещь была крайне необходима. Сразу подключились флотские и армейские химики, работа завертелась. Выливные приборы ставили на По-2, «ночники» устраивали прожарки немцам каждую ночь. В итоге на фронте По-2 начали называть «вошебойками». Начавшиеся массовые торфяные пожары подняли такой дым, что немцы были вынуждены уйти из Мги и Синявино, от угарного газа не спасают никакие противогазы. В июле 4-я и 54-я армии перешли в наступление, деблокировали 2-ю ударную армию и сняли полную блокаду Ленинграда. Немцы закрепились на левом берегу реки Тосно, а у Ленинграда появилась полноценная связь с Большой землёй. Удивительно, но меня не забыли в суматохе событий. Эскадрилью преобразовали снова в 13-ю гвардейскую отдельную истребительную эскадрилью ВВС КБФ. Мы охраняли от налётов железнодорожный мост через Неву. В июле мы получили новенькие Р-39. Мне, через звание, бросили майора и наградили второй звездой Героя. Я стал вторым дважды Героем в Союзе за время войны, месяц назад такое звание, посмертно, получил тоже морской лётчик подполковник Сафонов.

«Аэрокобра» всем понравилась. В первую очередь мощностью вооружения, отличной радиостанцией, довольно большой высотностью, отличным обзором. В августе на земле начались тяжёлые бои, немцы стремились вернуть утерянные позиции, притащили большое количество авиации и попытались сбросить нас с неба. Но это не 1941 год! Ни «фридрих», ни «фоккер» с «аэрокоброй» рядом не стояли. Можно драться, в массовой свалке мы сильнее. А 37-мм пушка разваливает любой бомбер! РУС-2 и хороший оператор всегда даст более выгодную позицию для атаки.

В августе у меня появился сын. Людмила жила в Ленинграде, на площади Репина. Ещё в марте она получила звание младшего лейтенанта, вместе с удостоверением оператора-радиометриста. Поэтому за неё можно не волноваться. Она в декретном отпуске и вернётся в нашу эскадрилью. Во всяком случае, мне так обещали.

Кроме «аэрокобр», пришли устаревшие «харрикейны», их прозвали «зажигалками», довольно удачные Р-40 «Киттихаук», они могли нести торпеды и применялись как торпедоносцы. Но разгром каравана PQ-17 ставил жирный крест на надеждах пополнять авиацию за счёт союзников. Поэтому 4-й ГИАП по-прежнему на семьдесят пять процентов вооружён И-16. Но начали приходить двигатели со складского хранения, машины ожили. Немцы завязли в боях у реки Тосно. Их позиции были досягаемы для флотской артиллерии. Поставки стали с Большой земли позволили увеличить выпуск тяжелых и средних танков, заработали на полную мощь Обуховский и Ижорский заводы. В конце августа немцы выдохлись и прекратили атаки, но заработала их тяжёлая артиллерия, привезённая из-под Севастополя. А на юге гремела Сталинградская битва.

Я собрал эскадрилью и пригласил бывшего военкома Лукьянова, недавно переведённого от нас в 3-й ГИАП комиссаром полка. Я поднял вопрос о том, что судьба войны решается сейчас под Сталинградом, и что я хочу просить командование откомандировать нас на Сталинградский фронт. Но перед этим хочу узнать мнение личного состава.

– Командир, нашел о чём спрашивать! Куда ты, туда и мы.

Лукьянов оформил обращение лётчиков, с ним мы поехали к Самохину. Он прочёл обращение.

– Вас же заберут, совсем!

– Если оформить это как командировку, то нет.

Самохин позвонил Трибуцу, тот связался со Ставкой, в 8-й армии Хрюкина был огромный некомплект, в его адрес направили даже 434-й полк РГК на новейших Як-7б. У меня переспросили, есть ли у нас подвесные баки, и дали добро на перелёт в поселок Сталино.

Первым отгрузили РУС-2, и половина технического состава уехала вместе с запчастями, напалмовыми бомбами, выливными приборами. Созвонились со всеми аэродромами по маршруту и заказали Б-100. Связались с Хрюкиным, сделали заявку на бронебойные снаряды 37-мм, Б-100, патроны для браунингов двух калибров. Всё это было в Баку, обещали доставить в Сталинград. Успел заскочить домой, оставил кучу сэкономленных пайков, сгущёнки, сухарей. Поцеловал Людмилу и Серёжку. Больше времени не было. Заехал в штаб ВВС, получил карты на всех, выслушал о себе кучу «приятного» и пожелания, послал всех «к чёрту», но никто не обиделся. Поздно ночью вернулся, а утром мы вылетели, сели в Костроме, дозаправились и пообедали, взлетели и сели в Сталино, на левом берегу Волги. 434-й полк улетел на переформировку в Саратов. Они потеряли много машин и лётчиков. РУС-2 уже прибыл и был развёрнут. С ходу сцепился с Хрюкиным по поводу использования эскадрильи. 4 сентября – первый вылет. Я приказал снарядить пушки по системе: 3 БЗ, 1 ОФ, 1 ТС. Подвесить 250-кг напалмовую бомбу. Задача: ознакомиться с районом, найти колонны противника и уничтожить. Пулемёты не использовать, беречь для воздушного боя. За полчаса до рассвета взлетаем. Хрюкин к такому не привык, у него нет истребителей-ночников. Идём «этажеркой», в три яруса: внизу «восьмёрка», затем «четверка», и моя «четверка» на самом верху. Я заметил пыль, поднимающуюся в районе Гумрака: либо взлетают самолёты, либо движется колонна. Немцы рвались к тракторному заводу и мосту через Волгу с севера, от Рынка. Направил эскадрилью туда. Колонна танков и мотопехоты. Первое и второе звенья растягиваются и штурмуют колонну. Вниз летит напалм, по бронетехнике бьют 37-мм пушки. Первое звено занимает место третьего, третье идёт вниз и продолжает штурмовку. Прятаться здесь негде, степь, второе звено меняет четвёртое, и мы спускаемся для штурмовки. В этот момент из Гумрака начинают взлетать «мессеры». Первое звено немедленно их атакует. Немецкие зенитчики стрелять не могут, так как на старте полная группе «мессеров», а мы проходим вдоль полосы и посыпаем их огнём из шести пулемётов. Запоздалые трассы «эрликонов» мало кого волнуют. Все 16 машин возвратились в Сталино. Уточняю у Хрюкина положение в посёлке Рынок. Пока машины заправляют и переснаряжают, съедаем стартовый завтрак и разбираем вылет. Немцы нас называют «канадцами» и требуют немедленно нас сбить. Но в Гумраке у них нет ни одной целой машины. Взлетаем и плотно обрабатываем Рынок напалмом, затем работаем по отдельным танкам 14-й танковой дивизии немцев. Части 66-й и 62-й армии переходят в атаку и соединяются. Третий вылет: нас сопровождают Як-1. Наша цель – Карповка. «Яки» идут по старинке: на одной высоте с нами. Поворачиваю обратно. Сел и ещё раз поругался с Хрюкиным, вызвал командира полка «яков» и высказал всё, что я о нём думаю. На попытку Хрюкина обвинить меня в трусости, я расстегнул комбинезон и ткнул двумя пальцами в две звезды.

– Я людей и машины терять не хочу и не буду!

– Извините, товарищ дважды Герой Советского Союза. Я не это имел в виду.

Я набросал схему нашего прикрытия. Пока техники дозаправляли самолёты, договорились с командиром полка: кто что делает и о сигналах, и о том, что в воздухе командую я. Взлетаем, Хрюкин добавил полк Пе-2. Они ударили первыми, затем мы ударили напалмом. Оператор выдал, что от Калача идёт большое количество самолётов противника. «Пешки» развернулись и пошли назад, а мы начали набирать высоту. Идём с превышением тысяча метров. Навстречу прут семь «девяток» и около двадцати истребителей.

– Двадцатый, я – четвертый! Бомбёры – наши, твои – истребители!

– Вас понял, четвёртый! У меня двадцать минут по топливу!

– Понял! Коса, коса, я – четвертый!

– Слушаю, четвёртый.

– Есть возможность нарастить силы через пятнадцать минут? Вопрос!

– Сделаем!

– Двадцатый! Спокойно работай и отходи! Первый, вали ведущего первой! Второй, третий! Правого и левого, соответственно. Я работаю по четвёртой.

– Первый понял!

– Второй понял!

– Третий понял!

– Всей тринадцатой! Пропустить вперёд двадцадку!

Уменьшаем обороты, «яки» проскакивают вперёд. Их много, больше двадцати. И мы выше немцев. Немцы, форсируя моторы, начинают тянуться к «якам».

– Двадцатый! Атакуй!

– Выполняю!

В эфире сплошной гвалт, крики, команды, ругань. Проходим над бомбёрами. В первой волне – «Юнкерсы-88».

– Тринадцатая! Атака! – И сваливаюсь налево вниз. Переключаю оружие на одну гашетку. «Юнкерс» в прицеле, залп, иммельман. Повторяю атаку, но ведущего уже нет. Залп, и снова ухожу на боевой разворот.

– Первый, второй, третий, Сбор!

– Сбор, командир!

– Берём следующие девятки! Я добиваю оставшихся! Внимательнее за хвостами!

– Поняли. Работаем!

С восточной стороны появились точки, видимо – смена. Ниже нас дикая свалка сорока истребителей. Я разделил четвертое звено, и мы выбиваем оставшихся бомбёров в первых девятках. Четвертая девятка сбросила бомбы и с пикированием развернулась назад, иду к третьей, Витя Парамонов атакует вторую.

– Четвёртый, «мессер» сзади!

– Вижу! Иван, оттянись!

Внимательно слежу за «мессером», но успеваю дать очередь по «юнкерсу». Он взрывается. Падают ещё два соседних, девятка сбрасывает бомбы. Опускаю нос и даю форсаж. «Мессер» не отстаёт, но скорость сближения резко упала. Косая петля на форсаже, в верхней точке выключаю форсаж, смотрю назад. «Мессер» потянул за мной, Иван у него сзади. Он чуть подстроился и дал короткую из всех стволов. У «месса» отвалились крылья.

– Ваня! С походом!

– Спасибо, командир!

– Идём к первой!

– Понял, прикрываю.

Заставив первую девятку отбомбиться по собственным войскам, даю команду «сбор». Не очень довольные ребята трёх первых звеньев вяло откликнулись.

– Тринадцатая! У нас четыре минуты по топливу. Поторапливайтесь! Отходим!

– Отходим, командир!

Бой с истребителями внизу продолжается. Есть ещё немного патронов, но топлива маловато. Докладываю «Косе», прошу подкрепления.

– Через пятнадцать минут будет в районе. Четвёртый, вам отход!

– Выполняю!

Массированный налёт на Сталинград мы сорвали. На месте сбора выяснилось, что не всё так замечательно. Двух самолётов нет, ушли раньше, получив повреждения. За одним из оставшихся тянется серебристая полоса: утечка топлива. Сбросили ход, чтобы он мог дойти. Копьёв сел с ходу и застрял на полосе. Но поле широкое, он нам не мешает. Одна «кобра» стоит, её маскируют, второй «кобры» нет! Кто-то не вернулся! Вылез из машины, иду на КП. Не вернулся младший лейтенант Киреев. Ведомый второй пары второго звена. Он у нас с сентября 41-го. Довольно опытный лётчик. Что-то не так! Спустя два часа Особый отдел Сталинградского фронта объявил о задержании немецкого шпиона на неизвестном самолёте и в неизвестной форме, имевшего документы на имя Деодора Киреева. Гора с плеч! Хрюкин сменил тон, пообедал вместе с нами, пообщался с лётчиками, потом пригласил ещё нескольких командиров полков своей армии и провёл тактические занятия по эшелонированному построению при сопровождении и барражировании. Наш опыт быстро передавался в полки. Процентов шестьдесят самолётов 8-й армии было радиофицировано. Но не на всех стояли передатчики. Полностью радиофицированные машины имели командиры звеньев и некоторые ведущие пар. Хорошо хоть построение шло от пары. До ужина выполнили ещё два вылета полным составом. Выливными приборами мы снабдили эскадрилью ночного полка У-2. Пальмовое масло из Ирака и автомобильный бензин из Баку подвезли довольно быстро. Изготовление напалмовых бомб Сталинградский фронт освоил мгновенно. Протекающий жидкий огонь в развалинах быстро делал своё дело. Донской и Сталинградский фронты соединились и оттеснили немцев от железной дороги. Мост через Волгу взрывать не стали, через него шло горючее и боеприпасы с Кавказа и из Средней Азии. Попытка немцев атаковать нас, сняв армию Гота с Кавказского направления, не удалась. Мы перехватывали колонны танков у Котельникова, последней станции выгрузки. Отлично работала фронтовая разведка, давая время прибытия эшелонов. Днем работали мы, ночью – По-2. Немцы пробились к Волге между Сталинградом и Красноармейском. Продержались больше двух недель, но откатились к Абганерово. Мы выработали ресурс двигателей, у нас двое раненых, три машины не ремонтнопригодны. Получили добро на перелёт на переформирование, в Ленинград. Наше место опять занял 434-й полк, которым стал командовать Саша Семёнов, вместо раненого Клещёва. Перед вылетом домой навестили в госпитале Иван Ивановича.

– Павел! Оставь локатор!

– Иван Иванович, не могу! Не списать будет! Попросите Василия, вам мигом сделают!

– Что у тебя с потерями?

– Безвозвратных нет. Двое раненых, один из них тяжело.

– Удачненько, удачненько. Не хочешь ко мне комэском перейти?

– Нет, буду формировать 13-й гвардейский истребительный авиационный полк ВВС КБФ. Приказ уже получен.

– Нравится тебе число тринадцать!

– На том и стоим! Оно врагам несчастье приносит, – улыбнулся я.

– Будешь где-нибудь рядом, залетай! Всегда буду рад видеть!

Он погиб спустя два или три месяца, на посадке в сложных метеоусловиях.

По прилёту в Кронштадт все машины поставили на смену двигателей, начали поступать новые «Аэрокобры Р-39N». К сожалению, с более слабым двигателем, чем «К», которые у нас были, но нам сказали, что нам ещё повезло, потому что в другие полки идёт «Ку» серия, это вообще «Ку-Ку»: склонна к плоскому штопору, вручную приходится усиливать балку хвостового оперения и укладывать под пушку дополнительный вес. Кроме того, часть из машин вооружена не 37-мм пушкой, а 20-мм «Испано-Суиза», капризной и маломощной. Но в первой эскадрилье остались машины серии «К», недостающие три заменены самолётами той же серии.

Людмила вышла из декрета, и Серёжка переселился к нам в землянку. К ноябрьским обещали построить нормальный дом. Но в землянке было безопаснее.

Почти полтора месяца шло формирование полка. Мне всё это смертельно надоело: сплошные бумажки, заявки, дерготня, никакой боевой работы, люди тоже расслабились, несколько раз устраивали пьянки. В ноябре началась операция «Уран». Немцы были окружены под Сталинградом. Под Ленинградом затишье, но появился генерал Самохин и поставил задачу произвести разведку и фотографирование позиций немцев в районе Гатчины. Один из самолётов первой эскадрильи оборудовали фотоаппаратом, и с раннего утра до позднего вечера 1-я эскадрилья выполняла аэрофотосъёмки для командования Ленинградского фронта. А я «гонял» вторую и третью эскадрильи и добивался слётанности, овладения новой для большинства лётчиков тактики. Было довольно много молодых сержантов, без боевого опыта. Но немцы значительно ослабили авиацию на нашем фронте. Основные силы немцев опять были под Сталинградом. В конце ноября пришёл приказ сформировать из лётчиков-ночников сводный полк КБФ и перебросить его под Сталинград. Полк стал именоваться 14-м гвардейским. 10 декабря перебазирование было завершено. Хрюкин поставил нам задачу: сорвать ночные полёты транспортников к окружённым немцам. Немцы, зажатые в степи между Доном и двумя железными дорогами, отчаянно сопротивлялись. Днём наша авиация имела абсолютное господство в воздухе, поэтому длинные ночи использовались немцами для снабжения их войск. Мы подвесили дополнительные топливные баки, сбрасывать которые запрещалось, поэтому по инструкции не зарядили крайние малокалиберные «браунинги». Основная нагрузка ложилась на операторов РЛС. Наведение было очень сложным: Ю-52, основной транспортник немцев, имел очень небольшую скорость, но достаточно высокую живучесть. Их аэродром находился в станице Морозовской, откуда немцы и летали в Сталинград. Мы собирались перехватывать их в 20 километрах от Морозовской, ещё за линией фронта. Такие полёты очень выматывают лётчика. Малейшая ошибка или изменение погоды, и есть шанс не вернуться. В первый вылет пошёл сам. До линии фронта всё было хорошо, и даже какая-то видимость. Потом повалил снег. За линией фронта – слоистая облачность. В первый день всё сложилось удачно: Людмила дала курс, я вышел с принижением на 200 метров, немец шёл с включёнными навигационными огнями. Атаковал его снизу, он сразу вспыхнул, видимо, перевозил бензин. Но успел сообщить об атаке. Люда дала курсовой на новую цель. Этот шёл без огней, это был не Ю-52, таких машин я не видел. Я вышел на него сверху. Его скорость дала Людмила: чуть больше 200 км/час.

Пять двигателей выбрасывали небольшие язычки пламени, сзади на довольно длинных тросах летело два двухвостых пузатых планера Go-242. Сообщил об увиденном, мне сказали, что это «Хейнкель-111Z» «Цвиллинг».

– Бей в средний двигатель! Там бензобаки рядом!

Очень слепит пушка! И носовые «браунинги». Атака получается очень короткой, потом довольно долго приходишь в себя и промаргиваешься. Очень тяжело вслепую управлять. Решил сверху больше не атаковать. Сообщил об этом «Косе», приказал передать всем. По спине течет струйка пота. Я увидел землю очень поздно, чуть не врезался. Люда дала курсовой на «близнеца», но я его и так вижу, он горит, а планеров уже нет! Отцепились. Одного обнаружил прямо по курсу и снизу обстрелял его. Горит! Опять промаргиваюсь, пошёл на «близнеца». Снизу у «Хейнкеля-111» пулемёт. Значит, у этого – два. Решил близко не подходить, стрелять одиночными из пушки. Навелся на пламя, чуть влево. Одновременно закрывая глаза, выстрел! Вот бы трассер! Нет! Но на борту «хейнкеля» сильный взрыв! Попал осколочно-фугасным. Ещё выстрел! Мимо! Навожусь, скорость небольшая, угловой скорости совсем нет, даю очередь из всего бортового. Ни хрена не видно. Перед глазами круги удлинённой формы. Левый глаз замечает падение горящего объекта и взрыв на земле. Всё, хватит экспериментов, иду домой. Но по дороге дают курсовой на ещё одну цель. Такая же каракатица. На этот раз бью из крыльевых по одному, а потом – по второму планеру. Оба загораются: бензин. Опустил нос, чуть снизился, поймал в прицел «Цвиллинг», тот пытается скользить, огрызается огнём. Включил фары, и дал несколько очередей. Горит! Выключил всё, сделал поярче свет в кабине. Наконец-то вижу приборы. Уменьшаю яркость, постепенно восстановилось ночное зрение. Запрашиваю Людмилу, что с «хейнкелем»

– С экранов исчез! Курс домой 35 градусов! Давай, Пашенька.

В воздухе ещё даю приказание полностью зарядить крыльевые пулемёты трассирующими и бронебойно-зажигательными, все четыре, и стараться использовать только их. Атаковать только снизу! Несмотря на отданные распоряжения, два самолёта не вернулись на аэродром. Связь с ними прервалась после атаки. Злой и недовольный самим собой, весь день конструировал из жести шторки с приводом от гашетки. Потом вместе с инженером полка Герасимовым монтировал их на своей «кобре». Получилось несколько громоздко. Герасимов доделал дополнительно аварийный сброс устройства. В 7 часов испытали со стрельбой в темное время. Вроде бы работает. На середину фонаря поставили штатную шторку из черного материала. Взлетел, но испытать на противнике не удалось. Опять пошёл сильный снег, пришлось возвращаться. Ещё раз вылетел уже после четырех утра. В воздухе две цели, но идут в облаках. Ползу за ними. Наконец, один из них пошёл на снижение и выскочил из-под облаков. «Дорнье». Тоже морские лётчики. Атакую! Не горит! Пошёл на второй заход, а он шмыг в облака и на обратный курс! Второй тоже развернулся. Пришлось передавать их Макееву. У меня кончалось топливо. Макеев одного сбил, а тот, которого я атаковал, сел на брюхо в расположении наших войск. У него вытекло топливо. Но мне его не засчитали, так как по нему якобы стреляла зенитная артиллерия. На этот раз оружие не слепило, но корректировать стрельбу по трассе, а это обычный приём у лётчиков, было невозможно. Но на безрыбье… В результате ночные перевозки немцев были сорваны. Только в облачную погоду они могли выбрасывать на парашютах небольшое количество продовольствия и боеприпасов, большая часть которого не попадала к немцам. Немцы сдались 25 декабря. Меня наградили полководческим орденом Александра Невского. 30 декабря пришёл приказ прибыть в Гумрак, и лететь в Москву для награждения. Хотел взять с собой Людмилу, но мне отказали. В самолёте полно генералов, пристроился на чехлах и уснул. В Москве поселили в гостинице «Метрополь», по четыре человека в номере. Нам, привыкшим к нарам и землянкам, условия показались просто райскими. 31-го числа, в 17 часов, нас повезли в Кремль. В шесть вечера началась долгая процедура награждения, длившаяся без малого четыре часа. Хмурое настроение меня не покидало до конца процедуры. Ордена вручал Шверник. В президиуме был Сталин, Шапошников, Молотов, Ворошилов, Микоян, Каганович и Хрущёв. Получив орден, повернулся в зал: «Служу трудовому народу!» и пошёл на место. Сталин оживлённо переговаривался с Молотовым. Небольшого роста, с мешками под глазами, уставший, но улыбающийся. На лице Хрущёва застыло восторженное выражение. Ест глазами начальство. Сегодня его триумф. Смотрю на него и вспоминаю, что произойдёт через десять лет. А сейчас они в одной упряжке. Хрущёв через стол что-то отвечает Сталину. Потом завертел головой и замахал кому-то рукой. К столу подошёл Хрюкин. Наклонился к Хрущёву, слушает. Потом повернулся в зал и кого-то начал искать глазами. Наши взгляды пересеклись. Он повернулся столу, ещё раз наклонился к Хрущёву, взял какую-то бумажку и пошёл в зал. Через минут пятнадцать награждение закончилось, нас пригласили перейти в другой зал, где нас ожидали накрытые столы. На выходе меня перехватил Хрюкин.

– Постой! С тобой познакомиться хотят.

Идут Сталин, Молотов и Хрущёв. Маленький Хрущёв, он мне едва до подбородка достает, что-то рассказывает, перемежая рассказ матом. Остановились напротив меня.

– Майор Титов, командир 14-го гвардейского истребительного полка ВВС КБФ.

– Здравствуйте, товарищ Титов.

– Здравия желаю, товарищ Верховный Главнокомандующий.

Сталин с интересом рассматривал награды у меня на груди.

– За что? – показал он на первую звезду.

– За прикрытие «Дороги Жизни» зимой 41/42 года, 4-й гвардейский авиаполк, вторая – за деблокаду Ленинграда летом 42-го года, 13-я гвардейская отдельная авиаэскадрилья.

– А за Сталинград?

– Орден Александра Невского, только что вручили.

Сталин удивлённо посмотрел на Хрюкина и Хрущёва.

– Насколько я помню, по докладам Василия и Клещёва… – начал Сталин.

– Их эскадрилья была прикомандирована к нашему фронту, товарищ Сталин, – залепетал Хрущёв. – Мы посылали представления, но где они и что с ними произошло, мы не в курсе.

– За действия на Сталинградском фронте ни один человек, ни в 13-й отдельной эскадрилье, ни в 14-м гвардейском полку, ни одной награды не получил. Кроме этого ордена.

Сталин изменился в лице, повернулся к Хрущёву и Хрюкину:

– Вы почему государство и партию нашу позорите? Как теперь этим людям в глаза смотреть?

На банкете ко мне подошёл адмирал Кузнецов.

– Здравия желаю, товарищ нарком!

– Сидите-сидите, майор. – И попросил подвинуться моих соседей справа. – Как успехи?

– Двоих потеряли. Не успели подготовиться в Ленинграде, и погода была совсем паршивая. Всё срочно, всё бегом. Как обычно.

– Нас с вами на завтра товарищ Сталин вызывает. В чём дело знаете, Павел Петрович?

Я пересказал, что случилось на выходе из Георгиевского зала. Николай Герасимович заулыбался.

– Ну, ради такого и заходить не стыдно. Завтра в 16.00 за вами заедут в гостиницу, майор. Просьбы или пожелания какие-нибудь есть?

– Направьте полк в Туапсе. – Адмирал внимательно посмотрел на меня.

– Думаешь, там будет жарко? – Я чуть прикрыл глаза и утверждающе мотнул головой. – Хорошо, майор, бросим вас на усиление. Ну, не буду больше мешать вашим соседям. – Он встал, извинился перед ближайшими моими соседями и пошёл вдоль столов. Через полчаса наступал новый 1943 год. На столах появилось шампанское и высокие фужеры.

За мной заехали в четыре и повезли в штаб ВМФ. Там к нам подсел адмирал Кузнецов, и мы поехали в Кремль. Кузнецов был сама любезность, но командующего авиацией флота с собой не взял. Закономерность. Авиаторы в ВМФ не в почёте. Всесильный нарком их забивает одной левой. Хотя на долю авиации приходится большая часть побед. Да и бог с ним. Он решил воспользоваться моментом. В приёмной довольно долго ждали. Потом нас пригласили. Сталин был не один, с ним был его сын Василий. Мы с ним коротко встречались под Сталинградом в первой командировке. Тогда он был капитаном, сейчас полковник. Изображает радостную встречу однополчан. Потом, повернувшись к отцу, радостно говорит:

– Да, это он, я тебе о нём рассказывал! Они сменили наш полк и действовали эскадрильей за весь наш полк. И не теряли людей. Майор – зверь, а не лётчик! И ребята у него в эскадрилье, как один! Летающая смерть фашистам. Благодаря им удержали мост, Мамаев курган и завод, разбили танковую группу Гота.

– А вот с начальством у майора не получается, Василий. Я вчера узнал, что кроме майора, за Сталинград никто из лётчиков ничего не получил. Почему, товарищ майор?

– Товарищ Верховный Главнокомандующий! Я был командиром эскадрильи, а во второй раз – командиром полка. Вот отчёты, представленные командующему армией Хрюкину, вот все представления.

– Так, посмотрим! – Василий тоже из-за плеча рассматривает бумаги.

– Отец, смотри: более 80 танков, больше 300 автомашин, 110 орудий. Сбито 57 самолётов противника. А во второй раз – 41, и все ночью.

– Может быть, дело в вас лично, майор? Расскажите о себе!

– Здесь есть загвоздка, товарищ Верховный. Ругался я с Хрюкиным, из-за того, что людей не бережёт и тактику использует устаревшую. Один раз он меня в трусости обвинил. А меня ещё год назад арестовывали, потому что не помню я ничего, что было до 21 июля 1941 года.

– В чём особенность вашей тактики? – спросил Сталин.

– В построении эшелонами по высоте, использовании радиосвязи и радиолокации на уровне отдельной эскадрильи или полка. «Мессершмитт» превосходит в скорости на пикировании практически все наши самолёты, поэтому их надо встречать на подготовленных позициях, заставлять терять скорость и уходить на горизонталь. В этом случае наши самолёты имеют больший вес огневого залпа и большую горизонтальную манёвренность. У «месса» шансов не остаётся, только выйти из боя на пикировании. Но на «кобрах» мы их и тут догоняем.

– Вы скрываете эту тактику от остальных?

– Нет. Мы учим всех этим действиям.

– У вас лично, майор, сколько сбитых?

– Тридцать два лично и восемнадцать в группе. Есть ещё незасчитанные.

– Ого! – присвистнул Василий.

– Просьбы? Пожелания? Замечания есть?

– Недостаточно быстро передаём опыт в войска, товарищ Верховный. И очень мало радиолокаторов в войсках. Замечаний много, товарищ Верховный. Воевать можно гораздо лучше. А пожелание я уже высказывал наркому Кузнецову: до конца февраля перебазировать полк на Кубань. – Сталин вопросительно посмотрел на меня.

– Ростов мы не взяли, товарищ Верховный, война затягивается. Немцу нужна нефть. Плацдарм у него на Кубани. Основная мясорубка будет там. На юге. И нужен ударный самолёт, способный догнать «мессера» на пикировании: И-185 с пушками ВЯ-23. Хотя бы эскадрилью в мой полк.

– А почему не «яки»? – удивлённо спросил Василий Сталин.

– Горят они! У Клещёва летчики не хуже моих были, товарищ полковник. И против бомбардировщиков у «яков» вооружение слабовато. А бомбёров будет много. Так что: «кобры» и И-185.

– Мне кажется, Николай Герасимович, что майор засиделся на должности командира полка, – задумчиво сказал Иосиф Виссарионович.

– Меньше полугода командует!

– Три месяца, товарищ адмирал, – заметил я.

– Пожелания мы ваши удовлетворим, майор Титов. Я оставлю у себя ваши бумаги. Мы рассмотрим их на заседании Ставки. Можете идти!

Я вытянулся, развернулся и вышел в приёмную. Кузнецов остался. Ждал его ещё минут тридцать. Он вышел из приёмной, неторопливо надел фуражку и шинель, махнул мне головой. Мы вышли.

– Рисковый ты мужик, гвардии полковник Титов! Так с «хозяином» не разговаривают! Но ты ему понравился! Он подписал представление к званиям Героев Советского Союза всего лётного состава 13-й гвардейской отдельной авиаэскадрильи. Это у тебя третья Звезда Героя! И представления по 14-му полку все подписаны.

– Схлопотать пулю на боевом вылете несколько проще, товарищ адмирал, чем в кабинете Верховного.

Полк получил приказ передислоцироваться под Туапсе в посёлок Агой. Нас доукомплектовали до четырехэскадрильного состава за счёт лётчиков Черноморского флота: придали нам 10-ю отдельную авиаэскадрилью. Из Новосибирска пришли первые шестнадцать И-185-71, вторая партия ещё в пути, но, как сказал приехавший с первой партией машин инженер Янгель, в ней самолёты другой модификации И-185-82фн. Получается полная неразбериха со снабжением. Каждая эскадрилья имеет разные самолёты. В первой Р-39К, во второй – Р-39N, в третьей – И-185-71, а в четвертой – 82фн. Аэродром маленький, в расщелине между гор, но хорошо оборудованный: много зениток, стационарный радиопривод с моря, подземные капониры на сто самолётов. Но заход на посадку сложный: две горы – две дыры. В «десятке» пока ЛаГГи, но все лётчики довоенные, летавшие на И-16. Янгель говорит, что «ишак» и 185-й очень похожи по управлению. Вечером он поделился и известиями о том, что они уже и перестали надеяться на то, что самолёт пойдёт в серию. На все запросы им отвечали, что лётчики предпочитают «яки». Так что машины у нас практически «бригадирской сборки», что он захватил с собой хороших механиков, которые быстро подгонят самолёты под лётчиков и обучат механиков. Для их завода и КБ это очень важный и очень своевременный заказ. «Нас бы расформировали. Шли активные разговоры о том, что завод переведут на выпуск Ла-5 или Як-7б». Неделя ушла на подготовку машин и лётчиков. В это время Макеев и я вели разведку крымских аэродромов противника на Р-39к с подвесными баками. Ведомыми брали с собой командиров звеньев. Вторая эскадрилья дежурила на аэродроме и несла патрулирование района. Третья и четвёртая учили матчасть. На третий день по прилёту к нам прилетел генерал Ермаченков, командующий ВВС ЧФ. Хотя мы ему и не подчинялись, но находились на его снабжении, да и забрали у него целую эскадрилью. Понятно, что он не был слишком доволен нашим присутствием, но всё равно надо налаживать взаимодействие. Затем прибыл вице-адмирал Октябрьский, командующий ЧФ, и ознакомил нас с планами командования: 4 февраля предстояло прикрывать морской и воздушный десант в Новороссийск совместно с силами флота и ВВС Закавказского фронта. Операция «Горы» должна была начаться через четыре дня. Операция «Море» была привязана к успеху первой операции. К первой операции нас обещали не привлекать, в связи с неукомплектованностью полка, но и козе понятно, что всем этим обещаниям начальства грош цена: мы – ударная сила ВВС ЧФ. Самая новая техника у нас. Кто ж нам даст возможность спокойно изучить район БД и освоить технику. Как «верный сын партии», я, несомненно, «изучал» великое произведение величайшего писателя современности Генерального секретаря ЦК КПСС дорогого Леонида Ильича. И прекрасно помню, насколько неудачным было планирование и осуществление этих двух операций. С тех пор ничегошеньки не изменилось: нас и сейчас расположили в «самом удачном месте»! Мы «всего» в ста километрах от места будущих боёв! Следовательно, мы будем вынуждены выходить из боя раньше немцев. А аэродром в Геленджике занят, как вы думаете кем? Конечно, самой боевой частью! Транспортниками и противолодочниками! Двумя эскадрильями много не навоюешь! Поэтому я с ходу атаковал Октябрьского и Ермаченкова на тему великолепно выбранного места дислокации.

– Что вы, что вы, полковник! Мы имеем прямые указания командующего не задействовать вас в операции «Горы», дать вашему полку время и возможность освоить район, установить локаторы, разместить охрану, и ПВО возле них.

– Вашими бы устами, да мёд пить! Ладно, посмотрим. – Но сразу после отлёта начальства я начал гонять всех на облёт района. Кроме десятки. На их ЛаГГах это – небезопасно. Однако поезд со второй партией самолётов где-то застрял. Они ещё не прибыли в Тбилиси. Оттуда их должны были перегнать заводские лётчики.

Первой в бой вступила вторая эскадрилья 12 января. Две восьмёрки отражали атаку на наш аэродром двух девяток Ю-87 под прикрытием. Поднятая восьмерка первой эскадрильи успела к «шапочному разбору», когда «юнкерсы», побросав бомбы куда попало, начали отход. «Мессерам» досталось хорошо, но бомбёры потеряли только четыре самолёта. РЛС на Индюке не работала, его только-только освободили от немцев. Немцы шли от Краснодара, куда начали наступать наши войска. У немцев в Карасуйке большой аэродром. Больше двухсот самолётов. Пока не выжжем это «гнездо» птенцов Геринга, спокойно нам не жить. Связался с Науменко. Его аэродромы ближе всего к Краснодару. Пообещал ему, что прижму хвост немцам ещё до рассвета, а на его аэродромах, восточнее, рассвет наступает на 10–15 минут раньше. Гарантирую, что ни одна падла не взлетит. Подвешиваем осветительные бомбы, бетонобойные и осколочные кассетники: в Карасуйке полоса бетонная. У третьей сегодня первый вылет. Я вылетаю ведущим третьей эскадрильи. С вечера проводим тренировку, всё в порядке, порядок никто не нарушил. Ещё раз уточнили вопросы с Науменко. Лёг спать, спал тревожно, налёт на новой технике у третьей – минимальный. В пять утра подъём, завтрак, постановка задачи. Первыми в сторону моря уходят «кобры», затем взлетаем мы. В воздухе 48 машин. Выясняется, что путевая скорость 185-х выше, чем у «кобр». Сделали небольшой вираж. Подходим к Краснодару, первая пара сбрасывает осветительные бомбы на парашютах на высоте полтора километра. Все остальные выше, нам свет бомб не мешает, колонна второй эскадрильи обрабатывает ВПП. Полк, разбившись на звенья, работает по позициям МЗА в Карасуйке. Кто-то успел подавить КЗА в Краснодаре. Томительно тянутся секунды. На востоке вылез красный кончик восходящего светила. В этот момент видим плотный строй «пешек» и орду Ил-2: воздушная армия Науменко прибыла всего с двухминутной задержкой! Обмениваемся позывными с «Горой». Он где-то тут. Бросаем ещё осветительные. Начинают работать «пешки» генерала Полбина! Наши И-185 подчищают их работу. Аэродром весь в огне и в дыму. Мы начинаем отход по топливу.

– Четвёртый! Я – Гора. Отличная работа! Благодарю за блокировку! Отходите! Мои истребители на подходе!

По воспоминаниям помню, что погода резко испортилась именно 4 февраля. До этого было всё в полном порядке: мороз, глубокий антициклон и полное безветрие. Одна из самых холодных зим в истории. Так как даты взаимосвязаны, значит, если ускорить операцию «Гора», то переместится дата «Моря». Всё просто, но что для этого требуется? Надо давить узлы сопротивления. И ещё! Сразу после начала «Моря» авиация встала из-за распутицы. С расквашенных аэродромов было просто не взлететь. Весна здесь ранняя. В первую очередь удалось решить эту задачу. На фронт прибыл лайт-маршал Митчелл с целью познакомиться с ходом боевых действий. В разговоре удалось попросить доставить перфорированные полосы. Благодушно настроенный маршал, после обильного возлияния в Агойе и очень плотного обеда, сказал адъютанту, чтобы тот записал эту пустяковину в план. Перфорацию мы получили ещё в январе. Вторая задача решалась сложнее. «Коммунизм – не за горами!» Но мы-то за горами! А бои идут по ту сторону хребта на равнине. Пришлось адъютанта полка отправить в штаб 18-й армии, для получения точных и своевременных данных о противнике. Записывать вылеты как тренировочные в составе эскадрилий и полка, и наносить штурмовые удары по узлам сопротивления. Флотская авиация, действительно, не была задействована в операции «Горы». Основная задача сводилась к ведению воздушной разведки над Крымом и Таманью. Эскадрилья Макеева успешно работала в этом направлении. Двадцатого, наконец, поступила техника в 4-ю эскадрилью. Янгель, уезжая, обещал подкинуть «россыпью» технику на восполнение потерь. Сплюнули через левое плечо. Хороший мужик! И дело своё туго знает. Оставляет перегонщиков в Тбилиси. Связываюсь с Ермаченковым, задаю вопрос о передислокации в Геленджик. Требуется ведь и позицию РЛС поменять!

– Вопрос о сроках начала ещё не решён, товарищ полковник. Ждите!

– Мне требуется за два дня до начала переместить РУС-2! 18-я уже в Славянской! Что, так сложно поднять противолодочников? Нет чужих лодок в Чёрном море, товарищ генерал. А меня беспокоит погода! Антициклон вот-вот разрушится, и будет нам на орехи!

– Что вы сказали про антициклон?

– Устойчивость антициклонов кратна двум неделям, товарищ генерал. Сами посчитайте, разрушение этого циклона начнётся Д-1.

– Чёрт возьми! А вы правы, Павел Петрович. Будьте на связи!

О, зашевелился! Я вызвал инженера и командира БАО, надо проверить готовность к перебазированию. А БАОшников сгонять в Дивногорскую и в Пядь, я там площадки видел. Чтобы хоть чуть-чуть полк рассредоточить.

Через сутки получили приказ выдвигать РЛС к Геленджику. Сам съездил, осмотрел вырытый блиндаж и как замаскировали антенны. 26 января перелетели в Геленджик. Шли над морем на малой высоте небольшими группами. Сразу рассредотачиваем и маскируем самолёты. Полк базируется на трех площадках. К вечеру приехала инспекционная группа из штаба флота. Дату начала «Моря» официально перенесли на 30 января! Сработало! И новолуние! Макеев, с подвесным баком, пошёл в последнюю разведку: вкруговую, через Туапсе и Краснодар. Привёз хорошие снимки мест высадки. Отправили всё в штаб флота. Вечером 29-го построил полк и зачитал приказ о начале операции «Море», остановился на задачах полка. Затем выступил замполит Аксёнов. Настроение у всех боевое. Немного волнуюсь за 4-ю эскадрилью. Там состав неоднородный. Есть очень сильные лётчики, но есть и откровенно слабые. Как они себя проявят в будущих сложных боях?

С наступлением темноты Геленджик превратился в растревоженный муравейник: как из-под земли все улицы оказались заполненными марширующими ротами и батареями. К нам на ВПП прибыли ещё шестнадцать DC-3. А неподалёку в бухте шла погрузка 83-й и 255-й бригад морской пехоты, 165-й стрелковой бригады, отдельного пулемётного батальона, 563-го танкового батальона, 29-го истребительно-противотанкового артиллерийского полка. Батальон отдельного фронтового авиадесантного полка возле КП нашего полка проверял крепление парашютов. Было очень холодно, я беспокоился, как бы ни появилась морозная дымка. Обошлось. По мере погрузки из бухты выскакивали тихоходные суда и корабли с десантом. Они уходили под берегом к входу в Цемесскую бухту, под три горки: Вера, Надежда, Любовь. Мимо проскользнули ещё корабли из Туапсе. Море было тихое, как лужа, только блинчики льда со скрипом ломались друг об друга.

Ровно в час ночи тишину разорвала мощная артиллерийская канонада: Черноморский флот начал обрабатывать позиции немцев в порту в районе волнолома, а вторая группа кораблей расстреливала в упор огневые точки у Мысхако. У нас в воздух поднялись все транспортники. Один из «дугласов» не смог набрать скорость и упал в воду. К месту крушения подскочил катер. Связался со штабом операции, спросил: нужна ли подсветка после окончания артподготовки?

– Запросим после окончания высадки. Будьте на связи и в готовности.

– У меня готовы две эскадрильи с бомбами. А «кобры» могут бросать осветительные.

– Ждите!

Тренькает телефон: «Десант просит подсветить район порта и поработать по огневым за молом!»

– Миша! Зелёную!

Четыре самолёта первой, по очереди, срываются с места, затем взлетает два звена третьей. В воздухе ставлю дополнительную задачу Макееву и Лихолету. Теперь всё зависит от мастерства лётчиков. Напоминаю, что вправо не ходить, отворачивать в сторону Крыма.

Макеев мастерски повесил «люстру» на высоте 700 метров и ушёл на второй заход. Его ребята пошли за ним, а восьмерка Лихолета, растянувшись колонной, по очереди наносит бомбо-пушечные удары по вспышкам выстрелов. Вывод из пикирования на высоте «люстры». Всё это сотни раз отработано, но тем не менее, ночная штурмовка для нервов лётчика это что-то!

– Десант пошёл вперед, атаку прекратил! – послышался голос Карпоноса.

Опять зазвонил телефон, из штаба сообщили, что десант просит перенести огонь на двести метров вперёд.

– Так и будем играть в испорченный телефон! Дайте волну десанта, и им мой позывной: «Четвёртый»!

Настраиваем ещё одну станцию на волну десанта. Установили связь с полковником Гордеевым. Пошла работа по квадратам. До рассвета сделали 20 самолетовылетов. Десант захватил порт Новороссийск и закрепился. Отвлекающий десант у Мысхако тоже закрепился. А воздушному десанту у Абрау-Дюрсо приходилось туго. И мы мало чем могли ему помочь ночью. Обнаружили довольно большую проблему: наш локатор не видит Крымскую и самолёты оттуда, следующие на малой высоте. Только начиная с полутора тысяч метров. Всё попадает в теневой сектор. Надо менять место, но некуда! Сообщил Ермаченкову. Вот что значит запоздалое развёртывание! Утром «восьмёрка» «Кобр» второй эскадрильи ушла прикрывать корабли флота. Приказали! Зачем впустую жечь топливо и моторесурс, если от нас до них меньше шести километров. Ведь у них есть локаторы кругового обзора. Но с Октябрьским не поспоришь. Он сейчас сидит на одном из этих «корыт», которые и в тихую погоду так и не смогли подавить огонь немцев, и прикрываем мы его задницу! «Всё, Павел! – говорю сам себе. – Не надо заводиться!» Сел за стол возле рации. Вдруг слышу: меня зовут снаружи. «Товарищ гвардии полковник! Смотрите!» Выскакиваю из домика: мимо нас идёт вторая волна десанта. Днём!!! А немецкая артиллерия на восточном берегу бухты у Цементного завода не подавлена! В этот момент меня дёргают за рукав: «Большая группа самолётов со стороны Крыма, товарищ полковник!» Бегу обратно к рации. Людмила сообщает курсовой и скорость групповой цели, они направляются к кораблям. А у двух звеньев второй эскадрильи через восемь минут отход по топливу! Твою мать! «Боевая тревога! Всем к запуску!» Бегу к самолёту. Подключился к станции, принял доклады. На колене разложил планшет, ставлю задачу всем, даю команду второй идти на посадку и срочно заправляться. «Коса» дала дистанцию. «От винта!» – запускаюсь. Прогреваясь на ходу, выруливаю на старт, сзади пристраиваются остальные. Михаил Иванович дал зелёную. Полный газ, форсаж, взлетаем! Набираем высоту, делаем небольшой круг над кораблями, собирая всех. Погода – миллион на миллион! Ложимся на курс 285, вышел на связь Ермаченков, я попросил отправить катера к месту вероятного боя.

– Четвёртый, вас понял.

Выше и чуть впереди идёт Макеев двумя «восьмёрками», затем два звена Володина, а ниже всех идут четыре «восьмёрки» 3-й и 4-й эскадрилий. Имеем превышение над немцами в 700 метров. На траверзе пролива Макеев атакует в лоб восьмёрку «фридрихов». Как сейчас не хватает ещё двух звеньев «кобр»! Меня тоже пытается атаковать в лоб «мессершмитт». Куда ты лезешь, глупышка, на три пушки в лоб! Получи! Он разваливается в воздухе! Его ведомый смекнул, что дело нечисто, и нырнул вниз. Голос Людмилы: «Четвертый, сзади справа “восьмерка” самолётов курсом на вас, дистанция 16».

– Четвертый, я – «тринадцатый», идем к вам на подмогу.

– Тринадцатый, на чём?

– «Кобры»!

– У нас «кобры» и И-185.

– Не видел!

– У нас воздушник, на «ишака» похожи, но длиннее. Аккуратнее! У немцев в группе «фоккеров» не видно. Третья! Все вниз. Атака!

С полупереворотом, от солнца, сверху падаем на девятку «хейнкелей». Стрелки лупят в белый свет как в копеечку. Им солнце мешает. Ведущий нарывается на мою очередь, иммельман и прибавляю газ! Некисло давит! Манёвренность, как у «ишака». Чуть скосил на солнце, затем в правый вираж и повторяю атаку. Строи рассыпались, но пары четко держатся. Оглядываюсь: «мессера» «сыпанулись» вниз и там свалка. Можно работать не спеша! Дал команду сбор первому звену.

– Тридцать один! Строй правый пеленг, атакуем!

Разбираем каждый свой «хейнкель», атака! Взрывы внутри девятки, вниз полетели бомбы, уходят с пикированием.

– Берём следующую, в лоб!

Разворот со снижением, идём в лоб следующей девятке. Атака! Три из девяти подбиты. Ну и мощь у наших «мордатых»! Делаем горку, разворачиваемся. Ребята отлично держат строй. Зайти в хвост мы не успели, девятка развалилась и сбросила бомбы. Ох, и рыбы наглушила немчура!

– Четвёртый! Ниже, у самой воды «девятка» целей! – раздался чистый женский голос в шлемофоне.

– Не вижу! Дай курсовой.

– Курсовой не могу, от вас курс тридцать градусов!

– Тридцать один! Делай, как я!

Пикирую, обороты совсем сбросил.

– Курсовой!

– Вправо двадцать, ниже тысяча.

– Цель вижу! Торпедоносцы! Следить за скоростью!

Делаю «полочку», сбрасываю скорость, выпускаю закрылок, опускаю нос машины вниз, продолжаю снижение под меньшим углом. «Хейнкели» идут колонной. По сути, они практически беззащитны. Поэтому нам приходится постоянно следить за собственными хвостами. Они наверняка уже кричат о помощи! Даю Васильеву команду держаться выше, оттянуться и следить за нашими хвостами. Немцы прижались к самой воде. Последний делает глупость и следует строго в кильватер следующему. Не входя в зону действия его пулемётов, даю короткую. Он просел и чиркнул по воде. Обхожу фонтан воды. Второй начал огрызаться из трех пулемётов на таком расстоянии, что он не мог не то что попасть, но просто прицелиться ему было невозможно. Трусят стрелки! Они явно не имеют опыта полётов на такой высоте и над водой! Наберут на флот железнодорожников! Короткая! Левый двигатель немца выбросил пламя. «Хейнкель» сбросил торпеды и полез наверх.

– Васёк! Держи его! Он твой!

– Понял, четвёртый! Сзади чисто!

После того, как был сбит третий, с огромным фонтаном брызг отметил ещё одну победу, ведущий сбросил торпеды и рванул к берегу, за ним повторили манёвр остальные. Дал команду преследовать, а сам начал набирать высоту. Снарядов оставалось совсем чуть-чуть. Попытка создать строй у немцев не удалась. Оторвавшись от воды, они сами себя превратили в мишени! Ну, не могут сухопутные лётчики летать над морем!

Запросил Осу, будет ли подмога, топливо уже подходило к возврату.

– Четвёртый. Всем отход через пять минут.

Я вижу, что со стороны Геленджика подходит восьмёрка «кобр», явно наших, из второй. А ниже видны точки, набирающие высоту. Наша смена. «Тринадцатый» собирает своих, им лететь дальше. «Мессера» тоже отходят, и только две девятки Ю-87, из хвостовых, деловито направляются навстречу с Нептуном! Уж кто-кто, а Аксёнов, наш «комиссар» и лётчик от бога, ведущий нашу восьмерку, их просто так не отпустит! В кабине жарко, несмотря на мороз на улице, что летом будет! Правда, и я в меховой куртке и в комбинезоне, а под ним бежевый водолазный свитер. Оглядываюсь, все в строю, не дымят. Интересно, как у остальных? Сажусь с ходу, хлопнул по руке Толика: «Всё отлично! Заправляй, заряжай!», бегу на КП. Смотрю за посадкой и считаю машины. Давненько я не видел такого количества немцев! Последний раз под Ленинградом в сентябре 41-го. Видимо, мы своим десантом им здорово на… хвост наступили. Или они решили покончить с нашим флотом именно сегодня. Принимаю обстановку от оператора, это уже не Людмила, а Таня Захарова. Мы специально держим на связи женщин, чтобы голос сильно отличался. Таня до войны работала диктором на ленинградском радио.

– Командир, есть потери! Не сели Иванов, Райзман и Никифоров.

– Который Иванов?

– Лёшка, из второй.

Райзман и Никифоров – они из четвертой, черноморцы. Не успели ребята освоить новую технику!

– Оса, я – четвёртый! Что слышно от ноль первого? У меня есть одиннадцатые.

– Доклада пока не было, немцев ловят.

– Я не про немцев, а про своих.

– Много одиннадцатых?

– Трое.

– Были какие-то, но фамилий не сообщали.

– Что так?

– Они не с нами связь держат. Сейчас запрошу.

Чёрт знает что, а не связь!

– Коса, доложите обстановку!

– На возврате восемь машин, один отстает. В нашем секторе чисто!

– Командир, иди пообедай! – вставляет начштаба. – Я подежурю.

Пошёл в столовую. По дороге меня перехватила Людмилка. Покружил её, она приехала Серёжку покормить, как будто без неё не покормят. Так бы и сказала, что соскучилась и растревожилась. В столовой ко мне подсел Лихолет по поводу переселения третьей эскадрильи поближе к аэродрому. Дескать, дома освободились от десанта.

– Петр, что ты ко мне с этим пристаёшь? Командира БАО не знаешь?

– Ну, ты бы ему дал команду! Тебя он послушает, а меня посылает.

– Куда?

– К коменданту, а когда я пойду?

– Так что, мне сходить, что ли? Нашёл время, когда этим заниматься! Вечером всё и решишь. Немцы вот-вот дозаправятся и снова полезут.

– Это вряд ли, Петрович! Мы их очень качественно проредили!

– Не говори гоп, Петя!

Вошёл Михаил Иванович.

– А кто на КП?

– Макеев. Везут Никифорова и Райзмана, а Иванова уже увезли в госпиталь. Рулём высоты ударило. Калинин двигатель запорол, стружка в масле. Сели все.

– Доложился?

– Да. Октябрьский передал благодарность от флота.

– Лучше бы он не забирал пол-эскадрильи на бессмысленное дежурство. Ладно, кушай! Я на КП.

Макеев доложил по итогам: одиннадцать сбитых плюс три спорных: то ли наши, то ли соседи из 16-го полка. Володин: семь сбитых, одна потеря, и Аксёнов сбил двенадцать Ю-87, Лихолет со мной: 17 и 13, из них 15 «хейнкелей», Одинцов – 18 «юнкерсов», шесть из них Ю-88, две потери. Шестьдесят бомбардировщиков! И восемнадцать истребителей! Неплохой урожай. Петя, наверное, прав! Второго вылета у немцев не будет!

Снимаю трубку, звоню Ермаченкову. Докладываю общие результаты.

– Флотские насчитали больше: ещё шестнадцать машин прибавь!

– Так там же ещё 16-й ГИАП работал, и ещё кто-то подходил.

– Как хочешь! Всё равно отлично сработано. А главное: не пропустили немцев к кораблям!

– Мои удивляются, почему так мало «мессеров» было?

– Не дошли они! Их Науменко у Крымской перехватил. Там рубка была страшная! Подвело немцев планирование! Бомбардировщики у них в Крыму, они их после Карасуйки попрятали, а эскадру держали в Крымской. Вы ударили кулаком по морде, а Науменко под дых! Хорошо получилось!

– На грани фола, конечно, но получилось! Как бы командующему объяснить, что не стоит наш полк на барражировании использовать, Василий Васильевич? От нас до кораблей меньше пяти минут. А тот сектор, который мы не просматриваем, «Красный Кавказ» может видеть.

– Сегодня не обещаю, но завтра поговорю об этом. Он отдыхает сейчас.

– Что у Гордеева и Кунникова? Поддержка ночью нужна?

– Пока тихо, но держи дежурные звенья.

– Люди быстро вымотаются, товарищ генерал. Ночные полёты не шутка.

– Сам говорил, что через три-четыре дня будем отдыхать по погоде.

– Да какой это отдых! Сиди и жди, когда раздует, чуть что и на взлёт.

– Хорошо, подумаем. Потери большие?

– Три машины, один человек. Нужен летчик-ночник, на «кобру».

– Нет таких, но из Грузии, из Сухума, пяток ночников брошу. Обучай.

Вечером собрались в кают-компании на ужин и на разбор полётов. Были, правда, не все: первая и третья ополовинены: два звена спят, два звена дежурят. Адъютанта посадили писать протокол, он стенографией увлекается. Во вступительном слове похвалил ребят и предложил высказываться по тактике и технике. И третьей, и четвёртой очень понравились И-185. Особенное восхищение вызвали пушки ВЯ и количество боезапаса.

– Впервые почувствовал, что снарядов много! Вроде и короткую дал: 3–5 патронов! Сводимость классно настроена. В цель попадает 8–12 снарядов! – заливался Лихолет. – А их 250 на ствол!

– Да, а уж как жахнет! Особенно ОФ! «Юнкерс» только крылышки складывает! – вторят ему Бериев и Аксёнов. Их звенья атаковали в основном пикировщиков. Они, действительно, попадания даже двух снарядов не выдерживали, ломались. У моего звена результат похуже, но мы в основном по «хейнкелям» работали. Они много крепче, и защищены пятью пулемётами и пушкой. Сзади к ним соваться труднёхонько, а спереди: это кто кого перестреляет. У них более устойчивая платформа, хотя слишком многое зависит от штурмана. 88-е тоже не долго сопротивляются попаданиям. У «кобры» снаряд мощнее, но больно их мало и темп стрельбы низкий. Остальное надо «перчить». И вертикаль держит хуже. Раздались голоса, что всему полку надо переходить на «И». Пришлось вставить «веское слово»:

– Нам сегодня повезло, что 4-я Воздушная армия сумела задержать немецкие истребители. А первая и половина второй эскадрильи сумели связать боем прикрытие. Плюс, мы знали высоту немцев и шли выше. Завтра немцы перебросят с запада локаторы и полезут на высоту. Сейчас они расслабились и знают, что двигатели у нас не высотные, выше 3–3,5 наши обычно не ходят. Сегодня немца подвела самоуверенность и шаблон. Завтра он может отказаться от шаблона и атаковать нас сверху. «Кобра» высоту держит, «мордатик» – нет. Так что нам ещё долго назад вверх оглядываться, без «кобр». Но мне тоже «мордастенький» понравился! Особенно, как он меня в кресло вдавил на иммельмане! Ну, вроде всё разобрали! Калинину сегодня не наливать! Из-за него «маслопупы» сейчас пупок рвут! За температурой надо следить! Ну и что, что стоит автомат регулировки! Нефиг так долго форсажить! Командующий флотом объявил всем благодарность, за то, что не подпустили немцев к кораблям. За победу! И в тряпки! Кого увижу после отбоя «добавляющих», не взыщите! Всё, спать! Завтра будет трудный день! Первая и третья! Может быть ночной подъём, если будет много работы. Отдыхайте, товарищи.

– Пашенька, вставай! Начальство приехало! – раздался голос Людмилы. С трудом разлепляю глаза, потянулся и сбрасываю ноги на ледяной земляной пол. Действует безотказно! Мгновенно просыпаешься. Натягиваю гимнастёрку, набрасываю куртку, наматываю портянки и натягиваю унты. Ещё совсем темно, кому это не спится? Захожу в штаб: Савельев, Михаил Иванович, стоит по стойке смирно и глазами показывает на меня. Перед ним, спиной ко мне, стоит кто-то в кожаном реглане и кожаной фуражке. Росточка небольшого, из-под фуражки торчат курчавые волосы. Судя по всему, чем-то недоволен, но он ко мне не поворачивается, продолжая обзывать бедного Иваныча последними словами.

– В чём дело, Михаил Иванович?

– Вот, приехал генерал-лейтенант Мехлис, требует поднять и построить полк. Я – отказываюсь.

– Разрешите поинтересоваться, товарищ генерал, для каких целей? Лётный состав отдыхает после полётов. Моё непосредственное начальство мне ничего не передавало ни о вас, ни о вашем визите. Я, извините, даже не знаю, кто вы, с какой целью сюда прибыли!

Мехлис резко развернулся ко мне побелевшим от злости лицом:

– Вы не знаете члена Военного Совета фронта?

– Нет, товарищ генерал, я подчиняюсь наркому Военно-морского флота, и нахожусь в оперативном подчинении командующему Черноморским флотом вице-адмиралу Октябрьскому. Разрешите узнать цель вашего визита! И цель построения полка в это время! Я – командир 14-го гвардейского истребительного полка Краснознамённого Балтийского флота гвардии полковник Титов.

До Мехлиса дошло, что он находится на территории чужого монастыря. Но он не сдавался! Он откозырял и представился:

– Генерал-лейтенант Мехлис, член Военного Совета фронта.

– Извините, товарищ генерал-лейтенант, но какого фронта? У наших соседей, Закавказского фронта, нет такого члена Военного Совета! Разрешите ваши документы?

– Северо-Кавказского фронта, полковник! – Мы изумлённо переглянулись с Савельевым.

– Здесь нет такого!

Мехлис выругался, сел на стул и вдруг захохотал!

– Вы правы, полковник! Этот фронт только формируется, через некоторое время он будет вместо Закавказского. Меня уполномочил Верховный Совет СССР вручить правительственные награды личному составу полка.

– И вы нас извините, товарищ генерал, но сами понимаете, входит незнакомый человек. Ничего не объясняя, требует поднять полк. Теперь понятно! А почему ночью? Это же торжественное мероприятие!

– Я посмотрел, что у вас есть прожектора, чтобы осветить место построения, поэтому решил не терять два часа. Мне ещё возвращаться в Грозный.

– А о каких наградах идёт речь, товарищ генерал.

– Я ещё не смотрел… – Он помахал рукой своему адъютанту. Тот передал пакет. Мехлис вскрыл его, достал бумаги, и его глаза округлились! – Шестнадцать Героев Советского Союза! И орден Красного Знамени самому полку? Будем ждать утра, товарищи!

– Михаил Иванович! Распорядись насчёт чайку! Может быть, покушать хотите, товарищ генерал?

– Нет, чай. Георгий! – сказал он, обращаясь к адъютанту. – Пошли кого-нибудь посмотреть дом культуры, если занят, то освободить его!

– Там госпиталь, товарищ генерал!

– Тогда отставить, будем вручать здесь.

Гнев Мехлиса прошёл, и он с интересом слушал историю полка, знакомился с отчётами и документами. Я попросил разрешения, вышел переодеться и отдать распоряжение о построении. Полк поднялся по расписанию, лётчики позавтракали, а с рассветом все выстроились на лётном поле. Внесли знамя полка. Зачитав Указ Президиума Верховного Совета, Мехлис прикрепил орден Красного Знамени к знамени полка. У полка появилось наименование: Сталинградский. Затем началось вручение орденов и медалей. Из-за холода и весьма специфического обмундирования награждённым просто передавалась сама награда и документы на неё. Всё равно получилось очень торжественно. Затянулось это до обеда! Наград было много! Некоторых вызывали по нескольку раз. В заключение дежурное звено 4-й эскадрильи взмыло в воздух и дало салют из двенадцати пушек. После построения лётный состав и все награждённые пошли в кают-компанию, где Мехлис ещё раз поздравил всех и поблагодарил за службу Родине.

– Вы же первый трижды Герой, полковник? – сказал он уже за столом.

– Не знаю, наверное.

– Я пришлю сюда своего человека, хорошего писателя и журналиста, Юру Жукова. Он должен написать о делах вашего полка! А почему никто не пьёт, кроме меня и моих людей?

– В полёт не выпустят! Команда на вылет может последовать в любую минуту.

Мехлис попрощался с людьми и уехал, а мы долго ещё вспоминали первые минуты его приезда.

Немцы, после потери порта, перегруппировывались, десант медленно, но продвигался вперёд, развивая успех. Горные стрелки начали выжимать немцев с восточного берега. Остатки парашютно-десантного полка ЧФ каждую ночь просачивались к своим. В Озерейку и на Мысхако. Но практически поодиночке. Мало их осталось. Совсем мало. Местность там гористая, покрыта буковым редколесьем, очень сильно пересечённая. Десант сделал своё дело, ослабил давление немцев на плацдарм, и очень дорого заплатил за это. Под прикрытием дымовых завес в порту выгружалась тяжёлая техника, но до успеха операции было ещё далеко. Мы стояли на прикрытии флотской группировки. Работы было немного. Активность немецкой авиации резко упала. Но немцы начали охотиться за нашими «ночниками» на По-2. А мы, соответственно, на них. У нас получалось лучше! Немцы использовали наземные посты наблюдения и связи, а мы – локатор. 4 февраля начался сильный шторм. На несколько дней пришлось прекратить всякое движение в Цемесской бухте. Высота волн была до шести метров. У нас в Геленджике волны доставали до перфорации ВПП. Неудивительно, что «в прошлой войне» сорвалась высадка. Сейчас, из-за шторма, десант был вынужден ослабить давление на противника, экономя боеприпасы. Мы не летали по погоде. Приводили технику в порядок, пополняли склады. Корабли снялись с рейда и отошли штормовать мористее. А на земле полным ходом шли «бои местного значения». После двух успешно проведённых общеполковых операций и отношение к нашему полку изменилось.

Приехавший Ермаченков сообщил, что немцы сменили командование авиацией в группе армий «А».

– А на погоду у тебя нюх, Петрович! Как считаешь, что будут делать немцы?

– Перебросят сюда один или два флота. «Тузов» Рихтгофена и ещё кого-нибудь. Так что, чуть подстихнет, начну разведку Крыма. Они постараются повторить атаку на флот и выбомбить десант. A у нас всего два аэродрома: здесь и в Туапсе.

– Так ещё ведь Науменко!

– А у него, вообще, один: Карасуйка.

– Там ещё полоса не восстановлена.

– Так, товарищ генерал, что мы сидим? Надо ехать к соседям и договариваться. Судя по темпам действий горных стрелков 1329-го полка, скоро мы сможем затащить РЛС на Надежду. Только трактора будут нужны. Тогда вся Тамань будет у нас как на ладони. Там надо будет делать центральный узел связи. Сейчас у нас получается ни то, ни сё. Каждый работает на себя и со своего места, а надо действовать кулаком: выбивать немцев с аэродромов, вытеснять их как можно дальше, чтобы бить их на отходах. И «свободную охоту» организовать, и над обоими морями, и над Крымом, и над Таманью. Вон же, Карасуйку дёрнули, немцы Краснодар сразу сдали.

Ермаченков задумался, глядя в пол.

– Ехать придётся вкруговую, надо бы ещё и бронетранспортёр взять с охраной. И иконостас свой одень. Одевайся, поехали.

– А как погода в Краснодаре?

– Не знаю, запроси! А зачем тебе погода?

– «Мордатых» у Науменко не знают. Надо показать, а то посбивают.

– Ты что, собрался в такую погоду взлетать? Нет! Запрещаю, категорически! Горы закрыты облачностью, значит пойдёшь вкруговую, а там территория, занятая противником. А трижды Герой у нас один. Мне мужское достоинство открутят из-за этого. Одевайся, едем на машине.

– Есть!

– Из операторов кого-нибудь возьми. И силуэты И-185.

Подъехала охрана на немецком «ганомаге», мы на новеньком «виллисе» тронулись через Туапсе в Краснодар, в штаб 4-й ВА. Дорога шла через заснеженные перевалы, по местам недавних боёв. Кое-где виднелись надписи: «Разминировано». Местами стояли посты, и движение было односторонним. Ехали довольно долго. Краснодар довольно сильно пострадал при бомбардировках. Много домов выгорело позже, когда немецкие зондеркомманды жгли всё, что могло укрыть людей в такие морозы. Штаб Науменко располагался в Карасуйке, в полусгоревшем и повреждённом доме. Рядом с домом – позиции немецкой малокалиберной зенитной батареи. Мы её штурмовали в январе. Приятно посмотреть на перевёрнутые и повреждённые орудия. В первую очередь, я пошёл смотреть полосу, но меня остановили, сапёры ещё не закончили работу. Множество неразорвавшихся осколочных бомб. В момент штурмовки было очень холодно и многие бомбы не разорвались, зарылись в снег и сорвали работу немцев. Капитан-сапер сказал, что работы ещё на неделю, если не больше. Только после этого можно начинать ремонт полосы, но с дальней стороны работы по восстановлению бетона уже начаты, но их сильно держат морозы. 16-й ГИАП базировался на расчищенном от снега поле, в полукилометре от ВПП Карасуйки. Расспросив капитана, я повернул к штабу армии. Ермаченков уже был у Науменко, поэтому я сел возле адъютанта и стал ждать. Минут через двадцать нас с Людмилой пригласили пройти к командующему.

– Гвардии полковник Титов, командир 14-го Краснознаменного Сталинградского ГИАП КБФ.

– Гвардии лейтенант Титова-Бахметьева, командир взвода радиолокационной разведки и наведения 14-го ГИАП КБФ.

– Здравствуйте, полковник, здравствуйте, лейтенант. Присаживайтесь. Мне уже изложили суть ваших предложений, полковник. Хотелось бы услышать детали и потребное количество техники.

– Товарищ генерал! С высоты 816,3 наша РЛС захватит вот такой район. – Я очертил на карте полукруг – 150 километров. – В этом секторе мы надёжно можем обнаруживать металлические самолёты. Крупные самолёты могут быть засечены дальше, до двухсот километров: то есть до Ейска и Ялты. Требуется три блиндажа, рота или батальон охраны, МЗА три батареи, и дивизион КЗА с позициями вокруг РЛС. Дорога на высоту 816,3 предположительно заминирована. Требуются три-четыре командные 192-е станции, радисты. И шесть толковых командиров наведения. Вот тут мы с инженерами прикинули схемку, неплохо было бы дать заказ промышленности и снабдить такими схемами все наши самолёты. Но это дело будущего. Наши полковые самолёты 1-й и 2-й эскадрилий такой прибор имеют. На третью эскадрилью приборы устанавливаются, а на четвертую – вот-вот придут. Прибор позволяет определить на локаторе, какой самолет наш, а какой нет. Для того, чтобы втащить РЛС на высоту 816,3, требуются трактора или танки. Вот приблизительная схема размещения центрального пункта системы управления ПВО района. Точнее пока не можем, так как под высотой ещё идут бои.

– Такая система, как вы выразились, уже где-нибудь работала?

– Да, в Сталинграде. Поэтому наш полк и носит наименование Сталинградский. Сюда нас направил лично товарищ Сталин, который в курсе наших разработок. Сейчас схема выглядит вот так! – Я передал Науменко листок с изображением существующей ПВО флота в районе Цемесской бухты. – Но, товарищ генерал, как видите, мы охватываем только морской участок, а вот этот угол наблюдает крейсер «Красный Кавказ», что значительно ухудшает наведение на цель. Если мы объединим наши усилия, то и мои, и ваши лётчики смогут использовать эту систему.

– Резонно, резонно, товарищ полковник. А я даже удивился, увидев такого молодого полковника, да ещё и с таким «иконостасом».

После обсуждения идеи с КП вернулись к вопросу о наших И-185. Я передал силуэты машин и попросил Науменко распространить это в армии. Науменко заинтересовался машинами, пообещал приехать и привезти командиров полков: и для распространения опыта, и для знакомства с новой техникой.

Договорились о том, что проведём что-то вроде конференции по обмену опытом. Показатели нашего полка достаточно сильно выделялись на общем фоне.

Дальше командующий насел на Людмилу, его интересовало, чем отличаются на радаре наши и немецкие самолёты.

– Бомбардировщики практически ничем, «кобры» – тоже, они металлические, но автоответчик даёт двойную отметку на экране. Истребители – они отличаются: у наших отметка слабая, немного размытая из-за дерева и перкаля, а у немцев – яркая, они металлические. А так – ничем. Операторы у нас опытные, для неопытного все отметки одинаковые.

– А как же вы решаете сопровождение цели, экран у вас маленький, я же видел в Москве такой.

– Расчёты выполняются на планшете, он – большой. У оператора есть помощник, штурман. Получив пеленг, дистанцию и высоту цели, он наносит её на планшет и отмечает время. Через три минуты передаются вторые координаты, отсюда получаем курс и скорость цели, и сообщаем их тем, кто находится в воздухе, давая курсовой угол на цель.

– А если целей много?

– Тогда тяжело, и мы разбиваемся на сектора.

– А в воздушном бою вы можете подсказать лётчику, например, что его атакуют?

– Мы можем видеть только то, что цели пересекаются. Мы воздушный бой не ведём, его ведут сами лётчики. Мы помогаем искать цели, занять удобную для атаки высоту и курс. Когда целей немного, и мы ведём «своих», то да, можем подсказать, с какой стороны опасность, или о приближающихся новых целях. Заменить визуальное наблюдение полностью мы не можем. Маловато информации.

– Надо всё это посмотреть в реальных условиях. Погода наладится, загляну к вам в Геленджик.

– Товарищ генерал! – обратился я к Науменко. – После шторма, скорее всего, потеплеет и весна начнётся. Снега в этом году много, а аэродромов с бетонным покрытием у нас два: Карасу и Туапсе. У немцев, по данным авиаразведки, таких аэродромов шесть. Мои площадки имеют покрытие из металлических полос, все три, в Геленджике, Дивногорской и Пяди. А остальные аэродромы раскиснут. Одним полком такой районище не прикрыть. Полоса в Карасуйке ещё неделю будет закрыта.

– А что за металлическая полоса? – Я показал фотографию. – Где достали? Как на земле держится?

– Союзники прислали в январе. Сбоку, вот видите, у неё фигурные крючки, в одну и в другую сторону, ими полосы соединяются между собой, получается настил. При смене аэродрома разбирается и перевозится на новое место.

– Здорово придумано! А мы с катками и сетками мучаемся! Дутики рвём! А быстро вам их привезли?

– Когда Митчелл был? 15 января мы его попросили прислать. Две недели. За сутки БАО смонтировал.

– Надо срочно заказывать и промышленность напрячь, чтобы выпускали массово.

– А когда планируете отремонтировать полосу здесь? Про сроки разминирования я знаю. Это для взаимодействия надо.

– Опять-таки по погоде. На таком морозе бетон не застывает. Полковник, а сколько бортов дополнительно могут вместить три ваши площадки?

– Ещё два полка максимум. Но не бомбардировщиков. Полосы коротковаты.

– Бомбёры будут сидеть здесь, в Карасуйке.

– Товарищ генерал, я тут посмотрел на Карасуйку, и у меня мысль появилась: что, если вооруженцев попросить немного переделать взрыватели к двух-, пяти-, десяти- и 25-килограммовым бомбам, чтобы они не взрывались при ударе о землю, а взводились и настораживались на вибрацию и дополнительные удары или нажатие, как мины противопехотные. Укладываем в контейнеры и с малой высоты засеваем немецкие аэродромы в Крыму, Крымской и Новороссийске. Спецов-минёров можно флотских привлечь. Таким образом, можно здорово тормознуть работу немецкой авиации весной. Летом это не так критично, можно просто поменять площадку, а по весне это было бы очень кстати. Сравнялись бы по площадкам.

– Сейчас Иванищева позову. Савелич! Покличь Иванищева сюда! – Через несколько минут вошёл полковник Иванищев, инженер-вооруженец 4-й армии, и мы продолжили обсуждать проблему минирования с воздуха.

– Удар будет сильным, из-за скорости, прыгать будет, всё равно взорвётся. Она должна взводиться не от удара, а от чего-то ещё, – возразил мне Иванищев.

– А если замедлитель поставить, механический? А скорость можно при помощи вертушки сбросить. – Я нарисовал раскрывающиеся стабилизаторы, которые будут раскручивать бомбу, как кленовое семечко. – А взвод на остановку вращения и удар.

– Да, так можно сделать. Николай Федорович, и с вертушкой-предохранителем можно похимичить, подумаем. Найдём решение.

В знак того, что он не напрасно потерял время, командующий пригласил Ермаченкова и нас двоих пообедать, хотя по времени это больше походило на ужин. Выехали обратно почти затемно. Я ехал довольный: разговор получился заинтересованный, явно, что Науменко приедет, всё посмотрит, и сам начнёт городить всё такое же. Ну и АВД-42 побыстрее в войска попадёт. Так как местность здесь пересечённая, много мостов, ущелий, оврагов, то подобное минирование будет затруднять передвижение резервов противника. Создавать пробки на дорогах, а мы по ним и будем работать. Сделают в одной армии, начнётся повальное совершенствование системы ПВО района боевых действий. Без этого, как летали по старинке, так и будут летать. Главное, идею подбросить, а там уж наш народ такой: коли дело нужное и своевременное – в лепёшку разобьются, но достанут, пробьют, сделают.

Неделя непогоды кончилась так же неожиданно, как и началась. Резко потеплело, начал сходить снег. Ручьи и речки переполнились, в горах частые лавины. Десант удержался на позициях, но на левом фланге пришлось оставить несколько кварталов города. Зато на правом начались бои за Цемзавод. Восточнее немцев прижали к разрушенному тоннелю, взята станица Неберджаевская, начались бои за Грушевую. Как только закончился шторм, корабли ЧФ вернулись на рейд и продолжили артиллерийскую поддержку десанта. Десант получил подкрепления, боеприпасы, а затем последовала ночная высадка на причал Цемзавода. Торпедные катера и тральщики флота выбросили пополненный батальон морской пехоты Цезаря Кунникова, героев Мысхако. На вспомогательном плацдарме их заменили части 18-й армии генерала Леселидзе. В ночном бою успех сопутствовал героям. Они перерезали дорогу Новороссийск – Геленджик. Части 1-й горнострелковой дивизии немцев оказались окружены в районе Кабардинки. Науменко перебросил к нам полк Ил-2 и полк Як-1. И добавил зенитной артиллерии. На аэродромах стало невыносимо тесно, особенно в Пади. Но остальные аэродромы раскисли, и на эти три полка легла вся нагрузка по сопровождению штурмовиков и ПВО района. Я сам практически не летал, на земле работы было выше крыши. Прибыли обещанные «ночники» из Гудауты: шесть человек во главе с майором К. Разговор с майором кончился тем, что я его отправил обратно. Меньше чем на командование эскадрильей он не соглашался.

– Я зам командира полка уже пять лет!

– На чём летали, товарищ майор?

– На И-16.

– Сколько у вас сбитых?

– Наш полк участия в боевых действиях не принимал!

– У нас очень специфичный полк и очень специфичные задания. После ввода в строй пойдёте ведомым во вторую эскадрилью к лейтенанту Смирнову. Освоитесь, покажете, что способны руководить, будет вам повышение. Лейтенант Смирнов очень опытный ведущий, на фронте с июля 41-го. Три ордена и одиннадцать сбитых.

– Вы не имеете права меня так оскорблять! Я на командных должностях уже пятнадцать лет! – Горячая кавказская кровь взыграла!

– Товарищ майор! Я начал войну рядовым летчиком, ведомым. Лейтенантом. В июле 41-го. Командирами в этом полку назначаются только те люди, в которых я уверен. Бывший командир 10-й отдельной эскадрильи ЧФ, несмотря на большое количество боевых вылетов, начал воевать в нашем полку ведомым. Сейчас он заместитель командира 4-й эскадрильи. Вас что-то не устраивает? Давайте ваше командировочное, вам его отметят, и возвращайтесь к своим обязанностям в своём полку. Вакантных командных должностей в полку нет. – Я обвел глазами строй остальных пяти лётчиков. – Кто-нибудь ещё недоволен переводом в гвардейский Сталинградский полк?

– Никак нет, товарищ гвардии полковник!

– Вопросы есть?

– Когда приступим к тренировкам?

– Немедленно. Поступаете в распоряжение штурмана полка капитана Игнатьева. Он вас расселит и назначит время занятий. Валерий Саввич! Принимай пополнение! И подберите со Смирновым из них одного, кто полностью сможет заменить Лешку Иванова. До свидания, товарищи!

Науменко прилетел на второй день полётов, несколько часов сидел на НП у Людмилы. Смотрел, слушал, потом переместился на наш КП. Пробыл у нас целый день. В тот день задача была очень сложной: полк работал в «теневом» секторе. И только несколько раз за день посылались «восьмёрки» на перехват разведчиков и охотников немцев в нашем секторе. Основные данные шли с крейсера «Красный Кавказ». Данные отражались на планшете, по планшету принималось решение. Вечером, ближе к концу дня, генерал подошёл ко мне:

– Полковник, вас отвлечь можно?

– Минуточку! Михал Иваныч, подмени! Вот макеевская, вот звено Михайлова. Вот цель, вот немцы. Слушаю, товарищ генерал!

– Здорово у вас тут всё устроено, Павел Петрович! Потери за сегодня у вас есть?

– Нет, товарищ генерал. Только технические. Два самолёта повреждены зенитками. Тринадцать немцев сбито. Но сегодня активность немцев низкая. Над Крымом низкая облачность. А вот над Крымской, по-моему, сегодня было жарко. Но мы не сопровождали ваших. Только штурмовиков, которые работали по Цемесской бухте.

– Как только 816,3 будет свободна, людей и технику я дам. Будем строить. Хорошее и нужное дело! Полк мне ваш понравился! К себе бы вас забрать! Пойдёшь ко мне? Дивизию дам! – заулыбался Николай Федорович.

Я тоже улыбнулся и покачал головой.

– Не я принимаю такие решения, товарищ генерал. Но полк никому не отдам. Я с августа 41-го в нём.

– Понимаю тебя, Павел Петрович. Ну, спасибо! Полечу!

– Так поели бы, товарищ генерал.

– Я уже. Сопровождения не надо. Свои проводят.

Дождались! Просто слов нет! Ивана подбили! На выходе из атаки он был атакован двумя «мессершмиттами», которые дали по нему очередь и ушли наверх. Ваня Елисеев был моим ведомым с августа 41-го. Опытнейший лётчик. Он дотянул до полосы и сел на брюхо. Скользнул по полосе и повредил ещё два самолёта. Ранен. Пробито правое лёгкое. Хрипит, идут красные пузыри.

– Паша… чёрные «мессы»… не «фридрихи»… у одного… чёрт на метле… второго бык… – Он потерял сознание.

– Люда, как же так?

– Там такая свалка, эти двое подошли и не атаковали, держались выше, потом всё смешалось, мы их потеряли.

Ваня, Ванечка! У-у-у, уроды!

Ночью ковырялся в своём «мордатике» и «кобре», у меня две машины. Снял зеркала с «кобры» Ивана, поставил на «И», сходил, взял расширительный бачок и поставил его в гаргрот. Подвел и отвёл топливо. На идиотские вопросы посылал всех. Толик крутился рядом, но его я посылать не стал. На его многочисленные вопросы я ему сказал: «Толик! Я знаю, что я делаю!» Взял жилет, обрезал ворот, прикрутил два шланга и подключил к кислородной системе через два клапана. Одел на шею, нажал на впуск, шею сдавило, нажал на выпуск, воротник сдулся. Опасно, конечно, если сознание потеряю, но делать нечего. В 08.00, после завтрака, я «на глазах у публики»: всего полка и командования двух полков 4-й армии, выполнил обратный пилотаж с «ручным управлением противоперегрузочным костюмом». За исполнение этого пилотажа, на чемпионатах мира, я дважды становился чемпионом. Ну что, JG-52, охотнички хреновы, потягаемся?

– Паша, ты куда собрался? – спросила Люда.

– Ты почему здесь, а не на НП? Твоя задача дать мне 200 метров между машинами. Понятно?

– Я поняла, Павел.

– Толик! Подвесь ПТБ и заправь машину полностью.

– Товарищ полковник…

– Ты не слышал команду?

– Есть!

– Вылетаю на разведку, один. Лейтенант Титова! Следить за моим хвостом. Они должны клюнуть на одиночную цель. Эскадрилье Макеева быть в готовности к взлёту. К запуску!

Сел, пристегнулся, проверил ошейник. Мотор чихнул, винт слился в прозрачный круг.

– Коса, я – четвертый! Как слышите, приём.

– Я – коса, вас слышу хорошо.

– Я – четвертый, добро на взлёт.

– Четверный, взлетайте.

Набрал 3.5, скорость держу 430, изображаю «ишака», по силуэту похоже, «ишак» чуть короче. Прошёл над Анапой, там немецкий НП, иду на Тамань. Энергично маневрирую, выполняя противозенитный манёвр. Пошёл на Тамань, прошёл станцию Кавказ. Зенитки бьют, но в небе никого. Довернул на Заветное, там у немцев аэродром подскока. На аэродроме пусто. Довернул на Феодосию. Прошёл примерно половину расстояния.

– Есть две цели, четвертый! Взлетели из Новониколаевки. Производят набор высоты.

– Понял, коса! Внимательнее! Рассчитай время отворота на дистанции тысяча. Надо продержать их на этой дистанции до траверза Кизил-Таша или Тамани.

– Поняла!

Спустя семнадцать минут:

– Четвёртый! Вам курс 180 с прежней скоростью.

– Выполняю!

– Четвертый, через четыре минуты – курс 135, скорость 480.

– Вас понял!

Мы начали затягивать охотников на нашу территорию.

– Коса, курс 135. Скорость 480.

– Они догоняют, выше тысяча.

– Пока не вижу.

– Четвёртый, через две минуты курс 92, скорость 520.

– Коса, вас понял! Следи за дистанцией! – сбросил ПТБ.

– Коса, курс 92. Скорость 520.

– Паша, они приближаются!

– Обнаружил, наблюдаю. Дистанция, вопрос?

– Примерно семьсот.

– Коса! Это черные «мессы»! Дистанция!

– Четыреста, выше тысяча.

– Наблюдаю.

Чуть прибавил скорость. Рановато для атаки. «Мессеры» начали снижаться.

– Четвертый, они пошли вниз!

– Понял! Следи за дистанцией!

«Мессеры» разогнались, а я потихоньку прибавляю обороты.

– Коса, других нет? Вопрос!

– Четвёртый, чисто!

Ещё прибавил оборотов и полез наверх, сбивая глиссаду. «Мессы» выравниваются.

– Четвертый! Превышение ноль, скорость целей 670!

– Понял, сближаемся!

– Точки слились!

Начинаю отсчёт, ещё, ещё, ещё, переворот! Слежу за «мессерами»: тоже перевернулись и выбросили дымки из моторов: винты облегчили! Пошли вниз, пытаясь срезать круг! Даю ручку от себя и нажимаю на кислородный клапан. Шею сдавил надувной воротник, и я пошёл вверх, а они пошли вниз! Ну что, козлы вонючие! Теперь потягаемся! Я выше и сзади, охотнички! В 1943-м такие маневры невозможны! Но не для меня! С переворотом на форсаже сажусь на хвост «мессам». В прицеле «Черт на метле». Очередь! Корми рыб, сука! Чуть сбрасываю скорость и повисаю в шестидесяти метрах от ведущего. Он влево! Молодец! Вот тебе впритирку! Он вправо, теперь впритирку справа, и вниз не ходить.

– Коса! Их канал связи! Срочно!

– Семнадцатый!

– Уйду со связи! Эй, Ochse, Kursrichtung 85, Geschwindigkeit 500, und hцr zu, Kalb, ohne Witze, sonst wirst Rind und ich mache aus dich einen Steik[1].

Он молча попытался уйти на вертикаль, я не отставал, но прижимал его сверху короткими очередями. Потом мне надоело, и я воткнул ему три снаряда в левую законцовку.

– Эй, Кальб! Курс 85, высота 3000, скорость 500. Последний раз повторяю!

– Кальб понял! Выполняю! – «Мессер», практически потерявший ход, выровнялся, лег на курс 85 градусов, я пристроился за ним.

Он пытался поболтать и отвлечь меня, чтобы вывернуться. Но я его оборвал тремя снарядами над фонарём. Я переключился на свой канал и попросил настроиться на 17-й канал и переводчика.

– Веду бычка на верёвочке, сажать буду дома. Васильева срочно в штаб, у меня немецкого не хватает! Его позывной Кальб: Телёнок. Сажайте! Я сзади его придержу.

Он даже вырваться особо не пытался. На подходе к Геленджику попытался уйти на вираж, но получил снаряды в правое крыло.

– Брось, Кальб, не дёргайся! Я тебя держу.

– Яволь, их фольге.

Он выпустил шасси и пошёл на посадку. Я немного волновался: не изобразит ли немец капитана Гастелло? Нет, сел и выключил двигатель. Открыл фонарь и выбросил пистолет, как мне потом рассказывали. Отстегнулся и вылез из кабины на крыло. Поднял руки. «Их капитулире!» Опустил руки, спрыгнул на землю и опять их поднял. Его прыжок с крыла я уже видел сам. Зарулил на стоянку, снял воротник, пересел в «виллис». Догнал конвоирующих немца бойцов, притормозил возле них, я приказал вести его в штаб. Когда его привели, я пил холодный чай. Немец с ходу представился:

– Оберст-лейтенант люфтваффе Дитер Храбак, командир ягтгруппе 52. Бывший, видимо. – Васильев перевёл как: «Командир 52-й истребительной дивизии полковник Дитрих Храбак».

– Гвардии полковник Титов, командир гвардейского Сталинградского истребительного полка.

– Вы тоже были под Сталинградом, полковник Титов? Меня там сбила «Аэрокобра» в сентябре.

«Ваня его и сбил, а теперь он сбил Ваню!» – подумал я.

– Да, наш полк был под Сталинградом, на «кобрах».

– Насколько я понимаю, это вы меня «сажали»? Как вы выполнили «обратный иммельман»? Это же невозможно!

– Но вы это видели?

– Видел!

– Я после войны вам расскажу, как это делается. Вы вчера выполняли вылеты?

– Да, два.

– Над Цемесской бухтой были?

– Да, сбил одну «кобру».

– Не сбили, могу её показать. Но обстреляли. Почему вдруг командир дивизии летает на охоту?

– Из-за больших потерь на земле и в воздухе наблюдается некоторое падение боевого духа. Особенно с появлением у вас «ночных» истребителей и штурмовиков. Командование люфтваффе обеспокоено этими потерями. Рейхсмаршал приказал лично поднять воинский дух в частях. Лучшего лекарства, чем победы, не придумать.

Я заулыбался.

– Бой есть бой, господин гвардии полковник. Несмотря на вашу молодость, вам проиграть совсем не стыдно. Несмотря на то что у меня сто пять побед. Но сегодня я был телёнком, которого вы привели на верёвочке. Такому уровню пилотажа можно только позавидовать.

– Сто четыре. Старший лейтенант Елисеев вернулся на базу.

– Не буду спорить, господин гвардии полковник. Сто четыре.

Злость куда-то ушла, Ваню уже увезли, не показать ему, что я отомстил за него. Он уже в Кисловодске. Немец держался хорошо. Он сдался сильнейшему, в собственных глазах выглядел рыцарем. Я приказал увести его, снял трубку и позвонил Ермаченкову.

– Василий Васильевич! У меня подарок: посадили командира 52-й дивизии немцев у себя на аэродроме. На новом «мессере»: 109G-6.

– Выезжаю к вам! Науменко позвони!

Позвонил Науменко. Всё-таки первый за всю войну пленный командир авиадивизии. Вышел на поле, весь полк, не занятый на полётах, собрался возле «мессера». Пошёл к ребятам. «Ох, зря я это сделал!» Они качать меня задумали. Насилу отбился. Но погон на куртке мне оторвали, стервецы. Хорошо, что не уронили! «Мессер» новый: три пушки и два синхронных пулемёта. Носовая 30-мм и две крыльевых 20-мм в гондолах. Гермокабина и убирающийся костыль. Иные обводы крыльев и более толстые стойки шасси. Необычная окраска: черные и серые неправильной формы пятна. Нет привычной желтой краски на капоте. Только желтая «D» за кабиной. На носу герб с прыгающим быком. Стабилизатор украшен полосками, означающие сбитых. На обоих законцовках большие дыры от моих снарядов.

– Петрович, про бой расскажи! Как ты такую зверюгу схомутал?

– Заставил ошибиться в расчётах, они вниз пошли, а я наверх, перевернулся, зашёл в хвост, сбил ведомого. На вертикали И-185 превосходит «месса», в скорости пикирования – тоже. На «отрицаловке» нас моторы не глохнут. Деваться ему было некуда. Вот и привёл. В общем, мужики, один на один или один на два для нас на «мордатых» уже не страшно. Но они изменят тактику: сейчас начнут ловить на выходе, как Ивана зацепили. В прямую схватку они больше не полезут. Будут бить из-за угла. Так что, внимательнее следим за хвостами в верхней задней полусфере. И подстраховываем друг друга при атаках. Всем собраться в тактическом классе.

Во время занятий по тактике подъехала куча начальства.

– Товарищи офицеры! Товарищ вице-адмирал! 14-й гвардейский Краснознаменный Сталинградский полк проводит занятия по тактике. Командир полка гвардии полковник Титов.

– Вольно, товарищи офицеры. Садитесь. Полковник! Тема занятий? – спросил командующий флотом.

– Выход из-под атаки из задней верхней полусферы. Взаимодействие в бою с участием свободных охотников противника.

– Хорошо, полковник. Кто-нибудь может вас заменить?

– Так точно! Зам по лётной подготовке Хабаров. – Я показал Хабарову место в конспекте, на котором остановился.

– Тогда пойдёмте, покажете вашего пленника.

Октябрьский, Новиков, Тюленев и Ермаченков устроили перекрёстный допрос Храбаку. Затем полковника увезли в Туапсе. И все переключились на меня.

– Ты зачем сам, в одиночку, полез к немцам? В плен захотел? Не мог кого-нибудь послать?

– Не мог! Дайте самолёт, который ходит выше «месса», пошлю другого. А пока мы только начали отрабатывать выход из-под атаки охотников. На высотах от земли до 5,5 тысячи наши машины имеют решающее преимущество, а выше – оно теряется, так как падает мощность двигателей. А уйти из-под атаки движущегося на скорости 670 км/час «мессера» очень тяжело. Надо заставить его ошибиться в твоих намерениях. Я – заставил, результат – вон на стоянке стоит, а 52-я эскадра осталась без командира и одного «аса». Буду готовить специальный отряд «егерей»: охотников выбивать! А по поводу меня: как летал, так и буду летать. Нечего из меня птичку в золочёной клетке делать. Я – лётчик и командир, моё дело сбивать немцев и учить мой полк. А не быть вешалкой для орденов.

– Ладно, ладно, Петрович, угомонись! Ишь, как разошёлся!

– Операция «Охота» была подготовлена. На аэродроме была дежурная эскадрилья Макеева. Если бы немцы вылетели бы большей группой, их бы встретила она, я бы повел «охотников» по другому маршруту и вывел бы их на Макеева. А бой с парой «мессеров» на этой высоте мне вполне по силам.

– Тем не менее, товарищ Титов, не следовало так рисковать лично. – Я понял, что лучше заткнуться, не дразнить гусей, иначе последует отстранение от полётов, поэтому перевёл разговор в другую плоскость.

– Товарищ генерал-лейтенант! – обратился я к Науменко. – У нас с вами был разговор на тему фронтовой конференции, а воз и ныне там. Немцы меняют тактику, что и показало ранение старшего лейтенанта Елисеева, и что подтвердил полковник Храбак, а в частях об этом узнают на собственной шкуре.

– Я не забыл о разговоре. За нами едут командиры полков и лучшие лётчики армии. Клуб освободили от эвакогоспиталя. Так что вечером сегодня проведём.

– Можно начать сразу у нас в тактическом классе, думаю, поместимся, а к вечеру переместимся в клуб, чтобы дать возможность и вашим лётчикам выступить и поделиться опытом! – заулыбался я, стараясь сбить возникшее недовольство Науменко.

В комнату буквально на цыпочках зашёл Савелич, адъютант командующего армией, и что-то шепнул Науменко на ухо.

– Мои начали подъезжать, так что, полковник, встречай гостей.

Четыре командующих встали и начали надевать шинели, куртки и полушубки. Местом встречи стал «мессершмитт» Храбака. Я волновался: предстояла встреча с моим учителем по тактике: будущим маршалом авиации, капитаном Покрышкиным. Вон он идет: командир 2-й эскадрильи 16-го ГИАП. Рядом с ним Фадеев, Речкалов, Клубов, весь цвет нашей авиации. Большая делегация! С ходу летит вопрос Покрышкина:

– Товарищ гвардии полковник! А что это за пилотаж вы сегодня утром показывали?

– Потом, Александр Иванович. Не сейчас!

– Почему не сейчас? – послышался голос Науменко. – Капитан Покрышкин, вы о чём спрашиваете?

– Ребята из 66-го полка только что рассказали, что утром полковник Титов выполнил все фигуры высшего пилотажа в перевернутом положении, как бы в обратном направлении.

– Это правда, полковник? Ваши самолёты могут выполнить такой пилотаж?

– Эти – нет, вон тот может. – И я показал рукой на свой самолёт. – Остальные нет, и без специального оборудования это невозможно. Поэтому я и сказал, что об этом позже.

– А откуда у вас такое оборудование? – опять Науменко.

– Сам сделал. Но пока это оборудование в единственном экземпляре и нуждается в заводской доработке. Но обратный пилотаж возможен. Вот доказательство этому. – Я показал на «мессер».

– Покажите!

– Только вам и капитану Покрышкину.

– Ну, хорошо, пошли! Капитан! За мной.

Открыл кабину, сел, одел ошейник.

– Когда даю ручку от себя, нажимаю вот эту кнопку, из кислородной системы поступает кислород в воротник под давлением 220 мм/р. ст. и пережимает сонные артерии, как при замере давления. Закончив манёвр, нажимаю вот на эту кнопку, давление сбрасывается. Красная слепота не наступает. Надо делать автомат, потому что есть риск потерять сознание. Поэтому и не хочу показывать это всем. И вас, Александр Иванович, прошу не применять и не экспериментировать с этим изобретением.

Николай Федорович погрозил пальцем Покрышкину.

– Смотри у меня, капитан! Ну, удивил ты меня, Петрович, ещё раз! Так ты Храбака на чём поймал?

– На обратном иммельмане. Показал им переворот, они начали его исполнять вниз, как положено, а я вверх ушёл. Ну, а дальше дело техники.

– Ну, ты даёшь! Не отпускают тебя ко мне! Эх, мне бы такого командира!

– Вон стоит. – Покрышкин покраснел, но, видимо, ему было приятно, что его знают.

– Этот? Да он самый хулиган в армии! Вечно за ним сплошные неприятности тянутся.

– Товарищ генерал-лейтенант, знали бы вы мою характеристику из некоторых полков, пока не получил свою, самостоятельную часть. Разрешите, Александр Иванович? – я вылез из кабины. – А вот тут стоит дополнительный расходный бак топлива, специально для отрицательных фигур. Поэтому двигатель на них не глохнет. Всё это надо отдавать в ЦАГИ и в институт авиационной медицины. Нужен заводской противоперегрузочный костюм.

Конференция завершилась глубоко за полночь. После окончания ко мне подошёл Покрышкин. Половину конференции, посвящённую тактике ВВС на участке общевойскового фронта, он просидел, постоянно заглядывая к себе в толстую тетрадь. Во второй половине конференции он активно писал в этой тетради, лицо было заинтересованное, и он внимательно следил за выступлениями. Сейчас он подошёл ко мне, держа в руках эту самую тетрадь.

– Товарищ гвардии полковник! Разрешите обратиться!

– Конечно, Александр Иванович!

– Саша, меня все так называют. Извините, я не знаю вашего имени-отчества, товарищ полковник.

– Павел или Паша. Или Петрович, если это важно.

– Да нет, не важно. Вот мои записи, я их вёл с 22 июня 41-го. Это мои мысли о тактике ВВС. Они почему-то полностью совпадают с тем, что я сегодня услышал в начале дня. Даже названия построений и фигур полностью совпадают. Такое впечатление, что вы читали эту тетрадь, а я её никому никогда не показывал.

– Напрасно, Александр Иванович. Это бы спасло бы жизнь очень многих, которых с нами нет.

– Но вы же применяли те же тактические приёмы, что и я рекомендовал бы применять, причём ещё с 41-го года! Кроме локатора, о котором я узнал только сегодня.

– Вот что, товарищ капитан, давайте сюда вашу тетрадь. Мы её опубликуем, как Наставление по тактике истребительной авиации СССР, под вашим именем.

– А как же вы, товарищ полковник?

– Всё нормально, Саша. Мне моего креста хватит. Ты свой понесёшь самостоятельно. Действуй, «сотка»! Ты на абсолютно правильном пути!

– Науменко приказал принять 16-й полк вместо Исаева. Исаева он забирает к себе инструктором.

– Поздравляю, Александр Иванович. Я «сделал» эскадрилью героев, ваша задача – «сделать полк героев».

– Я постараюсь, Павел Петрович.

Фон у конференции был отменный! Их привезли с раскисших аэродромов, а наш полк и два полка 4-й армии с наших аэродромов продолжали интенсивно работать. Лихолет рассказывал о бомбометании с кабрирования на «живом» примере последнего вылета под Крымскую. Уж больно много там зениток у аэродрома. Лётчики и командиры полков побывали на НП, с интересом рассматривали планшет, наложенный на склеенную двухкилометровку. Посмотреть и потрогать вживую, да ещё и в момент реального боевого дня – это отличные запоминающиеся примеры, а не нудное сидение в зале в томительном ожидании перекура. Естественно, в конце дня в доме культуры возникли многочисленные «почему» к работе собственных командиров, ведь на их «почему так» они получали живой и заинтересованный ответ моих однополчан. Дзусов, например, очень точно определил, что у нас инженерно-техническая служба устроена по-другому, нежели у него в дивизии. Всем понравились наши «кобры» серии «К», манёвренность и вооружение И-185.

Один момент я упустил: не заметил я скромного небольшого плотного человека в форме старшего политрука. Погоны в армии только ввели, и многие ещё ходили в форме старого образца, в том числе и у нас. В петлицах были «крылышки». Он ничем не выделялся среди других лётчиков. Впрочем, это, наверное, ничего бы не изменило. Спустя две недели я проснулся оттого, что почувствовал, что на меня кто-то пристально смотрит. Люда была на КП, на Надежде. Я ночью летал и руководил полётами, поэтому спал у себя на квартире. Открываю глаза: Мехлис. Потянулся, потер глаза, поднялся.

– Здравствуйте, товарищ генерал! Чем обязан?

– Здравствуйте, товарищ полковник. Да вот, хотелось бы узнать: кто вы такой, полковник Титов. Читайте! – Он передал мне политдонесение старшего политрука Ю. А. Жукова. В нем было множество подчёркнутых красным карандашом выражений, типа: «речь и грамотность не соответствуют полученному образованию: 7 классов, аэроклуб, Качинская авиашкола», «легко использует американизмы, сложносочинённые предложения», «уровень инженерных знаний многократно превосходит уровень даже инженера», и тому подобное. Хороший у Мехлиса «писатель».

– Это ещё не всё, товарищ полковник! – И он достал из командирской сумки ещё несколько листов бумаги: Акт графологической экспертизы писем настоящего Титова и моих собственноручных показаний, сделанных в начале 42-го года, с резюме: «Написано разными людьми. Ни одного совпадения». – Так что нам с вами предстоит путешествие в Москву. Необходимо кое-что выяснить, товарищ Титов.

«Хорошо, что не гражданин», – подумал я. Но вслух сказал:

– Извините, товарищ Мехлис, а чем вызвано такое внимание с вашей стороны к скромному командиру полка? Что вас лично во мне не устраивает? Дело, документы из которого вы предъявляете, давно закрыто. Я нахожусь здесь по личному приказанию Верховного, выполняю ответственнейшее задание. А вы, своими действиями, ставите под угрозу его выполнение. Почему такая срочность? В деле сказано, что я получил сильнейшую контузию.

– С ваших слов, полковник. Я и хочу удостовериться, что это так.

– Я не могу сейчас оставить полк, товарищ генерал. Моим здоровьем займёмся чуть позже: в конце мая – начале июня, после выполнения этого задания Ставки.

– А если вы перелетите к немцам?

– Вы ничего более смешного придумать не могли? Делать такой подарок противнику я не собираюсь. Мне проще от вас отбиться.

Мехлис внимательно следил за мной.

– У вас очень крепкие нервы, полковник. И вы абсолютно уверены в своей правоте. Ну что ж, несмотря на то, что вы так и не ответили мне на вопрос, будем считать, что проверку мы проведём после выполнения задания. А почему вы не в партии, товарищ Титов?

– Из-за ареста. Подавал заявление в декабре 41-го. Кстати, Верховный знает о том, что я был под арестом.

– Я это выяснял у него. Он мне сказал то же самое, что и вы. И запретил мне что-либо предпринимать против вас сейчас. Мне просто хотелось увидеть вашу реакцию. После проведения этой операции вам предстоит большое повышение. Это решение товарища Сталина. Кстати, почему вы его называете Верховным, а не товарищем Сталиным?

– Я – человек военный. Для меня он – Верховный Главнокомандующий. В первую очередь. А уж потом – товарищ.

– Разделяете эти понятия?

– Да! С товарищем – можно поспорить, с Верховным – только ответить «есть», и выполнять приказание.

– Товарищ Жуков прав: не соответствуете вы образованию и воспитанию комсомольца Титова. Ну что ж, товарищ гвардии полковник Титов, извините, что разбудил!

– Да ничего, всё равно пора вставать! – В этот момент зазвонил будильник. – Завтракать пойдёте, товарищ генерал?

– Пойду.

Он ещё несколько часов находился в полку, всё осматривал, разговаривал с людьми, рассматривал какие-то бумаги. Очень долго разговаривал с Аксёновым. За обедом мы ещё раз пересеклись.

– У вас просто образцовый полк, полковник. И комиссар ваш мне понравился.

– Он всем нравится! Замечательный мужик и лётчик. И настоящий «комиссар». Вы тут абсолютно правы, товарищ Мехлис.

– Он сказал, что даст вам рекомендацию в партию.

После обеда Мехлис уехал. Аксёнов подошёл ко мне поговорить, но мне было некогда, он немного постоял, но потом дали команду второй эскадрилье на вылет, и он побежал к самолёту. Разговор в тот день так и не состоялся. Но тянуть с этим разговором не стоило, и с партийностью тоже надо было решать вопрос. Судя по всему, мне недолго осталось оставаться в полку. Надо готовить Макеева на полк. Он больше всего подходит. Хотя на моё место явно нацелился подполковник Хабаров.

Через несколько дней в полку появился тот самый старший политрук. На этот раз он представился. Несмотря на его словоохотливость, разговор по душам у нас не состоялся. Между нами навсегда легло то самое политдонесение. Вечером я ему прямо об этом и сказал:

– Юрий Александрович, вы напрасно стараетесь меня «разговорить». Не получится. Если реально хотите написать книгу о нашей авиации, езжайте под Краснодар в 16-й полк, к Покрышкину. Там вам будет много проще это сделать. И люди там замечательные. А начальнику вашему, Мехлису, я найду, что сказать, почему я не хочу вашего присутствия в полку. Подойдите к начштаба и отметьте командировку. Я вас не задерживаю.

Может быть, и зря я так с ним. Ему ведь по должности положено «стучать». Но не люблю я «дятлов». А вот Людмилку… надо бы предупредить. И о том, что может состояться в случае удачного стечения обстоятельств, и о последствиях, если обстоятельства сложатся не в мою пользу. Серёжку жалко. Но от судьбы не уйдёшь. Люда очень хотела этого ребенка, души в нём не чает. Прорвутся! Да и я – не лыком шит. Вот только сведения у меня смертельные. И для меня, и для многих. Ладно, «где наша не пропадала!» «Дальше Кушки не пошлют!» Зацепиться у них не за что! Людмилке сообщил только о визите Мехлиса и о возникших у него сомнениях, не вдаваясь в подробности. О том, что после Кубани что-то произойдёт, а вот хорошее или плохое – я не знаю. И чтобы она берегла Серёжку. Ответ меня просто потряс: «Ему сестрёнки будет не хватать, Машеньки». «Люда, меня может не стать». «Тебя каждый день может не стать. Я устала этого бояться. У нас всё будет хорошо. И даже если тебя не станет, у меня будут твои дети. Они завершат то, что не успел сделать ты. Я приложу к этому все усилия. Люблю тебя, и с твоей смертью это не закончится».

Геринга мы поддели очень здорово! В середине марта было отмечено наращивание сил немецкой авиации в Крыму. Прибыло по меньшей мере две полнокровные дивизии, шла поставка топлива и боеприпасов. Англичане поставили Науменко перфорацию, и он укрепил аэродромы. Кроме того, ему были поставлены локаторы РУС-2 и более совершенные «Редуты». Мы обучили операторов и штурманов наведения. В войска прибыли настраевыемые химические взрыватели АВД, 15 позиций, задержка до 8 суток, поставленные на неизвлекаемость, с двумя ловушками. Реагирующие на три действия: вибрацию, давление и время. И ротационные бомбы: после сброса на малой высоте раскрывались плоские стабилизаторы и раскручивали контейнер бомбы. По достижения высоты сто метров, контейнер раскрывался, и из него вылетали заложенные туда мелкие осколочные бомбы и мины-лягушки, рассеиваясь по площади. Наши две эскадрильи И-185 каждую ночь, занимались «посевной». Особое внимание уделялось дорогам, мостам и аэродромам. Днём этим же занимались «пешки» четвёртой и второй Воздушных армий. Наш фронт получил подкрепления. В Крыму подсохло чуть быстрее, и немцы первыми начали атаку на десант и флот у Новороссийска. Первый, самый массовый налёт немцев мы отражали совместно со 2-й и 4-й армиями. Черноморский флот, насчитывавший 15 крупных вымпелов и около 150 мелких, за восемь часов до атаки снялся с якорей и начал отход в сторону Поти. Четыре разведчика Ю-86р были сбиты эскадрильей специально переброшенных из-под Архангельска «спитфайров». Немцы в первую волну поставили более 580 самолётов всех марок. Всего немцы сосредоточили на этом участке фронта почти тысячу боевых самолётов. Третья и четвёртая эскадрильи только вернулись из налёта на аэродром в Красносельском. Удалось блокировать его работу на несколько часов. Самолёты спешно пополняли боезапас и заправлялись.

– Я – Гора-2, наблюдаю массовый взлёт самолётов противника в Крыму. Оценить количество затрудняюсь. Много.

Противник шёл тремя колоннами к месту, где ещё недавно стояли корабли Черноморского флота. Сейчас там находился «дивизион плохой погоды»: 12 СКР должны поставить дымовую завесу и изобразить зенитный огонь.

Из Крымской поднялись остатки немецкой истребительной эскадры, надеясь перехватить основные силы нашей авиации. На бой с ними была направлена 217-я ИАД. Остальные дивизии вылетели через пятнадцать минут и следовали в район Новороссийска. Нам приказали встретить противника на траверзе Керченского пролива. Самое пекло. Мы вытащили на себя все истребители прикрытия и начали оттягивать их к Анапе, недавно освобождённой нашими войсками. Более ста истребителей немцев против семи восьмёрок наших. Даже не полный полк. Науменко и Савицкий поставили задачу максимально оттянуть их от бомбардировщиков. Требовалось продержаться 12–15 минут. Мы разыграли всё ещё за три дня до этого. Немцы «клюнули» на нас: «синих» ночников. Я на «кобре», с ведомым, находился почти на километр выше и чуть сзади первой эскадрильи и руководил боем, кроме того, моя задачей была ликвидация «охотников». Бой начался на лобовых, затем «кобры» и «мордастые» начали вертикальный хоровод с «фокке-вульфами» основного прикрытия. Бой распался на отдельные свалки. В этот момент я увидел пару «мессеров»: немного выше общего боя, и пошёл на них в атаку. Немцы бой приняли. Обменявшись безрезультатными очередями, каждый стал разыгрывать свои козыри. Ведущий немец заложил косую петлю, а мы с Костей пошли строго наверх с переворотом, не став сразу пытаться пристроиться к «мессерам». Оказались чуть выше и в немного более выгодном положении. Более тяжёлая «кобра» легче разгоняется на пикировании, чем Bf-109g-6. Это мы проверили на трофейном «мессере». Сверху, разогнавшись, идем в атаку из задней полусферы. Атакуем ведомого. Одна из трасс крыльевых пулемётов коснулась его. Он с переворотом уклонился вниз, оставив ведущего. Тот, видимо услышав ведомого, тоже перевернулся и пошёл вниз, надеясь оторваться на пикировании. Но у нас «Кобра К», у него ничего не получилось. Я ушёл круче него и оказался чуть ниже. На выравнивании немец выпустил щиток и чуточку вспух, в этот момент четыре трассы крупнокалиберных «браунингов» прошили его от хвоста до носа. Горит! Ведомого не видно, мы отошли немного и начали набор высоты, потерянной из-за манёвров. Три колонны «девяток» бомбардировщиков начали атаковать «яки», «ла» и «кобры» «сухопутчиков». Подняться нам не дали! На нас накатилась волна истребительного боя, пришлось уклоняться от атаки, затем атаковать самому, опять выходить из боя и подниматься выше. Костя зацепил какого-то немца на «фоккере». Наконец, прорвались на высоту 5500. Запросил Гору-2 про своих, дали курс, подхожу ближе, опять над боем висит пара «мессеров», но мы выше! Атакуем из задней верхней полусферы! Я бью по ведущему, Костя по ведомому! Горят! В этот момент Дима Макеев дал «777», выходит из боя. Что-то случилось. Пытаюсь его найти в общей свалке. Вроде он чуть спикировал. Он один, ведомого нет. «Кобра» повреждена, но не горит.

– Первый, я – четвертый. Тебя вижу, прикрываю.

– Заклинило крыльевые. Основного БК нет.

– Где Виктор?

– Не знаю.

Ниже нас появляется ещё одна «кобра».

– Первый, я – «Ось», вижу тебя, на подходе!

Подождав минуту, начинаем набор высоты. Так и подмывает нырнуть в схватку, но нужно «держать» высоту и не допустить работу охотников. Подходят основные силы Савицкого. Полк свою задачу выполнил. «Коса» даёт добро на сбор и отход полка. Дав команду сбор, контролирую отход: срываю атаки немцев, если они уцепились за нашими, но у немцев отход по топливу, а у Савицкого много топлива и свежий боезапас. Чуть в стороне видим горящий СКР. Немцам удалось всё-таки прорваться к рейду. Остатки боезапаса расходую на отходящий 88-й «юнкерс». В общем, удачный бой. Посмотрим, как у остальных. Иду последним, так как задержался с «юнкерсом». Пришлось покрутиться над базой.

Сел, Михаил Иванович докладывает: не вернулось семь машин. Топливо у них ещё есть. Минуты через три села повреждённая «кобра». Затем вторая. Ещё одна машина вышла на связь и сообщила, что сидит в Анапе. Запросил ноль первого. Сведений нет. Ждём. Несмотря на три сбитых, никакой радости нет. Немцам удалось прорваться, их очень много. Надо менять тактику. То, что флота у Новороссийска нет, фрицы уже знают.

Касание! Машину встряхнуло, тормоз, накладки повизгивают. Скорость 40, следую к месту стоянки. Зажимаю левый, разворачиваюсь. Толик машет руками: «Стоп!», нагибаясь, ныряет под крыло и вскакивает на него. Я поднимаю обе руки, они как свинцом налитые, и отбрасываю замки фонаря. Толик сдвигает фонарь назад. Наконец-то свежий воздух! В кабине около 50 градусов! Сил расстегнуть парашют и привязные просто нет. Пытаюсь потянуть руки к замку подвесной системы. Тщетно. Толик сдёргивает с меня шлемофон, раскрывает замки:

– Как аппарат?

– Норма! БК пуст.

Толик скользнул вдоль капота и откидывает замки.

– Пал Петрович! Мешаешь! Вылезай!

– Сил нет!

Толик подаёт руку, с его помощью встаю и перешагиваю через направляющие фонаря. Весенний ветерок холодит мокрую гимнастёрку.

– На торможении повизгивает правая стойка.

– Сделаю! Воды?

Сел на краешек крыла и сбросил ноги:

– Если не затруднит!

Толик выливает на меня ведро холодной воды.

– Чёрт! В сапоги попало! – Отряхиваюсь, как собака. Живой! Надо идти в штаб. Сегодня это уже пятый вылет.

– Толик! Сели все?

– Все!

Хлопнув «мордатого» по фюзеляжу, отошёл на несколько шагов от самолёта и сел в траву. Подошли Костя и лётчики «восьмёрки» четвёртой эскадрильи.

– Товарищ командир! Разрешите получить замечания!

Встряхнул головой и встал:

– Савраскин! Ещё раз опоздаешь с манёвром, спасать не буду! – Он стоит красный, как рак. Из-за него пришлось «разворачиваться на пятке» и в течение одиннадцати минут вести бой с «охотниками». Он зевнул и отстал от группы. А немцы не лохи, кого хочешь могут обидеть сами. Так что покрутиться пришлось! Поэтому и стою, как выжатый лимон. – Тарасов! Докладывай!

– Товарищ полковник! Цель поражена! Прошли семью бортами. Савраскин тоже, и бросал, и обстреливал. Чуть в стороне, но пожар в его створе я видел. Не злитесь на него!

– Я не злюсь. Устал очень. Немец непростой попался. Хоть и на «фоккере». Сбитые есть? Или только по земле отработали?

– Два «юнкерса» на посадке. И порядка пятнадцати на земле. Фотографии сделали.

– Молодцы! Айда в столовую, четвёртая!

Полк перевели на «другую работу»: наша основная задача – срывать нормальную работу немецких аэродромов и охрана района от «охотников». Создано 16 пар «вольных стрелков». Благодаря тому, что у обеих армий сейчас собственные РЛС наведения, наш НП на Надежде стал работать только на нас. А третья и четвёртая эскадрильи в основном работают по аэродромам противника. Но каждую восьмёрку обязательно прикрывает пара «егерей». Их задача – «мессера»-охотники. Поначалу немцы не понимали, что мы открыли на них «охоту», и пытались сами атаковать «егерей». Но довольно быстро до них дошло, что на этих «кобрах» летают не самые простые лётчики, что подойти незаметно к ним невозможно, а в манёвренном бою они не уступают, а превосходят их. Что опыта боёв у них не меньше, есть неожиданные приёмы, а самолёты не хуже их «мессеров», а превосходят их и на горизонтали, и на вертикали. Поэтому сейчас, обнаружив высоколетящую пару, немецкие наблюдатели дают команду: «Ахтунг! Егер!» А на фронте всходила новая звезда: Покрышкин! Получив полк, он продолжил интенсивно летать, активно перестроил работу всего полка. За полтора месяца боёв он лично и в группе сбил 36 самолётов противника, большая часть из них были бомбардировщики. Его полк показывал лучшую результативность во всех ВВС. Наш полк в основном уничтожал бомбардировщики на земле, а в воздухе занимался только истребителями. У меня за этот же период 24 сбитых: один «Юнкерс-88», 18 «мессеров»-охотников и пять «фоккеров». Третья и четвертая эскадрильи, пользуясь тем, что у И-185 – самая большая скорость у земли: 650 км/час или 600 с бомбами, работали у самой земли. Мы направляли их вслед отходящим по топливу немцам. Они обгоняли их, и «обрабатывали» полосы аэродромов ротационными бомбами перед самой посадкой немцев. Истребитель – не штурмовик и не бомбардировщик. С пикирования он может работать точно, с горизонтального полёта – нет, но ротационные бомбы не требуют точного прицеливания. У них большая площадь накрытия. Поэтому самые большие потери немцы несли на земле! Из-за нас они вынуждены были постоянно держать в воздухе дежурное звено, а это и моторесурс, и бензин, и усталость лётчиков. В «ту войну» немцы держали высокую активность авиации в районе Голубой Линии два месяца. В этот раз они «сдулись» через месяц и пять дней. А затем начали вывозить свои войска в Крым. Полк опять перешёл на ночной образ жизни: топили всё, что могло перевозить войска. 5 мая мы выполнили последний взлёт на Тамани. Курс – Ленинград! Летим домой на отдых и замену техники.

По прилёту меня направили в госпиталь Бурденко, в Москву. Там на рентгене была обнаружена пуля, убившая Титова. Входного отверстия не было. Николай Нилович с удивлением рассматривал рентгеновский снимок.

– Впервые в моей практике, полковник. С таким ранением не живут.

– А может быть, я – мёртвый? – сказал я, улыбаясь. И похлопал себя по щекам.

– Я боюсь, что не смогу её извлечь. А вам всё шуточки! Она вам не мешает?

– Нет. Никогда её не ощущал. Очень сильно болела шея после боя 21 июля 1941 года. Несколько дней.

– Каким образом она не оставила следов входа – мне непонятно. Удивительно, но факт! Кстати, это объясняет, почему у вас изменился почерк и походка: реакция повреждённого спинного мозга.

– Так ведь она застряла в кости?

– Хм, молодой человек! А импульс она передала куда? Вот утолщения от перелома шеи. Списывать вас надо!

– Николай Нилович! Только не это! Ведь два года летаю и всё в порядке!

– Пожалуй, вот с этой стороны её можно извлечь. Ну, что, согласны? Или списание.

– Режьте!

Пулю извлекли. Немецкая, из авиационного пулемёта. Проделал в ней дырочку и повесил на шею. Можно сказать, что полностью легализовался. На грудь повесил желтую полоску. Выписался из госпиталя и прибыл в кадры ВМФ. Прошусь домой, в полк. Но отправляют к наркому.

– Товарищ адмирал! Гвардии полковник Титов прибыл по вашему приказанию!

– Прибыл! Молодец! Что с комиссией?

– Годен без ограничений, товарищ адмирал. Прошу разрешения убыть в полк.

– Нет. Садитесь. – Он снял трубку ВЧ и попросил соединить с товарищем Ивановым.

– Товарищ Сталин! Вы просили сообщить, когда полковник Титов сможет приступить к дальнейшей службе. Он у меня в кабинете. – Он замолчал, слушая Сталина. – Есть, товарищ Сталин. Всё понял! До свидания, товарищ Сталин. – Он повесил трубку.

– Вас вызывает товарищ Сталин к 22 часам сегодня. Вы где остановились?

– Нигде. Планировал сегодня вылететь в Ленинград.

Нарком вызвал небольшого толстенького капраза и поручил ему разместить меня в Москве, обеспечить мою доставку в Кремль и обратно. Мы прошли в его кабинет, он позвонил куда-то и решил этот вопрос кардинально, поселив меня в гостинице «Москва» в номере с видом на Кремль. Пробивной товарищ. И никаких заморочек с транспортом. Пообедал в ресторане, вкусно! В голове пустота, никаких мыслей и бешеная усталость. Лёг поспать, но не спится. Сосед-артиллерист предлагает выпить, но я не могу, предстоит поход в Кремль. Он обиделся и ушёл куда-то. Я тоже вышёл прогуляться по Москве. На улицах патрули, несколько раз проверяли документы, но больше похоже, что просто хотели рассмотреть поближе трижды Героя. Вдруг голос: «Павел! Ты?» Оборачиваюсь: стоит незнакомый мне человек в ватнике. Один рукав засунут под ремень. Инвалид. Недоумённо смотрю на него.

– Не узнаёшь? Я – Коля Сизов! Мы с тобой в одном полку служили!

– Извини, не узнаю!

– Ты что, совсем загордился?

– Нет, после контузии ничего и никого не помню.

– Как так? Совсем ничего?

– Абсолютно!

– Меня сбили 21 июля под Кингисеппом. Я был левым ведомым у Карташевского, а ты – правым. Ты оторвался от нас и ушёл наверх к СБ. Нас тогда всех сбили. А ты, выходит, выжил?

– Меня тогда не сбили, я сбил четыре «мессера» и сел у бомбёров. Потом меня перевели в 13-й полк. Так там и остался.

– И меня совсем не помнишь? Мы ж дружили!

– У меня снаряд в тот день за бронеспинкой разорвался, а сейчас ещё и пулю в шее нашли. А ты руку тогда потерял?

– Нет, это позже, уже у партизан. Я здесь в командировке. Пошли, выпьем за встречу!

– Не могу! К начальству иду.

– А что, начальство не поймёт, что ты старого друга встретил?

– Я в Кремль иду.

– Так это же в другой стороне?

– Ну, не прямо сейчас, чуть позже, а пока я гуляю.

– Ну, так… – Я еле от него отбился. Чего меня именно сегодня все тянут напиться?

Вечером подошёл к Боровицким воротам. Сдал оружие, получил пропуск и прошёл приёмную Сталина. Несколько раз проверяли пропуск, сличая его со списком. В приёмной пробыл всего несколько минут. Вошёл, доложился.

– Проходите, товарищ Титов. Садитесь. Как себя чувствуете после операции?

– Нормально, товарищ Сталин.

– Мы решили вас направить в Липецкую высшую лётно-тактическую школу воздушного боя!

«Опять в Липецк! Когда ж я от него избавлюсь!» – пронеслось в голове.

– Учиться, товарищ Сталин?

– Нет, товарищ Титов. Командовать и преподавать. Готовить кадры для наших ВВС.

– А у меня есть возможность отказаться от этого назначения?

– Почему, товарищ Титов? У нас остро не хватает высококвалифицированных лётчиков. Их требуется учить.

– Гораздо острее, товарищ Сталин, стоит вопрос об уровне квалификации старшего командного состава ВВС, чем о подготовке отдельных лётчиков. А высокая аварийность в сухопутных ВВС, да и в ВВС некоторых флотов, связана с низким качеством сборки самолётов и в отсутствии военной приёмки на заводах. Основные потери у нас не в боях, а в катастрофах и аварийных ситуациях.

Сталин встал, я тоже поднялся.

– Сидите, товарищ Титов. Продолжайте, я вас внимательно слушаю.

– Вот возьмём, к примеру, мой полк. Сейчас машины выработали свой ресурс, и полк убыл на переформирование. В течение полутора-двух месяцев нам будут менять двигатели, пушки, колёса, некоторые машины будут заменены полностью. Фактически полк в течение этого срока будет небоеспособен. За это время растеряются наработанные навыки, полк потребуется снова вводить в строй. А в это время, вместо опытных боевых лётчиков, будут воевать пацаны из лётных училищ, которые едва научились за ручку держаться. Соответственно, наши потери возрастут. А немцы будут только рады, будут докладывать о том, что они мастерски сбили огромное количество наших. А на Кубани наши даже заставили их закрасить эмблемы, которыми они всё время пользовались. Поэтому необходимо по-другому готовить смену машин в полках: полк должен иметь второй комплект самолётов к моменту окончания ресурсов основных машин. Неделя для отдыха, и снова в бой. Благодаря этому уменьшится и количество лётных происшествий, и количество потерь. Мне кажется, что именно здесь находятся наши резервы.

Сталин молчал и курил свою трубку. Я тоже замолчал.

– Мне доказывают, что это вовсе не так, товарищ Титов. Что лётчики не выдерживают нагрузок и им требуется отдых.

– Нет, товарищ Сталин. Дело в том, что техническая служба отстает и не успевает подготовить новые машины. Мы сейчас будем ждать самолёты.

– Что требуется для того, чтобы исправить положение?

– Увеличить на двадцать пять процентов технический состав полков, возложить на инженера полка обязанность подготовки второго комплекта самолётов. Ввести военную приёмку на всех авиазаводах.

– Сколько вы потеряли людей в последней операции?

– Шесть человек, товарищ Сталин. Остальные вернулись или вернутся в строй в ближайшее время из-за ранений.

Сталин прошёл к столу и сел. Открыл какую-то папку и стал читать.

– Вы в партию вступили? – неожиданно задал он вопрос.

– Пока нет, я кандидат в члены ВКП(б).

– Поедете на Юго-Западный фронт, в 17-ю воздушную армию. Она недавно сформирована. Заместителем командующего по истребительной авиации. Ваше предложение о введении военной приёмки будет нами рассмотрено. По второму вашему предложению… В Саратове, на Энгельсской авиабазе, сейчас около трехсот И-185. Я знаю, что вы дали очень лестные отзывы об этом самолёте. В вашем полку все лётчики готовы пересесть на него?

– Да.

– Кто сейчас командует вашим полком?

– Подполковник Хабаров, но я бы хотел передать полк майору Макееву.

– Тогда так: 14-й полк получает новые самолёты в Саратове, и будет включён в 17-ю воздушную армию. В порядке эксперимента, мы изменим штатное расписание так, как вы сказали, для истребительной авиации 17-й ВА. До сих пор все ваши предложения приносили успех. Посмотрим, что будет на этот раз. Насчёт Макеева? Поступайте так, как сочтёте нужным, товарищ генерал.

Я посмотрел на Сталина.

– Да-да! Приказ о присвоении вам звания генерал-лейтенанта я только что подписал. Мы внимательно следили за тем, что и как вы делаете на Кубани. Были некоторые сомнения по вашему поводу, да вы о них знаете. Так как всё подтвердилось, то… Командуйте. Тем более что у меня есть претензии к командованию 17-й армии. – Он передал мне приказ, в котором рукой Сталина было зачеркнуто слово «майор» и написано «лейтенант». Второй раз я получаю это звание. В первый раз всё было значительно дольше и муторнее. 17-я Воздушная армия? Не зря я вспоминал Кушку! Всё моё детство прошло на аэродромах этой армии. Мой отец, с кратковременными перерывами на учёбу в академии, работу в Чкаловском, «загранкомандировками», всегда служил в ней. Командовал эскадрильями, полками, дивизиями, был замполётом армии, а в конце службы и. о. командующего. Да и сам я «не мимо проходил». Тоже отметился. Был и командиром полка, и командиром дивизии, и последним командующим знаменитой воздушной армии.

Если вы думаете, что можно собрать толпу мужиков, назвать её «армией», и это будет армия, то вы глубоко ошибаетесь! 17-я воздушная имела три истребительные дивизии, три «ночных» бомбардировочных авиакорпуса: это которые на По-2: «Я думала, что вы – ас, а вы – У-два-с!» Это про них! Одну штурмовую и одну бомбардировочную дивизии. Когда я приехал в Миллерово, где располагался штаб армии, принял доклад начальника штаба, сразу после него ко мне зашёл член Военного Совета армии и рассказал, что творится на местах. Полтора года в тыловом округе разложат любую армию! Именно тогда я понял, почему Иосиф Виссарионович изменил приказ. На представлении командующему я понял, что «у нас есть проблема»! Генерал-лейтенант Судец воспринял моё назначение как личное оскорбление. Он вёл третью войну в своей жизни, но первую авиационную. Я – пятую. Но для него я был «молодым выскочкой», которого надо укоротить. Желательно «отрубив хвост по самую голову». Самое обидное заключалось в том, что тот же Судец, в своё время, рекомендовал меня на дивизию, дал рекомендацию в Академию Генштаба. Мы жили «душа в душу»! Лучший мой «командующий»! Но сейчас армия представляла собой небоеспособный сброд тыловиков. В полках двадцать шесть процентов летчиков имеют боевой опыт, остальные – сержанты ускоренного выпуска. Пьянство, есть дезертиры. Питание в полках просто никакое: всё разворовано. А через полмесяца немцы ударят в стык 57-й армии и Воронежского фронта. Пришлось наводить порядок. Заслужил прозвище «Цербер». Это такая трехглавая собака, охранявшая вход в царство Аида. Но больше тридцати начальников тыла поехали в места не столь отдалённые: в штрафбаты. Хабаров и Макеев перебазировали полк почти мгновенно. Хабарова сделал командиром резервного полка. Он попытался обидеться, но я пообещал ему дивизию. Он – службист, в мирное время ему цены нет! А воевать будет Макеев! Полк мгновенно прозвали «придворным». Он, действительно, расположился в Миллерово.

Армия – это снабжение и планирование! В первую очередь занялся этим, а Дима Макеев и Василий Хабаров занялись проверкой лётной подготовки в истребительных частях. Кстати, их восприняли в армии ещё хуже, чем меня! Они меня «обрадовали»: потерь будет много! Сидят передо мною.

– Командир, что делать будем? «Ночники» с нами работали по Котельниково, остальные – «тыловики».

– Трясти. Всех трясти! Но к 5 июля у нас должны быть дивизии.

– Легко сказать! – заметил Хабаров.

Единственный гвардейский полк, конечно, стал «эталоном». Все были задействованы на проверке трех дивизий. Они тасовали полки, создавали пары и звенья. Проверять их не приходилось. Все они «довоенного разлива», прошли ад Ленинграда, Сталинграда и Кубани. Элита! Ночники-истребители. Дату начала я знал точно, поэтому действовал до последнего часа. В одном из полков неожиданно встретил отца. Он должен быть в другом полку! И летать на «яках»! Он увидел, что я внимательно на него смотрю, вытянулся. В «той истории» через шесть дней его тяжело ранят в воздухе. Что будет сейчас? Воюй, сержант! И не забывай оглядываться!

Третьего приказал Макееву собрать полк и перебазироваться на правый фланг фронта в Вейделевку, куда я перебросил дополнительно два дивизиона КЗА. Против нас был наш «старый приятель» генерал-фельдмаршал авиации Вольфрам фон Рихтгофен, который расположил свой 4-й флот в Харькове и Чугуеве более чем на 20 аэродромах. Повторять крымский опыт он не хотел. А придётся!

В ночь на 5 июля 14-й полк до пяти утра «обработал» четыре самых крупных аэродрома противника по крымскому варианту: заминировав полосы и стоянки. Важно было сразу перехватить инициативу у немцев. Нас выручало то, что мы находились на левом фланге, чуть в стороне от мест основных боёв, поэтому могли постепенно вводить необстрелянные полки в бой. Нашим соседом справа была пятая ВА Горюнова: обстрелянная, прошедшая много километров фронтовых дорог от Одессы до Кавказа и от Кавказа до Курска. Её штаб сейчас в Старом Осколе. Утром пятого июля мы наблюдали с НП армии, какой бой разгорелся на правом фланге. Днём 14-й полк разбился на пары и перешёл к свободной охоте, помогая Горюнову. 306-я штурмовая дивизия нанесла несколько ударов по Чугуевскому узлу. Ближе к обеду позвонил Горюнов и попросил перебросить на правый фланг штурмовиков и истребителей. Ввели в бой 236-ю и 189-ю дивизии. Остальные продолжали работать над нашим фронтом. Здесь высокой интенсивности боёв пока не было. Отпросился у Судеца на правый фланг и улетел в Вейделевку. Отсюда до линии фронта всего 25 километров. Немцы ударили на северо-восток, ввели крупные силы танков и самоходных орудий. В воздухе черно от самолётов с обеих сторон. Полковник Кудряшов, командир 236-й дивизии, единственная «боевая» дивизия у нас на тот момент, доложил о значительных потерях при сопровождении штурмовиков. У немцев очень сильное ПВО в танковых дивизиях. А у него два полка «яков» и только один полк Ла-5. Ла-5 все пятибачковые, тяжёлые. Но полки обстрелянные, воевали на Кавказе в 42-м. Выдержат! Связался с Макеевым. Он доволен! Немцев искать не надо, сами летят. Попросил его не расслабляться, а работать. Кудряшову перебросил от Аладинского полк И-185. Кудряшов, по старинке, использует «шестёрки», вместо «восьмёрок», сделал ему замечание. В этот момент доложили, что его «шестёрка» под командованием капитана Лавейкина сбила семь «хейнкелей». Потерь не имеет. Кудряшов расцвёл, но при мне передал приказ увеличить группы до двух «восьмёрок» в каждой. День стремился к закату, немцы продвинулись всего на четыре километра. Новые кумулятивные бомбы в тот день вывели из строя большое количество танков. 291-я ШАД разрушила двенадцать переправ через Северный Донец. Своевременный удар по аэродромам, перенесённый на ночь, а не на туманное утро, позволил в первый день боёв резко снизить интенсивность действий ВВС противника в полосе нашей армии. Мы совершили более 2000 самолетовылетов, немцы на южном участке произвели меньше полутора тысяч самолетовылетов. Небо осталось за нами! Сбитый немец, недавно переведённый с Западного фронта, удивлялся:

– Я не ожидал, что меня так быстро собьют, в первом же вылете. Похоже, что у вас сохранилось большое количество опытных лётчиков.

Он сообщил много интересного: например, о том, что немцы сняли две ночных эскадрильи Ме-110 в Югославии и переправили их сюда. Партизаны Тито получат больше оружия. Немец назвал и аэродром, где будут базироваться «ночники». Интересно, как они на тихоходном 110-м будут ловить «мордастых», но вот для АДД – это серьёзная угроза. Передали сведения командованию АДД. Ответ пришёл немедленно: «По возможности нейтрализовать или уничтожить!» – подпись: генерал-полковник Голованов. Ночью занялись разведкой и продолжили минирование аэродромов противника. Три ночных авиакорпуса, ну и что, что на У-2, но их МНОГО! Немецкие «ночники» нашлись на правом берегу Ворсклы в районе Головчина. Прятались в лесопосадках. Немцы построили для них настоящие капониры, благо леса много. Сожгли напалмом.

Утром на Белгородском направлении у немцев смогло взлететь меньше половины 4-го флота. На каждого немца приходилось четыре-пять наших. Они попытались атаковать наши аэродромы ночных бомбардировщиков. Над Бурлуком состоялся большой и тяжёлый воздушный бой. Примерно такой же, как вчера был над Покровкой! Вот только места базирования У-2 немцы определили неправильно. Основная масса У-2 базировалась в Валуйках, в четырёх больших лесных массивах, гораздо южнее. Это они высоту набирали над Бурлуком! Ловушка себя оправдала! Истребителей и бомбардировщиков 4-го флота мы изрядно пощипали. Особенно досталось пикировщикам: основной ударной силе немцев. На отходе по топливу мы нанесли тремя штурмовыми полками и четырьмя истребительными полками удары по аэродромам противника в Микояновке, Сокольниках, Померках, Основе, Рогани, Барвенково и Краматорской. Атаки были неожиданными и успешными, кроме Краматорской, где потеряли много самолётов. Немцы успели поднять крупные силы с соседних участков. Сорвав воздушную поддержку и уничтожив больше сотни самолётов противника, мы обеспечили успех 5-й ВА и 7-й гвардейской армии. Немцы завязли у станицы Черкасской.

Ещё три дня и две ночи прошли в такой же напряжённой обстановке. В этот момент Жуков перебрасывает к нам на наш участок части Резервного и Степного фронтов. Немцы, увлечённые прорывом обороны 7-й гвардейской армии, пропустили подготовку к удару. Ночью 11 июля, форсировав Северный Донец, 57-я и 5-я гвардейская армии ворвались в Белгород, подрезали основание прорыва Манштейна. Для трех «элитных» немецких танковых дивизий: «Адольф Гитлер», «Великая Германия» и «Мёртвая голова», отчётливо замаячил новый «Сталинград». В условиях завоевания нами полного господства в воздухе, что на Северном, что на Южном фасе, и многократного превосходства в силах и средствах, эсэсовцы были обречены. И они ослабили наступление, пытаясь укрепить фланги. Но штурмовики нашей и 5-й армий буквально ходили у них по головам. Через пять дней ударил Воронежский фронт, форсировал Ворсклу и начал подрезать Манштейна с его левого фланга. На Северном фасе начал наступление Центральный фронт. Манштейн начал массовый отход. Ночью мы обнаружили 12 отходящих колонн противника и обрушили на них удары всех «ночников». Действуя во взаимодействии с АДД, мы наводили на колонны тяжелые бомбардировщики. Блокировали дороги минными постановками, подсвечивали противника напалмом. Наносили удары сами и корректировали огонь. Ночь превратилась в день. Немцы не выдержали, и началось бегство, вместо организованного отхода.

Это была худшая ночь в моей жизни: не приспособлен У-2 к штурмовке маршевой колонны тяжелого танкового полка! Но выпустить немцев из готового захлопнуться мешка я не мог. А когда из выливного прибора льётся горящий напалм, самолёт виден как днём. Я комбинировал удары: сначала наносился удар ротационными бомбами, а следом за ним шли «вошебойки», всё равно потери были большими. Лишь к 2 часам ночи удалось подавить зенитную артиллерию, но и огонь пехоты опасен для «рус-фанера». В ту ночь мы помирились с командующим. Он стоял рядом и практически не вмешивался в управление. Слышал всю ругань, болезненно морщился при докладах, слышал, как орёт Макеев, подгоняя своих ночников. Слышал благодарность Голованова за подсветку. С двух часов докладов о потерях стало меньше, затем на связь вышел Жуков и передал благодарность Ставки за действия ночников.

– Сколько «ночников» действовало, Владимир Александрович?

– Все три корпуса, и 14-й гвардейский полк КБФ.

– Пишите представление на звание «Гвардейских» всем участвовавшим полкам, дивизиям и корпусам. Не выпустили вы Манштейна из мешка.

Судец повернулся ко мне:

– Я было подумал, что ты решил всю армию угробить, ан видишь, как получилось! Умеешь ты воевать, Павел Петрович. – И протянул мне руку. Мы обменялись первым рукопожатием. До этого он меня просто игнорировал.

17 июля, после артподготовки, Юго-Западный фронт начал наступление на Харьков. Пятая воздушная и АДД домолачивали окружённых эсэсовцев. А мы, усиленные 225-й ШАД и 284-й БАД пятнадцатой ВА Науменко, обрабатывали внешний радиус обороны Харькова. Рихтгофен полностью перевёл истребительную авиацию на «свободную охоту» и пытался, за счёт действий «охотников», оправдаться за провал «Цитадели». Вместо Ю-87, он начал использовать ФВ-190 в качестве штурмовиков, по образцу и подобию нашего И-185. Но две 100-килограммовки вместо десяти – это слабое утешение.

Я сам летал мало, в основном занимался налаживанием управления и снабжения. Из госпиталя прибыл Иван Елисеев. Ввёл его в строй, но оставлять у себя жалко! Он – один из опытнейших лётчиков. Вылетели с ним в первый смешанный авиакорпус генерала Аладинского.

– Владимир Иванович! Знакомьтесь: Герой Советского Союза капитан Елисеев, с августа 41-го мой ведомый, 18 сбитых лично, 28 в группе. Прибыл после ранения и отдыха. Вывозной я сделал. В седьмой гвардейский возьмёшь?

– Здравствуйте, капитан! Конечно, возьму! Эскадрилью потянешь?

– Потянет, потянет! Водил он и восьмёрки, и эскадрильи. А мне ведомый нужен. Я тут у вас видел сержанта N. Как он?

– В седьмом полку, как и был. Вызвать? – он повернулся к телефону, позвонил на КП 7-го гвардейского и приказал найти сержанта.

– С вещами!

– Передайте ему, что с вещами и документами, в распоряжение штаба армии.

Где-то через полчаса, пока мы чаи гоняли и разговаривали с Аладинским и его начштаба, вошёл отец, доложился.

– Иван! Передай ему свою машину. Займись пока им.

Ваня подошёл к сержанту и подал ему руку:

– Командир выбрал тебя своим ведомым. Заменишь меня. Пошли, расскажу тебе всё.

Сержант удивлённо посмотрел на меня:

– Разрешите идти, товарищ генерал?

– Идите! Знакомьтесь с машиной. – Они с Иваном вышли.

– А почему именно его, Павел Петрович? Есть лётчики и получше! Вон, Островский, например.

– Взгляд понравился. И машину чувствует, ещё когда вывозной ему делал, то обратил внимание. И почерк похож на почерк Ивана. Чуть поднатаскаю, получится хороший ведомый. Так что у вас по увеличению штатов техсостава? Техники прибыли? – перевёл я разговор в другое русло.

Когда мы закончили и подошли к стоянке, Пётр лежал под крылом, положив голову на «дутик». Услышав наш разговор, поднялся и встал возле левого крыла. Я попрощался с Владимиром Ивановичем, затем подошёл к нему.

– Зовут меня Павел Петрович, позывной «Четвёртый».

– Меня зовут Петя, Пётр Васильевич. Позывного нет, на моём самолёте был только приёмник.

– Будешь «Пятым». Первый, второй, третий – это позывные 14-го полка. Налёт у тебя какой?

– Самостоятельно – 25 часов, из них 8 часов на И-185. Семь боевых вылетов, три сбитых, все «лапотники». Но на таком, – он показал на самолёт Ивана И-185н-71фн, – я не летал. Капитан Елисеев показал всё. Я на земле его опробовал.

– Справишься? Или…

– Справлюсь! Управление одинаковое, товарищ генерал.

– Ладно, по машинам. К запуску!

Разошлись по машинам. Вырулили на старт. Пётр немного резковато тормозит. Волнуется, наверное. Решил замечание не делать, только перед посадкой скажу.

– Я – четвертый! Прошу добро на взлёт!

– Четвертый! Вам взлёт!

Взлетели, «пятый» немного близковато идёт. В полках так учат.

– Пятый, оттянись и держи дистанцию 70—100 метров, выше двадцать.

– Вас понял!

Из Барвенково идём в Купянск. Фронт слева, установил связь с «Косой», там Люда дежурит.

– Четвёртый. Вас вижу. Эшелон 3 и 5. Вокруг вас чисто!

Через десять минут Люда сказала:

– Четвертый! Пересекающимся курсом пара противника, выше два, курсовой 10 часов. Дистанция десять.

– Понял. Пошёл наверх! Пятый, слева противник. Пошли наверх.

– Пятый понял.

Заняли высоту 5.5.

– Четвёртый. Противник ниже вас 500, дистанция три километра, курсовой девять.

– Понял, разворачиваюсь! Пятый, курс 280!

Резко поворачиваю и замечаю две точки.

– Пятый, прикрой, атакую. После атаки разворот на солнце!

– Прикрываю! – «Только бы не оторвался!»

Немцы заметили нас и начали перестраиваться для атаки. «Мессеры»-охотники. В лоб на них опасно: три пушки и два пулемёта. Даю ногу, иду со скольжением, обернулся: Петя на месте. Манёвр понял. Огонь открыли одновременно, трассы прошли мимо, косая петля на солнце, только бы не оторвался! У нас скорость больше, мы развернулись ещё до того, как немцы закончили манёвр, я подорвал машину «разворотом на пятке», форсаж, атакую. Петя размазал манёвр, он так никогда не разворачивался, но догоняет. Ведомый в прицеле, на борту небольшое красное сердце, пронзённое стрелой. «Маска! Да я тебя знаю!» Очередь, вторая. Горит! Тяну за ведущим. Тот остался один, поэтому перевалил машину и пытается спикировать. Скорости ему не хватает. Очередь! Немец дал ногу, скользит, я зацепил его одним снарядом, ухожу наверх, оборачиваюсь: Петя бьёт по немцу, и попадает! Но скорость не сбрасывает, а уходит вверх за мной! «Споёмся!» В верхней точке переворачиваюсь, он опять размазал переворот! Надо учить! Но немец уже никакой! Он сбросил фонарь и выпрыгнул.

– Коса, я – четвёртый! Противник уничтожен! Один мой, один – пятого! С походом, Петя! Сообщите наземникам: один выбросился с парашютом. Это – охотник! Ловить!

– Вам курс 38, эшелон 3, четвёртый. Домой, Пашенька!

Перед заходом на посадку напомнил Петру, что нос у наших машин тяжёлый, поэтому резко не тормозить. Можно скапотировать. Сели нормально, зарулили и вылезли из машин. Пётр, вместо уставного: разрешите получить замечания, с ходу выпалил:

– Товарищ генерал! Я не успеваю за вами развернуться! Дважды отстал!

– Идём к машине, залезай, садись и пристегнись.

Он выполнил.

– Теперь кресло вперёд. Давай-давай! Отлично! Теперь спинку выше, ещё выше. Порядок! И поднимай сиденье! Да чуть привстань, иначе не пойдёт. Чуть ниже, смотри по прицелу. Притяни плечевые. Отлично! Левую руку положи на сектор газа. Попроси механика чуть его опустить. Вот на столько! – я пальцами показал. – И учти: разворот выполняется всеми точками управления: и ручкой, и педалями, и оборотами, и шагом винта. А ты вцепился в ручку двумя руками и хочешь выполнить его на ровном газу! – меня так и подмывало сказать ему: «Сам же меня этому учил!» – Надо использовать для разворота: и изменение оборотов, и гироскопический момент, и резкую работу педалями, и изменение шага. Но разворот вправо резко отличается от разворота влево. Ладно, вылезай. Не ругаю, бой провёл отлично, и не забывал, что ты – ведомый! Так и действуй. А разворотами – займёмся! Кстати, с первым «мессом»-охотником!

– Да вы же его выложили, товарищ генерал.

– Действовал правильно: успеваешь добить и уйти: добивай и уходи за ведущим. Нет? Уходи за ведущим. Всё на сегодня. Вот твой механик: Аркадий Львович. Прошу любить и жаловать. Сидишь либо здесь у самолётов, либо в штабе возле адъютантов, если я там. Если меня в штабе нет, то возле самолётов. Я – в штаб.

– Понял, прикрываю! – улыбнулся Пётр и, подхватив свой вещевой мешок, двинулся к штабу армии.

В ходе боёв за Харьков наметился перелом: Манштейн предпринимал безуспешные попытки деблокировать элитные дивизии СС и перебросил много войск севернее Харькова, но Харьков взяла 57-я армия и части 5-й гв. танковой. Одновременно Воронежский фронт довольно быстро выдвинулся к Ахтырке. Там часть войск повернула на юго-восток, стремясь окружить Манштейна. Генерал Кемпф, растерявший основной кулак танковых войск под ударами авиации, отходил к реке Псёл, затем, по приказу Манштейна, изменил направление отхода и пошёл на юг. Манштейн, поняв, что прорваться к Черкесской не удастся, начал отход на юг. В этот момент пришёл приказ срочно усилить авиагруппировку на южном фланге нашего фронта. Мы начали перебрасывать туда 1-й смешанный авиакорпус и две штурмовые дивизии. Первого августа войска фронта прорвали оборону противника на фронте почти в сто километров и двинулись на Сталино. Части 1-й, 2-й, 3-й гвардейских и 51-й армий прорвали фронт у Каменки, Ворошиловска и Артемовска. Началось освобождение Донбасса. Авиационного кулака у немцев здесь не было, отдельные истребительные полки немцев противопоставить ничего не могли уже обстрелянной армии. На завоевание господства в воздухе хватило нескольких часов. Потери немецкой авиации под Курском оказались слишком велики для неё. Восполнить уничтожение 1600 самолётов сразу невозможно. Воронежский фронт продолжал наступление на Полтаву, не давая возможности Манштейну сманеврировать. В этот момент Манштейн принял решение отходить за Днепр. Войска группы Кемпфа получили такой же приказ. На отходе гитлеровцы сжигали всё. Пытались угнать наших людей. Наша 17-я и 4-я ВА, теперь под командованием Вершинина, били по железнодорожным станциям и узлам. К середине сентября подходил к концу ресурс большинства наших самолётов, но мы успели сформировать новые ТЭЧ во всех истребительных полках армии. Задействовали лётчиков-перегонщиков, сумели вовремя сосредоточить на запасных аэродромах вторые комплекты техники. Смена техники прошла достаточно организованно, без провала в активности истребительной авиации армии. После доклада в Ставку меня вызвали в Москву.

В Ставке, кроме Сталина, было два маршала авиации: Новиков и Голованов.

– Ну что ж, товарищ Титов, – сказал Сталин, – наш с вами эксперимент прошёл успешно. По оценкам присутствующих здесь товарищей, отвечающих за работу нашей авиации, вам удалось сохранить боеспособность вверенных вам частей и укомплектовать их новой техникой. Старая техника выведена на запасные площадки и ремонтируется. Сколько времени вам понадобится для этого?

– Согласно моим расчётам, около двух месяцев, то есть за месяц до окончания ресурсов этого комплекта самолётов. Если не произойдёт больших потерь, так как пополнение идёт в первую очередь из второго комплекта.

– Товарищ Сталин, у меня есть вопрос к товарищу Титову.

– Пожалуйста, товарищ Новиков.

– По отчётам, во время Курской операции, самые большие потери в вашей армии понесли ночные бомбардировочные полки. Чем обусловлены эти потери?

– В количественном отношении это, безусловно, так. Потеряно безвозвратно 137 машин, что составляет 9,4 процента парка трех воздушных корпусов. Практически все они, 129 машин, потеряны в одну ночь: 17 июля. На местах боёв нами обнаружено около 200 единиц тяжёлой бронетехники, 800 автомашин, около 1000 артиллерийских орудий. Посчитать количество уничтоженных солдат и офицеров противника возможности не было. Несомненно, что кроме нас, там работала АДД, но тем не менее наш вклад в разгром трех дивизий СС тоже присутствует. Другой техники, способной выполнить эту работу, у меня не было.

– А штурмовики?

– Из-за пламени, выбивающегося из выхлопных патрубков, использовать Ил-2 ночью – невозможно.

– А почему нельзя было подождать утра и атаковать? Ведь У-2 не приспособлен атаковать танки!

– Немцам требовалось отойти на семь километров и занять линию обороны, которую они занимали до 5 июля. До утра они бы успели это сделать. А так, они остались лежать там, где их застали наши самолёты.

– Товарищ Сталин, нас последнее время очень часто стали упрекать именем товарища Титова, что мы не бережём людей. Дескать, он людей бережёт, а мы – нет. Поэтому я и задал эти вопросы генерал-лейтенанту, – с довольным лицом сказал Новиков. – И услышал именно то, что ожидал услышать.

– Разрешите, товарищ Сталин? – спросил я.

– Пожалуйста, товарищ Титов.

– Товарищ маршал, я бы с большим удовольствием послал Ил-2 на эту работу, если бы по приказу командующего ВВС РККА, им бы, в заводских условиях, удлинили бы выхлопные патрубки, товарищ маршал авиации.

– Только удлинить патрубки? И всё? – спросил Сталин.

– Так точно, товарищ Верховный!

Теперь бледный вид имел уже маршал Новиков.

– А почему вы об этом не сказали раньше?

– Я – истребитель, и командовал ночным истребительным полком. И был заместителем командующего армией по истребительной авиации. То, что в ходе операции пришлось решать другую задачу и привлекать к работе других «ночников», стало известно 16 июля. В условиях менее плотной ПВО ночные бомбардировщики У-2 справлялись с подобной задачей. Это было под Сталинградом. Но немцы тоже извлекают уроки из войны. И они насытили ПВО тяжёлых танковых дивизий зенитной артиллерией до предела. Для решения этой задачи наши ВВС оказались неподготовленными. В итоге один ночной полк истребителей-бомбардировщиков на пять фронтов. Задачу такого масштаба одним полком – не решить, товарищ Сталин. Сделали всё возможное.

– И нам помогли очень. Для АДД эта задача была бы не по силам. Мы работаем по площадям, с горизонтального полёта. Или по площадным объектам. «Ночники» Титова обеспечили подсветку целей, остановили их движение, дали возможность нанести точные удары, – вступил в разговор Голованов. – Так что гибель большого количества лётчиков и самолётов в некотором смысле слова оправдана, товарищ Сталин и товарищ генерал-лейтенант.

– В целом это большой успех нашей авиации: за первые пять дней боёв мы захватили господство в воздухе, – решил напомнить о себе Новиков.

Сталин внимательно слушал наши «дебаты», затем встал, и все замолчали. Немного походив по кабинету, он решительно повернулся к нам и сказал:

– Тем не менее мы собрались здесь совсем по другому поводу. Товарищ Новиков, как вы считаете, есть необходимость вводить систему обслуживания самолётов по схеме, которую предложил товарищ Титов?

– Несомненно, товарищ Сталин. Показатели истребительной авиации 17-й армии в настоящее время самые высокие в ВВС. Несмотря на то, что это были не самые лучшие полки и дивизии.

– Что касается АДД, то нам несколько преждевременно переходить на эту схему, в основном из-за хронической нехватки самолётов в полках. Однако элементы схемы мы уже начали использовать при подготовке новой техники. Только за единицу мы принимаем не полк, а эскадрилью, – ответил маршал Голованов.

– Товарищ Титов, что вы можете сказать по качеству новой техники, поступившей в вашу армию в последнее время?

– По истребителям Ла-5: стали легче, меньше отказов на 56 процентов. По И-185 – есть хронический недостаток: быстрый износ внешней шестерни редуктора, но наши инженеры нашли выход из положения – замена масла МС20 на американское SHELL90. Однако в зимний период с ним могут быть сложности. По Як-7б – положение не изменилось: самый большой процент аварий. По «Кобре»: серия «Q» склонна к плоскому штопору из-за задней центровки. Были аварии.

– А почему по «якам» ничего не изменилось? Мы же ввели военную приёмку везде? – спросил Новиков.

– Не знаю, товарищ маршал. Могу сказать только одно: аварии случаются в основном в процессе эксплуатации, не на приёмке самолётов. Скорее всего, технологический или конструкционный брак планера. Или быстрое гниение из-за некачественной окраски. Но в целом положение довольно резко улучшилось.

– Ну что ж, товарищи! На этом всё! Все свободны.

Мы попрощались с товарищем Сталиным и вышли из кабинета. Каждый остался при своём мнении. Но в октябре в армию стали поступать Ил-2 с удлинёнными патрубками. Мы перевооружили по одному полку в каждой дивизии ночных бомбардировщиков, во всех гвардейских ночных корпусах. Больше и не требовалось. Далеко не все летчики могли свободно пересесть с У-2 на Ил-2, многие и не хотели такой пересадки. Одно дело водить ночью «кукурузник»: всё тихонечно, на планировании; другое дело полностью закрытая кабина штурмовика, далеко разносящийся ночью рёв мотора, зенитки и близкая земля. Мы хоть и снабжали ночные самолёты автоматом вывода с Пе-2, но всё равно ночная штурмовка по нервам ездит, как на танке! Пробовали применять приборы ночного видения, сделанные для танкистов. Но пока без большого успеха. Чуть ли не сложнее стало ориентироваться. ЛОМО обещает к концу года дать ночной прицел. Там и посмотрим! В любом случае появление ночного штурмовика даёт нам больше возможностей в боевой работе. Немецкие пленные отмечают, что ночь стала не менее опасна, чем день. У них появилась воздухобоязнь, как у наших в 41-м. 15 октября был освобождён Киев: мать городов русских. В этот день командующие шести воздушных армий получили новые звания: генерал-полковник. С некоторым удивлением обнаружил в приказе и свою фамилию. Я думал, что Сталин обиделся на меня за то, что я полез в спор с Новиковым.

Почти сразу после возвращения из Москвы в штаб армии прилетели инженеры из Перми, разбираться с редуктором М-71фн. Мы показали им «приспособление»: забитое деревянным чопом отверстие в блоке цилиндров и просверленную горловину с винтовой пробкой от двигателя «Мессершмитта». В этом случае редуктор смазывается американским SHELL, которое используют на двигателях «Аллиссон» для смазки редуктора. Но у американцев стоит подогрев для запуска в зимнее время. А на М-71 этого нет, поэтому зимой масло замерзнет, и возникнут проблемы с запуском. Заодно поговорил с ребятами о компрессоре для повышения высотности. Редуктор обещали переделать сразу, а эскиз компрессора передать группе разработчиков, такие работы ведутся, но пока без особого успеха.

Генерал-лейтенант Лавочкин прилетел сам, внимательнейшим образом ознакомился с документацией по всем авариям и катастрофам с его машинами. Поинтересовался, почему ни одной его машины мы не используем в ночных полках. Мы показали ему кабину «Кобры» и ночного И-185, показали изменения, внесённые Янгелем по нашей просьбе, но заметили ему, что у «Ла» хуже с манёвренностью, поэтому простым добавлением необходимых приборов не отделаться.

– Я спрашиваю об этом не для Ла-5: у него планер ЛаГГ-3. Я заканчиваю работу над цельнометаллическим истребителем Ла-7. Судя по работе вашего полка и вашей армии, истребитель должен быть всепогодным, позволять летать ночью.

– Тогда, товарищ генерал, вам надо озаботиться и вот таким вот тренажёром. – Я повёл его в «летно-тактический класс»: большую палатку, где стоял один из наших тренажеров для слепого полёта.

– Откуда такое чудо?

– Инженер 14-го ГИАП Герасимов сделал по моей просьбе, ещё год назад. Сейчас в армии таких пять, а требуется иметь их в каждом полку.

– А где делали?

– В Ленинграде, на «ФизПриборе». Но он не без недостатков. Требуется хорошая конструкторская доработка.

– Сделаем!

Лавочкин залез в тренажёр, при включённом свете даже удержал горизонт, но стоило закрыть кабину, как он потерял ориентировку и беспорядочно закувыркался. Пришлось остановить принудительно.

– Ну и «карусель»! Никогда не думал, что это так сложно!

– Здесь лётчик нарабатывает необходимые навыки. Но в полёте ещё сложнее. Здесь невозможно создать ускорения и реальные перегрузки. А это влияет на вестибуляр. Но, научившись здесь, гораздо легче научиться в воздухе. И аварийных случаев становится ощутимо меньше.

А из бюро Яковлева так никто и не приехал! Всесильного замнаркома мнение лётчиков о его самолётах не интересовало. «Лётчики предпочитают “яки”!» Других лёгких истребителей у нас не было, и для непосредственного сопровождения Ил-2 в основном использовали их. В боях на малой высоте «яки» имели преимущество, даже над «мессершмиттом» последних моделей, у которых они выигрывали по весу и удельной мощности. Но какой ценой это достигалось: живучесть «яка» была нулевой!

А вот Ильюшин, заинтересовавшись тем, что ему из полков пришли указания на переделку машины, тоже прилетел сам, вместе с ним, на новом одноместном штурмовике Ил-1, прилетел Владимир Коккинаки. Так сказать, показать «задел». В Киеве, на аэродроме «Южный», нам показали его в «работе». По сути, это бронированный пикирующий бомбардировщик-штурмовик: может нести тонну бомб, как Пе-2 с перегрузом, есть тормозные решётки, угол пикирования 60 градусов. Хорошая механизация крыла. Вот только попробовать нам его не дали! Но все наши замечания по Ил-2 были скрупулёзно записаны. Всё-таки внимание! И передача опыта.

На этом моя служба в 17-й Воздушной армии неожиданно закончилась: пришёл приказ прибыть в Управление кадрами ВВС. Приказ был какой-то странный: должность моя оставалась вакантной, но дела требовалось передать командующему армией. Ещё один приказ пришёл на передачу 14-го ГИАП в распоряжение ВВС КБФ. Сдал дела. Владимир Александрович подписал акт передачи и сказал:

– Ничего не понимаю! Только сработались, и на тебе! Что-то странное творится. Ты в Москве никому на хвост не наступал?

– Не без этого. Новикову и Яковлеву.

– Да им не хвост, а кое-что повыше отдавить надо! Может быть, Сталину позвонить?

– А смысл? Всё по форме: приказ есть приказ. Требуется сначала выполнить, а потом оспаривать. Я ведомого пока заберу? Если что не так, то вернётся. А жена с полком в Ленинград полетит или поедет.

– Ну, как знаешь, Павел Петрович. Извини, что сначала не совсем нормально относился, напели мне в уши… Ну, ни пуха!

– К чёрту, Владимир Александрович. Ещё увидимся, надеюсь!

Позвонил Людмилке, рассказал вкратце о приказе, сказал, что с Петром вылетаем в Москву. Она уже привыкла к внезапным вылетам туда-сюда. Посетовала на то, что дежурит, и не сможет проводить. Через два тридцать сели в Москве, в Чкаловском. Пётр остался на аэродроме, а я выехал в Москву. В кадрах меня ещё больше ошарашили, что они к этому приказу отношения не имеют, что ведут картотеку до генерал-майора включительно, остальными генералами распоряжается Ставка, что требуется ехать туда. Пожал плечами, поехал на Арбат. Там сначала тоже возникло недоразумение, но потом неожиданно появился генерал-майор Алексеев, небольшого росточка, лысоватый, с небольшим брюшком.

– Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! Мне поручено обустроить вас и вашу семью в Москве.

– В данный момент я в Москве один, жена и сын в 14-м полку в Киеве, но их переводят в Ленинград.

– Есть приказ об увольнении гвардии старшего лейтенанта Титовой-Бахметьевой из армии. Это связано с вашим новым назначением, товарищ генерал-полковник.

– Но я не получил никакого назначения!

– Получите! – улыбнулся генерал. Он предложил проехать и посмотреть три квартиры, все неподалёку от Кремля. Я выбрал квартиру на улице Грановского, 3, недалеко от Кремля и от Ставки. Позвонил в Чкаловское, попросил Петра привезти вещи. На входе в подъезд столкнулся с Ворошиловым. «Всё чудесатее и чудесатее!» – как говаривала незабвенная героиня детской сказки! В квартире генерал Алексеев передал мне ключи, постоянный пропуск в Кремль, постоянный пропуск в здания Ставки Верховного Главнокомандующего, или Наркомата обороны и Генерального штаба, если по-довоенному.

– К 00.30 вам приказано прибыть к товарищу Сталину. Ваш номер по ВЧ 1133, позывной «товарищ Бахметьев». Если понадобится машина, позывной «Синева», и называете свой номер. Вот справочник по ВЧ, товарищ генерал-полковник. Вот этот телефон – прямой в охрану и обслуживание дома. Так как вы один, вам это понадобится. Вашим адъютантом назначен подполковник Львов. Он с вами свяжется. Ваш кабинет находится в здании Ставки, номер совпадает с вашим номером по ВЧ.

– Вы в курсе, генерал, на какую должность меня назначают?

– Нет, но, судя по всему, совсем не маленькую. Далеко не всех, кто служит в Ставке, так встречают. Я квартиру снимаю, например. Хотя уже больше двух лет тут служу начальником административного отдела.

Пётр приехал поздно, ему пришлось добираться на перекладных, и долго ждал пропуска по Москве. Тем не менее ужинать он отказался, сказал, что поел в Чкаловском. Я пошёл на кухню с вещмешком, собираясь приготовить что-нибудь поесть. В этот момент зазвякал звонок в прихожей. Пётр открыл дверь, вошёл подполковник и три красноармейца с какими-то парашютными сумками.

– А где генерал-полковник?

– На кухне!

Я вышел из кухни, посмотреть, кто там заявился, как был: в свитере, галифе и в тапочках, с ножом в руках.

– Товарищ генерал-полковник! Подполковник Львов! Представляюсь по случаю назначения вашим адъютантом.

– Одну минуту, подполковник!

Я вернулся на кухню, про себя чертыхаясь: пожрать не дадут! Подполковник навалился на бедного Петю:

– Почему генерал сам готовит еду? А ты на что?

– Подполковник, оставьте его в покое, он – мой ведомый, а не денщик! – я прошёл в зал и накинул гимнастёрку, портупею и вышел в прихожую. Солдатики вытянулись, ели глазами мои три звездочки. А окантовка у солдат была малиновая! НКВД! Взглянул на подполковника, нет, у него просветы голубые, авиационные. Подполковник поймал мой взгляд:

– Я тоже служу в оперативном отделе НКВД, товарищ генерал-полковник. Эти двое – из охраны этого дома, я попросил их донести сумки, а рядовой Васильев – ваш ординарец.

– Спасибо, товарищи бойцы, можете идти. Товарищ Васильев, вы готовить умеете?

– Так точно, товарищ генерал. Мы тут принесли и продукты, и туалетные принадлежности, и так кое-что, по мелочи.

– Ну, тогда раздевайтесь и приступайте к своим обязанностям. Товарищ подполковник, как вас зовут?

– Валентин Иванович, товарищ генерал. – Я протянул ему руку.

– Меня – Павел Петрович. – Он пожал мне руку. – Пройдёмте в комнату. У меня много вопросов к вам.

– Слушаю вас, Павел Петрович! – ответил Валентин, привычным движением доставая блокнот и автоматическую ручку.

– Да нет, ручку убирайте. Объясните мне, что происходит, кто вы и что вы? Ещё днём я был заместителем командующего воздушной армии на Первом Украинском фронте. А сейчас тут.

– Я служу в отделе, который занимается охраной высших руководителей армии и правительства. В моём распоряжении усиленный взвод охраны, шесть следователей Военной прокуратуры, три самолёта Си-47, восемь истребителей прикрытия. Мне приказано взять вас под охрану и исполнять обязанности вашего порученца или адъютанта. К сожалению, больше ничего добавить не могу. До вчерашнего дня я исполнял такие же обязанности у одного из членов Правительства СССР. Но рапорт о том, что я хочу в действующую армию, написал полгода назад. Сам я с Дальнего Востока, воевал у озера Хасан. Бывший пограничник. К сожалению, меня из отдела не отпустили, перевели к вам.

– Понятно, Валентин Иванович. Что ж, будем работать вместе. Вот только пока непонятно кем.

Пока разговаривали, Васильев накрыл в столовой ужин. Дождался, пока мы поедим, собрал и вымыл посуду, после этого сказал, что постелил мне постель, и попросил разрешения убыть в расположение. Валентин Иванович его отпустил. Ещё через час мы вдвоём пошли в Кремль.

Сталин принял меня не один, в кабинете находились маршалы Жуков и Василевский.

– Проходите, товарищ Титов. Знакомьтесь, товарищи! Титов, Павел Петрович. Присаживайтесь, товарищ Титов. Наш Генеральный штаб подготовил план операций, которые мы будем проводить последовательно на советско-германском фронте. Планы скорректированы с учётом последних изменений, произошедших на южном фланге фронта. Не без вашего участия. Есть мнение: наделить вас функциями представителя Ставки по авиации и возложить на вас непосредственное проведение авиационных операций, связанных с исполнением наземных операций. Для осуществления планов командования по захвату господства в воздухе нашей авиацией на участках проведения стратегических операций, нами создаётся отдельная специальная дивизия, в которую войдут 14-й, 16-й и 32-й гвардейские истребительные полки, которая будет находиться под вашим непосредственным руководством. Со средствами усиления, приданным транспортным полком и четырьмя батальонами аэродромного обслуживания. Это неполный список, вы сами его дополните: что вам необходимо для обеспечения безусловного обеспечения захвата господства в воздухе. Все авиационные и, по мере необходимости, сухопутные силы на заданном участке фронта будут находиться в вашем распоряжении, как у представителя Ставки. Все действия должны быть согласованы с Генеральным штабом или со мной лично. Как вы лично относитесь к этому мнению?

– Кто непосредственно будет командиром этой дивизии?

– Идея создания такой дивизии принадлежит инспектору ВВС полковнику Сталину. А кого бы вы могли порекомендовать на эту должность? – ответил Василевский.

– Подполковника Покрышкина.

– Не возражаю, товарищ Титов, – сказал Сталин.

– Буду ли я допущен к самому планированию операций или придётся подгонять свои действия под задуманное Генштабом?

– Лично я считаю, что это должна быть совместная работа, товарищ Титов, – за всех ответил Сталин.

– Будет ли позволено доукомплектовать эти три полка личным составом соответствующего уровня или пополнение пойдёт штатным образом?

– Полностью на ваше усмотрение.

– Больше вопросов не имею.

Дальше пошло обсуждение «Десяти Сталинских ударов». Я про себя посмеивался: на этом, в нашей истории, Власов сгорел, пытался выдавить немцев из леса, где их не было. Его подрезали и… Апологетом предателя стал, имя нарицательное! Полк в Питер отвели, потому как намечают выдавить немцев из Гатчины и, если удастся, взять Новгород. Главное для них: не перетянуть одеяло на себя! Отвечать ведь придётся! А веры в собственные силы – никакой. Молчу, слушаю. В конце разговора Сталин спросил, почему я молчал всё это время.

– Слушал, товарищ Сталин. Для того, чтобы что-то сказать, надо познакомиться с планом более подробно.

– Тоже верно, товарищ Титов. Входите в курс дела быстрее.

– Есть быстрее!

Когда выходили от Верховного, Жуков пошёл ва-банк, тоже способ: вначале – обострить! Он в приёмной громко сказал Василевскому:

– Титов, Титов! Я думал, что это серьезный мужик, а тут сопляк какой-то!

Неожиданно за меня вступился Василевский:

– У этого «сопляка», как вы изволили выразиться, Георгий Константинович, звезд Героя в три раза больше, чем у нас с тобой на двоих. Две за Ленинград и одна за Сталинград. Смотрел я его личное дело: войну начал лейтенантом. Поэтому не стоит ссориться. Надо работать! Павел Петрович!

– Я, товарищ маршал!

– Как я понимаю, вам не очень нравится план действий.

– Не без этого, товарищ начальник Генерального штаба.

– Тогда в штаб, Павел Петрович. Решать надо быстро.

– Ну, вот вы и решайте, а я – домой! – сказал Жуков. Мы уже вышли из приёмной, поэтому могли остановиться и поговорить. – Не нравишься ты мне, Титов! Ты чужие победы себе присваиваешь!

– Это вы о чём?

– Я лично звонил в штаб 17-й ВА ночью семнадцатого. Мне ответил сам Судец. Он был на КП армии.

– Так вы его и спрашивали, товарищ маршал. А я на рации сидел, но слышал.

– Георгий Константинович! Так ты об этом? Я сам с Судецом разговаривал, лично, в Харькове! Ты с Судецом встречался?

– Нет, не до того было!

– А я встретился: командовал армией той ночью Титов. Судец сказал, что в ночной тактике много незнакомых команд, он их не знает и не понимает, и он не мог взять управление на себя. Хотя очень хотел прекратить бессмысленные и опасные атаки, как ему казалось. Всё было проведено на высшем уровне, Георгий Константинович. Представь, если бы Манштейн вырвался. Я, когда узнал об этом, снял все свои возражения против его кандидатуры.

– А мне почему ничего не сказал, Александр Михайлович? Опять хочешь быть хорошим для всех? А я должен выглядеть пугалом?

– Это ты его пугать решил? У него под сотню сбитых, лично и в группе. Причём в группе у него больше, чем лично. Он себе на хлеб, с маслом и чёрной икрой, и без нас заработает! – заулыбался Василевский. – Всё, хватит собачиться! «Хозяин» сказал: «Работаем вместе!», значит – работаем вместе! Не задирайся, Константиныч! Ну и что, что молодой, зато дело своё знает.

– Ладно, поехали! Пусть потреплется!

Мы вышли из дворца, я отпустил адъютанта, все сели в «хорьх» Жукова и поехали в Генштаб. Дорогой молчали, каждый обдумывал что-то своё. По приезду мне показали три запланированных операции Волховского и Ленинградского фронтов: Ленинградско-Новгородской, Красносельско-Ропшинской, Новгородско-Лужской наступательных операций.

Около двух минут я рассматривал поднятые карты операций.

– Замечательно! – проговорил я. – Верх стратегического искусства! Это называется выдавливанием зубной пасты из тюбика.

– Что?!

– Я даже не знаю, как это объяснить, Александр Михайлович. Реально на северо-западе нас интересует всего две точки: Силламяэ и Псков. Перерезав эти две дороги, можно готовить лагеря для полутора миллионов пленных. Даже если мы сильно ударим, по этим трём разработанным операциям, они отойдут до Нарвы и Пскова и встанут там. А мы будем вынуждены проламывать их оборону ещё раз. Должок на фон Лееба лежит на Серафимовском у меня. Бить надо вдоль западных берегов Псковского и Чудского озёр.

– Немцы фронт в районе Великих Лук очень укрепили, Павел Петрович.

– При двухстах стволах на километр фронта о противнике не спрашивают. Спрашивают о достигнутых рубежах.

– А потянем? – неожиданно спросил Жуков.

– Со своей стороны могу гарантировать, что господство в воздухе мы обеспечим. Транспортные потуги разорвём. После этого Кюхлеру деваться будет некуда.

– Ну, хорошо, а дальше, Петрович? – продолжил Жуков.

– Одесса, Бухарест и София.

– Для чего?

– Чтобы Перекоп не штурмовать. В общем, планировать операции не поперёк рек, а вдоль. А то от Дона до Днепра бежали, а у Днепра встали. Резать коммуникации и охватывать вертикально.

– Хлебнём мы с ним горя, Александр Михайлович! Но, Петрович! Если хоть одна бомба упадёт на мои войска – лично расстреляю.

– Да упадёт, конечно. Лучшее ПВО – это наши танки на аэродромах противника. Но всё, что в наших силах, сделаем.

Просидели до утра. Былая настороженность Жукова к утру рассеялась. Он явно загорелся идеей после Паулюса взять за гузки фон Кюхлера. Отвёз меня домой.

– Не проспи! «Сам» к двум часам уже в Кремле. В 14.30 будем докладывать предварительные наброски.

– А успеют сделать расчёты, товарищ маршал?

– У Михалыча не забалуешь. Успеют! Всё, давай, спать хочется!

Удалось поспать три часа, вызвали в штаб ВВС. 14-й, 16-й и 32-й ГИАПы приказал перебазировать в Андреанаполь. Пробежались по комплектации дивизии, оставил заявки на разведывательные «Спитфайры MK XIV», радиолокационный батальон. Вызвал Холодова, Покрышкина и Макеева в Москву. К 14.15 прибыл в Кремль. Раньше всех. Пришлось сидеть и ждать. Потом подъехали Жуков и Василевский, но Сталина ещё не было. Он появился в 14.45.

– Проходите!

Мы прошли в кабинет, а Сталин задержался возле Поскрёбышева. Он вошёл, мы встали, Сталин махнул рукой и прошёл к своему столу. Неторопливо набил трубку, но не прикурил.

– Слушаю вас.

Василевский откашлялся и сказал:

– Мы обсудили и пришли к общему мнению изменить направление первой операции, товарищ Сталин.

Сталин улыбнулся:

– А я думал, что Титов не сумеет быстро найти с вами общий язык, судя по тому, что я вчера слышал, когда вы выходили от меня.

– Я был неверно информирован, товарищ Сталин. Точнее, сделал неверные выводы на основе неполной информации, – сказал Жуков.

– Водится за вами такой грешок, товарищ Жуков. Но я рад, что вы нашли общий язык. Докладывайте.

Василевский развернул уже поднятую карту псковско-таллинской операции. «Надо же! Успели! Вот же зверь-штабист!» Василевский доложил о задачах, привлекаемых средствах и силах, дал подробную логистику накопления запасов и резервов, уточнил контрразведывательные и разведывательные мероприятия, план введения противника в заблуждение. Доклад длился более часа. Сталин выкурил три или четыре трубки за это время, но ни разу не перебил Александра Михайловича. Дождавшись окончания доклада, Сталин встал, я хотел подняться, но увидел, что оба маршала продолжают сидеть, поэтому тоже остался сидеть.

– В чём причина изменения первоначальных планов?

– Генерал Титов, познакомившись с планом операции, высказал мнение, что на рубежах Нарвы и Великой наступление Ленинградского и Волховского фронтов захлебнётся на естественных рубежах обороны. И предложил фланговый удар в стык немецких групп армий «Центр» и «Север». С основной задачей: перерезать снабжение группы армий «Север». Его критика была признана убедительной. На нашей стороне: зимнее время, наступление будет идти вдоль основных рек региона, малая глубина интенсивной обороны противника, естественные преграды для флангового удара немцев справа, и отсутствие крупных сил у немцев слева. В результате успеха операции мы окружаем группу армий «Север» и вынуждаем фон Кюхлера сдаться. Вырваться из мешка он не может, мы будем использовать для обороны те же рубежи: реку Нарва и Великую. Расчёты показывают, что сил и средств у нас достаточно, а привлекаемые войска имеют опыт проведения крупных стратегических операций на большую глубину.

Сталин с интересом посмотрел на меня, потом подошёл к карте и внимательно смотрел на неё довольно долго.

– Задача-минимум?

– Псков, товарищ Сталин. И усиленные бомбардировки Прибалтийской железной дороги. Но, товарищ Сталин, если дойдём до Пскова с этой стороны, то дальнейшее продвижение практически неминуемо! А Ленинградский и Волховский фронты своей активностью свяжут фон Кюхлера и не дадут ему возможности отвести значительное количество войск в тыл.

– Товарищ Жуков, что вы думаете?

– Если бы я был против проведения, я бы уже высказался. И, товарищ Сталин, я снимаю свои возражения по Курску в отношении генерала Титова. Сегодня я вылетаю в Киев. Через три дня начало Днепровско-Карпатской операции трех Украинских фронтов. Но надеюсь успеть к началу этой операции.

– Я Вас понял, товарищ Жуков. Не буду вас задерживать. Вы, товарищ Титов?

– Занимался формированием выделенных мне сил и средств.

– Вам ещё два дня на это. Дальше будете действовать по моим указаниям. Тоже свободны.

– Есть, товарищ Сталин. – «Вот это темпы работы!» – пронеслось в голове.

Кстати, из всех организаций, в которых пришлось работать за две долгие жизни, самой результативной и организованной была Ставка Верховного Главнокомандующего. Люди были подобраны так, что я никогда не слышал: «извините, товарищ… я не успел, я забыл, я болел, поэтому…» Всё, что было необходимо для нормального планирования операций любой сложности и любого масштаба, решалось в течение одних-двух суток. Были собраны действительно лучшие специалисты-профессионалы. «Лишних» людей не было. Новички, вроде меня в 43-м году, быстро втягивались в работу и привыкали: и к бешеному темпу, и к высочайшей ответственности, и к общей высокой результативности.

Выйдя из Ставки, я сел в машину, в которой меня ожидал Валентин Иванович, и поехал в Чкаловское. Меня ожидала встреча с командирами полков, постановка задач, налаживание связи и взаимодействия. Встреча прошла достаточно гладко, если не считать вмешательства Новикова и Василия Сталина в конце встречи. Все прибыли вовремя, хотя добирались из разных мест. Самым недовольным выглядел Покрышкин. Его, за месяц до этого, вызывали в Москву. И он с трудом отбился от назначения на должность начальника Управления Высшими военными учебными заведениями ВВС, на которую его «сватал» Новиков. Не без злого умысла, как я понимаю. Покрышкин, как и многие в ВВС, недолюбливал «яки» и всё, что с ними связано. На встрече с Яковлевым говорил только о недостатках его машин. Так как популярность Покрышкина, после выхода в свет «Наставления по тактике ВВС на участке общевойского фронта», резко возросла, то Новиков и Яковлев попробовали избавиться от неугодного, засунув его на должность, где в основном разбираются аварийные ситуации и катастрофы. И где сгнобить человека, как «два пальца об асфальт». Александр Иванович считал вызов в Москву продолжением «осеннего банкета». О чём он заявил ещё на поле аэродрома возле горячей «кобры». Мы уселись в тактическом классе второй эскадрильи НИИ ВВС. Я зачитал приказ Ставки.

– Оба-на! Вот это да! – это был общий ответ всех на услышанное. Единственным человеком, который сохранял хорошо видимое спокойствие, был Дима Макеев.

– Командир, 14-й ГИАП готов выполнить любое задание. Ты же знаешь!

Холодов, наоборот, волновался. Его худое лицо выражало беспокойство и недоумение:

– Товарищ генерал-полковник! Это не тот 434-й полк, который вы знали! Слишком многих уже нет, полк пополнили, но молодыми лётчиками. Нам постоянно меняют технику, замучились переучиваться.

– Сейчас что в полку?

– Ла-5фн. Новые, меньше месяца, как переучились. Трехбачковые, на них не потанцуешь! 47 минут полётного времени.

– А у меня старые «кобры», вот-вот на переформировку! – вставил Покрышкин. – Но только не серию «Ку-Ку».

Майор Арсеньев, командир транспортного полка, сказал, что у него новые C-47, лендлизовские, технических проблем нет, но много молодых лётчиков.

В общем, ударной дивизии не получалось.

– Так, всё понял! Иван Михайлович, готовь список лётчиков, которых хотел бы привлечь в полк. Пошли инженера полка в Энгельс, пусть подбирает два комплекта И-185н-71фн. Приказ получит у меня на Арбате. Всех, кто не соответствует, направляешь в кадры ВВС. Срок – две недели. Александр Иванович! Кому можешь сдать полк?

– Почему сдать?

– Примешь эту дивизию.

– А почему не Макеев?

– А кто «ночниками» будет командовать? У тебя есть такие?

– Нет, ночников в полку у нас нет.

– Не могу я снять Макеева и поставить его на дивизию.

– Тогда… Клубов или Речкалов.

– Клубов. Сдавай полк ему. Макеев, готовься принимать ещё одну эскадрилью на «спитфайрах». Резерв ночников есть?

– Десять человек, и ещё двенадцать просятся с других полков КБФ.

– Что там по поводу Голубева?

– Он в списке.

– Его и поставишь на эту эскадрилью. Это наши глаза и уши. Проследи, чтобы в неё попали лётчики с немецким языком. Да, ты там три тренажёра нахомячил! Два передать в полки Клубова и Холодова. Иван Михайлович, я в курсе, что вы ночником были, ваша задача освоить то, что делается у Макеева, и готовить лётчиков. К весне две эскадрильи вынь да положь! Александр Иванович, Клубову передайте то же самое, но заберёте к себе Володина, командира 2-й эскадрильи 14-го полка заместителем по лётной подготовке. Иначе не справитесь. Он на «кобрах» летал. Я ускорю переброску вам из Красноярска новых Р-63 «Кинг кобра».

Тут подошли Новиков и Василий Сталин, и Новиков начал «сватать» Сталина замом к Покрышкину. Минут пятнадцать меня уговаривали и грозили всякими карами, чтобы у Покрышкина был замом Сталин. Я не выдержал, я – «прокололся»!

– Это не 106-я гвардейская тульская «парадная» дивизия. Это – дивизия прорыва. Здесь умирать требуется, но задачу выполнить. Пётр, ты где? – Вошёл Петя. – Скажи техникам, чтобы готовили наши машины! Так вот, полковник Сталин! Ты – летчик? Зайдёшь ко мне в хвост, возьму!

Василий понял, что я вполне серьёзно готов показать ему, что он ничего собой не представляет, поэтому перевёл разговор в другую тему. Он остался командовать 9-й ИАД, но дождался меня на выходе из класса и отозвал в сторону.

– Павел Петрович! Почему вы не хотите, чтобы я был в вашем распоряжении? Что-то личное?

– Да нет, Василий. Я могу вас так называть?

– Конечно.

– Не хочу, чтобы Покрышкину мешали. Такую задачу ещё никто не выполнял. А «сынки» мне не нужны.

– Так в 32-м полку служит Микоян.

– Он – рядовой летчик. Пусть воюет. Если Холодов его оставит. Так что ничего личного. Только дело.

По ВЧ доложил Сталину о состоянии дел.

– Это плохо, товарищ Бахметьев. Максимально ускорьте приведение дивизии в боеспособное состояние. Срок – пять дней.

– Есть, товарищ Иванов.

Позвонил в инженерное управление ВВС, расспросил, где есть новые «кобры». Вышел из штаба, вернулся в класс, где были все, сообщил о приказе Сталина.

– Ваши полки ещё на месте или уже начали перелёт?

– Мои в воздухе, – ответил Макеев.

– Мои в Андреанаполе, как и были, – сказал Холодов.

– Мои – готовятся к перелёту в Андреанаполь.

– Измени маршрут, лететь в Харьков и получать самолёты, Александр Иванович. Р-39н. Оттуда в Андреанаполь. Товарищ майор, – обратился я к Арсеньеву, – Направьте 15 бортов в Асканию-Нова, вывозите техников 16-го полка в Харьков. Оружейников сразу в Андреанаполь. Иван Михайлович! Список на пополнение готов?

– Вот, восемнадцать человек. А это – вместо кого. Я для удобства полки проставил кто-где. Всех лично знаю.

– Давай, подпишу. Валентин Иванович, выделите Холодову машину, пусть едет в кадры ВВС и оформляет перевод этих людей. И выделите для этого самолёты. Все должны быть в 32-м полку не позднее послезавтра. Александр Иванович, вот приказ о вашем назначении комдивом. Новиков подписал, вылетайте в Андреанаполь немедленно, на месте свяжешься с Папивиным, и решаете все вопросы по размещению. Андрей Иванович, вот этих людей… – я передал ему список, предоставленный Новиковым, – дожидаетесь здесь и переправляете в Андреанаполь. Это штаб дивизии. Александр Иванович, это ваша копия.

Покрышкин взял список и вышел в штаб НИИ ВВС, чтобы связаться со своим полком.

Через четыре дня состоялся смотр дивизии на аэродроме. Было холодно, низкая облачность и шёл довольно густой снег, поэтому смотр был коротким. Лётчикам объявили приказ о формировании 24-го гвардейской отдельной ИАД резерва ставки ВГК. Представили её командира, начальника штаба и меня. Объявили приказ убрать с бортов звездочки-отметки побед, гвардейские знаки, всё, что могло помочь противнику отличить в воздухе эти самолёты от обычных линейных полков. Послышался гул недовольных голосов. Каждый лётчик любовно раскрашивал свою любимицу, а звездочками пугал противника ещё до боя. Я распустил строй и приказал собраться в клубе.

Ещё по дороге в клуб на меня насели лётчики по поводу этого приказа. Так что, «первый был вопрос “Свободу Африке!”, а потом уж про меня, в части разное…».

– Товарищи, свой приказ я не отменю, можете даже не надеяться! Вы – резерв Ставки. Там, где появляетесь вы, там начинается наступление. Поэтому все отличительные знаки должны быть убраны. Самолёты 14-го полка вообще должны быть все перекрашены, несмотря на то, что они «ночники» и должны иметь другой камуфляж. Ничто не должно указывать противнику, что на этом участке фронта появились вы. Вы должны не распугивать противника своим видом, а уничтожать его. Для этого вас и собрали в один кулак. Отнеситесь к этому соответственно. Особое внимание уделите вашим языкам! Говорить кому бы то ни было о том, что ваша часть является резервом Ставки, категорически запрещается. Вы обратили внимание, что охрана аэродрома усилена бригадой ОсНаз, и на него не допускаются посторонние, местные жители и тому подобные. Связано это именно с этим. В ближайшее время полки перелетят на полевые аэродромы, но режим секретности и там будет на особом контроле. Что касается тех людей, которых перевели из других полков, где они занимали должности выше, чем теперь. Приказом Ставки вам сохранены оклады по более высокой должности. Так что понижением это не считайте. Служба в такой дивизии особенно трудна и почётна, и будет соответственно оплачиваться. Но если есть такие, кто не хочет служить в этой дивизии, пишите рапорт, вас переведут в другую часть или вернут на старое место службы.

В битком набитом зале клуба воцарилась тишина. Слово взял начальник политического отдела дивизии Захаров. Он остановился на стратегических и политических аспектах. Говорил он не долго, но убедительно. Холодов сказал, что 32-й полк гордится тем, что его ввели в состав такой дивизии, что «клещёвский» полк не подведёт командование. Обгоревшее лицо Клубова было спокойным, он небольшого роста, крепко скроенный.

– Гвардейцы шестнадцатого полка не подведут.

Я поблагодарил всех и закрыл митинг. Попрощался с командованием и выехал в Москву.

Вечером доложился Сталину о том, что его приказание выполнено.

– Хорошо, товарищ Титов. Вам предстоит выделить восемь самолётов, нашей постройки, и вылететь в Баку завтра. Возьмите лучших лётчиков.

– Есть!

Чёрт возьми! А раньше было не сказать? Погода в Андреанаполе нелётная! Позвонил Макееву, приказал шесть человек перебросить в Москву на запасную площадку, где стоял второй состав. С утра мне позвонил Голованов, спросил о состоянии дел и смогут ли мои люди вылететь в такую погоду.

– Да, смогут, двести метров по высоте есть.

– Не позднее 14 часов вылетайте. Вас там ждут, лётчикам при себе иметь документы, удостоверяющие личность.

В 13 часов чуть разветрилось, и восемь темно-синих По-3н с двумя подвесными баками взлетели из Монино. Пробили облака, собрались и взяли курс на Астрахань. Лететь два часа. Внизу сплошная облачность, хорошо, что привод в Астрахани работает. Через час облачность поредела, идём экономическим ходом, экономя топливо. Можно было и напрямую пойти, но проще сесть и дозаправиться. В Астрахани сели, солнечно, но сильный ветер, пока заправляли самолёты, сходили пообедали, ну и бурду дают на тыловых аэродромах! Взлетели и пошли над морем. Однако недолго, дежурный ПВО из Баку приказал прижаться к берегу. Перестраховщик! Мы – морские лётчики! Все, кроме одного. Но с дежурным не спорят, через час двадцать сели в Мардакане. Ребята недоумевают: на фига нас сняли с фронта. Я пожимаю плечами, дескать, не знаю. Мне и, правда, не сказали причину вылета в Баку. Всё засекречено донельзя. Подскочил какой-то генерал, я его видел в Москве, но фамилию не запомнил. Отчитал лётчиков за внешний вид и послал всех получить новую форму. Выдали противоперегрузочные костюмы!!! Черт возьми! На фронте их нет, а в Баку они уже есть! Правда, судя по маркировке, они здесь и изготавливаются. Вместе с костюмами идут клапаны к кислородной системе. Но я запретил подключать их ребятам. Доложился по ВЧ в Ставку, что прибыл на место. Приказали отдыхать, но аэродром покидать запрещено. Сходили в кино, посмотрели фильм «Истребители». В сотый раз, наверное. Погрустили о Ленинграде. Послушали сводку Информбюро: бои на Украине, освобожден Кировоград, Кривой Рог, бои на подступах к Николаеву. Ребята сидят, подшиваются, приводят в порядок новую форму, ПШ. Летать, правда, в такой неудобно. Развешивают звёзды Героев, ордена, нашивки. Поругиваются, что не морская. Хотя мы уже давно ходим в полевой армейской форме. Редко у кого сохранилась морская. Меня вызвали в штаб, где находился маршал Голованов. Мы поздоровались, он передал мне два пакета.

– Вскроешь и раздашь перед самым вылетом. Будете сопровождать вон те два борта, – он показал рукой на новенькие C-47. – Ближе двухсот метров к бортам не подходить. Топлива у вас много?

– На три с половиной часа.

– Ребята надёжные?

– Сказали взять лучших, все «ночники».

Ещё немного поговорив, легли поспать. В четыре утра нас разбудили, я спросил про своих, мне ответили, что их разбудят чуть позже, а нам приказали ехать на вокзал. В пять утра пришёл поезд, из которого вышел Сталин. Я подошёл и поприветствовал его. Голованов убедил Сталина воспользоваться хорошей погодой и вылетать немедленно. Все сели по машинам, и мы тронулись обратно в аэропорт.

– Летим в Тегеран, над побережьем. Сбивать любые самолёты, которые попытаются приблизиться. Сам понимаешь, кого везём.

– Всё понял, товарищ маршал. Не беспокойтесь.

Машина Голованова притормозила возле коттеджей, где находились мои лётчики. Я выскочил из машины и вошёл в дом. Ребята были уже одеты.

– Завтракали?

– Так точно.

– К машинам, к запуску.

Пошли к машинам, там я их построил, раздал карты и полётные задания.

– Сопровождаем два транспортника в Тегеран. Идём «маятником», быть предельно внимательными. Ближе 200 метров к бортам не подходить. Экономить топливо. Подвесные баки сбрасывать только в случае атаки постороннего самолёта. Сбивать любой самолёт, пытающийся приблизиться к охраняемым объектам. Задача ясна?

– Так точно.

– По машинам, запуск по моей команде.

Доложился Голованову о готовности. Через пятнадцать минут он дал команду «К запуску». Первый самолёт покатился к взлётной полосе, за ним второй, нам команду ещё не дают. Закончили прогрев, в этот момент начал взлетать первый борт, нам дали команду на рулёжку. «Взлетать с ходу, догоняйте борта!» С ходу так с ходу, восьмёрка парами пошла на взлёт. Полёт прошёл нормально. Никаких самолётов на маршруте мы не встретили. Но топлива потратили много, уравнять скорости с тихоходными C-47 невозможно. Уже на аэродроме в Тегеране мои узнали, кого сопровождали. Чуть позже нас в воздухе появился В-17, в сопровождении восьмёрки «тандерболтов». На нём прилетел Рузвельт. А ещё через два часа сел транспортник, похожий на «Ланкастер», на котором прилетел Черчилль, его сопровождали «спитфайры». Черчилль сразу заинтересовался нашими машинами: они были темно-синими, а не зелёными. Поэтому после прохождения почётного караула направился к нам. С ним был маршал Тэддер. Черчилль поздоровался с лётчиками, внимательно рассмотрел их снаряжение и спросил: почему самолёты такой окраски.

– Это ночные истребители По-3н, конструкции Поликарпова, господин премьер.

Последовали вопросы о вооружении, скорости, когда они у нас появились. Я смотрел больше на Тэддера, чем на Черчилля, да и он старался задавать вопросы не мне, а лётчикам. Я представился Тэддеру, он немного удивился, услышав английскую речь, но представился тоже. И уже сам начал задавать вопросы по И-185. В этот момент я и смог задать вопрос о МК XIV, сказав, что очень нужен высотный скоростной разведчик.

– Они в секретном листе, генерал.

– Что в нём может быть такого секретного? Я же не прошу поставить «Метеор», а поршневые самолёты летают последние годы. Вот этот По-3, на высотах до шести-восьми километров равных себе не имеет. Но выше у него большие проблемы. Ваш МК XIV начинает хорошо работать только с этих высот, ниже он не способен противостоять По-3. Уступает ему и в скорости, и в манёвре, так какой смысл его секретить. И потом, нам не требуется много машин. Одна эскадрилья.

Стоявшие рядом с Тэддером лётчики внимательно прислушивались к нашему разговору. Черчилль переключился на нас тоже. Подошли американцы и подключились к разговору. Каждая сторона хвалила собственные машины.

– Всё, согласен! Ваши машины в тысячу, нет, в миллион раз лучше! – сказал я. – Сейчас я покажу вам, что может делать вот эта машина. Если хоть один из ваших истребителей сможет повторить такой пилотаж, я проиграл, и «Спитфайр МК XIV» останется на секретном листе.

Смех присутствующих убедил меня, что я на правильном пути. Они действительно считали свои машины не превзойдёнными никем! Я взлетел и выполнил обратный пилотаж. Подрулил к стоянке, вылез из машины.

– Ну? Есть желающие показать такой?

– Вы выиграли, генерал! Наши самолёты так летать не могут. А сколько у вас сбитых? – спросил Черчилль.

– 52 лично и 56 в группе, всего 108. – Я достал свою лётную книжку. – А всего на счету нашей восьмёрки почти четыреста сбитых. У самого молодого семь сбитых, у остальных от тридцати и больше.

– А что такое «в группе»? – спросил Тэддер.

– В групповом бою часто невозможно определить, кто именно сбил. Поэтому записывается на всю группу, но эти самолёты не учитываются при награждениях лётчиков. Только личные.

– Что такое Ме-109?

– BF-109 «Мессершмитт».

– У вас столько сбитых «мессершмиттов»?

– Мы – «егеря», это наша работа. Охотимся на «охотников».

– А мы думали, что это выдумки немцев, что у вас есть «егери».

– Ну, так что, по поводу MK XIV? Нам требуется шестнадцать машин для разведывательной эскадрильи.

Черчилль с Тэддером переглянулись. Было видно, как Черчилль не хочет это делать, но лётчики, которые слышали пари и уже его проиграли, и отдали проигранные деньги одному из лётчиков, который поставил на меня, зашумели, что спор есть спор. Черчилль кивнул под одобрительные выкрики пилотов. А я вечером получил втык от Верховного за устроенный балаган. Пришлось и извиняться, и объяснять ему, что мы получаем совершенно новый «Спитфайр» с двигателем 2200 лошадиных сил водяного охлаждения. Ради этого и старался. После этого на меня насел Берия:

– А ты откуда язык знаешь?

– Учил. И немецкий знаю, но хуже.

– Что ещё англичане сказали?

– Да ничего такого, они больше спрашивали.

– Ты знаешь, кто такой Тэддер?

– Он представился: он – командующий РАФ. Только он что-то не в себе был. И взгляд какой-то отсутствующий, поначалу.

– У него жена погибла несколько дней назад. Должны были вместе прилететь.

– Тогда понятно.

– Слушай, генерал. Познакомься с ним поближе!

– Ну, хорошо, только где?

– Завтра, на переговорах. Иосиф Виссарионович! Разрешите я его задействую?

– Только без цирка, товарищ Титов! Ты ж, как-никак, представитель Ставки и генерал, а ведёшь себя, как мальчишка! – недовольно пробурчал Сталин.

Ночью не спалось: орали цикады, потом возник какой-то шум, я вышел на террасу второго этажа здания посольства, покурить. Выигравший пари американец сунул мне пачку моих любимых сигарет «Кэмел», правда, без фильтра. Стою, облокотившись на парапет, смотрю, что происходит в одном из крыльев дома. Сзади чиркнула спичка, я повернул голову: Сталин прикуривает трубку, сзади кто-то из охраны.

– Что, не спится, товарищ Титов?

– Цикады орут, как…

– На юге всегда так. Вы сами откуда?

– Не помню, товарищ Сталин.

– Ах да, извините. Президент Рузвельт переехал к нам в посольство. Появились данные, что готовится покушение на лидеров союзников. Так что проводить переговоры будем здесь. Главное для нас – это Второй фронт.

– А он нам нужен? Он нужен был в 41-м, в начале 42-го. Нужно расширение поставок, заводы, вакуумные печи, дюралюминий, связь, автомобили.

– Но открытие фронта оттянет на себя немецкие дивизии.

– Мне кажется, что ничего этого не произойдёт. Как воевали сами, так и будем воевать. Эти ребята – мастера загребать жар чужими руками.

– А может быть, вы и правы, товарищ Титов. Цель Черчилля понятна: не пустить нас на Балканы, но мы уже фактически там! Как только сломали хребет люфтваффе, так и двинулись, хорошо двинулись. Вот только ломали долго.

– Да, товарищ Сталин, столько крови…

– Что мне в вас нравится, так это то, что людей бережёте. С вами ведь прилетела ваша эскадрилья первого состава?

– Один новенький, с остальными я с начала августа 41-го. Ни одного не потерял из первого состава. Жаль, Макеева пришлось дома оставить. Надолго мы здесь? Дома дел полно.

– Нет, ещё два-три дня. Когда вернёмся, хочу ваших ребят посмотреть.

– Есть, товарищ Сталин. А я хочу «Тандерболта» прокачать.

– Они их отказались поставлять.

– Поэтому и хочу узнать его слабые стороны.

– Думаете, что могут с Гитлером союз заключить?

– С ним? Нет. С тем, кто будет после него. Но против нас.

– Военный, до мозга костей, военный! Хорошо, товарищ Титов, прокачивайте, как вы выразились. Но аккуратно. Вы ещё дома нужны.

Тут подошёл генерал Власик и что-то сказал на ухо Сталину.

– Да, иду! До свидания, товарищ Титов. – Сталин уходил на переговоры с Рузвельтом.

Я ещё постоял немного, потом ушёл спать.

На переговоры пришлось надеть парадную форму и весь «иконостас». Кстати, американские военные были в полевой форме, а мы и британцы мучились в парадной. Жарко и неудобно. Меня всё время раздражал стоячий жесткий воротник. Руки бы оторвал «дизайнеру». Большая часть авиационной части делегации уже видела меня на аэродроме, но я был в противоперегрузочном костюме и без знаков различия. Авиаторов, от нас, было двое, и оба молодые: Голованов и я. Сталин почему-то практически не взял с собой военных. Был Берия, несколько генералов НКВД, два полковника из Генштаба, и мы с Головановым. Надел мундир, и опять себя почувствовал вешалкой для орденов. Переговоры проводились в конференц-зале посольства, мы выстроились вдоль одной из стен, делегации проходили мимо нас, нас всех представляли. Делегации были большими. Много военных и гражданских. Смотрели на меня, как на витрину. Я, по сравнению с ними, совсем ещё ребёнок: 25 лет ещё не исполнилось, через полмесяца только. Черчилль, который вчера не расслышал, наверно, что я – генерал-полковник, недоумённо уставился на меня.

– Он же совсем мальчик! – сказал он Сталину.

– Один из лучших авиационных командиров нашей армии! И самый результативный летчик-истребитель.

– Да, как он летает, он вчера показывал. И сколько у него сбитых «джерри». Я даже и не подумал, что он такой большой начальник. Посылайте ваших людей в Гибралтар, генерал. Будут вам самолёты. Что не сделаешь для лучшего аса Объединённых Наций! – Черчилль протянул мне руку. Мы обменялись рукопожатием, и Черчилль перешёл к Голованову, самому молодому маршалу союзников. Почти двухметровый Александр Евгеньевич просто нависал над небольшими по росту лидерами двух стран.

– А маршал Голованов лично бомбил Берлин. Ещё в 41-м году, – сказал Сталин. Черчилль задал и ему несколько вопросов. А возле меня стоял Тэддер.

– Мне сообщили вчера о постигшем вас несчастье. Примите искренние соболезнования, господин маршал.

– Моя жена хотела присутствовать на этой исторической встрече. А я не смог убедить её, что это небезопасно.

– Сбили?

– Нет, отказали двигатели на взлёте. Некачественный бензин или диверсия. Я уже потерял сына на этой войне, теперь – жену. Я слышал, что сказал премьер. Самолёты вам будут переданы в Гибралтаре, дальше их погонят ваши лётчики. Ближайшим конвоем будут отправлены запасные части в Архангельск. Мои ребята хотели бы встретиться с вами и вашими лётчиками. Хотя это и не очень безопасно, говорят, что немцы буквально наводнили Тегеран диверсантами.

– Аэродром хорошо охраняется, но я живу здесь. Если мне разрешат отлучиться, то я готов организовать эту встречу. Что-то вроде обмена опытом. Но, скорее всего, завтра.

Практически то же самое пожелание было высказано и американской стороной. Уже после начала переговоров я подошел к Берия и сказал ему об этом. «Действуй! Ты здесь уже и не нужен. Скажи Круглову, пусть выделит машину и охрану. И готовь людей, и технику!» – ответил он. В перерыв я вышел из конференц-зала, нашёл генерала Круглова и передал ему распоряжение Берия.

– Только после обеда! «Сам» приказал посадить тебя рядом с ним!

– Понял. После обеда.

В общем, на аэродром я попал только ближе к вечеру. Ребята резались в «козла» и пили чай. Их чуткие носы с ходу повернулись ко мне.

– Что значит начальство! Всё ему достаётся! А тут сиди, чайком пробавляйся! – сказал Деодор Киреев Васильеву.

– Да ладно, ладно вам. Не забыло начальство про вас. Всё в машине лежит. Но не сейчас. – Вкратце обрисовал ситуацию. – В общем, нас просили устроить показательные выступления для союзников. Заодно надо раскачать американцев с их «тандерболтами», потрогать их в воздухе, погонять как следует. Найти уязвимые фигуры. Но не зарываться. Не доводить до абсурда. И без лётных происшествий. В «виллисе» – парашютная сумка, там всякие вкусняшки. Я на ВЧ, Голубева надо гнать за машинами.

Дозвонился до Покрышкина, приказал передать Макееву и Арсеньеву готовить перелёт 5-й эскадрильи в Гибралтар за самолётами. Если возникнут сложности, то решить вопрос через управление АДД.

– Как у вас дела? – спрашиваю его.

– Погода нелётная. Сидим по погоде. Скучно.

«Тандерболт» оказался совсем не интересным истребителем. Огромный, очень высокий фюзеляж, огромная просторная кабина. Вялый, манёвренность отсутствовала напрочь. По словам американцев, его максимальная скорость достигается на высотах выше 10 000 метров. Там, дескать, ему цены нет. Но вот, что интересно: три подвесных бака, а собственного запаса топлива всего на 800 километров. То есть, если встречать их раньше, то «тандерболты» будут сбрасывать ПТБ и после этого уходить, оставляя бомбардировщики без прикрытия. «Подраться» с американцем американцы выбрали Петра, как самого молодого. Вообще, на него легла самая большая нагрузка, потому что у него на груди была только одна «Красная Звездочка» и гвардейский значок, который и англичане, и американцы принимали за орден. А у остальных – по две звезды Героев и куча орденов. Групповой бой на высоте 8000 американцы тоже проиграли, в первую очередь – тактически, он длился меньше трех минут. Мы поднырнули под них, уклонившись от лобовой атаки, они пошли за нами, и тут же разделившаяся восьмерка: две пары выполнили вираж, две пары – косую петлю, повисла у них на хвостах. Англичане тоже старались действовать строями, а не парами и звеньями, пытались утащить нас на виражи, но мы действовали исключительно на вертикалях. Особенно Тэддеру понравился «разворот на пятке», эта фигура у союзников была неизвестна. Более того, уже позже, в СССР, выяснилось, что ни «Спитфайр», ни «Тандерболт», ни более поздний «Мустанг», из-за технических особенностей не могли выполнять такие развороты: глох двигатель, и он был очень чувствителен к резким изменениям оборотов, без чего маневр выполнить невозможно. После полётов нас потащили в англо-американскую часть базы. Там у них был неплохой бар. Единственное, у нас не было ни долларов, ни фунтов. Но это не смутило хозяев. Пива было много. Тэддера в основном интересовала тактика немцев на Восточном фронте. Оказалось, что немцы на западе пользуются совершенно другой тактикой, но там они обороняются, а здесь им приходится поддерживать свои войска и обороняться от ударов многочисленной нашей авиации. Они же на Западе распространяют сказки про Восточный фронт, объявляют о многочисленных победах, что сбить истребитель на Западе считается в 7—10 раз труднее, чем на Востоке, поэтому, дескать, лучшие лётчики у них на Западе, а русских они бьют как мух, сотнями. Я показал Тэддеру фотографию Храбака и его самолёта на нашем аэродроме. Тэддер долго смеялся.

Начинало темнеть, поэтому я собрал ребят, и мы сели в «додж» и поехали на «свою» сторону. Попытки мужиков продолжить отмечать «победу» над союзниками были пресечены. Всех усадил писать отчёт об учебном бое. Собрал «сочинения» и поехал в посольство. Передал их Берия, но попросил вернуть их позднее, для использования в ВВС.

– Я их верну сразу! – он вызвал какого-то офицера и по-грузински что-то сказал ему, передав ему листы. – Что Тэддер?

– Интересовался тактикой немцев при поддержке наземных войск.

– Значит, всё-таки готовятся к наземным операциям.

– Я бы не сказал, скорее, прикидывают шансы.

– Даже так? И в чём это проявилось?

– Не заинтересовался войсковой ПВО немцев. Его интересует только объектовая ПВО.

– Сволочь! А Боров обещал открыть Второй фронт в этом году! Пошли! – И он направился к комнатам, которые занимал Сталин.

Пришлось снова повторить всё для Сталина.

– Вы считаете, что англичане не готовы открыть Второй фронт? На каких основаниях вы сделали такое предположение?

– У них очень мало самолётов непосредственной поддержки войск, командование ВВС озабочено только объектовой ПВО немцев, не знает и не пытается узнать тактику действия войсковой ПВО немцев. В этом случае их войска будут лишены поддержки авиации, и они надеются только на нас в плане уничтожения основных сил противника. Они готовы только к воздушной войне с Германией. Им нечем, в ВВС, бороться с танками и артиллерией противника. Скорее всего, вся воздушная поддержка будет состоять в массированных налётах на Германию, при этом основные удары будут наноситься по восточной части Германии. С целью уменьшить наши трофеи.

– А американцы?

– Идут строго в кильватер англичанам.

– То есть, товарищ Титов, как вы и говорили вчера ночью: хотят загрести жар чужими руками. Спасибо, товарищ Титов.

Тегеранская Конференция завершилась без подписания совместного коммюнике. Сталин согласился с мнением Черчилля о том, что операции союзников пройдут на Средиземноморском театре военных действий, и покинул Конференцию, несмотря на уговоры Рузвельта. Рузвельта он попросил максимально увеличить поставки автомобилей, средств связи, дюралюминия в чушках и в листах и другой, необходимой для фронта, продукции. Утром 30 ноября мы вылетели обратно в Баку. После посадки Сталин сам направился к нашей стоянке.

– Здравствуйте, товарищи лётчики!

– Здравия желаем, товарищ Сталин!

– Я знаю, что вы с первых дней войны на фронте, что защищали Ленинград, помогли прорвать его блокаду, били немцев под Сталинградом, на Кубани, под Курском и на Украине. Родина никогда не забудет вашего мужества и героизма. Сейчас союзники хотят украсть у нас Победу. Я прошу вас не позволить им этого сделать. От вас во многом зависит скорость нашего продвижения к логову врага. Надеюсь на вас! И благодарю за службу!

– Служим Советскому Союзу!

Я распустил строй, и все подошли к Сталину. Минут тридцать они задавали друг другу вопросы и отвечали на них. Затем Сталин попрощался с ними и подозвал меня.

– Пойдём, Павел Петрович, отличные у тебя бойцы! – Сталин впервые обратился ко мне на «ты». – Подготовь список для награждения всех. И ещё, за последнее время ты сбил много самолётов, но постоянно пишешь их в групповые. Почему?

– Мне трижды пытались запретить полёты, из-за того, что я единственный трижды Герой, пока. Если наградят четвёртой, то запретят даже приближаться к фронту. Поэтому пишу их туда, где за них не награждают.

– Ты не прав! Они – тоже не правы. Нельзя тебя лишать воздуха. Ты им дышишь. Я, как главнокомандующий, издам приказ, запрещающий это делать, кому бы то ни было. Почему союзники себя так по-разному ведут? Что ты думаешь по этому вопросу?

– Из-за различных целей в этой войне, товарищ Сталин. Война идёт за сферы влияния между Соединёнными Штатами и Великобританией. Вы обратили внимание, что Штаты в первый день активно говорили о независимости Индии?

– Да, конечно.

– Это их цель! Они уже в Австралии и поставляют туда всё! Они вырвали её из рук Англии, теперь берут следующую жертву: Индию. Если мы пустим их в Европу, то они сожрут и её. Вместе с Англией. Германия лишь разменная фигура в этой войне.

– А мы?

– Пушечное мясо для них.

– И что, Черчилль не понимает этого?

– Наверное, не понимает, а может быть, в своей ненависти к нам делает это сознательно. А может быть, он не хочет, чтобы Америка влезла и сюда, в его вотчину.

– Я чуть не сделал ошибку! Тактически нам выгоден Второй фронт, а стратегически мы только проиграем, настаивая на скорейшем его открытии. Пусть барахтаются в сторонке и играют в песочек с Роммелем. Спасибо тебе, Павел Петрович.

По прилёту в Москву сразу поехал в Химки к Расплетину. Голованов пожаловался на возросшую точность артиллерийского зенитного огня у немцев.

– Александр Андреевич, здравствуйте. Генерал Титов, представитель Ставки ВГК.

– Очень приятно. Вы по какому вопросу?

– Последнее время наша авиация дальнего действия стала нести потери из-за возросшей точности огня зенитной артиллерии. Есть мнение, что немцы используют радиовзрыватели и радиолокаторы для наводки. Нужно средство борьбы с ними.

– Да, немцы приняли на вооружение радиовысотомер на дециметровых радиоволнах.

– Большой? Маленький?

– Размером со стандартный автомобильный фургон. На грузовике. Антенна не вращающаяся. Довольно больших размеров.

– С воздуха чем можно поразить?

– Чем угодно, но они её маскируют.

– А если наводиться на источник излучения?

– А вот это интересно! Но довольно громоздко.

– А если это будет свободно падающая бомба с крыльями? Допустим, 250 килограммов. В неё оборудование войдёт?

– Металл не пропускает радиоволны.

– Значит, используем радиопрозрачный материал для головы, а остальное металл и взрывчатка.

– Это – возможно сделать.

– И чем быстрее, тем лучше, товарищ Расплетин.

– У меня есть подобная разработка, но в виде крылатой ракеты. Можно её попробовать. Там требуется только настроиться на частоту высотомера.

– Готовьте людей и технику и приезжайте в Андреанаполь на войсковые испытания.

Фельдмаршал фон Кюхлер, командующий группой армий «Север», артиллерист по образованию, довольно много внимания уделял ПВО. Штаб группы располагался в Пскове, который был прикрыт дивизией ПВО, более 200 «ахт-ахтов». И последнее время лётчиков Голованова постоянно преследовали неудачи на этом участке. Фронтовая авиация по городу ещё не работала, далековато, но мне требовалось вскрыть оборону противника до начала наступления, подготовка к которому шла полным ходом. Поэтому сразу по прилёту в Андреанаполь, я взял два Ту-2 у Папивина, и на них начали устанавливать оборудование, которое позволяло засечь работу вражеских локаторов. Руководил этим сам Расплетин. По готовности произвели ночную разведку. Погода стояла по-прежнему облачной. Во время налёта АДД на Псков засекли работу радиолокатора в метровом диапазоне и работу восьми локаторов в дециметровом диапазоне. Ракеты привезли из Капустина Яра через несколько дней. Дальность – 20 километров. Правда, вес заряда совсем маленький, 57 килограммов, но со встречной детонацией. Я предложил добавить в заряд шариков от подшипников. Сняли БЧ, выплавили тол, поставили на станок, раскрутили с шариками и залили тол вновь. Отбалансировали ракету. Мне было жутко интересно самому слетать, но я бы только там мешался. В первый раз у нас ничего не получилось: не сработали пиропатроны, ракета не стартовала. Пришлось садиться вместе с двумя ракетами. Крутились над аэродромом до полной выработки топлива. На следующую ночь ударили двумя ракетами по метровому локатору. Локатор замолчал. Подготовили четыре ракеты, договорились с АДД, они пошли на Псков с востока, а мы с юга. На этот раз ребята должны были работать по радиовысотомерам противника. И пускать по одной ракете. Неодновременный сброс очень сильно влияет на управляемость, а в случае отказа пиропатрона всем придётся покидать самолёт: не сесть. В ту ночь состоялся самый удачный налёт АДД на Псков. У Омских казарм был разрушен бензосклад с емкостями на 18 000 тонн, в Клинцах разрушен военный городок и уничтожено до 4000 немцев. Разрушены восемь железнодорожных эшелонов с живой силой и техникой, электростанция. Из восьми локаторов у немцев работало только три. Большая часть батарей противника замолчала. Как мы четырьмя ракетами заставили замолчать пять высотомеров – загадка. Видимо, зацепили что-то важное. Для того чтобы устранить опасность «не схода» ракет, было предложено вместо бомбардировщиков использовать торпедоносцы, которые я запросил на Балтфлоте. О результатах я немедленно доложил Верховному. Голованов, со своей стороны, решил ввести в группы своих бомбардировщиков такие самолёты РЭБ. Но использование ракет по высотомерам сочли излишне дорогим удовольствием, поэтому основным средством борьбы с ними стали планирующие 100-кг бомбы, которых бомбардировщик мог взять много. Размером они были в два раза больше, чем сотка, но по весу ВВ именно сто килограммов. Шарики из старых подшипников тоже прижились в производстве. Теперь реммастерские стали организованно выбивать их из подшипников и сдавать на заводы.

Наконец, на 12 декабря синоптики дали хорошую погоду! Всю ночь два полка работали по аэродромам противника, а в 7 часов заговорила артиллерия трёх фронтов. В девять утра были взяты Бежаницы, и в прорыв вошли две танковые армии. Сзади на волокушах за ними следовала пехота. По лесным дорогам тянулись бесконечные казачьи эскадроны 4-го гвардейского корпуса Плиева. Штурмовики Папивина повисли над дорогами, обрабатывая малейшие узлы сопротивления. Участок, занимаемый фон Кюхлером, считался второстепенным, но хорошо оборудованным в инженерном отношении. Поэтому за 1943 год Кюхлер был вынужден расстаться с 14 дивизиями, в том числе с двумя танковыми, сгоревшими под Курском, и двумя мотопехотными, растерзанными на берегах Днепра. На этом участке немцы ожидали совершенно другое направление удара: на Витебск, который был ближе, поэтому укрепили это направление. Но сил для обороны у группы «Центр» хватало, а для манёвра было явно недостаточно. На второй день наступления была перерезана дорога Опочка – Остров. Танковые армии вырвались на оперативный простор. Мы контролировали передвижение противника с левого и правого флангов прорыва. Бои, которые навязали Кюхлеру Ленинградский и Волховский фронты, тоже не давали ему возможности для манёвра силами и средствами. На пятый день задача минимум была выполнена: станция Пыталово в наших руках! Одна из железных дорог, снабжающих группу армий «Север», перерезана. Немцы из-под Ленинграда перебросили одну группе 54-й дивизии в Остров. Но «фоккера» были перехвачены нами на маршруте с малым остатком топлива. Да и немцы уже совсем не те, что были в 41-м. Боя не получилось. Это было избиение. Немцы упорно пытались уйти на посадку, под прикрытие МЗА Острова и Пскова. Несколько «фоккеров» было сбито самими немцами. А ВПП мы заминировали.

Немцам удалось создать подобие обороны южной стороны города, но несколько массированных налётов нашей авиации практически снесли всё. Через три дня наши войска освободили город Остров. До Пскова оставалось 50 километров. Мы сосредоточили все удары по аэродрому в Пскове и по дорогам. Синоптики давали хорошую или приемлемую погоду ещё на неделю. Дальнейшее наступление на Псков шло по обеим сторонам Великой. Шансов удержать позиции у немцев не было. 4-й гвардейский кавкорпус взял Печоры с ходу! Кюхлер отдал приказ отходить из Пскова на север, несмотря на приказ Гитлера держаться. Он понимал, что основное направление удара ведёт к Нарве. Но 3-я гвардейская танковая армия и 5-я гвардейская стремительно продвигались по Эстонии. Немногочисленные немецкие гарнизоны сметались с пути гвардейцев. Погода нам благоприятствовала. Взяв Псков, 4-я и 6-я армии укрепляли оборону. Жуков ввел в прорыв ещё три мотострелковых корпуса и вышел на границу с Латвийской ССР в районе Валги. Единственная дорога вдоль восточного берега Псковского озера до Гдова постоянно подвергалась штурмовке. Похоже, что Кюхлер потерял управление войсками. Затем погода испортилась, началась оттепель. Но 30 декабря 3-я танковая армия взяла Тапу. Последняя железная дорога оказалась перерезанной. Там танки повернули на восток и заняли Силламяэ и Нарву. 3 января окружение немцев под Ленинградом успешно завершилось. А мы начали охоту за транспортниками.

Жуков, за два месяца проведший два больших наступления, был просто чёрным от усталости, когда мы летели в Москву.

– Петрович! Как ты считаешь, на сколько хватит Кюхлера?

– Бензина у него дней на десять. Голованов грохнул почти все его запасы.

– Откуда могут доставить?

– Ниоткуда. Такое количество топлива воздухом не доставить. Сейчас пришёл большой циклон, две недели плохой погоды во всем районе гарантированы. К середине января разветрится. Не раньше. К этому моменту топлива у него не станет. Авиация отработала по всем станциям и по всем известным нам складам. Обратили внимание, что как только взяли Тапу, немцы перестали вести активные действия. «Режим экономии». Но Сталинград они хорошо помнят, поэтому никто из них в помощь Гитлера не верит. Дождутся хорошей погоды, убедятся, что ни один из самолётов не долетел, и начнут сдаваться. Для деблокирующего удара требуется от полутора до двух месяцев.

– Таллин ещё держится!

– Георгий Константинович, поспали бы!

– Не могу! Я всегда больше всего волнуюсь после операции. Всё ли правильно сделал? Ты прав! Топлива у Кюхлера на прорыв нет. Плохо, что мы сейчас не видим, что происходит в котле. Но, по разведдонесениям, большого движения по дорогам не наблюдается. Затишье.

Сталин принял нас сразу, несмотря на глубокую ночь.

– Молодцы! Просто молодцы! Что с Пярну?

– Там эсэсовцы местные засели. Пока ещё сопротивляются. И в Таллине тоже, – ответил Жуков.

– Достаточно ли сил удержать фронт в случае деблокирующего удара?

– По докладам с Первого и Второго Белорусских, сил и средств у них достаточно. Партизаны активизировали диверсии на участках железных дорог. Свежих войск у противника нет. Титов говорит, что после середины января немцы начнут сдаваться. Мотивирует отсутствием топлива у окружённой группировки. У меня есть предложение: с Ораниенбаумского пятачка ударить в направлении Нарвы и окончательно поставить точку над «i».

– А вы что думаете, товарищ Титов?

– Я считаю это нецелесообразным. Сколько там сейчас войск – неизвестно. Позиции на реке Нарве готовили сами гитлеровцы. Они достаточно укреплены. Наладится погода, там и будем решать.

– По докладам с Ленинградского и Волховского фронтов в котле полное затишье. На артобстрел немцы не отвечают, товарищ Сталин. Но позиции свои не оставляют. Ни 16-я, ни 18-я армии, – сказал Василевский. – Я тоже придерживаюсь мнения подождать. Время работает на нас. Считаю, что нужно укрепить участок у Березовца, подтянуть туда гвардейские миномёты, артиллерию, противотанковые средства. Хотя морозов не было, болота на восточном берегу не замёрзли, но вдруг усилится мороз.

Сталин махнул трубкой в знак согласия. Предложение Жукова больше не обсуждалось. Мы перешли к темам других направлений. Но через полчаса Сталин отправил нас с Жуковым по домам.

Открыл квартиру, какой-то новый запах, ничего не понял. Тут из дверей появляется заспанная Людмила. Её уволили из армии в звании капитана, привезли сюда, и они вот уже две недели живут здесь. Меня потащили на кухню, где Людмила начала разогревать вчерашний борщ и резать мясо, не прекращая ни на секунду говорить. Видимо, намолчалась за эти дни.

– Никогда не думала, что стану жить в Москве, мы же коренные ленинградцы, к Москве относимся плохо. Очень много проблем было в первые дни, мне практически невозможно было выйти из дома, так как не было пропусков. Потом Николай Герасимович, наш сосед, помог. Нам почему-то приносят на дом продукты! Каждый божий день! И у меня нет карточек, до сих пор. Мы здесь временно или постоянно?

– Похоже, что постоянно, насколько это можно, служа в армии.

– Тебя-то кем назначили?

– Я теперь представитель Ставки ВГК по авиации. – Людмила повернулась ко мне лицом и присела на табуретку.

– Это – зам Верховного? – она провела рукой по лбу. – Ничего себе! Вот тебе, милочка, и вышла замуж за лейтенанта!

– Что сделаешь, милая. Война. «Или грудь в крестах, или голова в кустах!»

– А я-то думаю, чего это какие-то люди приходят и пытаются убраться, мусор вынести. Я их выгнала, сама хожу. И ещё: двое каких-то людей постоянно за мной ходят, когда я с Серёжкой гуляю по парку возле Кремля.

– Да, ты под охраной. Этот дом тоже охраняется.

– Они здорово помогли, когда у меня на улице попытались сумочку вырвать. Догнали мальчишек быстро, но отчитали меня за рассеянность. Сказали, что уголовников в Москве много. Но они не сказали мне, что охраняют именно меня, я думала, что это патруль.

– В патруле три человека, или больше. Устав забыла?

– Нет, наверное, просто не подумала. А зачем меня охранять?

– А вдруг ты знаешь «военную тайну», а буржуины тебя схватят и пытать начнуть? Ладно, смех смехом, но тут не фронт, и тебе надо быть осторожнее. Особенно с нашими фронтовыми привычками: все кругом общее, двери всегда открыты.

Она налила мне тарелку вкусно пахнущего борща и принялась жарить мясо. Её занимали в основном бытовые мелочи. Кстати, я вспомнил, что денег у неё либо нет, либо совсем мало. На фронте деньгами мы почти не пользовались, всё оставалось на книжке. Обсудили этот вопрос и много других, пока я ел. Я ей сказал, что в Москве у меня будет странный график работы: где-то с 14.00 часов, если нет ничего срочного, и никто не звонит. Но допоздна, может быть и до утра. Попросил её сократить количество контактов с окружающими людьми, так как это могут быть и совсем не нужные люди.

– Я всё понимаю, Паша. А где Петруша?

– В 14-м полку, во второй эскадрилье. У Васильева остался, они подружились в командировке в Баку. Мне теперь постоянный ведомый не нужен. Скоро всех наших увидишь, в Москву приедут ордена получать.

В Москве пробыл всего трое суток, после этого меня отправили на Второй Украинский, где готовилась операция по захвату Румынии и Болгарии. Прилетевшую эскадрилью Голубева я разбил на звенья и направил на разные фронты, так, чтобы по типу самолётов невозможно было определить подготовку к наступлению. Все самолёты звеньев выполняли полёты поодиночке, без сопровождения, так как высотность МК XIV позволяла безопасно летать над территорией противника. Несколько раз немцы пытались перехватить их, используя водно-метаноловую смесь для форсажа, но всё равно не дотянулись. Да и лётчиков Голубев набрал себе лучших. В общем, не получилось у немцев помешать этой работе. На «спитфайрах» стояла американская камера «Кодак». Довольно сложная, настройки выводились в кабину, но у самолёта был автопилот, поэтому он мог беспрепятственно заниматься с камерой. Но полёт на такой высоте требует и внимания, и осторожности, соотвествующего оборудования и экипировки. Всё это было доставлено в Архангельск, как и обещал Тэддер, часть пошла сразу лётчикам, а часть сразу поступила в НИИ ВВС в отдел по работе с новой техникой. В том числе и турбонаддув нового «Роллс-Ройса». Вершинин и Науменко активно готовились к операциям в Румынии и Венгрии, и даже говорили, что поддержка 24-й ИАД им не потребуется, дескать, у немцев самолётов маловато для этого. Пришлось несколько умерить их рвение, сказав, что за последний источник нефти драку немцы всё-таки устроят. К сожалению, даже наши «дальние» разведчики проникали на территорию противника не очень глубоко, поэтому немцы могли скрытно подтягивать авиацию поближе. Судить приходилось по косвенным данным. И ещё: немцы не использовали для перевозки топлива цистерны, а перевозили всё в бочках, только на аэродроме это топливо перекачивалось в ТЗ. Этим они здорово повышали скрытность развёртывания.

Под Ленинградом, начиная с 7 января, АДД провело «слепую» бомбёжку узловых станций, используя данные фронтовых РЛС, так как выяснилось, что немцы, пользуясь ненастной погодой, активно начали восстанавливать железную дорогу: единственный доступный для них транспорт. Одновременно с бомбёжкой АДД провело и агитационную работу, разбросав над мешком листовки со сталинградскими фотографиями. Это, несомненно, повлияло на немецкие войска. Официально фельдмаршал фон Кюхлер был снят с должности командующего группой армий «Север», но вновь назначенный Вальтер Модель находился в Риге и не мог попасть в котёл из-за погоды, хотя я подозреваю, что не только погода влияла на доставку нового командующего.

12 января утром в районе Никольского из немецких окопов вылез трубач и человек с белым флагом. Они спустились и вышли на лед Тосно, дошли до середины и остановились. Им навстречу вышли лейтенант Пеньков и ефрейтор Иваненко. На ломаном русском языке офицер-парламентёр представился как полковник Антонио Гарсия Наварро, начальник штаба 250-й испанской дивизии. Он попросил встречи с представителем командования Ленинградского фронта по поручению командира дивизии генерала Эмилио Эстебан-Инфантеса. Его проводили в штаб полка. Там с ним встретился Говоров. «Голубая дивизия» 14 дней не получала продовольствия, денег, топлива и боеприпасов от немцев. Испанцы решили сдаться. Капитуляция была принята. Довольно большой участок фронта в районе Красного Бора перешёл в руки наших войск без единого выстрела. Оказалась отрезанной 5-я горнострелковая дивизия немцев в районе Рыбацкого. На следующий день сдалась и она. Фронт посыпался. Сдавшийся через несколько дней Кюхлер подтвердил наши предположения, что в котле не было топлива. Уничтожение бензосклада в Пскове практически решило судьбу группы армий. И диверсионные группы Волховского фронта уничтожили ещё два больших хранилища топлива. Плюс, разыгравшаяся на две с лишним недели непогода, и плотная опека днём и ночью котла с воздуха, при условии того, что единственная истребительная 54-я дивизия немцев была практически уничтожена ещё во время боёв за Псков. 14 января СовИнформБюро объявило о полном освобождении Советской Эстонии. А 25 января – о ликвидации котла под Ленинградом, где были добиты части СС, не желавшие сдаваться.

К этому времени 24-я дивизия уже находилась в Одессе. 14-й полк занимался морем, а остальные готовили площадки для работы по Румынии. Немцы перебросили в Румынию 2-й воздушный флот. Опять Рихтгофен! После поражения под Курском его перебросили в Италию, где он опять отличился и успешно действовал против англичан и американцев во время их высадок в Сицилии и Италии. 10-я немецкая армия продолжала удерживать Рим и наносила ощутимые удары союзникам под Монте-Кассино. Поэтому Рихтгофен выделил две дивизии на ФВ-190 для противостояния нам в Румынии. И довольно большое количество транспортных самолётов работало из Румынии и Болгарии на Крым, где по-прежнему находились немецкие войска. С появлением «ночников» спокойная жизнь у немецких транспортников кончилась. Да и удары по транспортам противника стали регулярными и эффективными. С кавказских аэродромов Ермаченков переместил под Одессу торпедоносцев и два полка новеньких Ту-2. Мы обеспечили им эффективное прикрытие. Кроме того, на свои базы вернулись эсминцы ЧФ, а пора безраздельного господства немцев над морем кончилась. Снабжение немецкой армии в Крыму нами было прервано. 16-й полк, наконец, получивший «Кинг кобры», подвешивал 665-литровый ПТБ и тоже развлекался над морем, ловя «юнкерсы» и «хейнкели». В начале февраля немцы, через оставленную в Одессе агентуру, выяснили место, где базируются «ночники», и попытались проштурмовать наши аэродромы. Более сотни «фоккеров» с бомбами под вечер на малой высоте пересекли линию фронта. Но, встреченные летчиками Науменко, до нашего аэродрома в Котовке добрались только двенадцать машин. На этом воздушная «битва за Румынию» была закончена. Король Румынии Михай I арестовал Антонеску и присоединился к Объединённым Нациям. Румынская армия начала военные действия против сил 6-й, 8-й немецких и 2-й венгерской армий. Через открытые румынами позиции в прорыв были брошены 50 советских дивизий. Что в конечном итоге предопределило поражение немцев на всём юге. 8-я армия немцев сумела зацепиться за предгорья Карпат, но наша 53-я армия взяла Арад и ворвалась в Трансильванию, угрожая немцам окружением в Карпатах. Положение немцев в Крыму было критическим, но они пока держались, в основном за счёт грабежа населения. Болгария вышла из войны, как только наши войска достигли её границ.

В этот момент нас перебрасывают чуть севернее Львова. Второй Украинский фронт прорвал оборону немцев и вошёл в Польшу, ударив на Сандомир и Краков у Перемышля и Владимир-Волынского. Двести сорок километров было пройдено за восемь дней! Бои идут на окраинах Кракова. В Сандомире и Тарнобрежеге захвачены мосты через Вислу. Особенно тяжёлые бои начались в районе Свалки под Сандомиром: тяжёлая танковая дивизия немцев «Лейбштандарт Адольфа Гитлера» пыталась вернуть город и сбросить наш плацдарм в реку. Они накапливались в лесистых оврагах севернее, и оттуда, под прикрытием 200- и 100-мм брони, пытались прорвать фронт 1-й ГТА и 13-й гв. армии. 2-я ВА Красовского бросила на поддержку три дивизии штурмовиков. Бои шли 18 дней, но плацдарм мы удержали, и даже расширили его на глубину 40 километров. Южнее, где дела шли много успешнее, на левый берег Вислы была переброшена 4-я ТА генерала Баданова, которая при поддержке 10-го гв. корпуса окружила 42-й немецкий корпус западнее Сандомира. Огромную помощь фронту оказала наша авиация, совершившая более 18 000 боевых вылетов. Сломив сопротивление немцев, наши войска начали продвигаться вдоль берегов Вислы к Варшаве, одновременно расширяя прорыв вправо до Буга. Стремительно продвигающаяся с юга весна создавала прекрасные возможности для наступления, подсушивая дороги. Первый Украинский и Второй Белорусский фронты проявляли активность, не давая командованию группы армий «Центр» возможностей для манёвра. Фельдмаршал Буш нервно радировал Гитлеру, прося разрешения на отход от Витебска, так как Первая гвардейская и 4-я танковые армии вышли на оперативный простор и рвались к Варшаве, а он сидел под Витебском. В этот момент начал наступление 1-й Прибалтийский фронт из Эстонии на Ригу. Войск у Моделя было совсем немного. Его войска только начали пополнять. Никто из немцев не думал, что большая часть войск Ленинградского фронта передана 1-му Прибалтийскому, и что удар будет таким мощным. Через две недели была освобождена Рига, наступление на Вентспилс не удалось, там находилось очень много немецких войск, отошедших от Риги, поэтому, блокировав их, фронт продолжил наступление в направлении Восточной Пруссии и Польши. После взятия Люблина немцы, наконец, дали команду начать отводить войска группы армий «Центр»: генералы смогли убедить Гитлера. Но положение Буша было обречённым. Сняться с позиций вместе с тяжёлым вооружением он уже не мог. Рокоссовский неожиданным ночным ударом, без артподготовки, взял Верхнедвинск и форсировал Западную Двину, оказавшись в тылу у Буша. Он двинулся на Минск с севера, блокировав Полоцк. В прорыв вошли войска вновь образованного 3-го Белорусского, бывшего Западного фронта, под командованием генерала Черняховского, и начали наступление на Вильнюс. В этот момент прекратила своё существование группа армий «А» в Крыму. Всеми забытая, обовшивевшая, полуголодная армия сдалась, освободив нам войска 4-го Украинского фронта, которые срочным порядком начали перебрасывать в Венгрию. К маю 44-го года мы завершили блокаду группы армий «Центр». В кольце оказались части двух танковых и трех полевых армий. В отличие от Крыма, эту группировку мы активно резали на части и добивали. Но большая часть армии сдалась 5 мая. Генерал Буш отдал приказ о капитуляции и попытался на «шторьхе» вылететь на запад. Больше его никто не видел. Скорее всего, сбит, и покоится где-то в белорусских лесах. Нашу дивизию резерва неоднократно перебрасывали на различные участки: когда всей дивизией, когда в составе полков. В целом в первой половине 44-го года немецкая авиация активности не проявляла. Отдельные транспортные операции, отдельные бои небольшим составом и охотники. Единственным запомнившимся действием немцев был достаточно удачный налёт на Полтаву. Но мы не слишком противодействовали ему. Нас очень интересовал аналоговый вычислитель и прицел «Мустанга». Снять его можно было только со сбитой машины. Что мы и сделали. А ПВО базы находилось полностью в руках американцев. Мы охраняли её с земли. Академик Лаврентьев в Уфе быстро разобрался с устройством, более того, сделал его «всеракурсным», в отличие от американского.

А в июне 44-го меня сняли со всех постов и уволили из армии. 32-й полк базировался в Любляне. Мы засекли взлёт американского полка в сторону Югославии, когда они пересекли фронт, мы уже были в воздухе. Более сорока «Лайтнингов» шло в направлении колонны войск 6-го гвардейского стрелкового корпуса, который должен был сменить другой корпус, наступавший на Удину. Перед этим состоялся бой «восьмёрки» «яков» 866-го ИАП с «шестёркой» «лайтнингов». Американцы сбили три «яка» и сами потеряли три самолёта. Мы взлетели двумя эскадрильями. Первую вёл я, вторую – новый командир полка Ворожейкин. Американцы снизились для штурмовки, и в этот момент я отдал команду: «Атака!». Предупредил, что использовать только вертикальные манёвры. На возглас кого-то из лётчиков, что самолёты имеют другие опозновательные знаки, и что это – американцы, я зло бросил в эфир: «Повторяю! Атака, валить всех! Я – четвёртый!» Под огнём американцы уже кричали в эфир, что, дескать, мы же союзники, но группа, разбившись на пары, уничтожила 38 самолётов, два упали в море. Назад никто из них не вернулся. Я не мог поверить, что можно ошибиться на 400 километров. Мне приказали прибыть в Москву. Больше всех раззорялся бывший наркоминдел Литвинов: «Он хочет вбить кол в отношения между союзниками! Он совсем зарвался!» – «Мне всё равно, кто атакует наши войска, товарищ Литвинов. Любой противник должен быть уничтожен. В другой раз они крепко подумают, стоит ли устраивать провокации». По требованию ЦК и союзников меня сняли со всех должностей и уволили из армии. Сталин сидел в кресле и молчал. Я развернулся и вышел: не член Ставки не имел права присутствовать на заседании. Львову сказал, что он свободен, скорее всего, получит новое назначение, а сам пошёл домой. Надо было собираться. Арестовывать меня, похоже, никто не собирался. Зашёл в караулку у Боровицких ворот и сдал пропуск. Медленно пошёл домой, благо не далеко. Радостная Людмилка подскочила поцеловать и вдруг остановилась:

– Что с тобой?

– Меня уволили из армии.

– А почему ты снял погоны и награды?

– А на фиг они мне нужны? Собирайся, поедем в Ленинград. С меня – хватит! Всё имеет свойство повторяться! – Я не стал ей рассказывать о Всесоюзном офицерском собрании августа 91-го года. Мне там тоже дали выступить, но через тридцать секунд отключили микрофон и обвинили в нарушении регламента, потому что я напомнил товарищам офицерам об их присяге. «Я клянусь, до последней капли крови, защищать…» Не защитили. Сдались «союзникам». История повторяется, вначале как трагедия, потом как фарс. Быть участником фарса я не желаю. Пусть делают, что хотят. Прошёл в кабинет, собираю книги, записки, тетради. Звонок! Всё-таки решили арестовать. Да и фиг с ними!

Иду открывать. На пороге стоит целый генерал НКВД. Власик.

– Павел Петрович! «Хозяин» просил подъехать. Одевайтесь.

– Чай?

– Да нет! Спасибо! Хотя, если с мёдом, то не откажусь. Что-то горло садится.

– Люда! Сделай чайку с мёдом Николаю Сидоровичу.

Генерал-лейтенант Власик прошёл в столовую, а я пошёл одеваться. Через пять-семь минут мы выехали, но не сторону Кремля. Власик повернулся ко мне и махнул мне рукой с первого сиденья. Мы приехали на Ближнюю дачу в Кунцево. Власик открыл входную дверь и жестом пригласил меня пройти. Я здесь никогда не был. Раздеваясь, внимательно осмотрел помещение, затем меня провели в кабинет, нет, скорее в гостиную, потому что в ней горел камин. Сталин сидел в кресле перед камином и что-то читал. Мундштуком трубки указал мне на второе кресло. Спустя несколько минут он отложил бумаги в папку, взял следующую папку, полистал её, вытащил отпечатанную бумагу и передал мне. Представление на награждение орденом Отечественной войны I степени всех участников боя у Крыжа.

– Подпиши! – я увидел свою фамилию, вычеркнул её и подписал.

– Обиделся? О, даже погоны и награды снял.

– Вообще, хотел в гражданку одеться, но ничего не нашлось. Это – моя гимнастёрка сорок первого года.

– Не понимаешь, что есть внешние враги, а есть внутренние. Двух сегодня ты на чистую воду вывел. За то, что тебя не предупредили, извини! Так надо было, чтобы заставить их раскрыться. Пока в твоём присутствии на фронте особой надобности нет. Поэтому поработай с трофеями. Тут под Мюнхеном нашими войсками было захвачено много очень интересного: ракеты, реактивные самолёты, новые танки, «панцеркнаке». В технике ты разбираешься получше многих. Тебе и карты в руки. И ещё, по данным нашей разведки, американцы создают новое оружие. Очень большой мощности. Мы тоже ведём эти работы. Занимается этим нарком Берия. Ему требуется помощник. Он просил дать ему тебя, потому, что кроме самого оружия, требуются средства его доставки. Займёшься этим. Ну, а скандал с твоим увольнением нам только на руку. Уволили, и он исчез куда-то. Вот приказ о твоём назначении. А это – о новом звании. Заслужил. Там нам замечательный ужин приготовили, Павел Петрович. Договорим в столовой!

Ужин и вправду был замечательным! Седло барашка с картофелем фри, деревенский салат, отличное кинзмараули, фаршированная ветчина с сыром пармезан. Сталин хотел познакомиться поближе с человеком, которому будет доверена самая большая тайна страны: ещё не закончив эту страшную войну, СССР начал подготовку к следующей. И противники уже определены.

– По достаточно точным данным, американцы ведут работы по созданию так называемого атомного оружия, товарищ Титов. Работы они начали давно, ещё в 41-м году. Ожидаемое время готовности – июнь-июль следующего года. Мы начали эти работы позже, и у нас очень мало делящихся материалов, так как раньше мы этими работами не занимались. Сейчас в Чешских Татрах мы обнаружили достаточное количество урановой руды, которую заготовили немцы для своих исследований. Наши товарищи приступили к вывозу её в СССР. Мы начали строительство завода по обогащению этой руды. Строительство ведёт НКВД. Съездишь, познакомишься. Однако наши учёные говорят, что вес бомбы будет очень большим, и что нужен специальный самолёт для её транспортировки. Таких самолётов у нас нет. Мы поручили бюро Туполева скопировать американский тяжёлый бомбардировщик В-29, интернированный на Дальнем Востоке. Это и будет твоё направление: будешь курировать его постройку и создание этой самой бомбы. Чтобы это можно было использовать, и в кратчайшие сроки. Кроме того, наши специалисты пришли к мнению, что эту бомбу можно запускать при помощи ракет. Это второе твоё направление. Там ещё не сложился коллектив, работу ведут несколько конструкторских бюро, надо разобраться, кто из них реально сможет выполнить эти работы, так как, сам понимаешь, денег у нас немного, и финансировать всех мы не можем. Говорят много, предлагают много, а пока один пшик выходит. Что сам думаешь по этому вопросу?

– Товарищ Сталин, для выполнения этих задач нам требуется активизировать работу над турбореактивными двигателями. Наиболее удачной разработкой был патент профессора Люльки в Ленинграде.

– Он в Новосибирске у Гудкова сейчас работает. Что-то подобное он предлагал сделать в прошлом году. Но было не до этого. Хорошо, привлекай его к работе. Забирай его из ОКБ-301. Мы планируем возобновить работу 36-го завода в Рыбинске. Забирай его туда и форсируй эти работы. И ещё, ты в курсе, что твоих родителей расстреляли немцы?

– Нет, я не помню, где родился. И кто они. Знаю из личного дела, что из Полоцка. Больше ничего не помню.

– Всех в 43-м арестовали и расстреляли.

– Надо бы съездить на могилу.

– Не езди, нет могилы. Неизвестно, где захоронены. Где-то в Минске или под ним. – Я расстроился из-за этого сообщения, посчитав, что «подставил» этих людей. Но потом вспомнил, что такие же сведения были опубликованы и в Интернете. Так что их судьба не изменилась, и я здесь ни при чём. Впрочем, даже если и так, то как я мог повлиять на более благополучный исход для них?

– Да, товарищ Сталин, большого смысла в этом нет.

– А вообще, съезди в Полоцк, город сильно разрушен, и твоим землякам будет приятно тебя увидеть.

– И опять объяснять людям, что я их не помню? Не поеду.

– Сам решай! Скольких людей эта война покалечила!

– Да не калека я, товарищ Сталин. Неудобства это создаёт, не спорю, но больным или ущербным себя не чувствую. Да, врачи говорят, что рано или поздно это аукнется. Так всё равно: все там будем. «Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт!» – Сталин усмехнулся здоровой шутке.

– Я как-то и не сомневался, Павел Петрович. Мужик ты молодой и крепкий. Есть ещё одно поручение. Я хотел его Голованову отдать, да заболел он крепко.

– Я его с месяц назад видел, всё было в порядке!

– Заболел. Сердце остановилось. Едва жив остался. Он человек очень исполнительный, работоспособный, но, похоже, что перегрузили мы его… Поэтому возьмёшь на себя формирование воздушно-десантных войск. Те, что у нас есть, ни к чёрту не годятся. Днепр отчётливо это показал. А требуются войска, способные совершить вертикальный охват противника. Это как раз то, что ты и предлагал, когда тебя в Ставку переводили.

– Тогда понадобятся новые транспортные самолёты, самолёты, могущие сесть на неподготовленную площадку и взлететь с неё, а площадка может быть очень короткой. Поэтому лучше взлетать вертикально. В 32-м году Сикорский демонстрировал геликоптер. Что-то похожее на эту машину.

– Делай! Средства – найдём. Сейчас проблема состоит в том, что нет у нас человека, который бы всерьёз занялся бы авиацией. Бегают тут разные, типа Жигарева. Ну не верю я ему. Не верю. Под Москвой он всех так подставил! А сейчас – опять на коне, Новиков ему благоволит, дескать, нужный и своевременный человек. В чём дело, понять не могу.

– Удобный он. И задницу лизать любит. А некоторым это приятно.

– Да, за словом в карман ты не лезешь, Павел Петрович. Но точнёхонько. Водится за Новиковым такой грешок. В общем, круг обязанностей ты понял?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Сейчас подъедет Лаврентий с бумажками, он введёт тебя более полно во все вопросы по всем этим вопросам. Кроме ВДВ. Докладывать обо всём только мне лично. Больше ты никому не подчиняешься. Только мне. И ещё, ты же морской лётчик! Загляни в Молотовск, посмотри, что делается. Свежим взглядом.

Сталин сегодня был не совсем обычным. Не знаю, что на него повлияло. Скорее всего, извинялся за историю в Ставке. Не заслуживал я увольнения из армии: наших потерь было три человека, и в линейном полку, никаких армий я не потерял, то, что врезал изо всех сил «по наглой рыжей морде», «ну, господа, так получилось!». Но, видимо, он уже всё решил. Я ему был нужен в новом качестве. Меня это устраивает. Честно говоря, хочется себя попробовать на более высоком уровне. Да и «должки» надо собрать. Приехавший Берия долго и упорно объяснял мне, что с «физиками» надо помягче! «Особенно с Сахаровым». Фиг тебе! Я, конечно, помню плачущего Харитона. Вот же ЧЕЛОВЕЧИЩЕ! Но и сучку, крутившуюся возле Сахарова, отлично помню. Посчитаемся. За всё! С другой стороны, я прекрасно понимал и меру ответственности: добрейший и заботливейший, как человек, Сталин мгновенно становился жестким и требовательным, когда дело доходило до неудач. Он любил удачливых. Игрок по своей сути. Плюс, он любил исключительно тех людей, которые отдаются своему делу без остатка. А те области, в которые он меня засовывает, полны неудач, катастроф, людских страданий.

– О чём задумался, Павел Петрович? – послышался вопрос Берия. Они оба с интересом меня рассматривали.

– О вас, о том, что сегодня случилось. О том, жизнь порой преподносит такие сюрпризы, что хоть стой, хоть падай. – Послышался смех Сталина и Берия.

– Поздно метаться, товарищ Титов! Попал ты, как кур в ощип! Доказал ты мне, что работать ты умеешь! Теперь я с тебя не слезу! – вытирая слезу с глаза, сказал Сталин.

Домой я вернулся поздно, Люда не спала, вещи были собраны.

– Люда! Получив приказание, не торопись его исполнять! Может быть, последует команда: «Отставить!». Вот, пришей, пожалуйста. – Я вытащил из кармана новые погоны, которые передал мне Сталин. – Всё отменяется, меня просто перевели на другую работу.

– Ну, нельзя же так! Я места себе не находила. Ты что, позвонить не мог? Кушать будешь? У меня всё готово!

– Я ел, у Сталина. Но компанию тебе составлю. И выпить хочется. День был очень нервным. Серёжка спит?

– Конечно. Давай тогда на кухне поедим, сил убираться потом – просто нет. Я так перенервничала! А мне сейчас этого нельзя. – Я посмотрел на неё – Да-да! У нас будет ещё один ребёнок. Хочу, чтобы это была девочка.

Я притянул Людмилку к себе и поцеловал.

– Пусть будет мальчик! Уж больно много мужиков повыбило!

Люда накрыла ужин всё-таки в столовой. Зажгла свечи и погасила верхний свет. Мне налила коньяка, а сама пила сухое вино. На ужин был печёный карп в белом соусе, очень вкусный. Люда очень любила готовить рыбу. Особенно у неё удавалась маринованная корюшка и миноги. Но это Москва, а не Ленинград, достать корюшку здесь невозможно. А миноги продаются, но уже маринованные и не вкусные. Как хочется вернуться домой! В Питер!

– И куда тебя на этот раз посылают?

– В оборонную промышленность.

– Ты же лётчик!

– Как раз по этому направлению, почти. Хотя чуточку шире.

– Ладно, ты у меня умненький, ты справишься.

– Всё равно жалко, что с ребятами пришлось расстаться.

– Что-нибудь придумаешь. Без них, конечно, грустно и трудно. А я хочу вернуться в университет. Я уже ходила в МГУ, надо съездить в Питер и взять справки. Война для нас кончилась. Займусь своей любимой физикой.

– Для тебя она кончилась, малыш. А у меня она только начинается. И у нас снова сорок первый год.

– Что так?

– Долго объяснять. Но где-то, по большому счёту, это так. Поэтому и принято такое решение.

– Я на фронт ушла с четвертого курса, поэтому мне всего год остался. Беременность мне не помешает. А то я уже от безделья совсем с ума начала сходить. Тебя же практически не бывает дома. Как раньше хорошо было: отдежуришь на НП и летишь домой. Прижмёшься к тебе, Ёжика подхватишь, все дома! Ну и что, что землянка, бомбят, стреляют. Зато все дома! А тут! Вечная пустота в квартире, поговорить просто не с кем. Люди, видя охрану, шарахаются. Так и хожу одна по садику возле Кремля. Зато всю физику повторила! – улыбнулась Людмила.

Поспать, естественно, не дали. В 11.00 появился Львов, которому уже накрутил хвоста Берия. Мы поехали с ним осматривать новое помещение, которое нам выделили в Академии Можайского. Оттуда поехали в Кубинку. Там на полигоне на складах находились трофеи. В первую очередь я заинтересовался не самолётами, а фаустпатронами и кумулятивными минами. Вернувшись в Академию, вызвал Котина и Морозова, Люльку, Сухого, Лавочкина, Швецова, Климова, Ивченко и Янгеля. А сам поехал в Калининград к Туполеву. Туполевцы «раздевали» В-29 и тщательно измеряли каждую деталь. Андрей Николаевич набросился на меня, как будто я придумал это копирование. Причём лично Сталин запретил что-либо изменять в конструкции: «Не надо делать лучше, сделайте точно такой же!» Это, естественно, очень ограничивало Туполева. Но, вспоминая, как долго у Туполева «болели» машины детскими болезнями, я мысленно соглашался с Иосифом Виссарионовичем. Единственное, что хотелось бы изменить, памятуя о судьбе Ту-4, так это дюралюминий, из которого сделана эта машина. Он оказался нестоек к усталостным напряжениям и к погодным условиям. Я обратил внимание Туполева на корпус «Кинг кобры» и попросил параллельно исследовать и его. Из всех машин, которые я помню, эта «Кобра» служила дольше всех. Туполев недовольно поморщился, но сразу в атаку не бросился, видимо потому, что сам материал я подал ему очень мягко. Просто обратил его внимание на небольшое отложение солей на месте небольшой царапины на лаке руля глубины.

– Хорошо, товарищ маршал, мы уделим этому внимание. Если материал «кобры», по вашим словам, не имеет этого недостатка, и близок по прочностным характеристикам, то можно будет попробовать и его в качестве конструкционного. Я получил распоряжение о том, что вы являетесь куратором этого проекта. Так что вся ответственность на вас. Есть два узла, назначение и принцип действия которых нам остался непонятен. Давайте пройдём вон туда, – и он показал мне на небольшой домик за ангарами. Там на столе лежали вычислители Нортена и фон Неймана.

– Это аналоговые вычислители. Этот от бомбового прицела, а этот от бортовой РЛС. Похожими устройствами в Уфе занимался академик Лаврентьев. Три месяца назад мы передавали ему аналогичный прибор.

– Прекрасно, Павел?..

– Петрович.

– Замечательно, Павел Петрович, наконец-то в качестве куратора прислали человека, который хоть в чём-то разбирается! Кроме сроков реализации проекта! – сарказм из АНТ так и лился. – Как оно работает?

– Нортен по засечкам двух точек и данных от радиовысотомера и гирокомпаса вычисляет истинную скорость и направление полёта, а по ним точку сброса. Со вторым мне сталкиваться не приходилось, но принцип действия примерно такой же. Там вычисляются поправки к углу наведения бортового оружия в зависимости от курса и угловой скорости цели, также по двум засечкам локатора.

– То есть вот это – провод от радиовысотомера, а это от гирокомпаса? Так? Мы не смогли пока точно определить: куда идут провода. Они уходят в большой жгут, который мы ещё не разбирали. А как работает высотомер?

– Как радиолокатор, но с неподвижной антенной, направлен только вниз. Высоту вычисляет такой же вычислитель в зависимости от тангажа и крена самолёта.

– Ну, хотя бы понятно, кому отдавать в разработку. Спасибо. А то обычно от кураторов можно услышать только слово «когда». Там ещё очень сложная система наведения огневых точек. Разветвлённая сеть с возможностью управления как вместе, так и порознь, и через перископы.

– Вот второй вычислитель, он для этой сети.

– Да, их несколько. А вы уже видели эти самолёты?

– Да, в Полтаве, заодно поинтересовался, как они устроены.

В общем, мы расстались с Туполевым уже дружески, он понял, что я буду не только контролировать, но и помогать. А я понял, что к проекту подключены недостаточные силы, что надо расширять количество привлечённых специалистов.

На следующий день приехали «танкисты», которых я встретил с лежащими на столе гранатомётами и минами, разложенными фотографиями танков после детонации боеприпасов.

– Знаем, товарищ маршал, но решения пока нет. Пробуем различные приспособления, но результатов нет. В войсках применяют кроватные сетки.

– Кумулятивную струю можно разрушить взрывом. – И я набросал на броне Т-34-85 коробочки пассивной защиты. – Вовнутрь закладываем бризантное ВВ. При попадании пуль, осколков, бронебойных снарядов детонации не происходит, а в случае взрыва кумулятивного снаряда происходит детонация и разрушение струи. Ходовую часть можно прикрыть всем чем угодно, лишь бы граната до брони не достала. А против антенных мин поставить лёгкий трал впереди. Действуйте!

Звание «маршала авиации» избавило меня от объяснений: откуда я это знаю.

– Мы делали это. И испытывали, но начальник ГБТАУ, оглушённый взрывом накладки, он, как мы его ни уговаривали, забрался в танк и приказал бить по нему, выскочил из танка и заорал, что ни один танкист в этот гроб не сядет. И закрыл всю тему. Мы понимаем, что он боевой генерал и необыкновенной смелости человек, но он так и не понял, что он живым остался только благодаря этой «коробочке»!

Буквально через неделю я увидел идущий на фронт эшелон с танками, на броне которых были коробочки с пассивной защитой. В войсках их прозвали «черепашками». Были люди, которые ни за какие коврижки не соглашались в них садиться. Танковый десант тоже их не любил. Но башня и борта фаустниками не пробивались. Хотя случались и тяжёлые случаи. Ранняя серия, при близком взрыве 100-кг бомбы могла сдетонировать. Хотя взрыв бомбы на таком расстоянии выводил танк и экипаж и без детонации. Избавились от этого много позже. Всё равно количество безвозвратных потерь уменьшилось, и значительно.

Авиаторы приехали все и сразу. Восемь человек, которых я приглашал, и человек пятнадцать, которые прибыли вместе с ними. Я улыбнулся и пригласил всех пройти в аудиторию с кафедрой. Там и состоялось первое заседание будущего самолётостроительного комитета. Мне представляться надобности не было. Практически всех я знал лично, а остальные товарищи знали или, по крайней мере, слышали обо мне. Смотрю я на них, а в ушах песенка от «трёх восьмёрок» звучит:

Нам поставлена задача!

Вот бы нам ещё удачи!

Мы торопимся, иначе

Там погибнет целый взвод!

Запускаюсь без газовки.

Техник, в старенькой спецовке,

Хлопнет борт по законцовке:

Два «грача» идут на взлёт!

А здесь цена не взвод, а вся страна.

– Товарищи, ещё полгода назад, в Баку, после Тегеранской Конференции, нам, лётчикам, товарищем Сталиным была поставлена задача: Не допустить, чтобы у нас украли Победу. Мы, со своей стороны, сделали всё возможное, чтобы выполнить эту задачу. Поэтому сегодня у нас не совсем обычное совещание. Требуется быть на несколько шагов впереди всей авиации противника и вероятного противника. Поэтому будем говорить о том, что мешает нам выполнить эту задачу.

Я показал захваченный «Мессершмитт-262», Ме-162, чертежи английского «Метеора». И сразу перечеркнул их.

– Они летают, товарищи, но это – тупиковая ветвь развития. Многокамерные двигатели и центробежный компрессор слишком сложны в настройках и имеют кучу неприятных особенностей. Среди нас присутствует человек, который, ещё в 40-м году создал будущую схему реактивной авиации: двухконтурный ТРД с осевым компрессором. К сожалению, война помешала реализации этих достижений. Слово предоставляется профессору Люльке. Пожалуйста, Архип Михайлович. – Я сдернул схемы двигателей «Мессершмитта» и открыл схему ДТРД Люльки. Тот медленно подходил к кафедре, внимательно рассматривая схему.

– Что-то не так, Архип Михайлович?

– Да! Вот это нарисовано не мной. Я этот узел не знаю. Кольцевая камера сгорания с охлаждением топливом? Я правильно понял?

– Конечно. Именно она. Продолжайте. Основное находится в ваших рисунках 40-го года.

Справившись с первоначальным волнением, Люлька уверенно начал докладывать ТДХ двигателя. Через некоторое время он остановился и задал мне вопрос:

– Температура на внешней стенке камеры какая?

– 600–660 градусов.

– Ух! – и он продолжил.

Больше всех вопросов задавал Климов. Его этот вопрос очень заинтересовал. А Швецова больше интересовали сплавы, применяемые для высокотемпературных элементов. После доклада мы перешли в раздел аэродинамики околозвуковых скоростей. Я показал сверхзвуковую трубу Мессершмитта, сказал, что сама труба уже перевозится в Москву, в ЦАГИ из Мюнхена. Заострил внимание товарищей на разработки Лаврентьева по прицелам и вычислителям. На работу ушёл весь день, без остатка. Лишь поздно вечером удалось поговорить с Люлькой и предоставить ему КБ на 36-м заводе.

– Товарищ маршал. Я что-то не понимаю: это было самое узкое место в проекте. Я бился об него лбом три года, если не больше. Кто это сделал?

– Вы.

– Но…

– Вы, Архип Михайлович. И меньше задавайте глупых вопросов, пожалуйста.

Это и вправду сделал он, только у него на это ушло одиннадцать лет, из них пять лет войны. Пусть считает, что это данные разведки. Пока таких двигателей ни у кого нет. Сделает их он. И уже в этом году! Мессершмитта мы почистили в Баварии очень основательно! У нас уже есть металл для кольцевых камер и газовой турбины, вакуумные печи и от союзников, и из Германии. Вся немецкая документация по жаропрочным сталям у нас. Мы, наконец, выровнялись с ними по высотности, скорости пикирования, подтянули навесное оборудование и, вообще, принципиально отличаемся от советской авиации образца 44-го года. Во многом благодаря усилиям Новикова, который, наконец, получил инструмент воздействия на промышленников: военную приёмку. Военпредами обычно становились бывшие лётчики, после окончания курсов военной приёмки. Они, как никто, были требовательны и безжалостны. Никакие ссылки на смежников, гонящих брак, в расчёт не принимались. Они точно знали, что за их подписью стоит жизнь их товарища по оружию: свежая могилка и нестройный залп из пистолетов. Авиация ошибок не прощает.

Люлька сказал, что на переделку его ТР-1 требуется два-четыре месяца. Климов запросил полгода. Швецов сказал, что очень сильно загружен поршневыми машинами, но создаст отдел по разработке одноконтурного ТРД, который выигрывает по диаметру у двухконтурного. Но сроков реализации не указал. Хитрит. И это хорошо! На самом деле, у него самый мощный завод и очень неплохие конструкторы. Просто решил поставить на копирование «ЮМО». Его я нагрузил М-82В с принудительным охлаждением. Сухой занялся продувками стреловидных крыльев в ЦАГИ, Ивченко в Уфе взял на себя свободные и связанные редукторы. В общем, идея создать общий мозговой центр оказалась востребованной. Каждый из них понимал, и я тоже стремился донести до них то, что всё, что они делали до сих пор, уже история, мы на пороге новой революции в авиации.

Однако через день у меня в кабинете оказался Артём Микоян, который узнал о нашем «сборище» и решил поинтересоваться, почему его на него не позвали.

– Артём Иванович, а пока нечего делать! Никаких государственных заказов я не распределял. Пока работа идёт на перспективу.

– Как так? Я же получил государственный заказ на МиГ-9 с двигателем BMW! И Яковлев – тоже!

– А мы не работаем с этими двигателями, Артём Иванович. Поэтому вас и не пригласили. Вполне вероятно, что с ЮМО и BMW вы сделаете самолёт, и даже быстрее, чем мы создадим двигатели. Государственное задание на МиГ-9 никто не отменял!

– Но там же были представители ОКБ Сухого, Лавочкина и Поликарпова! Почему их пригласили, а нас нет?

– Сухой получил задание на работу в ЦАГИ, ОКБ Лавочкина и Поликарпова получили задание на разработку неавиационной техники.

– А какой?

– Вы задаёте нескромные вопросы, Артём Иванович. Другая техника.

– Но нас уведомили, что вы являетесь куратором и наших работ! Как же так, Павел Петрович?

– Да успокойтесь вы, Артём Иванович. Совершенно разные направления, и существует старинный принцип не складывать все яйца в одну корзину. К вам я обязательно загляну в ближайшее время. Но не сегодня и не завтра, и даже не в течение ближайшего месяца. С постройкой самолёта из готовых деталей вы справитесь и без меня. Опыт у вас есть. Будет готово – докладывайте! Пока у меня времени нет. Я же только назначен на эту должность, и у меня свой график работы.

В этот момент вошёл Львов и доложил, что прибыли Лавочкин и Янгель, машины у подъезда. Я извинился перед Микояном и вышел из кабинета. Следом вышли Львов и недоумевающий Микоян. В машине Янгель и Лавочкин передали мне свои соображения по крылатой ракете с воздушно-реактивным двигателем и баллистической ракете на основе монотопливного бутилкаучука. Предложения Лавочкина мне не сильно понравились. Он ещё весь в самолётах практически, это совсем не то, что требуется. А Янгель, этот далеко пойдёт! Мы подъехали к ангару в Кубинке, минут пять ждали разводящего, затем нам открыли ангар и заперли нас в нём.

– Вот, смотрите: ФАУ-1 и ФАУ-2. Конструкции Вернера фон Брауна. Сам конструктор или погиб, или где-то в Германии. Пока он нами не обнаружен. Ведём его поиск. Им сильно интересуются и союзники. Конструктор двигателей погиб в этом году во время английской бомбардировки острова Пенемюнде. Эти ракеты нами найдены на подземном заводе в Альпах.

– Я же предложил такую же схему, Павел Петрович! И даже двигатель такой же!

– Вот это и плохо, Семён Алексеевич! Смотрите сами: дальность маленькая, скорость маленькая, грузоподъёмность просто никакая. А будущий наш противник находится за океаном.

Мы присели возле крыла ФАУ-1, и я набросал ему примерную схему будущей «Бури».

– Вот такой вот конгломерат: это – ускорители, на ЖРД. Это – маршевый двигатель, прямоточный, не пульсирующий, как здесь, а прямоточный. Дальность – 8000 минимум! Грузоподъёмность – до трех, может быть, до четырех тонн.

Лавочкин задумчиво смотрел на рисунок.

– Без работ Сухого, это всё работать не будет, вы же понимаете! И двигателя такого нет.

– Да, товарищ генерал. Это всё надо делать. Ну что? Возьмётесь? По схеме управления есть разработки у Расплетина. У немца можно посмотреть…

– Берусь, товарищ маршал. Берусь!!!

– Вот и отлично. – Мы встали и пошли к лежащей ФАУ-2.

– Вот смотрите: жидкостно-реактивная ракета. Топливо: этанол и жидкий кислород. Довольно хороший двигатель, но время подготовки к старту – огромное, и в снаряжённом состоянии не хранится. Её можно скопировать, но боевая ценность этой штучки – ничтожна. Требуется, чтобы ракета стояла на постоянном дежурстве ГОДАМИ. Выход один: монотопливо или высококипящие окислители. Хранить жидкий кислород невозможно. Хотя – это лучший из окислителей. Так что, выручай, Михал Кузьмич! Долг платежом красен. В том, что у вас всё получится, я нисколько не сомневаюсь. Вас, обоих, отобрали как лучших, из всех.

– Однако задачки ты ставишь, Петрович! Это ж не По-3. В Новосибирске мы такое не потянем. В Москву надо возвращаться.

– Согласен. Перебирайтесь, оба. На старое место, вопрос согласован. По срокам пока спешки нет, но поспешайте не спеша.

Не успел толком познакомиться со всеми делами, как пришлось лететь на юг Германии, где начиналось, видимо, последнее наступление Красной Армии: по нашим оценкам Гитлер мог собрать максимум полтора миллиона солдат и офицеров. Остальные либо погибли, либо находились в плену. Армия Гитлера съёжилась, потеряв большую часть своей техники. С востока её обороняли 5-й горный корпус СС, 32-я гренадерская дивизия СС, 11-й армейский корпус СС, 25-я танково-гренадерская дивизия, 712-я пехотная дивизия, 101-й армейский корпус в составе двух пехотных дивизий, пехотная дивизия «Берлин» и пехотная дивизия «Дёбериц».

С запада 12-я армия генерала Венка, состоящая из пяти пехотных дивизий, с юга – две армии: 11-я армия Грассера и 8-я армия Крезинга, основательно потрёпанная в боях в Румынии и Венгрии. Ему, правда, перебросили последний резерв Гитлера: 4-й танковый корпус генерала Клемана, состоящий из одной танковой дивизии СС и трех народно-гренадёрских дивизий фольксштурма. Эти силы противостояли нашим десяти фронтам, общей численностью почти шесть миллионов человек. И с юга не было ни одного естественного рубежа обороны. 16 сентября ударили все фронты. Сорок суток громыхало сражение.

Англичане и американцы, высадившиеся в июле 44-го на южном побережье Франции, никак не могли преодолеть горные районы юга Франции. Только после нашего удара они двинулись вперёд, проходя в день 20–30 километров. Войска двух наших Украинских фронтов прорвали оборону немцев и двинулись на Дортмунд, Прибалтийские фронты обошли Берлин с севера и ворвались в Данию. 30 сентября в Ставке Гитлера произошёл взрыв, Гитлер был убит. Но генерал Роммель, объявивший себя новым фюрером Германии, продержался у власти менее трех суток. Он был арестован в Париже рейхсфюрером Гиммлером и казнён по приговору трибунала. 25 октября во Франции была подписана предварительная капитуляция Германии перед американцами и англичанами, но бои в Германии продолжались, несмотря на то что дисциплину в немецких войсках удавалось поддерживать только массовыми судами и расстрелами.

Сталин развернул наши Украинские фронты и усилил их Резервным фронтом. Мы вошли во Францию и Бельгию. И двинулись навстречу армиям союзников. После этого союзники официально объявили о том, что Германия обязана капитулировать перед СССР, иначе они продолжат наступление и уничтожение немецкой армии. Гиммлер сложил с себя полномочия главы Германии и передал власть Деницу. В этот момент Прибалтийские фронты были в 15 километрах от Гамбурга. 1 ноября Дениц отдал приказ о капитуляции и прекращении огня. 2 ноября, в Берлине, была подписана капитуляция Германии. 3 ноября СовИнформБюро объявило о Победе над Германией. 7 ноября Финляндия объявила о своей капитуляции, сделав своеобразный подарок ко дню Великой Октябрьской Революции.

Назначенная на 25 ноября встреча в верхах была перенесена из Крыма в Берлин на 26 ноября, где и состоялось главное сражение Второй мировой войны.

Жуков и я летели в Москву из-под Парижа, я хотел лететь на истребителе, но Георгий Константинович меня перехватил. У него очень комфортабельный «штабной» «дуглас», и ему очень хотелось им похвастаться. Нас двоих, в виде «пугал», держали на южном фланге, явно специально для союзников, дабы не дёргались. Причём «Правда» опубликовала наши фотографии на фоне Ульма, ведь силуэт Ульмского собора Святого Георга ни с чем не перепутать, всё-таки самая длинная лестница в мире, поместила ещё 18 сентября, с надписью: маршалы Жуков и Титов уточняют дислокацию войск на одном из фронтов. Жуков был расстроен: Берлин взяли войска Конева, а нас держали в стороне. То, что он побывал с войсками в Париже, им не котировалось. Целью войны для него был Берлин. Воздушно-десантные войска десантировались в Норвегии и заняли её. Причём произошёл очень пикантный случай: ветер занёс десантников 8-го воздушно-десантного корпуса на территорию Швеции, где их попытались интернировать. «Передайте Коллонтай, пусть передаст шведам, что, если с головы хоть одного десантника упадёт хоть один волос, пусть прощаются со Швецией!» – сказал Сталин. «Товарищ Сталин, но два десантника сломали ноги!» – «Пусть шведы и лечат! Это мы им простим!»

Адъютант Жукова сервировал стол, чего там только не было! Явно из лучших парижских ресторанов. Что-что, а комфорт и вкусно покушать маршал любил! Жуков налил в огромные рюмки огромное количество «Наполеона».

– Вздрогнем, Петрович! За Победу! – выпив до дна, он потянулся за бутербродами с гусиной печёнью и трюфелями. – А чё там у тебя было в начале июня? Что-то слухи ходили, что тебя в отставку выпроводили. Я тогда в Польше был, Варшаву брали.

– Нет, спектакль разыгрывали, правда, не предупредив меня об этом.

– Зачем?

– Какая-то операция НКВД.

– Не понял? В Ставке? – Я показал ему на уши. – Да тут все… – Он помахал рукой, поняв, что этот разговор закончен. – Дома расскажешь. Что ещё нового в столице?

– Да я уже сорок пять дней дома не был! А так, мотался по всему Союзу. Получил новое назначение, знакомился с делами. Вообще, думал, что на фронт больше не пустят. Но отпустили, только летать запретили.

– Совсем?

– Нет, на боевые запретили. Ни одного вылета не сделал.

– Оно, может быть, и правильно, Петрович! Не дело маршалу в атаку ходить. Помнишь, чем для Ворошилова это кончилось? Так и командовал потом партизанами. Эх, в отпуск хочется!

– Зима же на носу!

– А, чтоб ты понимал! С ружьишком, да на гусей! С утречка, по морозцу. Пять лет на охоте не был! Устал, слов нет! Но, скорее всего, отдохнуть нам так и не дадут. Не зря же нас опять срочно вызвали. Вроде и война кончилась, а всё срочно и срочно. А ты что не ешь? И не пьёшь? Давай! Такую зверюгу завалили!

Я приподнял бокал, и мы чокнулись. Я смотрел на него, маршала Советского Союза, оставшегося в душе лихим кавалеристом, бабником и любителем «красиво пожить». Он ещё не понимал, что дальнейшая наша судьба зависит от итогов скорой встречи в Берлине. Что война ещё вовсе не закончена, она только начинается. Мне, как и ему, тоже хотелось в отпуск, понежиться на ласковом солнышке у тёплого моря. А приходилось в уме подсчитывать количество По-3к и «кобр», единственных самолётов, которые мы могли выставить против 8-й армии США. Ведь нет никаких «Лондонских соглашений», мы оккупировали практически всю Европу, и неизвестно, чем закончится эта встреча. Флот Германии в основном ушёл к союзникам. Те, кого мы потопить не успели. Кроме того, у нас было около тысячи Ме-262, для которых у Германии не было топлива, и они стояли на складах, и три завода, которые могли их выпускать. Но ни одного лётчика, которые бы умели на них летать, кроме трех испытателей НИИ ВВС. И надо срочно переделывать плоскости у него, для того, чтобы он мог нормально летать.

– Ты о чём задумался, Петрович? Почему не радуешься?

– Сейчас, в Ставку прилетим, узнаешь!

– Так ты всё-таки что-то знаешь! Ну-ка, отошли все от нас! Давай, выкладывай!

– Могут быть очень серьёзные «тёрки» с союзниками. Мы хапнули много больше, чем они рассчитывали. Они думали, что Гитлер продержится гораздо дольше, потом они его свалят, поставят вместо него Роммеля и продолжат эту войну с ними против нас.

– Ты шутишь? Они же наши союзники!

– Были, пока был Гитлер. Сейчас – не знаю. Пока мы с вами их сдерживали на юге. Поэтому у нас с вами и было столько войск. И сейчас Ставка перебрасывает к нам подкрепления.

Жуков потянулся за «Наполеоном», плеснул немного в рюмку, выпил, провёл рукой по верхней губе.

– Им не удержаться на том клочке, который они держат сейчас.

– Меня больше беспокоит их авиация, чем наземные войска. Надо срочно переучивать лётчиков с «яков» на трофейные «мессершмитты».

– А я думал, что то, что Гитлера грохнули, это местная возня немцев.

– Скорее всего, англичане, но и американцы тоже поучаствовали.

После этого Жуков отставил бутылку с коньяком и больше к нему не прикасался. Впереди был серьезный разговор с Верховным. Он замолчал и насупился. Давненько я его таким не видел.

Экипаж сообщил, что через двадцать минут мы сядем на Центральном. Жуков очнулся от своих мыслей.

– Тебя кто-нибудь встречает?

– Наверное.

– Вместе поедем.

Сразу после посадки мы пересели в «хорьх» Жукова, который он держал в Москве.

– Что думаешь, Петрович? Удержим?

– Хрен его знает. Серединка на половинку. Но шансы есть.

Он связался с Верховным, нам было приказано ехать в Ставку. Сталин был на месте и ждал нас. Жуков начал докладывать, но Сталин оборвал его, причём излишне резко.

– Помолчи. Без тебя знаю. Товарищ Титов! Мне нужна ваша оценка ситуации.

– Здравия желаю, товарищ Верховный! (Сталин только мне позволял к нему так обращаться.) На территории Голландии нами создано соединение в полторы тысячи истребителей По-3к, «Аэрокобр» Р-39 и «Кинг кобр» Р-63. Радиолокаторы развёрнуты, всё на «товсь», но сил явно недостаточно. Требуется срочно, в течение двух недель, подготовить примерно тысячу лётчиков, для полётов на Ме-262, и столько же механиков. Мною задействовано около 320 механиков «мессершмиттов». Пилотов, согласно вашему приказанию, я не задействовал. Хотя в этих условиях я считаю это необходимым. Мотивировка для пилотов: «Если мы это не сделаем, погибнет несколько миллионов ваших женщин и детей!»

Сталин нервно заходил по кабинету.

– А может быть, стоит просто отдать то, что они будут просить?

– Это, конечно, проще. На два-три года мы «закроем» проблему, товарищ Сталин. Затем всё опять повторится. Но они будут больше готовы к жёсткому ответу. Я познакомился с проектом «РДС». Мы отстаём на 8—12 месяцев. Но, товарищ Сталин, после окончания войны неминуем спад экономики США: оборонный заказ огромен, а столько сил и средств не требуется, следовательно, форс-мажор, и все контракты побоку! Это не может не повлиять на экономику немобилизационного типа. Денег на создание массового оружия массового поражения просто не будет. В случае войны мы блокируем оплату лендлиза, немцы, которые под нами, тоже не будут платить. А у Черчилля за душой ничего нет. Все, приплыли! Суши вёсла!

– Товарищ Титов! Вы понимаете, что последует атака, всеми силами и средствами.

– Понимаю, товарищ Верховный. Её нужно сдержать. Кое-что я для этого уже предпринял. Остальное будем применять по ходу событий.

– Доложите о предпринятых мерах!

– РС-82 и 132 уже полтора месяца оснащаются новыми стабилизаторами, налажен выпуск контейнеров для них: каждый По-3 будет снабжен 48 ракетами. Рассматривается вопрос об использовании немецких ракет R-4m нашими самолётами и оснащению их нашими неконтактными взрывателями. Все самолёты этой группировки оснащены новыми прицелами, позволяющими стрелять по цели с любого ракурса, используя вычислитель. Американцы используют подобные прицелы, но они настроены на стрельбу: сзади три четверти только. Немцы не догадывались об этой особенности американских самолётов, поэтому после уклонения они «мустанги» не преследовали, а продолжали идти к бомбардировщикам. «Мустанг» выписывал букву «S» и оказывался сзади-ниже на три четверти от «фоккера», и атаковал его с дальней дистанции, используя преимущества своего прицела и находясь на безопасном расстоянии от противника. Этот метод хорош, если у противника небольшое количество самолётов. Мною подготовлены и разосланы в войска тактические приёмы борьбы с американским воздушным соединением. Вторая часть этих предложений предусматривает перехват целей как можно раньше, так как носимый запас топлива у «Мустанга» составляет треть от полного, остальное находится в ПТБ. Сброс ПТБ производится при помощи пиропатронов. Отсюда возникает и наша тактика «двух волн»: первоначально мы атакуем в основном истребители противника и самолёты, имеющие локаторы, а затем уничтожаем их бомбардировщики, оставшиеся без прикрытия. Ещё одним уязвимым местом является невысокая скорость у земли истребителей сопровождения. Ну, и по-прежнему основной задачей будет уничтожение самолётов противника на земле, на взлёте и на посадке. Проведённые учения показали, что, при доведении группировки до 3500 самолётов, эта задача нам по силам. Отдельно отрабатывалось взаимодействие с АДД, вскрытие ПВО противника, противодействие ночным истребителям противника. Процентов на шестьдесят мы готовы. У нас есть две недели до встречи в Берлине, сама встреча. Конечно, хотелось бы надеяться, что наши приготовления останутся только приготовлениями.

– Какие сложности могут возникнуть при обучении наших лётчиков полётам на «Мессершмитте»?

– Срыв потока при скоростях свыше 900 км/час. Самый простой способ избавиться от этого: установить на крыло гребни. А в хвостовой части расположить воздушные тормоза. Но второе предложение сейчас осуществить нереально. Оно больше рассчитано на будущие машины.

– Насколько реально предложение продолжить выпуск Ме-262?

– На сто процентов. Мессершмитт, Франц и Мадер дали своё согласие. Рабочих и инженеров интересует только питание, задел для выпуска машин довольно большой. Их очень сильно беспокоили бомбардировки, так как приходились они не на сами заводы, а по жилым зданиям в городах. САО «Авиационные заводы Баварии» уже создано, капитал 600 миллионов рейхсмарок. Руководит им Гудков. Подтягиваем смежников. Достаточно хорошо всё организовано. Немцы сопротивления не оказывают. Единственное что, часть рабочих пришлось отпустить, так как они были пленными или насильственно вывезенными. Но часть рабочих из Франции, Чехии и Венгрии остались.

– В общем, продолжайте работать в этом направлении, сделайте всё возможное для того, чтобы довести нашу готовность до необходимого уровня, товарищ Титов. И вы понадобитесь мне в Берлине. А сейчас отдыхайте. Жду вас завтра к 22 часам.

– Разрешите идти?

– Идите, спасибо за работу.

На следующее утро дали команду приступить к тренировкам на Ме-262, направляя туда полки, ранее летавшие на «яках». Мессершмитт дал согласие на установку гребней на верхней части плоскостей, а первую же машину опробовал его шеф-пилот Линднер. В этот день был впервые в истории пройден звуковой барьер. Тем не менее, по возвращению из полёта, Линднер сказал, что вернуться удалось только чудом. Окончательное решение проблемы «тяжелого носа» было ещё впереди. Но машина шла гораздо увереннее, чем раньше. Я не стал вмешиваться в их работу, хотя находился на аэродроме. Скорость в 900 км/час нас устраивала, поэтому, порекомендовав Мессершмитту сделать воздушные тормоза, я улетел в Париж. Шесть воздушных армий, предназначенных для решения «американской проблемы», разворачивались от Бреста до Олесуна в Норвегии. Время нас постоянно поджимало. Но в инженерном отношении всё было готово ещё до нас: Геринг постарался. Но требовалось всё проверить, всё замаскировать. В первой волне – только наши самолёты, «мессершмитты», по готовности лётчиков, займут второй эшелон. Американцы и англичане пытались вести воздушную разведку, но пока всё решалось простыми звонками в Лондон и Лион. На севере Италии было относительно тихо, там линия соприкосновения существует уже давно, и общий язык с «союзниками» найден. Две недели промелькнули, как один день. Ночью 26 ноября я сел в Темпельхоффе и прибыл в Потсдам к Сталину. Доложил о проведённой работе, хотя мы созванивались каждый день. На совещании присутствовала вся Ставка. Общие контуры вероятной операции уже были ясны. Точнее всех высказался Жуков:

– Если авиаторы удержат небо, то операция «Оверлорд» будет невозможна. А Монтгомери и Эйзенхауэр будут утоплены в Средиземном море.

Сталин был спокоен. Выслушивал доклады, вёл себя как обычно и очень уверенно. Закончили, как обычно, в четыре по Москве. В двенадцать меня разбудили, где-то в 16 часов подъехал Черчилль и уединился со Сталиным. Затем появились Рузвельт и его команда. Из кабинета вышел Черчилль, подошёл к Рузвельту и что-то на ухо сказал ему. Рузвельт удивлённо вскинул лицо, Черчилль в ответ кивнул. Рузвельт поехал на коляске в кабинет, где находился Сталин. Англичане вышли из комнаты, видимо, посовещаться без нас и американцев. Прошло ещё около часа. Вышли Сталин и его переводчик, выехала коляска Рузвельта. Всех пригласили в большой зал дворца. Напряжённость просто витала в воздухе. Последними заняли свои места англичане. И Черчилль сразу ринулся в бой.

– Господин Сталин, на каком основании вы отказываете нам в контроле над Германией?

– На том основании, что фашистская Германия разгромлена и оккупирована Советской армией, господин премьер. Когда в прошлом году вставал вопрос об открытии Второго фронта в Нормандии, именно вы сказали, что все операции против Гитлера англо-американские войска будут проводить в районе Средиземного моря. Где их успешно и проводили. Вы разбили Италию, вынудили её выйти из войны, захватили часть Аппенинского полуострова. Высадились в Южной Франции, увязли в боях, сейчас контролируете примерно треть Франции. Больше вы ничего в этой войне сделать не смогли.

– Но мы же помогали вам вооружением, боеприпасами, продовольствием.

– Да, на условиях ленд-лиза, вы, в основном американцы, дали нам в аренду вооружения. Но Германию разгромила именно Советская армия и наш советский народ.

Начавшийся довольно бурный спор трех руководителей союзников длился около получаса. Закончился он тем, что Сталин спросил у Рузвельта и Черчилля:

– Вам что-нибудь говорит вот такой адрес: Sentier des Rives du Lac. Милый такой особнячок на берегу Женевского озера?

В зале наступила гробовая тишина.

– Истопником там работал некий Шарль Коне. Вот что он привез! – и Сталин достал из-под стола немецкий диктофон. И нажал на кнопку.

– Это говорит полковник Донован, руководитель американской военной разведки. – Послышался другой голос. – А это фельдмаршал Кессельринг. И он там не один! Там ещё и второй фельдмаршал: Роммель, за которым вы гонялись всю войну в Африке. Да и это ещё не всё! Чей это голос? Руководитель МИ-6 Мензис! И Аллен Даллес, который и обеспечивал эту встречу. И о чём же договариваются эти господа в то время, как Советская армия берёт Варшаву? О том, что они уберут Гитлера и, объединёнными усилиями, разгромят русских! И после этого, господа, вы просите себе оккупационные зоны? Вопрос о зонах оккупации снят с повестки дня. Есть более насущные проблемы: в первую очередь, это восстановление экономики Германии, потому что все мы теперь ответственны перед немецким народом, который не виноват в том, что некоторые западные круги активно снабжали партию Гитлера деньгами, разрешили ему вооружиться и так далее.

Черчилль встал и вышел из зала. За ним потянулась на выход вся его делегация. Рузвельт с минуту думал, потом поднял палец правой руки и повернулся в сторону адъютантов или помощников. В этот момент раздался голос Сталина, когда он злится, акцент становится преобладающим:

– Гаспадын прэзыдэнт! Пака в этой вайне два проыгравших: Великобрытания, каторую разграмыли ви, и Германия, каторую аккупировалы ми. «Горе проыгравшым!» Не спешите принимать решение. Мы – готовы! – закончил он, уже совсем успокоясь.

Рузвельт внимательно посмотрел на Сталина.

– Я по-прежнему считаю, что произошло недоразумение, господин Сталин. Не спорю, очень тяжелое недоразумение. Виновные будут наказаны. А с господином Черчиллем я поговорю. Всего хорошего, господа!

Мы были на «товсь» трое суток. Делегации Англии и США улетели в Лондон. Никаких известий не было. Радиоразведка донесла об активности американских самолётных радиостанций в шесть утра 30 ноября 1944 года. Они начали подготовку к взлёту. Шесть полков ночных истребителей-бомбардировщиков на минимальной высоте рванулись к «острову». Из воспоминаний американского летчика лейтенанта Джабарры:

«Утром 30 ноября нам зачитали приказ о начале воздушной войны против СССР. Я считался опытным пилотом, уже третий срок я воевал против “джерри”, у меня 76 боевых вылетов на сопровождение наших бомбардировщиков. Немцы считались очень опасными противниками, но за всё время войны я ни разу не был сбит. У нас прекрасные самолёты, лучшие в мире “мустанги”. Я прекрасно стрелял, тем более что надо просто “обжать” цель, ввести цифры размаха крыльев самолёта противника и дождаться, когда заморгает кольцо прицела! Я умел делать это быстро. В сказки про лётчиков, которые сбили по сто и более самолётов, я просто не верил. Тактика немцев показала, что, в первую очередь их целью являются бомбардировщики, а к истребителям сопровождения они относятся безразлично. За сбитый бомбардировщик им гораздо больше платят. Мы стали готовить наши самолёты. Немного угнетало то обстоятельство, что опять приходилось воевать, ведь только кончилась война, и мы все мечтали вернуться домой и немного оттянуться на полученные деньги.

В то утро было всё не так, как обычно. Пока мы прогревали моторы и ждали рассвета, над аэродромом пронеслись восемь незнакомых истребителей. Раздались хлопки, воздушной тревоги никто не объявил. С неба посыпались вращающиеся, как пёрышко клёна, небольшие предметы, которые не взорвались, а густо усеяли площадку. Незнакомые самолёты, не набирая высоту, ушли на восток. Кто-то из техников подошёл к упавшему предмету. И тут раздался взрыв! Восемь самолётов получили повреждения, три из них загорелись. Я выскочил из повреждённой машины. Меня отбросило взрывной волной ещё одного взрыва. Я пополз в сторону от разгорающейся машины. Ужасно захотелось жить, но какое-то шестое чувство запрещало мне вскочить и побежать, так как время от времени гремели взрывы под ногами разбегающихся лётчиков и техников. Аэродром оказался полностью парализованным. Оставшихся в живых лётчиков грузили в машины и везли на соседний аэродром, не подвергшийся налёту. Чёрт возьми! У англичан была великолепно настроенная система ПВО, но на этот раз у них что-то не сработало! Над нами на довольно большой скорости пролетело какое-то устройство и взорвалось точно в середине стационарной антенны английской РЛС, прикрывавшей наш район. Спустя несколько минут показались опять такие же тёмно-синие истребители с бомбами под крыльями. Они накрыли тот аэродром, на который мы ехали. Водитель не выдержал и остановился. Этот дурак не выключил фары, поэтому через несколько мгновений я увидел три пульсирующих огонька в воздухе и почувствовал, как в моё тело ворвался металл. Очнулся я уже в госпитале».

С грехом пополам к 10 утра американцы взлетели с четырнадцати аэродромов, которые мы накрыть не успели. В момент набора высоты к ним подошли дневные По-3к и устроили карусель с «мустангами», на набирающих высоту бомбёров они внимания не обращали. Но стоило «мустангам» отстрелить баки, как По-3 разворачивались и на пикировании уходили вниз на восток. В итоге, пролив пересекло 400 бомбардировщиков из тысячи и 36 «мустангов». В этот момент их атаковало более 800 «кобр» и опять По-3к». Несколько «пошек» занялись «мустангами», а остальные расстреливали В-29 и В-17. С дальних дистанций, не входя в зону действия оружия противника. Эфир наполнился криками о помощи, руганью, стонами и воплями. Это было избиение младенцев. Но каждый «младенец» нес восемь тонн бомб. А всё соединение – целую «Хиросиму». Может быть, кому-то из них и удалось сесть на острове, но 8-й воздушной армии США больше не существовало.

На второй день после начала сижу на КП 3-й армии. Входит Львов:

– Павел Петрович! Тут к вам немец просится. В гражданке, но говорит, что лётчик. Обыскали, ничего нет. Пустой.

– Ну, пусть войдёт.

– Господин маршал! Оберст Навотны! Командир 101-й истребительной дивизии люфтваффе. Может быть, вы меня знаете по 54-й дивизии. Я вас знаю по Ленинградскому фронту. Ваш борт: ЛаГГ-3 с номером «04». Позывной: «Четвёртый». А у меня на фюзеляже всегда был «Маттехорн», горный пик.

– Здравствуйте, генерал. «Мессер» с такими опознавательными помню, по ноябрю 41-го года.

– Да, вы меня тогда сбили, меня выловили из воды у Петергофа. Второй раз в Сталинграде, третий раз на Кубани. Больше «ноль четвёртый» мне не попадался. К счастью.

– Больше похоже, что вы ему больше не попадались, господин Навотны.

– Не спорю. Я с середины сорок третьего года работал испытателем у Мессершмитта. Вильхельм сообщил мне, что вы ищете лётчиков Ме-262, готовых сражаться за новую Германию. Последнее время я уклонялся от службы в люфтваффе. Не по политическим мотивам, вовсе нет, по личным. Некоторые личности, из ближайшего окружения Геринга, мне были неприятны. Моя семья погибла в Гамбурге под американскими бомбёжками. Если вы, маршал, доверите мне «мессершмитт», я не подведу. И поверьте, это совершенно искренне: у меня есть «шторьх», живу я в 56 километрах от швейцарской границы. Но я хочу драться.

– Причина уважительная. За день до того, как я вас сбил под Ленинградом, у моей жены умерли от голода родители. Там, в Ленинграде. Если готовы служить, то возвращайтесь в Мюнхен. Там переучиваются наши лётчики, будете помогать осваивать новую технику. Через Мессершмитта найдёте генерала Дзусова и передадите вот эту записку, Маттехорн.

– Яволь, Четвёртый!

Второго декабря стало ясно, что войска Жукова, Конева и Рокосовского как консервным ножом вскрыли фронт англо-американских войск во Франции в трёх местах. «При 200 стволах на километр о противнике не спрашивают…» А наши поставили 400 стволов на километр! Тяжёлые ИС-2 и ИС-3 распороли жиденькую противотанковую оборону противника, в прорыв вошли четыре танковые армии. С такой тактикой «союзнички» ещё не сталкивались. Вершинин, Судец и Папивин плотно прижали к земле авиацию противника и уверенно обрабатывали их аэродромы. Похоже, что у них не было фронтовой ПВО как класса. Вояки! «Последователи генерала Дуэ»! Теперь, с грязными штанишками, они улепётывали по направлению к Ницце и Марселю. За воздух надо зубами держаться! Стратеги хреновы! Сталин был в Москве и руководил оттуда. Четвёртого декабря Гарриман сообщил Сталину, что Черчилль, который спровоцировал побоище между союзниками (как же! Так мы и поверили!), отправлен в отставку. Президент Рузвельт вышел из больницы и, как Верховный Главнокомандующий, отдал приказ о прекращении огня и приказ на эвакуацию американских войск из Европы. Командующий 8-й воздушной армии США отдан под суд военного трибунала за приказ о нападении на войска СССР, согласованный только с британской стороной и некоторыми военачальниками США, но не согласовав это с президентом, который находился в госпитале на лечении. В общем, отмазка на отмазке сидит и отмазкой погоняет! Пытаются доказать нам, что это просто недоразумение, типа июньского инцидента в Югославии. Новый премьер-министр Великобритании также приносит свои извинения за инцидент, спровоцированный консерваторами, и сообщает о приказе прекратить огонь и начать эвакуацию в Египет и Ливию. Второй раз принимаю участие в «пятидневной войне»!

Подвижность наших войск была в два-три раза выше, чем войск Англии и США, мы вошли в Марсель и Тулон много раньше, чем оттуда смогли эвакуироваться «союзнички». В истории этот поход назвали «Освобождением Франции». На всех заборах Тулона эвакуирующие войска провожали надписи: «Господа империалисты! Учитесь военному делу настоящим образом! Придём, проверим!» Это был настоящий праздник, хотя я понимал, что впереди очень много трудных лет. Возвращаясь домой, я откровенно радовался, и мы нахрюкались с Жуковым в самолёте. Не до поросячьего визга, но крепенько.

– Странный ты, Петрович! Гитлера разбили, ты так не радовался. А тут из-за маленькой короткой операции столько радости.

– Не объяснить это, Георгий Константинович. Понимаете, это совершенно разные войны: совершенно разный противник и совершенно разная тактика. Да и стратегия. Про то, что мы сильнее Гитлера и обязательно его разгромим, было ясно с самого начала. Просто учились воевать, осваивали неизвестную нам тактику. Здесь против нас были две мощнейшие по экономике и технологиям нации, практически с неисчерпаемыми возможностями. С совершенно другой психологией ведения войны. С упором именно на удобство её ведения. И тем не менее нашли мы ключик, как это сделать. И с минимальными потерями. Вот теперь можно и в отпуск!

– Дома уже снег лежит!

– Так ведь можно и Ниццу слетать отдохнуть, Георгий Константинович. Или в Черногорию. Или в Инсбрук, на лыжах покататься. – Меня и вправду тянуло посмотреть хорошо знакомые, по другой истории, места.

– Разошёлся ты не на шутку, Петрович! Так смачно рассказываешь об отпуске! Значит, и вправду война кончилась!

Удивил Сталин. Он встретил нас на аэродроме, чего за ним никогда не водилось. Единственный раз, когда он приезжал на вокзал кого-то встречать-провожать, был премьер-министр Японии, когда подписали договор о нейтралитете. А здесь, мы выпрыгиваем из Си-47, он же с хвостовым колесом, палуба наклонная, трапик короткий и неудобный. Я спрыгнул первым, поймал Жукова, хохочем, так как приложились мы к французскому коньячку крепенько. Жуков уважал большие рюмки и большое количество. Нас не вызывали, мы просто летели домой. Георгий Константинович тоже в лётной английской куртке, как и я. Отсмеялись, поворачиваемся: Сталин! Чёрт, как неудобно! Жуков доложился. Стоим, уши красные. Думаем, что сейчас устроит нам «разбор полётов».

– Хороши! Нечего сказать! Ну-ка! В машину! – На поле стоял не только «паккард» Сталина, но и ещё две кремлёвские машины. В машине я сунул Жукову таблетки из НЗ со стимулятором.

– Влипли! – сказал Жуков. – Куда нас везут?

– Лубянка в другой стороне, – пошутил я.

– Типун тебе на язык! – ответил Жуков и проглотил стимулятор.

Нас привезли на Ближнюю дачу и усадили за стол. Было довольно много народа. Было очень шумно, но после стимулятора алкоголь нас не брал. Мы сидели трезвые как стёклышко и отвечали на многочисленные вопросы. Один из них задал Сталин:

– Товарищ Титов! В операции «Остров» вами было задействовано 1236 истребителей, а вы просили развернуть 3500. Почему?

– Не было уверенности в том, что удастся с ходу прорвать ПВО противника. Кто-то из лётчиков мог ошибиться. В этом случае пришлось бы действовать как тогда, под Курском.

Сталин встал из-за стола, поднял бутылку вина и постучал по ней вилкой, прося тишины:

– Товарищи! Прошу тишины! – Все, даже хорошо поднабравшийся Каганович, успокоились и сделали серьёзные лица. Большинству это уже не удавалось, но все крепились.

– Мы – победили! Я не знаю, как нам это удалось, но мы – победили. Можно много говорить о причинах и следствиях: и наших поражений в начале войны, и наших побед. Всё удалось благодаря силе и мужеству нашего народа. В первую очередь, русского народа, который на своих плечах вынес нашу страну из небытия. Из глубочайшего поражения 41-го года. И этот народ не потребовал от нас сменить правительство, а сплотился и выдвинул из своих рядов таких бойцов, как Титов, Покрышкин, Жуков и огромное количество других героев. Вот тут сидит уже маршал авиации Титов. А вы знаете, что в сорок первом он был лейтенантом?!! Обыкновенным лейтенантом. Ты не любишь ордена, открыто отказывался от них с сорок третьего года, чтоб воевать не мешали. Михал Иванович! Читай!

Я встал, а Калинин прочитал Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении меня орденом Победы.

– Это четвертый орден, товарищ Четвёртый, – сказал Сталин после того, как Калинин закончил читать Указ.

– Служу Советскому Союзу, товарищ Верховный. Огромная честь для меня, товарищ Сталин.

За время моего отсутствия Сухой продул несколько профилей. Сразу по моему приезду он появился у меня в кабинете и молча положил на стол несколько отчётов.

– Что это?

– Во всех этих случаях, на скоростях от 710 до 735 км/час, происходил срыв обшивки крыла всех «яков», кроме Як-3. Я продувал серийные машины. В архивах ЦАГИ нашёл данные продувок за 1940–1943 годы. Там такого не зафиксировано. Но серийное крыло толще на 30 миллиметров, чем эталон, который продували, и S сдвинуто вперёд на 70 миллиметров. Данных о продувке серийных крыльев нет. Я не совсем понимаю ситуацию. Как можно было не продуть серийную машину? Эталон продувался до скоростей 750.

– Я тоже не совсем понимаю, понятно, что посадочная скорость из-за этого падает.

– Мне «зарубили» три машины, из-за того, что посадочные скорости у них были выше, чем у «яков».

– Причину срыва установили?

– Волновой кризис. Вот кинофильм. Отрыв начинается от задней кромки. Вот видите, полоски встают почти вертикально. – Он показал фотографии, сделанные с кадров фильма. – А это эталонные, здесь полоски почти лежат. Я продул эталон на новой трубе, там кризис наступает на скоростях 780–790 км/час. Что будем делать, товарищ маршал?

– Доложу Сталину. Пусть решает. Что по новым профилям?

– Лучше всего ведёт себя острый двояковыпуклый несимметричный и тоже острый двояковыпуклый симметричный. И наплывы в районе фюзеляжа. Всё это позволяет сдвигать зоны уплотнений. И несколько вариантов борьбы с «тяжелым носом»: предкрылки, S-образность, клин. Но в любом случае сверхзвуковой полёт требует увеличения эффективности горизонтального и вертикального управления. Требуются цельноповоротные кили и бустеры-усилители. В принципе, на основе имеющихся данных я готов построить прототип, на основе имеющихся UMO, не дожидаясь готовности ТР-2, но с расчётом под него. Вот такую модель уже продували. Вот отчёт по продувкам. Расчёты показывают, что 1.3М вполне достижимы. Но мне кажется, что на сверхзвуке ЮМО работать будет нестабильно. Требуются продувки работающего двигателя. На это времени пока не было. Чтобы не задерживать остальных, я, как вы и говорили, сосредоточился, в первую очередь, на профилях и стреловидности, Павел Петрович. Но надо двигаться дальше, но пусть этим двигателисты займутся. Я, честно говоря, по планерам закончил. До определённой степени, конечно.

– Спасибо, Павел Осипович. Лавочкину и Янгелю это передали?

– Да, конечно. Два дня назад. Про «яки» им ничего не говорил.

– Хорошо!

Новости, конечно, не самые замечательные, особенно учитывая, что Сталин сильно благоволит Яковлеву. Вот и сейчас трофейные движки переданы в бюро Яковлева и Микояна, которые уже делают «реактивные истребители». И, в чём я совершенно не сомневаюсь, они их слепят. Летать и воевать это не будет, но «заказ Родины» они выполнят точно и в срок. «Тяп-ляп». Недаром же лозунг авиации: «Летать выше всех, быстрее всех, дальше всех!»

– Яковлев или Микоян в ЦАГИ на продувках были?

– Нет.

– Интересно, что же они делают?

– Лучшие самолёты Второй мировой войны, Павел Петрович. Не иначе!

– Поеду, посмотрю. Я же за эти проекты отвечаю! Со мной поедете?

– Нет, товарищ маршал. Потом проблем не оберёшься! Я лучше к себе на Беговую, мы там с Мишей собирались поговорить о новых материалах. Судя по всему, конструкционной прочности дюралюминия будет не хватать для силовых элементов.

И действительно, Яковлев взял планер Як-3 и засунул ему в нос UMO. А Микоян построил новую машину с двумя BMW-003 и носовым шасси. Этот хоть немного походил на реактивный самолёт. У обоих – прямое крыло. Скорость одного – 748 км/час, второго – 910 км/час. Микоян применил двояковыпуклый симметричный профиль с тупой передней кромкой. Гонка у них была такая, что Микоян опередил Яковлева всего на три часа. Разумеется, это были не истребители: они не могли пикировать, более лёгкий «Як» имел большую манёвренность, а тяжёлый «МиГ» был неповоротлив, как утюг, эффективности рулей ему сильно не хватало. Но «Як» разрушал ВПП и собственный хвост при каждом взлёте. Зашивка низа машины жаропрочной сталью мало что давала. От резинового хвостового колеса пришлось отказаться, заменив его стальным. Ну, и результаты продувки говорили о том, что срыв обшивки неминуем. Тем не менее обе машины уже приняты на вооружение. Все подписи стояли, два завода разворачивали серийное производство «гадких утят», с формулировкой: для переучивания л/с ВВС на реактивную технику. Сухой не стал дорабатывать первый проект Су-9, который получался хуже Ме-262, дальше постройки опытного образца он не пошёл.

Делать нечего, пошёл к Сталину. Доложился обо всём. «Разбор полётов» длился полтора месяца. Я понял, чего боялся Сухой: что его будут таскать по совещаниям, выяснять, кто прав, кто виноват. У Яковлева с документацией, а он – опытнейший бюрократ, всё-таки замнаркома уже много лет, всё оказалось почти в порядке, всего два нарушения: документы не хранились в ЦАГИ, а лежали у него в сейфе в наркомате, и второе: продувки серийных машин бюро Яковлева осуществляла без стороннего контроля, всегда вечером, после того, как все работники ЦАГИ разъезжались по домам. Соответствующий допуск в лаборатории ЦАГИ все имели. В сейфе Яковлева по документам все крылья разрушились на скорости 750 км/ч. Задание выполнено. В наставлении по эксплуатации записана величина максимальной допустимой скорости пикирования – 700 км/ч. То, что крыло разрушится на скоростях между 700–750 км/ч, Яковлев явно знал. Но виноват будет лётчик, а не конструктор. С чисто юридической точки зрения всё сделано абсолютно чисто: на все решения есть соответствующий документ с соответствующей подписью. Но дерьмом – воняет. А крайне неудачный Як-15, в котором явно прослеживалось стремление просто не отстать от Микояна, подвели окончательную черту под деятельностью Яковлева в наркомате.

– Нам кажется, что у конструктора Яковлева просто не хватает времени, чтобы делать хорошие самолёты. Мы подумаем, где лучше использовать его таланты! – резюмировал Сталин. Через день стало известно, что Яковлев снят с поста замнаркома авиационной промышленности.

Неудачей закончился и проект Мессершмитта «Ме-262 hg III»: возросшая стреловидность в 42 градуса заставила сдвинуть назад двигатели, которые стали глохнуть из-за помпажа при любых манёврах. Плюс огромное давление оказывали успехи англичан и американцев, которым удалось к концу 44-го года создать вполне работоспособный компрессорный реактивный двигатель. Попытки Швецова скопировать UMO в Перми успешно провалились: технологический разрыв между Пермью и Баварией оказался слишком велик. Реактивный двигатель требовал высочайшей точности изготовления, а таких специалистов в Перми просто не оказалось. Пермские моторы взрывались на стендах, всё настойчивее звучали голоса помириться с англичанами и взять у них патент на работающий компрессорный движок. Несмотря на то, что и BMW, и UMO находились у нас в руках, продолжали и выпускать, и исследовать свои двигатели. Инерция мышления оказалась очень значительной. Плюс наше «коронное»: хочу всё и сразу! Желательно, как у Иванушки-дурачка: «По щучьему велению, по моему хотению…» Прямой противоположностью оказался Архип Люлька, который сделал кольцевую камеру и теперь вплотную занимался продувкой двигателя в ЦАГИ, изучая поведение потока на кромках воздухозаборника, комбинируя различные методы регулировки входного отверстия. Вместе с ним работали Глушко и Климов. Неприятный разговор у меня состоялся со Сталиным, который был недоволен возникшей задержкой с проектированием новых самолётов. Опять-таки из-за того, что уже привык к тому положению, что достаточно дать команду, и исполнительный аппарат авиапрома тут же выдаст новую модификацию.

– Мы не понимаем, товарищ Титов, почему с вашим появлением стали так задерживаться работы по созданию новой техники? И «атомщики» жалуются, что вы создали абсолютно невыносимые условия для работы, требуя создания различных манипуляторов, фильтров, прохождения ежедневного контроля доз облучения. Отстранили от работы на полгода трех человек.

– Товарищ Сталин, они получили полугодовую дозу облучения за четыре дня, нарушили безопасность проведения работ. Сейчас они находятся на лечении, и им не запретили заниматься работой. Им запретили заниматься делящимися материалами. Если за этим не следить и тщательно не контролировать физиков, то мы быстренько без них останемся. Эти заболевания – неизлечимы! Нельзя допускать случаев избыточного облучения. И требуется соблюдать санитарные нормы. Так что сами виноваты. Что касается самолётов, то, товарищ Сталин, полным ходом идут исследования переходной зоны дозвук-сверхзвук. Кроме того, наши авиапредприятия вряд ли можно назвать передовыми в технологическом отношении. В особенности в таких критически важных областях, как производство металлических центропланов, многомоторных бомбардировщиков, оптического и электронного оборудования, газотурбинных и ракетных двигателей. Для нас характерен упор на массовость и простоту производства, оправданный в условиях войны, но не мира, плюс невысокая средняя продолжительность жизни боевых самолетов и преобладание малоквалифицированной рабочей силы, поэтому подавляющее большинство выпускаемых машин это – «одноразовые» самолеты. Вон, Швецов, взялся выпускать UMO, пока, кроме взрывов на стенде, ничего не получил. Там – зазоры не выдержал, там балансировку выполнить не смог. А кто-то особо умный дал приказ начать демонтаж заводов в Германии. Зачем? Это – наша территория! И надо загрузить эти предприятия, внимательнейшим образом изучить производственные процессы на них, систему контроля качества, технологии. И внедрять на наших заводах. Там делать оборудование, а поставлять сюда. А не тащить за тридевять земель подержанные станки, для того, чтобы на них фабзайчонка поставить.

Сталин остановился, до этого он ходил по комнате и внимательно следил за мной.

– Ты понимаешь, что ты говоришь? А если нападут американцы и англичане? А если мы не успеем всё это вывезти?

– В ближайшее время на нас никто не нападёт, товарищ Сталин! Пока они не разберутся, как нам удалось преодолеть их ПВО, они носа с острова не покажут! А восьмая армия регулярно вылетает домой, в Америку, оттуда их перебрасывают на Гуам и Гавайи. Они усиливают свои войска на Тихом океане. Им не до нас. Но они ждут наших ошибок в Европе! Для того, чтобы раздуть недовольство в оккупированных странах. Поэтому необходимо не пускать на самотёк эти процессы, а активно участвовать в экономических процессах. Не грабить, а развивать сотрудничество. Как это сделали с тем же Мессершмиттом. Какой смысл был принимать на вооружение Як-15 и МиГ-9? Пока нам достаточно и Мессершмитта. Зачем выбрасывать деньги на закупку совершенно не нужных нам самолётов?

Мне показалось, что недовольство мной Сталина будет углубляться, и в скором времени меня с направления снимут. Тем более что революционных прорывов не наблюдалось. Шла плановая, я бы даже сказал, рутинная работа по накоплению новых данных, совершенствованию систем контроля, очень большое внимание уделялось приборам, стандартам. В феврале закончились испытания ТР-2. Двигатель отработал 450 часов без прогара сопла и камеры сгорания. Я прибыл на Ближнюю дачу и доложил Сталину об этом.

– А почему раньше не докладывали, что сделали новый двигатель?

– Не были закончены испытания. Но массо-габариты и точки крепления были переданы в бюро Сухого два месяца назад.

– Я спрашиваю не об этом, я спрашиваю, почему я об этом узнаю только сейчас?

– Потому, товарищ Сталин, что полной уверенности в том, что машину удастся сделать в Рыбинске, не было. Плюс, не были закончены продувки работающего двигателя в ЦАГИ. Могло получиться, как у Мессершмитта: планер есть, а двигателей нет.

– Что-нибудь товарищ Люлька позаимствовал у немцев?

– Да, конечно. Большая часть топливной аппаратуры сделана в Германии. Металл, из которого изготовлена камера сгорания и сопло, тоже произведен и прокатан в Германии. Мы наладили постоянные поставки с заводов САО «Крупп» и расположили там серийный выпуск этих комплектующих. Вторая линия по их производству налаживается в Электростали на заказанном немецком оборудовании. Время готовности линии по производству примерно март следующего года. Если будет принято решение о серийном выпуске ТР-2.

– Насколько мне известно, авиационные двигатели живут 120–150 лётных часов, почему у нового двигателя были проведены такие испытания?

– Товарищ Сталин, у этих двигателей нет трущихся частей, кроме подшипников. Поэтому для этих машин всё зависит от прогара камеры и сопла. Если сделать двухвальный двигатель, то десять тысяч лётных часов он будет работать.

– Десять тысяч? Это реально?

– Вполне реально, товарищ Сталин.

– Что для этого требуется?

– Точность исполнения турбозубчатого механизма, хорошие смазки, исследования поведения потока воздуха в двигателе. И хорошие жаропрочные стали. Всё это можно взять в Германии.

– То есть, товарищ Титов, вы настаиваете на интеграции Германии в нашу страну, так?

– Да, товарищ Сталин, я считаю Германию и её промышленность эдаким локомотивом, который разгонит нашу промышленность до мирового уровня. В данный момент Гудков, который постоянно живёт и работает в Германии, по моему заданию готовит предложения по единой политике стандартизации в области авиационной и ракетной техники. Так, чтобы наши заводы могли без проблем использовать как наши, так и немецкие детали. Каждый прибор или устройство проверяется по нескольким параметрам, и определяется, какой прибор работает лучше, надёжнее, имеет лучшие характеристики. После этого принимается решение о стандартизации его в промышленности. Работы, правда, только начались, но есть большие положительные сдвиги. Кроме того, я привлёк немецких товарищей к работе в Молотовске. В Крыму подобрано место для строительства тренажёра.

– Почему именно там?

– Самое большое количество солнечных дней в году. По погоде простаивать не будем.

– Кому считаешь возможным поручить разработку палубного самолёта?

– Микояну и Сухому – истребитель, а торпедоносец – Бартини.

– Ну что ж, товарищ Титов, основательно вы взялись за дело, как всегда. Посмотрим, что получится, хотя я уже начинаю привыкать к вашей обстоятельности, что ли. Поспешаете не спеша. Хорошее качество. Тем не менее постарайтесь держать меня в курсе событий, а не ставить перед фактом, что у нас уже есть лучший в мире реактивный двигатель. Я привык держать руку на пульсе. Пригласите ко мне участников и разработчиков. Их надо поощрить. Готовьте списки для награждения. Вы исключительно мало внимания уделяете политической стороне вопроса, товарищ Титов. Достижения СССР – это всенародное дело.

– Есть пригласить, товарищ Сталин. Просто, зная эту вашу привычку, я не хотел торопить людей, которые делали основное дело. Всё должно было быть выполнено качественно! Авиация ошибок не прощает. Климов и Глушко заканчивают работы по ещё двум двигателям: тому самому двухвальному и прямоточному. Но им ещё требуется время, особенно Глушко, но к концу года должны сделать. Пока всё идёт по плану, товарищ Сталин.

– Что с воздушно-десантными войсками? Через два дня прилетает Рузвельт. Он хочет, чтобы мы помогли ему в войне с Японией. Василевский считает, что в этом случае нам будут необходимы несколько крупных десантов. Он с вами встречался?

– Да, вчера. Я доложил ему о готовности четырех корпусов. Но, несмотря на то что мы задействовали и трофейную технику, количества транспортных самолётов хватает только для десантирования одной дивизии за одну волну. Больше резервов нет. Выгребли всё. И ещё, товарищ Верховный. Под это дело необходимо запросить у американцев патент и оборудование для производства нейлона. Они начали его выпускать в позапрошлом году, и он не нашёл пока военного применения. Он не в «сикрет лист», пока. Нам он нужен для производства парашютов, в том числе тормозных парашютов для самолётов.

Сталин достал блокнот и записал что-то.

– Интересный вы человек, Павел Петрович Титов! Может быть, прав был товарищ Мехлис, назвав вас «пришельцем»?

– Даже так? – улыбнулся я. – Вам лично это мешает?

– Нет, не мешает, но иногда сильно раздражает то обстоятельство, что вы всегда знаете ответ или что надо делать.

– Не всегда, товарищ Сталин. Очень часто сомневаюсь и перестраховываюсь. Вы и сами это заметили. Приходится постоянно учитывать наши малые производственные и технологические возможности. А последнее время и инерцию мышления.

– Как жена, дети? – неожиданно сменил тему Сталин. – Вы почему-то держите их в стороне. Даже на Новый год в Кремль они не пришли.

– Жена беременна, вот-вот рожать будет. Поэтому и не захотела идти в Кремль. Пришлось одному быть.

– Ах, вот оно что! И кого ожидаете?

– Я хочу второго мальчишку, а она – девочку. А кто родится – тот и родится!

– А что Туполев?

– Закончили разборку одного В-29, второй восстановили, через две недели закончат обучение экипажа. Начнут осваивать. Пробежки он уже делает. Тяжело без какой-либо документации, поэтому так медленно. Права на ошибку у нас нет. Других машин у нас нет.

– Успех будет?

– Думаю, да, товарищ Сталин. Работают они очень серьёзно. Есть надежда, что справятся.

– Ну, хорошо, товарищ Титов. Ужинать будете?

– Мне домой позвонить нужно, узнать, всё ли в порядке.

– Да-да, конечно!

Поужинать не пришлось, у Людмилы начинались роды. Отвез её в роддом, и стал наш народ на одного человечка больше. Крупный, очень спокойный мальчишка. Мне показалось, что Людмилка была довольна тем, что родился мальчик.

О чем говорили Сталин и Рузвельт, я не знаю, но сразу после отлёта Рузвельта начались переговоры с японцами. Из Куйбышева приехал генерал Татекава, затем прилетел премьер-министр Куниаки Коисо. Сталин разговаривал с обоими жестко, но уважительно. Он выступал от имени бывших «союзников» и предложил безоговорочную капитуляцию в обмен на непреследование военных за военные преступления и почётную сдачу. В противном случае Советский Союз присоединится к военным действиям против последней страны Антикоминтерновской Оси. Японским генералам показали новые вооружения Советской армии и объявили примерный состав сил. Он превосходил японский в среднем в 12 раз. Основное наше требование: денонсация Портсмутского договора, возврат Южного Сахалина, островов Курильской гряды, Маньчжурии, Формозы, как бывшей немецкой колонии, и Кореи. После потопления крупнейших линкоров Япония была безоружной на море, а сухопутные силы у неё никогда не были очень сильными.

– Поймите, господин Коисо! Американцами захвачены Марианские острова. Идёт строительство аэродромов на них. Япония стала досягаема для тяжёлых бомбардировщиков США. Их у них больше двух тысяч. По бомбардировкам Германии можно точно сказать о картине, которую вы скоро увидите.

Сталин показал руины Гамбурга и Копенгагена.

– Но, господин Сталин, вы же смогли разгромить 8-ю воздушную армию США, почему вы считаете, что японские лётчики не способны защитить свою страну?

– На этот вопрос лучше всего ответит маршал Титов, который непосредственно руководил уничтожением 8-й армии. Пожалуйста, маршал! Объясните господину премьеру, почему вы считаете, что удержать оборону островов им не удастся.

– В первую очередь, господин премьер, ваши самолёты имеют меньший радиус действия, и вы не можете достать аэродромы на Гуаме и других островах. Действуя исключительно от обороны, вы обречены. Наш успех обеспечило то обстоятельство, что мы сумели преодолеть ПВО противника и уничтожить больше половины авиации на аэродромах. Всё, что находилось в пределах досягаемости наших самолётов. Во-вторых, господин премьер, совершенно очевидно, что сама ваша противовоздушная оборона значительно уступает по составу, технической оснащённости и немецкой, и английской, и американской. У вас отсутствуют локаторы, радиовзрыватели. Ваши коды легко читаются противником. А самолёты значительно уступают и нашим, и американским самолётам. У вас нет шансов отбить эту атаку. Следующей жертвой станет Окинава. Месяца через полтора-два она падёт. А в Кадене – крупный аэродром. Вас просто вбомбят в каменный век. Зачем вам это надо?

Было видно, как напряжённо думает генерал Коисо.

– Господин премьер, – продолжил Сталин, – мы и вы в течение всей войны соблюдали нейтралитет. В данном случае нас беспокоит судьба японского народа, на который обрушатся бомбы. До сих пор Япония непосредственно не подвергалась массированным бомбардировкам. Сейчас над островами повиснет авиация США и наша. Судьба японского народа в ваших руках.

– Господин Сталин, господин маршал, я сообщу ваши слова и ваше мнение Его Величеству. Судьба японского народа в Его божественных руках.

Япония капитулировала перед Объединёнными Нациями 23 февраля. Наши десантники быстро и практически без потерь заняли Маньчжурию, Корею и остров Формозу. Квантунская армия была разоружена и транспортами вывезена в Японию. С Японией был заключён мирный договор, в котором оговаривались территориальные уступки.

В марте произошла встреча Сталина и Клемента Ричарда Эттли, нового премьера Великобритании. Он возглавлял лейбористскую партию, но входил в кабинет Черчилля всю войну, будучи его заместителем и лордом-президентом Совета министров. Речь пошла о создании в Европе объединённых вооружённых сил. Англичане понимали, что после разгрома Гитлера они следующие на очереди. Тем более что инцидент уже произошёл, успешные действия нашей авиации отчётливо показали, что ссориться с нами не стоит. Эттли «слил» Соединённые Штаты, заявив о том, что американцы создают оружие особой мощности, но ни нас, ни их самих в этот проект не пускают, несмотря на то что там работает много английских учёных, и что Черчилль передал в США все наработки, которые имелись у англичан.

– Английский народ устал от войны, что и показали выборы этого года. Наша партия уверенно победила. Несмотря на некоторые различия в наших программах, господин Сталин, тем не менее у нас довольно много общего: мы, так же, как и вы, стоим на защите интересов трудящихся. Новое оружие, которое появится у США, может вызвать рост напряжённости между вашей страной и США, а нам бы не хотелось находиться между молотом и наковальней. Для нас гораздо интереснее было бы больше не участвовать в мировых войнах. Они слишком пагубно отражаются на экономическом положении англичан. В результате этой войны мы потеряли огромное количество людей, материальных ценностей, от нас ушли две колонии, на очереди третья. Дикая выходка Черчилля лишила нас репараций. Положение в экономике просто катастрофичное. А «ястребы» из консервативной партии пытаются втянуть нас в новое противостояние, уже с вами. Они не понимают, что мир изменился. Мы рассматривали несколько вариантов послевоенного мироустройства, но ни один из них так и не реализовался. Значит, мы ошибались и следовали не в том направлении. Видимо, пришла пора сменить ориентиры. И, главное, необходимо исключить возможность возникновения новой войны в Европе. Консерваторы настаивают на ориентацию на США, дескать, только в союзе с ними наш остров окажется в безопасности. Но события декабря прошлого года говорят, что это мифическая безопасность. Реальная безопасность лежит в создании Общеевропейской системы безопасности. Без участия гостей из-за океана. Так как они, надеясь на свою удалённость, могут спровоцировать конфликт, результатом которого будет потеря нами своего острова. То, что не удалось Гитлеру, с лёгкостью сделали вы. Но, несмотря на то что наше ПВО было уничтожено, вы, господин Сталин, не стали наносить дальнейшие удары. Только показали, что этот вариант возможен и будет успешным. Следовательно, у наших стран сохранились основы для совместного мирного сосуществования. Мы понимаем, что без развития этих отношений построить прочный мир в Европе невозможно. Поэтому я здесь.

Состоялись предварительные переговоры по созданию системы коллективной безопасности в Европе. Англия всерьёз опасалась ухудшения отношений с нами. Плюс для всех оставался открытым вопрос: как мы поступим с оккупированными странами. Декабрьские события затормозили все политические вопросы в Европе. Фактическое положение было таково: Швеция, Швейцария, Испания, Португалия, Великобритания и Ирландия, вышедшая из состава Великобритании и провозгласившая независимость, остались суверенными державами. У большинства государств не было собственных вооруженных сил, кроме Югославии, Болгарии, Польши, Чехословакии, Греции и Румынии. Но чехи и словаки никак не могли поделить власть между собой, а в Польше активно шли бои между Армией Людовой и Армией Крайовой. 1-я и 2-я Польские армии, сформированные в СССР, выходили из Германии и возвращались в Польшу. Командующим этими силами был назначен Рокоссовский. Кроме того, в Польшу была введена дивизия НКВД и несколько батальонов СМЕРШ. В Голландии, Бельгии и Дании было разрешено создание полиции и органов самоуправления. Во Франции активно создавались части жандармерии и полиции. Во всех странах работала Советская Военная Администрация. Формально страны управлялись самостоятельно, но находились под контролем со стороны СВА. Понятно, что такое положение не могло длиться бесконечно. Поэтому Сталин принимал в Москве представителей властей различных государств и с каждой страной в отдельности договаривался о её судьбе. Но, в силу неопределённого положения с созданием ООН, вопросы суверенитета пока не рассматривались. Части нашей армии занимали выделенные им казармы и особо не вмешивались во внутренние дела государств. Шла чистка кадров, замешанных в сотрудничестве с немцами. Особенно старались французы, чехи, поляки и голландцы. И лишь на территории Германии, Австрии, Венгрии и Италии создавались экономические структуры, позволяющие контролировать экономику этих стран: советские акционерные общества. В Европе было объявлено, что советские войска обеспечивают общеевропейскую безопасность. На органы самоуправления возлагались специальные налоги, позволяющие снабжать и обеспечивать размещённые части и соединения. Несомненно, что начавшийся диалог с Англией приветствовали все страны.

Остроносая серебристая машина, которую только что выкатили из большого ангара в Чкаловском, с чуть опущенным носом и довольно тонкими стойками, готовилась к полёту. Техники снимали крышки, чехлы, подключали аэродромное питание, готовя двигатели к запуску. Наш, немного совместный с Сухим, Су-3 уже выполнил около 15 полётов. Два из них выполнил я сам. Я стоял в ожидании доклада техников о готовности, чтобы самому ещё раз всё проверить перед вылетом. Сегодня у «сухарика» сложный день. Мне предстоит загнать его на критические углы атаки и попытаться «сорвать» движки. Затем выполнить запуск в воздухе. Старший инженер подошёл и отдал рапорт о готовности. Протянул мне журнал, где уже поставил подпись. Я обошёл машину и проверил снятие всех креплений, свободу хода рулей, удаление всех заглушек. Расписался в журнале. Поднялся по трапу в кабину, проверил работу рулей, педалей, тормоза, гироскопов. Застегиваю шлем. В этот момент вижу «паккард» Сталина и «эмку» Сухого. «Чёрт! Какого хрена они на старт заявились!» Сталин осмотрел незнакомые очертания машины: крыло переменного профиля, два киля, резко отброшенные назад рули глубины с противовесами. Поднялся по трапику ко мне.

– Здравствуйте, товарищ Титов! Вот, решил посмотреть, чем вы с Сухим занимаетесь.

– Здравия желаю, товарищ Сталин. Ломать мы её сегодня будем.

– Вот я и посмотрю. Счастливо!

– К чёрту, товарищ Сталин!

Они отошли от машины, и я начал запуск двигателей. «Блин, сидели бы себе в диспетчерской!» Дальше злость прошла, началась стандартная подготовка к полёту.

Взлетаю, машина идёт хорошо, уверенно набирает высоту.

– Я в зоне, прошу добро на работу.

– Четвёртый, вам добро.

Вкручиваю машину вертикально, в верхней точке переваливаю её на правое крыло. Движки держат, пикирую, перескочил за звук, держат, вираж – держат, переворот: Есть помпаж!

– Есть помпаж правого, на перевороте! Выравниваюсь… Запускаюсь! Нет давления в топливной системе правого. Быстро растёт температура. Есть срабатывание противопожарки. Температура падает. Давления топлива в правом двигателе нет.

– Четвёртый! На посадку!

– Понял, на посадку.

Чуть раскачивается на глиссаде, выпускаю шасси, машину покачивает, опять сработала противопожарка.

– Вторичное срабатывание противопожарки!

– Видим. Как машина?

– Иду.

Скорость приходится держать чуть больше обычной. Довольно жёсткое касание. Заруливаю, рядом несётся пожарная машина.

Опять подъехали Сталин и Сухой. Я вылез из кабины, подошёл к Сталину для доклада.

Он замахал рукой:

– Видел, слышал! Докладывайте Сухому.

– На перевороте имел обратную скорость, сорвал поток правого двигателя, работавшего на малом газу, затем, видимо, из-за перегрева топлива, образовался газовый пузырь в правом насосе. Запуститься не удалось. Противопожарная система сработала штатно. Дважды. Нужно систему перепуска от работающих насосов.

– Понял. Отлично сработано, Павел Петрович!

– А что это за выстрел был, товарищ Титов? – спросил Сталин.

– Это я за сверхзвук выскочил на пикировании.

– Как из пушки выстрелило! Ну, и как вам машина?

– Сыровато ещё, чуть помучаем, летать будет. Манёвренность отличная.

– Так ведь двигатель заглох!

– Мы её силком запихивали в тот режим, в котором это произошло. Это нештатные фигуры. Так никто не летает. Эти фигуры обычный лётчик выполнить не может. Но в воздухе всякое может случиться, поэтому мы сейчас отрабатываем всё. В том числе и те фигуры, которые выполнить на этой машине нельзя. Всё это пойдёт в наставления по этой машине.

– Вы освободились?

– Надо переодеться.

– Подъезжайте ко мне, я на даче.

Он попытался запретить мне летать. Я выслушал его, поджав губы, и полез в карман гимнастёрки. Там, завёрнутый в целлофан, у меня лежал Приказ Верховного Главнокомандующего N 1862 от 3 декабря 1943 года, запрещающий кому-либо запрещать мне летать.

– Вот, товарищ Сталин. Читайте!

Сталин взял у меня бумагу, пробежал глазами и захохотал:

– Ну и жук ты, Титов! Меня же моим же приказом укоротил! Павел, зачем тебе это надо? Пойми, ты уже на совершенно другой должности! На тебе море ответственности, куча обязанностей, а ты по небу гоняешь, да ещё такие опасные испытания проводишь.

– Товарищ Сталин, вы тогда в 43-м очень хорошо сказали: я дышу этим. Времени действительно мало. У машины есть штатный испытатель: генерал Стефановский, и два заводских. Летают в основном они. Я третий раз поднял эту машину.

– Необычный самолёт! Очень красивый.

– Хорошие машины всегда потрясающе красивы, товарищ Сталин.

– Сколько времени понадобится на доводку и испытания? Нас крепко поджимает время.

– Ещё полгода. В ней собрано всё новое. Ни у кого в мире пока нет таких машин.

– К ноябрьским успеете? А ещё лучше к августовскому воздушному параду!

– Товарищ Сталин! Я считаю, что её нельзя показывать на параде. И вообще, нельзя показывать. Это наш козырный туз в рукаве, как у шулеров. Я четыре дня назад был у Нудельмана, который по моему заданию делает новую пушку со скорострельностью три-четыре тысячи выстрелов в минуту. С поворотным лафетом. Углы, правда, небольшие, но позволяют устранить неточности в наводке. Планируем установить её на этой машине. Парадами американцев не остановить. Их можно остановить только потерями.

– А что будем показывать на параде?

– «Гадких утят» Яковлева и Микояна. По десятку их успели нашлёпать. Я даже Мессершмитту не показал её.

– Обидеться может!

– Может, но пока он не гражданин СССР, приходится с ним действовать именно так: не допускать к новейшим нашим разработкам. В конце концов, труба у него есть. Пусть сам разбирается.

– В этом вы правы. Что по проекту «РДС»? Время готовности?

– Не ранее середины 46-го года.

– А у них?

– Лаврентий Павлович говорит о середине лета этого года.

– Самолёт будет показан в июле в Париже. И не возражай!

– Есть. Покажем.

– Не надо провоцировать американцев, Павел Петрович. Нам требуется удержать их от применения по нам этого оружия, до тех пор, пока сами такое не сделаем. Понятно?

– Копировать начнут.

– Пусть копируют.

– Товарищ Сталин. У них нечем доставить атомную бомбу на такое расстояние. Более-менее реальный бомбардировщик для этого появится не раньше 47-го года. Единственное место, откуда могут что-то достать: Гренландия и Япония.

– Товарищ Титов. Они ударят не по нам! Они ударят по Европе. А мы не сможем её защитить.

– Сможем. Но с англичанами надо договариваться о том, что они просят: создать объединённые вооруженные силы.

– Вот упрямец! Ну, хорошо. Создаём объединенные силы, а дальше? Всё равно эта машина уже создана, и шила в мешке не утаишь. Завтра кто-нибудь увидит её в воздухе, ребёнок, и нарисует.

– Нет, товарищ Сталин. Поверьте, это гораздо сложнее, чем просто рисунок. Это 15–20 лет работы. Мы сейчас впереди всех на этот срок.

– А как же вы смогли это сделать за полгода?

– Я не могу вам этого сказать, товарищ Сталин. Иначе меня в «психушку» упекут.

– С какой стати?

– Дело в том, что я родился в 1950 году. Служил в авиации, генерал-лейтенант запаса. По состоянию на 2012 год. Именно поэтому эта машина в воздухе на 15–20 лет раньше, чем она могла появиться, товарищ Сталин.

– А как ты здесь оказался?

– Не знаю, товарищ Сталин. Играл в компьютерную игрушку, а оказался в теле лейтенанта Титова 21 июля 1941 года в воздухе над Кингисеппом. Доказать ничем не могу. Поэтому молчал и воевал.

– Хорошо воевал, Павел Петрович.

– Сергей Петрович, товарищ Сталин.

– Так получается, что ты знаешь всё, что будет?

– Уже нет. В той истории ещё шла война, американцы и англичане высадились не в Южной Франции, а в Нормандии. Затем они создали Федеративную Республику Германия и начали Холодную войну с нами. Эту войну мы проиграли. Я ушёл из армии в 1991 году в должности командующего 17-й воздушной армией в городе Алма-Ата.

– И что произошло?

– Советский Союз распался на пятнадцать государств. К власти пришла буржуазия.

– Как такое могло случиться? Где был народ, армия, партия?

– Партия переродилась, армии и народу внушили, что ничего ужаснее коммунизма нет, и всё время вами пугали. В итоге, начиная с 2011 года, в стране проводится «десталинизация». Вы – самый популярный политик в России.

– Чушь какая-то, Титов, или как тебя там.

– Найтов. Всё началось сразу после вашей смерти. К власти пришёл Хрущёв. При помощи армии он убрал Берия и расстрелял его. Потом провёл XX съезд, где навесил на вас все репрессии 30-х годов, культ личности и объявил первую десталинизацию. Его отстранят от должности в 64-м. Вместо него будет Брежнев.

– Это который из Политуправления флота?

– Да, он.

– И что потом было?

– Состарилось Политбюро, начали умирать, народ разуверился во всем, потом пришёл молодой генсек, из крестьян, с Краснодарского края, Горбачёв, начал «перестройку», провозгласил «гласность» и сдал нас всех американцам. Потом и его «ушли», как раз 91-м, вместо него сел Ельцын из Свердловска, он начал «приватизацию». Республики между собой передрались ещё в конце 80-х. Нищета, выживали, как могли. Но нефти у нас много, газа много, постепенно выкарабкались, но растеряли всё, что только можно было растерять. Пугаем всех ракетами, но сами их уже разучились делать.

– Так ты поэтому посоветовал мне не настаивать на Втором фронте?

– Да. Ход войны мне был известен. Но разница уже была очень заметной. Блокаду Ленинграда мы прорвали на восемь месяцев раньше, Паулюса разгромили много быстрее. Хребет люфтваффе переломили тоже быстрее и с меньшими потерями. «Там» Курск длился намного дольше и очень кроваво. Больше совпадений не было, потому что по-другому стали планировать ход операций. В итоге мы заняли всю Европу, а не пол-Германии.

– Об этом кто-нибудь знает?

– Кроме вас, никто.

– Страшно с такими знаниями жить?

– Уже нет, товарищ Сталин. Уже всё идёт по-другому. Той истории больше не будет.

– Уверен?

– Вы не допустите, Иосиф Виссарионович.

– Сколько мне осталось?

– 6 марта 1953 года.

– Семь лет. Не много. Как же ты столько лет это в себе нёс?

– Я работал. Для меня, в общем, уже старика, это – вторая жизнь. И она более удачна, чем та, которую я покинул. Творю историю, – улыбнулся я.

– Ступай, мне надо подумать. Будь дома. Я – позвоню.

Сталин позвонил через день, задал вопрос об Академии Генштаба:

– Вы в Академии Генерального Штаба учились?

– Да.

– Кто у вас тактику вёл?

– Маршал Захаров.

– Совпадает… Зайдите ко мне, я – в Кремле, – сказал Сталин и повесил трубку.

В кабинете он показал мне семь «доносов» на меня: два от «физиков», два от авиаконструкторов и три от военных, в том числе и от маршала Захарова, в каждом из них говорилось о том, что я слишком много знаю, но эти знания не подтверждены соответствующим образованием, опытом, встречами и знакомствами. О том, что всё это очень странно выглядит.

– Это косвенно, конечно, подтверждает ваши слова. То, что человек вы необычный, было всегда заметно. До сих пор это приносило определённые плоды. Итак, Павел Петрович, я буду называть вас именно так, расскажите о себе, подробно.

Я начал с самого детства. Подробно описывал всё, что помнил о том времени. Он не перебивал меня, лишь изредка задавал вопросы, уточняющие некоторые моменты или термины. Время от времени что-то записывал у себя в блокноте. Прошлись и по службе в армии, и по боевому опыту, и по образованию. А также и по боевому опыту отца.

– Так много конфликтов? И все с участием США.

– Да, товарищ Сталин. Мировой жандарм.

– Поэтому вы их так «любите».

– Их и китайцев.

– А эти здесь при чём?

Рассказал об отношениях с Китаем. Сталин фиксировал имена политиков, узловые моменты в политической ситуации.

– В прошлый раз вы упомянули, что у нас много нефти и газа. А у меня совершенно другие сведения.

Я рассказал и о нефти, и об алмазах, и о золоте в Узбекистане. Он попросил отметить всё на карте, которую он достал из стола.

– Это, конечно, очень весомый вклад, товарищ Титов. Катастрофически не хватает ресурсов и золота. Ведь полстраны разрушено. Если всё это подтвердится, это будет просто бесценно. Так вы говорите, что мы постоянно отставали в развитии электроники и вычислительной техники? И что, в конечном итоге именно это обстоятельство всё и решило не в нашу пользу? Что можно предпринять?

Я рассказал об уже созданных проектах.

– То есть, Павел Петрович, вы втихомолку уже приступили к ликвидации этого отставания?

– В той истории именно вы объявили «кибернетику» лженаукой.

– Я, вообще-то, не учёный, и не могу объявить что-то наукой или лженаукой. Видимо, кто-то из наших учёных дал мне такую характеристику этой науки. А уж потом к ней приклеили моё высказывание о ней.

– Не спорю, товарищ Сталин. Скорее всего, именно так и было.

– Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Возьмите на контроль и это направление.

– Требуется вводить это в образовательный процесс.

– У вас достаточно полномочий, чтобы сделать это, товарищ Титов. Пишите обоснование, я подпишу.

В тот день Сталин старательно обходил вопрос о партии. Было видно, что этот вопрос его очень мучил, но он решил извлечь вначале экономическую прибыль из случившегося, а уж потом, глядя на результаты, предпринимать кардинальные решения в политической области.

Мы проработали с ним больше семи часов. Так долго у него редко кто задерживался. Поэтому, когда я вышел из его кабинета, на меня с очень большим интересом посмотрел Поскрёбышев. Вышедший со мной Сталин увидел этот интерес, поэтому перезвонил мне домой, когда я вернулся, и сказал, что все последующие наши встречи будут происходить у него на даче. Фактически я получил разрешение заниматься обычными делами, а не просто сидеть в ожидании телефонного звонка. Даже Людмила, которая одной рукой держала присосавшегося малыша, а второй рукой писала диплом по квантовому генератору когерентного света, который она собрала в лаборатории физического факультета МГУ, обратила внимание на то, что я сутки не выходил из квартиры. На самом деле, такие дни были невероятной редкостью.

Я уехал на Беговую, там гоняли макеевский движок на монотопливе. Рев двигателя мешал москвичам, и несколько звонков в НКВД уже было. Надо было что-то придумывать и переезжать с испытаниями куда-то подальше. Мы комбинировали с добавками, чтобы снизить температуру струи. Я, в своё время, не шибко внимательно относился к твёрдотопливным ракетам: всё-таки совсем другое ведомство, поэтому мало чем мог помочь. Только в плане термостойкости материалов. Это была моя диссертация в Можайке. Поэтому оттуда рванул в Институт стали и сплавов ругаться с Матвеевым: какого чёрта он тянет со своим открытием! Без него ракета не полетит. Пришлось ему подсказать магическое слово: «керамика». Тут до него дошло, что сопло может быть составным, он «отключился» и начал что-то писать в своём блокноте.

На пятые сутки ночью раздался звонок «вертушки», я ещё не спал, пересчитывал собственную частоту макеевского движка.

– Товарищ Бахметьев! Приезжайте ко мне, срочно.

– Сейчас буду.

На улице уже довольно жарко, начало мая, но это – днём, поэтому накинул лётную кожаную куртку, сел в «хорьх», мне его Жуков подарил, поехал на дачу в Кунцево. Почти 4 утра, всё в цвету, красиво! Во дворе только машина Сталина.

– На, читай! – Сталин протянул мне правительственную телеграмму с пометкой: «срочно, ОГВ. верховьях реки зеравшан указанном вами месте правее излучины реки указанной глубине обнаружено промышленное месторождение рассыпного золота тчк район месторождения взят под охрану войсками нквд тчк замначальника унквд района нурмеддинов».

– Всё правильно, товарищ Сталин. Это – крупнейшее в мире месторождение рассыпного золота. И добыча может вестись простым просеиванием песка. Долго не могли открыть, так как сверху песка много намело. Почти восемь метров. Когда-то там текла река Зеравшан. Потом она ушла в другую сторону. А золото осталось там.

– Где ж ты раньше был, Титов! Почему раньше не сказал!

– На фронте!.. Товарищ Сталин! Вы же мне не поверили: маршалу авиации, трижды Герою Советского Союза, все за 42-й год, кавалеру ордена Победы. Время жизни лейтенанта Титова, после сообщения этой информации, было бы равно времени прочтения приговора военного трибунала. У ближайшей стенки. Я не прав?

– Прав! – после не очень долго молчания. – По алмазам: две трубки под Архангельском, и восемнадцать и более трубок в Якутии? Мы столько денег отдали де Бирс!

– И ещё отдавать придётся, товарищ Верховный. Их ещё и извлечь надо из земли. Там какой-то жирный состав, к которому алмазы липнут, а порода – нет.

– Знаешь его?

– Нет, конечно! Совсем не моя сфера. Знаю, что покупали патент у де Бирс.

– Так, Павел Петрович… Что мы имеем? Крайне обрывочную информацию о том, что спустя 46 лет наше государство перестало существовать. Единственный источник информации – это ты. Причины ты указал: деградация и перерождение партии, международное давление, информационная и холодная война, экономическая война, в связи с отсутствием постоянного притока конвертируемой валюты. Так?

– Если сухо и выжато, то так.

– Как учил товарищ Ленин? Надо определить союзников, попутчиков и врагов. Будем действовать. О том, что ты что-то знаешь больше, чем остальные, по-прежнему ни слова.

Мы работали до 11 утра.

Наши частые и долгие встречи не остались незамеченными. Первым засуетился Берия. Так как официально я подчинялся ему, то он немедленно вызвал меня для доклада и «разговора по душам». Ему я объяснил дело тем, что Сталин заинтересовался нашей конструкцией и химической промышленностью для создания новых материалов для нужд авиации и воздушно-десантных войск. Там проблем было выше крыши, так как заказанное оборудование поступило не совсем комплектным. Американцы начали потихонечку вредить. Берия не сильно поверил, но понял, что это вся информация, к которой он допущен. Действовать вопреки Сталину он не решился. Затем начали подтягиваться члены Политбюро, известные деятели культуры. Слух о том, что я стал «весьма близок к телу», ширился, а Сталин, по своей привычке и уверенности в себе, форсировал изучение новейшей истории. Ещё и ругался на меня, что я далеко не всё помню, часто путаю фамилии его сподвижников. Для меня они все были на одно лицо, выдающихся среди них не оказалось. Зато я хорошо помнил перебежчиков и предателей, типа шифровальщика военного атташе в Канаде Гузенко!

Поэтому мы стали исходить из полученных результатов и реальных дел, которыми они занимались. Через полтора месяца я, назначенный министром обороны, и вновь назначенный министр иностранных дел Громыко вылетели в Лондон, для проведения второго этапа переговоров с Англией о создании системы европейской безопасности. Моё назначение, вместо Василевского, сопровождалось «трофейным скандалом» с Жуковым. Госконтроль установил, «по письмам трудящихся», что маршал переправил в СССР значительное количество произведений искусства, мебели и автомашин из Германии, где он был главой СВА. Влетело ему и Василевскому, который решил слегка покрыть Жукова. Александра Михайловича я назначил начальником Генштаба. А Жукова Сталин отправил на пенсию. Отправлять его на Украину, где он и спелся с хозяйничающим там Хрущёвым, Сталин не стал.

– Пусть в Подмосковье сидит, дачу строит. Мужик он хозяйственный. Но все «излишки» – в фонд государства!

Тем не менее наша дружба с ним и Александром Михайловичем выстояла. Мы, когда позволяло время, собирались у Жукова на даче. Он устраивал великолепные охоты. Охотник он был просто потрясающий. Живо интересовался он и изменениями в армии. Он надеялся, что он ещё не раз понадобится Родине.

Сталин уравнял меня с остальными по званию, присвоив высшее звание маршала Советского Союза. Работы здорово прибавилось, я взял на себя техническое развитие всех родов войск. Мотался по полигонам и испытаниям. Много времени уходило на создание в Европе современного ПВО. Но здесь очень помогли англичане: они предоставили последние разработки по РЛС. Англия сильно нуждалась в деньгах, поэтому они и стали продавать современные вооружения. Старьём никто не интересовался. Удалось привлечь их и к сотрудничеству по строительству океанского флота. Предвоенные проекты срочно переделывались с учётом новых задач флота. Появление у нас современных магнетронов дало толчок в развитии самолётных РЛС. В Су-3 было предусмотрено место для размещения РЛС и радиолокационного прицела. Но первым туда встал лазерный дальномер, разработанный СКБ Расплетина.

Американцы начали действовать во Вьетмине. Три страны Юго-Восточной Азии самостоятельно освободились от японских агрессоров. Раньше они входили в сферу влияния Франции. Были оккупированы Японией в ходе наступления Японии в 41—42-м годах. Так как Франция сдалась Гитлеру в сороковом, местная колониальная администрация не препятствовала продвижению японских сухопутных войск, наоборот, оказывали помощь и всяческое содействие в соответствии с указаниями престарелого Петена. Сразу после войны было образовано новое государство, провозгласившее социалистическую направленность своей экономики. В июле 45-го года США предъявили ультиматум Вьетминю, объявив его незаконным формированием. Товарищ Хо Ши Мин прислал нам телеграмму.

– Товарищ Сталин! Началось. Они хотят опробовать бомбу на любом объекте.

– Справишься?

– Постараюсь.

– Действуй!

Мы, тринадцать человек: Макеев, Покрышкин, Кожедуб, Ворожейкин, Клубов, Володин, Киреев, Лавейкин, Лихолет, Речкалов, Покрышев, Голубев и я сидим в тесном герметическом переходе восстановленного В-29 и летим в Ханой. За сутки до нас вылетели перегонщики, которые погнали шестнадцать Су-3, четыре «Редута» уже установлены на побережье. В воздухе мы обучаем четырех неморских лётчиков ориентации над морем. Действовать придётся практически в одиночку. От пары. По данным нашей разведки, два самолёта послезавтра стартуют из Аламо-Гордо с двумя бомбами. Промежуточная посадка на Гавайях, потом на Марианских островах, потом в Маниле. Нас решили попугать.

– Если бомбёр сбросит бомбу, немедленно отворачивать и уходить. Одеть вот эти очки. Специальные комбинезоны везут вместе с нами. Требуется удалиться на 30 километров, минимум. Шестеро из вас никогда не проходили звуковой барьер. Вот инструкция. Если время будет, то попробуете. Машину все попробовали. Вопросы по ней есть?

Непродолжительное молчание.

– В общем, нет. Но времени на освоение было очень мало.

– Больше времени нет. И будьте готовы к перебазированию в любую минуту. Техники прилетят завтра. Наша цель: одиночные бомбардировщики В-29 «Энола Гей» и «Мад Иви». На всех остальных можно не реагировать. В бои не ввязываться. Задача ясна?

– Так точно.

– А если прижмут? – спросил Речкалов.

– Тебя это особенно касается, если ввяжешься бой, отдыхать будешь на Колыме. У нас в 2,5 раза выше скорость. Но бомбёр должен быть сбит перед набором скорости.

– Павел Петрович! Всё понятно. У меня здесь немного коньячку!

– Во змей! Даже через погранцов пронёс!

Сели в Тырнаузе дозаправиться, ребята ещё добыли спиртное, но я не мешал. Александр Иванович подсел поближе, расположился на чехлах, налил в складной немецкий стаканчик.

– Будешь? Паша, что там?

– Атомная бомба, Саша. Сбить надо во что бы то ни стало.

– Не волнуйся, Паша! Собъём! Главное – обнаружить.

– Я за это, в основном, и волнуюсь.

По прилёту разделились и распределились по всему побережью. Полосы – более-менее готовы. Топливо на руках несут кули-носильщики в громадных бидонах. К нам отношение просто восторженное. А мы знаем, что если мы промахнёмся, то их всех просто не станет. Прошло четыре дня, утром 4 августа мне доложили, что засекли отдельный самолёт на высоте 14 000 метров. Следует к Ханою. Взлетаю, набираю высоту 15 000, следую в направлении одинокого бомбардировщика. Перехватил его на расстоянии 500 километров от Хайфона. «Энола Гей». Знаю, что её пилот уволился из армии и его сочли сумашедшим. Он совсем не гордился уничтоженной Хиросимой.

– Энола Гэй! Ай эм виетминьз пайлот Ли Сы Цын. Ансэ!

– Айэм Энолагэй, – послышалось в наушниках. – Просидинг то Дэли. Вот ду ю уонт?

– Тнат ю дроп зис бомб фром 1000 фиитс энд ретурн ноум. Онли.

– Ай кант.

– Айм атакинг ю, сорри. Джамп!

Зашевелились стволы пулемётов и выбросили снопы огня, но я ушёл на форсаже наверх, перевернулся и пошёл вниз, включив воздушные тормоза. Все огневые точки В-29 просто пылали. Я уравнял скорости, включил НС-45, ввел размах крыльев В-29 и калибр пушки. Раз-два-три-четыре-пять. Четыре взрыва в хвостовой части «Энола Гэй».

– Джамп, бойз!

Бомбёр лёг на крыло и сорвался в штопор. Два одиноких парашюта повисли над Тонкинским заливом, из двенадцати возможных.

С «Сумашедшей Иви» пришлось повозиться. Но её подвела песенка, которую поставил, по традиции, радист самолёта. Мы её засекли. Борт сопровождали 64 «мустанга». Они шли на Сайгон. У нас – шесть пар, Голубев обеспечивает прикрытие водолазов тихоокеанского ЭПРОНа. Причём все пары на разных аэродромах от Камрани до Сайгона. Взлетаем с двумя ПТБ и ракетами R-4m. У меня под крыльями противорадиолокационные ракеты, две штуки. Эти идут ниже: 11 000. Две эскадрильи «мустагов» впереди, две выше и сзади. Солидное охранение. Я и Киреев идём впереди и выше всех: на 15 тысячах. «Иви» имеет локатор и, конечно, видит наши отметки. Мы держим 540 км/час и имитируем поршневые машины. Ну, две машины идут «несколько высоковато»… Ничего страшного. Нас только двенадцать. Захватил работу радара «Иви» и пустил ракеты. Обе. Раздельного старта нет. Ракеты пошли, уже появилась уверенность, что можно отворачивать. В этот момент на «Иви» отключается локатор. Ракеты прошли положенный километр и самоликвидировались. Вот дерьмо! Но больше радар у бомбёра не работал, видимо, что-то случилось. Мы прошли над строем и свалились в пике. Ушли на сверхзвук и оба отстрелялись по бомбёру. Видели два взрыва. В этот момент крик Саши:

– Он сбросил!

– Всем – отход на запад на форсаже!

Много лет подряд эту запись муссировали и выискивали людей, кто это сказал. Во всём мире. Первый голос: полковник Покрышкин, второй голос: маршал Титов. Взрыв «толстяка» уничтожил всё американское крыло и «Сумашедшую Иви». Мы отделались лёгким испугом: Клубов получил полуторную дозу, он отходил последним.

Американцы взбесились! Им сорвали бенефис! Бомба взорвалась преждевременно на высоте шесть километров над морем, в 400 километрах от цели. Из-за прохождения нами зкукового барьера сработал анероид главного предохранителя. В этот момент две эскадрильи «мустангов» находились над эпицентром, а первые две разворачивались на обратный курс, навстречу взрыву. У «Иви» начался пожар, и была большая утечка топлива, которое вспыхнуло от светового излучения. В результате все самолёты рухнули в море. Больше всего собак спустили на ничего не подозревающего Мессершмитта. Наши «сушки» в газетах всей Америки называли «мессершмиттами». Требовали суда над «нацистским конструктором». Интересное кино! Они летели бомбить мирный город, это – демократия, а то, что их сбили – это преступление. «Правда» опубликовала большое выступление Сталина по этому поводу. Что готовилась варварская бомбардировка, под надуманным предлогом, мирного города, не имеющего ПВО. Но коммунистическая партия Вьетминя обратилась за помощью к Советскому правительству, и получило эффективные средства защиты. Договор о дружбе и взаимопомощи с Вьетминем подписан ещё в марте. Вьетминь – признанное двумя великими державами государство: СССР и Китаем. И находится под их защитой. В этих условиях всё европейское сообщество должно осудить попытку вооруженной агрессии со стороны США по отношению к маленькому (ну это не совсем так) беззащитному (с одной из лучших в мире сухопутных армий и мужественным народом) мирному государству.

Видя реакцию Сталина, европейские государства начали признавать Вьетминь. Мы же отправили туда 64-й авиакорпус, командование которым принял уже находящийся там Кожедуб. Направили туда средства ПВО, автоматическое оружие, танки и ПТО. Кроме того, с Тихоокеанского флота были переданы четыре эсминца довоенной постройки. Взамен мы получили каучук, молибден, никель и рис. Кроме того, Бирманский Союз, в связи с обострением обстановки, закупил у нас довольно большое количество оружия. Начались переговоры с Индией. Сталин, зная о надвигающемся голоде 46-го года, сбывал избыточные вооружения устаревших образцов, но прекрасно проявивших себя на полях сражений Великой Отечественной, закупал продовольствие и создавал условия для получения золота, валюты, необходимого сырья.

Вилли Мессершмитт прилетел в Москву и попросил встречи со мной. Он всерьёз опасался, что его выдадут Соединенным Штатам или его выкрадут. Он написал прошение о гражданстве СССР и просил защитить его от нападков со стороны прессы «свободного мира», как гордо называли себя американцы. Кроме того, его очень интересовали те самолёты, которые работали во Вьетмине, естественно. Когда был получен положительный ответ Сталина о гражданстве, мы поехали с ним в один из полков Московского округа ПВО, а оттуда на 31-й завод, где собирали «Сухарики».

– Но ведь ничего общего нет! Почему все кричат «Мессершмитт»?

– Не верят, что «лапотная Россия» могла создать реактивный самолёт. А фактически никто, из оставшихся в живых, их всего двое, может быть и меньше, не видел этого самолёта вблизи. Ближе трёх километров самолёты не подходили. Только во время атаки, с расстояния 1200 метров.

– А почему нет, собственно? Ещё во время войны у вас были самолёты, превосходящие наши поршневые машины. Только потому, что во время войны у вас не было реактивных? Так и у нас они появились только-только. А как вы справились с помпажом? Я смотрю, что двигатели у вас, как и на HGIII, довольно глубоко утоплены.

– Они за кабиной, даже глубже, чем у вас. Но там другие двигатели, не BMW и не UMO. Схема, предложенная ими, на сверхзвуке не работает.

– Он – сверхзвуковой?

– Да, максимальная скорость 1.8М на форсаже.

На заводе Мессершмитт внимательно осмотрел процесс сборки, отдельные узлы и детали.

– Вот эта деталь сделана не верно, вот здесь вот обязательно возникнет люфт. Вот смотрите. Лучше сделать вот так вот. – И он набросал от руки вывернутую деталь бустера.

Я отдал эскиз стоящему рядом Павлу Осиповичу. Ещё Мессершмитт был очень недоволен грязью и организацией потока. И пригласил Сухого к себе на завод.

– САО «BAF» было бы заинтересовано приобрести у вас лицензию на производство таких машин, господин Сухой и господин Титов. Для вооружения ВВС СССР и объединённых сил в Европе. Вы создали поистине революционный самолёт, господин Сухой! С огромным резервом для модернизации. Я восхищён. Но некоторые узлы и детали можно сделать гораздо лучше и надёжнее. Минимум тонну веса можно сэкономить. Я могу переговорить с САО «BMW» и о производстве двигателей ТР-2 и их модификаций. Мы готовы стать и вашими поставщиками узлов и механизмов. Особенно это касается уплотнений и резиновых деталей. Вот это – не качество! Это – брак! – и он откинул в мусор какой-то сальник.

Мы переглянулись с Сухим. Пионер реактивной авиации отчётливо понял, что глубоко отстал, что догонять можно только с копирования. Но благодаря ему, можно поднять качество машин.

– Ваше предложение будет рассмотрено, господин, извините, товарищ Мессершмитт. Но для этого требуется решение на уровне правительства.

– Да, конечно. Я не думаю, что это будет решаться мгновенно. Но надеюсь, что этот вопрос не будет тянуться бесконечно.

В тот же день я сообщил о его предложениях Сталину.

– Так ведь половину из них можно забирать в счёт репараций! Думаю, что это надо поддержать, – резюмировал Сталин.

– Неоходимо, чтобы Министерство Госбезопасности поработало на САО «BAF» и создало соответствующий режим.

– Передайте в МГБ моё распоряжение об этом. Похоже, что американцы не успокаиваются, они решили наказать Вьетминь и подтягивают на Филиппины свой 7-й флот.

– Атомных бомб у них больше нет. Так что постараются вбомбить с авианосцев и из Манилы. Надо перебросить в Ханой планирующие бомбы, Х-10 и РБм побольше. И полк Ил-28 с новенькими климовскими движками. И устроить им второй Пёрл-Харбор.

– Но сам будешь находиться в Москве. Есть сведения, что тебя искали в августе.

– Не проблема, есть кому командовать: Ермаченков.

Американцам позволили развернуться и войти в Тонкинский залив. Они произвели налёт на пригород Ханоя. На отходе взлетели Ил-28 и Су-3. Американцы наступили на те же грабли, как и фон Кюхлер. Мы активировали ПВО авианосцев и ударили ракетами и планирующими бомбами по ним. Не входя в зону действия их ПВО. На одном из «эссексов» сдетонировали авиабомбы и авиабензин. Его разорвало на мелкие кусочки. Второй с огромным креном не мог принимать самолёты и медленно тонул. Третий, с повреждёнными рулями, описывал циркуляцию, не давая возможности сесть самолётам. А у них кончалось топливо. В этот момент появилась ещё одна девятка Ил-28 и сбросила самонаводящиеся акустические торпеды, которые завершили разгром 7-го флота. Наши потери: два торпедоносца.

США начали мирные переговоры с Вьетминем в Женеве.

А мы запустили реактор в Озёрске и начали получать плутоний в промышленных масштабах. Сталин подуспокоился. Было заметно, что последнее время он сильно нервничал. На декабрь была запланирована денежная реформа. Но карточки пока решили не отменять. В октябре меня отпустили в отпуск. Мы провели месяц в Крыму на «Ворошиловской даче» N 1. Там я познакомился с ещё одной исторической личностью: Семеном Михайловичем Будённым. Оболганный современными «историками», он выглядит как «длинный ус – короткие мозги». На самом деле, он был непревзойдённым мастером маневренной войны. Не надо забывать о той роли, которую реально сыграла наша кавалерия в Великой войне: «В прорыв вошли танки и казаки…» – это звучало приговором: фронт прорван, сопротивление бесполезно. И не надо забывать, что кавалерия и сельское хозяйство – практически одно и то же. А роль Будённого в создании современной кавалерии трудно переоценить. Принципы, заложенные им, сохранились и в современных мобильных силах. Изменились лишь средства доставки, а так: всё своё ношу с собой или забираю у противника. Так как ответственность за ВДВ с меня никто не снял, наоборот стали больше требовать, я с большим интересом слушал рассказы маршала, особенно об отступлении на Южном фронте, где и проявился его полководческий талант. Который так и не был оценён при жизни. Оттеснили его более молодые и успешные. Хотя, я думаю, что, если бы Закавказским фронтом командовал он, а не Тюленев, Ростов был бы взят ещё зимой.

Я вспомнил его не просто так! Дело в том, что по возвращении в Москву выяснилась одна пикантная особенность моей новой должности: мне предстояло принять парад на Красной площади! А ЗиЛ-117, памятный мне по всем остальным парадам, в которых я принимал участие, начиная с первого курса Калининского суворовского училища, ещё не был изобретён! А куча маршалов и генералов от кавалерии и артиллерии были весьма недовольны тем обстоятельством, что командую теперь я. 2-го ноября мне подвели злющего, молодого «кобеля» ахалтекинской породы, вороной масти. Сказали, что это «любимец Сталина», и что на нём я буду принимать парад. Понятно, для чего это было сделано: показать Сталину, что новый министр обороны не соответствует своей должности! «Даже парад принять не может!». А чёртов жеребец так и норовил меня цапнуть, порвал зубами мне брюки и поцарапал руку. Всё время плясал подо мною, норовил перейти на галоп и совершенно не слушался. Я про себя подумал, что я обязательно докопаюсь до организатора и зачинщика этой провокации, и службу он будет заканчивать в Чукотском национальном округе, погоняя лаек! Я совсем не кавалерист, в детстве на ишаках в школу ездил, когда поймать удавалось. До школы в Тюра-Таме было далеко, до станции три с половиной километра и по степи. Если видели ослов, то обязательно ловили и ехали до станции. Главное – поймать! А там: сел на круп и рукой по заднице бьёшь, он и «едет»! Вот только брюки после поездки долго чистить! Любят ишаки в пыли поваляться! Весь мой опыт! Не считая двух поездок по Алтаю на смирных прокатных лошадях какого-то турлагеря на Бие. Ну, и слушали мы, с Людмилой, рассказы маршала Будённого на конных поездках по Крымским горам. Он лошадей любил, брал их на каком-то конезаводе и много рассказывал о повадках лошадей. В первый день я едва усидел на Тереке, так звали жеребца. Подозвал Львова и на ухо попросил привезти сахару и хлеба. И то, и другое – по карточкам! Значит, только из коопторга! Усмехающийся майор Овчинников ушёл, а я остался. Приехал Львов, привёз всё, что я просил. Часа четыре я уговаривал и кормил этого упрямца. В конце концов, он разрешил мне почесать себя за ушком и пару раз лизнул меня горячим шершавым языком. На следующую ночь он вёл себя уже спокойнее, но всё равно немного шарахался при криках «Ура» и, особенно, при выстрелах из пушек. 6-го ночью появился Будённый, отругал всех за выбор Терека, но менять что-либо было поздно.

– Подкручивай левой! – сказал Семён Михайлович и показал, как.

Перед выдохом батальона приходилось крутить на кулак поводья и давать лёгкие шенкеля. Терек стоял, но перебирал ногами. Когда показывали киносъёмку, мы, вместе с Семёном Михайловичем, вырезали (дали команду: «вырезать») очень много плёнки. Салют на Параде Терек отстоял как вкопанный, но под жёсткими шенкелями. Правда, когда он оступился и чуть проскользнул на брусчатке площади, мне было не до смеха. Но он быстро выровнялся. В жизни не забуду этот парад! 9 ноября я, вскользь, на совещании упомянул, что смотры войск я теперь буду принимать на И-16. Более строгой машины хрен придумаешь. А в ЧАНО поехал Мерецков! Дошутился! Армия есть армия! Чуть расслабился, и тебя уже ни во что не ставят! Я «умирал» на марш-бросках под РПГ-16 с семью выстрелами и полной боевой за плечами, но никогда меня не «несли». «Полз» сам. Дрался в кровь, но всегда побеждал или уходил не побеждённым. Либо тебя принимают в эту семью, либо ты для неё не создан! И никакие «матери от солдат» не помогут. Здесь нельзя кричать в эфир: «Мне п-ц, меня атакуют!» Стоит один раз «прогнуться», и тебя в грош ставить не будут. А ребята мои знают, что не струшу и не подведу, а если что не так, то отомщу, как с Иваном. Но это ниже, а наверху это напоминает банку с пауками. И «точно мухи тут и там…». Главное оружие! В общем, началась «необъявленная война» между мной и старожилами Арбатского военного округа. Работа в основном бумажная, приходилось вчитываться в каждую строчку, в каждую запятую, написанную этими стервецами. Так как оправдания они всегда находили именно в бумажках и синтаксисе. А толковых замов, которым можно было бы доверить участки, пока не было. После войны все считали, что главную работу выполнили именно они, и без них – победа никогда бы не состоялась. Особенно этим грешило Политуправление. Я дважды подходил к Сталину и просил снять меня с этой должности. Но он отмахивался от меня, как от мухи.

– Подбирай людей, кадры решают всё. Тебя для этого сюда и поставили.

При этом он никогда не забывал спрашивать и обо всех остальных «поручениях». В общем, до июня я каким-то чудом дотянул, хотя спать приходилось меньше, чем на фронте, а там состоялся первый послевоенный выпуск Академии Генштаба и остальных академий, где учились фронтовики и те люди, которых я лично знал. К этому времени и у меня уже сложились первые впечатления об исполнителях. И началась «большая чистка Арбатской пыли»! Она и в РеИ тоже была: тыловиков меняли на фронтовиков. Но многие из тыловых крыс, в последний год войны, успели сбегать на фронт и отметиться. А потом кричали на каждом углу о своих заслугах.

В конце июня 46-го года мы сбросили и взорвали РДС-2, но перед этим в лаборатории физики высоких температур ФИАН произошёл взрыв неустановленной природы, погибло пять человек, несколько человек ранены, в том числе и моя Людмила. Я начал платить за своё прогрессорство. Лучше бы она пошла преподавать в школу.

Я не поверил в случайность взрыва. Она не должна была находиться в том месте. Её туда вызвали перед самым взрывом. Там что-то нагревали лазером. Люда – единственный любимый человечек, которому я целиком и полностью доверяю. Но сейчас она в госпитале, состояние критическое, в сознание не приходит. Если она умрёт, я останусь совсем один. В этом случае можно смело ожидать появления какой-нибудь мадам с томным взглядом в непосредственной близости.

Единственный вопрос: кто работает? Американцы или наши.

Есть, конечно, два сына, но одному – 4 года, а второму – год и 4 месяца. И нужен кто-то, кто за ними присмотрит. Бабушка! Вот только как её уговорить! Она преподаёт во Фрунзенском училище лётчиков. Я вписал себе в план посещение 14-го полка. Всё должно быть естественным и не вызывать подозрений ни у кого. Но первым об этом заговорил Сам!

Он вызвал меня на дачу на следующий день после происшествия.

– Детям нужен кто-то, кто заменит им мать, в случае, если лечение не принесёт успеха. Состояние Людмилы Юрьевны крайне тяжёлое, я сегодня звонил товарищу Бурденко. У тебя должны быть родственники, кроме отца, которых ты хорошо знаешь.

– Только бабушка, мать отца.

– Где она?

– Точно не знаю, должна быть во Фрунзе или в Питере. Точно знает только отец.

– Слетай к нему! Чужих в дом не пускай! Крепись, Сергей.

Он тоже не поверил в случайность этого взрыва. Но первое, что я сделал, приняв должность министра, это создал собственную службу безопасности. Я поговорил со Сталиным и вызвал к себе Кузнецова.

– Фёдор Федотович, после событий в Оттаве, ГРУ СА практически перестало существовать, работает только ваше Управление. Попытка бегства Гузенко слишком болезненно ударила по разведывательным структурам армии. Есть мнение поручить вам восстановление войсковой и стратегической разведки Советской армии. Как вы смотрите на такое предложение?

– С кем согласовано такое решение, товарищ маршал? Дело в том, что последнее время на нас оказывается сильное давление со стороны других специальных служб. И ходят упорные слухи, что нас вот-вот полностью ликвидируют. И Меркулов, и Берия неоднократно поднимали этот вопрос, но он пока завис без решения.

– Решение принято. Идёт подбор кадров.

– Это очень хорошо, товарищ министр. Мне казалось, что вы совсем не уделяете нам внимания.

– Не было повода вмешаться в спор между разведслужбами, Фёдор Федотович. Тем более на фоне скандала с Гузенко. Сами понимаете, я недавно назначен, и вы видели, как первое время было тяжело справиться с имеющимся наследством.

– Всех раздражает ваша молодость, товарищ маршал.

– Этот недостаток со временем проходит. Если вы помните, именно при мне хорошо заработала авиаразведка на фронтах. Так что меня несколько сложно обвинить в том, что я недостаточно внимания уделяю разведке. Тем не менее спасибо за откровенность. Поехали.

Мы отправились с ним на дачу к Сталину, где Сам лично подтвердил мои слова о том, что никакого расформирования армейской разведки не произойдёт, наоборот она будет усилена. Поэтому непосредственно в Москву была переведена и расквартирована 15-я бригада ОсНаз ГРУ и 45-й разведывательный полк ВДВ.

Бабушка оказалась в Ленинграде. Год назад уволилась из армии и работала в училище имени Фрунзе, недалеко от дома. Всё сложилось довольно удачно, так как 14-я полк стоял в Кронштадте, поэтому Пётр сам пригласил меня к себе (ну, или я набился, так вернее будет), а он жил с мамой. В этой войне бабушке повезло больше, чем в той. Она не получила инвалидности, но её второй муж, лётчик-бомбардировщик АДД, также погиб, но в Померании. Пётр командовал эскадрильей и собирался поступать в Москве в Академию ВВС. Сидел ночами, готовился к экзаменам. Поэтому, когда я попросил помочь, они оба согласились это сделать. Евгения Владимировна переселилась к нам. За мальчишек можно было не беспокоиться.

Теперь надо смотреть, как развернётся следствие по делу: если всё свалят на случайность – значит, работало МВД или МГБ, если кого-то найдут, значит, появятся и заказчики. Ну и ждать появления «красавишны». Наиболее опасно, если работают свои. Эти ни перед чем не остановятся. Слишком много на кону. Все отчётливо понимают, что Сталин не вечен, а я – ключевая фигура.

Сталин поручил Кузнецову внимательно присмотреться к делу гибели пяти человек в ФИАНе, мотивировав это тем, что ниточки могут идти в сторону США и других спецслужб.

– Не знаю, в курсе вы или нет, но среди раненых молодая учёная, с помощью которой и были созданы новейшие дальномеры, которые уже приняты на вооружение армии и флота. К тому же она жена вашего министра. Постарайтесь найти виновников.

– Я могу ссылаться на вас, товарищ Сталин? Скорее всего, возникнет конфликт между нами и МВД.

– Нет, но можете ссылаться на него. Он вам поручил. Но вы в курсе, кто на самом деле просит об этом.

– Так точно, товарищ Сталин. Проверим по всем каналам.

– Возьмите под охрану госпиталь, в котором она находится. Контролировать всё! В том числе лечебный процесс. И возьмите под охрану самого министра и его квартиру. Вот здесь можете ссылаться на мой приказ. Вот он.

Скандал возник практически сразу, как только «волкодавы» ГРУ не пропустили в палату следователей МВД. При попытке оказать сопротивление «следаки» были мгновенно обезоружены и связаны. В карманах одного из них нашли медленнодействующий яд, разработки лаборатории МГБ, который после применения нельзя было обнаружить. Его «взяли в разработку», и он «поплыл». Сталин буквально взбесился, когда узнал, что «работали» свои. Прямо во время доклада Кузнецова снял трубку и приказал Судоплатову и Абакумову взять под арест Меркулова и Берия. Меркулов открутился, потому что серия этого яда выдавалась по распоряжению Берия. Но должность министра МГБ он потерял, как и работу в органах. Берия от расстрела спас взрыв РДС-2. Он получил на всю катушку – 25 лет. В деле было много неясностей, часть людей, привлечённых по делу, были давно за штатом, видимо работали ещё на кого-то. Но на определённом этапе все ниточки обрывались. Было ещё несколько «странных» смертей. Явно, что работали не только наши, но и ещё кто-то. Поэтому основным обвинением прозвучало «Шпионаж в пользу иностранного государства». Состояние Людмилы было стабильно тяжёлым. Лишь через три недели она пришла в себя.

Я был на совещании в министерстве, решался вопрос о демобилизации лиц 1922 года призыва. Вошел Львов, менять которого я отказался и положил на стол записку: «Она очнулась!». Я извинился перед присутствующими и вышел из кабинета. Пока ехали до госпиталя, мне казалось, что машина еле тащится, и я с трудом себя сдерживал, чтобы не поторопить водителя. Возле палаты пост, но меня знают, но попросили расписаться в журнале. Вошёл. Люда спит. Поправил ей руку, выпавшую из-под одеяла, присел на стул, смотрю на неё. Голова замотана бинтами, под обоими глазами уже жёлтые синяки-очки: перелом шеи, губы опухшие, потрескавшиеся, волос не видно. Вошел Бурденко, взял планшет, висящий на спинке койки, читает. Смотрю на него.

– Па-ша, – послышался хрип.

Повернулся, Люда приоткрыла щёлочку одного глаза. Второй не открывается, заплыл.

– Что… детьми…

– Всё в порядке. – И целую ей руку.

Тут Николай Нилович начинает меня выпроваживать из палаты: «Все, молодой человек! Всё!!! Ей нельзя много разговаривать!» Вошла медсестра и протёрла губы Людмилы.

– Пи…ть…

Бурденко буквально вытолкал меня в коридор. Я подошёл к высокому окну и посмотрел во двор. Там прогуливались выздоравливающие в одинаковых коричневых халатах. На дворе лето, кто медленно прогуливается, кто играет в шахматы на скамеечке. Спустя минут десять вышел Бурденко.

– Павел Петрович! Кризис миновал, судя по всему. Слава богу, что с памятью всё в порядке и рука шевелится. Пальцы на ногах тоже. Судя по всему, спиной мозг повреждён незначительно.

Бурденко вытащил из кармана какую-то упаковку, извлёк оттуда таблетку и сунул себе в рот. Видимо, не очень хорошо себя чувствует. Я не стал задавать вопросы.

Через неделю разрешили привести детей на пять минут. Серёжка расплакался, когда ему сказали, что всё, надо ехать домой. И тихонько поскуливал всю обратную дорогу. Юра ничего не понял и мирно посапывал у меня на руках. В машине он постоянно спит.

Мне не понравилась скорость действия нашей правоохранительной машины: через четыре дня после ареста Специальное судебное присутствие Верховного Суда СССР уже вынесло приговор. Больше походило на расправу. Невозможно за столь короткий срок провести полноценное расследование.

Поэтому я попросил Сталина познакомиться с делом о взрыве и со всеми документами.

– У меня такое впечатление, товарищ Сталин, что кто-то прячет концы в воду.

Сталин внимательно посмотрел на меня. Спустя несколько минут он махнул трубкой. Этот жест обычно означал, что он согласен.

– Хотя, юридически, ты не имеешь права это делать, одна из пострадавших твоя жена, но посмотри, разберись, что там на самом деле. Может быть, ты и прав!

– Да я не сам этим буду заниматься. Есть несколько военных прокуроров и следователей, которых я знаю несколько лет, вот они и займутся. Надо только передать дело из Генеральной прокуратуры в военную. В деле фигурируют военные, и немалых чинов, поэтому всё законно.

Сталин позвонил Вышинскому и приказал передать дело о взрыве в ФИАН в военную прокуратуру.

– Титов пришлёт людей сегодня.

Вышинский не хотел отдавать громкое дело, начал отговариваться, но Сталин рявкнул в трубку, что вопрос уже решён.

– У вас есть вопросы, товарищ Вышинский?

Вопросов не последовало. Дело передали полковнику юстиции Курчевскому, который был у меня в распоряжении, когда я работал в Ставке. Я знал его как умнейшего, въедливого следователя и честнейшего человека. После этого в деле произошёл крутой поворот: вылезли «уши» АК, американцев и IV Интернационала, троцкистов.

Я и Курчевский пришли к Сталину через месяц, и Курчевский ввел его в курс дела. После этого сказал ему, что Берия – невиновен. Да, яд, обнаруженный в кармане исполнителя, действительно из партии, разрешение на получение которой подписывал Берия, но использовался он в другой операции, при попытке устранения одного из руководителей АК. Покушение не удалось, и ампула с ядом оказалась у АК. Через них – у завербованного американцами следователя по особо важным делам МВД. А тот оговорил Берия по заданию американской разведки. Одним ударом они хотели дотянуться и до меня, и до Берия. Сталин, слушая доклад, ходил по кабинету и молча курил. Курчевский замолчал.

– Как получилось, что в ведомости на выдачу яда оказалась подпись именно Василевского?

– Он был одним из оперативников, работавших в Варшаве. Там его и завербовали. А уже потом Берия поставил его следователем по особо важным.

– Берия жив?

– Да, находится в Бутырской тюрьме, в одиночной камере. Вот постановление об освобождении из-под стражи.

– Павел Петрович, привези сюда этого подлеца!

Я привёз Берия на дачу Сталина, по дороге мы почти не разговаривали. Я не заходил в тюрьму, освобождал его Курчевский, который подвёл Берия к моей машине, открыл дверь и показал жестом Берия садиться. Тот нагнул голову и увидел меня:

– Титов, я не давал команду убить твою жену.

– Я знаю. Садитесь, Лаврентий Павлович.

Он сел и повторил фразу. Чуть оглядевшись, спросил:

– Куда ты меня везёшь? Я не приказывал убить твою жену!

– К Сталину, он просил вас привезти.

Я присутствовал при разговоре Сталина и Берия. Как только Сталин его ни называл: и остолопом, и подлецом, и дураком: «Где были твои глаза, – последовало длинное ругательство на грузинском, – когда ты пригревал на груди эту змею Василевского?» Ну и в таком духе. Поэтому я сидел в кресле и слегка улыбался. Это заметил Берия, который, несмотря на испуг, всё-таки наблюдал за обстановкой.

– А почему он улыбается? – спросил он у Сталина.

– Потому, что ты ему жизнью обязан, дурак! Если бы он не забрал дело у Вышинского, ты бы поехал на Колыму, а там у тебя ооочеень много «крестников».

Берия повернул голову ко мне и почти прошептал:

– Спасибо, Павел!

– Всё, езжай мыться! И наведи порядок в тюрьмах. Теперь сам знаешь, каково оно там! Отвези его, Павел Петрович.

Дело Берия пересмотрели в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Приговор отменили. Влепили строгий выговор по служебной и по партийной линии. Но мне показалось, что он сломлен. Уж больно преданно он смотрел на Сталина.

В середине августа Людмилу разрешили перевезти в Крым для продолжения лечения. Она ещё не ходила, плохо подживало колено, но дело шло на поправку. Мы вновь поселились на даче № 1 Министерства обороны, которую доукомплектовали врачами санатория ВВС. Они взялись за её коленку вплотную. Остриженная голова несколько её раздражала, но я её успокаивал, что волосы не голова, отрастут и скроют два здоровенных шрама на задней части головы. Кроме того, у неё ожоги на спине, они постоянно чесались, так как начали подживать. 27 августа она сделала первые несколько шагов, без костылей.

– Всё! Умница! Хватит на сегодня!

– Нет! Я должна ходить! – и она упрямо продолжала делать небольшие шаги. Лоб покрылся испариной. Я подхватил её на руки и понес к креслу-каталке.

– Не хочу сидеть! Хочу ходить!

– Хватит, солнышко! Надо понемногу давать нагрузку.

Я много думал о произошедшем: Сталин, который мгновенно отдал команду арестовать двух министров, мне очень не понравился. Слишком импульсивен, а аппарат, настроенный им самим, слишком слепо исполняет его указания, как собаки: дали команду «фас», все сомнения в сторону, только вперед, и доложить об успехе. Да, конечно, именно в их ведомствах произошло предательство, они, конечно, виноваты в этом, но если из-за каждого предателя расстреливать министра, то никаких министров не напасёшься. С другой стороны, отпустить их в «свободное плавание», как было при Брежневе, где министр и его семья были неподсудны и неприкасаемы, тоже не дело, но как уловить эту золотую серединку? Нужен чёткий кодекс: это – рабочий момент, а это – преступление. И основное: вина должна быть доказана неопровержимо. Нужен специальный орган, который будет действовать по закону, а не по команде.

Берия приехал к нам на дачу в начале сентября. Он не был знаком лично с Людмилой до этого, из-за маленького ребёнка она ни на какие торжества не ездила, и, вообще, немного сторонилась «кремлёвских дам». Видимо, Лаврентий Павлович решил лично познакомиться с человеком, из-за которого его чуть не угрохали. Он привёз много отличного вкусного вина, а его ординарцы вовсю хозяйничали в парке, готовя шашлыки и барбекю. Мы сидели в тени башенки дачи, Серёжке было более интересно помогать готовить шашлыки, поддерживать огонь и подносить воду, Юрий, естественно, забрался к маме на ручки, а мы сидели справа и слева от Людмилы и наслаждались вкусным вином, приятным ветром и дразнящими запахами кавказской кухни.

– Людмила Юрьевна! Я заехал погостить и познакомиться, заодно ещё раз поблагодарить Павла Петровича, что он добился нормального расследования моего дела. Я смотрю, что вы пошли на поправку. Обидно, наверное: всю войну пройти, а после войны получить такие раны.

– Когда меня из армии уволили, мне Павел сказал, что у него опять 41-й год. Я не поверила. А напрасно!

Берия с некоторым удивлением посмотрел на меня.

– Был такой разговор. Я как чувствовал, что война не закончилась, а только начинается, Лаврентий Павлович.

– Слушай, Павел Петрович, давай на «ты» в неслужебной обстановке! – и он поднял бокал, приглашая выпить на брудершафт. Выпили и поцеловались. Кавказ любит традиции!

– Я этого стервеца не раскусил, обидно! Всегда он был исполнительным и точным, никаких зацепок. Я читал его показания у Курчевского. На золоте взяли. Жадным оказался, сволочь. Кстати, очень качественно работал Курчевский. Ты давно его знаешь?

– С конца 43-го года. Он входил в мою «команду», как представителя Ставки. Там и обратил внимание, что очень умный и дотошный следователь. И объективный. Ну, и после войны он много работал по предателям, шпионам и полицаям. Ещё опыта набрался. Мне во всей этой истории не понравилась быстрота действий Генеральной прокуратуры и Вышинского. То, что Сталин может вспылить и рявкать – все знают, но почему так: раз-два и приговор! Почему по-серьёзному не разобраться, что случилось?

– Не любит меня Вышинский, давно не любит. Меня многие не любят. А кто отменил ВМСЗ?

– Сам. Все молчали. Я – тоже. Он к тому времени ещё не отошёл. Удалось поговорить с ним на эту тему только через пять дней.

– Понятно, спасибо. Ты его меньше знаешь, поэтому не боишься. Да-да, это заметно. Ты и меня не боялся, это было видно. Иногда хотелось «шугнуть», но я понимал, что человека с таким количеством боевых вылетов просто так не напугать. Да и поводов ты не давал. Видишь, как всё сложилось: не держал ты на меня обиды, вот и помог, а те, которые боялись, решили воспользоваться случаем. Давай за это и выпьем! За человеческие отношения!

Принесли стол и удивительно вкусные шашлыки, быстро сервировали. Ординарцы у него были вымуштрованы до предела. Берия хотелось выговориться: шок от ареста ещё не прошёл, да и, как он сам сказал, били его на допросах очень крепко, пока не появился Курчевский.

– Я издал приказ, запрещающий применение физического воздействия на арестованных и заключённых. И подал ходатайство о включении этого в УК. Поддержишь?

– Если мне зададут вопрос, несомненно. А так – не моя епархия. Предпочитаю не соваться в чужой монастырь.

Он пробыл у нас три дня, потом уехал в Гудауту.

А вот и «красавишна»! Приплыла по морю в то время, когда я хожу купаться! За дачей явно наблюдают! Видимо, из Ласточкина гнезда. Вышла из морской пены и красиво упала! Сыграно отвратительно! «Не верю!» Ей лет семнадцать-восемнадцать. Бюст четвертый номер, достаточно крупная задница. Я даже знаю её имя и фамилию, довольно известная советская актриса, в моём времени. Видимо, используют втемную. Вызвал охрану и попросил отвезти, куда скажет. И установить наблюдение. Студенты педвуза в это время обязаны сидеть в аудиториях, а не пересекать заливы Чёрного моря с целью познакомиться с министром обороны. Пауза затянулась, она осталась лежать на пляже. Бесчеловечный министр сходил сам за охраной, а возле «Венеры» стоял его «верный пёс». Может быть, он и договорился с ней о свидании! Не знаю! Но меня разбирал смех, и я поэтому сбегал в дом. Всегда смешно наблюдать за постановкой режиссёров-неудачников. Ну, вы и влипли, ребята!

– Костоломы! Это не ОсНаз ГРУ, а обыкновенные костоломы! Зачем требовалось ломать руку и челюсть известному советскому режиссёру?

– Так, товарищ маршал! Он же убежать хотел!

– И что? Он бегает быстрее вас? Может быть, его взять в ОсНаз?

– Да нет! Медленнее. Просто по привычке, товарищ маршал.

– А на фига нужен был перелом копчика?

– Ну, товарищ маршал! Так он идти не хотел! Не на себе же волочь алма-атинского героя!

– Лентяй ты, старший лейтенант Мосолов, Роберт Павлович! А ещё разведчик! С фронтовым опытом! Три выброски в дальний поиск. Три ордена! Как тебе не ай-яй-яй! Благодарю за службу! Свободен! На пять суток! Отдыхай, капитан Мосолов!

– Служу Советскому Союзу!

В Ласточкином гнезде взяли всех. Определили, кто был наблюдателем, кто координатором. На берегу, откуда стартовала «красавишна», ещё двоих, но это – «массовка» с «Мосфильма». Режиссер приказал, они и выполнили, дескать, для фильма требуются. Плюс, снятый ролик выявил ещё одного человека, за которым пошла «наружка». Подключились местное управление МГБ и пограничники. Двух человек взяли на «закладке». Один из них – сотрудник американского посольства в Москве.

В тот же вечер в ресторане «Морской вокзал» города Ялта за вторым столиком от эстрады, офицеры 15-й бригады обмывали четвертую звезду самого бесперспективного, но самого везучего офицера бригады: уже капитана Мосолова.

– Мужики, наливаем! Робик! За тебя! За то, чтобы разменять это на большую звезду и зигзаги. Ты единственный из всех наших вернулся с группой из Восточной Пруссии, 12 групп посылали! И сейчас тебе опять повезло! Так бы и сидел в старлеях! За тебя! Вздрогнули!

– Уф! Что ты заладил: повезло, не повезло! Я не об этом! Когда министр ругаться начал, я себя уже опять лейтенантом вообразил! А министр – ничего мужик, хоть и на маршала не похож.

– Ну да! Я слышал, что он войну лейтенантом начал, в 41-м. Ты, Роб, когда на фронт попал?

– В сорок четвертом.

– А он с сорок первого! Ты много живых лейтенантов 41-го года видел? – Мосолов наморщил лоб.

– В бригаде? У нас таких нет.

– А он маршалом стал! Но, говорят, за наши спины не прятался. На фронте ведь много разных мест, сам знаешь. Чем дальше от фронта, тем больше орденов и звездочек.

– Ну, мы тоже не на передке сидели, а с орденами у нас негусто. Да и состав сменился не один раз. Остались только те, кому повезло.

– Ну, ты сравнил! Мы – разведка, а он – лётчик.

– Да то же самое, если летаешь. А он летал до самого конца войны. А пуле всё равно: маршал ты или сержант.

– Так, наверное, всей дивизией или армией охраняли!

– Ты – дурак? В самолёте он один! Прикрывай, не прикрывай. Что лейтенант, что генерал. Вон слышал, генерал-лейтенант Полбин – сбит под Берлином. Это как на выходе: повезло – прошёл, не повезло – заполняй похоронки. Что-то мы с темы съехали! За тебя, везунчик!

В конце отпуска Людмила, наконец, пошла самостоятельно и без больших усилий. Прихрамывала, но упорно и много ходила. Нам всем отпуск понравился. Мы загорели, накупались, опять катались на лошадях, походили на катере. Мальчишки (оба) научились плавать. Пора было возвращаться в Москву. Дома нас всех ждал большой сюрприз от Сталина: две Сталинских премии, и мне, и Людмиле. Нас прямо на аэродроме начали поздравлять. В том же указе премию получил и Берия. Остальных наградили, но указ был «закрытым». В печати не публиковался.

У нас появилась отличная дача. Правда, посёлок был полностью закрытый. Фактически там проживали только физики – участники ядерного проекта. Многие из них стали академиками. Зато соседство было приятным и не обременительным. Здесь нас все знали, да и мы знали всех. В отличие от «той» истории, Сталин ограничил общение этих людей с остальной Москвой. Посмотрим, что из этого получится. Коммуникации все подвели, а дома предлагались пяти проектов. Можно было вносить свои изменения в проект. Мы, правда, въехали в уже полностью готовый дом, но только потому, что отсутствовали в Москве, а Сталин сам готовил нам подарок. Насколько я понял, идея принадлежала Берия. Он же и занимался строительством. Он – инженер-строитель по образованию. Людмила, Евгения Владимировна и дети переехали под Москву практически на постоянной основе. А мне была удобнее старая квартира: ближе к работе и к Кремлю. Но для детей, конечно, лучше жить за городом: и воздух чище, и общение с природой.

Я много времени проводил в командировках, так как занимался в основном новой техникой, особо нажимая на средства связи, ЗАС, кодирование. Затем улетел в Крым готовить лётчиков на «нитке». Вернулся только в конце декабря. Людмила окончательно поправилась и вышла на работу в ФИАН. В стране налаживалась жизнь. Шло большое строительство и восстановление разрушенного войной хозяйства. Неурожай, конечно, принёс некоторые неудобства, но был компенсирован поставками продовольствия из других стран. 31 декабря, вместе с новогодними поздравлениями, были отменены карточки на основные продукты питания. Это очень воодушевило людей. Москва украсилась ёлками, звёздочками, большими и малыми флагами. Подходил большой праздник. Мы собирались вдвоём в Кремль на празднование Нового года. Перед этим Евгения Владимировна и оба сына побывали там на утреннике. Людмила тщательно подбирала платье, сходила: сделала прическу. Повесила на пиджак ордена и медаль лауреата Сталинской премии. Сегодня у неё первый выход в свет. Заметно, что она волнуется. Она – человек своего времени. Всё, что связано с Кремлём, для неё свято. Она не знает, что у меня совершенно другое отношение к этому заведению, и что главная опасность для страны находится там и на Старой площади. Несмотря на увлеченность и занятость, она обратила внимание на то, что я смотрю на неё.

– Что-то не так? Я что-то не то одела?

– Да нет! Всё хорошо, просто смотрю, какая ты у меня красивая!

Она засмущалась и подошла меня поцеловать.

– Помаду размажешь! И мне оттираться придётся! – Не пачкающиеся помады ещё не изобретены. Людмила, по моему настоянию, занялась физикой полупроводников. Я её свёл с Бергом. Она набрала команду таких же сумашедших молодых физиков и ринулась в атаку, работая по новой методике «мозговых штурмов». Вроде что-то даже получаться начало. Всё, время, приехал Львов. Набрасываю куртку. Так и не привык к шинели. Садимся в «паккард» и через несколько минут проезжаем через Боровицкие ворота. На вход довольно большая толпа, встали в хвост очереди и потихоньку продвигаемся вперёд.

– Товарищ маршал! Идите вперёд, вас пропустят!

Я отрицательно покачал головой. Они не понимают ещё, что с этого всё и начинается. Тут – без очереди, там – по распределению, здесь – в конвертике. И готово недовольство народа. Ближе надо быть к народу. Жить его жизнью и его интересами, корректируя их для достижения общей цели. Вошли, сдали вещи в гардероб, поднялись в зал. Нас рассматривают, не меня, ко мне привыкли, а пару и Людмилу. А что! Есть на что посмотреть! Четыре ордена, без колодок, две медали и Сталинская премия. Высокая, 185, стройная, несмотря на то, что двое детей. Умница и красавица. Есть чему позавидовать. И одеваться умеет. Наш столик. Соседями у нас Саша и Маша Покрышкины. Очень приятная компания для встречи Нового года. Маша опять беременна, поэтому девочки сразу начинают разговор об этом. Мы обмениваемся новостями с Сашей, он сейчас учится в Академии, в этом году заканчивает. Получил генерал-майора. А я ищу глазами Голованова. Давно его не видел. Видимо, болеет по-прежнему. Нет! Вот он. Я пошёл к нему, узнать, как идёт обучение на Ту-4 в 18-й армии. Поговорить особо не дали, нас обоих повели на сцену в президиум. Придётся нашим девочкам поскучать. Нам тоже. Со сцены вижу, что к нашему столику кто-то подошёл и разговаривает с Людой. Кто – мне не видно. Затем появилось Политбюро, праздник начался. Официальная часть довольно быстро кончилась, все потихоньку превратилось в обычное сельское застолье: много тостов, много вина и водки, учитывая, что водка стоит довольно дорого: 67 рублей, желающих выпить на халяву достаточно. Я уже пересел обратно за свой столик, и тут ко мне подошёл порученец Поскрёбышева.

– Просили передать: незаметно выходите из зала и пройдите в кабинет Сталина.

Сам Сталин ещё сидит в президиуме. Сделал, как просили. В «прихожей» сидит Поскрёбышев, передал мне бумаги: забастовка в Гданьске, идут погромы, расстрелы коммунистов. Практически восстание.

– Товарищ Сталин просил ознакомиться и подождать его.

– Я позвонить могу?

– Да, конечно!

Объявил тревогу 3-й и 7-й гвардейским воздушнодесантным дивизиям в Каунасе и Витебске, и Балтийскому флоту в Калининградской базе. Испортили людям праздник! Ставлю задачу войскам выдвигаться к аэродромам, быть готовым к парашютному и посадочному десанту. Одновременно по другому телефону слушаю доклады флотских товарищей. Вошёл Сталин.

– Уже действуешь? Что докладывает Рокоссовский?

– Что справится сам, но на всякий случай готовлю высадку с моря и воздуха.

– Пройди в кабинет и работай оттуда. Закончишь – возвращайся в зал. Незаметно. Не надо портить людям праздник.

– Есть, товарищ Сталин.

Год увенчался большим успехом наших конструкторов: выполнил первый полёт М-3. Он значительно отличался от того М-3, который знал я. По конструкции он напоминал В-52Н и М-3 одновременно. Восемь климовских двухконтурных ВК-4ф, по два на каждом пилоне, велосипедное четырёхстоечное шасси, стойки в конце крыльев. 24 огневых точки с новейшими НС-23. Радиолокатор и перегоночная дальность 17 000 километров. И бомбовая нагрузка – 20 тонн. Два бомболюка специально сконструированы для перевозки ядерных бомб. Утром 1 января «Правда» опубликовала фотографию летящего М-3 и основные тактико-технические характеристики машины. Мы обещали, что машина будет показана на салоне в Фарнборо в этом году! Классный новогодний подарок генералу Эйзенхауэру, который сменил Трумена, ушедшего в отставку по импичменту в прошлом году. Сенатская комиссия признала действия и приказы президента Трумена по атомной атаке, без объявления войны, Вьетминя противоречащими Конституции Соединённых Штатов. И впервые в истории США президенту был объявлен импичмент.

Машина, правда, получилась просто золотой! Целая куча новых материалов: кованый титан, тантал, магний, новые сплавы алюминия, за них я боялся больше всего. Три вида пластиков, первый самолётный радиолокатор, первый радиолокационный бомбовый прицел. Всё – первое. И очень дорогое. Сталин, когда увидел полностью все расходы, сказал:

– Вы ограбили всю страну, товарищи Титов и Мясищев. Если он не полетит, пеняйте на себя!

Полетел! Главное, чтобы его не «уронили» в течение испытаний. Дальше будет проще. Реально, Сталин посчитал дотошно и остальные расходы, убедился, что благодаря сокращению направлений, мы стали экономить солидные суммы. Плюс, рынок вооружений, на который мы стремительно ворвались благодаря победе и уверенному выступлению против США, приносил стабильный доход в виде поставок недостающих товаров, технологий. Во Франции мы, при участии французских промышленников, выпускали большое количество товаров народного потребления. Эти товары легко находили своего покупателя, как у нас, так и в других странах. Имеющийся у нас торговый флот позволял доставлять эти товары по всему миру. Все «либертосы» остались у нас, и, пока не решились политические вопросы с США, эти пароходы будут работать. В прошлом году раздавались вопли из США, что надо арестовывать наши суда и принудительно отправлять их на разделку. Ню-ню, попробуйте! С М-3 на горизонте!

Под Уфой ударил мощный фонтан нефти. Приволжско-каспийская нефть полилась в закрома Родины. Бензин сейчас стоит 30 копеек за литр! Полцента! Потягаемся?

Совместно с немцами нами освоена целая линейка дизелей: как судовых и тепловозных, так и автомобильных. Немцы во время войны проявили просто чудеса экономии топлива, теперь эта экономия мощным потоком вливалась в нашу экономику. Начались большие работы по мелиорации зоны рискованного земледелия в Европейской части страны: знаменитый Сталинский план преобразования природы. По экономическим показателям, прирост ВВП составил невероятные 307 процентов. Рост доходов населения 57 процентов. За год!

Сталин с таким неподдельным восхищением рассказывал об этом.

– И всё это дала кооперация с основными европейскими странами! Да, здесь ещё и большой «кусок» репараций, но тот путь, по которому мы пошли, заказывая новые заводы по репарациям, приносит огромный доход! Мы стали выдавать кредиты! Рубль, после девальвации, уверенно котируется на биржах. Пора давать ему золотое наполнение и выводить в лидирующие валюты. Вот только Польша висит на ногах эдакой гирей. Даже американцы хотят купить у нас титан!

– Ни в коем случае, товарищ Сталин. Он им нужен для бомбардировщиков. Ни им, ни англичанам – ни одного кусочка титана. Это – стратегический материал.

– Так вот в чём интерес!

– А кто из наших посоветовал?

– Микоян, говорит, что цену дают очень хорошую.

– А он откуда знает, что мы начали его производить?

– Ты что, газет не читаешь? Было опубликовано сообщение Статуправления СССР.

– Товарищ Сталин! Там, небось, и про уран есть?

– Ты что, с ума сошёл? Нет, конечно!

– Мы этими «отчётами» облегчаем работу ЦРУ. Это надо запрещать.

– Всегда публиковали, это имеет большое политическое значение, товарищ Титов. Требуется воодушевлять народ на новые трудовые подвиги!

– Товарищ Сталин, по новым материалам лучше этого не делать, а воодушевлять трудящихся рублём. А титан мы американцам продадим: есть у меня партия в тысячу тонн, которую один умник варил под аргоном, доказывая, что этим он повышает количественный выход титана из печи. Пусть помучаются! А по поводу публикации статистики: 99 процентов населения страны не знают, что такое киловатт-час, и совершенно не представляют, зачем нужен титан или магний. Им это не интересно. В том числе, и для пропагандистов. Давайте им облегчим задачу, а разведке затрудним добычу информации. Потому что это просто один из способов передачи информации вероятному противнику. И придуман он совершенно неспроста. Зачем что-то городить, если русские, по глупости или нашему злому умыслу, все сами нам и сольют. Ведь статистические цифры можно давать и без конкретики. Например, цветных металлов выпущено столько-то миллионов тонн, а не по каждому из них. Цифра свою задачу выполнила, а противник остался с носом.

– Хорошо, будем менять. А почему ты решил продать титан, если только что говорил, что не надо продавать?

– Раз уж прозвучало, что мы его выпустили, и американцы заинтересовались, то мы им продадим партию бракованного металла. У титана, насыщенного аргоном, повышен эффект усталости. Он ведёт себя абсолютно непредсказуемо: только что выдержал большую нагрузку, а потом от щелчка рассыпался. Поковкой этот дефект не устранить. Эта партия металла – сплошной брак. Отомстим за некомплектную поставку установки по производству нейлона. Пока мы на ней выпускаем только капрон. Нейлон нам остался недоступным. Ведём исследования и проектируем необходимое оборудование. Заодно резко снизим интерес американцев к этому металлу.

Сталин поморщился, но потом разрешил проведение этой операции.

Великобритания заняла достаточно осторожную позицию по поводу участия во всевозможных союзах и организациях. Они хотели занять максимально выгодную позицию «ворот на запад». Они по-прежнему работали с американцами, но и не чурались нас, и остальную Европу. Одним из таких мероприятий стал авиационный салон в Англии: ежегодная выставка авиационных достижений. Ну и сборище всех промышленных шпионов одновременно. Но именно на двух крупнейших в мире салонах во Франции и в Англии заключались самые большие контракты на поставку авиатехники. В прошлом году салоны проходили в Рэдлетте и Ле Бурже, и мы практически не участвовали в этих выставках, показав только устаревшее вооружение. В этот раз мы решили участвовать на всю катушку, так как, по данным разведки, несколько стран Персидского залива решили сменить авиацию и ПВО. Поэтому за три месяца до начала началась тщательная подготовка к предстоящей выставке. Мы готовили пилотажную группу на Су-3 и пилотажников на новейшем Як-18, двух модификаций: одноместном и двухместном. Я готовил индивидуальный пилотаж. Решили показать Ка-10 и двухмоторный Як-24, М-3, Су-3 и Су-3к – корабельный истребитель, Ил-1, Ил-28, Ил-28 т. Дико обиделся Туполев: в настоящее время шестьдесят процентов парка бомбардировщиков составляли его машины: Ту-2 и Ту-4, но ни одна из них на выставку не поехала: Ту-2 выставляли, но безуспешно, в прошлом году, а Ту-4 – лучше вообще не показывать, это нелицензионная копия В-29. Кроме авиационной техники, мы представили новые зенитные установки, вычислители, ПУАЗО, индикаторы РЛС диаметром 62 сантиметра. Загодя выслали подготовительную группу в Англию. Наша делегация обратила внимание устроителей, что полоса в Рэдлетте короткая и узкая, что нашим самолётам будет тесновато на таком маленьком аэродроме. Англичане предложили Фарнборо, с самой длинной бетонной полосой в Англии. Мы согласились, после предварительного осмотра. К тому же там было много ангаров и капониров, и можно было надёжно укрыть технику. Мне, как руководителю делегации, все уши прожужжали, что всё должно быть на самом высоком уровне, что мы защищаем честь страны и тому подобное. Действительно, у всех настрой был именно таким.

К 15 мая мы перебазировали всю технику в Рамштайн в Германии, там ещё раз всё проверили. 16 мая, в пятницу, получили разрешение на перелёт. Вначале отправили Як-18, затем вылетели вертолёты, потом штурмовики, средние бомбардировщики, а затем М-3 и все истребители, в качестве сопровождения. Позже всех вылетело шесть С-47 с оставшимся персоналом.

«Русский день» начался с посадки М-3. Несмотря на рабочий день, на поле и вокруг него очень много машин и людей. Огромный М-3 медленно заходит на посадку. Мы держимся в 400 метрах от него и стараемся удержать машины в строю. Но скорость слишком мала, поэтому даю команду уйти на второй круг. Плавно прибавляем обороты и проходим над «Мясищевым» в момент, когда он коснулся земли, растягиваемся из клина попарно и заходим на посадку. Касание, полоса очень длинная, поэтому тормозные парашюты не выпускаем. Диспетчер очень толково направляет нас к стоянке. На многочисленных поворотах стоят люди и флажками показывают направление поворота. Зарулили. Глушу двигатели. Открыл фонарь, неизменный Анатолий подал трап. На земле довольно много встречающих: и посольские, и англичане. Среди них маршал Тэддер. Последний раз мы виделись с ним в 44-м в Потсдаме. Как много воды утекло с той поры. Тогда мы даже не разговаривали. Знали, что предстоит померяться силой в воздухе.

– Добрый день, господин маршал! Рад приветствовать вас на земле Британии!

– Добрый день, господин барон! Я тоже рад видеть вас в добром здравии!

– Как долетели?

– Отлично, хорошая погода и хорошее сопровождение. – Наши машины продолжали садиться на полосу и заруливать.

– Наконец-то и ваша страна решилась участвовать в нашем шоу! Оу, а это что летит?

– Два геликоптера. Им пришлось садиться во Франции на дозаправку.

– Дорогой маршал, а вы бы не могли показать мне ваш новый бомбардировщик? Насколько я понимаю, по программе, вход в него будет закрыт. К сожалению, у меня нет таких машин, которые могли бы удивить вас, как вы удивили всех в Тегеране. – Я улыбнулся, вспоминая последний день ноября 43-го года.

– Хорошо, господин маршал. Пройдёмте.

Мы пошли к стоящему гиганту, которому начинали делать послеполётное обслуживание. По боковому трапу поднялись на борт. Ещё жужжал вспомогательный двигатель, горели лампочки в переходах. Мы прошли в кабину. Тэддер, как бывший пилот бомбардировщика, был профессионалом высокого класса. Он по-хозяйски расположился в кресле командира, покрутил головой, присмотрелся к приборам.

– А где место бомбардира?

– У вас за спиной, справа и слева.

– Экипаж?

– Шестнадцать человек полный, но допускается взлёт с восемью, без снижения безопасности полёта. Часть стрелков можно оставлять на земле. Автоматизация позволяет это делать. Ну, и в мирное время можно летать с половиной экипажа. Экономичнее.

Заглянув даже в кормовую кабину командира огневых установок, Тэддер спустился на землю.

– Ещё один вопрос, маршал: вы их продавать будете?

– Не сразу, но года через три будем. Но в неядерном исполнении. И с запрещением переделки под ядерное оружие.

– У нас нет ядерного оружия.

– Но, насколько я в курсе, вы ведёте эти работы. – Маршал уклонился от ответа.

– В принципе, нас и безъядерный вариант вполне устроил бы. И, несомненно, это – король салона!

– Лично мне больше нравится Су-3 и Су-3к.

– Тот, на котором вы прилетели? Да, это, несомненно, революционная машина, как и М-3. О них я даже боюсь спрашивать! Вы видели наши «метеоры»?

– Да, конечно, правда, только на фотографиях в атласе.

– Такое впечатление, что между ними целый век, это как самолёт братьев Райт рядом со «Спитфайром». Американцы прилетают завтра утром.

Американцы прилетели утром на следующий день. Большую часть техники они привезли морем, разгрузились где-то в Шотландии, оттуда и прилетели, а В-36, «Хранитель мира», прилетел самостоятельно с базы в Халифаксе. Целых три самолёта! В субботу я посмотрел на произведения «амэриканьского» военпрома: как им дяди Вилли не хватает! Все машины – дозвуковые. Не спорю, вылизанные, красивые, хорошо вооружённые. Но, начинаешь сравнивать: скорость: 1015 против 480, калибр: 23 против 12,7, дальность 17 000 против 12 600, высота 18 000 против 12 500. Единственное превосходство: грузоподъёмность: 20 тонн против 30. «Комет» почти точная копия «Метеора» с аналогичными двигателями, но сделанными по лицензии в Канаде и США. Англичане ещё и поставили В-36-е напротив М-3, а наши «сушки» были упрятаны в капониры. Напротив каждого самолёта стояли таблички: на них были написаны ТТХ. После этого вопросов по тому, что лучше, уже ни у кого не возникало.

В день открытия салона все трибуны были заполнены за два часа до открытия. Прибыла даже королевская чета. Это действительно большой праздник авиации, как у нас 18 августа.

Состоялись показательные выступления. Наша команда, на Су-3, показала пилотаж такого уровня, что и я бы позавидовал, если бы их сам не готовил. А так ещё двум пилотам влетело, что не полностью выложились. В общем, прошло всё «по-советски»: собрали весь урожай призов, кубков и контрактов. Кроме нас, выступали пилотажные группы из Англии, Франции и должна была выступать группа на «Кометах» из США, но после нашего выступления, мы были вторыми, после англичан на «спитфайрах», американцы сняли группу с выступления. Очень здорово выступили наши парашютисты, которые в воздухе собрали звезду из 25 человек. Ну, и их новые УТ-2р, с большой горизонтальной скоростью, прекрасно управляемые и разноцветные, вызвали бурю восторга. Эх, каландера нету пока! Зажали американцы нейлон! Можно было бы и покруче парашюты показать, но кои наши годы! Сделаем! Первый день был праздником, а потом началась работа! То, ради чего я собственно и прилетел: требовалось международное признание наших патентов и авторских свидетельств. Для этого, собственно, мы и притащили в Англию всё новейшее, просто с иголочки. Интерес к технике был огромный, поэтому я сразу взял быка за рога: «Что “Да”, мы бы рады продать, но как быть с авторскими правами и как предотвратить нелицензионное копирование? Без признания наших патентов, это невозможно!» В результате десятидневной работы этот вопрос был решён, причём тексты «закрытых» патентов оставались в СССР, русский язык был признан одним из языков, на котором могут писаться международные патенты, наряду с французским, английским и немецким. Мы набрали контрактов на 2,5 миллиарда фунтов стерлингов. Были заключены контракты на практически все выставленные образцы вооружений и оборудования. Удалось даже решить проблему с нейлоном: англичане обязались поставить недостающее оборудование. Кроме всего прочего, моторостроительное отделение фирмы «Роллс-Ройс» решило создать совместное предприятие по выпуску турбореактивных двигателей для гражданских самолётов с двумя нашими заводами в Рыбинске и Ленинграде. Прав был товарищ Ленин, когда говорил о том, что когда пахнет крупными деньгами, капиталисты готовы дружить с чёртом! Революция в самолётостроении состоялась, центр тяжести сместился в нашу сторону. Американцы обиделись, что им Су-3 не показали. Только в воздухе. Мы расположились вдали от трибун, самолёты взлетали с дальней полосы и садились на неё. После приземления их сразу заталкивали в ангары. Кроме этого, я слышал разговор нескольких американцев под крылом М-3. Один из них показывал на точки крепления снятого пилона пусковой установки Х-10 и следы копоти от пусков на крыле, и говорил другим, что русские не всё вооружение этого монстра показывают. «Вот здесь подвешивается то, чем они потопили наши авианосцы!» Догадливый! На самом деле он не прав. Х-10 выводила из строя ПВО авианосца, а топили их планирующими бомбами, но это не важно! Пусть думают, что хотят! Реакция обязательно возникнет: территория Америки для нас досягаема! Первая реакция уже пошла: неожиданно приехали премьер Эттли и его министр обороны Александер, пригласили меня на переговоры.

– Господа, я не уполномочен вести какие-либо межправительственные переговоры, кроме тех, которые веду! Как минимум я настаиваю на привлечении к ним представителя МИД СССР.

– Присутствие господина Громыко было бы на пользу этих переговоров, но его нет в Англии. Вы можете решить этот вопрос?

– Каков предмет переговоров?

– Наше положение в Австралии! Америка стремится оторвать от нас наши доминионы. Так как мы должны Америке довольно крупную сумму денег из-за войны, мы были вынуждены снять таможенные барьеры в ряде наших доминионов. В настоящее время идёт большая экономическая война между нами и США, которую мы рискуем проиграть, если вы не окажете нам помощь. В первую очередь – вооружениями.

– Господа! Вам не кажется, что вы пытаетесь нас втянуть в авантюру! Что мы с этого будем иметь, кроме ухудшения отношений с США, которые и сейчас не самые тёплые? И где гарантии того, что образцы поставленных вооружений не окажутся в той же Америке?

– Об этом мы и хотели бы переговорить! Мы готовы, ради сохранения Австралии, разрешить базирование ваших М-3 и Су-3 на шести базах в Австралии и двух в Новой Зеландии. То есть включить Австралию в систему Европейской системы безопасности! И мы разрешим вам хранить на этих базах ваше ядерное оружие. Договор на пять лет, с пролонгацией по умолчанию на следующие пять лет, если за год до истечения срока не заявлено об отмене. Содержание ваших баз пойдёт из бюджета Соединённого Королевства и Британского Содружества по нормам РАФ. В этом случае у нас появится шанс сохранить наши доминионы. С Его Величеством вопрос уже согласован.

– Давайте ваши предложения, я съезжу в посольство и свяжусь с товарищем Сталиным. Попробуем решить вопрос о присутствии здесь товарища Громыко.

Через день прилетел Громыко, и мы провели три раунда переговоров с Великобританией. Но, для включения Австралии и Новой Зеландии в ЕСБ, требовалось собрать Совет Безопасности Европы и получить 75 процентов голосов в поддержку данного вопроса. Великобритания «брала на себя»: Голландию, Данию, Бельгию, Исландию, Люксембург и Ирландию. А мы должны были решить вопрос с южными, северными и восточными странами. И попытаться договориться с Францией. Венгрия, Германия, Италия и Польша голосов в Совете не имели.

По возвращении домой, прямо на аэродроме, как во время войны, состоялось награждение участников первого международного авиасалона орденами и медалями. Награды вручали Молотов и Шверник. Не знаю, кто это придумал, но получилось очень торжественно и красиво. Особенно для молодых участников, а их было почти половина, такое «приближение к боевым условиям», конечно, запомнилось.

Сталин, обсудив прошедшие переговоры, приказал форсировать строительство М-3, их разместили на трех заводах: в Казани, Ташкенте и Новосибирске. Задача была архисложная. Но по три машины в месяц начали делать. Всего серию мы ограничили 56 машинами. Время массовых бомбардировщиков ушло. Я видел, как Сталин внутренне сопротивляется этому решению, но в вопросах авиации он мне доверял.

– Сколько машин полетит в Австралию?

– 24 М-3 и 128 Су-3. Три бомбардировщика на каждую базу и эскадрилья прикрытия.

– Хватит?

– Конечно! За полгода справимся.

– Так долго? Англичане не станут так долго ждать!

– Сейчас перегоним первый полк Су-3, начнём готовить капониры и противоатомные убежища для всех машин. А это – время! Но так как договоренность существует, хотя и предварительная, вторая машина завершает лётные испытания. Вылетим парой, которая там не останется. Просто визит вежливости. У Су-3, которые базируются в Сайгоне, хватит дальности, чтобы сопроводить с посадкой в Дарвине. Топливо туда уже отправлено. «Сухие» останутся, а бомбёры вернутся. К этому времени у нас будут готовы первые шесть машин. Они и полетят. Все шесть сразу.

– Сам полетишь?

– Конечно! Надо на месте посмотреть. Особенно: как население отнесётся к нашему присутствию и руководство страны. Ведь вполне может быть, что это надо Англии, а не Австралии.

– Вполне вероятно. Александр Евгеньевич! – обратился он к маршалу Голованову. – Людей подобрали?

– Да, товарищ Сталин! Всё согласовано и с товарищем Титовым, и с товарищем Судоплатовым. Тоже бы хотел на месте всё посмотреть.

– Пока нет! Полетишь с основной группой. Действуйте, товарищи.

С четвертью загрузки вылетели из Москвы в Ташкент. Сели в Восточном. Танкеры из Сайгона доложили о прибытии в Пёрт и Дарвин и о начале выгрузки. Запросили Канберру о разрешении. Взлетаем курсом на Сайгон. Я в кресле второго пилота. Довольно удобно расположены приборы. Мы уже провели стандартизацию расположения групп приборов, поэтому меньше времени тратим на переучивание лётчиков. У меня всего третий полёт на этой машине, но уже не чувствую дискомфорта. На высоте 12 километров включили автопилот. Так и пойдём до Сайгона. Держим 950 км/час путевую скорость. Поинтересовался у штурманов, как им работается. Надо делать «НО» – таблицы подобранных звёзд. Слишком долго штурманята вычисляют место. В общем, в основном они пользуются приводами, а в будущей войне их может и не быть. Надо будет обратить внимание Голованова на это. В эфире тишина, даже на 16-м никого нет. Здесь ещё огромная редкость: пролёт самолёта. Но ничего! Туполев и Ильюшин готовят новые пассажирские самолёты. Скоро и здесь появятся трассы и инверсионные следы. В районе Линьцана – первый запрос диспетчера ПВО Китая. Обменялись условными фразами. В левом кресле – генерал-майор Водопьянов. В составе экипажа ещё один второй пилот: генерал-полковник Громов, зам Голованова. Во второй машине меньше начальства: командир – дважды Герой подполковник Молодчий, второй пилот – подполковник Галлай, Марк Лазаревич, испытатель из Жуковского. На подходе к Сайгону снижаем скорость до экономической для Су-3. Подходит восьмёрка «сушек» и занимает место впереди, сзади пристраивается вторая восьмёрка, набираем высоту 18 000. Слева Филиппины, там американцы. Засекаем работу нескольких локаторов, как слева, американских, так и справа, английских. Но мы идём высоко, поэтому никто нас достать не может. Диспетчер англичан принял позывные и пожелал счастливого пути. На запросы американцев мы не отвечаем ничего, кроме позывных и номера рейса. Перехватить им нас нечем. Пересекли Калимантан, перешли на дальний привод Дарвина. Там «сушки» будут садиться, а нам – дальше, в Канберру. Из Бандары взлетает несколько истребителей, но явно поршневых. Стоило ли так беспокоиться! В Денпасаре ещё один английский радар. Получили добро на проход. Прошли Купанг и начали снижаться. По условиям, дальнейший полёт пойдёт на высоте 12 000 метров. У Дарвина появились «метеоры» австралийских ВВС. Четверо повели на посадку «сушки», а ещё четыре пристроились к нам, но ненадолго. Мы тем же курсом пошли на Канберру. «Сушки» останутся в Дарвине и будут обустраиваться. Под крылом сплошная чернота, ночь. Безоблачно. Через два часа начали снижать скорость и высоту. Сделали три круга в ожидании эскорта. С юго-востока подошло звено «метеоров». Идём к Канберре. Светает. Нам дают посадку. Несмотря на раннее утро, народу довольно много. Явно выражено деление на две части: судя по флагам, слева – наши сторонники, справа – противники. Работники аэропорта быстро огораживают стоянки лентами. Мы спускаемся на землю. Официальная часть довольно быстро завершилась. За это время успел рассмотреть плакаты, которые держали манифестанты. Одни приветствовали нас на земле Австралии, на других было написано «Рашнз гоу хоум!». Мы подошли сначала к тем, кто протестовал против нашего присутствия.

– Это государственный визит военной делегации СССР. Мы прибыли сюда по приглашению вашего правительства. Визит продлится неделю, и мы вернёмся в СССР. Такое расписание вас устраивает?

– Зачем вы прилетели со своими атомными бомбами!

– Атомных бомб на борту этих самолётов нет. Мы прилетели их продемонстрировать вам и вашему правительству. В дальнейшем ваше правительство намерено закупить такие или подобные самолёты. Пока они на секретном листе и не продаются, но потом они будут стоять на вооружении РААФ. Или вас больше устраивает вон тот?

И я показал рукой на выруливающий на взлётку самолёт В-29 американских ВВС. Слева послышался свист одобрения. Здесь возникло лёгкое недоумение. Я повернулся и пошёл в сторону «сторонников». Некоторые из противников решили перейти поближе и послушать, что будет сказано там. Там был задан вопрос о том, будут ли базироваться в Австралии наши вооружённые силы.

– Такой вопрос обсуждается, но он напрямую зависит от желания именно вашей страны. Мы не заинтересованы в том, чтобы наши войска базировались здесь. Слишком далеко от нас. Но поступила просьба со стороны Великобритании и Австралии об этом. Мы изучаем этот вопрос. Для этого и прилетели. Я в курсе, что со стороны Соединённых Штатов поступило приглашение Австралии участвовать в Юго-Восточно-Азиатском военном союзе, SEATO, направленном против ЕСБ. Это вас поставит в противостояние с Великобританией, которая входит в ЕСБ. Правительство Великобритании и генерал-губернатор Австралии встревожены, и обратились к нам с просьбой о помощи. Я беседовал об этом с премьер-министром Эттли и с Его Величеством. Именно с этим связан этот визит. Как я вижу, среди вас есть и сторонники, и противники этого решения. Решать вам. Единственное, что могу сказать, в отличие от Соединённых Штатов, мы не нуждаемся в экспансии на Южное полушарие. Это хорошо понимают в Лондоне и Канберре, но с общественным мнением этот вопрос, видимо, согласован недостаточно. В любом случае речь идёт о двух или трех «крыльях». Не более. На большее количество мы не согласны.

Рядом со мной находился официальный глава Австралийского Союза генерал-губернатор Австралии и Новой Зеландии принц Глосчерский Генри. Он подтвердил мои слова.

– Господа, действительно, о том, чтобы Советский Союз, по возможности, оказал нам посильную помощь, просил Его Величество король Георг VI и премьер Эттли, по моей просьбе. Вы в курсе, что за оборонную политику в этом регионе отвечаю я. Части Австралийской армии – это части королевских вооружённых сил. Согласно нашей Конституции. Наши войска принимали участие и в Великой войне, и в сражениях Второй мировой.

Из толпы раздалось:

– Мой брат погиб во Франции во время русского наступления!

– Этот инцидент имел место быть! – продолжил принц Генри. – И был подробно рассмотрен на совместном заседании командования союзных сил. Приказ о начале боевых действий против СССР был отдан на один час пятнадцать минут раньше, чем приказ о противодействии со стороны СССР. Доказательства, предоставленные командованием СССР, сомнению не подлежат. Приказ был перехвачен и дешифрован соответствующими службами Вооруженных Сил СССР. Так было. Это были ответные действия СССР. Через десять минут после отдачи команды прекратить огонь с нашей стороны, советское командование распространило аналогичный приказ по своей армии. Инцидент был исчерпан. Русские действовали в силу необходимости и боевого опыта.

– А брата мне кто вернёт?

Вопрос повис в воздухе.

– И что вы предлагаете? Ещё раз попробовать? – обострил вопрос генерал-губернатор.

– Да нет. Но почему они здесь?

– Я пригласил! Если так не сделать, то против нас будут стоять эти самолёты. И прилетят они не с дружественным визитом. А американцы именно этого и добиваются. Я знаю чуточку больше о той ситуации, которая привела к той молниеносной войне. Ни мы, ни русские её не хотели. Сейчас только СССР и Америка имеют ядерное оружие. Мы на переднем крае: в Малайзии – мы, на Филиппинах – американцы. Часть островов Индонезии у нас, часть у французов, часть у американцев. А во Вьетмине – русские. Одну бомбу американцы уже сбросили. Хорошо, что мимо. И то русские помогли промахнуться. У меня нет желания, чтобы американцы испытали это оружие на вас. Чтобы этого не произошло, здесь будут расквартированы небольшие, но очень мощные силы русских. Таких самолётов, как у них, никто в мире не имеет.

– А почему они нам их просто не продадут?

– Из-за правой половины этого митинга! Маршал Титов так и сказал на переговорах: а где гарантии того, что проданное вам оружие не окажется в Соединённых Штатах? Поэтому от вас, господа избиратели, зависит окончательное решение вопроса: с кем мы? С Родиной, Великобританией, или против неё. Пойдёмте, господин маршал!

На следующий день самолёты перелетели под Сидней на авиабазу Ричмонд. Нас попросили продемонстрировать «слепую» бомбёжку. Но полигон под Ричмондом был несколько маловат и располагался слишком близко к жилым домам, поэтому испытания перенесли в Западную Австралию, под Пёрт. Там на высохшем озере расположили мишени. У Молодчего была сложная задача: ночью найти в пустыне колонну из 20 танков и поразить её. Расстояние – два с половиной боевых радиуса В-29. Боевая нагрузка – тоже две с лишним полных нагрузки В-29. Работаем без подсветки, и были выключены все приводные станции. Через пять часов полёта последовал доклад, что цель обнаружена. Молодчий отбомбился с одного захода. И даже не зацепил дорогу, проходящую через полигон. Второй вылет был на поиск морской цели. Тоже на расстоянии 5000 километров и ночью. Цель находилась севернее острова Питкерн. Также была обнаружена, но на неё Молодчий потратил три захода. Эти вылеты произвели впечатление на командование РААФ в Австралии. Генерал-лейтенант сэр Джордж Джонс, бессменный командующий РААФ с 42-го года, посмотрев на результаты бомбежки танковой колонны, удивлённо присвистнул: «Вот это да! Просто снайперский удар!» Я сказал, что у Молодчего более трехсот боевых вылетов на бомбёжку немецких войск. Большая часть из них – ночью. Австралийских лётчиков немного напрягало, что мы категорически отказались показывать «сушки». Их аэродром обслуживался нашим БАО, самолёты уходили на старт и возвращались только ночью, днём находились в капонирах. Кроме одной сильно размазанной «ночной» фотографии, на страницах газет ничего не появилось.

Всю неделю у меня шли интенсивные переговоры, как с командованием РААФ, так и с принцем Генри и премьером Джозефом Чифли. Меня откровенно беспокоила ситуация, что мы являемся яблоком раздора между австралийцами. Но оба политика обещали провести плебисцит по этому вопросу. Американские войска медленно, но выводились из Австралии. Нам они пока не мешали, но их газеты, которые свободно доставлялись и продавались в Австралии, якобы для нужд американских солдат, временно оторванных от дома, были полны желчи по отношению к нам и политике Австралии. Для создания благоприятного фона мы предложили сделать серию репортажей об авиасалоне в Фарнборо, который практически не освещался в австралийской прессе. А ребята перезнакомились со всеми пилотами 34-й эскадрильи, которая базировалась в Канберре, и 84-го крыла из Ричмонда. В Ричмонде полоса для нас была коротковата, поэтому приходилось открывать тормозные парашюты. Для лётчиков РААФ это был такой шок! М-3 очень им всем понравился. И 37-я эскадрилья с нетерпением ждала возможность начать переучиваться на него. Но пришлось сказать им, что это произойдёт не раньше, чем через два года. В общем, первоначальное недоверие между простыми лётчиками и простыми жителями Австралии потихоньку таяло, особенно, если учитывать то обстоятельство, что по сравнению с американцами наши были не в пример тише, более дисциплинированны. А пример Дарвина, где уже стояла эскадрилья «сушек», и не происходило никаких эксцессов: наши практически не выходили с базы, говорил о том, что дополнительных неудобств наши войска не доставят. Опыта базирования на чужой территории у нас достаточно. Закрытые со всех сторон городки, КПП, ограждения и охрана. Собственно, и в Союзе у нас так сделано. Были подобраны авиабазы, определены необходимые работы по их обустройству, согласованы приблизительные сроки. Чтобы не таскать «из дома» авиабомбы, пересчитали для вычислителей фунты и дюймы в привычные килограммы и сантиметры. Визит удался. Пора возвращаться домой! На этот раз Громов упёрся и не пустил меня в кресло! А я с удовольствием полетел пассажиром. Устал!

Дома куча новостей, неожиданных и неприятных. Снят Новиков, вместо него назначен Вершинин. Последней каплей стала катастрофа Ту-4, в которой погиб весь экипаж. Машина новая, только что с завода. Комиссия ещё работает, но слухи уже распространены: заводской брак. Реально это не так! Это – дефект конструкции катапульт. Но ни мне, ни Туполеву в своё время не удалось убедить Сталина изменить конструкцию, придуманную американцами. Он боялся не успеть с этой машиной к бомбе. Поэтому запрещал что-либо переделывать по-своему, только копировать. Теперь он приказал снять с производства и с вооружения Ту-4, и заменить их М-3. План выпуска М-3 увеличился до 1200 машин. Они сожрут весь бюджет авиации! А идти к нему сейчас с этим вопросом – бесполезно. Пока он злится, разговаривать с ним невозможно. Сначала требуется какой-нибудь повод для поощрения, или наоборот: катастрофическое положение. Ну и характер! Ещё четыре завода, то этого выпускавшие Ту-4, переключаем на выпуск «эмок». И начались технологические переделки корпуса, ведь на всех заводах разное оборудование. А это опять постройка опытных образцов, которые придётся «ломать» в ЦАГИ. Опять расходы! Через неделю я не выдержал и пошёл к нему. Он, в первую очередь, обвинил меня в том, что я не смог его переубедить два с половиной года назад по поводу этих самых катапульт. Хоть это и не так, но пришлось признаться, что да, не настоял, но… И тут я ему выложил всё по тем проблемам, которые у нас возникли сейчас.

– Основной вопрос: нам не нужно столько бомбардировщиков. Те, кто подал вам докладную, просто взяли количество Ту-4 по плану и вписали туда слово М-3. А он в два с половиной раза больше по грузоподъёмности и в четыре раза по стоимости, если не в пять, потому что оборудование и оснастку придётся на трех заводах дополнительно менять. Эти заводы не могут производить корпуса для М-3. Требуется снизить госзаказ до 400 машин. Корпуса делать на трех заводах, а комплектацию можно делать на пяти, максимум.

– А почему ты этого не делаешь?

– Я министр обороны, а не авиационной промышленности!

И тут он мне выписал! Что я бездельник, подлец, что вместо того, чтобы отвечать за порученный участок, я свалил всё на него и так далее! Подождав, когда он выговорится, я напомнил ему, что находился в командировке в Австралии, и решение было принято без моего участия.

– Вечно тебя где-то носит! – пробурчал он. – Особенно когда что-нибудь происходит.

Посмотрев, кто составлял докладную, он вызвал всех поставивших подписи в Кремль. Ох, я им не завидую! Характер у него начал портиться, видимо, сказывается усталость и возраст. Ни самого себя, ни окружающих он никогда не жалел. Работали все на износ. Надо бы с ним поговорить об этом, чтобы себя поберёг. Но не сегодня! Сегодня можно и выговор схлопотать запросто! Он, как и все, не любит делать ошибки. И довольно долго ищет виноватых вокруг, хотя решение принимал лично. Но его не переделаешь, да и нужно ли это?

Матвеев закончил работу по металлокерамике, и макеевский движок, наконец, заработал. Кроме того, Фролов, из его лаборатории, сделал трехслойную титан-магниевую броню. Можно приступать к созданию штурмовика и боевых машин десанта. Ещё одним радостным событием, последовавшим сразу после удачного испытания ракетного монотопливного двигателя Макеева ТРМ-1, стал успешный запуск прототипа «Бури». Прямоточный двигатель, в отличие от всех остальных, невозможно испытывать на стенде. Теоретически его можно запустить в аэродинамической трубе, но трубы со скоростями 3М у нас пока нет. И когда появится, ещё не ясно, поэтому, несмотря на дороговизну, мы решили проводить лётные испытания ракеты. Единственное, что выбирали маршрут в стороне от жилых мест. Успешным первый пуск «Бури» можно считать лишь отчасти: мы её не нашли. Пуск состоялся, телеметрия показала запуск прямоточного двигателя. Ракета сохраняла направление и заданную скорость полёта. Затем должен был отключиться двигатель, и последовательно сработать четыре парашюта. Но телеметрия оборвалась через 30 секунд после остановки двигателя. Путём опроса местных жителей удалось лишь узнать, что два человека видели что-то вроде метеора. Скорее всего, ракета сгорела в воздухе. Но целью пуска был запуск прямоточного двигателя. Он – работает! Тут же возникло предложение сделать ракету с ручным управлением! Вот же придумали! Строго-настрого запретил это делать и пообещал, что если сунутся с этим предложением к Сталину, то вообще закрою проект.

– Делайте надёжную систему управления ракетой! В том виде, как есть, не годится. Вы выбросили просто болванку, а она должна быть УПРАВЛЯЕМОЙ ракетой. А человека туда сажать бесполезно! Это – смертник. Мы пока не знаем, что происходит за 3М! Узнать это должна телеметрия, а не подопытный кролик. Одно хорошо: летела и не переходила в пикирование. А вот датчиков температуры на ней явно мало. Этот момент вы не отслеживали, Семён Алексеевич. А там трение о воздух таково, что может гореть металл. Поэтому надо найти такую скорость, чтобы и двигатель работал, и корпус выдерживал.

– Четыре датчика стояли. Один из них показывал 230 градусов. Да, датчиков маловато поставлено, но я, честно говоря, не был уверен в том, что с первого раза сумеем запустить маршевый двигатель.

– Готовьте аппаратуру управления, наращивайте скорость медленно. Важна дальность, а не рекорд скорости. И ещё момент: спуск. Я думаю, что БЧ проще сбросить по баллистической кривой, чем спускать саму ракету. В этом случае после сброса имеет смысл увеличить скорость и сжечь её в атмосфере.

– Гм, а это мысль!

От Лавочкина поехал к Янгелю, застал его в сборочном цеху, где шла контрольная проверка его РД-9: универсальной ракеты шахтного, мобильного и подводного базирования. Он ходил между восьми групп индикаторов и что-то отмечал в блокноте. Увидел меня и помахал мне рукой. Я, в белом халате, прошёл к приборам.

– Через три дня заканчиваем и везём в Капустин Яр. Там постоит месяц в шахте, потом пустим. Приглашаю! Макеев божится, что двигатель запустился и отработал на стенде после месяца хранения в цеху, где температурный режим не соблюдался, было достаточное количество пыли. В общем, как мы, они пылинки с него не сдували.

Расспросив его обо всём, поехал в Кремль. Доложил и о Лавочкине, и о Янгеле с Макеевым. Сталин отменил решение Янгеля и приказал пускать ракету сразу, а уже второе испытание проводить по его плану испытаний.

– Нам, как никогда, нужен успех! Так что проводите испытания до 18 августа. Это политически более выгодно, товарищ Титов. Восемнадцатого августа на параде в Жуковском будет президент Эйзенхауэр.

Судя по довольному выражению лица Сталина, перечить ему не стоит. Хоть испытания срывай! Дёрнуло меня доложиться! Впрочем, у него не только я курирую эти области, не доложу я, доложит кто-нибудь другой. Что за привычка раскрывать карты противнику! И тут до меня дошло, что он оказался очень достойным моим учеником. Лучшим из них! Сценарий мне понятен. Сталин озорно взглянул на меня:

– Дошло?

– Всё гениальное – просто!

– Действуй!

Две недели я держался на стимуляторах, позволяя себе только полтора часа сна. Мы расписали все наши действия и роли. Мы были готовы.

Эйзенхауэр прилетел через Лондон. В РеИ он дважды устраивал встречи глав государств Великих Держав, и все эти встречи использовал для давления на Хрущёва. Тот изворачивался как мог, но в конце концов слил многие незыблемые позиции. Активный товарищ! Но, в отличие от политикана Трумена, он – боевой генерал, к тому же – битый! «За битого двух небитых дают!» – говаривал гениальный Суворов.

На воздушном параде ему показали всё. Даже Су-3. Он даже посидел в кабине. Единственное что, не разрешили снимать. Но, скорее всего, кто-нибудь, из особо подготовленных, всё-таки сумел это сделать.

На переговорах американской делегации показали фильм о боевых испытаниях ракеты Р-9: цель на полуострове Камчатка была поражена боеголовкой мощностью 22 килотонны. Отклонение от цели составило 2,7 километра.

– Господин президент! В прошлом году в Фултоне нам была объявлена Холодная война вашим предшественником. Мы её выиграли! Вот координаты целей в США. Они введены в боеголовки таких ракет на Тихом океане и на Атлантическом побережье Советского Союза. Вам эти координаты хорошо известны: это – заводы в Оук Ридже, это – Хэнфордский комплекс, это – лаборатории в Аламо-Гордо, это – в Чикаго, это – Лос-Аламос, это – Клинтон, а это – Беркли. Мы ничего не забыли? А вот это – «тревожный чемоданчик». Если нажать вот эту кнопку, то начнут раскручиваться гироскопы систем наведения вот таких ракет. Сценарий уже расписан маршалом Титовым. Имеющихся шестнадцати ракет вполне хватит, чтобы навсегда избавить вас от иллюзий, что эту войну вам удастся выиграть.

Наши требования таковы:

1. Признать поражение в Холодной войне против СССР и капитулировать.

2. Передать нам в качестве военнопленных вот этих людей. Жизнь и неприкосновенность их мы гарантируем. Всего 512 человек.

3. Допустить наших специалистов для демонтажа и ликвидации сооружений Манхеттенского проекта.

4. Подписать Декларацию об отказе от разработки, производства и накопления ядерного и термоядерного оружия.

5. Подписать договор о нераспространении ядерного оружия и средств его доставки.

6. Возложить на СССР контроль за соблюдением этих Договоров и Деклараций.

Ввязываясь в драку, необходимо тщательно взвешивать как свои возможности, так и возможности противника. У вас есть три бомбы, но доставить их сюда вы не можете. Мы – имеем возможность в течение часа ликвидировать атомную промышленность США, и, в случае продолжения вами бессмысленной войны, раз за разом повторять это. Пока вам не надоест. Оболочки боеголовок изготовлены из кобальта. Лет 250–300 на эти территории никто вступить не сможет.

Я готов выслушать ваши предложения!

Товарищ Сухов

Очнулся я оттого, что на меня упало тело, потом донеслись звуки пулемётной очереди. Тело принадлежало голой темноволосой женщине. Донеслась немецкая речь. И южный говорок: «Яволь, герр шарфюрер! Зараз всё закопаем! Слава Украини, тьфу. Хайль Гитлер!»

«Куда это я попал? Какого хрена?»

Справа от меня послышались звуки работы нескольких лопат по песку, резкие, но редкие винтовочные выстрелы. Видимо, полицаи добивали раненых.

«Лежим тихо!» Очень мешала женская грудь, перекрывая мне дыхание. Шум работы лопат сместился, шорох песка звучал совсем рядом. Тело женщины несколько раз слегка пошевелилось от бросаемого грунта. Нас закопали. Звуки стали совсем глухими. Судя по тому, что успел увидеть: уже вечер, скоро стемнеет, поэтому лежим тихонько и не отсвечиваем. Лежать неудобно, дышать очень тяжело, но хотя бы песок в рот не лезет: руку я подтянул поближе к лицу. Когда стало совсем невмоготу, начал потихоньку отгребать от себя песок. Фу, воздух! Думал, что задохнусь. Вокруг вроде тихо, где-то вдалеке кто-то говорит на мове, но насколько это далеко, пока не ясно. Продолжил самораскапывание. Обнаружил, что я всё-таки ранен в голову. Одной рукой откапываться очень неудобно. Наконец удалось откинуть труп в сторону и вылезти из-под него.

Заровнял грунт. Метрах в двадцати на треноге – пулемёт MG-34. Вокруг – ни души. Метрах в ста пятидесяти горит костерок, возле него два человека.

«Какая сволочь так затянула крепёж?! Или у меня силёнок маловато?» Скорее, второе. Из барабана уже торчит конец ленты. Всего четыре патрона. Негусто. Рядом валяются металлические ленты. Их много. Да и ров довольно длинный. Наконец, винты поддались, и я снял пулемёт со станка.

«Всё! Вооружён и очень опасен!» Захватив брошенную штыковую лопату, осторожно перешёл в ближайшие кусты, чтобы малость очухаться и обдумать дальнейший ход действий. И тут сверху послышались довольно тяжёлые шаги. Вниз спускался немец. Я уставился на него, мысленно уговаривая его остановиться напротив меня. Я всегда так делал перед выстрелом. Помогало! Он остановился напротив меня и начал расстёгивать ширинку. Обмочился он уже мёртвым. Я подхватил его тело с полуотрубленной головой и втащил в кусты. Так! Кинжал, ремень, два конических магазина к пулемёту, кобура с пистолетом и запасной обоймой. Во фляжке – шнапс, это сейчас самое необходимое! Дырку на голове залить! Но позже! Надо заняться теми двумя, у костра. Заменил магазин, сунув остатки ленты в карман. Сделал крюк и вышел с тыла на огонёк. Идти удобно, я босиком.

Они сидят и балакают. Вернее, говорит пожилой мужик, а молодой кашу помешивает. Жрать хочется. Когда столько адреналина, мне всегда хочется жрать. Пацан опасности не представляет, а мужичок ещё у Петлюры воевал, а теперь, говорит, наша власть пришла. Москали кончились. Не все! И одним подонком на Земле стало меньше. Пацан от неожиданности сел на задницу и попытался закричать. Кинжал влетел ему в грудь, крика не получилось.

Осмотрелся. На петлюровце хорошие сапоги, хромовые, офицерские, и вроде моего размера. Я стащил их с него. Идти далеко. Перемотал портянки другой стороной, одел их. Как влитые! Сидор разбирать не стал, набросил на плечи. А молодой – живой! Пошевелился. Раненых за спиной не оставлять! Первая заповедь спецназа. Вернулся к пулемёту, прихватив с собой затворы винтовок полицейских. Определился с направлением по звездам и пошагал на восток. Спустя час воспользовался ручейком, чтобы сбить собак, если таковые у немцев найдутся. Углубился в лес, хотя лесом эти рощицы назвать трудно. Но кустов хватает.

Отмахав километров пятнадцать, почувствовал, что устал и у меня кружится голова. Начал терять направление. Забрался в густые кусты, выровнял за собой дорожку следов. Доел кашу с тушенкой, почистил котелок. И отрубился.

Проснулся от стрёкота сорок! «К бою!» По лесу кто-то идёт! Немцы! Идут цепью, прочесывая рощу. Идут, видимо, давно. Морды потные, усталые. Это не опасно, но на всякий случай провожаю их стволом. СС, как и тот, которого я убил. Где-то вдалеке послышались сигналы автомобиля. Значит, там у них место сбора. Пусть идут! Спустя минут двадцать раздалась стрельба, два взрыва, кого-то они прихватили. А я на «днёвке». Только дураки ходят днём по «чужой» территории. Ещё раз промыл рану на голове. Касательное ранение, повезло! Голова болит, но характерных подёргиваний, как при заражении, нет. Стащил вставшую коробом гимнастёрку, майку. Всё залито кровью.

Спустя пару часов осторожно прошёл к ручью, слышал, как немцы через него перепрыгивали, и постирался. Обнаружил на форме свою новую фамилию и инициалы: Сухов К. В., третья эскадрилья. Петлицы авиационные, сержант. В сидоре полицая нашёлся кожаный шлемофон, подписанный так же. И на внутренней стороне голенищ сапог такая же надпись. Но документов – никаких. Ни номера полка, ни номера части. Интересно, где я, какой сейчас год? Упорно вспоминаю: где-то я эту фамилию слышал! Или читал! У Покрышкина! Был там такой: солдат Сухов, пулемётчик. Впоследствии – комэск 16-го ГИАП. Как его звали? Не помню. Не Кирилл точно, значит, Костя или как-нибудь иначе. Плохо дело! И карта нужна! По погоде – скорее лето, ягод полно, грибы встречаются. По местности – юг России или Украины. Остальное – неизвестно.

Темнеет, можно трогаться. Съев кусок сала с небольшим кусочком хлеба, трогаюсь. Спустя некоторое время почувствовал запах тротила и сгоревшего пороха. Замедлил движение, внимательно смотрю под ноги. Вот гильзы! Немецкие. Вот небольшая воронка и черный налёт на траве. Граната взорвалась. Наша. Кровь. Остатки немецкого индпакета. Прохожу дальше – тропинка. Засохшие лужицы крови. Здесь кто-то принял свой последний бой. А вот и они! Шестеро красноармейцев, один младший командир. Оружия нет. Трупы свалены в кучу и забросаны лапником. Прощайте, братишки! Естественно, ни карт, ни документов нет. Но и мин нет. Не минируют немцы трупы. Учтём! Через четыре километра примерно – дорога. Метрах в шестистах, похоже, пост.

Пересёк дорогу, продолжаю двигаться на восток. Здесь лесок кончился, началось большое поле. Справа – деревенька, довольно большая. Но продукты у меня есть, в село не пойду. Дождавшись небольшой тучки, ускоренным маршем пересекаю дурацкий пустырь. Здесь тихо, в деревне ни огонька, ни звуков. Надо успеть затемно найти место для днёвки. Выйдя из-за небольшого пригорка, увидел хвост сбитого самолёта. Наш, «ишак», значит 1941 или 1942 год. В кабине нашёл аварийный паёк и индпакет. Больше ничего нет. Надо торопиться. Оставшееся расстояние до леска преодолел почти бегом.

Лесок жиденький, но есть большой дуб. Осторожно, чтобы не оставить следов, забрался на него. Повезло! Дупло на дубе том! Да ещё и с подарками! Закладка! Планшет, лётный. Пусть и не очень подробная, но карта-пятикилометровка. Несколько листочков исписаны группами цифр. Это нам не надо, оставим здесь. Хотя здесь ещё мягкий тяжёлый ящик: рация! Блин! «Телефункен». Живая, но батареи на ладан дышат. Зато узнал число: 15 сентября 1941 года. И миниатюрный, но очень качественный немецкий бинокль. Оружия и продовольствия нет. С одной стороны, оставаться на этом дубе опасно. Хозяева могут вернуться, а с другой стороны, ничего более подходящего рядом нет: сплошные поля. И аэродром. Вон он! За ним этот гад и наблюдал! Сразу после рассвета я успокоился: увидел небольшой холмик невдалеке, без креста, без звёздочки. Там хозяин и лежит. Днем на аэродроме хозяйничали трофейщики: выводили из строя оставшиеся наши самолёты. К вечеру, когда я проснулся, они грузились в машину и поехали спать в деревню. Ни постов, никакой охраны они не оставили. На всякий случай обошёл поле со стороны деревьев. Никого! Подобрался к стоянкам. Пахнуло дымом паршивой сигареты. Всё-таки кто-то есть! Обнаружил трех человек, которые спали по очереди в ДС-3. Один дежурит, двое спят. Службу несут отвратительно. Поставил винтарь между ног и чистит ногти.

Я положил пулемёт, снял сидор и осторожно двинулся к нему сзади. Давненько я не занимался этим! С 1999 года. Караульный устав написан кровью, геноссе! В том числе и твоей! Второго звали Карл, это я слышал, когда они разговаривали. Я подполз под брюхо ДС и затаился на корточках возле входной двери ближе к крылу. Тихо позвал: «Карл, комм хеа!» Он выглянул из самолёта, нехотя поставил ногу на ступеньку трапа. Соскок – и кинжал в сердце.

Я заглянул в салон. Третий спал, укрывшись шинелью. Он пошёл вслед за остальными. Проверил наличие аккумуляторов, накинул клемму на плюс, выжал разъём минуса. Ли-2, на которых я летал в Черском, совершенно от этого не отличается. Вопрос номер два: топливо и воздух. Самолёт оказался полностью заправленным, воздух для пуска был. Я сбегал за пулемётом, осмотрел самолёт снаружи, снял чехлы, расчалки. Затем растолкал два самолёта, которые мешали развернуться. Захлопнув дверь, я отрезал себя от остального мира. Только бы запустился. Прокачал топливо, поднял пусковое давление. Прокачал масло и повернул кран пуска воздуха. Зажигание! О, чудо, двигатель схватил и запустился. Теперь быстрее! Запускаю второй и с ходу начинаю движение, прогреваясь на ходу. Поле большое, освещение, бы! Ну, ты, брат, и размечтался. Температура подпрыгнула до 20 градусов, моторы прекратили подчихивать.

Со стороны села появился свет. Поздно, ребята! Плохо вы караул несёте! Полный газ, фары, щитки, я в воздухе!

Через тридцать минут моя карта кончилась, а никакого фронта я не обнаружил. Лечу дальше, обходя населённые пункты, где могут быть зенитки. Прошёл час, это 180 километров. Линии фронта нет. Куда лечу? А вот и фронт! Почти у самого Белгорода! Из аэродромов я знаю здесь только Белгород-Северный, но это через город. Зенитки собьют. Наконец, вижу площадку, на которой явно видны следы взлётов. Самолётов не видно, замаскированы, наверное. Включил бортовые и поморгал ими. Ни ответа, ни привета. Прошёл над площадкой, места хватит, пошел на коробочку. Выполнил заход, выпустил шасси, включил фары и сел. Развернулся, пошел к середине площадки, но ближе к городу. Появились люди. Остановился и заглушил двигатели. Потопал к двери. На таких машинах обычно большое начальство летает. А я – один, зато куча трофейного оружия и нет документов. Сейчас начнётся! Я выпрыгнул из самолёта, затем вытащил МГ и сидор.

– Сержант Сухов! Захватил у немцев в Княжичах самолёт, прибыл для прохождения дальнейшей службы.

– Ваши документы!

– Нет документов. Немцы меня расстреляли где-то под Дарницей. Вышел к Княжичам. Там большой аэродром, много наших брошенных машин, и почти нет охраны. В этом… – И тут я промахнулся, назвав это ведро с гайками «ДиСи-3», а это был ПС-84! – «ДиСи-три» находился немецкий пост.

– Постой-постой, как ты его назвал?

– ДиСи-3.

– Сдать оружие, сержант! Вы арестованы!

Ну, арестован так арестован! Я расстегнул немецкий пояс, отдал его приказавшему меня арестовать капитану. Похлопал по карманам, извлёк кусок пулемётной ленты с четырьмя патронами.

– Всё! Там в сидоре какие-то шифровки из дупла под Княжичами. Сидор не мой, а какого-то полицейского из-под Дарницы, одного из тех, кто меня расстреливал.

– Потом, и не мне, расскажешь!

Четвёртые сутки повторяю одно и то же трём разным следователям из Особого отдела. Мне шьют немецкого шпиона, хотя всё говорит за то, что я прав.

– Я уже это говорил. Я рассказал всё, что я помню. Я не помню ни номера части, в которой я служил, ни марку самолёта, на котором я летал. Ни того, что происходило до того, как очнулся в могиле. И место я выяснил после того, как нашёл карту, радиостанцию и бинокль возле аэродрома в Княжичах. На карте аэродром был помечен. Кстати, недалеко от этого места есть могила, но я её не вскрывал.

– Пришли документы на имя Константина Васильевича Сухова из полка, в котором он служил. Номер полка! Номер дивизии! Быстро.

– Не помню!

– За вас говорит только одно: фотография. Вам что-нибудь говорит фамилия Коробков?

– Нет. Где-то слышал, но где – не помню!

– В твоей лётной книжке нет ни одного вылета на ПС-84! Как ты умудрился поднять его в воздух.

– Так ведь, товарищ капитан госбезопасности, поднять мало! Ещё же сесть нужно! А я сел. И ночью. Не иначе, как немцы за три дня научили!

Кончилось это тем, что в кабинет следователя ввели нескольких человек.

– Подследственный, вам знаком кто-нибудь из этих людей?

– Капитан справа меня арестовывал, лейтенанта в середине видел на аэродроме, имен и фамилий не знаю, остальных вижу впервые.

– Товарищи командиры, кто-нибудь из вас знает подследственного?

– Я знаю, это-сержант Сухов, чего он придуривается, и меня не узнает, мне непонятно.

– И мы его знаем, больше года служит у нас в полку. 13 сентября в составе пары улетели на разведку. На аэродром не сели, через час мы оттуда начали эвакуироваться. Немцы прорвались, – сказали ещё пять человек.

– Куда летел Сухов?

– К Киеву.

– Подследственный, вы с парашютом в последние дни прыгали?

– С момента расстрела не прыгал. До этого – не помню.

– У вас на плечах следы от лямок парашюта.

Я расстегнул ворот гимнастёрки, на плечах были синяки.

– Когда с-1 открываешь на пикировании, такие синяки бывают, – сказал кто-то из лётчиков.

– Подследственный, вы прыгали с парашютом?

– Не знаю!

– У вас на гимнастерке следы крови нескольких человек.

– Я уже вам рассказывал, что вылез из могилы, настоящей, после этого убил двух полицаев и четырёх немцев. Одного лопатой, остальных ножом.

– Выйдите, товарищи. А вы, капитан Коробков, останьтесь. Это ваш человек?

– Да, был у меня в эскадрилье и в полку.

– Он – хороший лётчик?

– Так себе. Молодой ещё.

– Он мог поднять в небо двухмоторный самолёт и посадить его?

– Вряд ли. Впрочем, жить захочешь, и не то сделаешь.

– Вы привезли, как я вас просил, вещи подследственного?

– Да, привез, вот они в пакете.

– Позовите остальных.

Вошли те же лётчики. Капитан ГБ выглянул из кабинета и кого-то позвал. Вошёл проводник с собакой. Ей дали понюхать вещи из пакета, и она выбрала меня.

– Возьмите, сержант. – Следователь протянул мне документы и пакет с вещами. – Забирайте его, капитан.

– А пистолет его где?

– У него был только трофейный «Парабеллум» и кинжал эсэсовский.

– И пулемёт. Товарищ капитан госбезопасности, а разрешите кинжал забрать. Удобная вещь.

– Символика там неподходящая, сержант. – Он открыл стол и вытащил моего спасителя.

– Он мне жизнь спас, а символику я уберу.

Капитан качнул нож на руке:

– Ладно, уговорил! – и протянул мне его.

В полку я пробыл не долго: полк воевал плохо, его постоянно штурмовали, сожжено много машин. «Безлошадных» очень много, а меня, с моими «странностями», встретили хорошо, но потом все отгородились. Каждый понимал, что мне просто повезло, а у них это может не получиться. Я свободное время между дежурствами по аэродрому проводил в тактическом классе, уча матчасть, и в рощице, где оборудовал что-то вроде спортплощадки. У Сухова оказались дряблые мышцы, и у меня не всегда хватало сил, чтобы выполнить обычные для меня упражнения. Первого октября меня вызвал и. о. командира полка капитан Коробков и отдал мне предписание прибыть в Ейский учебный авиаполк. Выпроваживая меня из хаты, где располагался штаб, он сказал, чтобы я не рассчитывал на то, что вернусь в 12-й полк. «Ребятам ты, после возвращения, совсем не нравишься. Я понимаю, что пройти через расстрел и выжить, это тяжело, Костя, но твоё присутствие в полку давит на всех. Даже на меня. Наверное, потому, Костик, что я бы остался в той могиле. Извини!» Пожал ему руку, подхватываю вещмешок, выхожу за КПП и сажусь в полуторку до Белгорода. Там в поезд и в Ростов. Оттуда в Ейск. Поезд долго колбасил по каким-то полустанкам. В Ейск я прибыл ночью. Комендантский час. Хорошо, что меня прямо в вагоне сагитировала проводница вагона пойти к ней переночевать. Причём без всякой задней мысли. Дома у неё были дети, мать, свекровь. Мужиков никого не было. Все на фронте. Разбудили меня рано, и я пошёл пять километров до аэродрома. Много патрулей.

Учебный полк располагался в землянках на самом краю аэродрома. Мои документы посмотрели, посмотрели на меня и зачислили в штурмовую эскадрилью.

– Я вообще-то истребитель. Может быть, сразу в пехоту? Всё толку больше будет.

– И пойдешь!

– Я так с удовольствием!

– Ты чего, сержант, выёживаешься, как муха на стекле? Тебе сказали, куда идти, туда и иди.

– Так я ведь тоже могу послать.

– Ты – меня?

– Запросто. Я – истребитель. И у меня в предписании написано именно это. (Все знали, что за 10 боевых на Ил-2 давали Героя Советского Союза, но Героев не было, потому что летали без прикрытия.) Я на фронте с 22 июня.

– Ну, раз так, пойдём, поглядим, что ты можешь, сержант.

Старлей Герасимов предложил драться на Як-1, но, согласно книжке, я на нём ещё не вылетал, поэтому сошлись на И-16. Он подсунул мне самую убитую машину. Она брызгала маслом, заедал механизм шага винта, но я – пилотажник. Из меня истребитель, как из моей бабушки – футболист. А вот высший пилотаж – это моё родное. Кстати, как оказалось, это в моё время меня бы сбили в пять секунд! А здесь главную роль играла стрелковая подготовка, в сочетании с умением держаться в строю и высшим пилотажем. Причём именно в этой последовательности. А стрелять по движущимся мишеням я умею профессионально. В результате старлей сорвался в штопор, несмотря на более мощную и новую машину. А я зашёл ему в хвост. А сбросить меня с хвоста он не сумел.

После приземления он зло спросил:

– А какого чёрта тебя сюда прислали?

– Чтобы не напоминал людям о том, что немцы нас расстреливают. На земле. Видишь? – я показал ему шрам на голове. – Под Киевом меня расстреляли. Они мне должны, много.

– Ладно, сержант. Пойдёшь во вторую, на «яки». Там хотя бы УТИ есть.

– Разрешите идти?

– Иди! Э… Постой! Тебя зовут как?

– Костя.

Я отучился до самого падения Ростова. А там сформировали курсантский батальон и бросили нас останавливать Клейста. Свежесформированный курсантский батальон послали под Султан-салы против эсэсовской дивизии «Лейбштандарт Адольфа Гитлера». Хорошо, что по дороге нарвались на расстрелянную с воздуха пулемётную зенитную батарею. Из двенадцати строенных ДШК четыре установки были исправны, с остальных мы сняли всё исправное. В одной из машин нашли четыре станка для пулемётов и много боеприпасов. Боеприпасы погрузили на единственную исправную машину. Курсанты матерились на меня, возник маленький скандал, который разрешил комиссар батальона старший политрук Пименов, который назначил меня командиром пулемётного взвода. Мы отстали от батальона в ожидании четырёх «газиков», необходимых для перевозки установок ТКБ-149. Машин не дождались, так как я «оживил» имеющиеся машины. Лишь к вечеру завершили 20-километровый марш к Султан-салы. Позицию батальон выбрал неудачную: небольшой пригорок закрывал большую часть танкоопасного направления, а где-то неподалёку урчали моторы немецких танков. Сказал об этом командиру батальона и предложил отойти на 500 метров назад.

– Воевал? – послышался вопрос комиссара.

– Приходилось, – ответил я и подошёл к карте. Набросал позиции батальона, отдельно указал позиции своих отделений.

– Но нам приказали…

– На этой позиции нас сомнут через пятнадцать минут.

Хмыкнув, командир вызвал командиров рот. А я побежал во взвод. Всю ночь рыли окопы, ходы сообщения, маскировали позиции и набивали патронные ленты. Под утро собрал наводчиков.

– Утром нас атакуют танки. – У ребят вытянулись лица.

– А что мы можем против танков?

– Можем перебить гусеницы, разбить прицелы, поразить танки в корму. Основное: гусеницы. А уж как развернётся, бить под ходовую. И командирам расчётов – следить за воздухом. Задачи ПВО с нас никто не снимал. Второе: командные пункты, пулемёты и наблюдатели. Их необходимо выбить ещё до начала огня по танкам. Дистанция эффективного огня по бронетехнике – пятьсот метров. Это линия наших брошенных траншей. До этого вести одиночный или короткий огонь по обнаруженным позициям миномётов, пулемётов и наблюдателям. Наступать будут эсэсовцы. Вояки они серьёзные, но и они смертны. – Я показал свой кинжал.

В 8.30 немцы открыли ураганный огонь… По нашей старой позиции. И пошли в атаку. Мне пришлось сменить одного из наводчиков, который отчаянно мазал: не мог ввести коррекцию в малознакомый ему оптический прицел установки. Настроив наводку, снял наблюдателей на колокольне. Но получилось несколько поздновато, танки перенесли огонь на наши позиции. Двигались они медленно, стараясь не потерять пехоту, которая вязла в грязи. Один из танков застрял, но продолжал вести огонь. Я прошёлся из трех ДШК по башне. Танк замолчал и перестал вращать башней. Выскочившего из него немца я срезал короткой очередью. Остальные танки продолжали вести огонь из пушек и пулемётов.

Батальон молчал, лишь изредка раздавались очереди ДШК. Танки и пехота перевалили через нашу бывшую позицию, и в этот момент наводчики ДШК ударили по гусеницам. Три из оставшихся 23 машин крутнулись и через минуту загорелись. Остальные танки остановились и начали пятиться назад. Видимо, на колокольне был командный пункт, и немцы потеряли управление боем. Немцы отходили, а мы начали менять место. Запасные позиции были вырыты ещё ночью, вместо сна.

После новой артподготовки немцы пошли снова в атаку. Я показал расчёту, во что превращён наш старый окоп. И послал туда подносчиков быстренько его поправить. Пока немцы шли до старых позиций, мы молчали, немцы могли повторить артналёт. Лишь самый левофланговый пулемёт бил короткими куда-то по сараю и поджёг его. На этот раз три немецких танка застряли в грязи, так как поле оказалось уже изрытым гусеницами. На этот раз пехота шла впереди танков, а танки остановились на непонравившемся мне пригорке и поддерживали пехоту огнём. Все 16 машин встали, как подвижная батарея, и вели огонь. Опять досталось основной позиции. Но мы огня не открывали, дождались переноса огня на линию траншей и только после этого открыли огонь по пехоте. Одна установка обстреливала танки. Немцы залегли и, огрызаясь огнем, начали отползать к старым окопам. Я бил под башни танков и по приборам наблюдения. Оптические прицелы на четырех установках позволяли быстро выводить приборы из строя. Но и нам досталось от огня противника. Появились раненые и убитые. В итоге немцы опять отошли в село.

Через некоторое время мы увидели три девятки Ю-87 под прикрытием всего четырех «мессеров!. Навстречу им шло две тройки «мигов» и тройка «ишачков». Курсанты, мать их, повылазили из щелей, посмотреть воздушный бой. Батальон понёс большие потери, мой взвод потерял две установки из четырёх, сбил четыре «юнкерса». Слабое утешение, тем более что начали заканчиваться патроны к пулемётам. После того, как отбили немцев в третий раз, они прекратили атаки, оставшиеся танки зарычали двигателями и ушли налево, видимо, там у немцев успех, а нас оставили на съедение авиации и артиллерии.

Ночью пришёл приказ отходить к Большим Салам. Автомашин у нас не осталось, оставшиеся две отличные установки пришлось подорвать, сняв с них пулемёты и прицелы. Командир батальона пополнил взвод людьми: вооружение у нас тяжёлое, боеприпасы тоже. Вот такой первый день в пехоте. В ней я провёл три месяца.

В середине февраля пришёл приказ: всех лётчиков направить обратно в ВВС. Опять собираю манатки – и в Баку. Эх, был бы офицером, гульнул бы, тем более что деньги у нас водились. Не совсем законные, но настоящие и много. В степи нашли. Когда наши Ростов освобождали, в разбитой немецкой машине. Оставили себе по чуть-чуть, а остальное – сдали. Там много было. Опять учебный полк Закавказского фронта. Нас начали переучивать на «Аэрокобру Р-39». Первое, что я у неё обнаружил, был коллиматорный прицел с автосчислителем. Это потом «кобру» упростили и удешевили. А первые партии шли в полном комплекте. Но для большинства лётчиков, с незаконченным средним образованием, понять, как устроена «эта херовина», как объясняли им такие же инструктора, оказалось не под силу. Зная это обстоятельство, первое, что я сделал, это снял с разбитой курсантом «кобры» прицел и вычислитель. И положил его в каптёрку. Запас задницу не травмирует.

В марте приехали «купцы», и я поехал аж на Карельский фронт в посёлок Шонгуй. С наступлением весны, как только подсох аэродром, мы встали на боевое дежурство. В полку было 16 «кобр» и 11 «киттихауков». Там и состоялся мой первый бой.

Группу вёл командир полка майор Георгий Рейфшнейдер. Отличный мужик, как только я приехал в полк, он сказал, что в гвардейском полку лётчиков-сержантов нет, поэтому направил документы на звание младший лейтенант. Мне устроили четыре провозных, прежде чем поставить меня в строй. И вот идём бомбить Хебухтен, сопровождая девятку СБ. Из-за плотной облачности командир эскадрильи СБ отказался идти на Хебухтен, зашёл на Титовку и отбомбился там. На отходе подоспели «мессершмитты» с Хебухтена. Несмотря на то, что нас было больше, мы оказались в совершенно невыгодном положении. Пришлось отсекать огнём атаку четырех «мессеров» на наши бомбардировщики. Во втором бою меня ранили. Мне пришлось подставить свою машину под огонь, чтобы прикрыть моего ведущего: лейтенанта Миронова. Сел дома, но правый бок оказался пробит в двух местах. Я очутился в госпитале в Ярославле. После госпиталя оказалось, что в списках действующих мой полк не значится, убыл на переформирование и «исчез» из сводок. Меня направили в 129-й учебный полк. Опять Баку.

Встретили меня как родного! Здесь и появился молодой, крепко скроенный коренастый старший лейтенант Покрышкин из 16-го ГИАП. Так как я был уже гвардейцем, меня отобрали в учебную эскадрилью, которой командовал Покрышкин. Нас было 16 человек, мы должны были пополнить 16-й полк, который переучивался на «кобры Н». Меня спросили только, на каких «кобрах» летал. Всё остальное никого не интересовало. Ещё два месяца мы изучали строи, действия в паре, четвёрке и в восьмёрке. Ничего нового Покрышкин не показывал. Он больше бегал в соседний медсанбат, где познакомился с молоденькой медсестрой. А мы летали друг с другом. На самом деле, во всех полках было именно так. К молодёжи относились несколько равнодушно, так как выживаемость молодёжи была очень низкая. К этому привыкли, и «старики» надеялись только на себя. Отбирали себе лучших ведомых и действовали от пары. Остальные должны были их прикрывать. Я, как самый младший по званию в эскадрилье, моё лейтенантское звание где-то «потерялось», тащил на себе почти все дежурства в эскадрилье, плюс полёты, на которые меня подменяли. Я не выпендривался и вёл себя соответствующе. Лишь один раз командир поинтересовался, почему я воюю с 41-го года, а у меня так мало боевых вылетов.

– Так сложилось, товарищ старший лейтенант, я с сентября 41-го «безлошадный» и переучиваюсь.

Он хмыкнул, но на моей дальнейшей судьбе это никак не отразилось. По прилёту в полк я остался во второй эскадрилье, которой командовал Покрышкин. В феврале начались боевые вылеты, но они проходили спокойно. Мы барражировали над Таманью, иногда пугая разведчиков немцев. Я был ведомым у старшего лейтенанта П. В один из дней он бросил меня и ушёл со снижением вниз, когда нас атаковали четыре «мессершмитта» над Цемесской бухтой. Я сразу уловил момент, что у меня полная задница. Был вынужден уклоняться от атаки, а когда оторвался от пары «мессеров», то не увидел ведущего. На позывные он не откликался. Я облегчил винт и стал набирать скорость с лёгким пикированием, одновременно докладывая «Тигру», что остался один и прошу помощи.

– Сухой, я – Тигр. Держись, сообщил тринадцатому, они на подходе.

Я показал свой лучший пилотаж: «кобра» вертелась, как уж на сковородке, а я потихоньку сваливал «мессеров» вниз, где мог с ними потягаться на равных. Они увлеклись атаками, ведь я был один, они разделились и пытались подловить меня на выравнивании и зависании. Но я крутил всё слитно и ни на секунду не выпускал из виду обоих ведущих. Видимо, мне повезло, так как ведомые следовали чётко за ними и не стремились атаковать меня самостоятельно. На одном из боевых разворотов в прицеле мелькнул «мессер», я ударил из всех стволов, но через долю секунды перевернулся и ушел на косую спираль, так как сзади заходила вторая пара, этот манёвр «мессер» выполнить не может. Сорвав атаку второй пары, пошел в лобовую на первую. Опять короткая очередь и крутой вираж влево: у «кобры» двигатель в центроплане и виражи вправо или влево у нас почти не отличаются, не то что у «мессера». Из виража ухожу в косую петлю, из перевернутого положения вновь атакую ведомого первой пары. Он вышел из боя, сильно дымя, но мне не до этого, сверху валится вторая пара. Выполняю змейку, сбивая прицеливание, когда подходят на дистанцию открытия огня, кручу опять влево от них. Перегрузка просто раздавила меня, но в этот момент сталкиваются два «мессера», я ухожу вверх с переворотом, из полупетли атакую ведомого второй пары. Он загорается и выпрыгивает, а я догоняю дымящего и подбитого ведомого первой пары и расстреливаю его до взрыва.

– Тринадцатый, я – Сухой, точнее, мокрый, иду домой.

– Сухой, я тринадцать. Нам ещё восемь километров. Где противник? Вопрос.

– Кончился.

– Ушли? Вопрос!

– Нет.

– Как ты? Вопрос!

– Иду. Вас вижу.

Они с ходу развернулись и выстроились этажеркой возле меня. Мы дошли до Краснодара, там ребята расступились, уступив мне очередь на посадку. Я притёр «кобру» и зарулил на стоянку. Прямо напротив меня тормознул Саша. Открыв левую дверь (это было не принято и сулило крупные неприятности из-за суеверий, но я был слева), он выскочил на крыло, спрыгнул с него и кинулся к моей машине. У меня не было сил открыть дверь, пальцы срывались. Покрышкин снаружи отщёлкнул замок и уставился на меня. Я был залит кровью: на предельных перегрузках лопнули сосуды в носу, вся гимнастёрка была уделана кровью. Саша хлопнул мне по щекам, потом, видя, что я живой, просто у меня идёт кровь носом, ткнулся мне в плечо очками и лбом. А потом заорал: «Я убью его!» и рванул из кармана куртки пистолет, спрыгнул с крыла и побежал к ближайшему капониру. Его насилу поймали и отобрали пистолет. Я в этом участия не принимал, а мокрым полотенцем вытирал лицо и пытался вылезти из машины. Через некоторое время все лётчики эскадрильи, кроме моего ведущего, опять собрались у моей машины. Григорий, мой техник, принёс другую гимнастёрку. Я вылез из кабины и очухивался после вылета. Дня три придётся посидеть на земле: один глаз заплыл и ничего не видит. Внутреннее кровоизлияние. Возле меня суетился полковой врач. Подошёл комэск.

– Что с ним?

– Кровоизлияние в глаз на отрицательной перегрузке. Несколько дней летать не сможет.

– Ранен?

– Нет.

– А кровь откуда?

– Из носа. Тоже из-за отрицаловки.

Тут села «кобра» и появился комдив Дзусов, «Тигр», он наблюдал весь бой и прилетел выяснить обстоятельства. Саша откозырял и доложил, старший лейтенант П. бросил ведомого, когда их атаковала четвёрка «мессершмиттов», что это не первый случай его трусости, и что он требует суда над ним. Начальство отошло в сторону, а мне продолжали прикладывать лёд на глаз, а техники замывали кабину «кобры». Подошёл полковник Дзусов.

– Сержант! Много дыр привёз?

– Товарищ полковник! Мне звание младший лейтенант присвоили в 19-м ГИАП ещё в мае прошлого года, но приказа до сих пор нет. Как и дырок в корпусе.

– Ни одной? – спросил он у Покрышкина.

– Всей эскадрильей смотрели, товарищ полковник. Ни одного попадания, – ответил Покрышкин.

Дзусов внимательно посмотрел на меня.

– Молодой, говоришь? – и подал мне руку.

Через день ко мне в медсанчасть зашёл Саша.

– Как дела, Костик?

– Легче уже, не так глаз болит.

– С По-2 справишься?

– Наверное.

– Слетай в Моздок и подбери себе ведомого.

Привилегию подбирать себе ведомого имели только «старики».

Через два дня пришлось проставляться: Вершинин присвоил мне звание лейтенанта. Заехал на попутках в Краснодар, купил четыре бутылки водки, большую бутыль вина и поросенка. Бросил покупки в мешок и вышел голосовать на КПП. Очень милая регулировщица быстренько тормознула мне машину до Карасу. С повязкой на глазу я выглядел, как герой романа Стивенсона, а вместо попугая у меня был поросёнок, который повизгивал в мешке. Пошел к тёте Поле, нашему повару, попросил приготовить для второй эскадрильи. Наши были на вылете, а я прохлаждался из-за глаза. Вечером, когда вся эскадрилья собралась за общим столом, тётя Поля вынесла поджаренного поросенка, а девочки-официантки – дополнительную водку в стаканах и стаканы для вина. Я извлёк из-под стола домашнее вино. Шум и аплодисменты, одобрительные выкрики, всё слилось в сплошной «гвалт в эфире». К нашему столу подошёл сам Павел Павлович Крюков, самый старший в полку лётчик, штурман полка. Он и Покрышкин – ветераны 55-го полка, теперешнего 16-го гвардейского. Их всего трое в полку из первого состава, ещё и, практически нелетающий, подполковник Исаев. Остальные из второго и третьего состава. А первый состав либо погиб, либо пошёл на повышение в другие полки и дивизии. Но Крюков официально не был лётчиком, он – самоучка, а Покрышкин здорово не ладил с Исаевым и был под следствием. В общем, всё как у меня: самоучка и подследственный. Только это у меня в одном флаконе. И, конечно, получить поздравления от таких людей в день получения первого офицерского звания было очень приятно. Долго посидеть не удалось: нас разогнал Исаев, пригрозив мне пальцем. Продолжили в эскадрилье, прихватив с собой остатки.

На следующий день мне удалось упросить врача подписать разрешение на вылет. И я встал в строй на разводе. Так как за мной закрепили 17-ю машину, я установил на неё прицел британской «кобры» и вычислитель, пока бездельничал.

На разводе попал во второе звено к Речкалову, ведущим второй пары. Командир у меня спросил:

– Как твой ведомый? Удержится?

– Голубев-то? А чёрт его знает. Пилотирует он нормально. В ЗАПе наблюдал. Вместе не летали.

– Присмотри за ним! И предупреждай почаще, что делаешь. Сам знаешь, что в бою он видеть ничего не будет. Вы в прикрывающей группе. Следи за хвостом сам.

– Есть.

– Речкалов! Второе звено не слётанное, так что особо резко не пилотируй. Голубев ещё совсем зелёный.

– Понял, командир.

– Всё! Идем на Крымскую! Вторая четверка взлетает через пятнадцать минут после моей. По коням!

Отойдя от штаба, он добавил Речкалову:

– Взлетай через семь минут, Гриша! Идем за Крымскую, встречать бомбёров будем над морем. Я сделаю круг, подожду тебя.

– Сухов, слышал? – спросил меня Речкалов. Я мотнул головой.

Первое звено попарно рванулось в небо. Слежу за форточкой у Речкалова. Исаев после развода обычно оставляет за себя Крюкова или Матвеева и уходит добирать в хату. Но, на всякий случай, мы не пользуемся Р/С. Пять минут, форточка захлопнулась: «К запуску». Две минуты на прогрев, взлетаем с места. Пошли в набор. Набрали 4000, идём к Крымской. Пока по станции не сказано ни слова. Голубев уверенно держится за мной.

– Девятнадцатый, плюс один!

– Понял, тринадцатый.

Речкалов пошёл наверх, мы идём за ним. Покрышкин нас уже видит и выстраивает этажерку. Проходим Крымскую и следуем в море. Навстречу нам выплывают четыре девятки Ю-87 без прикрытия. И у меня появляется возможность пристрелять пушку. Разворот – и четверка Покрышкина атакует первую девятку. Мы следим за воздухом. Я зашёл в три четверти, как предписано в прицеле, внес размах крыльев Ю-87 в прицел: 13.8, крутанул маховик, обжав «юнкерс». Нажал захват. Затем его длину: 11.1, ещё раз обжал «юнкерс». Нажал захват. Готово. Ждём, когда заморгают оба кольца. Но головой верчу, могут появиться «мессера». Моргнуло – выстрел. Бью одиночным. Попал! Да ещё с такой дистанции!!! Ай да прицел! Короткая! Готов!

– Сухой! Ты чем занят? Вопрос!

– Пушку пристреливаю.

– С такой дистанции? Ты сдурел, подойди и бей в упор!

– Не могу, тринадцатый, я вас прикрываю.

– Вот и прикрывай, и не майся дурью! Смотри-ка! А ведь сбил! А ещё можешь?

– Восемнадцатый, Сухому. Прикрой, атакую.

Так как машины однотипные, то вводить цифры больше не надо. Только обжимать и нажимать захват. Сбил ещё два, после этого девятка ушла в пикирование, сбросив бомбы в море. Покрышкин заставил сбросить бомбы первую девятку, ушёл ко второй, а нас послал к третьей, оставив сзади пару Речкалов – Труд. Я ударил по ведущему, он, получив снаряд, сразу повёл девятку вниз. Ладно, ушёл, значит, ушёл. Под занавес Саша дал возможность пострелять и последней паре. И Труд, и Речкалов сбили по «юнкерсу». Все! Сбор! Следуем домой, но навстречу нам идут двенадцать «мессеров». Сбрасываю настройки прицела, обнуляя их. В «собачьей свалке» они ни к чему. Просто не дадут времени для этого. Но Покрышкин не хочет связываться с «мессерами», предложив им тактику срыва их атак и оттягивания на свою территорию. Тем не менее сам Покрышкин сбил или повредил один из них, скорее всего, ведущего, потому что после этого от нас отстали.

После посадки Саша идёт ко мне разбираться. Я его понимаю: он лез под огонь стрелков, а тут какая-то сволочь бьёт «юнкерсы», не входя в зону поражения их пулемёта! Нахал!

– Эй, Чингачгук Большой Змей, Зоркий Глаз! Какого хрена! Как ты с такой дистанции попадаешь?

– У меня прицел с первых «кобр».

– Каких?

– С английских Р-39D. Я начинал на них.

– А у нас?

– Такой же, но сняты несколько приспособ, которые поправки считают.

– Твою мать! – выругался Саша. – А почему сняты?

– Насколько я знаю, никто толком не мог объяснить, как этой штукой пользоваться и для чего она. И, главное, по бомбардировщикам она работает, насколько ты видишь, а перед боем с истребителями её надо обнулять. Эффективно он работает по истребителям, когда надо прикрыть собственные бомбардировщики.

– То есть надо всё время возиться с прицелом? Так, что ли?

– Ну да.

Покрышкин почесал затылок.

– Да, наверное, это не вариант. Хотя в данном случае, когда нет прикрытия, очень качественно работает.

– Ну, или когда кто-то отвлёк истребители.

– А вот это – хорошая идея. А ты где его взял?

– В Баку. Там было двенадцать таких машин у курсантов. Наверное, так и лежат на местном «кладбище». Били их часто.

– Надо Жмудя направить в Баку, пусть покопается. Ладно, пошли обедать, Зоркий Сокол! С тебя причитается!

– Ну, у тебя всё равно больше!

– Ты на мою машину посмотри! Научишь пользоваться?

– Конечно!

Вот зараза! Сменил мне позывной на «Сокола»!

Инженер полка Жмудь съездил в командировку в Баку, привёз три вычислителя и два прицела, но ни один из них к друг другу не подходил по номерам. А изготавливались они «парой», иначе вычислитель давал большие ошибки. Помучавшись пару недель и поняв тщетность наших усилий, мы их сняли с машин, и дальнейшая судьба приборов мне была неизвестна. Дело в том, что 129-й учебный полк перебазировался в Ханкалу, в Грозный, и «кладбище» отправили на переплавку, вместе с уникальными прицелами. Их никто снять не догадался.

Наш «батальонный комиссар» дочирикался! Формально мы не выполнили приказание. Над Крымской мы не были. Какой-то пехотный начальник позвонил спросить: «Где воздушное прикрытие?» Поэтому сразу после обеда нас построил Исаев и начал нас песочить, обещая отдать под суд за невыполнение приказа. Так разошёлся, что не заметил, что сзади подошли Вершинин, Науменко и Дзусов. Эскадрилья провела самый удачный бой за всю историю советской авиации. Четверка Покрышкина сбила 16 бомбардировщиков. Я завалил трех, два у Речкалова с Трудом. Плюс «мессер» Покрышкина. Целый полк «юнкерсов» пошёл на дно. Приезжает начальство поздравлять лётчиков, а только что проснувшийся, с мятой рожей, «батальонный комиссар» грозит трибуналом участникам боя.

Оттрахало его начальство прямо при нас. Саша ещё вставил, что вместо того, чтобы действовать кулаком, Исаев, для отмазки, посылает четверки, которые меняет каждые полчаса. Впустую жжем топливо и реально ничего сделать не можем. Немцы присылают двенадцать-двадцать «мессеров» для расчистки неба, а потом приходят «юнкерсы» и свободно работают по пехоте. В общем, Исаев пошёл собирать вещи. И. о. командира стал Покрышкин, получивший тут же капитана. Полк был маленький: две эскадрильи по 8 самолётов. Саша тут же пристал с этим вопросом к Вершинину, сказав, что в ЗАПе без дела стоят ещё 16 самолётов и 24 лётчика. На волне успеха нам разрешили их забрать.

«Кобра» Саши была повреждена, и он, жутко довольный назначением, подошёл ко мне и попросил мою, чтобы слетать в Моздок.

– Да, бери. Только не крути ничего.

– Да нет, конечно, я туда – обратно.

Он улетел, а мы грели пузо на солнышке, так как начальство освободило нас на сегодня от полётов. Возвращается Саша, подходит к нам. Он теперь «большое начальство», поэтому мы встаем и приветствуем его.

– Костик! У тебя не «кобра», а сказка! Движок – просто шепчет, управление мягкое, без люфтов. Станция не шипит. Это у тебя Черемис так работает?

– Нет. Он только масло и топливо меняет. А остальное – ручками, ручками.

– Сам ковыряешься?

– Ну да. Коня, трубку и жену не доверю никому. Поэтому все регулировки и расположение приборов управления я подгонял под себя. Я считал, что тебе, Саша, будет неудобно в ней, я ведь выше ростом.

– Ну да, немножко высоковато стоит ручка управления оборотами. А что? Она двигается?

– Конечно.

Меня потащили к машине, пришлось показывать точки регулировки, все попробовали настройки, а потом, когда я раскрыл двигатель, все недоумённо уставились на охладитель воздуха.

– А это что за хрень? Откуда это? Где-то я видел эту штуковину!

– Это выброшенный с камбуза холодильник, который я переделал для охлаждения воздуха и всасывающего коллектора.

– Зачем?

– Форсировал двигатель. Холодного воздуха в цилиндр помещается больше, чем горячего, и можно сжечь больше топлива. А это – 40 сил минимум.

– Теперь понятно, почему немцы тебя сожрать не смогли. Голова!

– Ну, положим, не в этом дело, хотя… Ладно, фигли-мигли, пошли отдыхать. Хватит на сегодня по машине прыгать.

Вторым фактором, вызывавшим недоумение, были мои ежедневные две пробежки на большое расстояние, гимнастика, как они считали, и метание ножа. И то, что эсэсовский кинжал постоянно был со мной: специальный карман был пришит к правой штанине комбинезона, в котором я летал. Но свою историю с расстрелом я никому не рассказывал, памятуя о 12-м полку.

Через десять дней начальство снова собрало нас в клубе станции Карасу. Особо торжественный момент: у нас в полку сразу два Героя! Крюков и Покрышкин. Причём вручали им ордена и медали в день публикации Указа. То есть начальство всё знало и готовилось заранее. Но нам не сообщали об этом. Кроме того, большой группе лётчиков также были вручены ордена по итогам трехмесячных боёв над Голубой Линией. К 24 мая бои в целом закончились. Немцы изредка ещё предпринимали попытки налётов на наши войска, но прежних, массированных ударов уже не было. Мы перемололи немецкий воздушный флот. Меня тоже не обошли с наградами: я получил два ордена: один за бой с четвёркой «мессеров»: «Слава» 3-й степени, второй за семь сбитых – «Красное Знамя». По итогам боёв наш полк стал лучшим полком ВВС. Вершинин Саше при всех сказал: «Капитан, это – за прошлые бои! Возвращаем то, что ты должен был получить год назад. По нынешним итогам – всё впереди! Готовь дырочки!» К сожалению, не все награды были вручены: четверых лётчиков уже не было, четверти полка: Фадеев, Вербицкий, Овчинников, Островский ушли в свой беспосадочный полёт на Кубани.

Затем полк вывели на отдых и профилактику. Лётный состав отправили в Ессентуки, а техсостав занимался обслуживанием, заменой двигателей, пушек, колёс и профилактическим ремонтом самолётов. Обычно это занимает полтора-два месяца. Но я впервые попал на такой отдых за два года войны. Деньги у нас имелись, но каждый занимался тем, чем хотел, в санатории ВВС. Единственное, о чём предупредили заранее, что после оккупации ситуация с венерическими заболеваниями весьма серьёзная, поэтому… и развели бодягу на несколько часов: «Гонококк, возбудитель гонореи, проникает…» Мы, конечно, похохотали всем полком, тем не менее за подобное «приключение» светил трибунал и штрафбат: преднамеренное членовредительство с целью уклониться от службы. Нехорошая статья. И применялась. А точная какая! Члену и вредит! Тем не менее дело молодое, весёлое. В общем, без особых проблем обошлось. Единственно, как-то в компании возвращались с танцев из другого санатория, пришлось немного подраться с местными. Тогда до «моих» дошло, что я вовсе не гимнастикой занимаюсь два раза в день. Пристали, как банные листы, научи, да научи. Удалось отвертеться, дескать, этим надо с детства заниматься, а так – бесполезно. Парнишки у нас горячие, головы устроены своеобразно, поэтому не стал я заморачиваться с боевым самбо и карате. Ну и, последнее: мелькнула какая-то рожа, которую я где-то видел. Потом исчезла. Вечером я прибежал с пробежки, причём поздно: ко мне ещё девица приклеилась. Готовилась стать разведчицей. Мы с ней дополнительно пару кругов нарезали. Заодно и поболтали. Вхожу в номер, сидит Саша.

– Привет! Что-нибудь случилось?

– Привет! Да нет, ничего серьёзного. Ты Иваницкого из 12-го полка знаешь?

– Честно? Не шибко помню. Белобрысый такой?

– Нет, брюнет. Он о тебе странные вещи рассказывал сегодня: дескать, ты – расстрелянный, и ни хрена не помнишь. И кинжал с собой таскаешь.

Пришлось Саше рассказать. Он сидел, зажав руками голову, слушал.

– Всё, Костя! Хватит. Не надо подробностей. Я всё понял. Это тебя поэтому держали вдали от фронта?

– Наверное.

– Если бы не знал, что ты вот такой мужик, делал бы то же самое. Давай мы никому об этом не скажем.

– А я молчал, Саша.

– Вот и молчи! А я скажу, что Иваницкий – трепло.

Мы промолчали, но в середине июля зенитки повредили самолёт моего ведомого Жоры Голубева. Он сел за линией фронта на брюхо. Рядом – большое поле. Я выпустил шасси и пошёл на посадку. Я его вывез, но в полку Жора рассказал, как это было.

– Я упал на заросшее поле возле леска. Надо мной прошёл «кобрёнок» Константина Васильевича, помахав крыльями. Смотрю, он шасси выпускает и пошёл на посадку на соседнее поле. Оно – через лесопосадку от меня. Я кинулся туда, а навстречу мне шесть немцев выходят. Пять автоматов и маузер. Довольные, суки. Ржут и надо мной потешаются: бьют под ноги короткими очередями. Заставили выбросить пистолет и поднять руки. Вдруг из-за кустов появляется Константин Васильевич. Без оружия. Глаза шальные. С губы слюна течёт. Морда довольная: что-то говорит по-немецки. Разбираю плохо, но что-то типа: «Ребята, как я рад вас видеть! Давайте ещё по рюмашке!» Пятеро повернулось на него, а один меня на прицеле держит. Константин Василич подходит к ним. Те ржут, пальцами показывая на него. А второй рукой у виска крутят. И по горлу пальцем щелкают. Он подошёл вплотную и тут… Я не знаю, как это описать. Что-то вроде бесшумного взрыва! Сплошной каскад ударов и мелькания его кинжала. И потом его голос: «Чё выпучился, собирай оружие и магазины. Больше кина не будет! Бегом!» Мы перебежали к его «кобрёнку», он меня запихал на радиостанцию за сиденьем, и мы взлетели.

На следующее утро я, как обычно, выбежал на пробежку, вдруг слышу: кто-то пыхтит сзади. Голову повернул: Жора.

– Константин Васильевич! Я с вами! Разрешите?

Я снизил скорость, для него она несколько великовата. Мы стали заниматься вдвоём. И всю оставшуюся жизнь Георгий Голубев называл меня только по имени-отчеству. Плена боялись все.

Через несколько дней ранили Фёдорова, ведомого Саши. Он попросил у меня Жору, а потом стал летать с ним постоянно. А ко мне он привёл лейтенанта Сухова Константина Васильевича. Моего полного тёзку. Только год и место рождения у нас разные. Он – 23-го, а я – 21-го года рождения. Он мечтал стать морским лётчиком и заканчивал Ейское авиационное морское училище, в пятистах метрах от ЗАПа, в котором учился я в 41-м году. Так же, как и нас, их сдёрнули в пехоту. Он воевал, рядовым, пулемётчиком. Затем вернулся в ВВС и попал в ЗАП, на «яки». Потом переучился на «кобру» и оттуда его забрали в Моздок. Он худенький, ниже меня росточком. Никак отъесться не может после голодухи в пехоте и на переучивании.

– Костик, поднатаскай его! Тебя всё равно никто толком прикрыть не может: твой «кобрёнок» обгоняет всех, и ведомый тебя просто связывает. Будешь летать на разведку. Командование просит данные по Крыму. Так что, один полёт в день. А в свободное время подтяни ему пилотирование. Договорились?

– Хорошо.

Я, действительно, отпросился в полк из Ессентуков, надоели танцы, пьянки, чужие постели, когда на утро не помнишь, как подружку зовут. Я уехал в Карасу и подготовил машину. Всё отполировал, все лючки загерметизировал. Обкатал новый двигатель. Привёл в порядок карбюратор. Облегчил, сняв всё лишнее и тяжелое: заменил крепёж электропроводки на шнурочки. В общем, машина была готова установить мировой рекорд скорости. Больше никто так свою машину не готовил. На дополнительный бак соорудил обтекатель. Хотя ПТБ мы практически не использовали. Их почти все выбросили или душ из них сделали. Мне поставили новую, более компактную радиостанцию, поэтому Голубев за креслом и поместился. И освободили место под установку фотокамеры. Я стал летать исключительно на разведку. Через некоторое время в полк прилетели испытатели и инженеры из НИИ ВВС, и на «кобрёнка» поставили высотный нагнетатель. Надпись «Кобрёнок» и рисунок полосатенькой змейки с раздутым капюшоном стали моим талисманом.

Вылеты на разведку вещь тяжёлая и довольно опасная. Я вылетал с закреплённым на груди автоматом ППС. Его рожки были уложены в нашитые карманы на бедрах. Потом Вершинин подарил мне свой маузер-автомат на 20 патронов. К нему подходили немецкие патроны от «шмайсера» и «парабеллума». И на спине, в специальном кармане, крепился аварийный паёк, прямо на парашюте. На такой высоте холодно, кабина «кобры» не герметичная, поэтому у меня был комбинезон с подогревом. Самую большую опасность представлял кислородный прибор. Если с ним что произойдёт, то… Ты даже этого и не заметишь. Как уснёшь. С утра, после пробежки, зарядки и завтрака, идёшь к «колдунам» – метеорологам за сводкой. Там собирают данные отовсюду и имеют, хоть и очень приблизительное, представление о погоде в районе. Дальше тащишься в штаб и связываешься с разведуправлением фронта. Они ставят приблизительную задачу и ряд запасных вариантов. Начинаешь планирование операции и подготовку карты полёта. Эта карта – секретна, поэтому готовишь её один, без штурмана полка. Идёшь к секретчику, он её кодирует и переправляет в штаб на утверждение. Оттуда дают только номера маршрутов и порядок предпочтений. После этого идёшь к «Кобрёнку», начинаешь его осматривать и готовить. Вооружение с него почти всё снято: нет пушки и четырех пулемётов. Только два носовых синхронных «браунинга». Потом появляется Дашенька. Мы с ней целуемся. Она очень красивая девушка и мечтает стать моей женой. Она – укладчица парашютов. Мой парашют ежедневно переукладывается и просушивается, так положено из-за высотных полётов. Потом приходится идти к врачу, мерить давление и проходить медосмотр. Особенно внимательно он осматривает органы дыхания. Перед посадкой в самолёт подходит приборист КИПа с журналом, что проведена проверка кислородного прибора, влага удалена 99 %-м спиртом. Оба ставим свои подписи. Для него, если я уйду со связи без предупреждения, то есть потерял сознание из-за отсутствия кислорода, автоматически штрафбат. Этот спирт хранится отдельно от остальных и выдаётся под роспись. После прохождения всех процедур запускаю двигатель, и «кобрёнок», помахивая вверх-вниз хвостом на неровностях, занимает место на старте. Добро на взлёт получено, взлёт и набираю высоту. Так как один, постоянно приходится осматриваться до высоты в 10 000 метров. Выше немцев обычно нет. Они все машины с высотными движками держат на западе. Лишь иногда такие встречаются. В основном – «фоккеры». Они представляют для меня самую большую опасность. Мужики в полку посмеиваются, не верят. Им завалить «фоккер», как два пальца об асфальт, он на малых высотах вялый и не манёвренный, только пушек много. А здесь… Здесь они – короли! «Кобра» уступает им по манёвренности, но превосходит по высотности и скорости. Поэтому приходится постоянно крутить башкой. Сегодня я иду к Севастополю. Набрал 11 тысяч, «кобрёнок» характерно потрескивает топливными баками. За бортом— минус 55. Включил костюм и перчатки на обогрев. Помогает мало, но без этого совсем холодно, и увеличивается расход кислорода. Время от времени оглядываюсь. Как только появляется земля между облаками, нажимаю на спуск камеры. Прошёл над заданным районом, всё снял. У Херсонеса появляются два пыльных следа. «Фоккеры» взлетают. Начинают бить зенитки. Маневрирую, но помогает это мало. Бьют довольно точно, приходится постоянно менять скорость и высоту. Всё! Проскочил, набираю опять 11 тысяч. Но вот «фоккеров» я потерял из виду. Ищу их глазами. Наконец появляется инверсионная полоса сначала одного, потом второго «фоккера». Что-то они больно резвые. Прибавляю скорость. Оба-на! А один забрался выше меня! Быть такого не может! Тем не менее. Второй пока ниже, но впереди меня! Скорее всего: А3/U7. Смотрю по таблице и ввожу в прицел его данные. Он тоже максимально облегчен, у него только две пушки. По дистанции стрельбы я его даже превышаю моими 50-калиберными «браунингами». У них короткоствольная пушка. Произвожу захват цели. Заморгали кольца: даю длинную очередь, смотрю за трассой. Есть, «фоккер» потерял часть обшивки и повалился вниз. Минус один! Теперь всё внимание назад. Давай, Кобрёнок, тяни! Лапушка, солнышко! Змеёныш ты мой ненаглядный, ещё 20 километров и можно будет сбросить ПТБ! Дистанция медленно, но всё-таки сокращается. Чуть наклонил нос. Скорость сближения ещё упала, но теряю высоту. Зажглась лампочка ПТБ, переключился на внутренние баки, нажал кнопку сброса. «Бах» – сработал пиропатрон! Самолёт рванулся вперёд. Я начал вновь набирать высоту. Бачок жалко!!! Такой обтекатель был! У, фриц чёртов! Опять выклеивать! Немец отстаёт, смотрю: он пошёл вниз. «Кина не будет!» Всё это слышал Вершинин. У меня приказ: разговаривать по рации, чтобы все знали, что я ещё жив. Поэтому в наушниках звучит его голос:

– Сокол, Горе! В точке М6 иди вниз. Тебя встретят! Молодец!

До неё ещё полчаса лёту! Прошёл над точкой, пошёл вниз. На несколько секунд оторвал маску от лица и вытер пот. Надо же, вспотел! А вот и наша восьмёрка! Ты смотри, сама сотка встречает!

– Сокол, сотке! Привет! Как оно?

– Бак пришлось сбросить.

– Понял! Там тебе баньку соорудили!

– Отлично, а то у меня всё изморозью покрылось. – Когда снижаешься с негерметичной кабиной вниз, всё заволакивает изморозь, приходится некоторое время идти по приборам, почему разведчиков и встречают. В этот момент мы ни хрена не видим и можем пропустить атаку. Всё! Касание, рулёжка, тормоз. Ласковые губы Дашеньки, забирающей парашют. Живой!

Банька!!! Промёрз я до костей! Лежу на средней полке, сил нет. Отхожу после полёта. Звал с собой Дашу, но она похихикала и не пришла. Дверь открывается, входит тётя Поля в длинной рубашке и шапке-ушанке. В руке два веника.

– Костенька, давай я тебя попарю, сынок! Что за мытьё в одиночку!

– Ой, спасибо, тётя Поля!

Вот это да! Парит она просто профессионально! Куда там турецким мойщикам! Распарила меня до изнеможения, потом холодной водой окатила, перевела пониже, там намылила, растёрла мочалкой, всё смыла, а потом сделала мне просто потрясающий массаж. Растянула все мышцы, все суставы повыворачивала, шею мою бедную промяла так, что никаких хрустов не стало. Через час мы выползли на привалок у баньки. Она помахала кому-то рукой, и нам принесли четыре бутылки ледяного темного «Бархатного» и раков.

– Ой, тётя Поля! Это просто сказка! А я звал Дашу из ПДС с собой, не пошла.

– Да дура она! Не понимает, что тебе не то самое нужно, а согреться да кости промять. Я слышала, как девчонки хихикали. Назвала их дурами и пришла. Зелёные, ничего в этом деле не понимают. А у меня у самой Сашенька, сынок, сейчас на Севере летает. Да и самой приятно. Это вам, мужикам, надо всё и сразу. А мы, бабы, и без этого можем своё дело сделать. Вон, пока тебя мыла да мяла, раз пять кончила, трусы пришлось менять! А спать с кем-то при живом муже – грех и грязь!

Я улыбнулся и поцеловал её за ухом.

– Щас как дам, охальник! А ты такой крепкий, с виду и не подумаешь. Одни мышцы! Мужик! Ладно, Костенька! Пойду я, надо закладку делать! Смотри, осторожнее там! – она показала на небо. – Ведь по ниточке ходишь. И с Дашкой осторожнее. С дерьмецом девка. Только, что красивая.

– Я знаю!

Дарью Михайловну я знал в другой жизни. Она была женой одного из крупных политначальников в ВВС. Вон он идёт, и даже не подозревает о своей судьбе. Но на Дарью он и сейчас засматривается. Рогов у него будет! Как только за провода не цеплялись. Она была притчей во языцех всей воздушной армии. За что она с ним так жестоко поступала – не знаю. В те годы меня это мало интересовало. Просто слышал разговоры матери, отца и других офицеров. Мы с ней познакомились в момент, когда я приехал из Ессентуков. Больше никого из лётчиков в полку не было. Мне понадобилось кое-что пришить к новой форме и новому комбинезону, и я, естественно, пошёл в мастерскую ПДС (парашютно-десантная служба), где были швейные машинки. Там и разболтался с ней. Отношения были цветочно-конфетные, я не сразу узнал в ней Дарью Михайловну. Она здорово изменилась впоследствии. При переходе к более серьёзным отношениям мне была рассказана потрясающая по трагизму и слащавости история про несчастного погибшего лейтенанта, унёсшего с собой её девственность. На самом деле она была ППЖ командира 66-го полка, но, когда она перешла в атаку и потребовала у него развода с его женой, он отказался. Возник небольшой скандал, который разрешил Вершинин, переведя её в наш полк. Если бы она сказала правду, я бы к ней по-другому отнёсся. Но она предпочла ложь. Да и бог с ней. Ореол героя-разведчика скоро рассеется у неё в голове: мы не сбиваем машины сотнями, у нас приказ любыми средствами избегать боёв, даже когда мы видим, что противник слаб и находится в невыгодном положении. Поэтому награды и денежные премии нам с неба не сыплются. А вокруг будет много молодых, способных и быстро продвигающихся по службе Героев Советского Союза. Всё-таки лучший полк ВВС. «Старики», а их совсем немного в полку, понимают, каким делом я занимаюсь, почему нахожусь на особом положении, а молодёжи этого не объяснить. А у молодых один вопрос: а сколько у него сбитых? Всего семь? Тоже мне – «старик!» Эти разговоры начались после очень удачного для полка периода освобождения Донбасса. На полк просыпался просто дождь наград, многие получили звания Героев. А я получил самый дорогой мне орден: «Отечественную войну» 2-й степени. Уж слишком дорого он мне достался: в разведке, на «Кобрёнке».

В начале ноября, в Днепропетровске, меня атаковали свои. Инициатором выступил будущий муж Даши. Я не входил ни в одну из эскадрилий, и у меня другая норма питания: высотная. Там всякие витамины, кобальт и прочие прибамбасы, и она существенно больше. Кислород выжигает жир очень эффективно, его необходимо восстанавливать. Поэтому у меня в столовой был отдельный стол. Захожу вечером в столовую, за моим столом сидят четыре летчика и курят. Три пепельницы, а я – некурящий. Скандала не получилось, хотя вырубить четырех «щенков» для меня раз плюнуть. Но мгновенно, при возникновении скандальной ситуации, подошёл Речкалов, зам командира полка, Клубов, командир 2-й эскадрильи и Голубев, ведомый Покрышкина. Двое – старики. Они укоротили четырех Героев:

– Это стол Константина Васильевича. Курилка – на улице, – сказал Голубев.

Стоящие рядом Речкалов и Клубов не дали возможности скандалистам продолжить историю. Но, уходя, будущий выдающийся политработник и рогоносец успел пробурчать:

– Ходют тут всякие, «стариков» из себя изображают, с семью сбитыми.

Гоша, видимо, рассказал об этом Покрышкину, потому что на следующее утро ко мне прибежал посыльный: «Товарищ лейтенант! Вас командир полка просил прибыть в тактический класс на занятия!» Захожу в тактику, прохожу в последние ряды: «старики» сидят там, поздоровался со всеми «стариками», пожав им протянутые руки. В воздухе – напряжённость. «Свои» решили дать бой молодым.

– Товарищи офицеры!

Входит майор Покрышкин, дважды Герой Советского Союза. Объявил тему занятий: тактические учения. После этого сказал:

– Лейтенант Сухов, большой! – нас разделили по росту: я – «большой», а младший Костя – «маленький». Я встал.

– Я звонил в разведуправление фронта, мне сказали, что сегодня у вас не будет вылета. Вы не могли бы нам помочь, так как тема занятий: «Уничтожение разведчика противника»? Товарищи! Вы все в курсе, что и у нас, и у противника, в качестве разведчиков летают не совсем простые лётчики, и не на самых простых машинах. Поэтому я и хочу провести учения: Перехват и уничтожение разведчика противника в составе звена. На перехват пойдут… – и называет четыре фамилии вчерашних моих «оппонентов».

– Товарищ майор, все четверо – ведущие пар, они не слётаны. Побьются.

– Мне кажется, что они сами хотят это сделать. Пусть попробуют! – и он широко улыбнулся. – Только, Константин Васильевич! Ваш «Кобрёнок» ходит на 11 тысячах, а у них самолёты выше четырёх с половиной подняться не могут. Вы не могли бы сыграть в поддавки с четырьмя «Героями», пройдя на этой высоте в квадрате р-2?

– Хорошо. Начальная высота 4000, скорость 520 километров. Так устроит?

– Да, конечно.

– Теперь о выбытии из боя! Если я фиксирую и уверен, что поразил «противника», я называю его номер, и он идёт на посадку, так как постоянно крутиться против четырех противников достаточно тяжело, но если кто-то из перехватчиков сможет сделать то же самое, то он говорит, что я сбит. Фотокинопулемёты на всех машинах должны быть. Идёт?

– Без вопросов! Товарищи, вам условия понятны? – Они помотали головой.

Я взлетел первым, затем взлетела эта четвёрка. Я, четко по заданию, шёл на высоте 4000 метров. Заданным курсом. При попытке сблизиться со мной уклонился и обстрелял ведущего первой пары. Саша последнее время довольно часто брал «Кобрёнка» на охоту над морем и пользовался моим, очень хорошо пристрелянным, прицелом. Поэтому, когда я сказал, что обстрелял ведущего, и он сбит, сказал по рации:

– Жердь, ты убит, на посадку!

Тот попытался побурчать и не поверить, но командир был непреклонен:

– Седьмой, вам посадка. Не мешайте остальным!

Я удерживал юнцов на максимальной дистанции и ловил их на выравнивании и зависании. Ещё двое четко зафиксированы в ФКП. И пошли на посадку. Остался герой-любовник. Он полез на вертикаль, идиот. У меня «кобра» легче и двигатель мощнее. Он полз наверх, а я сдерживал «Кобрёнка». Наконец, он совсем потерял скорость и свалился в штопор, а «кобра» из него очень плохо выходит. А у меня было почти треть оборотов в запасе. Я прибавил и ушёл на разворот. Вдруг слышу:

– 26-й, прыгай! – «Ох, блин, в плоский штопор свалился!» Я был уже и не рад, что затеял посмеяться над дураком. Смотрю – выпрыгнул, раскрылся, снижается. Зато повод познакомиться с Дарьей у него появился!

Жердев устроил скандал Покрышкину, что я не мог сбить его с такой дистанции. Саша, по моему приземлению, у меня спросил:

– Костик, ты сможешь рассчитать поправку, чтобы целиться по Жердяю, а попадать по конусу, который он будет тащить.

– Если известна длина троса и половина длины конуса, то нет проблем.

– 30 метров – трос, 5 метров – конус, общая длина: 32 и 5. – Я прошёл к «Кобрику» и внес поправки при Покрышкине.

– Атакуешь его на максимальной дистанции, как только заморгает. Все слышали? Жердяй, на взлёт.

Я зашел и отстрелялся по конусу. 29 пробоин.

После приземления все собрались в классе. Говорил Покрышкин.

– Значит так, дорогие мои Герои и не очень. Если бы вы по-настоящему попались бы Костику, от вас бы рожки да ножки бы остались. У него не засчитанных за последние четыре месяца 28 штук. А засчитать не могу: он один летает. И меня, и любого из вас немцы сожрут, если мы у них окажемся в одиночку. Он – единственный в полку, кто дрался в одиночку против четырёх «мессеров» – и сбил их всех, не получив ни одной пробоины. У него в лётной книжке всего два боя и семь сбитых. Есть желающие ещё с ним потягаться? Молчите? Мне пофиг, что вы там про себя про него думали. Ещё кто-нибудь рыпнется – вылетит из полка на хрен. Всем понятно? За сегодняшние учения лейтенант Сухов представляется к очередному воинскому званию – старший лейтенант. Извини, Костик, всё, что могу лично.

Нас перевели в Асканию-Нова. Полк прикрывал переправу, Покрышкин много летал на «свободную охоту» с Георгием, а я работал по побережью, аж до Румынии. В конце ноября Саша женился. Довольно шумно отметили его свадьбу. Перед самым Новым годом его вызвали в Москву, и он улетел. И. о. стал Речкалов. К нам прилетели наши «шефы» из Мариуполя. Новый год отмечали в условиях нелётной погоды и при большом стечении народа. На организованных танцах я стоял в сторонке, там, где меньше дыма, и смотрел на танцующих. Очень понравилось, как танцует одна девушка. Потом отвлёкся, разговаривая с Жердевым. Он, после того случая, на земле от меня просто не отходит. Перенимает опыт. Взрослеет! Вдруг высокий женский голос приглашает меня на танец. Поворачиваю голову: та самая хорошо танцующая девушка. «Белый» танец, отказываться неудобно. Повёл её в круг. Хорошо, что танго. Хотя бы чуть-чуть умею его танцевать. Не так стыдно будет. После нескольких па девушка неожиданно спросила:

– А почему так робко? Вы же прекрасно танцуете танго! Я же у вас училась танцевать этот танец. Вы меня не помните? Я – Света Истомина. Дочь Александра Ивановича. Вы же в Киеве служили? Перед войной.

– Да, служил. Но вас не помню.

Она уверенно повела меня, я выполнял роль статиста, но все почему-то расступились, и мы танцевали одни в кругу. Когда закончилась пластинка, раздались аплодисменты. Конечно, не мне, Светлане. Она не отпустила меня после танца, уцепившись мне за руку.

– Я вас нашла. Совершенно не ожидала вас увидеть. Вы – моя первая и единственная любовь. Как только вы у нас полку появились, в сороковом году, так я в вас и влюбилась. Но я маленькая была, и вы на меня никогда внимания не обращали. И даже сейчас не узнали. Ой, пойдёмте! Я вам письма свои передам. Я не знала: где вы, пока был жив отец, просила его разыскать вас. Потом оккупация. Два года прятались от немцев. Когда нас освободили, я увидела в газете фотографию, где среди летчиков были вы.

Она провела меня к гардеробу, достала кучу сложенных треугольников, на которых было написано моё имя. Я совершенно был не готов к такому повороту событий. Подошёл к полке, на которой висел мой планшет, и положил письма туда. Светлана продолжала рассказывать о себе, о жизни при немцах, о своей работе: они восстанавливали сталелитейный завод в Мариуполе. Она – сирота, отец погиб ещё в 41-м, инженер 12-го полка. Мать нарвалась на осколок, не дожив до освобождения нескольких дней. У неё красивые, но коротковатые, волосы, очень привлекательная девочка, большая грудь, красивые ровные ноги. Приятный голос, красивая правильная речь, слегка слышится южнорусское «гэ». Загляденье, а не девочка. После танцев все пошли в столовую на встречу Нового года. Она села рядом и продолжала что-то рассказывать, а я пытался разобраться в тех чувствах, которые она во мне вызвала. Потом мы гуляли по свежему снегу, она попросила показать ей мой самолёт. Довольно большой «Кобрёнок» немного смутил её.

– Когда последний раз была на аэродроме, у вас был самолёт меньше. С такой открытой кабиной. А вот тут под правой рукой была аптечка. Там лежала моя фотография, но вы об этом не знали.

– Здесь тоже есть аптечка. – Я вскочил на крыло и подал ей руку. Отстегнул чехол и откинул его на противоположную сторону. Открыл дверь «Кобрёнка и включил свет. Света заглянула в кабину.

– Как пахнет!

– Вот только не посидеть, парашюта нет.

Подошёл солдат-караульный и попросил уйти с охраняемого объекта. Светлана быстро откинула крышку сумочки, достала карточку и хотела сунуть её за аптечку.

– Не туда! – и я показал на целлулоид, под которым красовался «Кобрёнок».

– Можно? Правда? – она подсунула фотографию под пластмассу и неумело чмокнула меня в щёку. Я погасил свет, закрыл машину и поправил чехол. Солдат топтался возле нас.

– Всё, всё, уходим!

– Ну, товарищ Сухов, сами понимаете, придёт разводящий и будет мне наряд вне очереди.

– Ладно, с Новым годом тебя!

Светлана взяла меня под левую руку, и мы пошли в сторону посёлка.

– Завтра утром мы уезжаем. Но нам обещали, что часть лётчиков поедет с нами в Мариуполь. Вы не могли бы поехать с нами? Очень не хочется вот так разъехаться. Я так долго ждала этого момента. И давно уже про себя решила, что как только вас увижу, так всё вам и скажу. Как Татьяна Ларина. Вот только я не сразу вас увидела. А когда увидела, то мне чуть плохо не стало. Пришлось выйти на улицу, а после этого ждать «белый» танец.

Она ещё совсем молоденькая, интересно, сколько ей лет? Глаза красивые и умные, несмотря на весь романтический вздор, который она несёт. Навстречу нам шли Речкалов, Бабак, Глинка и Клубов, окружённые просто толпой женщин. Бедному солдатику точно достанется наряд вне очереди. Они шли показывать свои звёздочки на «кобрах». Позвали нас с собой, но я отказался. В их «кобрах» можно сидеть, у них парашют на месте. А в моей присесть негде. Зато решил вопрос о поездке в Мариуполь. Светлана рассказала ещё, что вообще-то она из Киева, там у них была квартира, но ей не удалось пока получить разрешения на реэвакуацию.

– Это сложно. Надо вначале собрать много справок и получить разрешение в НКВД, а для тех, кто был в оккупации, этот вопрос рассматривается в последнюю очередь.

Ну, да, 8-й пункт анкеты у неё всегда будет грузом на ногах.

– Наш поезд разбомбили, когда мы с мамой выехали из Киева. Нас подобрала Мария Андреевна, и мы всё время жили у неё. Она говорила всем, что мама – её дочь, а я – внук.

– Ты же девушка!

– Я стриглась под мальчишку и туго перебинтовывала грудь, чтобы её спрятать. Иначе… Очень многих девчонок забирали во фронтовые публичные дома для немцев. Вы не подумайте! У меня никого никогда не было! – сказала она и покраснела. И точно! Она даже целоваться не умеет. И глаза закрывает, когда её целуешь.

Она мне понравилась: и своей восторженной, может быть, выдуманной любовью, и жизненными устоями, и большим практицизмом, так как в жизнь она вступала трудно и опасно. В общем, из Мариуполя я вернулся в полк женатым человеком. Подвигли меня на это её письма, которые я прочёл в новогоднюю ночь, после того, как проводил её в общежитие, где расположилась делегация. Дашенька испепелила меня взглядом и взяла в оборот будущего политработника, который был рад открывшимся для него возможностям. Через три месяца она, прихватив с собой его денежный аттестат, отбыла в златоглавую по месту своего жительства. С этого момента он стал постоянно у всех занимать деньги. Ха-ха-ха! Вляпался мужик!

10 января в полк вернулся Саша из Новосибирска, и я привёз Светлану. Мы всем полком отгуляли нашу свадьбу. Светлана просто светилась счастьем. Но устроить её в полк не удалось: у неё нет специальности. Зато слетали в Киев, и Светлана поступила в Киевский университет, на картографию. Занятия начнутся через месяц. А сейчас ей удалось получить очередной отпуск и три дня по семейным обстоятельствам. Поэтому она пока живёт в полку со мной. Нам помогли снять квартиру. Тётя Поля постаралась: у неё всегда и везде связи, должность такая: шеф-повар и начальник лётной столовой в одном лице. Все дополнительные контракты на поставку продуктов в её руках. Так сказать – маркитантка. Уйти из армии, как она мечтала, и остаться в родной Кубаньщине ей не дали. Хоть она и вольнонаёмная, но дисциплина трудовых резервов была железная. Светлана ей очень понравилась, поэтому она с удовольствием исполняла роль мамки, свекрови и старшего товарища.

Мы расписались 3 января, за полчаса до моего отлёта обратно на фронт. За прошедшие четыре дня с момента знакомства мы даже поцеловаться толком не успели. Я прилетел на «Кобрёнке» в Мариуполь, когда получил телеграмму о том, что она получила отпуск, но есть проблемы с пропуском в район боевых действий. В полку мне дали меховой комбинезон, чтобы «любовь не заморозил». Я его бросил на радиостанцию. У меня там взрослые мужики помещаются, а не худенькие девочки. А на малой высоте отопления в кабине хватает, особенно там, в районе двигателя и радиостанции. Так и прилетели в Асканию-Нова. Там её все внимательно рассмотрели, завистливо причмокнули губами, тетя Поля помогла соорудить свадебное платье, по-моему, из какой-то занавески. В общем, невеста выглядела на все сто! Наша свадьба затмила остальные полковые свадьбы, которых в этом году было много. Но отпуск был только у неё, поэтому на второй день после свадьбы она провожала меня на вылет в район Одессы. Ждала долгие два часа тридцать шесть минут, потом видела, как меня извлекают из кабины, парила вместе с тётей Полей меня в бане. В общем, окунулась с головой во фронтовую жизнь. Но ей это нравилось, ей хотелось быть нужной и полезной. Когда опять занепогодилось, мы и отпросились у Вершинина в Киев. На «Кобрёнке».

Киев сильно разрушен. Я его вообще не узнаю, а Светлана уверенно ориентируется. Киевлянка! Нашли комиссию по реэвакуации, подписали все нужные бумажки, пришлось потрясти орденами и бумажками 4-й воздушной армии. В этот день случайно увидели объявление на стене, что Киевский университет возобновил свою деятельность, и требуются студенты. Переглянувшись, побежали туда. Там требовались только документы об образовании, они были и с одними «пятёрками». Выпуск 21 июня 1941 года. Самые-самые… Картографию выбрал я. С учётом послезнания. Войны осталось совсем ничего, звание у меня никакое, через полтора года мне грозит безработица. А если жена успеет закончить к тому времени хотя бы половину, будет возможность летать в картографии дальше. Снимать площади на плёнку я умею профессионально. Пора бы и о будущем подумать.

После собеседования Светланка выскочила от проректора сияющая. В бывшей квартире ей выделили комнату, но все остальные жильцы со временем выедут: ждут восстановления своего жилья. Все права на квартиру принадлежат Светлане и её законному мужу. То есть мне. Записал адрес: Киев, Льва Толстого, 21, кв. 11, в медальон. Через дорогу – Ботанический сад и университет. И бегать ей будет недалеко. Эти короткие сумасшедшие дни очень сблизили нас. Я не знаю, что сейчас творится в душе у Светланки, но для меня она сразу стала родной, желанной и близкой. Сразу, как обнял её десятого января на аэродроме в Мариуполе. Когда целовал её под шумное пьяное «горько» в лётной столовой в Аскания-Нова. Когда ощутил её пальчики на груди и увидел ликующие глаза ночью при свете луны в низенькой мазанке на краю села. Я нашёл, что искал. У меня появился тыл. До этого существовал только фронт. Светлана оказалась домовитой и расторопной хозяйкой, несмотря на небольшой возраст, война учит быстро. На первом месте у неё был я, на втором – пример мамы, по её словам, она была такая же и души не чаяла в своём муже. Всегда и во всём ему помогая. Такая типичная жительница южных районов нашей страны. Мы положили деньги ей на книжку, довольно много, поэтому за неё можно особенно не волноваться. Я зарегистрировал на неё трофейный пистолет, маленький удобный «Вальтер», подобранный мною у убитых немцев, которые хотели пленить Жорку. Время сейчас беспокойное, уголовщина разгулялась, поэтому жёнам офицеров разрешено иметь и применять оружие. Купили продукты, керосинку, керосин и посуду, я поцеловал её на прощанье на аэродроме и полетел на юг.

В полку выяснилось, что меня хочет видеть Вершинин, поэтому полетел в Днепропетровск. Там стало ясно, что моей службе в 16-м полку пришёл конец. Жалко, но приказ есть приказ. Мне приказано принять под командование отдельную разведэскадрилью армии. Эскадрилья – это громко сказано: чуть больше звена разномастных самолётов разведчиков. Три Пе-3, два «бостона» и один «Спитфайр МК IX». «Спита» ещё нет, его гонят из Архангельска. Первое, что я схлопотал на новой должности, был выговор. Немцы пригнали на наш участок Ю-86р и повадились гонять его в дальнюю разведку. Какой-то умник из штаба поднял меня на перехват. Я, естественно, его не достал. Он шёл на 14 000 и посмеялся в воздухе надо мной. Наверное, не лётчик, а стрелок-радист, тем более обидно. Сказал что-то вроде: «Гороху перед вылетом надо больше есть!» Я на него обиделся, да и на начальство тоже. Ловить его надо не здесь, а за линией фронта. Пошёл в разведотдел, собрал данные о пролётах этого змея. Всё сходилось на том, что сидит он где-то под Одессой. Рассчитал его время, сколько он болтается в тылу, доложился Вершинину. Выговор мне впаял не он, а комфронта Малиновский. Разложил расчёты, показал свой план перехвата между точкой «спуска» и точкой встречи с вероятным прикрытием. Прикрытие могло быть сильным. Константин Андреевич согласился, что это единственный способ реально перехватить этого гада. Ему тоже вкатили за него выговор. В общем, получив данные о его пролёте в наш тыл, я в расчётное время взлетел и набрал высоту, ушёл за линию фронта. Данные на разведчика я получал от Вершинина. Он лично руководил этой операцией. «Юнкерс» пересёк линию фронта, прошёл сто километров и начал снижаться, снизу поднимается восьмёрка «мессеров». «И тут выхожу я, весь в белом и с блёстками!» На десяти с половиной я его атаковал в лоб, прошил его от носа до хвоста, развернулся и отстрелялся по обоим моторам, приговаривая при этом, что мозги надо иметь, а не пердящую задницу! От «мессеров» я ушёл. Сел в Днепропетровске. Константин Андреевич приехал меня встретить. Улыбаясь, пожал мне замерзшую руку: «Видать, здорово тебя фриц зацепил! Хорошо сказал!» Самолёт мне засчитали, несмотря на то, что упал он за линией фронта и без свидетелей. Просто меня таким образом премировали двумя тысячами рублей.

А через полмесяца я неожиданно прочёл в «Красной Звезде» свою фамилию в списке Героев Советского Союза. Конечно, я сначала подумал, что это Костю-маленького наградили, но после запятой было написано: командиру N-ской отдельной разведывательной эскадрильи за систематическое образцовое выполнение заданий командования, проявленные при этом мужество и героизм. Вот так горох неожиданно повлиял на мою жизнь. Звезду вручали в Киеве, удалось побывать дома. Светланка радостно щебетала, готовя ужин на двоих. Потом была просто сказочная ночь. Мы оба соскучились и успокоились только к утру. А днём я пошёл на награждение. Неожиданно увидел очень знакомое лицо лётчика, но никак не мог его узнать. И тут я вспомнил, где его видел: на фотографии позорнейшего парада победы при Ельцине, когда голодных изможденных ветеранов войны провезли на грузовике по площади, а потом даже не покормили. Просто на потеху публике. И тут до меня с ужасом дошло, что меня тоже ждёт эта судьба. Я – один из них! И ничего не сделать. Я не политик и не маршал, я обычный солдат войны, такой же, как все. Нашу победу украдут и оболгут. Нашу страну растащат на части. Здесь будет «заграница». А на сцену выходит тот, с которого всё это началось. Именно он будет вручать мне Звезду Героя Советского Союза. Которую потом будут продавать открыто: на Садовой и в Интернете. А у меня на правой брючине эсэсовский кинжал, и ни одного шанса у этого козла нет. Заметив, как я напрягся, ко мне прижалась Светлана. Этого нельзя делать. Её замордуют. Зачем я женился! Слегка успокоившись, я вытащил из брючины кинжал и отдал его Светлане в сумочку. Иначе не удержусь. Я, конечно, могу убить его и руками, но надо держаться. Шел на сцену, а в ушах звучало:

Но надо держаться!

Если зарваться,

то можно нарваться.

И парни второй раз умрут,

Когда в урочище Джалал-Абада,

Свалившись на крыло,

«тюльпан» наш падал.

Его рукопожатия я избежал, не прикасаться же к Иуде. С обязательного застолья мы ушли, сославшись на то, что я плохо себя чувствую. И не надо говорить, что я трус. Я обязан защищать, в первую очередь, того человека, который прикрывает мне спину. Террором тут не поможешь. Только ухудшишь ситуацию. Нанесёшь непоправимый вред собственной семье. А это единственное, что у меня есть. То единственное, что я заработал на этой войне.

Сказать, что я вернулся в эскадрилью воодушевлённым, отдохнувшим и набравшимся сил, было бы самообманом. Не спал всю ночь, требовалось принять решение. Тем более что «коней на переправе не меняют». Я уже тут, и давно, с 41-го года. Капитан, ГСС, четыре ордена и командир отдельной эскадрильи 4-й воздушной армии. Худо-бедно, но… что имею… Вариантов несколько, все достаточно осуществимы, но требуют немалых усилий. Отсиживаться в стороне и слинять в Израиль? Первое время там на происхождение особо не смотрели: впереди была война с арабами и построение социалистического общества на землях обетованных. Это потом с СССР поссорились! Сейчас Сталин рулит! Не вариант! Эти маму родную продадут за тридцатку! На фиг они мне нужны? Перелететь к союзникам в Италию? Но нашу армию перебросят в Германию, а Светланка останется в Киеве. Так что, вариант единственный: служу Советскому Союзу. Тем более что и совесть не позволит предпринять что-либо против Родины. Требуется сделать всё, для того, чтобы планы Хруща и остальных остались в их болезненном воображении. Другое дело, как это сделать?

Светлана остро отреагировала на произошедшее:

– Костя! Что произошло в Доме Советов? Что случилось?

– Свет! Я ещё сам не разобрался в этом вопросе. Просто очень не понравился Хрущёв, скользкий он какой-то! И какую-то гадость сказал или пошлость. Жаль, что не запомнил, что именно. Вот и разбираюсь. И в себе, и в нём.

– Он же первый секретарь УКПб!

– И что? Не имеет права ошибаться?

– Ну, партия его поправит, если что!

– А если нет?

– Ну, не знаю! Все говорят, что поправит.

– Если будет иметь право и желание поправить, солнышко. Ладно, спи! Не бери в голову! Мало ли что лётчику-фронтовику могло показаться! Мне завтра возвращаться в Днепропетровск.

Первым, кто попался под руку, оказался адъютант эскадрильи. Была такая должность в отдельных эскадрильях, исполнял обязанности начальника штаба. Бывший политрук, в тактике и планировании – дуб дубом, много гонору и никаких знаний. Пришёл ко мне с доносом на экипаж одного из Пе-3: дескать, пьянствуют в условиях нелётной погоды, хотят выгнать из экипажа вновь назначенного штурмана, который рекомендован штабом ВВС: молодого пацана со знаменитой фамилией. В армии с 41-го года, старший лейтенант с ДВУМЯ боевыми вылетами за всё время войны. Командир, капитан Сердюков, ему не доверяет. Это сейчас разведчиков «ведут» и сопровождают две-три четверки истребителей. Потерь за последние полгода в эскадрилье не было. Почти. Если не считать стрелков и штурманов. Вначале влепил адъютанту выговор, что не может разобраться без посторонних, затем пошёл в землянку ноль третьего борта разобраться и поговорить по душам. Там только командир, штурманца нет.

– Где Ярославский?

– В другом домике живёт, у техников.

– Палыч, что произошло? Почему Романец с «телегой» прибежал?

– После вылета 12 февраля старший лейтенант Ярославский написал в политотдел фронта, что мы уклонились от боя с восьмёркой «мессеров» и трусливо сбежали с поля боя.

– Не понял! А почему вы должны были вступить в бой? Задание какое было?

– Произвести аэрофотосъёмку района Умани. Задание выполнено. Сняли с двух заходов, пленки сданы в разведуправление фронта.

– Почему два раза снимали?

– Ярославский доложил, что не уверен в качестве снимков узловой станции, могли попасться облака. Я развернулся и ещё раз прошёл над станцией.

– Ты с головой-то дружишь, Палыч? Сбить могли!

– Нет, там, на первом проходе, ахт-ахтов было негусто. Мы высоко шли, на семи километрах.

– Это что, высоко, что ли?

– Ну, относительно. Всего сорок пробоин с двух заходов.

– А буча из-за чего?

– «Мессера» нас нагнали у Пятихатки, восьмерка 16-го полка осталась их сдерживать, а мы и звено «кобр» на пикировании ушли.

– Пострелять мальцу не дали, что ли?

– Ну, где-то так. Понимаете, Константин Васильевич, он заканчивал Ейское, как лётчик, на Пе-2, а летает штурманом. Видимо, хочет сесть на первое кресло. Во всяком случае, больше всего похоже на это. Постоянно подставляет под удар. В методах и средствах не стесняется.

– Понял, Иван Павлович. Будем думать.

– А что тут думать! Я в эскадрилье с 42-го года.

– Успокойся, я не про тебя, Палыч. Я про этого говнюка. Но Романец пишет, что, дескать, пьянствуете всем экипажем.

– Бутылку принёс Ярославский, выставил, якобы мириться, а через пять минут прибежал боец и позвал его к телефону. Мы его ждали-ждали, потом начали без него, всё остыло. Он так и не появился, зато Романец заходил. После этого я его и переселил отсюда.

– Смысл? Он же опять «телегу» напишет?

– Напишет, «сучность» у него такая! Убрал бы ты его, командир, или совсем, или на «бостон».

– Я только прилетел, схожу к командующему, поговорю.

– Кстати, поздравляю! Единственное, что жалко, так это то, что у нас не задержитесь. Троим командирам уже ГСС давали, и почти сразу переводили на повышение.

– Посмотрим.

Нашёл инженера эскадрильи Силантьева и вооруженца Андреева. Перед самым отлётом в Киев пришёл долгожданный «Спитфайр PR XI», я его ещё не видел, решил узнать, как дела.

– Олег Иванович, что там со «Спитом»?

– Да лучше б не присылали! Союзнички!

– Что так?

– Латаный-перелатаный. Выпуска января 43-го года, из первых серий, ни один наш штуцер не подходит, подвесных танков только два. У механизма ВИШ люфт почти два с половиной градуса, на шестернях – наклёп. Только что движок новый, даже не обкатан. Заказал новый винт, ждём. Так что машина не готова к вылету. И кресло необходимо переделывать: у нас парашютов под него нет, а с ним ничего не прислали.

– Пойдём, покажешь.

Да-а!.. Машина совсем старая! Планер изношен, как старый валенок. Судя по документам, он воевал в Египте. Во всех лючках большое количество пыли и песка. В мастерских в Багдаде в него кинули новый двигатель: «Мерлин-70». Состояние гермокабины неизвестно. Переоделся в спецовку, запустил компрессор, начал чистить машину, продувать все отсеки, разбирать все точки смазки, менять смазку, проверять места посадки и крепления узлов. Нашёл кучу мелких неисправностей, износов, потёртостей и прочих мелких коз. Затем ободрал машину, вместе с тремя техниками. Они не понимали, что я делаю, зачем изводить дефицитную резину и АК-88 на это старьё. На следующий день закончили полировку и нанесли первый слой краски. Опять заполировали, долго пришлось возиться с передней кромкой крыла и предкрылками. Замерив отсек вооружения и точки крепления, установили два УБК с боезапасом по 250 патронов на ствол. Убрали наплыв на крыле под установку пушек. По образцу и подобию накладок пушек «Испано-Сюиза» выполнили накладки на стволы УБК. После этого выкрасили машину ещё раз, затем залакировали матовым лаком АЛК-М. Через четыре дня пришёл четырёхлопастный винт «Ротол». Механики установили его, сдали, наконец, модернизированную кислородную станцию для зарядки кислородных баллонов. Машина была готова к облёту. Я сдал зачёты и втиснулся в тесную кабину «спитфайра». В зимнем обмундировании это довольно сложно. Кресло «кобры» не подошло по ширине, в «кобре» кабина гораздо шире. Установленное кресло КМ-3 с Ла-5 заставило утопить педали почти до упора, и так же до упора вперёд выдвинуть РУД. Было откровенно неудобно сидеть. Пришлось ставить обратно родное кресло и искать к нему парашюты. Пошла задержка уже на неделю. Я летал на «Кобрёнке», но у него подходил к концу ресурс двигателя, упала максимальная высота. Дважды пришлось вступать в бой с «фоккерами», пока всё заканчивалось удачно, даже засчитали три из пяти сбитых, потому как нашлись свидетели боя, который происходил недалеко от линии фронта. Но первых двух никто не видел. Наконец, из Баку пришли парашюты, и «Кобрёнок» встал на профилактику, а я выполнил первую подлётку на «спите». Прошёл на малой высоте несколько кругов, не убирая шасси. Опробовал механизацию крыла, всё работало. Опробовал автомат курса и высоты, перезарядку оружия, работу двигателя, рулей. В кабине жарко. Неудобно поворачиваться, а самолёт пришёл без зеркал заднего обзора. Пришлось ехать в 16-й полк и выпрашивать зеркала с «кобр», потом на наждаке их обтачивать, сооружать крепления для них, поэтому несколько полётов выполнял «вслепую». Начальство ждать не любит, и постоянно поторапливало, а после двух первых вылетов вообще поставило его в план полётов. Часть из них удалось отменить, но три полёта пришлось выполнить с неполной комплектацией машины. Радиус действия у него больше, чем у «кобры», на 500–600 километров, а если подвешивать ещё и подвесной бензобак, то на все 900. На Севере эта модификация летала вообще без оружия, но я предпочёл вооружённый самолёт невооружённому, а перегруз в сто килограммов: 2х21 – пулемёты плюс 62 килограмма боезапас, компенсировал полировкой впускного коллектора и регулировкой беспоплавкового карбюратора, доводкой планера, герметизацией всех лючков. Ну, и у меня стоял новейший винт! Те машины, которые летали на Севере, имели трехлопастные винты. По замерам фактической максимальной скорости в горизонтальном полёте машина разгонялась до 739 км/час на высоте 12 500, и могла подниматься на 13 700 метров, там она имела скорость 640 км/ч. Плюс, на тех машинах, которые гоняли на Севере, не было гермокабины. Но в любых условиях в бой мне проще не вступать. Бронирование полностью отсутствует. Моторный отсек забит механизмами так, что единственный осколок или пуля превратит двигатель в кусок железа, а все крылья и большинство отсеков корпуса забиты бензином. В общем, летающий танкер, с соответствующей живучестью. В общем, машина мне не понравилась: тесно, не пошевелиться, всё тело затекает во время длительных полётов, а это четыре часа пятнадцать минут минимум! Обзор задней нижней полусферы практически отсутствует. А немцы продолжали держать на нашем участке высотные истребители. Да, у меня есть небольшое преимущество в скорости и манёвренности на больших высотах, но плохая обзорность съедала всё. А тут ещё наш доморощенный правдолюб и правдоруб, с писательским даром, после получения порции «берёзовой каши» от меня, не успокоился, а переключился на меня, заваливая политотдел фронта «закладными записками». Убрать его не получилось, кто-то у него «сидел» в политотделе фронта. В конце концов, я попытался посадить его на «спита», так и тут ничего не получилось, переучиваться он отказался, сославшись на то, что он, дескать, лётчик-бомбардировщик, хотя Пе-3 – истребитель. Вершинин развёл руками, сказав, что нужно ждать, когда сам проколется.

Однако прокололся я! Вспомнив, что Р-51 залетал, когда ему, вместо «Алиссона», воткнули «Роллс Ройс Мерлин 60», я поставил на уши Олега Ивановича, мы просмотрели все чертежи Р-39 и «спита», и заменили V-1710-63 на «Мерлин 70 HL», и поставили туда «Ротол»! Вся проблема упиралась в то, что «Алиссон» – безредукторный, а у «Мерлина» – редуктор. Я такой восстанавливал в начале 90-х, на продажу в музей авиации во Франкфурте, в Германии. На «Мерлине» на коленвал навешены регулятор оборотов и маслонасос высокого давления ВРШ. Сняли малую шестерню редуктора и нарезали внутри зубья для переходника на промежуточный вал «кобры». Приводы навесного оборудования разместили на промежуточном валу. Основную шестерню и вал выбросили, отверстие заглушили. Герметизировали кабину «Кобрёнка», подключив её к штатному нагнетателю гермокабины «Мерлина». Единственное, что не сделали: не сменили вал. Во время третьего испытательного полёта вал лопнул, хотя никаких дополнительных вибраций я не зафиксировал. Я выполнял обычный перевод винта с малого шага на большой, в этот момент раздался громкий щелчок и взвыл двигатель. Я убрал обороты, но понял, что передачи оборотов на винт нет. Зафлюгировал ВРШ, доложился и пошёл на посадку. Сел без проблем, немного недотянув до аэродрома, на дорогу. Весна, поля мокрые, садиться на неподготовленную площадку опасно. Там моего любимого «Кобрёнка» чуть не раздавили танками, но потом помогли дотолкать его до отворота и поставили в стороне от шоссе. Через полчаса пришла машина, прицепили «кобрика» и довезли его до мастерской. Мы начали менять промежуточный вал, это – обычная работа, ничего особо сложного, только качественная центровка. Через день, проверив вал на лёгкость вращения и биение, я ушёл на очередные испытания. Де-факто, таким образом, появился двухместный Ил-2, первые серии были переделкой из одноместных, в полевых условиях, и только в 42-м году заводы начали выпускать серийные двухместные Ил-2. Ничего сверхъестественного мы не сделали: воткнули более мощный двигатель в «кобру», правда, мощнее на 700 сил. Нас бы похвалить, но приехали энкавэдэшники и инженеры из Москвы, из НИИ ВВС. И началась целая эпопея. Мы, оказывается, нарушили условия ленд-лиза, мы не известили начальство, мы подвергли опасности личный состав, то есть меня, кто это всё придумал, мы израсходовали неприкосновенный ЗиП редкого разведчика. В общем, расстрел для нас – слишком лёгкий выход из положения. В общем, арестовали и меня, и Олега Силантьева. Я-то ладно, а вот Олежку за что? Он механик от бога! И главное! Ведь ничего не произошло! Ну, лопнул вал. Усталостные напряжения. И что? Сколько этих валов уже заменили на «Кобрёнке»? Два! Старый он! С сорок второго года в строю! Почему переделывали? От нас требуют данные, а летать в тыл немцев на «спите» – опасно! Мне, ночью, в морду сунули какой-то приказ и арестовали. Аж на два часа! Через два часа в землянку ввалился генерал-полковник Вершинин:

– Давай, капитан! Нужны сведения о противнике западнее Умани. Там нас атакует танковая дивизия СС.

– Я ж под арестом, товарищ генерал!

– Не выёживайся, капитан!

– Гвардии капитан!

– Давай, гвардеец.

– Я на «кобрике» пойду.

– Какая разница! Сведения нужны.

«Кобрик» рванулся в небо, а я засвистел:

Далека родимая сторонка,

Вечер вставил в окна синеву.

Затеряйся, где-то, похоронка,

Если… если до рассвета доживу.

Возвращусь, жену свою привечу,

Всех друзей на чарку позову.

Где я был, и что видал, отвечу,

Если… если до рассвета доживу.

А потом, сниму свои медали,

И пойду тогда косить траву,

В тишину, которую мы ждали,

Если… если до рассвета доживу.

Отойди ты, смерть моя, в сторонку.

Мне вернуться надо наяву!

Затеряйся где-то, похоронка,

Если… если до рассвета доживу.

– О чём свистишь, капитан? – послышался голос Константина Андреевича.

– Так песенка: «Затеряйся где-то похоронка, если… если до рассвета доживу…»

– Что мысли такие мрачные?

– А вы не помните, откуда меня доставали на вылет? Подхожу к Умани! Наблюдаю артиллерийский бой на западной окраине. На станции Синица идёт выгрузка бронетанковой техники. Меня атакуют. До связи!

Шесть «фоккеров» атаковали меня у Синицы: они были выше меня, где-то на 12 тысячах. Надо было идти выше, но не было времени перефокусировать «Кодак». Это делается на земле. У каждого из них две пушки МК-108, 30 мм, они их обозначают как 3,0 см, и по 60 снарядов к каждой. Опытные! Одна пара атаковала, а две другие ждали моих ошибок. Хрен вам! Ошибок не будет. Я сделал змейку, и атаковал ведомого первой пары. Горит! «Отойди ты, смерть моя, в сторонку…» Крутой вираж, без потери высоты, и атакую вторую пару. У меня всего 250 патронов на каждый ствол «браунингов». Ведущий получил пробоины и посыпался вниз. Немцы перестроились. Они поняли, что впереди только смерть. Или победа. Ведомые поджимаются к ведущим. В этом наборе им не светит! Уже минус два! Ещё ранверсман, моё преимущество по высоте я разыграл на скорость разворота. Короткая, ещё, ещё, дымит, зараза! Облегчаю винт и набор скорости. Теперь вверх и затяжеляю винт. Надо действовать плавно, иначе опять сломаю «промежуток». Переворот и атака первой пары. Интересно, кого из нас больше? Я вообще-то один! Но у меня больше скорость.

– Сокол, я – Гора! Уходи! Сведения важнее!

– Гора, я – сокол! Не могу! На пикировании достанут, работаю, прошу поддержки, вижу ещё противника снизу!

– Сокол! Приказываю отходить!

– Сейчас!

Атакую ведущего первой пары и ухожу в сторону Днепропетровска. С таким мощным двигателем имеющийся запас топлива, на полном ходу, израсходуется полностью через час двадцать. Но через двадцать минут – линия фронта. Если не собьют, то успею. Оторвался я от них сразу, новый двигатель дал мне совершенно другую машину. Но надо поправлять центровку. Ушла назад, как на серии «Q». Придётся пушку на место возвращать. Начал спускаться, на малых оборотах приходится чуть выпускать подкрылки, постоянно следить за температурой. Неудобно, отвлекаешься от наблюдения за воздухом. Включил на полную обогрев кабины и открыл форточки, температуру удалось сбить. С этим ещё придётся повозиться. Вот и аэродром, отпускаю охранение, притираю машину. На старте полно начальства и энкавэдэшников. «Арестант» прилетел!

– Что, хотели уничтожить вещественное доказательство? Почему взяли эту машину?

– Слушай, пошёл ты, капитан… Сам знаешь куда! Её для этого делали! Специально для разведки!

– Кто вам разрешил?

– А кто мне может запретить обеспечивать безопасность проведения полётов? Умирать мне совершенно не хочется. Что произошло? Машина не может выполнять задания? Может! Сегодня провел бой с шестёркой «фоккеров» у станции Синица, сбил или повредил четыре из шести, и свободно ушёл от них! А «фоккер» на этой высоте имеет скорость выше, чем у стандартной «кобры»! А «Кобрёнок» от них оторвался! Понял?

В этот момент подъехал Вершинин. Я знал, что никакой срочной необходимости в этом вылете не было, это он придумал, чтобы вытащить меня из-под ареста. Такую «разведку» могли выполнить и строевые лётчики, ещё и сразу проштурмовать Синицу. Но Константин Андреевич тонко чувствовал ситуацию, поэтому разыграл всё, как по нотам. Ну и я, своим боем, ему подыграл. В обычных условиях я бы просто ушёл, не позволил бы себе атаковать противника. Но назвался груздем, полезай в кузов! Командующий приехал не один, а с Федором Федоровичем Веровым, замполитом армии. Тут же вручили мне «Красное Знамя», расцеловали, заставили открыть капоты «Кобрёнка», показать им переделки. На все лады хвалили меня и Олежку.

– А где Силантьев? Ему же тоже мы орден привезли!

– На «губе», отдыхает после работы.

– Капитан! – набросился на следователя генерал-полковник. – Вы что делаете? Вы же на корню рубите смекалку и инициативу у моих лучших инженеров и лётчиков!

– Товарищ генерал, у меня приказ, возбуждено уголовное дело…

– О чём? О чём уголовное дело? Они что-то украли? Они восстановили самолёт! «Кобрёнок» – самый высотный самолёт армии, это не стандартная машина, и заменить его у меня нечем! А присланное англичанами старое дерьмо не имеет вооружения, не бронирован, а разведчикам иногда приходится вступать в бои, вот как сегодня.

– Но ведь двигатель нестандартный!

– Так и машина нестандартная! Показывай документы! Опять Ярославский! Всё! Моё терпение лопнуло! Где эта сволочь?

В общем, уехал от нас «писатель» лейтенантом. Одну звёздочку у него сковырнули. Вместо него приехали лейтенант Козлов и капитан Гареев. Гареев не такой высокий и плотный, как я, его я и стал готовить к полётам на «PR». Он опытный лётчик-испытатель, работал в НИИ ВВС, но добился перевода на фронт. А вот за «Кобрёнка» ещё раз пришлось подраться. За него уцепились москвичи, потребовали отправить его в Москву на испытания. Старшим у них был инженер-майор Головачёв, мужик упрямый и несговорчивый.

– Есть инструкция, что любые переделки должны проходить испытания в НИИ ВВС, товарищ гвардии капитан.

– Что вы мне сказки рассказываете? Вы где-нибудь видели «кобру» с нагнетателем? Вон его старый двигатель. Вот его формуляр! Где вы тут видите, что машина проходила испытания в НИИ ВВС? Устанавливали нагнетатель ваши люди, но ни в какую Москву «Кобрик» не летал. В нос вставили «Кодак» и дополнительный топливный бак, всё, вот и вся центровка. Сейчас уберу топливный танк и поставлю на место пушку, только магазин увеличу, вот таким образом: снаряды в нём будут лежать в шахматном порядке, 58 штук.

– Товарищ капитан, у вашего самолёта слишком много переделок, фактически это совершенно другая машина, не «Аэрокобра». Я вообще не понимаю, как вам всё это удалось сделать и не нарушить центровку, не угробить машину.

– За счёт брони, двойное бронирование сзади снято, там, кроме бронеспинки, ничего не осталось. В общем, так: у меня есть все эскизы и расчёты, если НИИ ВВС интересует эта машина, делайте другую, такую же. Машина очень хорошая, ни в какое сравнение с обычной «коброй» она не идёт, плюс у неё очень качественный прицел с вычислителем поправок. Поэтому я вам свою машину не отдам. Не для того её вылизывал.

– А если мы вам дадим новую «кобру», «Кинг Кобру».

– У неё скорость меньше, чем у «Кобрёнка». Плюс, я опять буду вынужден всё по новой делать, а когда мне этим заниматься?

– А не хотите к нам перейти? У вас талант инженера.

– У меня нет диплома инженера, товарищ инженер-майор.

– В жизни не поверю, капитан.

– Тем не менее.

– Хорошо, давайте ваши чертежи и расчёты, попробуем сделать такую же, если что, обратимся к вам ещё раз.

Отбиться я отбился, но последствия у этого разговора могут быть, и серьёзные. Я не уверен, что в этом времени все формулы расчётов, которые я применял, существуют. Почти сто процентов, что многие из них ещё не открыты и не подтверждены соответствующими продувками. Впрочем, играть, так по-крупному. Но сейчас важнее привести Гареева в нужную форму и начать летать парой. Так и безопаснее, и толку больше от «спита» будет. Хотя по скорости я ему проигрываю, на некоторых режимах до 35 км/час. Но больше из «Кобрёнка» не выжать, может действительно попросить у майора «Кинг Кобру»? У неё ламинарное крыло, а двигатель всего на 150 сил меньше, чем у «семидесятки».

Приказав готовить две машины к вылету, пошёл в сторону домика, где остановились спецы. О, как я и думал! Уже спорят, где я взял формулы! Зайти – не зайти? Зайду, есть отговорка, что мне на вылет.

– Товарищ майор, я тут подумал: если есть возможность, присылайте «Кинг Кобру», но сначала мы её дооборудуем для разведки, а уж потом передадим вам «Кобрёнка».

– Я тоже подумал, капитан, оставляйте вашу машину себе, вам она нужнее, а Р-63 плюс два новых движка к ней, мы вам через неделю поставим. Очень интересно посмотреть, что вы из неё сделаете.

– Договорились! Извините, мне на вылет. Надо попробовать «Кобрика» и «PR» в паре.

Нет, такая «пара» и на фиг не нужна! Слишком разные машины, и слишком сильно приходится подстраиваться обоим лётчикам: маршевые скорости не совпадают с минимальным расходом топлива. Если «спит» идёт на минимале, то у меня повышенный расход, и наоборот. Правда, у «спита» намного больше топлива, поэтому, я держу 540 км/ч, это у меня минимал с подвесным танком, «PR» держит эту скорость совершенно свободно, тоже с подвесным. Если без него, то у него возникают сложности, так как начинает переохлаждаться двигатель, несмотря на то, что регулятор вполне исправен. После некоторых поисков режимов мы нашли высоту 12 400 метров, на которой обе машины идут с одинаковой скоростью, при этом расход у «спита» не слишком велик. Манёвренность на этой высоте у «англичанина» много выше, чем у меня, для меня маловата скорость, поэтому манёвры выполняются вяло. Подвесной бак мешает. Он у меня вдвое больше, чем у «PR», который в основном летает без подвески. Он – скоростной разведчик. Так что, помучившись немного, пришли к общему мнению, что курица не птица, и летать нам придётся раздельно, но… Будем подстраховывать Гареева, я буду встречать его на спуске, без ПТБ наши скорости близки, вертикальная манёвренность у меня даже немного лучше, ну, а с горизонтальной, конечно, лучше у него. А вот по огневой мощи я его опережаю на все сто, тем более что практики стрельбы у Николая недостаточно. Он всё-таки больше испытатель, чем истребитель. На земле Коля мне понравился своей вдумчивостью и желанием проработать будущий полёт ещё на земле, в воздухе понравилась его, отточенное до совершенства, пилотирование. В отличие от меня, ему «Спитфайр» понравился, но он ещё не пробовал «Кобрёнка»!

Головачёв не обманул, к нам действительно пришла «Кинг Кобра» и два запасных двигателя к ней. Все были инжекторными, мощностью 1800 л/с. Причём один был «Алиссон», а второй – «Роллс Ройс», американской сборки. И, памятуя об аварии с переделкой, Головачев прислал промежуточные валы на эту мощность и три новеньких турбонагнетателя. Вот это помощь! Работа закипела. Через две недели «Кингуша» был готов. Я показал его командующему и попросил у него ещё одного лётчика на «Кобрёнка». Но нам его не дали.

– Повода увеличивать штатное расписание нет, товарищ капитан. Обходитесь теми людьми, которые находятся в вашем распоряжении.

С новым двигателем «Кобрёнок» смог поднимать ПТБ от «Кинг Кобры» и его перегоночная дальность стала больше, чем у «спита». Поэтому Коля пересел в «Кингушу», а я остался в любимом «Кобрёнке». У нас появилась, наконец, пара хорошо вооружённых высотных разведчика. «PR» использовался редко, так как специфических задач для него было мало.

Мы перебазировались в Винницу, так как фронт двинулся вперёд, нашу армию вывели на переформирование, но моя эскадрилья осталась для обеспечения разведданных в интересах двух фронтов: 2-го и 3-го Украинских. Работы прибавилось. Ближнюю разведку вели экипажи трех Пе-3р, «бостоны» работали по ночам, снимая при помощи фотабов, а мы с Гареевым работали по дальним тылам днем. Иногда я вылетал в качестве штурмана на Пе-3 или на «бостоне», это входило в мои обязанности, для контроля действий подчинённых. В одном из таких вылетов был сбит Сердюков. Очередь прошла по кабине, Палыч был убит, эта проклятая «пешка» не позволяет штурману взять управление на себя, и мне пришлось прыгать. Мы находились над Буковиной. Раскрылся я у самой земли, так чтобы поменьше быть на виду у противника. Тут же ухватился за стропы и попытался уйти хоть чуть-чуть подальше от дороги. В паре километрах севернее село Лопушна. Приземлился, умудрившись не зависнуть на деревьях, быстро подобрал парашют, и в лес. Там нашёл небольшую яму и засыпал его листвой и ветками. Отбежал от места, нашёл какой-то ручей и побежал по воде вверх по склону. Через некоторое время услышал сзади лай собак, очереди из автомата. Ручей скоро кончился, и я так же, бегом, продолжил подниматься на хребет. Постепенно лай собак утих. Выстрелов тоже не стало слышно. До фронта примерно 150 километров. Прошёл ещё немного и забрался на дерево. Надо осмотреться. Здесь в лесах могут быть партизаны, но не только наши, но и УПА. Этим лучше не попадаться. По карте в семи километрах от меня – лесничество. Вспомнил, что в какой-то книге читал, что здесь пропало несколько разведгрупп. Так, вон там вот дымок какой-то. Скорее всего, это и есть лесничество. Шум какой-то. Машина или лесопилка. Остался на дереве, решил дождаться ночи. Заодно посмотреть, что предпримут немцы для моего поиска. До вечера ничего не случилось. Вечер наступил быстро, я спустился и осторожно двинулся на юго-восток. За ночь дошёл до села Петричанка, там опять спрятался на дереве на днёвку. Впереди несколько сёл, почти нет деревьев, правда, и собак не слышно. Хорошо, что листвы уже много, мимо меня несколько раз проходили люди, в том числе и полицаи. Обнаружил их пост у моста, чуть левее Петричанки. Ночью переплыл Свет, а потом довольно долго скрадывался, проходя между двумя сёлами, наконец, вошёл в небольшой, но довольно густой лес, с хорошим развитым подлеском. Впереди Черновцы, но мне не туда, «нормальные герои всегда идут в обход», я лесами вернулся к румынской границе. И так же лесом двинулся вдоль неё. Лишние приключения мне ни к чему. Дважды замечал людей в лесах, но ночью все кошки серы, поэтому не стал выяснять, кто такие и почему по лесу шатаются. Единственное, увел у рыбаков немного рыбы из садка.

Днем уже слышен фронт. Осталось совсем немного. На четвертую ночь вышел опять к нашей границе у Вачинца. Прошёл ещё шесть километров по лесу вдоль Прута, дальше не пройти: лес кончился, до фронта рукой подать, всего несколько километров. Придется вплавь. Следующей ночью подтащил довольно большую корягу, столкнул её в воду и оттолкнул её от берега. Довольно удачно пристроился к ней, течение несколько раз пыталось выбросить корягу на берег, наконец, я оказался на небольшом островке у села Кошуляны. Закрепил корягу, а сам залез в стог сена. Требовалось согреться и просушиться. Вода ещё очень холодная. Островок напротив оказался обитаемым! Утром я услышал румынскую речь. Несколько солдат несли дозорную службу на восточной оконечности острова. Днём к ним на лошади приехал офицер, устроил им разнос и маленькие учения. Я с интересом наблюдал за ними. Ночью я отполз к противоположному берегу, переплыл протоку и решил отойти от наблюдательного пункта подальше. Не тут-то было! Мины! Рощица на берегу оказалась напичкана немецкими противопехотками. Часа два делал проход. Село набито немецкими солдатами, пришлось довольно долго ползти. Затем снимать часового, набросил его шинель на плечи и прошёл через улицу, там дальше поле, пересёк его и вышел опять к берегу извилистого Прута.

Двигаюсь где короткими перебежками, где ползком. Всё, впереди линия траншей. Два дежурных пулемётчика. Я в восьми шагах от них. Дождавшись их «дежурной» очереди, бью из маузера по второму номеру и по пулемётчику. Вперёд! Захватив пулемет, скатываюсь с бруствера. Через сто метров – минное поле. Блин, ползу вправо, там небольшие кусты, вдруг замечаю каски, кто-то ползёт навстречу. Затих. Прислушиваюсь. Вроде свои, но на нейтралке сначала стреляют, а потом спрашивают. Осторожно тыкая кинжалом перед собой, начал движение навстречу. Впереди тишина, видимо, меня услышали. Прополз ещё несколько метров, на меня кто-то навалился. По запаху – наш, немцы по-другому пахнут. Я произнёс слово «Тихо!» Меня хлопнули по плечу, проверяя погоны. Я показал на пулемёт, потом на горло. И мы поползли назад. Разведке здесь уже не пройти. Ещё через сто – сто пятьдесят метров начался небольшой овражек, куда мы и скатились.

– Свой, что ли?

– Свой! Гвардии капитан Сухов. ВВС.

– Блин, я думал, перебежчик.

Через несколько минут мы были в блиндаже у начальника разведки дивизии. Оттуда я позвонил в Винницу.

Пехота молодцы! Сначала покормили, потом появился «смершевец». До этого я успел изобразить начальнику разведки то, что видел у немцев и румын. Из СМЕРШа был молоденький лейтенант.

– Товарищ гвардии капитан! По ориентировке вас должно было двое выходить и много правее.

– Гвардии капитан Сердюков был убит ещё в воздухе. Правее было не пройти, там населённых пунктов много, поэтому вышел здесь, лесами. Шёл вот таким вот маршрутом. – Я показал на карте. – Здесь и здесь видел каких-то вооружённых людей в лесу, но на контакт с ними не пошёл, из-за ориентировки по УПА. Разбираться: кто есть кто, времени не было.

– Могу сказать, что правильно поступили. Один из указанных отрядов не наш.

– Который?

– Не важно.

– Ну, не важно, значит, не важно.

– Всё равно спасибо, мы его давно ищем, очень мешает. Что ещё интересного видели?

– Румыны и немцы смешанных позиций не имеют. Там, где стоят румыны, немцев нет, и наоборот.

– Спасибо. Я могу подбросить вас до ближайшего аэродрома. Там доберётесь.

– Спасибо! Мой маузер и кинжал пусть вернут.

– Да-да, конечно! А откуда у вас этот кинжал и пистолет?

– Кинжал у меня из-под Киева, аж с 41-го года, а пистолет мне генерал-полковник Вершинин подарил в прошлом году. Он отмечен в офицерской книжке.

– Да-да, я видел, просто редкое оружие.

– Удобный, особенно по немецким тылам шляться.

– Ходите вы профессионально, разведчики наши подтвердили. Сказали, что вы знали, что вас будут захватывать, и заблокировали руку с оружием у нападавшего, а у вас рука была свободна. Просили научить, как это делается.

– Не сейчас. Устал, спать хочу. Да и водки было многовато, на голодный желудок.

– Тогда подпишите, и поехали.

Я подписал протокол, и мы выехали в Хильну. Там базировался ночной бомбардировочный полк. Оттуда на По-2 я вылетел в Винницу.

Стояли мы в Калиновке, в 15 километрах севернее Винницы. Недалеко от нас были развалины Ставки Гитлера «Дубовый Домик». Нас туда, правда, не пускали, там работали минёры и НКВД. Три дня писал отчёты, приходили ещё из СМЕРШа. Начальства нет, Вершинин где-то в Крыму. На четвёртый день удалось с ним связаться, он пообещал заменить Пе-3р на Ту-2р. В первый день помянули Ивана. В эскадрилье два новых лётчика: вместо Сердюкова – старший лейтенант Татарников, вместо меня из 15-го ОРЗАП (отдельный разведывательный запасной авиаполк), из Уфы, прибыл командир эскадрильи капитан Кирилл Остапенко. Татарников воевал на Севере, в 118-м разведывательном полку на Пе-3, Остапенко боевых вылетов на разведку не имеет. Остапенко назад возвращаться не хочет.

– Командир, насилу уломал начальство отпустить на фронт. Готов пойти рядовым лётчиком, только назад не отправляйте. – Так у нас появился постоянный летчик на «Спитфайр».

Три летних месяца активно работали по Западной Украине и Румынии. Выполнили больше трехсот полётов. Затем нас отвели в Киев на отдых и переучивание: пришли новые Ту-2р, «бостонам» потребовалась замена двигателей, а мы дважды парой слетали в Италию, в Бари. Там начали формировать нашу авиабазу, мы возили какие-то бумаги туда-обратно. Первый раз вылетели 10 июня, просидели там неделю, ждали, пока прилетит авиагруппа особого назначения АГОН: десять Си-47, предназначенных для оказания помощи Югославской Народной Армии. Выполнили оттуда два вылета и сняли на плёнку большую часть Югославии. Это требовалось для уточнения карт. Всё передали прилетевшему генерал-майору Щелкунову. После этого вылетели обратно в Винницу. Наш первый прилёт не вызвал интереса у англичан и американцев. С виду – обычные стандартные машины, разве что четыре лопасти на винтах вместо трех. Но рядом стояли и несколько «Кинг Кобр» американских ВВС, поэтому никаких вопросов не последовало. Мы стояли в южной части авиабазы. Тот, кто сейчас бывал в Бари, прилетает на новый аэродром, который восточным концом упирается в старую авиабазу, ВПП которой шло параллельно берегу Адриатического моря. В то время на базе было всего четыре наших самолёта: два Си-47 и две наших «кобры».

Второй раз мы прилетели уже в конце августа, когда нашим Як-9дд понадобилось уточнить места расположения аэродромов немецких перехватчиков. Они сопровождали самолёты АГОН, и им для работы потребовались эти данные. Мы с Колей Гареевым выполнили около десяти полётов по всем направлениям. Так как мы вылетали поодиночке, и лишь пару раз парой, и в заявке значилось: воздушная разведка, вот тогда союзники и обратили внимание на то, что «кобры» летают на разведку, а по стандартным характеристикам они уступают немцам и по высотности и по скорости. Англичане первыми попытались что-то узнать, но мы оба сделали вид, что не понимаем по-английски. Американцы сразу притащили переводчиков. Но их усилия пропали даром! Мы с Гареевым, а он тоже имеет высшее образование, закончил академию имени Жуковского, притворились валенками, ни фига не понимающими в том, что делаем. Послали, летим, плюс у американцев футы и мили, а у нас метры и километры, мы запутали всех, никто ничего не понял. На север Италии мы летали парой, там у немцев довольно много высотных истребителей, а на востоке они держат старенькие Ме-110, оборудованные радиолокаторами. Туда мы летали поодиночке. На восьмом вылете я обнаружил сзади две чёрточки. Причём на приличной высоте. Я вёл фотоснимки аэродромов северо-восточной части Югославии, за Нови Садом. Шел на высоте 13 000 метров в сторону Венгрии. Самолёты появились с юго-запада. На таком расстоянии командная станция уже не работает, только связная, на ключе. Неизвестные истребители шли на перехват. Я простучал на ключе 555: «Атакован истребителями!», и полез выше на 14 тысяч. Топливо в ПТБ ещё было, около ста литров. Подвесной бак сбрасывать не стал, надеясь на то, что выше немцы практически не поднимаются. Самолёты, и правда, выше не пошли, но приближались довольно быстро. С огромным баком я шел чуть больше 580 км/час. Было непонятно, что они попытаются сделать. То, что они меня видят, и стараются перехватить, было понятно: они несколько раз довернули, инверсионные следы искривлялись в мою сторону. Получил команду «333»: «Действовать по обстановке». Чёртов бак мешал, но я имел минимальное преимущество по высоте, порядка двухсот-трехсот метров, но, благодаря большей скорости, немцы могли подпрыгнуть за счёт метанола и отстреляться, потом свалятся, конечно, но это опасно. Оставалось около трёх километров, я развернулся и пошел в лобовую. Уже после того, как отстрелялся из пушки по первому, понял, что это «мустанги», но первый уже получил два 37-мм снаряда и развалился, я довернул на ведомого и отстрелялся по нему. Тоже попал, но он, сильно дымя, сорвался вниз, но не разрушился. Видимо, в очереди не было фугасных снарядов. Больше вокруг никого не было. Я выровнялся, занял свой эшелон, закончил работу и пошёл в Бари. Топливный танк остался на месте, я его не стал сбрасывать перед атакой. Через три часа пятнадцать минут я сел в Бари, прямо со стоянки пошёл к Щелкунову. Закрыл за собой дверь и доложил о случившемся.

– А по второму зачем?

– Он мог развернуться и обстрелять меня. Горючего, даже на кратковременный бой, уже не было. Можете проверить, у меня остаток 50 литров. Добивать его не стал.

– Уж лучше бы добил. Значит так, капитан. Заправляешься, и домой. Оба улетайте. От самолёта не отходи, наклёй перкаль на пушку. И поторопи техников.

– Есть поторопить! Пошлите людей за Гареевым.

Через полчаса мы парой вылетели в Днепропетровск. Уже в воздухе Щелкунов сообщил, что один из американцев жив и находится у партизан. После этого случая у американцев и англичан сразу нашлись кристаллы с нашими частотами. Шум никто не поднимал, дескать, не более чем боевой эпизод. Лётчика потом вывезли и сразу отправили домой в Штаты. В Бари были случаи и посерьезнее, даже со стрельбой в городе между нашими и англичанами, всё замалчивалось. Эскадрилья прошла профилактику, нас перебазировали под Кристинополь, это уже Польша. Рядом католический монастырь, за речкой лес, из леса постреливают бандеровцы. Аэродром чисто полевой, ПАРМ далеко, маскировка никудышная. Приткнули самолёты к лесопосадкам. Летчиков и стрелков расселили в селе, техники и вооруженцы живут в землянках. Мы с Гареевым поселились у местного учителя. В доме чисто, всё завешено рушниками, даже клопов нет. Они – католики, впрочем, как и большинство в селе, видимо, влияние монастыря, хотя и украинцы, а не поляки. Разговаривают на суржике. Впрочем, жена, скорее всего, полячка. Пробыли мы здесь не долго. Рядом оказалась банда УПА, которая терроризировала ближайшие сёла, похитила у нас двух солдат из БАО. Пришлось помогать СМЕРШу, организовывать прочесывание местного леса. Мы обнаружили два схрона и ликвидировали восемь бандитов. Они же организовали авианалёт на наш аэродром, серьёзно пострадал один из новеньких Ту-2р. Мы с Гареевым были на вылете. А ночью арестовали нашего хозяина в Добрячине, оказался уполномоченным УПА. После этого нас перевели ещё правее под Ковель. Город в июле освобождён, после почти шестимесячных боёв. Это крупная узловая станция, и немцы упорно держались за неё. Но теперь фронт уже на Висле, и это довольно глубокий тыл. Но после налёта нас стали беречь. Живём в городе, в школе, возле механического завода, а аэродром за городом в 12 километрах у Старых Кошар. Здесь спокойнее, чем у Кристинополя. Леса вокруг Ковеля были партизанскими. Город сильно пострадал от обстрелов и бомбёжек, но станция работает, завод тоже пустили, местные жители разбирают завалы, восстанавливают жильё, работают магазины, барахолка, парикмахерские, три бани. В городе много военных, несколько частей находится на переформировании после неудачного штурма Варшавы. Нас используют на трех направлениях: на Восточную Пруссию, на Словакию и левобережную Польшу в интересах трех фронтов. И вообще, сложилась странная ситуация: 4-я воздушная армия придана 2-му Белорусскому, который находится довольно далеко от нас, здесь расположены части 1-го Украинского фронта, а чаще всего мы получаем распоряжения, видимо по старой памяти, от разведуправления 2-го Украинского. Реже всего: от 2-го Белорусского. Фактически надобность в нас совсем отпала. Очень много нашей авиации – и мало авиации противника. Глубина разведки тоже сократилась, так как резервов у противника мало, вести наступательные операции он не может. В конце сентября наш фронт чуть за это не поплатился: разведуправление фронта практически пропустило развёртывание двух танковых дивизий СС в Померании. Авиаразведка не смогла вскрыть их сосредоточение и места выгрузки. Лишь героизм наземной разведки позволил избежать крупных неприятностей в октябре 44-го года. По итогам работы генерал армии Захаров был снят с командования нашим фронтом, вместо него в ноябре был назначен Рокоссовский. Лишь после этого о существовании отдельной разведэскадрильи вспомнили и в штабе 4-й воздушной армии, и в штабе фронта. Наша вольная летняя жизнь вдали от фронта кончилась, эскадрилью перевели в Пиш, где находился штаб армии. Основным направлением для нас стал Кенигсберг и Балтийское море. Но погода стояла плохая, низкая облачность прижала к земле нашу авиацию на долгих три месяца. Лишь в феврале установилась относительно хорошая погода на основном направлении. За это время немцы успели перебросить из Курляндии значительное количество войск в Восточную Пруссию. К тому же у немцев здесь значительное количество крупнокалиберных зениток, много снабженных радиолокаторами высотных перехватчиков. Они собирались оборонять Восточную Пруссию до последнего солдата. Но, несмотря ни на что, войска медленно, но продвигались вперёд, сносили артиллерийским огнём и авиацией укрепления, затем в бой вводились танки и пехота.

В ночь на 2 февраля наши «бостоны» зафиксировали выгрузку танков в районе Польцина, как раз напротив двух ещё не сдавшихся городов-крепостей: Дойче-кроне и Шнейдемюль. Это был район стыка двух наших фронтов: 1-го и 2-го Белорусских. Утром мы с Гареевым пошли в тот район, чтобы подтвердить информацию. Я шёл впереди, сзади меня прикрывал Николай. Немцы появились от Штеттина. Четыре «фоккера» набирали высоту, чуть сзади них и выше виднелись ещё две чёрточки. Мы, больше по привычке, чем по необходимости, шли с двумя малыми ПТБ под крыльями на высоте 13 200 метров и вели аэрофотосъёмку районов между Дейч-кроне и Польцином. «Фоккеры» достать нас не могли, поэтому я не особо беспокоился, хотя ребята попались опытные и перехватывали грамотно. Похоже, что их наводили по локатору. Через тринадцать минут они оказались впереди нас по курсу и чуть ниже, но выбросили белые полоски с обоих бортов, включив МW-50. У них есть десять минут форсажа, чтобы нас достать по высоте и направлению. Делаем самый простой манёвр: ложимся на обратный курс! Пусть догоняют! Но «фоккера» тут же прекратили форсировать двигатели и набирать высоту, стали просто догонять нас на 11 000 метров. Я заложил совсем пологий вираж, собираясь вернуться на прежний курс. Топлива у нас много, погоняем «фоккеров» до окончания у них топлива. Выписывая «S», я увидел, что дальние самолёты забрались много выше нас! Они шли выше 14 тысяч! И уже шли на сближение! Это явно не «фоккеры»! У тех предел 12 000! Начал уклоняться вправо, сообщив дежурному по армии. До самолётов было довольно далеко, распознать я их не мог. В этот момент «фоккера» опять форсировали движки и ломанулись наверх, пытаясь зайти в хвост. Пришлось разворачиваться и атаковать их. Успели дать по две очереди из пушки, но потеряли полтора километра по высоте. Сзади подошли две незнакомые машины. Я их опознал: Та-152, высотный истребитель-перехватчик. Передаю Коле:

– 11,0 и 10,80, как понял, второй?

– Сокол, вас понял.

– У них скорость много больше, чем у нас! Сброс!

Мы сбросили подвесные танки, так как оба немца шли без них, за ними тянулся белесоватый след от MW-50. Мы довернули, облегчили винты и пошли с набором скорости. Ещё четыре минуты ТА-152 нас догоняли, потом скорости уравнялись, затем мы начали отрываться. Заметив, что расстояние стало увеличиваться, я взял чуть на себя и стал набирать высоту, чтобы не попасть под огонь нижних «фоккеров». Немцы действовали слаженно, пытаясь загнать нас на невыгодные для нас высоты и скорости.

– Коля! У них преимущество по горизонтальной манёвренности. Но мы легче, особенно ты, хотя, чёрт знает, сколько у них топлива на борту. У нас полные танки.

– Понял, Костя. Прикрываю!

«Фоккеры» пошли в атаку, мы находились примерно на одной высоте. Мы, оба, включили впрыск воды и до предела форсировали двигатели. «Фоккерам» не хватило совсем чуть-чуть по высоте, а ТА-152 не хватило дистанции. Один из них отстрелялся с промахом. Чуть оторвавшись, я скомандовал:

– Переворот!

Мы выполнили ранверсман и атаковали пару Та-152. Они заскользили в сторону, сорвав нам атаку. Очень опытные и тёртые ребята! Они потянули на вираж, но мы, даже теряя скорость, ушли наверх, ведь внизу болтаются ещё четыре «фоки»! Обменявшись «любезностями», каждый из нас понял, что результат боя будет зависеть от того, у кого аэродром ближе. Сбить друг друга удастся только с хвоста, и у нас с Колей шансов чуть больше: наши пушки стреляют дальше. Бой превратился в оттягивание друг друга ближе к своему аэродрому. У немцев кончилась водно-метаноловая смесь в очередной атаке на нас. Двигатели перестали форсироваться, мы увеличили интенсивность атак, но нас здорово сдерживали две пары, висевшие чуть ниже. В конце концов, я пошёл в атаку на них, видя, что они болтаются на предельной для них высоте. Разогнавшись почти до 800 км/час, атаковал ведущего первой пары и попал, и тут же потянул вверх, используя набранную скорость. Мне не хватило совсем чуть-чуть, но Коля, со своим ламинарным крылом, вырвался вперёд и успел дать очередь по «Тачке», попав одним снарядом. Ведущий с переворотом пошёл вниз, а мы набирали высоту, стараясь уйти от атаки ведомого, который заранее оттянулся. Мне пришлось крутить «кадушку», потому что он меня нагнал. Его трассы прошли в каких-то сантиметрах от меня, но Коля успел развернуться и пошёл в атаку на него. Тот решил больше не рисковать, свалился на крыло и скользнул вниз. Мы атаковали вторую пару «фоккеров», сбив обоих, на этом бой закончился, немцы пошли домой, и у нас оставалось топлива только на то, чтобы вернуться. Уже дома на «Кобрике» обнаружили разрыв обшивки и слегка замятый стрингер на хвосте. В горячке боя я этого не заметил. Только когда возвращались, пришлось покрутить триммерами, чтобы компенсировать какой-то непонятный крен и тангаж. «Отлетался» мой «Кобрёнок»!

Он был сделан в октябре 42-го, сменил трех владельцев и четырех техников, судя по формуляру. Произведено четыре замены двигателей, три замены «промежутка», две замены редуктора. Прошёл со мной от Кавказа до Штеттина. Его бы в музей, да куда там! Мы с Михалычем сняли с него вычислитель, прицел, двигатель, нагнетатель, оружие, радиостанцию, пригласили Силантьева, последний раз подписали формуляр. Я забрал из кабины свои «мелочи», и последний раз хлопнул правой дверью. Всё, малыш, спасибо тебе, «Кобрёныш»! Уже вечером его отправили в ПАРМ.

Через два дня пришла доработанная «Кинг Кобра» из НИИ ВВС. Теперь организовано мелкосерийное производство «Кобр-Р» при НИИ ВВС: качающаяся камера, радиокомпас, «Березины» вместо «браунингов», увеличены воздухозаборники радиаторов, электрошасси, вместо гидравлики. Вот только прицелы дерьмовые, без вычислителей, поэтому переустанавливаем прицел, проверяем герметизацию всех лючков, пристреливаем оружие. Опять новые радиостанции. Пока Михалыч возится с машиной, я нанёс рисунок «Кобрёнка» с обоих бортов, слегка изменив положение хвоста. Он теперь напоминает цифру «два». Если не придерётся начальство, это и будет бортовой номер. Пока война, скорее всего, не придерётся.

Вечером 6 февраля произвёл облёт новой машины. Забрался на 15 500, опробовал виражи, работу механизации, сделал контрольные снимки камерой. Машина собрана очень хорошо! Максимально облегчена, все доработки очень продуманные. И не так холодно, как в старой «кобре». Там в носу стояла каталитическая печка, туда надо было заливать бензин, а отсек не бронированный, да и вес лишний. Здесь печка забирает тепло от двигателя и легко регулируется. Можно подавать тепло в определённые места кабины. Даже на 15 тысячах маску полностью не пристёгивал. Есть специальный датчик со звуковым сигналом о давлении в кабине. В общем, машина понравилась, и она лучше, чем «Кингуша», и двигатель мощнее, и высотность больше, и скорость тоже. Чуть меньше дальность, на 100 километров. Центровка выполнена качественно, и приводы триммеров электрические. Всё, иду на посадку! День завершился большой неожиданностью! К нам на практику приехала Светлана! Будет помогать дешифровывать аэроснимки, обслуживать фотокамеры, «поднимать» карты для штаба фронта. Заканчивает второй курс картографического факультета.

10 февраля, проведя контрартподготовку, два наших Белорусских фронта ударили по группе армий «Висла», и в течение пяти дней вышли к берегу Балтийского моря, разрезав надвое немецкую группировку. Обе половинки оказались прижатыми к портам Штеттин и Данциг. Остатки третьей танковой армии откатились к Зееловским высотам. А нас переключили на Берлинское направление. Мы вели разведку противника в северной зоне обороны. Лишь однажды мы с Николаем были над самим Берлином: сбрасывали листовки, заодно фотографировали город. Самые частые вылеты были глубоко на запад. Рокоссовского и Ставку интересовало положение дел у «союзников». Мы регулярно, каждое утро и в конце дня, проходили над линией Западного фронта немцев. Англо-американцы начали наступление в Маасе, которое захлебнулось через два дня, причём буквально: 10 февраля немцы взорвали плотины на Руре и залили водой низменность, по которой наступали союзники. Две недели войска Монти и Эйзи палочками замеряли состояние уровня воды. Естественно, никаких боёв не было, немцы без боя оставили этот район. За 20 дней союзники продвинулись на 34 километра. Тем не менее мосты через Рур остались целенькими, даже железнодорожные. На востоке немцы разрушали их все. В течение марта, при почти полном отсутствии организованного сопротивления немцев, о чём говорит цифра потерь 9-й американской армии при форсировании Рейна, 9-я армия продвинулась на 124 километра. На Рейне она потеряла 41 человека убитыми и 450 ранеными, 7 солдат пропали без вести. В последующие дни, не встречая серьезного сопротивления противника, она продвигалась уже вглубь Германии. К 24 марта 6-я группа армий очистила западный берег Рейна в своем секторе. На этом закончилась Маас-Рейнская операция. Немцы массово сдавались западным союзникам, даже не подозревая о том, что целый миллион пленных погибнет от голода в западных лагерях для военнопленных. На Восточном фронте шли тяжёлые упорные бои. При полётах на Запад постоянно существовала опасность, что «союзники» нас атакуют. Спустя месяц из Москвы пришёл запрет таких полётов, по настоянию «союзников». Но их сосредоточение в районе города Пейн, в районе автобана 30: Пейн – Оснабрюк – Ганновер – Брюнсвик – Магдебург – Берлин, мы успели вскрыть, за что оба и получили майорские звезды на погоны. Обычно я имел дело только с полковником Ивановым, начальником разведотдела фронта, и то по телефону, путём обмена условными фразами. Остальное приходило в зашифрованном виде. В этот раз, 26 марта 1945 года, вызвали в штаб фронта в Нойгард. Когда мы приехали, нас оставили ненадолго в кабинете, а полковник Иванов куда-то вышел. Вернулся он вместе с маршалом Рокоссовским.

– Ну, здравствуйте, капитаны.

– Здравия желаем, товарищ маршал.

– Что там у вас?

– Последние изменения дислокации войск союзников: они сосредоточили бронетанковую дивизию в районе города Пейн, движутся по шоссе на Оснабрюк узким фронтом шириной около шести километров. Поддержки справа и слева не имеют. Похоже, что за фланги не беспокоятся.

– Понятно. Решили войти в Берлин и взять его силами одной дивизии. Забавно! Пришёл приказ, из Москвы, запрещающий нам вести наблюдение за союзниками. Попытки перехватить вас были?

– Одна попытка была, в бой мы не вступали, отошли, согласно вашим указаниям.

– Вот и правильно. Организуешь ночные полёты в том направлении. Днем зону разделения не нарушать. Снимать вбок можете?

– Так точно.

– Вот Эльба, за неё не заходить. Давно капитаните?

– С февраля 44-го, товарищ маршал.

– Благодарю за службу, товарищи майоры! Нужны подробные снимки Берлина и полосы наступления нашего фронта. Приступайте. Свободны!

– Служу Советскому Союзу.

Вот и весь разговор, за ним стояло приказание преодолеть ПВО Берлина днём. Погода позволила сделать это шесть раз, в остальные дни облачность не давала работать. 4 апреля был взят Данциг, и четыре армии нашего фронта срочно перебрасывались к Одеру. 16 апреля ударили все фронты. Трое суток 65-я армия Батова форсировала Одер и закреплялась на левом берегу, захватив небольшой клочок земли размером в 6 километров. 70-я армия Попова на Центральном участке тоже сумела захватить небольшой плацдарм, на левом фланге, ближе к Берлину, 49-я армия закрепиться на левом берегу не смогла. Рокоссовский сделал рокировку: он переправил армию Гришина по переправам Попова и ударил во фланг обороняющихся немцев, лишь после этого были обеспечены переправы на левом фланге. 26-го пал Штеттин, в прорыв ввели части 2-й ударной армии и три танковых корпуса. Мы вели разведку в их интересах до самого конца войны. Крайний вылет у меня состоялся 8 мая в район Мекленбургской бухты. Мы шли на малой высоте, немецкая авиация в небе отсутствовала. Неожиданно увидели группу «фоккеров», идущих над морем, доложили о них, нам приказали их атаковать, связать боем и ждать подкрепления, которое взлетает из Грейфсвальда. «Фоккера» бой не приняли, рассыпались, прижались к воде и спешили на запад, видимо, у них было мало топлива, поэтому они даже не форсировали двигатели. Я поджёг один из них, он упал в воду, ещё один был сбит Гареевым. Когда пристроился к ещё одному, тот открыл фонарь и помахал белой тряпкой. Сделал вираж и пошёл к Штральзунду. Я пошёл сзади от него. В Штральзунде он сел на уже захваченный аэродром. Мы покрутились над аэродромом и видели, как из одноместного «фоккера» вылезло три человека. Много лет спустя я разговаривал с лётчиком ННА, который управлял этим самолётом. Они вылетели из Курляндии, сняли вооружение на аэродроме и взяли с собой «безлошадных» и техников. Летели сдаться союзникам.

– Не жалеешь, что я тебя тогда «посадил»?

– Нет, уже давно нет. Мой техник так и служит вместе со мной, а Гюнтер, тот ушёл на запад. Где он сейчас, и жив ли он, я не знаю, – ответил немецкий полковник.

А тогда, 8 мая 45-го, я приземлился в Гюстрове, и нас потащили в домик, где был организован богатый стол в столовой. Здесь базировались немецкие истребители, прикрывавшие Росток, большое количество «мессершмиттов» и «фоккеров» и сейчас находится на лётном поле. Немцы их бросили, так как бензохранилище было разбомблено. Но в офицерской столовой было большое количество продуктов и выпивки. Жалко, что у Светланы закончилась практика, так не хватает её сейчас. Окна открыты, кто-то постоянно ставит патефон, но в комнате накурено, поэтому я вышел в коридор. Вслед за мной вышел и Коля. Он достал «Казбек», но не закурил.

– Что хмуришься, командир?

– Да, накурили, просто не продохнуть, хоть и окна открыты. А так, думаю, чем заниматься будем после войны…

– Самолётами, командир.

– Не получится, наверное…

– Получится, вот, прочти. – Он достал из кармана коричневый конверт. Обычно в конвертах простые письма не ходили, приходили просто треугольники. – Официальный запрос придёт после окончания войны. Нас с тобой переводят в Чкаловское, только местами поменяемся. Я буду командиром эскадрильи, а ты моим заместителем, пока. НИИ ВВС будет ходатайствовать о направлении тебя в Академию Жуковского. Вопрос уже решён. Головачёва помнишь, Костя?

– Да, помню.

– А ты документацию по «Кинг-Кобре-Р» внимательно читал?

– Да нет, не очень, так, пробежался по внесённым изменениям.

– Пошли! – и он потянул меня на этаж ниже в учебный класс. Достал описание, открыл последнюю страницу, там были перечислен коллектив разработчиков модификации, в том числе значилась моя фамилия и фамилия Силантьева.

– Насколько я в курсе, тебе надо будет сдать на класс «летчик-испытатель» и сдать экзамены в Академию. Головачёв, а он уже инженер-полковник, зам. начальника НИИ, связался со мной ещё в прошлом году, мы с ним давно дружим. Он не оставил идею привлечь тебя в НИИ ВВС, но я попросил его не форсировать события, так как ты хорошо знаком с Вершининым, и мог запросто открутиться от предложения перейти на работу в тылу. Зная тебя, я ожидал именно этого. Но работа испытателем всегда было делом добровольным. У тебя и сейчас имеется возможность отказаться от этого предложения.

– С женой надо посоветоваться, она учится, и придётся опять жить порознь. Спасибо, Коля, я подумаю. Пошли наверх!

Предложение более чем заманчивое. Однако, зная, что нас ждёт впереди, несколько трудновато ориентироваться в этом вихре событий. Интересно, почему ещё не стреляют, должно ведь прозвучать по радио известие об окончании войны? Ах, да ещё пятнадцать минут. В 19 часов, в 22 часа по московскому времени в столовой зазвучал голос Левитана. Что тут началось! И стрельба в воздух, и слёзы, и поцелуи. Мы выжили, и мы победили.

Утром полётов не было, да и никто бы не смог пройти медкомиссию.

Через неделю пришёл приказ перебазироваться в Темпельхофф, в Берлин. Там несколько раз сгоняли вдоль линии разделения: отслеживали исполнение союзниками договорённостей. Я побывал на заводах «Фокке-Вульфа», потрогал руками Ме-262. Там же встретились с Сашей Покрышкиным, его дивизия стоит под Дрезденом. Из 16-го полка «убыли» Клубов, Борис Глинка, Бабак, Ивашко, Девятаев, Жердев, Цветков. Это только те, кого я знал.

– Борька ранен, плохо срастается ключица, спишут. Остальные погибли.

– Иван и Миша живы. Иван где-то в Чехословакии, а Мишу я видел в Штеттине, недавно, но поговорить нам не дали, он в какой-то комиссии.

– Части корпуса стоят в Чехословакии, найдём! А ты сам куда?

– Послезавтра лечу в Москву, но почему-то парой, и техники выезжают тоже.

– У нас эскадрилью сводную забирают на Дальний Восток, но без самолётов.

– Там «аэрокобр» много, видимо поэтому. Значит, и нас туда.

– Остановился где?

– Вон в том домике.

– Вечером загляну, если смогу. Всё, Костя! Рад был увидеться! Как Светлана?

– Учится.

– А моя дочку растит!

– Бракодел!

– Не бракодел, а снайпер! Будет кому за пацанами присмотреть!

В Москве, в Чкаловском, машины поставили на замену двигателей, а нас отправили в Хабаровск поездом, в распоряжение генерала армии Пуркаева. Зачем менять двигатель на моей машине, непонятно. Она же новая! Но приказы не обсуждаются. По приезду две недели маялись дурью без машин. Лишь в начале июля обе «Кинг Кобры» пришли на аэродром Ракитное. Техники приехали вместе с машинами. На этом их путешествие не закончилось. Через день мы облетали собранные машины и ушли в Седанку. На обеих машинах не было никаких опознавательных знаков. Все предыдущие слои краски были смыты. Ещё в Ракитном попросил Виктора, моего техника, «списать на пристрелку» пару-тройку магазинов для пушки. Мама у меня из Харбина, так что есть «неоплаченные долги», но пока у нас с японцами договор о нейтралитете.

– Понял, командир, сделаем.

«Лишние» боеприпасы перекочевали в ЗиП. Начальник разведки фронта, целый генерал-майор Архипцев, поставил задачу в Седанке:

– Пришли установки Ставки о присоединении к действиям Объединённых Наций в начале августа. В целом обстановка нам известна, но требуются последние уточнения реальной обстановки на всём протяжении двух или трёх фронтов. Учитывая вашу большую дальность, требуется произвести облёт прифронтовой полосы, раз. Разведать вероятные резервы противника, два. Посмотреть, что делается у союзников. Нас, непосредственно, максимально интересует положение с резервами в Корее, на Сахалине и непосредственно на островах, включая Курильскую гряду. Ориентировочно, начало операции – первая декада августа. Данные нужны ещё вчера. Самолёты у вас – американские, себя ни под каким соусом не раскрывать, место базирования тоже. Огня не открывать, в бой не вступать, только если нет другого выхода из положения, но сразу предупреждаю: попадёте в глупую ситуацию, на поддержку не рассчитывайте. Вас никто не посылал, никаких приказов по фронту никто не отдавал. Таких военнослужащих в нашей армии попросту нет.

– Пираты Японского моря! – ответил Коля.

– Основной вопрос! Следите за тем, чтобы не притащить никого на хвосте! – нисколько не поморщившись, ответил генерал Архипцев. – Привыкайте, товарищи разведчики! Мы так уже пять лет живём! Если прижмут, можете уходить на Окинаву, в Чойболсан и в Ичан, где находятся союзники, наши войска и части китайской армии. Но помните, кроме частей Мао Дзэдуна, остальные китайцы запросто могут вас сдать японцам. В общем, товарищи, обстановка сложная, но нам передали, что вы оба владеете английским, поэтому вас и прислали. Комбинезоны вам передадут американские, проверьте машины на отсутствие каких-либо документов на русском языке. Если что, требуйте американского консула. Обычно срабатывает.

– Так это поэтому у машин вместо березиновских пулемётов «браунинги»?

– Да, именно поэтому. Не волнуйтесь, китайцы плохо говорят по-английски, разбираться особо не будут. Ну, а к японцам, вообще, лучше не попадать. Вопросы есть?

– Есть! Механики жаловались на масло. Требуется «Шелл 20–40» и «Шелл 90».

Генерал снял трубку и куда-то позвонил.

– Через час доставят. Ещё вопросы?

– Вопросов нет, товарищ генерал. Судя по сводкам, самолётов, способных оказать нам противодействие, в районе нет. Поэтому, Николай, ты возьмёшь правый фланг, я возьму левый, над морем. После замены масла мы будем готовы, товарищ генерал. С кем держать связь?

– Связи не будет. Дежурный приём флотской радиостанцией. Всё остальное только устно по ВЧ или здесь, в Седанке. От меня здесь будет мой представитель, полковник Иванов. – Генерал встал из-за стола, открыл дверь и позвал Иванова.

Вошёл довольно пожилой полковник, со значком «Почётного чекиста».

– Знакомьтесь: Иннокентий Иванович. Он непосредственно будет курировать ваши действия.

Пока техники меняли масло, разговорились с Иннокентием Ивановичем. Он работал ещё с Артузовым, в основном по Китаю и Японии. Знал «моего» отца, «деда» по матери, кстати, и настоящих тоже. Так получилось, но по происхождению Сухов и я с Дальнего Востока. Иванов из «бывших»: флотский офицер, перешедший на сторону революции. Интереснейшую беседу прервал Витя:

– Товарищ майор! Обе машины готовы к вылету!

– Понятно, готовьте к запуску.

– Есть!

Пошла постановка задачи и отработка запасных вариантов. Через двадцать минут взлетаем по очереди. На малой высоте отхожу к Татарскому проливу, там набираю высоту и иду в море. Сделав довольно большую петлю, захожу с моря на Уруп. Там облачность, снять почти ничего не удалось, пошёл к Итурупу, оттуда к Кунаширу, прошёл над Хоккайдо, довернул к проливу Лаперуза. Прошёл над Южным Сахалином, демонстративно отвернул в открытое море. Изображаю палубный разведчик. Затем вернулся в Седанку. Там нормально работают посадочные огни, проблем с посадкой не было, как и противодействия со стороны японских ВВС. Похоже, что локаторов у них нет. Днём острова почти беззащитны. Где находится авиация, выяснить в первом полёте не удалось. Только в двух местах ударили зенитки с большими недолётами. У Николая очень похожая картина, но большинство районов скрыто облачностью. Посмотрим, как будут реагировать японцы.

В следующем полёте мы так уж не скрывались. Набор высоты производил в Японском море, оторвавшись от берегов на 50 километров. Набрал высоту, довернул на курс 90 и пошёл к Цунгарскому проливу. Признаков работы локаторов по-прежнему нет. Снял район Токио и ушёл в сторону океана. Вернулся обратно через Хоккайдо. Много облачности, причём высокой и вертикальной. Условия для работы не шибко хорошие. На пятые сутки появились истребители противника. Высотность у них недостаточная. Активность ПВО вообще равна нулю. Одиночные самолёты японцев не интересуют. Напротив, наблюдал отражение налёта авиации США на Кагошиму. У японцев достаточно большое количество истребителей. Американцы всё-таки прорвались и нанесли довольно мощный удар по городу. Меня никто не атаковал. Ушёл в сторону Кореи, немного поработал там.

С 5 июля выполнили 17 рейдов по тылам японцев. Наступил август. По-прежнему никаких известий от Правительства СССР и Ставки нет. Летаем, японцы претензий не выставляют. Ведут себя сдержанно по отношению к одиночным самолётам. У них режим экономии топлива. Предпринимали две попытки перехвата, визуального, естественно, эти попытки провалились.

6 августа в 4 утра я взлетел на разведку Японского и Южно-Китайского морей. На траверзе Чонгуна лёг на курс 180 градусов. Шёл на высоте 15 000 метров. Затем лёг на курс 165 градусов и шёл экономическим ходом, внимательно осматривая воздух. Первую тройку самолётов я обнаружил через полтора часа после вылета в ста километрах от Коши. Через 25 километров показалась ещё тройка В-29. На одном из них находится «Малыш», это «Энола Гей», она идёт первая, затем идёт «Топ Сикрет», на нём находится «Толстячок», и третий – самолёт наблюдатель. Идут плотно, образуя плотное звено. На каждом из них 11 пулемётов 50-го калибра с дальностью эффективной стрельбы 650 метров, а у меня одна пушка 37-мм с 58 осколочно-фугасными снарядами. «Ну что ж, посмотрим кто кого?» Я свалился на крыло и пошёл на переворот. В нижней точке выпустил щиток и уравнял скорости на расстоянии около километра. По отзывам отца и других лётчиков-«корейцев» В-29 держит 5–7 попаданий снарядов такого калибра. Ввел 43.05, обжал, захват, ввел 30.18, обжал, захват. Чуть шевельнул шаг и пошёл на ведущего. Прицел заморгал, дал длинную 10-патронную очередь. Это почти семь секунд надо удерживать прицел на цели под молотком отдачи. Смотрю на результат. Восемь взрывов на корпусе «Энола Гей»! Она задрала нос и повалилась в штопор! Обжимаю следующую машину, только бы это был «Топ Сикрет»! Бью такой же длинной очередью. Шесть взрывов, отваливается хвост – и по последней машине. Общий расход 26 снарядов. Последний бомбёр горит и пытается вести огонь, но бомб не бросает, отхожу в сторону и наблюдаю за ним. Через несколько секунд он взорвался в воздухе. Взрыв не ядерный, просто бензин. Я вернулся на свой маршрут, сделал снимки кораблей и судов противника в Японском море, по дороге пройдя над Хиросимой и Нагасаки. Там было чисто. Садако Сасаки не придётся делать тысячу журавликов. Я – абсолютно бесполезный попаданец, избавил её от этого.

10 августа Япония согласилась принять условия капитуляции из-за вступления в войну Советского Союза.

1

Эй, Бычок, курс 85, скорость 500, и не дергайся, телёнок, иначе говядиной станешь, а я начну из тебя отбивную делать (нем.).

Content

Комбат Найтов
От винта!: Не надо переворачивать лодку. День не задался. Товарищ Сухов

Не надо переворачивать лодку

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

День не задался

Товарищ Сухов

1