Энн Перри

Трущобы Севен-Дайлз

Anne Perry

Seven Dials

Copyright © 2003 by Anne Perry

© Бушуев А. В., Бушуева Т. С. перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Энн Перри (наст. Имя Джульет Мэрион Халм) родилась в Лондоне в 1938 году. В 15 лет, проживая вместе с родителями в Новой Зеландии, она была осуждена за соучастие в убийстве матери своей подруги (второй преступницей была сама подруга). Об этой трагедии в 1994 году повествует известный художественный фильм «Небесные создания» (реж. Питер Джексон, в роли Джульет Кейт Уинслет). В силу слишком юного возраста девушки избежали смертной казни, а еще через пять лет Джульет вышла на свободу. С тех пор она сменила множество профессий, но ни одна из них не привлекла ее всерьез – Джульет стремилась стать писательницей. Под псевдонимом Энн Перри она создала множество романов, разошедшихся по всему миру тиражом более 27 млн. экземпляров, и стала звездой мирового детектива.

***

Перри – царствующая королева викторианского детектива.

People

Дайте Перри какое-нибудь заковыристое убийство вкупе с постыдным социальным казусом – и она напишет такой викторианский детектив, которому позавидовал бы сам Диккенс.

The New York Times

Мало кто из создателей детективов в духе Артура Конан Дойля может так красочно воспроизвести атмосферу викторианского Лондона, так точно прорисовать его детали и воссоздать настроение той эпохи, как Перри.

San Francisco Chronicle

Если вы купили очередную историю от Энн Перри, вы можете смело рассчитывать на то, что она будет превосходна.

The San Diego Union Tribune

Глава 1

Питт открыл глаза, но стук не прекратился.

Сквозь шторы внутрь спальни заглядывали первые проблески серого сентябрьского дня. Еще не было даже шести утра, но кто-то уже стучал в переднюю дверь. Спавшая рядом с ним Шарлотта слегка пошевелилась во сне. Еще немного – и стук разбудит и ее тоже.

Выскользнув из постели, он быстро пересек спальню и вышел на лестничную площадку. Здесь он босиком сбежал вниз по ступенькам, схватил с крючка в коридоре пальто и, сунув в рукав лишь одну руку, открыл дверь.

– Доброе утро, сэр, – с виноватым видом произнес Джесмонд. Одна его рука застыла в воздухе, готовая вновь постучать в дверь. Джесмонду было года двадцать четыре. Его недавно прислали в Особую службу из одного из лондонских полицейских участков, и он считал это важным повышением по службе. – Простите, сэр, – добавил он, – но мистер Наррэуэй хочет видеть вас прямо сейчас.

Питт увидел у него за спиной стоящую на дороге двуколку. Лошадь пританцовывала на месте, над ее головой повисло облачко пара.

– Ну хорошо, – раздраженно произнес Питт. Дело, которое он в данный момент расследовал, было ему неинтересно, но само расследование двигалось к концу. Оставалось выяснить лишь пару второстепенных деталей. Не хотелось бы отвлекаться на что-то еще. – Входите! – Он жестом указал на ведущий в кухню коридор. – Если вы знаете, как это делается, можете разжечь плиту и поставить чайник.

– Прошу прощения, сэр, но у меня нет времени, – хмуро произнес Джесмонд. – Не могу сказать вам, в чем дело, но мистер Наррэуэй велел сразу возвращаться к нему.

Сказав это, он даже не сдвинулся с места. Ноги его как будто приросли к тротуару, в надежде на то, что Питт, заметив это, поторопится.

Питт вздохнул, отступил назад и закрыл дверь, чтобы не впускать в дом сырой и стылый утренний воздух. Затем поднялся наверх и сбросил пальто. К тому времени, когда он вернулся в спальню и налил в тазик для умывания из кувшина воду, Шарлотта уже сидела в постели и пыталась смахнуть с глаз тяжелую волну волос.

– Что такое? – спросила она, хотя после десяти лет брака – сначала во время его службы в полиции и последние месяцы в Особой службе – она сама все прекрасно знала. Она начала вставать с постели.

– Не надо, – остановил ее Питт. – Нет необходимости.

– Давай я хотя бы сделаю тебе чашку чая, – ответила она, пропустив мимо ушей его слова, и опустила ноги на коврик возле кровати. – И горячую воду для бритья. Это займет всего минут двадцать, не больше.

Он поставил кувшин и, подойдя к ней, нежно обнял.

– Будь у меня время, я бы поручил это констеблю. Но времени у меня нет. Так что ложись в постель и спи… под теплым одеялом. – Его руки скользнули вокруг ее талии. Крепко прижав Шарлотту к себе, он поцеловал ее. Затем, поцеловав ее еще раз, он разомкнул объятья и, вернувшись к тазику с холодной водой, умылся и начал одеваться. Еще пара минут, и он был готов явиться пред очи Виктора Наррэуэя. Последний, насколько ему было известно, возглавлял секретную службу огромной империи королевы Виктории. Стоял ли кто-то еще над ним – этого Питт не знал.

На улице жизнь только-только пробуждалась. Для кухарок и горничных было еще слишком рано, а вот прочая прислуга была уже на ногах – тащили уголь и съестные припасы – рыбу, овощи, фрукты, птицу. Двери домов были распахнуты, кухни ярко освещены. Небо тоже постепенно светлело.

Питт жил на Кеппел-стрит. Это была скромная, однако вполне респектабельная часть Блумсбери. Отсюда было недалеко до неприметного здания, в котором на данный момент располагалась служба Наррэуэя. Однако когда Питт вошел туда и поднялся по лестнице, было уже светло. Джесмонд остался внизу. По всей видимости, данное ему поручение он выполнил.

Наррэуэй сидел в огромном кресле, которое он, похоже, возил за собой из одного дома в другой. Худой, жилистый, ростом дюйма на три ниже Питта. Его густые, темные волосы уже тронула на висках седина. Глаза были такие темные, что казались черными. Он не стал извиняться перед Питтом за то, что вытащил его из постели, как то наверняка сделал бы Корнуоллис, бывший начальник Питта в полиции.

– В Иден-Лодж произошло убийство, – негромко, но четко произнес он. – Оно бы нас не касалось, не будь убитый младшим дипломатом, хотя и без каких-либо заслуг. Он был застрелен в саду египтянки, любовницы члена кабинета министров, и, похоже, министр этот имел несчастье также находиться там на момент убийства. – Наррэуэй умолк и в упор посмотрел на Питта. Тот вздохнул.

– И кто застрелил его? – спросил он.

Наррэуэй продолжал в упор смотреть на него.

– Я и хочу, чтобы вы это выяснили, но пока похоже, что мистер Райерсон причастен. Полиция не нашла в доме кого-то еще – не считая обычной домашней прислуги, но и они уже все спали. Гораздо хуже другое. Когда полиция прибыла на место, женщина пыталась избавиться от тела.

– Некрасивая история, – сухо согласился Питт. – Но что можем сделать здесь мы? Если его застрелила эта египтянка, дипломатическая неприкосновенность не распространяется на случаи убийства, не так ли? Мы никак не можем на это повлиять.

Питт хотел добавить, что не имеет ни малейшего желания покрывать тот факт, что при убийстве присутствовал член кабинета министров, однако очень опасался, что именно это и намерен поручить ему Наррэуэй – то ли чтобы уберечь доброе имя правительства, то ли чтобы не ставить под угрозу некие важные дипломатические переговоры. Питт терпеть не мог некоторые аспекты службы в Особой службе, но после происшествия в Уайтчепеле выбора у него не было.

Тогда его сняли с поста главы полицейского участка на Боу-стрит, и он был вынужден согласиться с назначением в Особую службу. Тем самым он уберег себя от преследования, которое не заставило бы себя ждать, после того как он разоблачил козни «Узкого круга» и их преступления. Новое назначение было единственным открытым для него поприщем, где он мог найти применение своим умениям, а также прокормить себя и семью.

Наррэуэй едва заметно улыбнулся – этакое признание некой иронии.

– Подите и выясните, Питт. Ее отвезли в участок на Эджвуотер-роуд. Убийство произошло в доме на Коннат-Сквер. Кто-то явно тратит на его содержание немалые деньги.

Питт стиснул зубы.

– Мистер Райерсон, сдается мне, если она его любовница. Надеюсь, вы сказали это не просто так?

Наррэуэй вздохнул.

– Подите и выясните, Питт. Прежде чем что-то предпринимать, нам нужно знать правду. Довольно домыслов и суждений. Идите и делайте свою работу.

– Да, сэр, – ответил Питт довольно резко и, на миг выпрямившись в струнку, развернулся и вышел вон. Сунув руки в карманы так, что ворот пальто поехал вверх, он зашагал по улице на запад, в направлении Гайд-парка и Эджвер-роуд, рассчитывая при первой же возможности взять извозчика.

Теперь улицы сделались заметно многолюднее, движение транспорта оживилось. Он прошел мимо мальчишки-газетчика, уже вовсю торговавшего утренними газетами. Заголовки кричали об угрозе забастовки на ткацких фабриках Манчестера. Проблема эта возникла не сегодня и, похоже, с каждым днем лишь усугублялась. Производство хлопчатобумажных тканей было главной отраслью Западного Мидленда. Прядильные и ткацкие фабрики давали работу и заработок десяткам тысяч людей. Хлопок-сырец привозили из Египта, ткали из него ткани, красили и превращали в готовые изделия, которые затем продавались по всему миру. Урон от забастовки был бы катастрофическим.

На углу улицы стояла женщина и продавала горячий кофе. Погода была тихой и безветренной, небо усеяно редкими рваными облаками. Однако Питт так продрог, что был бы рад глотку горячего напитка. А вот про завтрак, похоже, можно забыть. Питт остановился.

– Доброе утро, сэр, – приветливо сказала она и улыбнулась щербатым ртом, в котором не хватало пары зубов. – Какой ясный денек! Только малость прохладный. Как насчет чашечки горячего кофейку, чтобы согреться?

– Да, было бы весьма кстати.

– Два пенса, сэр.

Она протянула старческую узловатую руку с потемневшими от кофейных бобов пальцами.

Питт дал ей деньги и взял у нее чашку горячего кофе. Стоя посреди тротуара, он пил кофе небольшими глотками, а сам думал о том, с какого бока ему начать разговор с полицейскими, когда он придет в участок на Эджуотер-роуд. Они вряд ли обрадуются его вмешательству, даже если случай окажется весьма некрасивым и они были бы только рады спихнуть вину на кого-то еще. Он отлично помнил собственное настроение, когда возглавлял участок на Боу-стрит. Сложные или легкие, он предпочитал расследовать случаи сам, независимо от мнения начальства, которое всегда хуже его знало район, хуже его знало улики, которое даже не встречалось с теми, кто так или иначе был причастен к делу, не говоря уже о том, чтобы допрашивать этих людей. Начальство не ведало, где они живут, кого любят, кого боятся, кого ненавидят.

Дела, которые он до сих пор вел для Особой службы, в целом носили превентивный характер: он выявлял подстрекателей и зачинщиков беспорядков, призывавших бездомных, голодных и нищих к бунту. Иногда ему поручали выявить анархиста или потенциального бомбиста. Первоначально Особую службу учредили для борьбы с ирландской проблемой, и, надо сказать, эта цель была до известной степени достигнута. По крайней мере, властям удавалось держать вспышки насилия под контролем. Теперь же перед ним была поставлена более широкая задача – борьба с любой внутренней опасностью, угрожавшей порядку в стране. Так что грехопадение крупной правительственной фигуры наверняка попадает в эту категорию.

Допив кофе, Питт вернул кружку женщине и, поблагодарив ее, зашагал дальше. Увидев, что на перекрестке остановился свободный кеб, он преодолел последние несколько ярдов бегом и окликнул извозчика.

В полицейском участке на Эджуотер-роуд расследование убийства было поручено инспектору Талботу. Тот принял Питта у себя в кабинете и даже не собирался скрывать свое раздражение. Это был человек среднего роста, тощий как щепка, с печальными, слегка поблекшими голубыми глазами. Встав из-за стола, заваленного написанными аккуратным почерком отчетами, он вопросительно посмотрел на Питта, ожидая, что тот ему скажет.

– Томас Питт из Особой службы, – представился Питт и для пущей убедительности показал служебное удостоверение.

Лицо Талбота мгновенно напряглось, тем не менее он жестом предложил Питту присесть на один из жестких, с прямой спинкой стульев.

– Это чистый случай, – без тени сомнения заявил он. – Улики говорят сами за себя. Прибыв на место преступления, полиция застала женщину за попыткой переместить тело. Выстрел был произведен из ее пистолета, который лежал в тачке рядом с телом. Не знаю, кого мы должны благодарить, но мы застукали ее с поличным. – Талбот с вызовом посмотрел на Питта, как будто хотел убедиться, осмелится ли тот возражать ему.

– И кто же этот честный человек? – спросил Питт, чувствуя в животе неприятный холодок, верный признак безнадежности. Да, похоже, случай простой, рядовой, некрасивый, и, как сказал Талбот, от этого никуда не деться.

– Не знаю, – ответил Талбот. – Говорят, что кто-то якобы услышал выстрелы и поднял тревогу.

– Это каким же образом? – уточнил Питт. Внезапно в нем шевельнулось любопытство.

– По телефону, – ответил Талбот, мгновенно поняв его намек. – Это несколько сужает поиск, не так ли? Предвосхищая ваш вопрос, скажу, нет, мы не знаем, кто это. Не могу сообщить никаких имен, лишь то, что звонивший был взволнован и говорил хрипло, срывающимся голосом. Телефонистка даже не поняла, кто это, мужчина или женщина.

– Звонивший должен был находиться близко, если он точно знал, что это выстрелы, – мгновенно сделал вывод Питт. – В скольких домах в ста ярдах от Иден-Лодж имеются телефоны?

Талбот недовольно скривил губы.

– Не так уж и мало. В радиусе ста пятидесяти ярдов пятнадцать, если не двадцать. Это весьма благопристойный район. Люди здесь состоятельные. Мы попытаемся это выяснить, но тот факт, что звонивший или звонившая не назвал себя, говорит о его нежелании быть причастным к этому случаю. – Он пожал плечами. – А жаль. Возможно, он что-то видел, хотя лично склонен думать, что вряд ли. Тело нашли в саду, скрытое кустарником. Листва все еще на деревьях, только-только начинает желтеть. Ближе к земле лавр и разные вечнозеленые растения.

– Тем не менее вы нашли тело сразу, – заметил Питт.

– Его трудно было не заметить, – печально ответил Талбот. – Она стояла там в длинном белом платье. Тело убитого лежало перед ней, перекинутое поперек тачки. Было похоже, что она, услышав шаги полицейских, отпустила ручки.

Питт попытался представить себе эту картину. Темнота ночного сада, густая листва, сырая земля, женщина в вечернем платье, лежащий поперек тачки труп.

– Боюсь, для вас здесь ничего нет, – вторгся в его мысли Талбот.

– Возможно. – Питт не желал так просто сдавать позиции. – Вы что-то сказали про пистолет…

– Да, она призналась, что это ее пистолет. Ей хватило здравого смысла этого не отрицать. Красивая вещица, с гравировкой на рукоятке. Был еще теплый и пах порохом. Ни малейшего сомнения, что выстрел произведен из него.

– А не мог это быть несчастный случай? – на всякий случай уточнил Питт.

Талбот хмыкнул.

– Ярдов с двадцати, может быть, и да. Но его застрелили с расстояния в несколько футов. И что, скажите, делать женщине в саду в три часа утра? Для этого должна иметься причина.

– Он был застрелен на улице? – поспешил уточнить Питт. Что, если предположения неверны?

Губы Талбота скривились в едва заметной улыбке.

– Либо да, либо потом он какое-то время еще там лежал. На земле пятна крови. – Его лицо вновь приняло каменное выражение. Бледно-голубые глаза буравили Питта. – Это требует дополнительного объяснения?

Питт промолчал. Ради чего Наррэуэй прислал его сюда? Если любовница Райерсона застрелила этого человека, Особой службе нет никаких причин ее защищать и уж тем более лгать по этому поводу.

– Кто он такой? – наконец спросил он.

Талбот прислонился к стене.

– Я ждал от вас этого вопроса. Эдвин Ловат, бывший армейский офицер и второстепенный дипломат с безукоризненным послужным списком. И до прошлой ночи с хорошими видами на дальнейшую карьеру. Хорошая семья, никаких врагов, никаких долгов – по крайней мере, таковых мы не нашли. – Талбот умолк, ожидая, когда Питт задаст ему следующий вопрос.

Тот попытался скрыть свое раздражение.

– Тогда зачем этой египтянке стрелять в него, будь то у себя в доме или на улице? Вряд ли он пытался проникнуть в ее дом силой?

Брови Талбота поползли вверх, лоб собрался складками.

– Зачем ему было это делать?

– Откуда мне знать, – резко ответил Питт. – А что делала она посреди ночи в саду? Ведь это полная бессмыслица!

– Позволю себе не согласиться, – с жаром возразил Талбот и, подавшись вперед, уперся локтями в стол. – Он служил в армии в Египте, а точнее, в Александрии, откуда она родом. Кто знает, что творится в головах у тамошних женщин? Они ведь совсем не как англичанки. К тому же она заметно повысила свое положение. Теперь она любовница министра, члена парламента от Манчестера, где в настоящее время происходят беспорядки на тамошних ткацких фабриках. Зачем ей какой-то бывший солдат, который занимает самую нижнюю ступеньку дипломатической лестницы?

Я бы предположил, что он не желал слышать ее отказ, она же не хотела, чтобы он мешал ее новому роману и расстраивал мистера Райерсона баснями о ее прошлом.

– У вас имеются какие-то доказательства? – спросил Питт. Он был зол и хотел доказать, что Талбот предвзят и неточен. С другой стороны, он не сказал бы, что Талбот ему неприятен. Более того, он по-своему ему сочувствовал.

Да, бедняге не позавидуешь. Ему поручено дело, расследуя которое невозможно одновременно угодить начальству и сохранить хотя бы подобие чести. Как не сможет он сохранить и доверие к себе своих подчиненных, с которыми ему потом еще предстоит работать не один месяц, а может, и год. Но что сделал бы он сам в таких обстоятельствах? Если честно, он не знал. Наверно, он также был бы зол, метался бы в поисках ответов, а его мысли забегали бы вперед фактов.

– Разумеется, никаких! – ответил Талбот. – Но я готов поставить фунт против пенни, что, если только Особая служба или кто-то другой не встрянет и не помешает мне, эти доказательства будут в моих руках через день или два! Это преступление было совершено всего четыре часа назад!

Питт знал, что несправедлив к Талботу.

– А как вы опознали его? – спросил он.

– У него были визитки, – просто ответил Талбот и сел прямо. – Она собиралась избавиться от тела. Она даже не потрудилась выбросить их.

– Это она так сказала?

– Ради бога! – взорвался Талбот. – Ее поймали в саду с тачкой, в которой лежал труп! Что еще она собиралась сделать с ним? Отвезти его к врачу? Но ведь он уже был мертв. Она не стала звать полицию, как наверняка поступила бы, будь она невиновна. Нет, она взяла садовую тачку, взвалила на нее тело и повезла прочь.

– Куда именно? – спросил Питт, пытаясь представить, что творилось в голове у той женщины помимо истерики.

Талбот слегка озадаченно посмотрел на него.

– Она не говорит, – ответил он.

Питт вопросительно выгнул брови.

– А мистер Райерсон?

– Я не спрашивал! – огрызнулся Талбот. – И я не хочу знать! Его там не было, когда полиция прибыла туда. Появился спустя несколько минут.

– Что? – не поверил собственным ушам Питт.

Талбот покраснел до корней волос.

– Он появился спустя несколько минут, – повторил он.

– То есть он просто случайно в три утра проезжал мимо, увидел, как констебль светит фонариком на женщину и труп в тачке, и решил зайти узнать, в чем дело, и предложить свою помощь? – Питт вложил в эти слова весь свой сарказм. – Надеюсь, он прибыл в карете и вошел в дом с улицы? Или же он выбежал из дома в ночной рубашке?

– Нет, конечно! – раздраженно воскликнул Талбот. Его худое лицо было пунцовым. – Он был полностью одет и вошел со стороны улицы.

– Где его, вне всякого сомнения, ждала карета? – уточнил Питт.

– Он сказал, что взял извозчика, – ответил Талбот.

– Намереваясь нанести визит даме. А приехав, обнаружил, что она к нему не готова, – съязвил Питт. – И вы ему поверили?

– А что еще мне оставалось? – Талбот впервые повысил голос. Его самообладание уже начинало трещать по швам, уступая место отчаянию. – Это глупо, я прекрасно это понимаю! Разумеется, он там был. Более того, выходил из конюшен, куда ушел, смею предположить, чтобы запрячь лошадь в карету, или что там у нее стоит, чтобы увезти тело и где-нибудь его выбросить. Отсюда рукой подать до Гайд-парка. Этого было достаточно. Разумеется, оно было бы обнаружено, зато никто не увидел бы никакой связи ни с ней, ни с ним. Но мы прибыли туда слишком рано. Мы не видели их вместе, и она ничего не говорит.

– И вы не спросили его, потому что сами не хотите этого знать, – закончил за него Питт.

– Что-то в этом роде, – с несчастным видом признался Талбот. – Но если вам этого хочется, что ж, тогда Особой службе все карты в руки. Берите это дело себе! Целиком! Давайте, допросите его. Он живет на Полтон-Сквер в Челси. Номер дома мне неизвестен, но вы можете спросить. Вряд ли там живет много министров.

– Сначала я поговорю с египтянкой. Как ее имя?

– Аеша Захари, – ответил Талбот. – Но в данный момент вы не можете ее видеть. Я получил такой приказ сверху, и будь вы хоть трижды из Особой службы, я вас к ней не допущу. Она не стала бросать тень подозрения на мистера Райерсона, так что вам тут делать нечего. Если ее посольство сочтет нужным вмешаться, что делать с ней – это прерогатива Министерства иностранных дел, или лорд-канцлера, или кто там решает такие вопросы. Но пока они этого не сделали. В данный момент она обыкновенная женщина, арестованная за убийство бывшего любовника, и у нас нет никаких оснований сомневаться в этом. Вот так обстоят дела, сэр, и пока я возглавляю это расследование, так оно и останется. Если вы считаете иначе, то ведите свое собственное где-то в другом месте, но только не здесь.

Питт сунул руки в карманы брюк. Пальцы тотчас нащупали в одном обрывок бечевки, с полдюжины монет, конфету в обертке, два затвердевших комка воска, перочинный нож и три булавки. В другом была записная книжка, огрызок карандаша и два носовых платка. Не много ли всякой всячины, машинально подумал Питт.

Талбот в упор смотрел на него. Питт впервые заметил, что его собеседник напуган. И у него имелись на то причины. Ошибись он, будь то в отношении Райерсона или же самого себя, причем не столько в отношении фактов, сколько следующих из них выводов, как на его карьере можно поставить крест. Всю вину за ошибки других – возможно, сильных мира сего, которым есть что терять, – взвалят на него.

– То есть мистер Райерсон сейчас дома? – уточнил Питт.

– Насколько мне известно, да, – ответил Талбот. – Здесь его точно нет. Мы спросили его, может ли он нам помочь, и он ответил, что нет. Также сказал, что мисс Захари невиновна. Мол, он не верит, что она способна кого-то убить, если только этот человек первым не покусился на ее жизнь, но в таком случае это нельзя считать убийством, – Талбот пожал плечами. – Я мог бы записать все это, даже его не спрашивая. Единственное, что он может сделать, сказал он – мол, ему ничего не известно, потому что он только что приехал сюда, – это защитить ее честь. И все. Приличные мужчины не называют женщину шлюхой, даже если она таковой является, и мы все прекрасно это знаем. Он заявил, что она бы никого не убила, не имей она на то причины. С другой стороны, он не сказал, имелась ли та у нее. Назови он такую причину, со стороны могло бы показаться, что он предает ее, что его любовница – а мы доподлинно знаем, она ею была – потенциальная убийца и ему это известно. Как я уже сказал, она не отрицает, что пистолет принадлежит ей. Мы на всякий случай спросили у лакея, и он это подтвердил. Более того, он его чистил, смазывал и так далее.

– А зачем ей понадобился пистолет?

Талбот развел руками.

– Кто его знает! Главное, что он у нее был. Послушайте, сэр, констебль Блэк обнаружил ее в саду с трупом ее бывшего возлюбленного, засунутым в тачку. Чего еще вы от нас хотите?

– Ничего, – согласился Питт. – Огромное спасибо вам за ваше терпение, инспектор Талбот. Если станет известно что-то еще, я вернусь. – Он выждал мгновение и улыбнулся. – Удачи вам.

Талбот закатил глаза, однако выражение его лица слегка смягчилось.

– И вам спасибо, – сказал он с легкой ноткой сарказма. – Хотелось бы поскорее спихнуть с себя это расследование.

Питт улыбнулся и, с облегчением вздохнув, направился к двери. Пусть бедняга Талбот занимается домашней трагедией, даже если к ней причастен член кабинета министров. Тем не менее, решил Питт, прежде чем вернуться и доложить Наррэуэю, ему стоит пройти мимо Иден-Лодж и взглянуть, что представляет собой место преступления.

До Коннат-Сквер было минут десять ходьбы. Утро солнечное, так почему бы не совместить приятное с полезным. Улицы постепенно заполнялись людьми, в прохладном воздухе звонко цокали копыта лошадей. На дорожке, ведущей к одному большому дому, горничная лет четырнадцати энергично выбивала красно-синий ковер, поднимая в пронизанный солнцем воздух облако серой пыли. Интересно, она делала это, движимая приливом молодых сил, или же ковер заменял ей кого-то, кто был ей ненавистен?

Питт перешел дорогу. Булыжник все еще блестел каплями росы. Питт бросил пенни одному из мальчишек, которые по мере надобности убирали с проезжей части конский навоз. Мальчонка был слишком мал, чтобы вообще делать какую-то работу. Кепка была ему на пару размеров велика и наехала на уши.

– Спасибо, мистер, – с довольной улыбкой крикнул мальчонка, облокотившись на ручку метлы.

Иден-Лодж оказался внушительным особняком. Его фасад выходил на Коннат-Сквер, а дальше, за конюшнями, открывался вид на кладбище Сент-Джордж. Интересно, подумал Питт, мисс Захари была владелицей особняка или же снимала его? И если да, то у кого? Или же она и Райерсон даже не пытались скрывать свою связь и особняк принадлежит самому Райерсону?

Но сейчас важнее другое: то, что полиция застукала мисс Захари в саду с тачкой, в которой лежал труп. Для этого необходимо пройти небольшое расстояние до конца и завернуть за угол.

Рядом с конюшней дежурил констебль. Питт представился. Полицейский тотчас разрешил ему пройти в ворота рядом с конюшнями в пышный, по-утреннему влажный сад. Он старался идти по дорожке, хотя что касается улик, вряд ли он мог здесь что-то испортить или уничтожить. Справа виднелись небольшие пятна крови. По всей видимости, здесь стояла мисс Захари, толкавшая тачку. А чуть дальше – уже запекшаяся большая темная лужа. Труп наверняка лежал поперек тачки: голова свисала с этой стороны, ноги – с другой.

Питт наклонился и пристальнее рассмотрел землю. Колесо тачки оставило в рыхлой почве колею глубиной примерно в дюйм, что однозначно свидетельствовало о весе груза. Колея была глубокой на протяжении почти трех ярдов, после чего начинались следы пустой тачки – ее явно прикатили, развернули и нагрузили. Питт выпрямился и прошел еще несколько ярдов. На дорожке виднелись нечеткие отпечатки ног, но сколько их было, сказать невозможно, не говоря уже о том, кому они принадлежали – мужчине, женщине или обоим. По земле были разбросаны опавшие листья, ветки и кое-где небольшие камешки. Не удивительно, что следы такие нечеткие и смазанные.

Тем не менее, приглядевшись пристальнее, Питт разглядел рыжеватый след крови. Похоже, Ловат упал именно здесь.

Он огляделся по сторонам. Он углубился в сад ярдов на пять и теперь стоял между кустами лавра и рододендрона посреди кружевной тени высоких берез. Это место было невозможно увидеть от конюшен и, похоже, с улицы, так как оно было скрыто самим домом. В данный момент он стоял в пяти ярдах от каменной стены, скрывавшей черный вход в кухню и задний двор. Впереди, по ту сторону газона, по краям которого тянулись цветочные клумбы, виднелась французская дверь в главную часть дома.

Какого черта делал здесь Эдвин Ловат? Вряд ли он прибыл со стороны конюшни, намереваясь войти в дом с этой стороны, – если только по предварительной договоренности. В таком случае мисс Захари могла ждать его в этих самых французских дверях. Если она не хотела его видеть, гораздо проще было не открыть ему дверь. Слуги могли не впустить его, а при необходимости даже выбросить вон.

Если Ловат приехал к ней, напрашивался малоприятный вывод, что она заманила его сюда намеренно, с целью убить, ибо вышла в сад с заряженным пистолетом. Или же, наоборот, он уезжал от нее после того, как они поссорились, и она увязалась за ним следом, опять-таки с заряженным пистолетом в руке.

И когда на самом деле сюда приехал Райерсон? До стрельбы или уже после? Она погрузила мертвое тело на тачку сама? Было бы любопытно сравнить рост и вес Ловата с ее ростом и весом. Если она сама подняла его, значит, на ее белом платье должны остаться следы крови и, возможно, земли. Надо будет задать эти вопросы Талботу или же констеблю, который первым прибыл на место убийства.

Он повернулся и зашагал в ворота назад к конюшням. Констебль по-прежнему стоял там, от скуки переминаясь с ноги на ногу. Услышав щелчок защелки, он обернулся.

– Скажите, вы дежурили здесь прошлой ночью? – спросил Питт. Судя по его усталому виду, констебль простоял здесь уже не один час.

– Да, сэр.

– Вы присутствовали при аресте мисс Захари?

– Да, сэр. – Питт уловил в голосе констебля толику интереса.

– Вы не могли бы описать ее мне?

Констебль на миг растерялся, а затем задумчиво нахмурил брови.

– Довольно высокая, сэр, и очень тонкая и стройная. И сразу видно, что иностранка. Она двигалась так… грациозно, грациозней, чем большинство наших женщин. Нет, я не хочу сказать, что они…

– Не стесняйтесь, констебль, – перебил его Питт. – Мне нужна честность, а не такт. А убитый мужчина? Он был крепкий, высокого роста?

– Выше, чем многие, и широкий в груди. Вообще-то трудно сказать, какого он роста, потому что я не видел его стоящим на ногах, но сдается мне, что он выше меня, хотя и не такой высокий, как вы.

– Его уже увезли в морг?

– Да, сэр.

– И сколько человек несли его?

– Двое, сэр. – Лицо констебля озарилось пониманием. – Вы считаете, что она сама не могла положить его в тачку?

– Именно так. – Питт поджал губы. – Но думается мне, нам не стоит озвучивать это мнение в присутствии остальных, по крайней мере пока. Насколько мне известно, она была в белом платье. Это так?

– Да, сэр. Очень узкое, не такое, какие обычно носят большинство дам, по крайней мере, я на них таких не видел. Очень красивое. – Он даже слегка покраснел, явно устыдившись своих слов. Где это видано, чтобы убийцу называли красивой, тем более иностранку. – Я бы сказал, более естественное, – продолжил он. – Никаких… – он положил одну руку на плечо. – Никаких пышных рукавов. Такое гладкое, сшитое по фигуре.

Питт с трудом сдержал улыбку.

– Понятно. И оно было забрызгано грязью или кровью, это белое платье?

– Немного грязи или скорее налипших листьев, – подтвердил констебль.

– Где?

– Вокруг колен, сэр. Как будто она стояла на коленях на земле.

– Но никакой крови?

– Нет, сэр. По крайней мере, я не заметил. – Констебль вытаращил глаза. – Вы хотите сказать, что это не она положила его в тачку?

– Думаю, что нет, в отличие от вас. Но я был бы весьма благодарен вам, если вы не станете повторять эти мои слова, если только вас не спросят об этом в обстоятельствах, когда вы будете вынуждены сказать правду. Я бы не советовал вам лгать.

– Никому не скажу, сэр, и надеюсь, что меня не спросят!

– Да, так было бы лучше всего, – с жаром согласился Питт. – Спасибо, констебль. Кстати, как ваше имя?

– Коттер, сэр.

– Скажите, лакей все еще в доме?

– Да, сэр. С тех пор как ее забрали, из дома никто не выходил.

– В таком случае я войду, чтобы поговорить с ним. Как его зовут?

– Не знаю, сэр. Но, судя по виду, иностранец.

Поблагодарив его еще раз, Питт прошел по дорожке к задней двери и настойчиво постучал. Ему пришлось подождать несколько минут, прежде чем ему открыл темнокожий мужчина в бледно-желтых одеяниях. Его голову венчал тюрбан. В бороде поблескивала седина. Глаза были почти черные.

– Слушаю вас, сэр, – настороженно произнес он.

– Доброе утро, – ответил Питт. – Вы лакей мисс Захари?

– Да, сэр, но мисс Захари дома нет, – решительно заявил лакей, всем своим видом давая понять, что на этом беседа исчерпана. Он явно был готов захлопнуть дверь перед носом Питта.

– Я в курсе, – столь же решительно возразил тот. – Как твое имя?

– Тарик эль-Абд, сэр, – ответил слуга.

Полагая, что эль-Абд читает по-английски, Питт вновь достал служебное удостоверение.

– Я из Особой службы. Я полагаю, что полиция уже беседовала с тобой. Но у меня есть еще ряд вопросов.

– О, тогда понятно, – ответил лакей, открывая дверь шире и с явной неохотой впуская Питта внутрь. Пройдя через посудомойку, Питт вошел в теплую, наполненную ароматами кухню. В ней не было ни души. По всей видимости, эль-Абд заодно исполнял обязанности кухарки, а другая прислуга – прачка и уборщица – приходила в дом ежедневно.

– Не желаете ли кофе, сэр? – учтиво спросил эль-Абд, как будто кухня принадлежала ему. Он говорил тихо и почти без акцента.

– Не откажусь, – ответил Питт, скорее из любопытства, нежели из желания выпить кофе. В воздухе висел запах специй, на полке рядом с дальним окном остывали караваи хлеба причудливой формы. В вазе на столе, блестя боками, лежали экзотические фрукты.

Эль-Абду понадобилось лишь несколько секунд, чтобы довести кофе до нужной температуры и подать его в крошечной чашечке Питту. Предложив гостю сесть, он поинтересовался, удобен ли стул. Худой и жилистый, эль-Абд двигался с молчаливой грацией, мешавшей Питту определить его возраст, а вот руки выдавали в нем человека немолодого, лет сорока, а может, даже пятидесяти.

Питт поблагодарил его за кофе и отпил глоток. Напиток был крепкий и сладкий, как сироп. Питт с радостью отставил бы чашку в сторону, однако был вынужден сохранять на лице учтивое выражение и продолжил задавать вопросы.

– Что произошло здесь прошлой ночью? – спросил он.

Эль-Абд остался стоять, и Питт был вынужден поднять глаза.

– Я не знаю, сэр, – ответил лакей. – Что-то разбудило меня. Я встал, чтобы проверить, может, это мисс Захари позвала меня, но нигде в доме я ее не нашел. – Он умолк.

– И? – подсказал ему Питт.

Эль-Абд уставился в пол.

– Я подошел к окну, но ничего не увидел, и тогда пошел в заднюю часть дома и увидел в кустах – тех, у которых плоские, блестящие листья – какое-то движение. Я подождал несколько минут, но не услышал ни звука. И я решил, что мне нет оснований полагать, будто что-то не так. Наверное, меня просто разбудил стук двери, подумал я.

– И что сделали потом?

Эль-Абд слегка расправил плечи.

– Поскольку моя помощь не требовалась, я снова лег спать. Не знаю, сколько времени прошло, но затем я услышал голоса, и полицейские попросили меня спуститься вниз.

– Они показали вам пистолет?

– Да, сэр.

– И спросили у вас, чей он?

– Да, сэр. И я сказал, что это пистолет мисс Захари. – Он снова посмотрел в пол. – Я тогда не знал, что из него стреляли. Но я чистил и смазывал его и, конечно, хорошо его знаю.

– А зачем мисс Захари пистолет?

– Человек моего положения не задает таких вопросов, сэр.

– То есть вы не знаете?

– Нет, сэр.

– Понятно. Но вы бы точно знали, если бы она стреляла из него, поскольку вы его чистили.

– Нет, сэр, она из него не стреляла.

– Спасибо. И еще. Вы знали Ловата – того, которого убили?

– Я не думаю, что он бывал здесь раньше, – ответил лакей.

Это было не совсем то, о чем спросил его Питт. Он тотчас взял уклончивый ответ на заметку. Было ли это сделано нарочно? Или просто следствие того, что слуга отвечал на не родном ему языке?

– Вы когда-нибудь видели его раньше?

Эль-Абд опустил взгляд.

– Я вообще не видел его, сэр. Как я понял, полиция опознала его по одежде и вещам, найденным у него в карманах.

Значит, они не спрашивали у эль-Абда, видел ли тот Ловата раньше. Это было упущение с их стороны, хотя вряд ли оно что-то сильно меняло. Араб всего лишь лакей мисс Захари. Теперь ему известно, что она обвиняется в убийстве Ловата, и он наверняка станет отрицать любое с ним знакомство.

Питт допил кофе и поднялся.

– Благодарю, – произнес он, заставляя себя проглотить последний приторный глоток липкой жидкости и прополоскать слюной рот.

– Сэр. – Эль-Абд отвесил легкий поклон или скорее кивок.

Питт вышел в заднюю дверь и, проходя мимо констебля Коттера, снова поблагодарил его. Затем прошел вдоль конюшни и, обогнув угол, вышел на Коннат-Сквер. Здесь он поискал взглядом извозчика, чтобы вернуться с докладом к Наррэуэю.

***

– Итак? – Наррэуэй оторвал взгляд от бумаг, изучением которых он был занят. Взгляд его был одновременно взволнованным и хмурым.

– Полиция арестовала женщину, Аешу Захари, но проигнорировала Райерсона, – доложил Питт. – У меня сложилось впечатление, что они ведут расследование спустя рукава, потому что ответы им не нужны.

С этими словами он шагнул ближе и сел в кресло напротив стола своего начальника.

Наррэуэй шумно вздохнул.

– И каковы эти ответы? – негромко и невозмутимо спросил он. Сидя в кресле, он застыл неподвижно, как будто весь превратился в слух и не хотел отвлекать себя даже малейшим движением.

Питт поймал себя на том, что машинально подражает ему; ему было страшно даже закинуть одну ногу на другую.

– То, что Райерсон помогал ей или пытался помочь избавиться от тела, – ответил он.

– Понятно. – Наррэуэй медленно выдохнул, однако поза по-прежнему осталась напряженной. – И из каких же улик вы сделали этот вывод?

– Она худая, изящная женщина, а на тот момент на ней было белое платье, – ответил Питт. – Убитый – выше среднего роста и веса. С тачки и до повозки его несли два служителя морга. Хотя, возможно, они обращались с ним аккуратнее, нежели те, кто пытались избавиться от тела.

Наррэуэй, поджав губы, кивнул.

– Но на ее белом платье не было следов грязи или крови, – продолжал Питт. – Лишь немного земли на уровне колен. По всей видимости, она опустилась на колени на землю, рядом с тем местом, где он лежал.

– Понятно, – сухо произнес Наррэуэй. – А Райерсон?

– Я не спрашивал, – ответил Питт. – Констебль понял, зачем я приехал в дом, равно как и очевидные выводы. Вы хотите, чтобы я вернулся и спросил его? Мне нетрудно это сделать, но тогда…

– Я как-нибудь разберусь с этим сам, Питт! – огрызнулся Наррэуэй. – Нет, я не хочу, чтобы вы это делали… по крайней мере пока. – Его глаза на миг вспыхнули, но затем он вновь устремил взгляд куда-то в пространство. – Давайте не будем торопиться. Посмотрим, что будет дальше.

Питт сидел неподвижно, едва ли не кожей чувствуя царившую в комнате странную недосказанность, как будто где-то на самой границе его восприятия притаились невидимые, но мощные силы. Наррэуэй явно чего-то недоговаривал. Было ли это важно? Или это всего лишь дают о себе знать накопленные за многие годы знания? Вдруг это скорее некое подспудное чувство, нежели ясная мысль?

Наррэуэй тоже молчал. Однако вскоре поднял глаза и заговорил снова.

– Ну что ж, – сказал он, но уже без прежней суровости. – Вы только что рассказали мне, что видели сами и что доложил констебль. Мы постараемся спасти Райерсона от самого себя, если, конечно, сможем. Следующий шаг – прерогатива полиции. Идите домой и позавтракайте. Возможно, вы понадобитесь мне позже.

Питт встал, все так же глядя ему глаза. Наррэуэй ответил ему тем же. В его взгляде не было никаких эмоций, зато присутствовало некое нарочитое безразличие. Питт в этом не сомневался, равно как и в царившем в комнате напряжении, похожем на предгрозовое электричество в душном воздухе.

– Да, сэр, – спокойно ответил он и, чувствуя на себе взгляд Наррэуэя, вышел из кабинета.

Когда он вернулся домой, было уже позднее утро. Дети, Джемайма и Дэниэл, были в школе. Шарлотта и горничная Грейси сидели в кухне. Не успел он открыть дверь, как до него донесся их смех. Он улыбнулся и нагнулся, чтобы снять ботинки. Звуки дома омывали его подобно бальзаму: женские голоса, звон посуды, пронзительный свист чайника. От кухонной плиты в доме было тепло; по коридору разносился запах выстиранного белья, все еще слегка влажного, чисто вымытого пола и свежеиспеченного хлеба.

Из двери кухни вышел рыжий полосатый кот, вальяжно потянулся и, задрав хвост в виде вопросительного знака, потрусил навстречу Питту.

– Привет, Арчи, – ласково произнес Питт, гладя кота. Тот ластился к нему – терся о его ноги и мурлыкал. – Как я понимаю, ты рассчитываешь получить половину моего завтрака? Что ж, тогда пойдем, дружище.

С этими словами он выпрямился и молча зашагал в кухню. Кот увязался следом за ним.

На кухне Шарлотта выкладывала хлеб из формы на полку, чтобы он остыл, а Грейси – маленькая и худенькая, хотя ей уже было хорошо за двадцать – ставила на сервант чистые бело-голубые фарфоровые чашки.

Как будто почувствовав его присутствие, Шарлотта обернулась. В ее глазах застыл вопрос.

– Завтрак, – с улыбкой сказал Питт.

Грейси ничего не спросила. Но как только ее вовлекли в разговор, была довольно откровенна. В ее глазах это не было дерзостью. Скорее это было проявлением ее заботы о нем – заботы, которую она взяла на себя, когда, полуголодная и худющая, отчего платье болталось на ней как на вешалке, в возрасте тринадцати лет впервые переступила порог его дома. Помнится, ее волосы были гладко зачесаны назад, открывая веселое личико, и хотя тогда она не умела ни читать, ни писать, ее тогда уже отличал острый ум и язык.

Теперь она была уже взрослой и считала себя незаменимой помощницей самого умного детектива во всей Англии, а может, и во всем мире. И это место она не обменяет ни на какое другое, даже при дворе самой королевы.

– Надеюсь, на этот раз не «Узкий круг»? – спросила Шарлотта с ноткой опасения в голосе.

Грейси застыла с блюдцами в руках. Разве забудешь страшное тайное общество, которое едва не стоило Питту его карьеры в столичной полиции, а заодно и жизни?

– Нет, – тотчас твердо ответил Питт. – Обыкновенное бытовое убийство. – Увидев на лице жены недоверие, он поспешил добавить: – Правда, совершенное любовницей министра. Нам также доподлинно известно, что последний тоже был там, хотя и не в момент убийства, а сразу после и оказал ей помощь в попытке избавиться от тела.

– О боже! – воскликнула Шарлотта. Дальнейшие объяснения ей не требовались. – Понятно. Надеюсь, их задержали?

– Да, ее. – Питт сел на деревянный стул с высокой спинкой и вытянул ноги. – Кто-то, кто слышал выстрелы, поднял тревогу. Полиция прибыла вовремя. Ее взяли прямо в саду, с лежащим в тачке трупом.

Шарлотта на миг недоверчиво посмотрела на мужа, однако по глазам поняла, что он не шутит.

– Вот же круглый дурак! – со всей откровенностью заявила Грейси. – Надеюсь, он там, в правительстве, отвечает за какую-нибудь ерунду, а не то мы все будем по уши в дерьме!

– Это точно, – согласился Питт. Кот запрыгнул ему на колени, и он машинально принялся гладить его, перебирая пальцами густую шелковистую шерсть. – Боюсь, что так оно и будет.

Грейси вздохнула, убрала блюдца, которые не понадобятся ему за завтраком, и приготовила ему чашку чая. Шарлотта вернулась к плите. Ее лицо было красноречивее всяких слов. Она уже предвидела беды, что ждут их в недалеком будущем.

Глава 2

Вечерние газеты лишь кратко сообщили о том, что в Иден-Лодж найдено тело Эдвина Ловата. А вот на следующее утро заголовки пестрели подробностями убийства.

– Началось! – сказала Грейси, подавая Питту за завтраком «Таймс» и «Лондонские иллюстрированные новости». – Только об этом и пишут. Якобы убийство совершила женщина, а убитый – человек уважаемый и все такое прочее.

В свое время Шарлотта научила ее читать, и Грейси весьма гордилась этим своим умением. Ей как будто открылась дверь в мир, который раньше она не могла себе даже представить. Но что еще важнее, это дало ей возможность общаться с другими людьми пусть не на равном социальном, зато на равном интеллектуальном уровне. То, чего она не знает, всегда можно узнать. Она умеет читать, а значит, способна учиться.

– А вот про то, что он человек из правительства, молчок! – добавила она.

Питт взял у нее обе газеты и, разложив на столе, пробежал глазами. Шарлотта все еще была наверху. В кухню вошла Джемайма. Серьезная, волосы заплетены в косички, поверх платья – школьный фартук. Всего десять лет, но уже прекрасно владеет собой, по крайней мере внешне. За последние месяцы она заметно вытянулась. Небольшие каблучки застегнутых на пуговицы башмачков придавали ей чуточку роста.

– Доброе утро, папа, – вежливо поздоровалась она и встала напротив, ожидая, когда он ей ответит.

Чувствуя, что ей требуется его внимание, Питт оторвал глаза от газеты. В последнее время, после их приключения в Дартмуре, когда их жизни оказались в опасности и он впервые не смог защитить свою семью сам, он особенно остро чувствовал такие вещи. Тогда его сержант Телман проявил себя настоящим героем, и это при том, что сам рисковал поставить под удар собственную карьеру. Он по-прежнему работал на Боу-стрит, под началом нового суперинтенданта по имени Уэтрон. Холодный и амбициозный, Уэтрон занимал это место не просто так. Поговаривали, что он принадлежит к верхушке «Узкого круга», возможно даже, метит на роль его главы.

– Доброе утро, – серьезно ответил Питт, поднимая глаза на дочь.

– Есть что-то важное? – спросила она, быстро окинув глазами раскрытые на столе газеты.

Питт задумался лишь на миг. Внутренний голос всегда подсказывал ему, что его долг – оберегать детей, в первую очередь Джемайму, потому что она девочка. Но Шарлотта как-то раз сказала ему, что секреты, нежелание сказать правду пугают больше, нежели самые ужасные факты. А отговорки, даже из самых благих намерений, обижают. Джемайма же всегда очень тонко чувствовала, когда он пытался уйти от ответов на ее вопросы. Дэниэл, на два года ее младше, был более самодостаточен, меньше обращал внимание на отцовское настроение, предпочитая заниматься своими делами. Нет, он тоже смотрел и слушал, но не так, как его сестра.

– Вряд ли, – искренне ответил Питт.

– Тебе поручили расследование? – не унималась дочь, буравя его глазами.

– Это рядовой случай, – заверил ее Питт и даже улыбнулся. – Похоже, некая дама убила кого-то, и на тот момент рядом мог быть кто-то важный. От нас требуется по возможности уберечь его от неприятностей.

– Но почему? – спросила Джемайма.

– Хороший вопрос, – согласился Питт. – Потому что он член правительства, и для него важно сохранить репутацию.

– А ему полагалось в это время быть где-то в другом месте? – спросила она, тотчас уловив его намек.

– Верно. Дома. В постели. Все случилось глубокой ночью.

– А почему она застрелила кого-то? Она его испугалась? – В ее глазах это было самое разумное объяснение. Несколько месяцев назад она на собственном детском опыте поняла, что такое быть поднятой с постели в середине ночи, упаковать вещи в темноте, спасаться бегством, трясясь в запряженной пони повозке по краю топкого болота.

– Не знаю, дорогая моя, – ответил Питт и, протянув руку, погладил гладкую детскую щечку. – Она пока ничего не сказала. Нам еще предстоит это выяснить. Обычная полицейская работа, какую я делал год назад, до того как отправился в Уайтчепел. В ней нет ничего опасного.

Джемайма пристально посмотрела на него, как будто решая, стоит ли ему верить. Похоже, она все же поверила, так как детское личико озарилось улыбкой.

– Вот и хорошо, – сказала она. И, не дожидаясь ответа, села на свое место за столом. Грейси поставила перед ней тарелку овсяной каши, молоко и сахар. Джемайма принялась за еду.

Питт вновь переключил внимание на газеты. Статья в «Таймсе» была предельно откровенна. Сначала он прочел посвященный Ловату некролог, в котором тот превозносился как доблестный солдат, которого болезнь вынудила оставить военную карьеру. Выйдя в отставку, он использовал свои таланты и полученный на Ближнем Востоке опыт уже на дипломатическом поприще, на котором его наверняка ждало блестящее будущее. Увы, этому не суждено было случиться; его жизнь оборвала амбициозная и безжалостная особа. Пресыщенная знаками внимания с его стороны, она желала найти себе более состоятельного и более влиятельного покровителя. Имя Сэвила Райерсона нигде не упоминалось, даже между строк. Зачем этой женщине понадобился «влиятельный покровитель» – об этом читатель газеты мог только догадываться. В чем, однако, не было ни малейших сомнений, так это в том, что убийство – дело ее рук, что в самое ближайшее время ее ждет суд, который наверняка вынесет ей смертный приговор, и она закончит свои дни на виселице.

Эта уверенность газетчиков вселила в Питта тревогу, тем более что он знал гораздо больше, чем какой-то там репортер. На первый взгляд факты изложены верно. Отрицать их было бы верхом абсурда: пистолет принадлежал Аеше Захари, а ее саму застукали в тот момент, когда она пыталась избавиться от тела. Она знала убитого и не пыталась дать никаких, даже самых неубедительных, объяснений случившемуся, что тоже довольно странно.

Скорее всего, его насторожило другое – то, что в заметке не был упомянут Райерсон, а также то, что автор заметки, вместо того чтобы вникнуть в факты или хотя бы нейтрально их изложить, спешил сделать собственные выводы.

Джемайма серьезно посмотрела на отца. Питт улыбнулся ей. Ему было видно, как она вся напряглась. Тем не менее она улыбнулась ему в ответ.

Доев свой завтрак, он встал из-за стола. В этот момент в кухню вошли Шарлотта и Дэниэл. Разговор тотчас зашел о других вещах – о школе, что будет подано на обед, поедут ли они смотреть в субботу крикетный матч, если, конечно, не будет дождя, или же в местный театр на открытом воздухе, также при условии, что погода будет хорошей. Затем возник спор о том, что делать в дождливую погоду. Все закончилось тем, что дети отправились в школу, а Питт – на очередную встречу с Наррэуэем.

Странно, комнаты были пусты и закрыты на замок, но ждавший на тротуаре Джесмонд сообщил ему, что Наррэуэй вернется через час и наверняка разгневается, если Питт его не дождется.

Питт с трудом спрятал свое раздражение по поводу напрасно потерянного времени. Он мог бы довести до конца дело, над которым работал, пока не случилась эта ночная трагедия, которая – насколько он мог судить – весьма далека от задач Особой службы. Он расхаживал взад-вперед по комнатенке на первом этаже, раз за разом прокручивая в голове это дело. Бесполезно. Никаких мыслей.

Наррэуэй прибыл сорок пять минут спустя, с мрачным видом. На нем был светло-серый костюм с высокими лацканами, прекрасно сшитый по последней моде, под костюмом – серый шелковый жилет.

– Входите! – коротко бросил он, открывая дверь кабинета. Питт шагнул следом. Войдя, Наррэуэй сел за стол и ни единым взглядом не удостоил лежащие на нем бумаги, из чего Питт сделал вывод, что Наррэуэй уже их прочел. Сегодня он прибыл на работу рано и, судя по модному костюму, явно ездил по каким-то важным делам. Скорее всего, нанес визит некоему влиятельному лицу в правительстве. Интересно, что заботило их больше – убийство Эдвина Ловата или то, что вину следует взвалить на Аешу Захари! Или же случилось что-то еще?

Питт сел в кресло напротив.

Лицо Наррэуэя было напряженным, взгляд – настороженным, как будто он должен был опасаться чего-то даже в собственном кабинете.

– Вчера поздно вечером египетский посланник нанес визит в министерство иностранных дел, – произнес он, осторожно подбирая слова. – Там, в свою очередь, по телефону поговорили с мистером Гладстоном[1]. За мной послали сегодня утром.

Ощущая на спине неприятный холодок, Питт молча ждал.

– Им стало известно об убийстве в Иден-Лодж уже вчера, во второй половине дня, – продолжил Наррэуэй. – Но поскольку о нем уже раструбили газеты, то пол-Лондона уже были в курсе. – Он снова умолк. От Питта не скрылось, что руки Наррэуэя, с их тонкими пальцами, неподвижно лежали на столе, словно каменные.

– И в посольстве знали, что Аеша Захари арестована, – сделал вывод Питт. – А поскольку она гражданка Египта, то с их стороны вполне естественно поинтересоваться, как и что с ней, а также проследить, чтобы к ней приставили адвоката. Если бы меня арестовали в другой стране, я бы ожидал точно таких действий от британского посольства.

Наррэуэй скривил губы.

– То есть вы бы ожидали, что британский посланник позвонит от вашего имени премьер-министру страны? Вы переоцениваете себя, мистер Питт. Младший консул вполне мог бы проследить, чтобы вам дали адвоката, и, пожалуй, это все.

Времени краснеть или оскорбляться на колкость не было. Явно случилось нечто такое, что встревожило Наррэуэя до глубины души.

– То есть мисс Аеша Захари – персона особо важная, мы же этого не знали? – уточнил Питт.

– Это мне неизвестно, – ответил Наррэуэй. – Хотя из этого следует один вопрос. – Тревога на его лице сделалась еще заметнее. Он то сгибал, то разгибал пальцы, как будто проверяя, что те не утратили чувствительности. – Вопрос касался объективности расследования.

Наррэуэй глубоко вздохнул, как будто не решался произнести то, что должен был сказать, даже Питту.

– Посол в курсе, что, когда полиция прибыла в Иден-Лодж и обнаружила там мисс Захари и мертвое тело, там также был и Сэвил Райерсон. Посол желал знать, почему тот также не был арестован вместе с ней.

Что ж, вполне резонный вопрос, однако не тот, который не давал покоя Питту.

– Как они это узнали? – спросил он. – Ей ведь наверняка не позволили связаться с посольством и рассказать об этом? В любом случае она не сказала об этом полиции, когда те допрашивали ее. Тогда откуда это известно послу?

Губы Наррэуэя скривились в горькой усмешке. А вот взгляд был тверд как камень.

– Хороший вопрос, Питт. Я бы даже сказал, принципиальный, и у меня на него нет ответа. Могу сказать лишь, что полиция здесь ни при чем, равно как и адвокат мисс Захари, хотя бы потому, что такого у нее еще нет. Инспектор Талбот уверяет меня, что она отказалась отвечать на любые дальнейшие вопросы и ни разу не упомянула имени Райерсона.

– А как насчет констебля, который первым прибыл на место убийства? Коттер, если я правильно помню?

– Поверьте, Талбот уже как минимум дважды допросил его с пристрастием. Коттер клянется, что ни с кем не разговаривал. Только с вами, – сказал Наррэуэй. Впрочем, Питт не услышал в его голосе обвинения. И даже сомнения.

– То есть остается лишь некий анонимный доносчик, который слышал выстрелы и вызвал полицию, – сделал вывод Питт. – Разумеется, этот некто – он или она – задержался, чтобы посмотреть, что, собственно, случилось, увидел Райерсона и узнал его.

– И он явно видел его не впервые, – уточнил Наррэуэй. – Наверняка ему доводилось его видеть и раньше. – Он нахмурился. Его пальцы по-прежнему застыли на столе. – Но это влечет за собой новые вопросы, начиная с того, зачем ставить в известность египетское посольство, а не газетчиков, которые наверняка заплатили бы ему за такую лакомую информацию.

Питт промолчал. Наррэуэй в упор посмотрел на него.

– Или же самому Райерсону? – продолжил он. – Шантаж обычно приносит неплохие дивиденды, причем длительное время.

– Но заплатил бы Райерсон? – парировал Питт.

По лицу Наррэуэя промелькнуло странное выражение: смесь неуверенности, печали и еще чего-то такого, что явно доставляло ему боль. Впрочем, он поспешил убрать с лица это выражение и сосредоточиться на деталях ответа.

– Лично я в этом сомневаюсь, и вот по какой причине: если мисс Захари предпочла отрицать его присутствие там, приди он в суд, он тотчас бы выставил себя лжецом, потому что полиции известно, что он там был. Его невозможно не узнать.

– Вот как? Боюсь, что я ни разу его не видел. – Питт попытался представить Райерсона, но так и не смог.

– Он крупный мужчина, – спокойно, хотя и с легкой хрипотцой в голосе произнес Наррэуэй. – Выше шести футов ростом, широкоплечий, мускулистый. Густая седая шевелюра, правильные черты лица. В молодости это был хороший спортсмен. – На первый взгляд Наррэуэй хвалил Райерсона, однако говорил как будто через силу, скорее справедливости ради, а не по собственному желанию. Как будто некая внутренняя причина вынуждала его быть объективным.

– Вы с ним знакомы, сэр? – не удержался от вопроса Питт и тотчас пожалел, хотя вопрос этот был необходим. Было в лице Наррэуэя нечто такое, что подсказало ему, что он вторгся на запретную территорию.

– Я знаю всех и каждого, – ответил Наррэуэй. – Это моя работа. И ваша тоже. Мне передали просьбу мистера Гладстона по возможности не упоминать имя мистера Райерсона в связи с этим случаем. Мистер Гладстон не уточнил, как это следует сделать, и, смею предположить, он предпочитает этого не знать.

Питт едва сдерживал гнев. Боже, как же несправедливо! В равной мере ему было неприятно думать о том, что он должен это делать.

– Отлично! – парировал он. – В таком случае мы должны сказать ему, что это невозможно. Он наверняка не располагает необходимой информацией, чтобы спорить с нами.

Наррэуэй даже не улыбнулся. В его глазах отсутствовала даже обычная для него сухая ирония. Похоже, Питт затронул больное место, которое еще не успело затянуться.

– Перед мистером Гладстоном отвечаю я, а не вы, Питт, – произнес он. – И я не готов сказать ему, что мы потерпели неудачу, если только не сумею доказать, что это было невозможно еще до того, как мы приступили к делу. А вы идите и поговорите с Райерсоном. Если нам поручено спасти его, мы не можем работать вслепую. Нам нужна правда, причем вся и немедленно, а не мелкими крохами, как ее обычно раскрывает полиция. Или – да храни нас господь – египетский посланник.

Питт был сбит с толку.

– Но вы только что сказали, что знаете его. Не лучше ли вам поговорить с ним самому? Вы старше меня по чину. Это наверняка произведет на него впечатление.

Наррэуэй поднял глаза и сердито посмотрел на Питта. Его тонкие пальцы побелели от напряжения.

– То, что я старше вас по чину, ему совершенно безразлично. В отличие от вас, кому положено подчиняться мне беспрекословно. Я не выдвигаю идей, Питт, я говорю, что вам делать. И я не обязан объяснять вам, зачем это нужно. Я отчитываюсь перед мистером Гладстоном, как за свой успех, так и за свой провал. Вы отчитываетесь передо мной. – Его голос сорвался на хрип. – Идите и поговорите с Райерсоном. Я хочу знать все о его отношениях с мисс Захари в целом и в ту ночь в частности. Вернетесь сюда, когда у вас будет что рассказать мне, желательно завтра.

– Да, сэр. Но вы, случайно, не знаете, где я могу найти мистера Райерсона в это время суток? Или я должен сам навести справки.

– Нет, вы не будете наводить никаких справок! – рявкнул Наррэуэй и даже вспыхнул. – Вы не скажете никому, а только самому Райерсону, кто вы такой и что вам от него нужно. Начните с его дома на Полтон-Сквер. Если не ошибаюсь, это дом номер семь.

– Да, сэр. Спасибо, – предельно спокойным тоном ответил Питт и, развернувшись на пятках, вышел из кабинета. Поручение начальника было ему неприятно, хотя и не стало сюрпризом. Особенно настораживал тот факт, что, учитывая деликатный характер этого дела и интерес к нему со стороны самого Гладстона, Наррэуэй почему-то не пожелал поговорить с Райерсоном лично. Вопрос о том, что его кто-то узнает, даже не стоял. В этот час на Полтон-Сквер не будет никаких репортеров, а даже если и были бы, Наррэуэй – фигура отнюдь не публичная, чтобы сразу быть узнанным.

Похоже, есть некий фактор, возможно, крайне важный, о котором Наррэуэй умолчал. При этой мысли Питту стало слегка не по себе.

Поймав извозчика, он велел довезти его до Данверс-стрит. Оттуда – рукой подать от Полтон-Сквер. Оставшийся путь он на всякий случай проделает пешком. Как известно, излишняя осторожность не повредит. Перейдя в Особую службу, он выработал в себе эту привычку. И хотя он не любил эту секретность, он понимал: без нее никак.

К тому времени, когда он поднимался по ступенькам дома номер семь, он уже решил, как он поведет себя с тем, кто откроет ему дверь.

– Доброе утро, сэр, – довольно безучастно сказал белокурый лакей в ливрее. – Чем могу вам помочь?

– Доброе утро, – ответил Питт, стоя во весь рост и глядя ему в глаза. – Будьте добры, передайте мистеру Райерсону, что мистер Виктор Наррэуэй передает ему свой привет и сожалеет о том, что не может нанести ему визит лично, и потому прислал меня. Мое имя Томас Питт. – С этими словами он достал визитку, на которой значилось только его имя, и положил ее на серебряный поднос в руках у лакея.

– Разумеется, сэр, – ответил тот, даже не посмотрев на карточку. – Не подождете ли в утренней гостиной, пока я спрошу у мистера Райерсона, сможет ли он принять вас?

Питт с улыбкой принял его предложение. Откровенность лакея явилась для него неожиданностью. Обычно в таких случаях лакей говорил, что, мол, ему неизвестно, дома ли хозяин.

Лакей повел его по великолепному коридору, пышно отделанному на итальянский манер – терракотового цвета стены, прекрасные мраморные и бронзовые бюсты на постаментах, картины, изображающие венецианские каналы, одна из которых весьма смахивала на оригинал кисти Каналетто.

Утренняя зала также была отделана в теплых тонах. Одну стену украшал изумительной работы гобелен, в мельчайших подробностях изображавший сцену охоты; трава на переднем плане пестрела цветами. Было видно, что хозяин дома – человек богатый и со вкусом.

Питт провел десять минут в напряженном ожидании, мысленно прокручивая предстоящую встречу. Сейчас он задаст вопросы члену кабинета министров относительно, возможно, преступной и наверняка позорной стороны его личной жизни. Он пришел сюда, чтобы узнать правду, и он не имеет права на провал.

Впрочем, ему уже доводилось допрашивать сильных мира сего и раньше, нащупывать болевые точки, которые привели их к убийству. В этом таланте ему не откажешь. Он делал это не просто хорошо, он делал это блестяще. На его счету не один успех, а вот неуспехи можно пересчитать по пальцам. Ему нет причин сомневаться в себе.

Он посмотрел на корешки книг в одном из шкафов. И увидел томики Шекспира, Элизабет Браунинг, Марлоу, а чуть дальше Генри Райдера Хаггарда и Чарльза Кингсли и два тома Теккерея[2].

Услышав, как за его спиной скрипнула дверь, он обернулся.

Как и говорил Наррэуэй, Райерсон был крупный мужчина. На вид ему можно было дать ближе к шестидесяти, однако движения выдавали в нем человека, не просто привыкшего к физическим упражнениям, но черпавшего в них удовольствие. Чувствовалась в них некая врожденная уверенность в том, что он хозяин собственного тела. Сегодня вид у него был слегка встревоженный, слегка усталый, однако в целом он владел собой.

– Мой лакей сказал мне, что вы приехали сюда по поручению Виктора Наррэуэя. – Он произнес это имя с таким показным равнодушием, что Питт мгновенно заподозрил неискренность. – Могу я спросить, почему?

– Да, сэр, – серьезно ответил Питт. Он уже решил, что искренность – это наилучший способ достижения цели, а пожалуй, и единственный. Малейшая фальшь или попытка схитрить, и все его усилия пойдут прахом.

– Египетское посольство в курсе, что вы были в Иден-Лодж, когда там был застрелен Эдвин Ловат. Посланник требует, чтобы вас тоже призвали к ответу как соучастника тех событий.

Питт ожидал, что Райерсон начнет все отрицать, а затем на смену отрицанию придут гнев или страх. Наихудший вариант – это жалость к самому себе или же просьба неким образом избавить его от позора любовной связи, поставившей под удар его доброе имя. Мол, ему неприятна – да что там, омерзительна! – сама мысль о том, каким позором он себя запятнал. Наррэуэй отказался приехать лично именно по этой причине? Чтобы не видеть, как его старый друг опозорил себя, и теперь им лучше не встречаться, чтобы не ставить друг друга в неловкое положение? Ибо в таком случае он сможет, по крайней мере, и дальше изображать неведение.

Реакция Райерсона не имела с этим ничего общего. Да, на его лице читалась растерянность, читался страх, но никакого гнева, никакого негодования.

– Я приехал туда сразу после, – поправил он Питта. – Но я понятия не имею, откуда это известно египетскому посольству, если только мисс Захари не сказала им сама.

Питт пристально посмотрел на него. Ни в его голосе, ни в лице не было даже нотки осуждения. Как если поступи она так, он не счел бы это предательством. Однако, по словам Наррэуэя, она вообще не произнесла его имени. Более того, у нее вообще не было возможности ни с кем поговорить – за исключением допрашивавших ее полицейских.

– Нет, сэр, это не мисс Захари, – ответил Питт. – С момента ее ареста она ни с кем не разговаривала.

– Кто-то должен представлять ее интересы, – тотчас сказал Райерсон. – В посольстве должны позаботиться об этом. Это было бы куда более уместно, нежели если бы это сделал я. Но при необходимости я это сделаю.

– Думаю, будет лучше, если вы воздержитесь от такого шага, – ответил Питт, слегка выбитый из колеи тем, что Райерсон предложил такую вещь. – От этого может быть больше вреда, чем пользы, – добавил он. – И будьте добры, сэр, расскажите мне, что, собственно, там произошло?

Райерсон предложил Питту большое гладкое, обтянутое кожей кресло, а сам сел во второе. Впрочем, поза его осталась напряженной – он подался вперед, на лице его появилось серьезное, сосредоточенное выражение. Он не предложил Питту ни кофе, ни чего-то крепче, но не потому, что был неучтив, а потому, что это просто не пришло ему в голову. Его мысли были явно заняты другими вещами, и он даже не пытался притворяться, что это не так.

– В тот вечер у меня был ряд поздних встреч. Я намеревался приехать к мисс Захари в два часа ночи, но опоздал. И приехал ближе к трем.

– И чем вы добирались до нее? – поспешил уточнить Питт.

– Нанял извозчика. Доехал до Эджвер-роуд, а дальше пару улиц прошел пешком.

– Вы видели, чтобы кто-то покидал Коннат-Сквер, будь то пешком, в карете или на извозчике? – спросил Питт.

– Не припоминаю. С другой стороны, я был не слишком внимателен. Если кто-то и был, он мог уехать в любом направлении.

– Затем вы вошли в Иден-Лодж, – подсказал ему Питт. – Каким входом вы воспользовались?

Райерсон слегка покраснел.

– С переулка. У меня есть ключ от задней двери.

Питт постарался сохранить невозмутимое лицо. Моральные суждения будут только помехой, да и какое право он имеет их выносить? Странно, но у него даже не возникло такого желания.

Райерсон не соответствовал ни единому представлению о нем, какие только имелись у него до их встречи. Питт вынужден начать все сначала, осторожно прокладывая путь через собственные противоречивые эмоции.

– То есть вы вошли через кухню? – уточнил он.

– Да. – По глазам Райерсона было видно, что это воспоминание ему неприятно. – Но я сделал в нее всего один шаг, когда услышал в саду какой-то звук и поэтому снова вышел на улицу. И тотчас столкнулся с мисс Захари, которая пребывала в состоянии крайнего отчаяния. – Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. – Она сообщила мне, что застрелен некий человек и теперь лежит мертвый в саду. Я спросил у нее, кто он такой, и вообще, что произошло. Она сказала мне, что это некий лейтенант Ловат, которого она несколько лет назад кратко знала в Александрии. Тогда он оказывал ей знаки внимания… – Райерсон на миг умолк, подбирая слова, но затем продолжил свой рассказ, давая Питту возможность самостоятельно сделать выводы. – И теперь хотел бы возобновить старую дружбу. Она ответила отказом, однако он не желал его слышать.

– Понятно. И как вы поступили? – нейтральным тоном спросил Питт.

– Я попросил ее показать мне его и пошел вслед за ней туда, где на земле лежало его тело, наполовину скрытое лавровыми кустами. Я подумал, вдруг он еще жив? Я надеялся, что, когда она нашла его, он просто был без сознания, она же испугалась и приняла его за мертвого.

Однако когда я опустился рядом с ним на колени и присмотрелся, я понял, что она права. Он действительно был убит, причем с довольно близкого расстояния, выстрелом в грудь, и был однозначно мертв.

– Вы видели пистолет?

Взгляд Райерсона не дрогнул, однако внешнее хладнокровие явно стоило ему немалых усилий.

– Да, он лежал на земле рядом с ним. Это был пистолет Аеши. Я тотчас его узнал, потому что видел раньше. Я знал, что он у нее есть, на случай защиты.

– Защиты от кого?

– Не знаю. Я не спрашивал, она не говорила.

– Мог это быть лейтенант Ловат? – предположил Питт. – Он ей угрожал?

Лицо Райерсона сделалось каменным, взгляд – несчастным.

– Думаю, что нет, – ответил он, помолчав.

– Вы спросили у нее, что произошло?

– Разумеется! Она сказала, что не знает. Мол, она услышала выстрел и поняла, что он прогремел где-то рядом. Она была наверху, в гостиной, ждала меня. Она не ложилась спать и была одета. Она спустилась вниз, чтобы посмотреть, что случилось – вдруг кому-то требуется помощь, – и обнаружила Ловата на земле, а рядом с ним – пистолет.

Весьма странная история, подумал Питт, в которую трудно поверить. И все же, посмотрев на Райерсона, он решил, что либо тот в нее верит, либо такого превосходного актера он еще не встречал. Райерсон был спокоен, без намека на притворство. Более того, в нем чувствовалась искренность, и если она была наигранной, то, значит, по-своему гениальной. Это сбивало с толку. Мешало найти верный подход, чему Питт был отнюдь не рад.

– То есть вы видели убитого, – произнес он. – И вы знали со слов мисс Захари, кто это такой. Она могла объяснить, что он делал там, прежде чем его застрелили?

– Нет, – моментально ответил Райерсон. – Она предположила, что он пришел к ней, но это было очевидно. Иначе с какой стати ему быть в ее саду в столь позднее время суток? Я спросил у нее, знает ли она, что случилось, и она сказала, что нет, не знает, – уверенно произнес Райерсон, как будто не испытывал по этому поводу ни малейших сомнений.

– Но ведь она не приглашала его к себе и не давала ему поводов думать, что ему будут рады в ее доме, – не унимался Питт, не зная, какого тона ему придерживаться. Его раздражала необходимость проявлять учтивость. Ситуация была абсурдной. Тем не менее он был склонен верить Райерсону, более того, испытывал к нему нечто вроде сочувствия.

Райерсон поджал губы.

– Вряд ли она стала приглашать его в то же самое время, когда ждала меня. Она в высшей степени разумная женщина.

Питту было не до комплиментов.

– Известно, что женщины порой склонны вызвать в любовнике ревность, мистер Райерсон, – ответил он. Его собеседник поморщился. – Это древняя стратегия, и она работает. Разумеется, любая женщина будет это отрицать.

– Возможно, – сухо ответил Райерсон, однако Питт не услышал в его голосе гнева, скорее бесконечное терпение. – Если бы вы ее знали, вы бы никогда не сказали таких слов. Это полный абсурд, не только по причине ее характера, но даже поступи она так, зачем, во имя всего святого, ей бы понадобилось стрелять в этого Ловата?

Питт был вынужден согласиться, что да, это не имело бы смысла, даже если списать происшедшее на характер, страсть или некую случайность. Если Аеша заранее спланировала все так, что ее невозможно ни в чем заподозрить, с ее стороны было бы верхом глупости раскрыть свой коварный умысел потом, подумал Питт.

– А не мог Ловат ей угрожать? – спросил он вслух.

– Она не впускала его в дом, мистер Питт, – ответил Райерсон. – Не знаю, можно ли это как-то доказать, но он не переступал порог ее дома.

– Но она была на улице, – заметил Питт. – В саду она почти не имела возможности защитить себя.

– Вы хотите сказать, что она взяла с собой пистолет? – Губы Райерсона скривились в едва заметной улыбке. – На первый взгляд – отличная защита. И если она застрелила его, то только потому, что он ей угрожал или даже напал на нее. Но тогда это самозащита, а не убийство, – сказал он, а в следующий миг его взгляд потух. – Но все было отнюдь не так. Она вышла из дома, потому что услышала выстрел, и нашла его уже мертвым.

– Откуда вам это известно? – спросил Питт.

Райерсон вздохнул; лицо его сделалось печальным. Не то чтобы он нахмурил брови, а просто как будто в нем что-то умерло.

– Я этого не знаю, – тихо произнес он. – Это то, что она мне сказала, и я знаю ее гораздо лучше, чем вы, мистер Питт. – Слова его были исполнены такой печали и такого страдания, что Питту даже сделалось неловко. Он как будто грубо вторгся в чужую жизнь. Но был ли у него выбор?

– Ей присуща некая врожденная честность, подобная чистому свету, – продолжал Райерсон. – Она никогда не опустилась бы до обмана, даже ради себя самой, ибо это противоречит ее натуре, равно как и ради кого-то другого.

Питт в упор посмотрел на него. Райерсон был явно встревожен. В его глазах читался страх, который он всячески пытался замаскировать, и это не был страх за самого себя. Питт еще не видел эту египтянку. Он представлял себе красивую, даже роскошную женщину – женщину, способную утолить пресыщенный аппетит, способную льстить, дразнить и даже подчиняться – но только преследуя некие собственные цели.

Такая женщина – идеальная любовница для состоятельного, влиятельного мужчины. Такие обычно женятся исключительно ради удовлетворения своих политических и династических амбиций, а физические потребности удовлетворяют на стороне. Такому мужчине не нужны любовь и честь. О них он даже не думает. Зато готов щедро платить за удовольствия.

Но что, если он ошибается, внезапно подумалось Питту. Возможно ли, что Райерсон любил эту египтянку, а не просто жаждал ее ласк? Это была совершенно новая мысль, и она коренным образом изменила его взгляд на происшедшее. Райерсон вырос в его глазах и одновременно сделался гораздо опаснее. Питту было поручено – Наррэуэем, а следовательно, самим премьер-министром – уберечь Райерсона от возможного судебного преследования. Если Райерсоном двигала любовь, а не корыстный интерес, то его дальнейшие поступки гораздо менее предсказуемы, не говоря уже о том, чтобы их контролировать.

Воображению Питта тотчас предстал океан опасностей.

– Да, – тихо произнес он. Нет, это был не знак согласия, а скорее признание того, что он это понял. – По словам мисс Захари, она слышала выстрелы. Она не сказала сколько?

– Всего один, – поправил его Райерсон.

Питт кивнул.

– Вы пошли взглянуть и обнаружили Ловата мертвым, лежащим на земле рядом с кустами лавра? И что потом?

– Я спросил у нее, знает ли она, что случилось, – ответил Райерсон. – Она ответила, что не имеет ни малейшего понятия. Однако Ловат слал ей письма, умоляя возобновить старую дружбу, на что она ответила твердым «нет». Он же не принимал никаких отказов и, похоже, именно по этой причине пришел к ней сам.

– В три часа ночи? – с недоверием уточнил Питт. Он не стал уточнять, почему в его глазах это полный абсурд.

Впервые с начала их разговора он заметил в Райерсоне раздражение.

– Я понятия не имею, мистер Питт! Согласен, это звучит смехотворно, но ведь он все-таки пришел! А поскольку теперь он мертв и никто с ним не разговаривал, невозможно узнать, чего он пытался этим достичь!

Внезапно Питт ощутил исходящую от его собеседника силу – силу ума и воли, благодаря которым он занимал свой высокий пост, причем уже на протяжении почти двух десятилетий. Щекотливость отношений Райерсона с Аешей Захари и тот факт, что он так или иначе причастен к убийству, а значит, ему лично грозит опасность – заставили его на время забыть об этом. Когда Питт заговорил снова, в его голосе звучало уважение, даже если он сам этого не желал.

– И как вы поступили, сэр?

– Я сказал, что мы должны передвинуть тело. Именно тогда я понял, что это был ее пистолет.

– То есть идея передвинуть тело Ловата принадлежит вам?

Лицо Райерсона приняло ледяное выражение. Скулы напряглись.

– Да, – коротко ответил он.

Интересно, он тем самым хотел защитить эту женщину, задался мысленным вопросом Питт. Он не сомневался в одном: даже если это ложь, Райерсон никогда не пойдет на попятную. Он останется верен себе и своему слову, что бы ни двигало им – гордость, честь или просто правда.

– Понятно. Это вы привезли тачку или она?

– Она, – ответил Райерсон, поколебавшись. – Она знала, где та находится.

– И она подвезла тачку к тому месту, где лежало тело?

– Да. И тело, и пистолет. Я помог ей поднять его. Он был тяжелый и крайне неуклюжий. Его тело обмякло. Он то и дело выскальзывал из наших рук.

– Вы держали голову или ноги? – Питт уже знал ответ на этот вопрос, но ему было интересно проверить, скажет ли Райерсон правду.

– Конечно, голову, – с легким вызовом ответил Райерсон. – Она тяжелее, раны тоже были в груди, а значит, и кровь. Вы могли догадаться и сами.

Питт слегка смутился и мысленно отругал себя за этот вопрос.

– Итак, вы положили его в тачку. И что потом вы намеревались сделать с ним? – продолжил допытываться он.

– Отвезти его в Гайд-парк, – ответил Райерсон. – До него меньше ста ярдов.

– В тачке? – искренне удивился Питт.

По лицу Райерсона промелькнуло раздражение.

– Нет, конечно! Неужели, по-вашему, можно в тачке возить труп по улицам города, даже в три утра? Я пошел запрячь повозку, а Аеша должна была довезти его до конюшен. В этот момент прибыла полиция. Услышав голоса, я тотчас вернулся. На моем темном костюме кровь была не видна, и констебль решил, что я только что появился там. Аеша тотчас это подтвердила, чтобы обезопасить меня. Я было заспорил, однако затем понял, что мне желательно сохранить мою свободу и сделать все, что в моих силах.

И вновь Питт удивился самому себе. Скажи это кто-то другой, он усомнился бы в правдивости его слов, но услышав их из уст Райерсона, он ему поверил. Райерсон не предпринял ни единой попытки скрыть ни свое присутствие, ни свою причастность. Более того, он наверняка знал, что, пытаясь убрать тело с места преступления, он сам становился его соучастником.

– И что вы делаете, чтобы помочь ей? – спросил Питт, глядя ему в глаза.

Взгляд Райерсона мгновенно наполнился отчаянием и страхом. Питт понял: его самообладание вот-вот даст трещину.

– Пытаюсь понять, что там, черт побери, на самом деле произошло! – хрипло воскликнул он. – Кто убил его и почему? Почему это случилось в Иден-Лодж и посреди ночи? – Райерсон растерянно развел руками – сильными и вместе с тем холеными. – Что вообще он там забыл? Кто-то шел за ним следом? У него там была назначена встреча? С какой целью? Это полная бессмыслица! Кому взбредет в голову ссориться с кем-то в чужом саду посреди ночи? – Райерсон вопросительно посмотрел на Питта, как будто в надежде, что тот с ним согласится. – Аеша просто бы не открыла ему дверь! Он собирался вломиться силой? Устроить сцену и разбудить соседей? – Лицо Райерсона сделалось пепельно-серым. – Я знаю, она его не убивала, но я, как ни стараюсь, не могу найти вразумительного ответа на вопрос, что там произошло.

На этот раз он даже не пытался спрятать свои чувства.

Наррэуэй поручил Питту по возможности уберечь имя Райерсона от публичного скандала. Учитывая эмоции его собеседника, единственный способ это сделать – узнать правду, в надежде, что та подтвердит, что вина Аеши не столь велика, как то может показаться на первый взгляд.

– Я попытаюсь найти ответы на ваши вопросы, – произнес Питт. – Но это потребует известного сотрудничества с вашей стороны, сэр.

– Насколько то будет в моих силах, – ответил Райерсон. Он пребывал в таком отчаянии, что был готов откликнуться на любое предложение о помощи. Питта это слегка успокоило. По крайней мере, этот человек еще сохранил толику здравого смысла.

– Но я не потерплю, если вину за мои действия возложат на нее, и я не стану ради спасения собственной репутации приносить ложные клятвы. В любом случае тем самым я оказал бы себе медвежью услугу, и мистер Гладстон это знает. Человек, солгавший в своих корыстных целях, в конце концов солжет еще не один раз.

– Да, сэр, – согласился Питт. – В мои намерения не входило склонять вас ко лжи, а наоборот, чтобы вы сказали мне правду. Ничего не говорите про ваше присутствие в Иден-Лодж, если только полиция не загонит вас в угол. Но я думаю, они еще довольно долго будут воздерживаться от этого вопроса.

Райерсон печально улыбнулся.

– Пожалуй, – согласился он. – Что, собственно, поручил вам Виктор Наррэуэй, мистер Питт?

По лицу Райерсона промелькнуло новое выражение. Питт затруднялся сказать, какое именно. Точно он знал лишь одно: оно отражало нечто темное, что было в его душе.

– Выяснить правду – ответил он, чуть поморщившись, ибо отлично знал, что взвалил на себя неимоверную, а может, и невыполнимую задачу, и даже если справится с ней, правда, которую он узнает, будет ему ненавистна, а любая попытка ее скрыть будет сопряжена с еще большей болью.

Райерсон не ответил ему. Поднявшись с кресла, он лично проводил Питта до двери, проигнорировав застывшего в ожидании лакея.

***

Оставшуюся часть утра и начало дня Питт посвятил поиску полицейского врача и разговору с ним. Врач был крупный мужчина с тяжелыми плечами и тройным трясущимся подбородком, который незаметно переходил в шею. Вокруг внушительной талии был завязан передник, руки отмыты до розового цвета – наверно, с тем, чтобы удалить свидетельства его ремесла, даже если запах карболки и уксуса въелся в них намертво. Увидев Питта, он приветствовал его с дружелюбной укоризной.

– Думал, что навсегда избавился от тебя, когда ты покинул Боу-стрит, – произнес он на редкость приятным голосом. Пожалуй, это была самая привлекательная его черта, не считая волос – густых, кудрявых и таких чистых, что они блестели в свете газовых ламп под потолком его кабинета. Он вопросительно поднял брови. – Что тебе нужно? Я не знаком ни с какими бомбистами и анархистами. Кстати, мое неведение мне дорого, и я намерен пребывать в нем до своего последнего вздоха, в весьма преклонном возрасте, сидя где-нибудь на солнышке на скамейке в парке. Так что ничем не могу помочь, но могу попытаться, если ты будешь настаивать.

– Лейтенант Эдвин Ловат, – ответил Питт. Мистер Макдейд ему нравился, но еще больше Питту нравилось время от времени извлекать из него ту или иную полезную информацию.

– Мертв, – просто ответил Макдейд. – А если быть точным, скончался от огнестрельного ранения в область сердца. Выстрел произведен из небольшого пистолета и с близкого расстояния. Метко и аккуратно.

– Это требует особого умения? – спросил Питт.

– Только для слепого, стреляющего по движущейся мишени! – Макдейд покосился на Питта. – Ты еще не видел тела? – Его слова прозвучали скорее как констатация факта, а не как вопрос.

– Еще нет, – признался Питт. – А надо?

Макдейд пожал массивными плечами, отчего его подбородки снова затряслись.

– Если только тебе не интересно узнать, как он выглядел. А выглядел он как и любой другой хорошо сложенный английский солдат, живущий в свое удовольствие и не отказывающий себе во вкусной, сытной пище. А вот двигался он явно недостаточно. Еще десяток лет, и мышцы стали бы дряблыми и покрылись слоем жира. – Похоже, Макдейд был искренне этим расстроен. – Но в целом при жизни это был видный мужчина. Правильные черты лица, красивая голова и волосы, полный рот зубов, что для человека, которому уже за сорок, очень даже неплохо. Но приятным в общении человека делают ум и чувство юмора, а о них трудно судить, когда имеешь дело с мертвым телом. – Говоря последние слова, Макдейд отвернулся. Питту показалось, что он уловил в его голосе смущенные нотки. Макдейд как будто пытался оправдать свои массивные габариты, защитить себя от возможной критики в свой адрес, хотя на эту тему не было сказано ни слова.

– Верно, – согласился Питт, который тоже не считал себя красавцем. Внезапно он улыбнулся. Макдейд покраснел.

– Что еще ты хочешь знать? – спросил он, резко обернувшись к Питту. – Он был застрелен. Прямо в сердце. Не знаю, что это, удача или твердая рука. Но смерть была мгновенной!

– Спасибо. Больше ты мне ничего не хочешь сказать?

– Что именно? – Макдейд недоуменно повысил голос. – Что его убил косоглазый и хромой левша? Прости, но не могу. Он был застрелен с расстояния в пару ярдов. Стрелявший крепко держал пистолет и знал, что делает. Ну как, я чем-то тебе помог?

– Нет. Тем не менее спасибо, что уделил мне время. Могу я на него взглянуть?

Макдейд махнул короткой толстой рукой куда-то в сторону двери.

– Давай, если хочешь. Он на третьем по счету столе. Ты сразу его найдешь, потому что два других трупа – женские.

Питт принял это к сведению и шагнул в указанном направлении.

Он посмотрел на тело Эдвина Ловата в надежде, что это поможет ему воспринимать убитого как реального человека. Он смотрел на восковые черты, уже слегка впалые, и пытался представить его живым, смеющимся, разговаривающим. Без движения, без голоса, без мыслей и страстей, делавших Ловата единственным в своем роде, его тело мало что могло добавить к тому, что Питт уже узнал от Макдейда. Изящная женщина никак не могла поднять его в одиночку. Заподозри он возможное нападение, вряд ли бы он стоял так близко к тому, кто в него выстрелил. Что, в свою очередь, означало одно из двух: либо убийца был ему хорошо знаком, причем как друг, либо он увидел нападавшего в самый последний момент, за миг до того, как прогремел выстрел. Ни то ни другое не противоречило фактам, и было невозможно сказать, какой именно из двух вариантов имел место. Впрочем, какая разница. Его явно убила та женщина. Оставалось лишь надеяться, что для спасения доброго имени Райерсона ему удастся найти некое смягчающее обстоятельство.

Остаток дня Питт посвятил сбору информации о нем: в чем состоят его текущие обязанности – а они касались в основном торговли, как внутри империи, так и за ее пределами, какой избирательный округ он представлял – Манчестер, сердце хлопчатобумажной промышленности Англии. Это был второй по величине город Британии, а также родной город премьер-министра мистера Гладстона.

Питт вернулся домой на Кеппел-стрит к ужину.

– Можешь хоть чем-то помочь? – спросила Шарлотта, отрывая глаза от шитья, когда они вдвоем с ним сидели в гостиной после ужина.

– Кому? – уточнил Питт. – Райерсону?

– Ему, кому же еще! – Ее глаза неотрывно следили за нырявшей по ткани иглой, поблескивающей в свете ламп подобно серебряному ручейку. Питту было слышно, как ее кончик то и дело легонько ударяется о наперсток. Почему-то этот звук ласкал ему слух. Наверное, потому, что олицетворял собой все нежное и домашнее, даря ощущение уюта и защищенности. Он не знал, что именно она чинит, но ткань была свежевыстиранной, и он, сидя рядом с Шарлоттой, ощущал исходивший от нее приятный аромат чистоты.

– Ну так можешь? – повторила она свой вопрос.

– Не знаю, – честно признался он. Это признание тяжким грузом давило ему на плечи. В комнате как будто тотчас стало темнее. – Я не уверен, готов ли он помочь самому себе.

Рука с иголкой застыла в воздухе. Шарлотта пристально посмотрела на него. В ее глазах застыл вопрос.

– Что ты этим хочешь сказать? То, что стрелял он?

– Он это отрицает, – ответил Питт. – И я склонен ему верить. – Он мысленно представил лицо Райерсона, когда тот защищал Аешу Захари, как наяву услышал убежденность в его голосе. – По крайней мере, мне так кажется. Он готов признать, что он там был и что это он помог ей положить тело Ловата в тачку с тем, чтобы потом вывезти его в Гайд-парк.

– В таком случае он ее сообщник! – изумленно воскликнула Шарлотта. – Пусть даже после убийства, а не до.

– Знаю, – согласился он.

– И после этого премьер-министр хочет, чтобы ты защитил его? – Эта мысль явно не укладывалась у нее в голове.

Питт пристально посмотрел на нее. На ее лице смешались самые разные чувства, но самыми сильными были сомнение, шок, негодование, тревога.

– Я не уверен, – честно признался он. – Я не знаю, что есть большее зло.

Она не поняла его слов.

– Что ты хочешь этим сказать? Правительству отставкой это не грозит, ведь недавно прошли выборы. А вот Райерсон должен уйти. Вот и все. Если он помог своей любовнице убить ее бывшего возлюбленного, то другого выхода для него просто нет.

– Манчестерские рабочие грозят забастовкой, – напомнил ей Питт. – Это сфера полномочий Райерсона, его избирательный округ. Возможно, он единственный, кто способен уладить конфликт, не навлекая бед на огромное число людей, будь то работники или владельцы, лавочники, купцы и ремесленники в соседних городках.

– Понятно, – серьезно сказала Шарлотта. – А что можешь ты? Вряд ли ты сумеешь скрыть его причастность к этому убийству. Да и захочешь? – Она отложила свое шитье и пристально посмотрела на мужа. В ее глазах застыли вопрос и тревога.

– Вряд ли встанет такой вопрос, – ответил он, искренне надеясь, что так оно и будет. – В египетском посольстве знают, что он там был.

Шарлотта в изумлении подняла брови.

– А как они это узнали? Она сказала им?

– Вряд ли. У нее не было такой возможности. Но это самый интересный вопрос. Похоже, когда ее арестовали, она старалась его защитить. Вела себя так, будто крайне удивлена его видеть, как будто он только что приехал, хотя, по его словам, он пробыл там уже несколько минут, более того, именно он поднял на тачку более тяжелую часть тела. Кто-то действительно ей помогал. Ловат был слишком тяжел, чтобы она смогла это сделать сама, без посторонней помощи. Более того, на ее платье не было следов крови.

– Тебе следует узнать как можно больше о нем, – сказала Шарлотта с озабоченностью в голосе. – Я имею в виду не то, что известно всем, а что-то личное. Ты должен знать, чему верить. Может, тебе есть смысл расспросить тетушку Веспасию? Даже если она не знакома с ним лично, она наверняка знает хороших его знакомых. – Шарлотта имела в виду леди Веспасию Камминг-Гульд, которая приходилась двоюродной бабкой мужу ее сестры Эмили. Однако и она сама, и Питт нежно ее любили и воспринимали как близкую родственницу.

– Да, я поговорю с ней при первой же возможности, – согласился Питт и посмотрел на каминные часы. – Как ты считаешь, еще не слишком поздно, если я сейчас позвоню ей и попрошу разрешения приехать к ней завтра утром, если, конечно, она не против? – Он уже почти поднялся на ноги.

Шарлотта улыбнулась.

– Если ты скажешь ей, что это связано с преступлением, которое ты расследуешь, которое, в свою очередь, чревато правительственным скандалом, она, если тебе потребуется, согласится принять тебя хоть на рассвете, – ответила Шарлотта.

***

И оказалась почти права. Правда, перед тем как выйти из дома, Питт предпочел заранее позавтракать и пробежал глазами утренние газеты.

Было 16 сентября, и газетные заголовки кричали о визите мистера Гладстона в Уэльс, где, судя по всему, он достиг некоего согласия по поводу упразднения независимой церкви в этой части страны. Кроме того, газеты сообщали о вспышках холеры в Париже и Гамбурге, и на более легкой ноте – о том, что принцесса Луиза завершила работу над бюстом королевы Виктории, который останется в Осборн-Хаусе до отправки на Чикагскую выставку.

К девяти часам Питт уже сидел в просторной, полной света гостиной леди Веспасии с видом на сад. Простота убранства комнаты – столь отличная на модной пышности последних шестидесяти лет – напомнила ему, что ее владелица родилась в другом веке и ее воспоминания восходят к временам до правления Виктории. Ребенком Веспасия пережила страх перед вторжением Наполеона.

И вот теперь, сидя в своем любимом кресле, она с интересом посмотрела на Питта. Женщина редкой красоты, она не утратила острого ума, коим блистала в лондонском обществе на протяжении трех поколений. Одетая этим утром в серо-лиловое платье, с длинными нитками жемчуга на шее, поблескивавшего матовым блеском на ее груди, Веспасия являла собой образец утонченности и стиля.

– Ну что ж, Томас, – сказала она, слегка приподняв седые брови. – Если вы рассчитываете на мою помощь, я хотела бы услышать от вас то, что мне необходимо знать. Я не знакома лично с этой несчастной молодой египтянкой, которая, похоже, застрелила лейтенанта Ловата. На мой взгляд, это весьма неразумный, я бы даже сказала, варварский способ избавиться от назойливого любовника. Обычно бывает достаточно твердого отказа, но даже если тот не принесет желаемого результата, существуют менее истеричные способы достичь той же самой цели. Умная женщина способна сделать так, чтобы ее любовники сами избавились друг от друга, не нарушая при этом закона. – Веспасия серьезно посмотрела на Питта, и все же, заметив в ее серых глазах сухой юмор, он на миг осмелился предположить, что эти ее слова – плод собственного опыта, а не просто мнение.

– А как можно гарантировать, что ваш любовник останется в рамках закона? – вежливо поинтересовался он.

– А! – воскликнула она, мгновенно поняв намек. – Вон оно что! И кто же этот любовник, который проявил столь непростительную глупость? Как я поняла, вопрос о самозащите не стоял? – По ее лицу промелькнула тревога. – Вы потому пришли ко мне, Томас, что вас попросил этот самый любовник?

– Боюсь, что да. Или, вернее, не столько по его просьбе, а действуя в его интересах.

– Понятно. Значит, она была не одна. И этот человек – предмет озабоченности Виктора Наррэуэя. Так кто же это?

– Сэвил Райерсон.

Веспасия застыла в кресле неподвижно, буравя Питта пристальным взглядом.

– Вы с ним знакомы? – вежливо поинтересовался он.

– Разумеется! – ответила она. – Я знала его еще до того, как была убита его жена – а это было два десятка лет назад, если не больше. Да-да, боюсь, что больше – двадцать два или даже двадцать три.

Питт мгновенно напрягся. Он пристально посмотрел ей в лицо, пытаясь понять, будет ли для нее сильным ударом, если Райерсона признают виновным. И что для него главнее – политический скандал или же тот факт, что он, в глазах многих и без того уже запятнавший себя связью с женщиной иной расы, религии, подданства, позволил страсти взять над собой верх и стал соучастником убийства? Иногда можно знать человека долгие годы и видеть лишь маску, под которой скрываются вещи, о каких вы даже не догадываетесь.

– Мне крайне жаль, – искренне произнес Питт. Он пришел к Веспасии в надежде на помощь. Ему даже в голову не пришло, что правда окажется для нее столь болезненной. – Но я должен узнать о нем больше, чем то говорит общественное мнение, – пояснил он.

– Разумеется, – сухо согласилась она. – Могу я поинтересоваться, в чем вы его подозреваете? Надеюсь, не в убийстве?

– То есть вы считаете, что он не способен на такое, даже ради спасения своей репутации?

– Не юлите, Томас! – ответила Веспасия. Питту показалось, что ее голос слегка дрогнул. – Или это ваш способ сказать мне, что это именно так?

– Нет, – быстро произнес он, ощутив укор совести. – Я разговаривал с ним, но так и не смог понять, что он за человек. Хотелось бы получить о нем более четкое представление, но при этом ненароком не сказать что-то такое, что могло бы повлиять на ваше мнение о нем.

– Я не глупенькая служанка, чтобы легко купиться на чьи-то слова, – заявила она, явно задетая его признанием. Затем, увидев, что Питт покраснел, она улыбнулась своей коронной улыбкой, некогда сводившей мужчин с ума, а порой даже и женщин. – Я даже на секунду не поверю, что Сэвил Райерсон пошел бы на убийство ради спасения собственной репутации, – решительно заявила она. – Однако я вполне допускаю, что он мог решиться на этот крайний шаг ради защиты своей жизни, либо жизни кого-то другого, либо некоего важного для него дела. Которое – я в этом убеждена – не имеет никакого отношения к забастовкам в Манчестере. Какие еще могли быть у него проблемы?

– Понятия не имею, – честно признался Питт, тронутый до глубины души ее теплотой. – Но я не вижу ни единой причины, почему Ловат должен был представлять угрозу для мисс Захари.

– Вдруг он посягнул на нее или же предпринял попытку посягательства, которую она отвергла? – предположила Веспасия, нахмурив брови.

– В три часа ночи, в саду ее дома? – сухо уточнил Питт.

По лицу Веспасии промелькнула лукавинка.

– Это вряд ли, – согласилась она. – В таких обстоятельствах можно встретиться только при наличии взаимного согласия. – Ее взгляду вернулась серьезность. – Да и в пистолете в таких случаях нет необходимости. Ведь это был ее пистолет, как я поняла? – В ее глазах на миг вспыхнула и тотчас погасла надежда, что Питт ее опровергнет. – Скажу честно, я лишь пробежала глазами заголовки. И решила, что меня это не касается.

– Да, это был ее пистолет, – подтвердил Питт. – Но она утверждает, что нашла его на месте убийства. Мол, она услышала выстрел и вышла на улицу, чтобы посмотреть, что случилось. И обнаружила мертвого Ловата.

– И что по этому поводу говорит Сэвил Райерсон? – спросила Веспасия.

– Что когда он приехал туда, Ловат был уже мертв, – ответил Питт. – Райерсон помог ей положить его тело на тачку, с тем, чтобы отвезти в Гайд-парк и оставить там. Кто-то вызвал полицию – они не знают кто. Та прибыла быстро и застала ее рядом с мертвым телом. Райерсон в это время ушел в конюшню, чтобы запрячь повозку.

– О боже, – сокрушенно вздохнула Веспасия. – Надеюсь, осмотр места убийства это подтвердил? – спросила она, хотя это явно был не вопрос.

– Пока да. Кто-то явно помог ей положить тело на тачку. – Питт пристально посмотрел ей в глаза. – Надеюсь, этот факт не вызывает у вас больших сомнений?

– Нет. – Она отвела взгляд. – Пожалуй, я должна рассказать вам все с самого начала.

– Я весь внимание, – ответил Питт, откидываясь в кресле и не сводя с нее глаз.

– Райерсоны были землевладельцами, – негромко начала она, как будто мысленно перенеслась в прошлое. – Они почти не имели родственных связей с аристократией, зато много денег. В семье было две или три дочери, но, насколько мне помнится, Сэвил был их единственный сын. Он получил хорошее образование в Итоне, затем в Кембридже и какое-то время служил в армии. Служил исправно, был отмечен, однако продолжить военную карьеру не пожелал. Примерно в 1860 году выдвинул свою кандидатуру в парламент и легко выиграл выборы. – В голосе Веспасии Питт уловил едва заметные нотки сожаления. – Удачно женился, – продолжала она, – хотя вряд ли это был брак по любви. Впрочем, отношения между супругами были теплые, что, пожалуй, самое важное для хорошего брака.

Питт посмотрел в окно: в саду по траве прыгала какая-то птичка. Розовые кусты алели поздними цветами.

– А потом она была убита, – сказала Веспасия. Впавший было в задумчивость Питт встрепенулся и кашлянул.

Веспасия насмешливо улыбнулась.

– Речь не об умышленном убийстве, Томас. Просто несчастный случай. Думаю, случись он сейчас, вас бы отрядили его расследовать, хотя вы вряд ли бы нашли больше, чем было найдено тогда. – Веспасия села прямо и продолжила: – Она проводила время в Ирландии. Там время от времени вспыхивали беспорядки, и она попала под перекрестный огонь. Нет, стреляли, конечно, преступники. Это была засада, приготовленная для политических противников, и по чистой случайности именно в тот момент там оказалась и Либби Райерсон.

Питт невольно проникся состраданием к Райерсону. Так неожиданно и жестоко потерять близкого человека. Винил ли он себя в происшедшем, корил ли за то, что не сумел предвидеть трагедию, что не принял мер?

– А где был он сам?

– В Лондоне.

– А что она делала в Ирландии?

– У нее было немало друзей из числа англоирландцев. Она была красивая женщина и жаждала новых впечатлений.

Питт не был уверен, правильно ли он ее понял, но от вопроса воздержался, сочтя его неуместным не только по отношению к мертвой женщине, но и к теплым чувствам к ней самой Веспасии.

– У них были дети? – спросил он вместо этого.

– Нет, – ответила она с ноткой печали в голосе. – Они были женаты всего два или три года.

– И после этого он не женился?

– Нет, – она посмотрела ему в глаза, – и прежде чем вы спросите меня почему, я скажу, что не знаю. Безусловно, у него были любовницы, и многие женщины с удовольствием вышли бы за него. – По ее губам промелькнула улыбка. – Если вы ищете некий темный секрет его личной жизни, вряд ли вы его найдете, по крайней мере, что касается женщин. И мне не известен ни один скандал, будь то финансовый или политический, в котором бы он был замешан.

Прежде чем задать следующий вопрос, Питт задумался и, пока мысленно облекал его в слова, понял, что от ответа на него зависят и все остальные, и потому он давит на него таким тяжким грузом.

– Вам что-то известно о его отношениях с Виктором Наррэуэем, как в личном плане, так и в профессиональном?

Веспасия пристально посмотрела на него – но лишь на миг.

– Нет. А вам кажется, что здесь что-то должно быть?

– Не знаю, – сказал он, что не совсем соответствовало истине. Он не располагал доказательствами, но внутренний голос подсказывал ему, что в том, что касается Райерсона, Наррэуэем владели некие сильные и глубокие эмоции. Вместо того чтобы встретиться с ним лично, он отправил к нему Питта. Для этого наверняка имелись причины, причем серьезные. Объяснение такому решению он дал уже потом, а не до. – Но у меня сложилось такое впечатление, – добавил он вслух.

Веспасия слегка подалась вперед, насколько то позволяла ей сделать больная спина.

– Будьте осторожны, Томас. Сэвил Райерсон человек умный и проницательный, он тонкий политик, но прежде всего это человек твердых убеждений. Он упорно трудился все эти годы ради них и ради блага тех, кого он представляет в парламенте. Он не жалел времени и средств ради процветания Манчестера и северной Англии. Причем делал это один и не рассчитывая на чью-то благодарность. – Она слегка пожала плечами. – Ланкаширцы народ верный, но вспыльчивый и не в восторге от принимаемых в Лондоне решений. Его действия не всегда находили у них понимание. Поскольку он умен, он нажил в Вестминстере немало врагов. Это амбициозные молодые люди, которые не прочь низвергнуть его и занять его место. Прежде чем в чем-то его обвинять, убедитесь, что у вас есть на то веские основания. Ибо это погубит его, и даже если потом окажется, что он не виновен, исправить ситуацию будет уже невозможно.

– Я пытаюсь спасти его, тетя Веспасия! – с жаром воскликнул Питт. – Я всего лишь не знаю, как это сделать!

Она отвернулась, глядя на зеркало в золотой раме на дальней стене. В его гладкой поверхности отражались листья берез за окном, подрагивающие на легком утреннем ветерке.

– Боюсь, Томас, у вас не получится это сделать, – ответила она так тихо, что Питт едва ее услышал. – Вдруг он любит эту египтянку так сильно, что был готов стать соучастником ее преступления. Поэтому будьте предельно осторожны.

– Непременно, – пообещал он, а про себя подумал: вот только как?

Глава 3

Управившись с делами по дому, Грейси отправилась выполнять утренние поручения. Это был солнечный, довольно теплый день. Дул легкий ветерок, и ей было приятно прогуляться по улицам, даже в новых ботинках. Надо сказать, что ботинки были отличные: с черными пуговицами и на каблуках, отчего она впервые в жизни чувствовала себя выше ростом.

Она бодро шагала по Кеппел-стрит, затем по Стор-стрит и, наконец, вышла на Тоттенхэм-Корт-роуд. Здесь она заглянула в рыбную лавку и выбрала несколько толстых, сочных, с золотистыми боками, копченых селедок. Она не доверяла мальчишке-разносчику, который торговал ими с тачки. По ее мнению, тот имел склонность слегка приукрашивать правду в том, что касалось их свежести.

Но не успела она снова шагнуть на тротуар и свернуть на юг, чтобы купить у зеленщика слив, как случайно наткнулась на свою старую приятельницу Тильду Гарви, служившую горничной в одном из домов на Торрингтон-Сквер. Тильда была симпатичной девушкой, на пару дюймов выше Грейси ростом и более округлых форм, которые, однако, не мешали ей оставаться стройной. Обычно она была бодра, весела и приятна в общении.

Однако сегодня она прошла мимо девушки-цветочницы, даже не посмотрев в ее сторону. На лице ее лежала печать тревоги. Она рассеянно оглядывалась по сторонам, как будто не понимала, где находится.

– Тильда! – окликнула ее Грейси.

Тильда остановилась, обернулась на ее голос и, узнав подругу, просветлела лицом. Правда, при этом она едва не столкнулась с какой-то толстухой; одной рукой та поддерживала на бедре корзину для покупок, а второй тащила за собой упирающегося ребенка.

– Грейси! – ахнула Тильда, в самый последний миг отпрянув от толстухи и даже не извинившись, что едва не сбила ее с ног. – Как я рада тебя видеть!

– В чем дело? – спросила Грейси, шагнув к Тильде, и, схватив ее за рукав, оттащила в сторону. – Ты что-то потеряла? Где-то обронила кошелек? – спросила она. Это первое, что пришло ей в голову, и неудивительно. С ней такое тоже однажды случилось, и она до сих вспоминала это с ужасом. Еще бы, ведь вместе с кошельком она посеяла целых шесть шиллингов! На эту сумму можно было купить недельный запас еды!

Тильда едва заметно покачала головой – мол, нет, кошелек здесь ни при чем.

– Как хорошо, что я тебя встретила, Грейси! Если честно, я нарочно пошла этой дорогой. Могу я на минуточку поговорить? Я места себе не нахожу и не знаю, что мне делать.

Грейси тотчас стало тревожно на душе. Она прокрутила в голове все возможные беды, какие только могут свалиться на молодую горничную. Дом, в котором работала Тильда, был большим, и там было еще несколько слуг. Первое и очевидное объяснение – это обвинение в краже, или же кто-то из мужской части прислуги досаждал непристойными намеками. Сама Грейси не боялась ни того ни другого, однако знала, что такие вещи случаются. Хуже было только одно – плотские посягательства со стороны хозяина дома. Причем и отказ, и согласие были чреваты своими ловушками. Быть пойманной и уволенной без хорошей характеристики – это еще самая мелкая из всех бед. Куда хуже было при этом еще и забеременеть! Или же хозяйка обвинит во всех мыслимых и немыслимых проступках. Вечные свары с другими горничными, потерянные безделушки, плохо заправленные постели, разбитая статуэтка – разумеется, самая любимая, прожженная горячим утюгом дыра в платье – это были сущие мелочи, на которые можно было почти не обращать внимания.

– Что случилось? – с тревогой в голосе спросила она. – Может, выпьем по чашечке чаю? Тут за углом есть чайная. Пойдем посидим, и ты мне все расскажешь.

– У меня нет денег на чашку чая. – Тильда неподвижно застыла на тротуаре. – Да и вообще, я им подавлюсь.

Из ее слов Грейси сделала вывод, что ее знакомая попала в какие-то серьезные неприятности.

– Я могу чем-то помочь? – спросила она. – Миссис Питт – женщина добрая и умная.

Тильда нахмурилась.

– Вообще-то я думала про мистера Питта, то есть я… – Она умолкла. Лицо ее было белым как мел. В глазах застыла мольба.

– Произошло преступление? – ахнула Грейси.

На глаза Тильды навернулись слезы.

– Не знаю… пока не знаю. По крайней мере… О боже, только не это!

Взяв Тильду за руку, Грейси едва ли не силой потащила за собой по улице, подальше от толп женщин с корзинами, которые могли пустить их в ход как оружие.

– Ты сейчас пойдешь со мной и выпьешь чашку чая, – приказала она. – Это тебя успокоит. А потом ты расскажешь мне, что случилось. И поднимай повыше ноги, иначе споткнешься и расквасишь о булыжник нос. И куда ты потом пойдешь, с разбитым-то носом?

Тильда заставила себя улыбнуться и ускорила шаг, чтобы не отстать. В чайной Грейси велела официантке принести им чаю. В ответ на ее просьбу та попыталась было возразить, что, мол, для чая еще слишком рано, однако Грейси смерила ее таким суровым взглядом, что девчонка бросилась со всех ног выполнять ее заказ.

– А теперь, – сказала Грейси, когда они остались одни, – что случилось?

– Мартин, – хрипло прошептала Тильда и, испугавшись, что Грейси может превратно ее понять, поспешила добавить: – Мой брат. Он пропал. Его тут больше нет, и он ничего мне не сказал. Но он так никогда бы не поступил, потому что он и я – это все, что у нас есть. Наши родители умерли от холеры, когда мне было шесть, а ему восемь. Мы всегда заботились друг о друге. Он просто не могу куда-то уехать и ничего мне не сказать! – Она быстро заморгала, пытаясь сдержать слезы, но, увы, тщетно. Одна за другой те уже катились по ее щеке, и она машинально вытерла их рукавом платья.

Грейси попыталась сохранить рассудительность и думать ясно.

– Когда ты в последний раз видела его, Тильда?

– Три дня назад, – ответила та. – У меня и у него был выходной. Мы купили у продавца на углу горячие пирожки и пошли в парк. Там играл оркестр. И когда мы шагали к Севен-Дайлз[3], он сказал, я сейчас, только туда и назад. Не буду там задерживаться!

Официантка вернулась с чайником чая и двумя горячими булочками. Посмотрев на заплаканное лица Тильды, она открыла было рот, чтобы что-то сказать, однако передумала. Грейси поблагодарила ее, расплатилась за чай и дала несколько пенни сверху. Наполнив им обеим чашки, она подождала, пока ее подруга сделает глоток чая и откусит кусок намазанной маслом булочки, а сама тем временем попыталась собраться с мыслями. Интересно, как бы повел себя в такой ситуации Питт?

– Ты разговаривала с кем-то из тех, с кем он работает? – спросила она. – Кстати, где это?

– У мистера Гаррика, – ответила Тильда, кладя булочку на тарелку. – Это на Торрингтон-Сквер, рядом с Гордон-Сквер. Недалеко.

– И с кем ты говорила? – повторила свой вопрос Грейси.

– С мистером Симмсом, дворецким.

– И что он сказал?

– Что Мартин пропал и он не знает, куда именно, – ответила Тильда, забыв про свой чай, и пристально посмотрела на Грейси. – Он думал, что я тоже куда-то пропала вместе с ним. Я сказала, что он мой брат, и мне потребовалось целых сто лет, чтобы убедить его в этом. Но мы с Мартином так похожи, что он в конце концов поверил. – Она покачала головой. – Но он все равно не сказал мне, куда он делся. Сказал лишь, что Мартин наверняка сообщит мне. Но ведь это неправильно, ведь так, Грейси?

Вчера у меня был день рождения, и Мартин никогда бы не забыл меня поздравить, если только с ним не произошло нечто ужасное. А он ни разу не забыл, еще с тех пор, как я была совсем маленькая. – Тильда сделала глоток чая и заморгала. Слезы вновь ручьем катились из ее глаз. – Он всегда мне что-нибудь дарил, пусть даже какую-то мелочь, вроде ленты и носового платка. Считал, что день рождения важнее даже Рождества. Говорил, что это особый праздник, только мой. А Рождество – оно для всех.

В душе Грейси еще сильнее шевельнулась тревога. Похоже, здесь что-то посерьезней домашних угроз, даже самых грязных. Может, стоит рассказать Питту? Правда, он больше не работает в полиции. Чем, собственно, занимается Особая служба, она не знала, разве лишь что она секретная. Теперь она слышала про его работу гораздо меньше, чем раньше, когда он раскрывал обычные преступления, о которых пишут в газетах.

Что бы там ни случилось с Мартином, она обязана это выяснить, по крайней мере, постараться. Она сделала глоток чая и задумалась.

– Ты разговаривала с кем-то кроме дворецкого? – спросила она.

Тильда кивнула.

– Да, я спросила мальчишку-рассыльного. Они часто подмечают самые разные вещи, и обычно, как ты знаешь, нахальные. На них все смотрят свысока, и они при случае делают в отместку пакости, – пошутила Тильда, и ее лицо на миг прояснилось. – Но и он сказал, что Мартин просто исчез. Один день он, как обычно, был на работе, а на следующий – как в воду канул.

– Но ведь он живет в том доме, не так ли? – озадаченно спросила Грейси.

– Конечно, живет! Он камердинер мистера Гаррика. Выполняет все его поручения. Мистер Стивен им клянется.

Грейси задумчиво вздохнула. Дело было слишком серьезное, чтобы позволить сочувствию взять верх над откровенностью.

– А не мог мистер Гаррик разгневаться из-за чего-то и уволить его? Мартину же было просто стыдно тебе в этом признаться, пока он не нашел себе новое место? – Грейси были неприятны собственные слова. По несчастному лицу Тильды она поняла, что попала в больное место.

– Нет! – яростно тряхнула головой Тильда. – Нет! Мартин никогда бы не сделал ничего такого, за что бы его уволили! И мистер Гаррик доверяет ему. Я имею в виду серьезные вещи, а не только галстуки и сюртуки. – Забыв про булочку, Тильда сердито сжала кулачки. – Мартин ухаживает за ним, когда тот слишком много выпьет, или захворает, или сделает какую-нибудь глупость. Найти лакея, который бы все это делал, не так-то просто. Тут нужен человек, который… которому можно доверять. – Сказав эти слова, она посмотрела на Грейси испуганным взглядом, как будто умоляя ее понять и поверить, что взаимное доверие слишком дорогая вещь как для хозяина, так и для лакея, чтобы им разбрасываться. Порядочные люди так не поступают.

Что до Грейси, она не питала особой веры в порядочность хозяев. Она работала у Питтов с тринадцати лет и лично ни разу не сталкивалась с грубостью или несправедливостью, однако, будучи наслышана самых разных историй, не питала по этому поводу особых иллюзий.

– А ты говорила с самим мистером Гарриком? – спросила она.

Тильда вздрогнула.

– Нет, конечно! Господи, Грейси, подумай, что ты говоришь? Как бы я с ним говорила? – в шоке воскликнула она. – Мне едва хватило смелости пойти и спросить мистера Симмса. Он смотрел на меня, как будто я позволяю себе бог знает какую дерзость! Он был готов выставить меня вон, пока не понял, что Мартин и вправду мой брат. И родственников положено уважать. По крайней мере, порядочные люди так и делают.

– Не переживай, – решительно заявила Грейси. Она уже приняла решение. Питт был слишком занят в своей Особой службе, а вот Телман – нет. В свое время он был сержантом Питта на Боу-стрит, но с тех пор получил повышение. Какое-то время он был влюблен в Грейси, хотя теперь признавал это с явной неохотой. Она расскажет ему про Мартина; он сможет навести справки и разгадает, куда тот пропал. Грейси не сомневалась, что здесь что-то нечисто.

– Я помогу тебе, – сказала она и улыбнулась Тильде, чтобы ее подбодрить. – Я знаю одного человека. Он займется этим делом и выяснит, куда он пропал.

Услышав ее обещание, Тильда слегка успокоилась и робко улыбнулась в ответ.

– Правда? Я так и думала, что если мне кто-то и поможет, то только ты. Спасибо тебе… Даже не знаю, что сказать. Честное слово, я буду твоей должницей до конца моих дней.

Услышав такие слова, Грейси смутилась и даже испугалась, не много ли она пообещала. Конечно, Телман ей поможет, однако кто знает, вдруг ответ окажется совсем не таков, какой надеется услышать Тильда?

– Я пока еще ничего не сделала! – сказала она, глядя в чашку, и поспешила допить свой чай, пока тот не остыл. – Но мы разберемся с этой историей. А теперь расскажи мне все, что ты знаешь, про Мартина. Где он работал, с кем водил дружбу. – У нее не было с собой бумаги и карандаша, но поскольку читать и писать она выучилась совсем недавно, то память у нее была по-прежнему цепкая, какой ей и положено быть.

Тильда начала рассказ, который постепенно обрастал подробностями. Когда она закончила, они вышли на оживленную улицу, где и расстались. Тильда зашагала дальше, выполнять поручения. Правда, теперь голова ее была не такой понурой, а шаг – более уверенным. Грейси же вернулась на Кеппел-стрит и спросила у Шарлотты, можно ли ей вечером отлучиться из дома, чтобы найти Телмана.

И тотчас получила разрешение.

***

Грейси со второй попытки повезло. На Боу-стрит Телмана не было, однако она нашла его в пабе, в двух кварталах от полицейского участка, куда он зашел после работы вместе с парой других констеблей пропустить по пинте эля. Войдя, она застыла в дверях, озираясь по сторонам. Пол был густо посыпан опилками, в воздухе витал запах пива, вокруг стоял громкий гул мужских голосов и звон кружек.

Телмана она заметила не сразу – тот, опустив голову, сидел в самом дальнем углу и хмуро смотрел в свою кружку. Два молодых человека, сидевшие напротив, смотрели на него с уважением. После ухода Питта Телман стал начальником участка, хотя до сих пор не привык к своей новой должности. Он лучше, чем кто-то либо другой, знал, какие козни строились против Питта и кто за всем этим стоял. Он терпеть не мог человека, который занял его место, и, что куда хуже, не доверял ему.

С момента появления Уэтрона внутренний голос подсказывал ему, что у того имелись своекорыстные мотивы и далеко идущие амбиции, которые не сводились к простому раскрытию преступлений. Не исключено, что Уэтрон метил в кресло начальника тайной организации, известной как «Узкий круг».

Грейси знала: и Питт, и Телман очень этого не хотят, но она лишь случайно подслушала их разговор на эту тему и потому не осмеливалась спросить открыто. И вот сейчас, глядя на Телмана, она задумалась, насколько тяжело это на него давит. В нем больше не ощущался былой задор, свойственный ему, когда он работал с Питтом, хотя сам он в этом никогда не признается.

Энергично расталкивая локтями толпу нетрезвых и плохо соображавших мужчин, Грейси направилась в угол, к его столику. Она уже почти подошла к нему, когда он поднял голову и увидел ее. Его взгляд тотчас наполнился тревогой, как будто она могла принести ему только дурные вести.

– Грейси? В чем дело? – Он машинально вскочил на ноги. Своих спутников он представлять не стал, не видя в этом необходимости.

Грейси надеялась начать разговор издалека, рассчитывая на то, что Телман будет рад ее видеть. Однако была вынуждена напомнить самой себе, что раньше она без приглашения сама шла к нему лишь в тех случаях, когда ей требовалась помощь. Если же дело было сугубо личное, она ждала, когда он обратится к ней первым. Да и вообще, она не спешила предлагать ему нечто большее, нежели просто нетерпеливую дружбу. На десяток лет старше ее, он был тверд в своих жизненных принципах, которые зачастую противоречили ее собственным. Он страстно осуждал необходимость быть у кого-то в услужении – это оскорбляло его чувство социальной справедливости, – в то время как она видела в этом достойный заработок и в целом весьма комфортное существование. Это нисколько ее не унижало, скорее наоборот, наполняло необъяснимой, слегка колючей гордостью. Грейси велела себе придать голосу большую учтивость, чем обычно. В конце концов, она обращалась к нему в присутствии его подчиненных и потому должна была проявлять к нему уважение.

– Я пришла просить вашего совета, – робко произнесла она. – Если, конечно, вы будете так добры и уделите мне полчаса вашего времени.

Такая не свойственная ей вежливость явилась для Телмана полной неожиданностью. Он даже слегка растерялся, но затем понял: причиной тому – присутствие констебля. Его губы тронула насмешливая улыбка.

– Я уверен, что смогу это сделать. Надеюсь, с миссис Питт все в порядке?

Это не был дежурный вопрос. Он задал его совершенно искренне. Питт и Шарлотта были для него как родные. Нелюдимый, гордый, одинокий человек, он редко завязывал с кем-то дружбу. Когда они только познакомились, он не очень жаловал Питта, а все потому, что Питт получил должность, занимать которую, по мнению Телмана, полагалось лишь джентльмену или тому, кто отслужил в армии или во флоте. В его глазах сын лесничего не имел для этого никаких достоинств, и, обращаясь к нему «сэр» – а именно так к нему должны были обращаться все подчиненные – и оказывая ему знаки уважения, он всякий раз был вынужден превозмогать себя.

Питт завоевал его уважение постепенно, шаг за шагом. Но как только оно было завоевано, он получил в лице Телмана верного помощника и едва ли не кровного брата.

– Это не самое лучшее место для вас, – сказал Телман, глядя на Грейси, слегка нахмурив брови. – Давайте я провожу вас до омнибуса, пока мы будем идти до остановки, вы мне все расскажете. – Он повернулся к констеблю: – Увидимся утром, Хотчкисс.

Тот встал и вытянулся в струнку.

– Да, сэр. Доброй ночи, сэр. Доброй ночи, мисс.

– Доброй ночи, констебль, – ответила Грейси, после чего повернулась к Телману. Шагнув мимо нее, тот начал прокладывать для них обоих путь в толпе. Вслед за ним она вышла из паба на улицу. Здесь они наконец остались одни.

– Это важно, иначе бы я не пришла сюда, – серьезно сказала она. – Пропал один человек.

Телман предложил ей руку. Грейси нетерпеливо ее взяла и, к своему удивлению, тотчас поймала себя на том, что это ей даже приятно. Она также заметила, что он сократил шаг, чтобы ей было удобнее шагать рядом с ним. Она невольно улыбнулась, однако, поняв, что Телман заметил ее улыбку, поспешила придать лицу серьезное выражение. Не хватало, чтобы он понял, что ей это приятно!

– Дело касается моей знакомой, Тильды Гарви, – деловым тоном сказала она. – Ее брат Мартин пропал из дома, в котором работает. Ничего не сказал, ни ей, ни кому-то еще. Просто взял и пропал. Три дня назад.

Телман плотно сжал губы и насупил на переносице брови. Он шагал, слегка ссутулившись, как будто у него затекли мышцы. Вечер был приятный, но фонари уже горели, а дувший с реки ветер приносил с собой сырость. Улица была тихой, лишь раз, свернув от них за угол, мимо прогромыхал экипаж, а в противоположной стороне двое мужчин довольно дружелюбно о чем-то спорили.

– Люди часто оставляют работу, – осторожно заметил Телман. – Скорее всего, он был уволен. Причины могут быть разные. Это не значит, что он в чем-то провинился.

– Тогда бы он сам ей так и сказал, – быстро возразила Грейси. – Был ее день рождения, и он не прислал ей ничего. Ни открытки, ни цветов!

– Про день рождения можно легко забыть, – парировал он. – Даже если у вас все в порядке, не говоря уже, когда вы лишились работы или крыши над головой! – произнес он с ноткой раздражения в голосе.

Грейси поняла: он зол, но не на нее, а на несправедливость такого порядка вещей. И все равно это задело ее – наверное, потому, что ей не хотелось, чтобы это было правдой. И все же в глубине ее души шевельнулся страх. Она не была готова услышать точку зрения полицейского.

– Раньше он ни разу не забыл про ее день рождения, – возразила Грейси, пытаясь не отставать от него. Телман даже не заметил, что снова ускорил шаг. – Ни разу с тех пор, как ему было восемь лет, – добавила она.

– Просто раньше его ни разу не выбрасывали с работы, – в свою очередь, возразил Телман.

– Если его выбросили, то почему дворецкий мне этого не сказал? – парировала Грейси, все еще держа его под руку.

– Возможно, потому, что такие дела, как это, его не касаются, – ответил Телман. – Хороший дворецкий не обсуждает домашние неурядицы с посторонними людьми. Наверняка вы это знаете даже лучше, чем я, – добавил он и, едва заметно скривив в усмешке губы, покосился на нее. У них уже случались споры о том, в какой мере прислуга зависима от милости хозяина или хозяйки и сколь хрупким может быть ее видимое благополучие. Малейший проступок, и можно запросто оказаться на улице, без средств к существованию и без крыши над головой.

– Я знаю, о чем вы говорите! – довольно сердито воскликнула Грейси и даже убрала руку. – Я устала повторять вам, что это не всегда так! Нет, конечно, есть плохие дома и плохие хозяева. Но есть и хорошие. Вы когда-нибудь видели, чтобы мистер Питт выставлял меня за дверь за то, что я проспала, или резко ответила ему, или что-то в этом роде? – В ее голосе звенел вызов. – Можете говорить все, что хотите, я же сделаю так, что вы больше не откроете рта!

– Ничуть не сомневаюсь! – язвительно воскликнул Телман. Внезапно он остановился и подтащил ее к стене, в сторону от мужчин, которые теперь шли им навстречу. – Но сейчас не та ситуация. Если Мартин оставил дом мистера Гаррика, на то должна быть причина. Он либо был вынужден это сделать, либо ушел сам. Так или иначе, полиции это не касается, если только Гаррики не подадут на него жалобу. Но мне почему-то кажется, что Тильда вряд ли этому обрадуется.

– Жалобу на что именно? – возмущенно спросила Грейси. – Ведь он ничего не сделал! Он просто пропал. Или вы не слушали меня? Никто не знает, куда он подевался!

– Нет, это Тильда не знает, где он, – поправил ее Телман.

– И дворецкий тоже не знает! – воскликнула Грейси, теряя терпение. – И мальчишка-рассыльный.

– Дворецкий просто не говорит ей правду. И почему та должна быть известна мальчишке-рассыльному? – рассудил Телман.

Грейси испугалась, что она вот-вот взорвется. Ей не хотелось ссориться с Телманом, но терпение ее грозило лопнуть, и она за себя не отвечала. Они стояли на углу шумной, многолюдной улицы. Их окружала какофония звуков: грохот колес по мостовой, цокот копыт, людские голоса. Мимо них в обе стороны то и дело проходили какие-то люди. Один мужчина на ходу даже толкнул Грейси в спину. Ей уже передался страх Тильды. Она не могла больше спокойно думать – мешала охватившая ее паника.

– Потому что мальчишки-рассыльные многое видят и подмечают! – в сердцах воскликнула она. – Или вы ничему не научились, допрашивая людей? Вы ведь часто бывали в больших домах, когда расследовали преступления! Прислушивались к мистеру Питту? Скажите, он когда-нибудь не выслушал человека лишь потому, что он или она моет грязные тарелки или убирает комнаты? Люди многое замечают. У них есть глаза и уши!

Даже при свете уличных фонарей Грейси было видно, что Телману стоит немалых трудов сохранять терпение. Знала она и то, что он это делает лишь ради нее. Почему-то это задело ее еще больше, поскольку оказывало на нее моральное давление. Она была вынуждена проявлять к Телману уважение, хотя внутри у нее все кричало.

– Я прекрасно это знаю, Грейси, – спокойно ответил он. – Мне доводилось допрашивать многих слуг. И то, что мальчишка-рассыльный не знает, что случилось, – это лишь очередное подтверждение тому, что, вероятно, не случилось ничего. Мартина вполне могли уволить, и он ушел, и если это так, то, возможно, он не хочет, чтобы сестра об этом узнала, пока он не найдет себе новое место, – довольно убедительно рассудил Телман. – Он старается лишний раз ее не волновать, или же ему просто стыдно. Возможно, его уволили за что-то постыдное, за какой-то нехороший промах. И вполне естественно, если он не хочет, чтобы его близкие об этом узнали.

– Тогда почему он не прислал ей ко дню рождения поздравительную открытку или письмо откуда-то еще? – не унималась Грейси. Она даже отстранилась от Телмана и посмотрела ему в глаза. – Он же этого не сделал, и она от тревоги не находит себе места!

– Если он потерял работу, то, значит, и кусок хлеба, и крышу над головой, – ответил Телман, стараясь говорить как можно спокойнее. – Осмелюсь заметить, что в таком случае его в первую очередь заботят куда более важные вещи – где ему спать и что есть. Он мог не вспомнить, что это был за день.

– Но в таком случае он действительно попал в беду, и Тильда права, что тревожится за него, – с гордостью за себя сделала вывод Грейси.

Телман глубоко вздохнул.

– Тревожиться – да, но беспокоить по этому поводу полицию – определенно нет.

В ответ на такие слова Грейси сжала кулаки, как будто это могло помочь ей сдержать гнев.

– Она не беспокоит полицию, Сэмюэль! Она рассказала мне, а я спросила у вас. Вы не полиция, вы мой друг. По крайней мере, мне так казалось. Я лишь просила вашей помощи. Я не требовала, чтобы вы открыли дело!

– И что, по-вашему, я должен сделать? – Похоже, терпение Телмана было на исходе, и он даже возмущенно повысил голос.

Грейси поспешила прикусить язык, чтобы с него не сорвалась ответная колкость. Наоборот, она постаралась улыбнуться Телману своей самой обворожительной улыбкой.

– Благодарю вас, – сказала она, – я не сомневалась, что вы поймете и поможете. Например, вы могли бы начать с того, что спросили бы у мистера Гаррика, где сейчас Мартин. Причину, конечно, можно не называть. Вдруг он всего лишь свидетель?

– Свидетель чего? – Брови Телмана изумленно поползли вверх.

Грейси сделала вид, что не заметила.

– Не знаю, придумайте что-нибудь!

– Я не имею права использовать полицию и допрашивать людей по поводу чего-то, что я сам же придумал! – возмутился он, как будто ее просьба оскорбила его в лучших чувствах.

– Прошу вас, только не надо… – Она не сумела подобрать слов. Она любила его таким, каким он был, – серьезным, неловким, полным возмущения, прячущим сострадание за буквой закона и сводом правил, любила за его несгибаемые принципы, но господь свидетель, как же он порой раздражал ее! Его буквоедство доводило ее до белого каления, и это был один из таких моментов. – Вы не видите дальше собственного носа! – заявила она. – Иногда мне кажется, что ваша голова заперта внутри книжки с правилами! Неужели вы не видите, чем живут люди? Что у них внутри? – Она перевела дыхание и продолжила свою гневную речь. – Люди – это сердце и кровь, это их ошибки. Их мечты! Тильда хочет знать, что стало с ее братом… и для нее это важно!

Лицо Телмана сделалось каменным. Он по-прежнему цеплялся за свои принципы.

– Стоит раз нарушить правила, – угрюмо заявил он, – и в конечном итоге они погубят и вас самих.

Грейси мгновенно поняла: Телман для нее потерян. Он произнес слова, которые невозможно взять назад. Он считал себя правым. Грейси стало понятно гораздо больше, нежели она была готова признать. Как же она была не права, забыв, что теперь он работает не на Питта, а на Уэтрона! Ждать от последнего каких-то поблажек не приходится. Телман уже рисковал своей работой, когда спасал ее, Шарлотту и детей Питта. Причем сделал это без оглядки на собственную безопасность. В другой день, когда она была бы не так сердита и когда это не выглядело бы как попытка извиниться или вновь завоевать его расположение, она бы так ему и сказала. Но в этот момент все ее мысли были о Тильде и том, что случилось с ее братом.

– Что ж, если вы ей не поможете, я займусь этим сама. Ничего другого мне не остается! – С этими словами Грейси повернулась и отступила от него на шаг. Увы, ей в голову не пришло ничего более резкого и обидного. Она даже была готова расплакаться от досады. Она на миг застыла на месте, глядя ему в глаза, как будто собралась нанести ему окончательный удар, но затем лишь вздохнула и зашагала прочь.

– Даже не думайте! – бросил ей в спину Телман. – Не смейте ничего делать!

Она резко развернулась к нему лицом.

– Кто вы такой, чтобы приказывать мне, Сэмюэль Телман! Я буду делать все, что считаю нужным, и вы мне не указ! – крикнула она. Однако ей тотчас стало легче, когда он не оставил ее слова без ответа.

– Грейси! – Он шагнул к ней и протянул руку, как будто хотел остановить.

Она театрально пожала плечами и увернулась в сторону, а затем, не оглядываясь, быстро зашагала прочь, главным образом потому, что ей очень хотелось думать, что он смотрит ей вслед, а может, даже пытается ее догнать, ей же очень не хотелось оборачиваться. Вдруг на самом деле это не так?

Дойдя до Кеппел-стрит, она вошла в дом с черного входа и быстро прошла в кухню. Она все еще была сердита, однако разочарование перевесило злость. Она повела себя с Телманом неправильно. Даже если бы ей и не удалось убедить его начать расследование таинственного исчезновения Мартина Гарви – тем более что у него могли иметься веские причины этого не делать, – она, по крайней мере, могла постараться, чтобы они расстались друзьями. Теперь же она понятия не имела, как ей в следующий раз заговорить с ним, если они вдруг встретятся. Даже не верится, как же это обидно и больно! Если честно, она этого от себя не ожидала. В один прекрасный день, причем совсем скоро, она будет вынуждена признать, что Телман ей очень даже нравился.

К счастью, в кухне больше никого не было. Она высморкалась, быстро ополоснула лицо и постаралась сделать вид, как будто с ней все в порядке. Она ставила на плиту чайник, когда в кухню вошла Шарлотта.

– Не желаете чашку чая? – предложила Грейси и даже заставила себя улыбнуться.

– С удовольствием, – ответила Шарлотта, хотя на часах было лишь половина седьмого, и села за стол. – Что не так? – спросила она и умолкла в ожидании ответа.

Грейси заколебалась, не зная, что ей сказать. То ли что все в порядке, то ли хотя бы частично правду про Мартина Гарви. Если честно, она даже не подозревала, что Шарлотта умеет прекрасно читать ее настроение. Что тоже не радовало. И все же они знали друг дружку так давно, что, если бы Шарлотта ни разу не сделала ей больно, это означало бы, что она ей просто безразлична, что, согласитесь, гораздо хуже.

– Сегодня утром я встретила Тильду, – сказала Грейси, с громким стуком поставив крышку на чайник и оставаясь стоять спиной к столу. – Она вот уже несколько дней не видела своего брата, и ей кажется, что с ним что-то случилось.

– Что именно? – уточнила Шарлотта.

Чайник засвистел, и Грейси подняла его с плиты. Ополоснув заварочник, она вылила воду в раковину и вновь наполнила его кипятком из чайника. Увы, на этом причины, вынуждавшие ее хлопотать у плиты, закончились, и она, не решаясь посмотреть Шарлотте в глаза, была вынуждена занять место за столом.

– Он больше не живет в доме на Торрингтон-Сквер, где работал, – ответила она. – И дворецкий говорит, что он там больше не работает. Но он не говорит, что случилось и куда он ушел. – Она не хотела смотреть в глаза Шарлотте, но серьезность ситуации с Мартином перевесила гордость. – Ведь если бы все было хорошо, он этого не сделал бы, – торопливо добавила она. – У них больше никого нет. Что бы ни случилось, он бы всегда сказал ей. Он же даже пропустил ее день рождения, чего за ним раньше никогда не водилось.

Шарлотта нахмурилась.

– А в чем состояли его обязанности на Торрингтон-Сквер?

– Он был личным лакеем мистера Стивена Гаррика, – тотчас ответила Грейси. – А не каким-то там рядовым, подай-принеси. По словам Тильды, мистер Гаррик ему доверял. Я знаю, людей просто так не выкидывают на улицу за какую-нибудь глупость или за то, что кто-то не вышел лицом. Но почему он ничего не сказал Тильде? Почему она должна теперь из-за него волноваться?

– Трудно сказать, – задумчиво произнесла Шарлотта. Она протянула руку и, налив им обеим чаю, вновь поставила чайник на подставку. – Как я понимаю, по нему не было видно, что он чем-то расстроен, иначе бы он наверняка сказал ей, что намерен сменить место. Возможно, он просто нашел работу получше. Тильда умеет читать?

Грейси растерянно подняла глаза.

– Если нет, ему нет смысла послать ей письмо, – рассудила Шарлотта. – Впрочем, кто-нибудь мог бы прочесть его ей.

От ее слов Грейси стало еще больше не по себе. И хотя в желудке у нее было пусто, сама мысль о еде была ей противна. Она пила чай, но сладкая горячая жидкость, что стекала ей в горло, была бессильна ее согреть.

– Что еще? – мягко спросила Шарлотта.

Грейси задумалась. Ей до известной степени было приятно, что Шарлотта ее понимает, однако она по-прежнему корила себя за то, что все так глупо получилось с Телманом. И, что еще обиднее, такое случилось с ней впервые. Раньше она умела держать себя в руках. Вот и сейчас Шарлотта ждала от нее то же самое. И как же не хочется ее разочаровывать!

Женщины должны быть умнее и не позволять себе глупых выходок, какую позволила себе она. Грейси сделала еще один глоток чая. Чересчур горячий. Нужно подождать, пока остынет.

– Ты узнала что-то еще? – задала новый вопрос Шарлотта.

На него у Грейси был готовый ответ.

– Почти ничего. Даже когда она сказала дворецкому, что она сестра Мартина, он ей ничего не сказал. Ни что случилось, ни куда он уехал.

Шарлотта опустила взгляд на скатерть.

– Мистер Питт больше не работает в полиции. Может, нам стоит обратиться к мистеру Телману? Вдруг он нам поможет?

По щекам Грейси разлилась краска стыда. Солгать не получится.

– Я уже просила его, – убитым голосом прошептала она, глядя в стол. – Он сказал, что ничего не может сделать, потому что Мартин имел полное право уехать куда ему вздумается и ничего не сказать сестре. Это не преступление.

– Понятно. – Шарлотта на несколько мгновений задумалась, затем осторожно, одними губами попробовала чай и, решив, что тот остыл, сделала глоток. – В таком случае мы должны что-то предпринять сами, – сказала она наконец. – Расскажи мне все, что тебе известно, про Тильду и Мартина, а также про дом мистера Гаррика на Торрингтон-Сквер.

Грейси почувствовала себя одиноким матросом, который наконец на горизонте увидел землю. Ура, что-то все-таки можно сделать! Она послушно рассказала Шарлотте о своей дружбе с Тильдой, делая упор на самое главное: ее честность, упорство, воспоминания о детстве, о ее мечтах в один прекрасный день обзавестись собственной семьей, о том, как они с братом помогали друг другу, пока росли одни, без родителей.

Шарлотта слушала ее, не перебивая, и в самом конце кивнула.

– Думаю, ты права, – согласилась она. – Здесь что-то не так. Мы должны узнать, где он, жив ли он и здоров. Вдруг он и впрямь потерял работу и стыдится рассказать об этом своей сестре? В таком случае надо помочь ей войти в его положение, а ему по возможности помочь найти новое место. Как я понимаю, ты не знаешь, мог ли он совершить какую-нибудь глупость?

– Не знаю, – честно призналась Грейси. – Тильда точно никогда бы не совершила, но это не значит, что и он такой же. Ей кажется, что он такой честный, как и она. Но ведь она его сестра.

– Это верно. Трудно думать плохо о близких людях, – согласилась Шарлотта.

Грейси с надеждой подняла на нее глаза.

– И что же нам делать?

– Ты скажешь Тильде, что мы ей поможем, – ответила Шарлотта. – Я пока наведу справки про Гарриков. Стивен Гаррик наверняка знает, что случилось, даже если он не в курсе, где Мартин Гарви находится сейчас.

– Спасибо вам, – серьезно поблагодарила ее Грейси. – Огромное спасибо.

***

На четвертый день после убийства Эдвина Ловата газеты наконец громко потребовали ареста или, на худой конец, – допроса Сэвила Райерсона. Ведь, как известно, в момент убийства тот находился в том же доме. Автору статьи было достаточно задать вопрос, что он там в это время делал. Ответ напрашивался сам собой.

Питт сидел за завтраком хмурый и бледный. Шарлотта сделала вид, будто ничего не замечает, дабы не прерывать болезненный ход его мыслей. Защитить Райерсона, как то требовал мистер Гладстон, становилось все сложней и сложней. Шарлотта незаметно наблюдала за мужем, очень при этом переживая, что не может ничем ему помочь. Но будь она честна, она бы решила, что Райерсон виноват пусть не в преступлении, то хотя бы в попытке его скрыть. Не вызови некто неизвестный полицию, он бы помог убрать тело с места убийства и сделал бы все, что в его силах, чтобы замести следы. А что это, как не преступление?

Никакое умение разрешить проблемы на ткацких фабриках Манчестера было не способно это оправдать. Да и вообще, какое отношение к этим фабрикам имеет тот факт, что в Иден-Лодж обитала его любовница? Это была его личная слабость, каприз, за который он теперь вынужден будет заплатить огромную цену.

Шарлотта посмотрела на хмурое лицо мужа и тотчас ощутила прилив гнева. Как можно требовать от человека, чтобы он спас кого-то от собственного неблагоразумия, а потом обвинять его в том, что он не сумел этого сделать? Хотя и дураку ясно, что это невозможно. Ее мужа заставляли закрыть глаза на правду, а ведь именно необходимость раскрыть правду была не только его первейшей обязанностью, но и моральным долгом. В течение многих лет от него требовали именно это, и вот теперь его принуждают поступиться собственными убеждениями и профессиональной честью.

Питт поднял глаза и перехватил ее взгляд.

– Что такое? – спросил он.

– Ничего, – улыбнулась она. – Сегодня утром я еду в гости к Эмили. Я знаю, что там будет бабушка. Я пока еще не успела толком поговорить с ней с тех пор, как мама узнала, что… что с ней случилось. – Ей было неловко говорить на эту тему даже с мужем. – Думаю, пора это наконец сделать, – поспешила добавить она. Она договорилась об этом визите по телефону накануне вечером, после разговора с Грейси. В доме Питта имелся телефон, потому что он был нужен ему по работе. В доме Эмили телефон был потому, что она могла позволить себе любую прихоть.

По лицу Питта тотчас пробежала тень улыбки. Он был давно знаком с бабушкой Шарлотты и отлично знал ее сварливый характер. Впрочем, Шарлотта не стала распространяться на эту тему, и Питт ушел из дома, так и не сказав ей, что он надеялся выяснить в этот день. Она же поднялась к себе и переоделась в свое самое лучшее утреннее платье. Нет, она не следила за модой – это было ей просто не по средствам, особенно после того, как Питта перевели с Боу-стрит в Особую службу, – однако хорошо скроенное платье цвета, который был ей к лицу, ничем не уступало последнему крику моды. Шарлотта выбрала платье теплых осенних тонов, гармонирующих с ее каштановыми волосами и нежной, молочной кожей. И хотя у платья не было высоких рукавов, каких требовала сиюминутная мода, зато небольшой турнюр смотрелся очень даже неплохо.

Событие было не повседневное, и добираться к сестре омнибусом было бы неловко. Поэтому Шарлотта решила потратиться на экипаж и в четверть одиннадцатого прибыла в роскошный дом Эмили.

Дверь открыла горничная, которую Шарлотта хорошо знала, и без всяких вопросов провела ее в будуар сестры. Многие богатые дамы имели такую личную гостиную, где принимали самых близких своих друзей.

Эмили уже ждала ее, элегантно одетая в платье своих излюбленных светло-зеленых тонов, которые были очень ей к лицу. Как только Шарлотта вошла, Эмили поднялась с места и, шагнув ей навстречу, быстро поцеловала в щеку, после чего отступила на шаг и пристально посмотрела на сестру.

– Что случилось? – спросила она. – Ты сказала, что это нечто важное. Знаю, с моей стороны, наверно, жестоко говорить такие слова, ведь для Томаса это был такой удар и такая несправедливость, но мне действительно жаль, что он больше не работает на Боу-стрит. Я понятия не имею, чем он занимается теперь, потому что все новые дела, которые он расследует, секретные.

Она отступила на шаг и жестом пригласила Шарлотту сесть в одно из мягких кресел, обтянутых тканью в цветочек.

– Общество наскучило мне до слез. Даже политика в данный момент кажется мне ужасно скучной, – продолжила она, аккуратно подбирая юбки и опускаясь в кресло. – Ни одного приличного скандала, кроме этой египтянки.

Она подалась вперед. Глаза ее горели.

– Ты в курсе, что газеты требуют ареста Сэвила Райерсона? Разве это не абсурд? – Она пристально посмотрела на Шарлотту. – Думаю, работай Томас по-прежнему на Боу-стрит, ему наверняка поручили бы расследовать это убийство. Может, оно даже к лучшему, что он больше там не работает. Лично я не хотела бы распутывать этот клубок!

– Боюсь, мой случай самый заурядный, – сказала Шарлотта, стараясь не выдать своих истинных чувств. Ей меньше всего хотелось отвлекаться на посторонние дела, даже если это самый громкий скандал последних дней. Она откинулась на спинку кресла. Гостиная была отделана в зеленых и золотых тонах. В темно-зеленой вазе на столе стояли поздние желтые розы и пахнущие землей хризантемы. На какой-то миг она как будто перенеслась в дом, в котором выросла, чье тепло и уют оберегали ее от бедности и от темных сторон жизни внешнего мира. Впрочем, воспоминания длились всего мгновение.

– Итак, в чем дело? – спросила Эмили, сложив на коленях руки. Она была вся внимание. – Расскажи мне что-то такое, чем я могла бы занять мои мысли. Боже, как я устала от пустых разговоров о всякой чепухе! – Она улыбнулась насмешливой улыбкой, предназначенной ей самой. – Боюсь, мое увлечение светскими беседами позади. Ты не находишь это тревожным? Удовольствия мне больше не интересны. Это все равно как переесть шоколадного суфле. Всего несколько лет назад я бы в это даже не поверила!

– В таком случае позволь предложить тебе нечто обыденное, – ответила Шарлотта.

Она уже приготовилась описать сестре, в чем дело, но в дверь раздался громкий стук, как будто кто-то постучал в нее концом палки. В следующий миг дверь распахнулась, и на пороге выросла невысокая, недовольного вида старуха, одетая в темно-фиолетовое с черной отделкой платье. Лицо ее пылало гневом, хотя было не совсем понятно, на кого тот направлен – на Эмили или на Шарлотту.

Наверно, это следовало предвидеть. Шарлотта тотчас вскочила на ноги и заставила себя улыбнуться.

– Доброе утро, бабушка, – сказала она, подходя к старухе. – Ты хорошо сегодня выглядишь.

– Тебя это не касается, милочка, – огрызнулась та. – Ты ни разу не проведала меня вот уже на протяжении нескольких месяцев. Откуда тебе это знать? У тебя нет ни души, ни чувства долга, на худой конец. С тех пор как ты вышла замуж за этого своего полицейского, ты вообще утратила любые понятия о приличии.

Намерение Шарлотты быть доброжелательной и учтивой скончалось скоропостижной смертью.

– Похоже, ты изменила свое мнение! – парировала она.

Старуха пропустила ее колкость мимо ушей, зато впала в еще больший раж.

– Понятия не имею, о чем ты. Неужели нельзя выражаться ясно? Раньше ты это умела. Боюсь, это все влияние общества, в котором ты теперь вращаешься. – Она сердито посмотрела на свою вторую внучку. – Может, ты все же предложишь мне сесть, Эмили? Или ты тоже напрочь утратила хорошие манеры?

– Ты при желании можешь сесть в любое из кресел, бабушка, – ответила Эмили с напускным терпением. – И ты прекрасно это знаешь.

Старуха тяжело опустилась в третье кресло и, поставив перед собой трость, повернулась к Шарлотте.

– Что ты имела в виду, мол, я изменила свое мнение? Я никогда его не меняю!

– Вы сказали, будто я утратила любые понятия о приличиях, – ответила Шарлотта.

– А разве нет? – парировала старуха. – Как я могла изменить свое мнение по этому поводу?

Шарлотта улыбнулась.

– Раньше вы говорили, что его у меня не было с самого начала.

– И ты позволяешь ей оскорблять меня? – грозно спросила старуха у Эмили.

– Бабушка, по-моему, если кто-то и может оскорбиться, так только Шарлотта, – заметила Эмили. Впрочем, на губах у нее подрагивала улыбка, и ей стоило немалых трудов ее прятать.

Старуха недовольно фыркнула.

– Если ее кто-то оскорбил, то она сама на это напросилась. Кстати, а кто ее оскорбил? Она связалась с человеком гораздо ниже ее по положению. Боюсь, это предел ее мечтаний. Это надо же, выйти замуж за какого-то там полицейского! Я всегда говорила, что это добром не кончится! Кстати, и тебе тоже, но разве ты меня слушала? Нет, конечно! А теперь сама видишь, к чему это привело? Может, ты и ждешь от Эмили какой-то помощи, на меня можешь даже не рассчитывать!

Шарлотта расхохоталась. Спустя миг к ней присоединилась сестра.

Старуха никак не могла понять причину их смеха, хотя и не собиралась в этом признаваться. Пару мгновений она размышляла о том, что ей делать, а затем, решив, что ей нечего терять, тоже рассмеялась. Это был странный, скрежещущий смех, какого Эмили, в чьем доме она жила, не слышала от нее вот уже много лет.

Когда смех утих, старуха посидела с ними еще минут десять, а затем – хотя ее и мучило любопытство и ей страшно хотелось узнать, что привело сюда Шарлотту, – она заставила себя подняться с кресла и, стуча палкой, вышла. Было понятно, что ей никто не намерен ничего рассказывать, она же не собиралась терять свое достоинство и нисходить до расспросов.

Как только дверь за ней закрылась, Эмили подалась вперед.

– Итак? – спросила она. – Что это за обыденная проблема?

– У Грейси есть подруга, Тильда Гарви, – начала Шарлотта. – Ее брат, Мартин, служит лакеем у Стивена Гаррика, на Торрингтон-Сквер. Тильда и Мартин очень близки, потому что рано лишились родителей. Ей было шесть, ему восемь, когда те умерли.

– Вот как? – Эмили сделала большие глаза.

– Мартина никто не видел вот уже четыре дня, и, по словам дворецкого Гарриков, он больше не живет в их доме. Однако он не сказал Тильде, куда ушел Мартин и почему.

– Пропавший лакей? – безразличным тоном уточнила Эмили.

– Пропавший брат, – поправила ее Шарлотта. – Не менее важно, чем просто его отсутствие, то, что оно совпало с днем рождения Тильды, с которым он раньше никогда не забывал ее поздравить. Если он потерял работу, а значит, и крышу над головой, даже при весьма щекотливых обстоятельствах, наверняка он мог бы сообщить ей, где он теперь находится.

– Ты что-то подозреваешь? – нахмурилась Эмили. – Гаррики доложили в полицию о его исчезновении?

– Не знаю, – нетерпеливо ответила Шарлотта. – Я ведь не могу пойти в ближайший участок и спросить. Но даже если и доложили, то почему не сказали об этом Тильде? Вдруг ей было известно, где он?

– Да, это было бы разумно, – согласилась Эмили.

– Увы, людям, даже вполне разумным, подчас недостает ума. У некоторых и вообще отсутствует даже намек на здравый смысл. Какие здесь возможны объяснения? – Она взялась загибать пальцы. – Его уволили за нечестность? Он сбежал с женщиной, какой-нибудь горничной из другого дома? Он сбежал с чьей-то дочерью или, хуже, с чьей-то женой? Или девицей легкого поведения? – Она принялась загибать пальцы на другой руке. – Он в долгах и прячется от заимодавцев? Или с ним что-то случилось, например, на него напали и он лежит где-нибудь мертвый, но неопознанный?

Шарлотта уже перебрала в голове возможные ответы на эти вопросы, и больше всего ее беспокоил последний.

– Да, я знаю, – тихо сказала она. – Хотелось бы выяснить, что из этого правда. Ради Тильды и… ради Грейси. Мне кажется, она даже поссорилась с инспектором Телманом, потому что тот сказал, что это не полицейский случай и он не намерен им заниматься.

– С инспектором? О да! – Лицо Эмили оживилось, светясь неподдельным интересом. – Как там их роман? Как по-твоему, она смягчится и выйдет за него замуж? И что ты будешь без нее делать? Станешь искать хорошую, вышколенную горничную? Или снова возьмешь в дом ребенка? Неужели ты решишься? Или все-таки нет?

– Я не в курсе ее планов, – со вздохом ответила Шарлотта. – Я думаю… я надеюсь, потому что он ее любит и, похоже, сам начинает это осознавать, хотя и упрямится. И да, я понятия не имею, что буду делать без нее. Пока я стараюсь об этом не думать. С меня пока хватит тех передряг, что уже случились.

Сочувствие Эмили было мгновенным и искренним.

– Прекрасно тебя понимаю, – сказала сестра. – Как жаль! И как хорошо было в старые добрые дни, когда мы помогали Томасу расследовать его случаи!

Шарлотта больно прикусила губу – частично для того, чтобы скрыть улыбку, частично – чтобы не дать воспоминаниям унести ее в прошлое.

– Хотелось бы выяснить как можно больше про Стивена Гаррика, – твердо сказала она. – Чтобы или косвенно узнать, что же произошло с Мартином Гарви, или при необходимости расспросить его.

– Я помогу тебе, – заявила Эмили без колебаний. – А что ты хотела бы узнать про Гарриков?

– Ничего. Только где они живут, да и это лишь приблизительно.

Эмили поднялась с кресла.

– Тогда давай начнем прямо сейчас. – Она окинула сестру придирчивым взглядом с головы до ног и в целом осталась довольна. – Ты и так сегодня одета для визита. Тебе только требуется шляпка помоднее. Могу одолжить тебе мою. Я буду готова через пятнадцать минут, – добавила Эмили и задумалась. – Нет, пожалуй, через полчаса.

На самом деле они покинули дом Эмили через час – как и положено, в экипаже – и первым делом направились к одной старой знакомой, которой можно было без опаски задать кое-какие вопросы.

***

– Нет, он не женат, – серьезно ответила миссис Эдсел, приятная, хотя и весьма заурядной наружности женщина, самой броской чертой которой было живое выражение лица и совершенно безвкусные серьги. – Кто-то из ваших знакомых имеет на него виды?

– Похоже, что да, – не моргнув глазом, солгала Эмили. Впрочем, для нее это не было чем-то новым и неожиданным. – Или ей лучше не питать никаких надежд?

– Думаю, Гаррик человек состоятельный. – Миссис Эдсел подалась вперед. На ее лице читался неподдельный интерес. Сплетни были ее пищей, но при этом она искренне хотела помочь. – Очень хорошая семья. Его отец, Фердинанд Гаррик, в высшей степени влиятельная фигура. Прекрасный послужной список в армии, по словам моего мужа.

– Тогда почему его сын не может быть завидным женихом? – с невинным видом спросила Эмили.

– Разве только для подходящей женщины. – Вспомнив свои собственные надежды на удачный брак, миссис Эдсел старалась как можно осторожнее подбирать слова.

– А для неподходящей? – спросила Шарлотта, более не в силах себя сдерживать.

Миссис Эдсел подозрительно посмотрела на нее. Она знала Эмили, а вот Шарлотту видела впервые, а значит, не могла оценить ни ее возможную пользу, ни ее опасность. По лицу Эмили пробежала тень: она взглядом велела сестре быть осмотрительней. Увы, как говорится, слово не воробей. Шарлотта заставила себя улыбнуться, хотя улыбка эта получилась слегка похожей на оскал.

– Я спрашиваю лишь потому, что моя подруга мне не безразлична, – со всей искренностью заявила она. При всей разнице в социальном положении Грейси действительно была ее подругой. Другим до нее было далеко.

Миссис Эдсел слегка расслабилась.

– Она молода? – поинтересовалась она.

– Да, – ответила Шарлотта. Женское чутье подсказало ей, что это самый верный ответ.

– В таком случае я бы посоветовала поискать себе мужа в другом месте. Если только она не откровенная дурнушка.

На сей раз Шарлотта придержала язык.

– А что с ним не так? – с завидной прямотой спросила Эмили. – Он водит дружбу с сомнительными друзьями? Кто еще его может знать?

– Как вам сказать… – Миссис Эдсел разрывалась между страхом сказать нечто такое, чего лучше не говорить, и мучительным любопытством. – Насколько мне известно, он состоит в обычных клубах, – продолжила она. Эти слова наверняка были вполне безобидны.

– Вот как? – Эмили широко раскрыла свои голубые глаза. – Что-то я не припомню, чтобы мой муж упоминал его. Впрочем, наверно, я просто невнимательно его слушала.

– Я уверена, что он состоит в «Уайтс», – заверила ее миссис Эдсел. – А это, можно сказать, один из лучших.

– Верно, – согласилась Эмили.

– Любой, кто хоть что-то собой представляет… – нравоучительно пробормотала Шарлотта.

Миссис Эдсел негромко ахнула, затем хихикнула и снова сделала серьезное лицо.

– Если честно, я не знаю. Но мой муж говорит, что он пьет гораздо больше, чем следовало бы, и довольно часто. Знаю, это не слишком большой недостаток, но лично мне он не по душе. И еще у него довольно тяжелый характер. Лично я предпочитаю более покладистых мужчин.

– Я тоже, – кивнула Эмили, избегая смотреть Шарлотте в глаза, чтобы та не рассмеялась, зная, что это откровенная ложь. Ведь как это должно быть скучно!

– И я, – добавила Шарлотта, чувствуя, что миссис Эдсел смотрит на нее и ждет ее одобрения. – Это крайне важно, если вы собираетесь связать свою судьбу с этим человеком. Нельзя же постоянно гадать, чего от него ждать.

– Вы совершенно правы, – сказала миссис Эдсел с улыбкой. – Не сочтите за резкость, но я бы настоятельно советовала вашей знакомой не торопиться и подождать еще несколько месяцев. Как я понимаю, это ее первый сезон?

Шарлотта и Эмили ответила одновременно. Одна сказала да, вторая – нет. Но миссис Эдсел смотрела на Шарлотту. В течение последующего получаса они вели оживленную беседу о том, как трудно хорошо выйти замуж и как рады все они тому, что для них самих этот вопрос уже позади, а в ближайшее время им не нужно присматривать мужей для своих дочерей. Шарлотта была вынуждена напряженно думать, чтобы не сказать ничего лишнего. Кроме того, ей стоило немалых трудов и ловкости – сродни искусству циркового акробата, – чтобы ненароком не упомянуть социально неприемлемый род деятельности своего мужа. И хотя «Особая служба» наверняка звучало лучше, нежели «полиция», она воздержалась от ее упоминания. Ей было оскорбительно изображать неведение, и в наши просвещенные дни даже миссис Эдсел поразилась такой женской наивности.

Наконец они снова сели в карету; Эмили тотчас же расхохоталась до икоты. Шарлотта же не знала, то ли ей смеяться, то ли взорваться от злости.

– Смейся! – скомандовала Эмили, когда кучер приказал лошадям взять с места и они покатили к своей следующей цели. – Ты была великолепна! Совершенно абсурдна! Томас, если бы он узнал, никогда бы не позволил тебе это забыть.

– Но он не знает, – предупредила ее Шарлотта.

Все еще улыбаясь себе, Эмили откинулась на мягкую спинку сиденья.

– Думаю, ты должна рассказать ему. Но боюсь, ты не сумеешь это правильно сделать. Давай лучше это сделаю я.

– Эмили!

– Ну пожалуйста! – Это была не столько просьба, сколько упрек в малодушии. – Думаю, он оценил бы шутку. Тем более что это и есть шутка.

Шарлотта была вынуждена признать, что сестра права.

– Ты мудро выбрала время. В данный момент ему поручено совершенно невыполнимое задание.

– Мы можем ему помочь? – с готовностью спросила Эмили и тотчас стала серьезной.

– Нет! – твердо заявила Шарлотта. – По крайней мере пока. Но в любом случае мы должны найти Мартина Гарви.

– И мы его найдем, – заверила ее Эмили. – Мы с тобой едем на ланч с одним нужным человеком. Я организовала его, пока одевалась.

***

«Нужный человек» оказался юным протеже мужа Эмили по имени Джек. Уверенный в себе, амбициозный и в восторге от того, что получил приглашение на ланч от супруги своего ментора. А поскольку приглашения также удостоилась и ее сестра, то все приличия были соблюдены.

Для начала все трое поговорили о самых разнообразных вещах. В том числе сочли вполне приемлемым обсудить взрывоопасную ситуацию в Манчестере и недовольство тамошних рабочих, после чего – в силу связи с Райерсоном, хотя вслух этого никто не сказал, – разговор самым естественным образом переключился на убийство Эдвина Ловата.

Официант принес им первое блюдо их превосходного ланча – нежный бельгийский паштет для мистера Джеймисона и бульон для Шарлотты и Эмили. Последняя, зная, что Джеймисон после ланча должен вернуться на службу, не стала терять понапрасну времени и, что называется, взяла быка за рога.

– Это запрос для одного в высшей степени секретного департамента правительства, – бесстыдно заявила она, предварительно лягнув под столом Шарлотту, чтобы та не показала своего удивления и, что куда важнее, не стала бы спорить. – Моя сестра – она выразительно посмотрела на Шарлотту, – считает, я могу ей помочь, разумеется, в высшей степени конфиденциально, как вы понимаете?

– Разумеется, миссис Радли, – серьезно ответил Джеймисон.

– На карту поставлена жизнь одного молодого человека, – предупредила его Эмили. – Более того, не исключено, что он уже мертв, но мы обе надеемся, что это не так. – Она сделала вид, что не заметила испуга на его лице. – Мистер Радли говорил мне, что вы состоите в «Уайтс». Это верно?

– Да, это так. Надеюсь, вы не хотите сказать, что…

– Нет-нет, что вы, – поспешила заверить его Эмили. – Клуб здесь совершенно ни при чем, – забыв про бульон, она подалась вперед. Ее лицо было сама серьезность. – Пожалуй, я буду откровенна с вами, мистер Джеймисон.

Он с видимым интересом тоже подался вперед.

– Обещаю вам, миссис Радли, что я никому не обмолвлюсь об этом ни единым словом.

– Спасибо.

Официант пришел, чтобы забрать тарелки и подать второе: запеченную рыбу для дам и ростбиф для Джеймисона. Как только официант ушел, Шарлотта вздохнула и одновременно почувствовала, как Эмили под столом постучала ногой по ее ноге. Она даже слегка поморщилась.

– Мне кажется, молодой человек по имени Стивен Гаррик может поделиться с нами информацией, которая была бы нам весьма полезна, – сказала она.

Джеймисон нахмурился, однако Эмили, как ни странно, не заметила на его лице ни удивления, ни растерянности.

– Мне прискорбно это слышать, – тихо произнес он. – Мы все знали, что здесь что-то не так.

– Как вы узнали? – спросила Шарлотта, стараясь не выдать волнения в голосе, а заодно и страха, потому что ей и впрямь стало страшно.

Джеймисон открыто посмотрел на нее своими голубыми глазами.

– Он слишком много пил, – ответил он, – как будто пытался залить что-то в своей душе. – В голосе Джеймисона прозвучало нечто похожее на жалость. – Сначала я думал, что это просто слабохарактерность. Мол, человек не знает меры. Не хочет выделяться. Боится первым сказать, мол, хватит. Но потом я понял, что за этим кроется нечто большее. Он сам от этого страдал, однако не мог остановиться. А еще он пил один, а не только за компанию.

– Понятно, – сказала Эмили. – Наверняка есть нечто, что доставляет ему душевную боль. А поскольку вы не сказали, что именно, я делаю вывод, что вам это неизвестно.

– Нет. – Он слегка пожал плечами. – Если честно, я не знаю, как я могу это выяснить. Я не видел его вот уже несколько дней, а когда видел в последний раз, он был не в состоянии дать членораздельный ответ. Мне… право, жаль, извините. – Было непонятно, за что он извиняется. То ли за свою неспособность им помочь, то ли за то, что поведал им о столь малоприятных вещах.

– Но вы его знаете? – уточнила Шарлотта. – Я имею в виду личное знакомство.

Джеймисон заколебался, как будто заранее понял, о чем она его сейчас спросит.

– Да, – осторожно признался он. – Хотя и не слишком близко. К сожалению, я не вхож в… – он не договорил.

– Что? – резко спросила Эмили.

Джеймисон посмотрел на нее. Она сидела прямо, как тетушка Веспасия, и, гордо вскинув голову, улыбалась ему.

– В круг его близких друзей, – с несчастным видом закончил Джеймисон.

– Но вы могли бы навести справки, – сказала Эмили.

– Да, – нехотя согласился он. – Разумеется.

– Отлично, – сказала Эмили и продолжила: – Над одним человеком нависла большая опасность. Малейшее промедление, и может быть поздно. Вы не могли бы нанести ему визит сегодня вечером?

– Неужели это действительно… так… – Джеймисон не был уверен, взволнован он или напуган.

– О да! – заверила его Эмили.

Джеймисон проглотил кусок мяса и жареной картошки.

– Хорошо. И как мне сообщить вам, что я узнал?

– По телефону, – тотчас сказала Эмили и вытащила из крошечного серебряного футлярчика с гравировкой, лежавшего в ее ридикюле, визитку. – Вот, на ней есть мой номер. Одна просьба: разговаривать только со мной, и ни с кем больше. Вы меня поняли?

– Да, миссис Радли. Я вас понял.

***

Шарлотта от всей души поблагодарила Эмили и приняла ее приглашение доехать до дома в ее экипаже. В половине девятого, когда они с Питтом сидели в гостиной, зазвонил телефон. Трубку поднял Питт.

– Это Эмили, спрашивает тебя, – сказал он, стоя в дверях.

Шарлотта вышла в коридор и взяла трубку.

– Слушаю.

– Стивена Гаррика дома нет. – Пробежав по проводам, голос Эмили приобрел забавные металлические нотки. – Никто не видел его вот уже несколько дней. Дворецкий говорит, что не может сообщить мистеру Джеймисону, когда он вернется. Шарлотта, похоже, он тоже пропал! Что нам делать?

– Не знаю, – ответила та, чувствуя, как дрожит ее рука. – Пока не знаю.

– Но ведь мы должны что-то предпринять? – спросила Эмили спустя секунду. – Тебе не кажется, что дело серьезное. В том смысле, что куда серьезнее, чем если лакей просто потерял работу?

– Да, – прошептала в трубку Шарлотта. – Кажется.

Глава 4

В тот день, когда Шарлотта решила помочь Грейси, а следовательно, и Тильде, Питт вернулся к Наррэуэю. Начальник расхаживал по кабинету – пять шагов в одну сторону, пять в другую, и снова пять назад. Когда Питт открыл дверь, он резко повернулся к нему. Лицо его было усталым, глаза горели нервным блеском. Он вопросительно посмотрел на Питта. Тот закрыл за собой дверь и остался стоять.

– Райерсон был там, – сказал он с порога. – Он этого не отрицает. Более того, он помогал ей перенести тело и даже не пытался вызвать полицию. Мисс Захари об этом умолчала, но он, если его спросят, готов сказать. Он намерен защищать ее, даже ценой собственной репутации.

Наррэуэй промолчал, но его тело как будто сделалось деревянным. Казалось, слова Питта имели куда более глубокий, потаенный смысл, нежели хорошо известные им факты.

– Сказанное им – полная бессмыслица, – продолжил Питт, досадуя, что Наррэуэй ничего не сказал в ответ, чтобы хоть как-то облегчить их разговор. Но похоже, что его начальник был так сильно подавлен или же, наоборот, взбудоражен, что его обычная проницательность на сей раз изменила ему. Он ждал, что Питт скажет дальше.

– Но если она не убивала Ловата, зачем ей понадобилось избавляться от тела? – продолжил Питт. – Почему она не позвонила в полицию, как поступил бы любой на ее месте?

Наррэуэй сердито посмотрел на Питта.

– Потому что она нарочно подстроила эту ситуацию, вот почему, – прохрипел он. – Она хотела быть пойманной. Возможно, это она позвонила в полицию. Вам это не приходило в голову?

– Чтобы выставить себя преступницей? – не поверил собственным ушам Питт.

Лицо Наррэуэя исказила страдальческая гримаса.

– Дело еще не дошло до суда. Подождите, и вы услышите, что она там скажет. Пока что, если Талбот говорит правду, она вообще молчит как рыба. Но что, если в последний момент она передумает или будет вынуждена признать, что это Райерсон застрелил Ловата в приступе ревности? – Наррэуэй голосом постарался передать тон, каким она это скажет. – Да, она пыталась скрыть убийство, потому что она любит Райерсона, да, она сильно переживала, что из-за нее он решился на такой шаг, ведь ей хорошо известен его вспыльчивый характер – но она не может его больше защищать и не намерена ради него идти на виселицу.

Наррэуэй с вызовом посмотрел на Питта – мол, что ты на это ответишь?

Питт был ошарашен.

– Но зачем ей это? – спросил он. Увы, не успел он это сказать, как в его голове мгновенно возникли самые уродливые причины, как личные, так и политические.

Наррэуэй смерил его уничижительным взглядом.

– Она египтянка, Питт. Первым делом на ум приходит хлопок. У нас в Манчестере уже творятся беспорядки. Причиной всему – цены. Мы хотели бы их снизить, Египет – поднять. С тех пор как гражданская война в Америке лишила нас поставок хлопка из южных штатов, мы были вынуждены закупать его в Египте. Но уже по другим ценам. Европейская промышленность наступает нам на пятки. Империя нам нужна не только для того, чтобы покупать, но и продавать.

Питт нахмурился.

– А разве мы не покупаем практически весь египетский хлопок?

– Разумеется, покупаем! – раздраженно воскликнул Наррэуэй. – Но если условия сделки не устраивают одну сторону, в конечном итоге от этого страдают обе стороны, ведь они склонны их нарушать. Райерсон – один из немногих, кто способен заглянуть в будущее дальше, нежели на ближайшую пару лет, и добиться подписания соглашения, которое бы устроило и египтян как производителей хлопка, и британских ткачей. – Наррэуэй нахмурил брови. – И давайте не будем забывать про такую вещь, как египетский национализм. Мы ведь не хотим снова посылать к его берегам канонерки! За последние двадцать лет мы уже один раз подвергали Александрию обстрелу! – Питт поморщился, Наррэуэй же с жаром продолжил: – Плюс религиозный фанатизм. Думаю, мне нет необходимости напоминать вам про восстание в Судане?

Питт не ответил. Как можно забыть осаду Хартума и убийство генерала Гордона?[4]

– И наконец, – подвел итог Наррэуэй, – личная выгода. Или же обыкновенная ненависть, или неприязнь. Вам нужно что-то еще?

– Прежде чем дело будет передано в суд, мы должны знать правду, – ответил Питт. – Но я и не уверен, что это нам поможет.

– Вот и сделайте так, чтобы помогло! – процедил сквозь зубы Наррэуэй. Он буквально задыхался от негодования. – Если Райерсон будет признан виновным, правительство будет вынуждено поставить на его место Хоулетта и Мейберли. Хоулетт пойдет на уступки здешним рабочим и постарается снизить цену так, что это разорит египтян. Несколько лет мы будем купаться в деньгах, как вдруг! – беда, бедность. У Египта не станет хлопка, чтобы его нам продавать, и денег, чтобы покупать у нас готовые ткани. Возможно, дело кончится восстанием. Мейберли же пойдет на уступки египтянам, и тогда беспорядков нужно ждать у нас в Мидленде. На подавление их будет брошена полиция, а может быть, даже армия.

Наррэуэй умолк и перевел дыхание, как будто хотел что-то добавить, однако передумал и повернулся спиной к Питту.

– Пока что все говорит о том, что эта женщина виновна, а Райерсон – ее добровольный сообщник. – Наррэуэй назидательно ткнул в воздух пальцем. – Нам нужен иной ответ. Выясните как можно больше о Ловате. Кто еще мог его убить? Кто он сам такой? Каковы были его отношения с этой женщиной? Хочется надеяться, что для его убийства у нее имелись какие-то причины, – сказал Наррэуэй без особой надежды в голосе. И все же Питта не оставляло ощущение, что под маской недовольства Наррэуэй цеплялся за тоненькую ниточку веры, что случившемуся есть иное, лучшее объяснение.

– Вы неплохо знаете Райерсона, сэр, – произнес он. – Если эта женщина предстанет перед судом, даст ли он ей оговорить его? Если он в чем-то виноват, подаст ли он сначала в отставку, чтобы его судили уже не как члена кабинета?

Наррэуэй по-прежнему стоял к нему спиной, пряча лицо.

– Возможно, – согласился он. – Но я пока не готов требовать, чтобы он это сделал, пока не получу веских доказательств того, что он причастен к убийству Ловата.

Судя по тону, каким были сказаны эти слова, по его неподвижно застывшей фигуре, Наррэуэй давал понять, что их разговор окончен. Свет, падавший из узкого окна, слегка подсвечивал его темные волосы.

– Доложите мне завтра, – приказал он. Питт направился к двери. Наррэуэй в самый последний момент повернулся к нему. – Питт!

– Слушаю, сэр.

– Я взял вас в Особую службу, потому что Корнуоллис сказал мне, что вы лучший детектив во всем Лондоне и хорошо знаете общество. Действуйте как можно осторожнее, но правду все-таки выясните.

Это была констатация факта, но также вопрос и даже мольба. На миг Питту показалось, что Наррэуэй просит его помочь неким образом, какой он сам не может ни назвать, ни объяснить. Но затем это впечатление прошло.

– В общем, действуйте, – сказал Наррэуэй.

– Слушаюсь, сэр, – повторил Питт. Сказав это, он вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

Выйдя от Наррэуэя, он направился прямиком в департамент, где примерно в течение года до своей смерти работал Ловат. Естественно, полиция уже побывала там. Этот факт уже успел стать достоянием гласности и даже попал в некролог Ловата. Поэтому, когда Питт прибыл туда, его без особой радости встретил Регнелл, чиновник в возрасте сорока с небольшим лет, который, похоже, уже успел ответить на все самые предсказуемые вопросы.

Регнелл стоял в тихом, скромно обставленном кабинете, окна которого выходили на конюшни Конной гвардии, и терпеливо, но без особого интереса смотрел на Питта.

– Не знаю даже, что еще я могу вам рассказать, – сказал он, жестом приглашая Питта сесть в кресло напротив его рабочего стола. – У меня нет никаких объяснений, кроме самого очевидного: похоже, он надоедал этой женщине, и она, не зная, как ей от него избавиться, выстрелила в него… либо в целях самообороны, либо, что более правдоподобно, потому что его навязчивость ставила под удар ее нынешние отношения. – По лицу Регнелла промелькнула тень брезгливости. – И, предвосхищая ваш вопрос, скажу: я не знаю, каковы они.

Питт почти не надеялся узнать из этой беседы что-то новое, но ведь откуда-то надо начинать… Выбора у него не было. Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на мистера Регнелла.

– Вы считаете, что Ловат досаждал своим вниманием мисс Захари до такой степени, что она сочла, что простой отказ здесь бессилен? – спросил он.

Регнелл удивленно посмотрел на него.

– А разве это не так? Или вы считаете, что она нарочно по какой-то причине отвергала его, а затем убила? Но ради чего? Зачем женщине идти на такие крайности? – Он нахмурился. – Вы сказали, что вы из Особой службы?

– До смерти Ловата Особая служба не знала о существовании мисс Захари, – ответил Питт на его незаданный вопрос. – Мне интересно ваше мнение о мистере Ловате как мужчине, который продолжал оказывать знаки внимания женщине даже после того, как та сказала ему, что не нуждается в них.

Регнелл слегка смутился. Его гладкое, довольно симпатичное лицо слегка порозовело. Со стороны могло показаться, что причиной тому изменение освещения. Вот только оно не изменилось.

– Мне кажется, я так и сказал. – Его слова прозвучали как извинение. – Я полагаю, мисс Захари очень красива. По крайней мере, я так слышал. Неудивительно, что кто-то из-за этого… потерял голову. – Он на миг умолк и поджал губы, как будто подбирал самые точные слова, чтобы Питт его понял. – Она египтянка. Вряд ли в Лондоне их много. И вряд ли она обыкновенная женщина, которую легко сменить на другую. Некоторых мужчин тянет на экзотику.

– Вы видели мистера Ловата регулярно, – издалека начал Питт, зондируя почву. – У вас сложилось впечатление, что он, как вы сами выразились, потерял голову?

– Как бы вам сказать… – Регнелл глубоко вздохнул.

– Ваше стремление защитить его репутацию может дорого обойтись другому человеку, – сурово напомнил ему Питт.

Регнелл недоуменно посмотрел на него.

– Другому человеку? – Впрочем, в следующий миг намек Питта был понят. – Вы имеете в виду вздор, который газеты пишут про Райерсона? По-моему, это просто… – Он развел руками, как будто пытался показать, что у него нет слов, чтобы описать, что он думает по этому поводу.

– Я тоже надеюсь, – согласился Питт. – И все же был ли Ловат помешан на ней?

– Я… понятия не имею. – Разговор был Регнеллу явно малоприятен. – Я не знал, что он был способен так серьезно увлечься женщиной. По крайней мере, в течение долгого времени. Он… – Регнелл покраснел еще сильнее. – Мне всегда казалось, что он был мастер привлечь к себе женщину, а потом… сменить предмет своего интереса.

– То есть у него было много женщин? – сделал вывод Питт.

– О да. Боюсь, что много. Но он старался не выставлять этого напоказ. Впрочем, такие вещи все равно становятся известны. – Регнелл, к собственному неудовольствию, поймал себя на том, что делает весьма интимные признания человеку, стоящему гораздо ниже его на общественной лестнице. Питт вынуждал его предавать и собственный класс, и собственные моральные заповеди. И то и другое шло вразрез с его убеждением по поводу того, кто он такой и кем он себя хотел видеть.

– А что это были за женщины? – вежливо осведомился Питт.

Регнелл вытаращил глаза. Питт выдержал его пристальный взгляд.

– Напоминаю вам, сэр, что мистер Ловат был убит, – произнес он. – И боюсь, что причины такого преступления часто бывают не столь просты, как нам хотелось бы, и не столь невинны. Я хочу знать как можно больше о мистере Ловате и тех людях, с которыми он близко общался.

– Но ведь его наверняка убила эта египтянка, мисс Захари! – воскликнул Регнелл. – Возможно, с его стороны было глупо продолжать оказывать ей знаки внимания, видя, что она их отвергает, но зачем в эту историю втягивать кого-то еще? – он с видимым отвращением посмотрел на Питта.

– Похоже, что так и было, – сказал Питт. – Хотя она сама это отрицает. И как вы только что сказали, это слишком жестокий и неоправданный способ отказать нежелательному кавалеру. Из того, что я слышал о ней, она женщина воспитанная и утонченная. Думаю, у нее и до Ловата бывали нежелательные кавалеры. Так в чем же было его отличие от остальных?

Лицо Регнелла сделалось каменным, взгляд – уклончивым. На щеках вновь выступил румянец. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Вы правы, – нехотя признал он. – Если она таким образом зарабатывала себе на жизнь, а оно, я подозреваю, так и было, ей, чтобы улучшить свое положение, проще было избавиться от бывшего любовника иным способом, нежели его убивать.

– Именно, – с жаром согласился Питт. Впервые он услышал довод в пользу Аеши Захари. И даже удивился тому, как ему приятно его слышать.

– А что за человек был Ловат? Не нужно цитировать некролог. Хотелось бы услышать правду. Так честнее по отношению ко всем.

Регнелл на несколько мгновений задумался.

– Если честно, он питал слабость к прекрасному полу, – с неохотой признал он.

– Он любил женщин? – Питт попытался понять, что именно имел в виду Регнелл. – Он влюблялся? Он использовал их? Он мог нажить себе врагов?

Регнелл, похоже, уже пожалел о своей откровенности.

– Я не знаю… трудно сказать.

– Но откуда у вас сложилось впечатление, что он их любил, сэр? – спросил Питт, что называется, в лоб. – Мужчины подчас склонны преувеличивать свои победы, чтобы произвести впечатление. Очень часто за похвальбой ничего не стоит.

По лицу Регнелла промелькнула тень раздражения.

– Ловат не имел такой привычки, мистер Питт. По крайней мере, я не слышал, чтобы он это делал. Это мое мнение и мнение других коллег.

– И что за женщины это были? – повторил свой вопрос Питт. – Такие, как Аеша Захари?

Регнелл слегка растерялся.

– Вы имеете в виду иноземных? Или… – Он не решался произнести вслух слово «блудодействующих», ибо оно характеризовало не только женщин, но и мужчин, которые пользовались их услугами. – Мне это неизвестно, – резко ответил он.

– Я имел в виду женщин, у которых в Лондоне нет мужа или семьи, – уточнил Питт. – Те, которые уже утратили надежды выйти замуж и потому согласны на роль содержанки.

Регнелл глубоко вздохнул, как будто пытаясь принять сложное для себя решение. Питт ждал. Возможно, сейчас он услышит что-то такое, что снимет подозрения с Райерсона.

– Нет, – ответил наконец Регнелл. – У меня сложилось впечатление, что ему это было неинтересно, и… к тому же у него не было средств на содержание любовницы, даже самой скромной. – Он умолк, явно не желая продолжать этот разговор.

Питт в упор посмотрел на него.

– А замужние женщины? Или их дочери?

– Бывало, – нехотя признал Регнелл, прочистив горло.

– Кто были его друзья? – задал новый вопрос Питт. – В каких клубах он состоял? Каковы были его интересы? Он играл в карты? Ходил в театр? Что он делал в свое свободное время?

Регнелл не торопился с ответом.

– Только не говорите мне, что вы не знаете, – предостерег его Питт. – Этот человек состоял на дипломатической службе. Вам по роду деятельности положено знать его привычки. Быть в неведении означало бы проявить некомпетентность. Вы должны быть в курсе его круга общения, его проблем, его финансового положения.

Регнелл посмотрел на свои руки, лежавшие на столе, затем снова на Питта.

– Его больше нет, – тихо произнес он. – Я понятия не имею, произошло ли это по чистой случайности или же он сам содействовал этому тем или иным образом. Как дипломат он был на высоте. Мне ничего не известно о его финансовом положении, был ли он кому-то должен, будь то деньги или взаимная услуга.

Он был из хорошей семьи и привык держать слово. Он сделал достойную карьеру в армии, и ему всегда было свойственно мужество, физическое и моральное. Ни я, ни кто-либо другой ни разу не поймали его на лжи. Он был верным другом и умел вести себя как настоящий джентльмен. У него имелся некий шарм, но что касается непорядочности – она была ему совершенно чужда.

Питт ощутил разочарование. Такое с ним случалось всегда, когда он расследовал убийство. Несмотря на нелицеприятные факты, его, словно гигантская волна, накрыло сожаление по поводу утраченной жизни, с ее страстями, слабостями, добродетелями, привычками. Был человек – и нет, причем ушел не в преклонных летах, а внезапно, без предупреждения, не завершив своих земных дел. И даже если при жизни за ним водились грехи, они меркли и отходили на второй план на фоне безвременной смерти.

Увы, эмоции мешали мыслить логически. Его же работа заключалась в том, чтобы узнать правду, какой бы та ни была – легкой или сложной и даже болезненной.

– Имена его знакомых, – произнес Питт вслух. – Возможно, мистер Ловат ни в чем не виновен, но мне нужны доказательства. Если мисс Захари или кто-то другой пойдет за его убийство на виселицу, то лишь потому, что мы будем точно знать, что случилось и почему.

– Да-да, разумеется. – Регнелл подвинул к себе лист бумаги, взял перо, обмакнул кончик в чернила и начал писать. Затем промокнул и пододвинул лист к Питту.

– Спасибо. – Питт взял листок и, пробежав глазами список имен и клубов, где их можно найти, встал и направился к двери.

***

Поговорив с парой людей из списка Регнелла, Питт не узнал почти ничего нового. Никто не горел стремлением обсуждать своего бывшего коллегу, который был мертв и не мог за себя постоять. И дело не столько в теплых чувствах, сколько в верности неким моральным принципам, веры в то, что, предав кого-то, человек сам рискует стать жертвой предательства, когда его собственные слабости вызовут у кого-то вопросы.

Во второй половине дня Питт уже потерял всякую надежду узнать что-то для себя полезное и потому решил пойти проведать своего шурина, Джека Радли, который вот уже несколько лет был членом парламента и держал в поле зрения деятельность Министерства иностранных дел.

В палате общин Питт его не застал, зато вскоре после четырех часов дня догнал его, когда тот прогуливался на солнышке в Сент-Джеймс-Парке. Приятный ветерок гонял по газонам первые пожелтевшие листья. Услышав, как Питт окликнул его, Джек остановился и повернул голову. Он явно не ожидал увидеть Питта, однако был ему рад.

– Ты по поводу Иден-Лодж? – хмуро спросил он, когда они зашагали рядом.

– К сожалению, – извинился Питт. Оба мужчины искренне симпатизировали друг другу, однако их социальный статус и круг общения исключали частные встречи. Своих денег у Джека не было, однако он умел вести образ жизни, подобающий его положению. Сначала – благодаря личному обаянию, которое он щедро пускал в ход, а после женитьбы на Эмили – тем деньгам, которые она унаследовала от своего первого мужа.

Первую пару лет он просто продолжал жить в свое удовольствие. Но затем, подталкиваемый Эмили и отчасти примером Питта, а возможно, также уважением, которое его супруга и ее сестра питали к людям, своим трудом достигшим чего-то в жизни, он страстно увлекся политикой. Впрочем, это не изменило того факта, что их с Питтом встречи были крайне редки.

– Я не знаком с Райерсоном, – с сожалением произнес Джек. – Он стоит ступенькой выше моего политического уровня… пока. – Он посмотрел на Питта. – Но я намерен расти, – тотчас поправился он. – Надеюсь, эта история не грозит ему падением? Или все-таки? – Его лицо внезапно сделалось серьезным.

– Пока трудно сказать, – ответил Питт. – Я говорю это не потому, что должен молчать. Я действительно не знаю.

Он сунул руки в карманы – чего Джек, в отличие от него, никогда бы себе не позволил. Вернее, ему бы даже в голову не пришло это сделать. Ибо это тотчас же нарушило бы элегантный силуэт его костюма, чего он никак не мог допустить.

– Право, я хотел бы помочь, – вздохнул Джек. Эта фраза была призвана служить извинением. – Из того, что я слышал, это совершенно абсурдная история.

Вокруг них, весело виляя хвостом, скакала маленькая черно-белая собачка. Похоже, она не принадлежала ни влюбленной парочке рядом с деревьями, ни няне в накрахмаленном платье, чинно толкавшей по дорожке коляску. Солнце ярко освещало ее светлые волосы, выбившиеся из-под белой форменной шапочки.

Питт нагнулся и, подняв с земли палку, бросил ее как можно дальше. Песик с радостным лаем устремился за ней следом.

– Ты знал Ловата? – спросил он.

Джек с несчастным видом покосился на него.

– Не слишком близко.

Питт не собирался так просто отпускать его с крючка.

– Его убили, Джек. Не будь это так важно, я бы не стал спрашивать.

По лицу Джека промелькнул легкий испуг.

– Особая служба? – спросил он, растерянно глядя на Питта. – Но почему? Неужели Райерсон все же причастен к этому случаю? Мне казалось, это лишь газетная утка.

– Я не знаю, что это такое, – ответил Питт. – И я должен это знать, желательно раньше их. Так ты был знаком с Ловатом? Отвечай без оглядки на честь покойника.

Джек поджал губы и посмотрел куда-то вдаль. Собачонка бегом вернулась к Питту и, уронив к его ногам палку, запрыгала в предвкушении забавы, с надеждой глядя ему в глаза. Питт наклонился, поднял с земли палку и швырнул ее снова. Собачонка, задрав хвост, со всех ног бросилась за ней следом.

– Это был сложный человек, – наконец произнес Джек. – В некотором роде идеальный кандидат на убийство. Нет, ты не подумай, мне искренне его жаль. – Он посмотрел на Питта. – Мой тебе совет: действуй осторожно, Томас. Иначе могут пострадать многие люди, которые этого не заслужили. В том, что касалось женщин, Ловат был законченный негодяй. Если бы он оказывал знаки внимания замужним женщинам, у которых уже есть дети и которые решили слегка развлечься, никто бы не сказал даже слова. Однако он ухаживал за женщинами так, как если бы он их любил, за юными женщинами, мечтавшими о замужестве, о семье, а овладев ими, тотчас шел на попятную. Никто не мог понять, что с ними не так. Обычно вывод был таков: они утратили свою добродетель. После чего они становились никому не нужны. – Регнелл мог не рассказывать ему, какое унылое будущее ждало этих несчастных. Они оба знали: замуж им уже никогда не выйти.

– Но почему? – искренне удивился Питт. – Зачем ухаживать за приличной женщиной, если женитьба не входит в твои планы? Это жестоко и… опасно. Лично я… – Он умолк, мысленно представив себе Джемайму – такую искреннюю, такую наивную и доверчивую. Обойдись с ней подло какой-нибудь негодяй, он бы точно его убил. Но просто взять и застрелить подлеца в чьем-то саду посередине ночи? Слишком гуманно. Нет, сначала он избил бы его всмятку – так, чтобы под ударами его кулака у того хрустели кости, чтобы видеть его перекошенное от боли лицо, видеть, что мерзавец понимает, за что ему воздается.

Возможно, это дико и примитивно. Вряд ли бы этим он помог Джемайме, но, по крайней мере, она бы знала, что кому-то она бесконечно дорога и он не бросит ее страдать в одиночестве. И, самое главное, получив такой урок, мерзавец вряд ли бы решился в очередной раз сотворить такую подлость.

Покосившись на Джека, Питт увидел на его лице примерно такой же гнев. Возможно, тот подумал о собственной дочери, которая еще лежала в колыбели.

– Ты в этом уверен? – спокойно спросил Питт.

– Да. Ты хочешь, чтобы я назвал тебе имена?

– Нет, имена мне не нужны, – ответил Питт. – Я бы предпочел, чтобы их страдания остались их секретом. Но я буду вынужден предать этот факт огласке. Если мы не найдем свидетеля, на виселицу пойдет невиновный человек… или невиновная женщина.

– Пожалуй. – Джек перечислил четыре имени и где их найти.

Питту не было необходимости их записывать. Слишком хорошо представляя их эмоции, он вообще предпочел бы не слышать их и не наводить о них справки. Богатое воображение служило залогом успеха его работы, но оно же было и проклятьем.

Собачонка вернулась, прыгая от волнения и восторга. Бросив палку к ногам Питта, она принялась скакать вокруг него, ожидая, как он снова швырнет палку. Люди не слишком часто изъявляли желание поиграть, таких были считаные единицы.

Что поделать? Питт снова бросил палку, и собачонка со всех ног помчалась ее поднимать. Наверно, неплохо завести собаку, подумал Питт. Коты? Им придется потесниться. Он так и скажет Шарлотте.

– Ты можешь спросить у Эмили, – внезапно сказал Джек и, прикусив губу, покосился на Питта. Ему явно было неловко говорить такие слова. – Она многое подмечает… – Он не договорил. Оба были в курсе, что их жены не раз брались расследовать подозрительные дела, порой с риском для собственной жизни. Залогом успеха им обычно служила их осторожность и понимание тончайших нюансов человеческого поведения.

– Верно, – согласился Питт. Просто удивительно, почему эта идея не пришла в голову ему самому. – Да, я так и поступлю. Она сейчас будет дома?

– Понятия не имею! – улыбнулся Джек.

***

На самом деле, чтобы догнать Эмили, у Питта ушло два часа. Ее дворецкий сказал ему, что она уехала посмотреть недавно открывшуюся выставку живописи, после чего вернется домой лишь на полчаса, чтобы переодеться к вечеру и вновь уехать на званый ужин к леди Мэнсфилд в Белгравию. Завтрашним утром у нее запланирована верховая прогулка в парке, затем визит к модистке, затем ранний ланч, а после него обычные послеобеденные визиты. Вечер она проведет в опере.

Питт поблагодарил дворецкого, спросил, как добраться до выставки, и, не теряя времени даром, поехал туда. В галерее было полно женщин в нарядных платьях. Некоторых сопровождали мужчины, то слегка флиртуя, то отпуская серьезные, многословные комментарии по поводу картин.

Питт посмотрел на полотна лишь мельком, о чем потом пожалел. Они были не только красивы, но и вызвали у него интерес. Манера живописи – импрессионизм – была не похожа на ту, к которой он привык: туманные и размытые, эти картины тем не менее были наполнены светом, что произвело на него неизгладимое впечатление.

Увы, он здесь не для того, чтобы любоваться искусством, напомнил себе Питт. Он должен найти Эмили, пока та еще не уехала. Надо сказать, что эта задача требовала предельного внимания и даже физических усилий. Питт был вынужден работать локтями и то и дело извиняться, прокладывая себе дорогу в щебечущей толпе между женских юбок, стоявших такой плотной стеной, что преграждали путь на несколько футов во всех направлениях.

Как и следовало ожидать, он не один раз удостоился возмущенных взглядов и сердитого шепота в спину «Это надо же!». Увы, у него не было времени ждать, когда милые дамы сами шагнут в сторонку, уступая ему дорогу.

Эмили он нашел в третьем зале, где она болтала с молодой женщиной в платье василькового цвета и экстравагантной шляпке, которая, по мнению Питта, была весьма ей к лицу, придавая ее внешности некую броскость.

Он гадал, как ему привлечь к себе внимание Эмили, не прерывая их разговора, но тут она заметила его сама – наверное, потому, что он смотрелся инородным телом на фоне нарядной толпы. Извинившись перед женщиной в голубом платье, она тотчас направилась к Питту.

– Нет-нет, все в порядке, – успокоил он ее.

– Я даже не сомневалась, – ответила она как ни в чем не бывало. – Просто я испугалась, что усну от скуки и потеряю равновесие. Так что здесь меня ничего не удерживает.

– Вам не нравятся картины? – удивился Питт.

– Томас, не будьте так наивны! Никто никогда не приходит сюда ради самих картин. Сюда приходят, чтобы, быстро взглянув на них, отпустить пару якобы весьма глубокомысленных фраз в надежде на то, что кто-то еще их потом повторит. А что вас привело сюда? Надеюсь, они не украдены?

– Нет, конечно. – Он невольно улыбнулся. – Просто Джек предположил, что вы можете мне помочь.

Лицо Эмили тотчас озарил неподдельный интерес.

– Разумеется! – воскликнула она. – Что я могу сделать?

– Мне нужна лишь информация и, возможно, ваше мнение.

– О ком? – Она взяла его под руку и, развернув лицом к картине, сделала вид, будто внимательно ее рассматривает.

Разумеется, в переполненном зале трудно обсуждать серьезные вещи с глазу на глаз, но если говорить тихо, их вряд ли кто-то подслушает или вообще обратит на них внимание.

– О лейтенанте Эдвине Ловате, – ответил Питт, также глядя на картину.

Эмили тотчас напряглась, хотя лицо ее не выдавало никаких эмоций.

– Вам поручено расследование его убийства? – спросила она с плохо скрываемым волнением в голосе.

Она не стала упоминать Особую службу – такие слова не принято произносить вслух, тем более в картинной галерее, однако Питт отлично понимал ход ее мыслей и игру воображения.

– Да, – ответил Питт, вернее, прошептал еле слышно. – Что вы о нем знаете, Эмили? Или что вы о нем слышали… самое, на ваш взгляд, главное.

Ее взгляд был прикован к картине. Это был пейзаж – солнечные лучи, падавшие сквозь стволы деревьев на воду. Картина поражала задумчивой красотой, создавая ощущение одиночества в безветренный летний день. Казалось, еще мгновение, и над водой, сверкая крыльями, пролетит стрекоза.

– Насколько мне известно, это был опасно несчастный человек, – ответила Эмили. – Он вечно в кого-то влюблялся, или ему так казалось. Но стоило ему завоевать чье-то сердце, как он тотчас убегал от предмета своей страсти, как будто не хотел, чтобы женщина узнала его до конца. Он причинил много боли, однако ничуть не раскаивался, потому что продолжал раз за разом делать то же самое. Не убей его эта египтянка, у вас нашлось бы немало поводов для других расследований.

– Опасно несчастный? – задумчиво повторил он ее фразу.

– Обычно так себя ведут, лишь когда человека что-то разъедает изнутри, вам не кажется? – сказала Эмили, даже не повернув головы. – Если мужчина обыкновенный эгоист или же просто жаден, он женится ради денег, титула или красоты. Ловат же своими поступками лишь наживал себе врагов. При этом он был не настолько глуп, чтобы этого не понимать. Как, впрочем, и любой человек. Наоборот, он был умен, но почему-то вел себя так, что даже глупец понял бы, что до добра это не доведет.

Молча стоя перед картиной, Питт на несколько мгновений задумался. Такая мысль до сих пор не приходила ему в голову. Эмили ждала.

– Вы считаете, ему была свойственна такая глубина ума? – спросил он наконец.

– Вы не просили меня быть логичной, Томас. Вы попросили меня сказать вам, что я думаю про лейтенанта Ловата.

– Вы совершенно правы. Спасибо вам, Эмили. Вы могли бы назвать мне имена этих людей?

– Естественно! – сказала она, приподнимая руку и указывая на какую-то деталь картины, как будто хотела привлечь к ней внимание Питта. Одновременно она продиктовала ему десяток имен. Питт записал их на листок бумаги, вместе с их примерными адресами и примечаниями по поводу излюбленных способов времяпрепровождения – своего рода каталог надежд и унижений, позора и оскорбленных чувств, порой поверхностных, порой глубоких.

Поблагодарив Эмили, Питт покинул галерею.

***

Весь вечер и следующий день Питт тактично наводил справки о людях из списка, который получил от Эмили. Увы, все они в ту роковую ночь были где-то еще, а их обиды были слишком старыми или же, наоборот, слишком болезненными, так что мстить за них Ловату означало навлечь на себя новые страдания. Любой здравый ход мыслей вновь возвращал Питта к Райерсону и Аеше Захари.

Следующий за этим день Питт посвятил изучению пребывания Ловата в Египте – в надежде на то, что это прольет дополнительный свет на его характер и взаимоотношения с другими военными. Или же, кто знает, вдруг всплывет еще какая-то связь с Египтом, которая, в свою очередь, приведет к Аеше Захари и поможет понять, что произошло в Иден-Лодж. Питт поймал себя на том, что ему не терпится обнаружить нечто такое, что подтвердило бы его смутную убежденность в том, что… Аеша застрелила Ловата, а Райерсон был так влюблен в нее, что был готов помочь ей замести следы преступления.

Увы, архивные данные по Ловату не сообщили ничего нового. Как военный он хорошо зарекомендовал себя. Имел подход к людям, знал, как вести себя в обществе.

Его послужной список был безупречен. Ловат с почестями ушел в отставку по причине резко ухудшившегося здоровья, после того, как перенес в Александрии приступ лихорадки. В документах не было даже намека на трусость или попытки уклонения от воинского долга. Это был хороший солдат, которого все любили.

Но был ли это честный отчет или же составитель тщательно отобрал факты, чтобы не навредить его дальнейшей карьере? Питту уже не раз доводилось сталкиваться с молчаливым мнением, что лояльность важнее правды, особенно если речь идет о защите чести мундира.

Узнать, так это или нет, из документов не представлялось возможным, а клерки, с которыми он разговаривал, были не в курсе либо слишком хорошо вышколены, чтобы об этом задумываться. Они лишь смотрели на Питта и разводили руками – мол, ничем не можем помочь.

Складывалось впечатление, что Ловат если и нажил себе врагов, то только в личной жизни. По словам знавших его, это был человек приятной наружности, хотя и не красавец, – хорошо сложенный, с густой шевелюрой и обаятельной улыбкой. Он хорошо танцевал, умел легко и приятно поддержать беседу. Любил музыку, неплохо и с удовольствием пел и знал наизусть слова всех сентиментальных баллад последнего времени.

– Не знаю, что с ним было не так, – со вздохом произнес в тот вечер один немолодой джентльмен и печально покачал головой, сидя в кресле напротив Питта в клубе армии и Королевского флота на Пэлл-Мэлл, потягивая коньяк «Наполеон» и вытянув ноги к каминной решетке, отчего подметки его сапог едва не дымились. – Вокруг столько красивых молодых женщин, любая из которых с радостью стала бы его женой. Но как только дело шло к предложению руки и сердца, как ему тотчас становилось скучно, он разочаровывался или что там с ним было на самом деле… по-моему, он просто трусил. А вскоре вновь брался ухаживать, но уже за другой. – Собеседник Питта в брезгливой гримасе выпятил нижнюю губу. – Кстати, он бывал при этом весьма неразборчив. Как уличный кот, если позволите так выразиться.

Питт чуть дальше отодвинулся от камина. Тот пылал слишком ярко и жарко, нежели в том была необходимость в довольно теплый сентябрьский день. А вот полковник Вудсайд этого, похоже, не замечал, равно как и запаха подгоревших подметок, исходившего от его сапог.

– Вы были знакомы с этой египтянкой… мисс Захари? – спросил Питт, опасаясь в душе, как бы полковник не счел его вопрос оскорбительным для джентльмена.

– Разумеется, нет! – воскликнул Вудсайд. – Но даже если бы и был, то вряд ли бы вам в этом признался. Однако да, я видел ее. Красивое создание, истинная красавица. Не видел ни одной англичанки с такой же грацией. Поразительная плавность движений, словно водоросли в воде… – Он даже поднял руки, как будто хотел продемонстрировать это Питту, однако резко остановился и сердито посмотрел на него. – Вы хотите сказать, что Ловат досаждал ей своими ухаживаниями? Не может быть! Я понятия не имел. Такие вещи публично не делаются!

Питт поспешил сменить направление их беседы.

– Скажите, мистер Ловат был знаком с Райерсоном? – спросил он.

– Понятия не имею. Вряд ли. Проклятье! – Полковник Вудсайд отдернул ноги от каминной решетки, поставил их на пол, тотчас снова поднял и поморщился. Питту стоило немалых усилий сохранить невозмутимое лицо.

– Вряд ли они бывали в одних и тех же домах, – добавил Вудсайд, осторожно скрещивая ноги, чтобы не касаться подметками пола. – Разные поколения, разный статус, деньги, вкусы. Вы все думаете об этой женщине? Полноте! Согласен, красива, но ей такой и положено быть. Ни тот ни другой не собирался на ней жениться. Разумеется, она предпочла Райерсона. – Вудсайд, нахмурив брови, посмотрел на Питта. – Ведь у того было все – состояние, положение в обществе, репутация, светский лоск. А также шарм, до которого Ловату, хоть он и младше, было далеко. И только бог ведает, почему он не женился на ней после того, как была убита его жена… да, нехорошо. А теперь уже поздно. Но, может, он уже присмотрел себе какую-нибудь хорошенькую наследницу. – Вудсайд негромко фыркнул. – Но египтянка явно об этом не ведает. В таких вещах осмотрительность не бывает лишней.

– То есть вы считаете, что Райерсон не видел ее в роли жены? – спросил Питт, скорее для того, чтобы проверить реакцию своего собеседника, потому что предполагал, каким будет ответ. Более того, он проникся к Аеше Захари таким сочувствием, что с его стороны это даже не был вопрос. Ею пользовались, ею восхищались, но считали ниже себя. И таких, как она, было великое множество, причем по разным причинам, будь то деньги или внешность. Он был бессилен это изменить, но несправедливость такого положения вещей переполняла его гневом. Он отлично знал, каково это, когда на вас смотрят свысока, даже если с ним самим такое случалось не слишком часто.

Вудсайд уставился на свои ноги.

– Райерсон так и не пришел в себя после смерти жены. Не могу сказать почему. С некоторыми мужчинами такое бывает, но я не думал, что он из их числа. Мне казалось, они были не слишком близки, но со стороны многого не увидишь. Хорошенькая женщина, но неугомонная, ей никогда не сиделось на месте. Лично я на такую бы даже не посмотрел. Не имею ничего против глупышек… с ними порой даже легче, но откровенная дурочка – боже упаси. Мое терпение просто лопнуло бы.

Питт оторопел. Ему и в голову не могло прийти, что Сэвил Райерсон женится на женщине, начисто лишенной мозгов. Он попытался представить ее. Какой красавицей она должна была быть, чем могла так глубоко очаровать его, чтобы даже спустя четверть века он все еще скорбел по поводу ее смерти и отказывался жениться вторично?

– Она была очень… – начал он, однако тотчас поймал себя на том, что не знает, что хочет сказать.

– Понятия не имею, – равнодушно ответил Вудсайд. – Никогда не понимал Райерсона. Временами замечательный человек, но в молодости характер – боже упаси! Только законченный болван осмелился бы перейти ему дорогу, уже поверьте. Я знаю, что говорю.

И вновь Питт слегка растерялся. Речь шла как будто о другом человеке, нежели тот, которого он наблюдал всего пару дней назад, – спокойного, уравновешенного, озабоченного судьбой той женщины.

Где его хваленая способность разбираться в людях? Что, если Райерсон в приступе ревности сам застрелил Ловата, а эта женщина решила взять вину за убийство на себя? Но почему? По причине любви или наивной убежденности в том, что он непременно сможет ее защитить?

– Впрочем, теперь его не узнать, – задумчиво заметил Вудсайд, по-прежнему глядя на свои ноги, как будто опасался, что и вправду прожег подметки сапог. – Господь свидетель, если долгие годы работать в правительстве, невольно изменишься. Тоска зеленая, скажу я вам, а политики еще те подлецы, если хотите знать мое мнение. – Он оторвал взгляд от сапог и посмотрел на Питта. – Извините, ничем не могу помочь. Понятия не имею, кто застрелил Ловата и почему.

Питт понял: их разговор окончен. Он поднялся на ноги.

– Спасибо, что уделили мне время, сэр. Я вам весьма признателен.

Вудсайд помахал рукой и вновь повернул свои подметки к огню. Питт же направился в департамент Райерсона в Вестминстере и запросил разрешение коротко переговорить с ним. Он прождал менее получаса. Вскоре к нему вышел секретарь в сюртуке с высоким воротником и брюках в тонкую полоску, чтобы проводить его в кабинет Райерсона. Если честно, Питт даже удивился, что его вопрос решился так скоро.

Райерсон принял его в рабочем кабинете. Последний был обставлен богато, но неброско – обтянутые кожей диваны, старое дерево, за долгие годы так отполированное до блеска, что казалось атласом под стеклом. На полках стояли книги в сафьяновом переплете с золотым тиснением, из окна открывался вид на медленно желтеющие липы.

Вид у Райерсона был усталый: под глазами залегли черные круги; руки нервно вертели незажженную сигару.

– Что вы выяснили? – спросил он, как только Питт закрыл за собой дверь и даже еще не успел сесть в кресло, на которое указал хозяин кабинета, сам оставшийся стоять.

Питт послушно сел.

– Лишь то, что у Ловата были романы со многими женщинами, и ни одной из них он не был верен, – ответил он. – Похоже, Ловат обидел и оскорбил многих, причем некоторых весьма глубоко. За ним тянулся целый шлейф разбитых сердец и судеб. – Он посмотрел Райерсону в глаза, но не увидел на его лице ни гнева, ни удивления, как если бы Ловат был ему совершенно безразличен.

– Неприятный тип, – сказал он, нахмурив брови. – Но, увы, не единственный. Каковы ваши предположения? Что его застрелил чей-то разгневанный муж? – Райерсон прикусил губу, как будто боялся рассмеяться, пусть даже смех его был бы горьким. – Это абсурд, Питт. Мне бы очень хотелось в это поверить, но что этот муж-рогоносец делал в Иден-Лодж в три часа ночи? Каких женщин Ловат предпочитал? Светских дам? Горничных? Проституток?

– Светских дам, насколько мне известно, – ответил Питт. – Молодых и незамужних. – Вновь посмотрев в лицо Райерсону, он прочел на нем отвращение. – Таких, для которых скандал означал конец их репутации, – зачем-то добавил он, движимый скорее гневом, а не здравым смыслом.

Райерсон, наконец, швырнул сигару в камин, однако промахнулся и попал в бронзовый экран. Впрочем, он тотчас сделал вид, что не заметил этого.

– И вы предполагаете, что отец одной из этих женщин целую ночь следил за Ловатом, пока не догнал его в кустах на заднем дворе Иден-Лодж, где и пристрелил? Вам не раз случалось расследовать убийства, что рано или поздно приводило вас в аристократические гостиные. Надеюсь, вы сами понимаете смехотворность ваших предположений. – Райерсон пристально посмотрел на Питта, как будто пытался разглядеть некий скрытый мотив столь откровенно абсурдной гипотезы. В его взгляде не было презрения, лишь недоумение, а сразу под ним – страх, неподдельный, цепкий страх.

Но внезапно Питт понял и что-то еще, и мгновенно осознал: ведь этого следовало ожидать.

– Вы наводили обо мне справки!

Райерсон лишь слегка пожал плечами.

– Разумеется. Это расследование должен вести самый лучший сыщик. А по словам Корнуоллиса, самый лучший – это вы. – Его слова вряд ли содержали в себе вопрос, хотя и были произнесены с легкой вопросительной интонацией, как будто он ждал от Питта, что тот их подтвердит, что заверит его в том, что сделает все, что в его силах.

К собственной досаде, Питт почувствовал себя не в своей тарелке. Он был зол на Корнуоллиса, хотя и знал, что тот сказал эти слова от чистого сердца. Тем более что Корнуоллис, похоже, ни разу не солгал за всю свою жизнь. Наряду с моральным и физическим мужеством подобная честность была одновременно и его величайшим достоинством, и самым большим недостатком в том, что касалось хитросплетений управления лондонской полицией.

Как это было не похоже на Виктора Наррэуэя, это ходячее воплощение осмотрительности и хитрости, в совершенстве владеющего искусством лгать, не прибегая к откровенной лжи, неизменно бывшего, как говорится, себе на уме. Если у него и имелись слабые места, то Питту о них не было известно. Он понимал эмоции других, но что-то подсказывало Питту, что это лишь следствие его мощного интеллекта, тонкой наблюдательности и логического склада ума. Было невозможно угадать, что при этом чувствует сам Наррэуэй и чувствовал ли он что-либо вообще, жили ли где-то в дальних закоулках его сердца неосуществленные мечты, незажившие раны или страхи, поднимавшие голову, когда он просыпался среди ночи в полном одиночестве.

Взгляд Райерсона был прикован к Питту. Он ждал ответ.

– Да, я навел справки во многих местах, – сказал он вслух. – Этого оказалось достаточно, чтобы понять, что некоторые вещи столь же просты, каковыми они кажутся на первый взгляд, а некоторые – нет. Похоже, что у мисс Захари с мистером Ловатом была назначена встреча, иначе почему она вышла ему навстречу и почему взяла с собой пистолет? Если бы она услышала, что в дом пробрался некто посторонний, она наверняка послала бы своего слугу, а не стала бы выходить сама. Да и как Ловат мог произвести какой-то шум, если он ступал по траве?

– Логично, – согласился Райерсон. – Вы заслужили свою репутацию не зря. Возможно, кто-то шел за ним следом и убил его в Иден-Лодж, рассчитывая переложить вину на кого-то еще.

Питт промолчал и представил себе пистолет Аеши Захари, в темноте лежащий рядом с Ловатом на влажной земле. Подняв взгляд на Райерсона, он прочел в его глазах ту же самую мысль. На щеках Райерсона даже выступил легкий румянец. На миг между ними возникло некое молчаливое понимание, но затем Райерсон опустил глаза.

– Вы знали Ловата? – спросил Питт.

Райерсон подошел к окну и посмотрел на дрожащие на ветру листья.

– Нет. Никогда его не встречал. Впервые я увидел его лежащим на земле в Иден-Лодж. По крайней мере, мне так думается.

– А мисс Захари? Она когда-нибудь упоминала его?

– Только не по имени. В тот день, когда мы с ней встретились, она была слегка расстроена. Сказала, что ей докучает один ее старый знакомый. Возможно, она имела в виду Ловата, а там кто знает, – сказал он. Его руки не знали покоя, а в позе чувствовалась некая напряженность. – Выясните правду, – произнес он так тихо, как будто разговаривал сам с собой. Впрочем, в его голосе слышалась едва ли не мольба, просто он облек ее в более сухие слова.

– Да, сэр, я сделаю все, что смогу, – ответил Питт, поднимаясь на ноги. На самом деле ему требовалось узнать гораздо больше, чему он даже не мог подобрать нужных слов: идеи, эмоции, вещи, для которых у него не находилось названий. А еще ему до конца дня нужно разыскать Наррэуэя.

– Спасибо, – ответил Райерсон. Питт на миг заколебался, не зная, стоит ли предостеречь его, что правда может оказаться весьма болезненной и вовсе не такой, в какую ему хотелось бы верить.

Впрочем, к чему спешить? Он всегда успеет это сделать. С этой мыслью Питт попрощался и вышел.

***

– Что нового? – спросил Наррэуэй, отрывая взгляд от бумаг, которые он изучал, и придирчиво посмотрел на Питта. Вид у него был измученный – глаза покраснели, щеки слегка запали.

Не дожидаясь приглашения, Питт сел в кресло, но расположиться удобно не смог: от внутреннего напряжения болела спина, руки не слушались.

– Ничего, что могло бы дать хоть какую-то надежду получить более удовлетворительный ответ, – ответил Питт, нарочно подбирая резкие слова, чтобы задеть Наррэуэя. И себя тоже. – Ловат был бабник, причем предпочитал молодых незамужних порядочных женщин. Обманув и опозорив одну, он тотчас начинал увиваться за другой. Общество же тем временем продолжало гадать, что с этими несчастными не так, раз он бросает их одну за другой. В чем их грех?

Наррэуэй гадливо поджал губы.

– Не будьте ханжой, Питт. Вы не хуже меня знаете, в чем их грех и что именно общество думало о них, справедливо или нет. Всем наплевать, кто вы такой, главное – что о вас думают. Целомудрие женщины ценится куда выше, чем ее мужество, душевное тепло, сострадание, смех, честность. Ибо оно означает, что она всецело принадлежит вам. Это вопрос собственности. – В голосе Наррэуэя слышалась горечь, а не просто цинизм. Питт был готов поклясться, что к этой горечи также примешивалась боль.

Но затем он представил себе, что бы он сам чувствовал, разреши Шарлотта прикоснуться к себе другому мужчине, не говоря уже о том, чтобы воспылать к нему ответной страстью. Стоило ему об этом подумать, как любая логика отступала на второй план.

– Да, это главное, – произнес он тоном, не допускающим возражений.

Наррэуэй улыбнулся, избегая, однако, смотреть ему в глаза.

– Вы говорите в общем или вам известны имена этих женщин? Или, что куда важнее, имена их отцов, братьев, прочих любовников, которые могли бы преследовать Ловата по всему Лондону и пристрелить его?

– Разумеется, – ответил Питт, вновь обретая под ногами твердую почву. Вместе с тем его не оставляло чувство, что нечто важное осталось невысказанным – то ли его собственные чувства, слишком сильные, чтобы их выразить в нескольких простых словах, то ли за ними крылось нечто рациональное, некий факт, который ускользал от его внимания?

– Судя по выражению вашего лица, – заметил Наррэуэй, – от всего этого вам не было никакой пользы.

– Нам, – поправил его Питт. – Совершенно никакой.

Его поразило и слегка задело то, что надежда в глазах Наррэуэя тотчас погасла, как будто он носил ее в себе, оберегал и лелеял. Почувствовав на себе взгляд Питта, Наррэуэй поспешил отвернуться. Он как будто захлопнул некую внутреннюю дверь, отгораживаясь от него.

– То есть вы ничего не узнали, за исключением того, что Ловат рисковал навлечь на свою голову неприятности.

Сказано было резко, но в целом верно.

– Да, – подтвердил Питт, ибо что еще ему оставалось?

Наррэуэй втянул в себя воздух, как будто хотел сказать что-то еще, но затем передумал и лишь шумно выдохнул.

– Я видел Райерсона, – признался Питт. – Он по-прежнему убежден, что мисс Захари невиновна.

Наррэуэй посмотрел на него, вопросительно подняв брови.

– То есть тем самым вы хотите сказать, что он не собирается помочь самому себе, для чего ему достаточно заявить, что, приехав к ней, он застал Ловата уже мертвым? – уточнил Наррэуэй.

– Я не знаю, что он собирается сказать. Полиции известно, что он там был, и это невозможно отрицать.

– Да и поздно, – отозвался Наррэуэй с внезапной горечью в голосе. – Египетское посольство в курсе, что он там был. Я не оставил камня на камне, пытаясь выяснить, откуда им это стало известно, но так ничего и не узнал. За исключением того, что они явно не намерены мне это сказать.

Питт медленно выпрямился в кресле. Он совсем не задумывался о том, чем, собственно, занимался Наррэуэй. И вдруг, словно удар электричества, до него дошел весь смысл того, что он только услышал.

Наррэуэй скривил губы в легкой усмешке.

– Вот именно, – подтвердил он. – Возможно, Райерсон ведет себя как последний болван, но кто-то влиятельный, не привлекая к себе внимания, оказывает ему поддержку. В чем я пока не уверен – так это какую роль во всем этом играет Аеша Захари, да и отдает ли она себе в этом отчет. Кто она, королева или пешка?

– Но почему? – спросил Питт, подаваясь вперед. – Причина – хлопок?

– На первый взгляд это очевидный ответ, – сказал Наррэуэй. – Но очевидный – не всегда верный.

Питт пристально посмотрел на него, ожидая, что тот скажет дальше.

Наррэуэй устало откинулся на спинку кресла.

– Ступайте домой и выспитесь, – сказал он. – Завтра снова жду вас у себя.

– И это все?

– А что еще вам нужно? – рявкнул Наррэуэй. – Отдыхайте, пока можете. Скоро это время кончится.

Глава 5

Шарлотта много думала о Мартине Гарви, о том, что могло с ним произойти. Ей было хорошо известно, что со слугами подчас случались самые дурные и трагические вещи, и о том, какие неприятности они порой навлекали на себя. Знала она и то, что Тильда – его сестра, и ее мнение о нем наверняка окрашено ее любовью, а также изрядной долей наивности, какая свойственна любой неопытной девушке.

Но так, наверное, оно даже к лучшему, подумала Шарлотта. Для самой же Тильды. В чем-то она наверняка похожа на Грейси, но только без свойственного той стойкого духа и любознательности, а также без печального опыта жизни на улице. Наверно, Мартин оберегал ее от этого?

Они сидели в кухне. Питт ушел не более часа назад.

– Что же нам делать? – спросила Грейси с неловкой смесью почтения и решительности. Лично ее ничто не могло остановить, однако ей требовалась помощь Шарлотты. Ей также было стыдно за свою ссору с Телманом. Если честно, она отказывалась понять, как это произошло, и впервые в жизни испугалась собственных чувств.

Шарлотта взялась выводить с куртки Питта пятно. Она уже смолола в мелкий порошок бараньи ножки, коих всегда держала приличный запас, вместе с другими чистящими средствами, такими как щавелевый сок, мел, кусочки конских копыт – разумеется, чистые, – свечные огарки, лимонный и луковый сок.

Она с головой ушла в свое занятие, протирая пятно смоченной в скипидаре тканью и стараясь не смотреть на Грейси, чтобы не выказывать своих чувств по отношению к тому, что говорила.

– Наверно, нам стоит снова поговорить с Тильдой, – сказала она, протягивая руку, чтобы взять с ладони Грейси щепотку порошка. Стряхнув чуть-чуть на влажное пятно, она смерила его критическим взглядом. – Было бы неплохо, если бы она описала нам его внешность.

– Так мы будем его искать? – взволнованно спросила Грейси. – И откуда мы начнем? Ведь он может быть где угодно. Он мог куда-то уехать, он мог… – Она запнулась.

Шарлотта прекрасно знала, что она хотела сказать: он может быть мертв. Эта мысль не давала покоя и ей самой.

– Трудно задавать людям вопросы о том, видели ли они кого-то, если вы сами не знаете, как этот человек выглядит, – ответила она, сметая порошок небольшой, но жесткой щеткой. Пятно стало заметно бледнее. Еще раз – и оно исчезнет совсем. Она улыбнулась. – Кроме того, если мы не сможем его описать, люди подумают, что мы лично его не знаем. Нет, мы, конечно, его не знаем, – добавила она, – но никто не должен об этом догадываться.

– Я могу попросить Тильду, чтобы она его описала, – тотчас оживилась Грейси. – Мы с ней ходим за покупками примерно в одно и то же время.

– Я пойду вместе с тобой, – сказала Шарлотта.

Грейси вытаращила глаза. Если Шарлотта готова ходить по улицам в ожидании чужой горничной, то что это, как не верный признак серьезности ее намерений? А также их с Грейси дружбы. Значит, Шарлотта считает, что Мартину Гарви и вправду грозит нешуточная опасность. Грейси посмотрела на сюртук Питта, затем на Шарлотту. В ее глазах застыл немой вопрос.

– Я закончу, когда мы вернемся, – сказала Шарлотта. – В котором часу Тильда выходит за покупками?

– Примерно сейчас, – ответила Грейси.

– Тогда налей полный чайник воды и поставь его на самый край плиты, чтобы он полностью не выкипел. А мы пойдем. – Шарлотта вытерла руки о передник, развязала тесемки и сняла его. – И захвати свое пальто.

Примерно через час они увидели шагающую им навстречу Тильду. Впрочем, та была так глубоко погружена в свои мысли, что Грейси была вынуждена окликнуть ее дважды, прежде чем Тильда поняла, кто к ней обращается.

– Ой, это ты, Грейси! – с видимым облегчением воскликнула она, и лицо ее просветлело. – Я так рада тебя видеть! Ты что-нибудь слышала? Нет-нет, конечно, нет. Какая же я глупая, что задала тебе этот вопрос. Ведь как ты могла что-то слышать? Лично я не слышала ни слова. – Она вновь нахмурилась, к глазам подступили слезы. Было видно, что самообладание дается ей с великим трудом.

– Ты права, – согласилась Грейси, беря Тильду за руку и отводя ее в сторону от потока пешеходов. – Но мы обязательно с этим что-то сделаем. Я привела с собой миссис Питт. Пойдем посидим и выпьем чаю. Она хочет у тебя кое-что спросить.

Тильда с испугом посмотрела на Шарлотту, которая, пока они разговаривали, подошла к ним.

– Доброе утро, Тильда, – твердо сказала Шарлотта. – Ты не могла бы уделить нам полчасика… чтобы твоя хозяйка не рассердилась на тебя? Хотелось бы узнать больше про твоего брата, чтобы наши поиски были успешными.

Тильда на миг лишилась дара речи. Но затем тревога за брата взяла верх над робостью.

– Конечно, мэм. Думаю, она не рассердится, если я скажу ей, что это связано с Мартином. Я уже рассказала ей, что он пропал.

– Отлично, – одобрительно произнесла Шарлотта. – В данных обстоятельствах это весьма мудро с твоей стороны. – Она посмотрела на серое, туманное небо. – Предлагаю продолжить наш разговор за чашкой чая.

Не дожидаясь согласия, она повернулась и повела их за собой в небольшую булочную, где также подавали чай. Здесь они сели за стол, и, к великому удивлению Тильды, хозяйка Грейси заказала им всем чай и горячие булочки.

– Сколько лет Мартину? – спросила Шарлотта.

– Двадцать три, – тотчас ответила Тильда.

На Шарлотту это произвело впечатление. Такой молодой, а уже камердинер! Ведь это такая ответственность! В таком возрасте обычно служат ливрейными лакеями! Либо у него, несмотря на молодость, уже имелся опыт, либо он был смышленым парнем и схватывал все на лету.

– И давно он служит у Гарриков? – спросила Шарлотта вслух.

– С семнадцати лет, – ответила Тильда. – Сначала он был просто лакеем, но затем понравился мистеру Стивену. А до этого он был слугой у Фернивелов, но им не нужен был второй лакей, и тогда Мартин перешел к Гаррикам. – В голосе Тильды прозвучало что-то вроде гордости. Говоря эти слова, она даже распрямила плечи.

В голову Шарлотте пришла забавная мысль: Телман никогда бы не согласился, чтобы его жизнь зависела от доброй воли некоего семейства, даже если эта зависимость обеспечивала бы ему крышу над головой и сытый желудок. И все же, как указала ему как-то раз Грейси за их кухонным столом, где у них вышел горячий спор по этому поводу, буквально все в той или иной степени зависимы от доброй воли других, от их умений, покровительства, дружбы и защиты. Просто одни формы зависимости не так очевидны, как другие, но это еще не значит, что они не существуют.

– Похоже, что он весьма преуспел в своей профессии, – сказала она вслух. Тильда улыбнулась. – Скажите, ему нравилось у Гарриков?

– Еще как! – Тильда даже подалась вперед. – Он не сказал про них ни единого плохого слова. Если бы ему не нравилось, я бы тут же узнала. Мы никогда не лгали друг другу.

Шарлотта подумала, что в том, что касалось юной и наивной Тильды, возможно, так оно и было, а вот Мартин наверняка предпочитал держать кое-какие вещи при себе. Впрочем, спорить с Тильдой по этому поводу не имело смысла. Поэтому она задала другой вопрос:

– А как он выглядит?

– Похож на меня, – ответила та. – Конечно, чуть выше ростом и крупнее, но волосы и глаза того же цвета. Нос тоже такой же. – Она указала на свой маленький курносый носик.

– Понятно. Нам это важно знать. Могла бы ты рассказать нам о нем еще что-то полезное? – спросила Шарлотта. – Например, нравилась ли ему какая-то девушка. Или, наоборот, он нравился какой-нибудь?

– Вы думаете, какая-то девушка влюбилась в него, а когда он ее бросил, то она решила ему отомстить? – спросила Тильда и даже передернулась.

В этот момент к их столику подошла официантка с чаем и горячими булочками. Они тотчас умолкли, ожидая, когда она отойдет. Шарлотта жестом показала – мол, угощайтесь, и налила себе чаю.

– Я не стала бы исключать такое, – ответила она на вопрос Тильды. – Нам нужно знать гораздо больше. А поскольку никто нам по доброй воле ничего не скажет, мы должны разузнать многие вещи сами, и как можно быстрее. Тильда, Гаррикам уже известно о тебе, о том, что ты ведешь поиски брата. Мой тебе совет: на твоем месте я бы поостереглась приходить к ним с расспросами еще раз, по крайней мере пока. Я не знакома с их семьей, хотя и постараюсь в самое ближайшее время исправить это упущение. Грейси, боюсь, что я буду вынуждена поручить это задание тебе.

– Но как я это сделаю? – спросила Грейси, поднося ко рту горячую булочку. В ее голосе одновременно прозвучали решимость и страх. При этом она старалась не смотреть на Тильду.

Шарлотта попыталась срочно что-то придумать. Увы. Никаких идей.

– Мы обсудим это, когда придем домой, – ответила она. Даже если Грейси и заметила ее неуверенность, она не стала выдавать хозяйку в присутствии Тильды. – Подлить тебе чаю?

Наконец они допили чай и доели булочки. Шарлотта расплатилась за угощение. Как только они вышли на улицу, Тильда – понимая, что потратила время, какое не объяснить никакими очередями, – торопливо поблагодарила их обеих и ушла.

– А как мне попасть в дом Гарриков, чтобы выяснить у них, что и как? – спросила Грейси, как только они, оставшись одни, зашагали к Кеппел-стрит. Она как будто извинялась, понимая, что, возможно, задала неловкий вопрос, однако удержаться от него не смогла. Ведь она действительно этого не знала.

– Мы не можем сказать им правду, – ответила Шарлотта, глядя прямо перед собой. – А жаль, потому что правду легче помнить. Поэтому придется что-то изобрести. – Она намеренно избегала слова «ложь». То, что они скажут, нельзя назвать обманом. Это будет попытка обнаружить некую более важную правду.

– Придумать байку – это пустяк, – сказала Грейси, изобретая собственный эвфемизм. – Но как мне придумать способ попасть к ним в дом? Если честно, ума не приложу. Эх, жаль, Сэмюэль Телман не поверил мне, что здесь что-то нечисто. Я знала, что он упрямец, но это хуже, чем заставить мула сдвинуться с места. У моего деда был мул, которого он впрягал в тележку и развозил уголь. Такую упрямую скотину еще нужно поискать! Казалось, его копыта приклеены к земле!

Шарлотта улыбнулась, представив упрямого мула, и одновременно пыталась что-то придумать. Между тем, обогнув угол Фрэнсис-стрит, они вышли на Торрингтон-Сквер, где им в лицо тотчас ударил порыв ветра. Мальчишка – продавец газет ухватился за свой стенд, который закачался, грозя сбить его с ног. Грейси бросилась вперед, чтобы помочь ему.

– Спасибо, мисс, – поблагодарил он ее, с трудом ставя прямо тяжелый стенд. Шарлотта посмотрела на газету, которую только что спасла от ветра. – Ничего хорошего, мисс, – добавил мальчишка, заметив ее взгляд, и состроил гримасу отвращения. – Теперь холера и в Вене тоже. Французы сражаются на каком-то Мада… Мада… и обвиняют во всем наших миссионеров. Говорят, что это мы во всем виноваты.

– На Мадагаскаре? – подсказала ему Шарлотта.

– Точно, на нем, – поддакнул мальчишка. – Двадцать людей погибло во время крушения поезда во Франции, как раз тогда, когда правительство открыло новую железную дорогу от Яффы до, как его там, Иерусалима, а русские арестовали канадцев, потому что те отстреливают тюленей. Ну или что-то еще. Не хотите купить газетку? – спросил он с надеждой в голосе.

Шарлотта с улыбкой протянула ему монетку.

– Спасибо, – сказала она, беря самую верхнюю газету в стопке, которая уже успела изрядно помяться, после чего они с Грейси зашагали назад к Кеппел-стрит.

– Он прав, – мрачно произнесла Грейси. – Ничего в них нет хорошего. – Она указала на газету в руках у Шарлотты. – Пишут лишь про войну и про всякие глупости.

– То есть то, что мы привыкли считать новостями, – сказала Шарлотта. – А хорошее может подождать. – Та часть ее ума, что все еще пыталась придумать способ, как Грейси попасть в дом Гарриков, похоже, начала проясняться. – Грейси, – осторожно произнесла она. – Предположим, если бы Тильда заболела и ты не знала, что Мартина там сейчас нет, как, по-твоему, ты бы могла попасть туда, чтобы сообщить ему, что его сестра заболела? Вдруг она так больна, что даже не может ему сама об этом написать?

В глазах у Грейси тотчас вспыхнул огонек, а губы тронула лукавая улыбка.

– Точно! Так поступила бы любая подруга! Тильда внезапно слегла, и я непременно должна сказать об этом бедному Мартину. Вдруг она не скоро поправится? И я знаю, в чьем доме он служит, потому что мы с Тильдой подруги. А ведь так и есть. Я должна пойти туда, и чем раньше, тем лучше. Пусть она вернется домой и захворает, а я сама тем временем спрошу мою хозяйку, можно ли мне отлучиться, а так как она у меня добрая, то она велит мне поторопиться. – Грейси скорчила комичную гримасу. Ее худое маленькое личико осветилось гордостью за собственную находчивость.

– Верно, – согласилась Шарлотта, невольно ускоряя шаг и сворачивая за угол, где на нее снова налетел порыв ветра. Юбки и газета в ее руках тотчас захлопали, словно крылья. – Дома нет ничего такого, что не может подождать. Чем раньше ты пойдешь туда, тем лучше.

***

Через полчаса, выпив для храбрости еще одну чашку чая, Грейси отправилась выполнять ответственное задание. Она была взволнована и так боялась допустить ошибку, что ее желудок трепыхался, словно испуганная птица. Она была вынуждена сделать несколько глубоких вздохов и медленно проговорила заранее приготовленные слова, чтобы не заикаться. Еще раз разгладив полы пальто и проглотив комок в горле, она постучала в черную дверь дома Гарриков на Торрингтон-Сквер. Ждать дольше не было смысла. Чем дольше ждать, тем труднее ей будет выполнить задуманное. Она же непременно должна его выполнить – ради Тильды, ради Мартина. Если, конечно, еще не поздно.

Грейси заранее продумала, что скажет, как только ей откроют дверь. Увы, похоже, никто не торопился на ее стук. Она уже подняла руку, чтобы постучать еще раз, громче, как вдруг дверь распахнулась, и она едва не упала внутрь. Она тотчас выпрямилась, хватая ртом воздух, и увидела в футе перед собой служанку – белокурую девушку на пару дюймов выше ее самой, чьи волосы выбивались из-под наспех засунутых в прическу шпилек. Покачав головой, служанка открыла рот и сказала:

– Нам не на…

– Добрый день, – одновременно с ней произнесла Грейси, и, воспользовавшись тем, что служанка запнулась, затараторила дальше. – Я пришла передать сообщение. Извините, что беспокою вас перед самым ланчем, знаю, что вы все сейчас страшно заняты, но я должна его передать… – Ей не надо было притворяться и изображать волнение: оно чувствовалось в каждом ее движении, в каждом слове, что мгновенно вызвало на лице служанки сочувствие.

– Войдите, – сказала она и отступила, впуская Грейси в дом, что было весьма великодушно с ее стороны.

– Спасибо, – поблагодарила ее Грейси. Начало получилось неплохим – собственно, другого и быть не могло. Она робко улыбнулась открывшей дверь служанке. – Меня зовут Грейси Фиппс. Я с Кеппел-стрит, это здесь рядом, можно сказать, за углом. Но я по другому делу. Я пришла передать сообщение из другого места. – Она обвела глазами кладовую: с потолка на веревках свешивались связки лука, на полу стояли мешки с картошкой, а на деревянных полках лежали крепкие белые кочаны капусты и другие овощи, в основном корнеплоды. На стенах на крючках за ушки была развешана кухонная утварь – кастрюли и сковороды, на полу в углу стояли банки с жидкостями – по всей видимости, разнообразные сорта уксуса, масла и кулинарных вин.

– А меня зовут Дороти, – ответила девушка. – Мама называла меня Дора, а здесь меня называют Дотти, но я не обижаюсь. А ты к кому пришла?

Грейси заморгала, как будто смахивая слезы. Не называть же с порога имя Мартина Гарви! Дороти могла сказать, что его здесь больше нет, и выпроводить ее за дверь. И тогда она ничего не узнает. Пришлось разыграть небольшой спектакль.

– Я пришла по поводу моей подруги, Тильды, – ответила она. – Правда, мы с ней не слишком близки, но у нее больше никого нет, а она сильно заболела. Из близких людей у нее только брат, и его нужно предупредить, прежде чем… – Она умолкла. Вообще-то она не собиралась говорить, что Тильда при смерти, – разве что в крайнем случае, – но намекнуть на такой исход не помешает. А вообще, она была готова придумать все, что угодно, лишь бы от этого была польза!

– Ну конечно! – сказала Дотти, и ее личико исполнилось сочувствия. – Это так ужасно!

– Я должна сказать ему, – повторила Грейси. – У нее, кроме брата, никого нет. Он, конечно, расстроится… – Она позволила своему воображению нарисовать эту картину.

– Конечно, – поддакнула Дотти, отступая еще на один шаг в глубь кухни. Носик Грейси тотчас защекотали теплые, вкусные ароматы. – Входи, выпей чаю. Видно, что ты замерзла.

– Спасибо, – поблагодарила ее Грейси, с радостью принимая приглашение. – Огромное спасибо.

Вообще-то она ничуть не замерзла. День был приятный, она шла быстро. Но с каждым мгновением в ней нарастал страх; ее уже начинала бить легкая дрожь, так что со стороны могло показаться, что она замерзла. На самом же деле ей в первую очередь хотелось попасть внутрь, чтобы получить представление о доме. Вслед за Дотти она поднялась по деревянным ступеням в просторную кухню с высоким потолком, под которым была натянута веревка для сушки. В данный момент на ней висели лишь полотенца для вытирания чистой посуды и несколько связок благоуханных трав. Стены были увешаны начищенными до блеска медными кастрюлями и сковородами.

Кухарка, полная женщина, не иначе как раздобревшая на собственной стряпне, бормоча что-то себе под нос, взбивала в миске, коричневой снаружи и молочно-белой изнутри, какую-то воздушную смесь. Увидев Грейси, она вопросительно подняла на нее глаза.

– Ты кто? – спросила она, буравя ее своими заплывшими глазками. – И что ты здесь забыла? Нам не нужны служанки, а если и нужны, мы найдем их сами. Да и на вид ты – тощий кролик за пару пенсов. Тебя что, никто не кормит?

Грейси открыла было рот, чтобы метким словечком поставить вредную кухарку на место, но вовремя закрыла его. Потерпи ради Тильды, сказала она себе.

– Я не ищу работу, мэм, – уважительно сказала она. – У меня есть место, и оно меня устраивает. Я служу в доме одной леди и одного джентльмена на Кеппел-стрит. Под моим началом есть другие, а также двое детей, и забота о них тоже входит в мои обязанности.

Что было не совсем так – под ее началом была только одна уборщица, однако и откровенной ложью это тоже не назовешь. Грейси прочла на круглом лице кухарки недоверие.

– Я пришла передать сообщение, – поспешила добавить она.

– Ее подруга умирает, мисс Кулпеппер, – пришла ей на выручку Дотти. – Грейси пытается поставить в известность ее родных. Тех, что есть.

– Умирает? – искренне удивилась миссис Кулпеппер. Она явно не ожидала такого и потому не поверила. – И отчего же?

Но Грейси была к этому готова.

– От ревматической лихорадки, – моментально выпалила она. – Бедняжка. – Она позволила своим настоящим опасениям по поводу Мартина, что грызли ее изнутри, отразиться на ее лице.

Миссис Кулпеппер, должно быть, это заметила.

– Твоя правда, бедняжка, – сочувственно вздохнула она. – А что привело тебя сюда? Не стой как истукан, Дотти. Принеси девушке чашку чая! – Миссис Кулпеппер снова посмотрела на Грейси. – Садись! – Она указала на твердый стул с деревянной спинкой рядом с кухонным столом.

Дотти подошла к плите и передвинула чайник на горелку. Тот почти мгновенно засвистел. Миссис Кулпеппер продолжала деревянной ложкой взбивать что-то в своей миске.

– Итак, мисс… – Она уже забыла имя Грейси. – Что привело тебя сюда? И для кого твое сообщение?

Времени на раздумья не было. Грейси пристально наблюдала за лицом миссис Кулпеппер, которое было красноречивее всяких слов.

– Для Мартина Гарви, – выпалила она. – Он ее брат. Больше у нее никого нет. Их родители умерли много лет назад.

Лицо миссис Кулпеппер осталось непроницаемым. Выражение легкой печали на нем не изменилось, рука с зажатой в ней ложкой выбивала все тот же ритм.

– А! – протянула она, не поднимая глаз. – Очень жаль, потому что он больше здесь не работает, и я не знаю, куда он делся.

Грейси знала: где-то в ее словах была ложь или, по крайней мере, не вся правда. Но, скорее всего, причиной этому была печаль, а не стыд. Внезапно ее сковал настоящий страх. И теплая, пропахшая ароматом трав и специй кухня с ее горячей плитой и кипящими кастрюлями поплыла вокруг нее. Испугавшись, что ей станет дурно, она крепко зажмурилась. Когда же она снова открыла глаза, перед ней стояла миссис Кулпеппер, не сводившая с нее пристального взгляда. По другую сторону стола застыла Дотти с чашкой чая в руке.

– Опусти голову между колен, – посоветовала кухарка.

– Я не собираюсь падать в обморок! – резко возразила Грейси, отчасти потому, что не была в этом уверена. Женщины были добры к ней. Ей не нужно было ни с кем спорить, и она не знала, куда ей направить свои эмоции.

– Но если его здесь нет, то куда он подевался? – Она не стала возмущаться, почему он никому не сказал. По идее, Тильда лежит в постели пластом и не может ей ничего рассказать. Оставалось лишь надеяться, что, когда Тильда приходила сюда сама, вид у нее был в достаточной мере несчастный, чтобы произвести впечатление человека, которого вот-вот подкосит тяжелая болезнь.

– Мы не знаем, – ответила Дотти, прежде чем миссис Кулпеппер нашлась с ответом. Кухарка бросила в ее сторону предостерегающий взгляд, но то ли с тем, чтобы Дотти не проболталась, то ли с тем, чтобы та не сыпала лишнюю соль на раны Грейси, – это было невозможно сказать.

– И с какой стати тебе это знать, – наконец обрела дар речи миссис Кулпеппер. – Какое тебе дело до того, куда хозяин отправляет своих лакеев!

Дотти поставила перед Грейси чашку с чаем.

– Пей, – приказала она. – Конечно, это не мое дело, миссис Кулпеппер, – послушно согласилась она с кухаркой. – А вот Белла все равно знает. – Она снова повернулась к Грейси. – Белла – наша главная горничная, и Мартин ей нравился. Хороший был паренек. Мне он тоже был по душе, в смысле, как друг, – поспешила добавить она.

– Ну и болтливый же у тебя язык, – одернула ее миссис Кулпеппер. – Если Белла знает, где он, то почему она тебе ничего не сказала?

Дотти пожала плечами.

– Знаю, – без всякой обиды сказала она, но затем ее лицо опечалилось. – Но я все равно хотела бы знать, что случилось с Мартином!

– Не говори глупостей, безмозглая девчонка! – внезапно окрысилась на нее миссис Кулпеппер. Она даже побагровела от злости и со стуком поставила миску на стол. – Все почему-то втемяшили себе в голову, что он мертв или что с ним что-то случилось. Ничего с ним не случилось. Он просто больше не работает здесь, вот и все! Держи язык за зубами, моя милая, и иди займись чем-нибудь полезным. Перебери старую картошку, натри и замочи ее. Крахмала никогда не бывает слишком много. Не стой здесь как украшение!

Дотти смахнула с лица волосы, добродушно пожала плечами и, как ей и было велено, отправилась назад, в кладовую.

– Я рада, что с ним ничего не случилось, – робко заметила Грейси. – Но я все равно должна что-то сказать Тильде. – Она знала, что играет с огнем, но выбора у нее не было. Пока что она узнала не больше того, что ей рассказала сама Тильда. – Кто-то ведь должен знать, где он?

– Конечно, кто-то должен знать, – согласилась миссис Кулпеппер, протягивая руку за противнем и муслиновым лоскутом с кусочком масла на нем. Одним-единственным ловким движением она смазала весь противень. – Но только не я.

Грейси сделала глоток чаю.

– Тильда говорила, что он был камердинером у мистера Стивена. Выходит, у того теперь новый слуга?

Миссис Кулпеппер подозрительно посмотрела на нее.

– Нет, нового нет. А ты не слишком… – Ее лицо смягчилось. – Послушай, милочка, я вижу, что ты расстроена. Оно и вправду тяжело видеть, что кто-то болен, а ты ничем не можешь помочь. Видит бог, я бы даже собаке не пожелала околеть в одиночестве, но я не знаю, куда делся Мартин, вот тебе истинный крест. Скажу одно: милый был паренек и ни разу никому не сделал зла.

Грейси пошмыгала носом и поморгала. Все ее мысли были о Тильде. Страх не отпускал ее. Прошла уже почти целая неделя. И до сих пор ни письма, ни пары строк?

– А что он за человек, мистер Стивен, если он прогнал человека, который ничего ему плохого не сделал?

Миссис Кулпеппер вытерла о передник руки, отставила миску и налила себе чашку чая.

– Господь свидетель, милочка, – сказала она, покачав головой. – Он человек непростой. Но даже в самые худшие свои дни я не думаю, что он избавился бы от Мартина, потому что Мартин единственный, кто умел сладить с ним, когда ему становилось совсем лихо.

Грейси попыталась не выдать своего волнения, но, похоже, это получилось у нее плохо. Это было нечто новенькое! Ей почему-то тотчас стало тревожно на душе, хотя она и не была уверена, что поняла кухарку. Подняв глаза на миссис Кулпеппер, она несколько раз растерянно поморгала, чтобы скрыть свои мысли.

– Вы хотите сказать, когда он бывал болен?

Миссис Кулпеппер вздрогнула, но ничего не сказала. Ее рука застыла в воздухе вместе с чашкой. Грейси испугалась, что допустила первую серьезную ошибку, но ей хватило ума не пытаться ее исправить. Она молчала в ожидании, что миссис Кулпеппер заговорит первой.

– Можно сказать и так, – признала та в конце концов и, поднеся к губам чашку, сделала глоток. – И я не собираюсь ничего объяснять.

Последняя фраза прозвучала как предостережение.

Грейси мгновенно ее поняла. Болен означало нечто гораздо более страшное, чем просто болезнь. Скорее всего, запой. Некоторые мужчины напивались до бесчувствия и потом страдали тяжелым похмельем. Но некоторые становились буйными, затевали драки, срывали с себя одежду или творили другие непотребства, за которые их близкие были вынуждены краснеть. Похоже, этот Стивен Гаррик из их числа.

– Разумеется, – вежливо согласилась Грейси. – Я этого и не жду. Я не у себя дома.

– Хотя порой меня так и подмывает сказать все, что я думаю по этому поводу, – с жаром добавила миссис Кулпеппер, но в следующий миг в кухню вошла и замерла на месте хорошенькая горничная. – Ты уже пришла обедать? – удивилась миссис Кулпеппер. – И что сегодня за день такой? У меня еще ничего не готово!

– Нет-нет, – успокоила ее Белла. – Я никуда не спешу. – Она с любопытством посмотрела на Грейси – не иначе как подслушала последние слова их разговора. – Но от чашки горячего чая я бы не отказалась, – добавила она.

– Это Грейси, – сказала миссис Кулпеппер, внезапно вспомнив ее имя. – Она пришла сюда, потому что сестра Мартина – ее подружка, и, похоже, у бедняжки ревматическая лихорадка, и она того гляди скоро отдаст концы. Вот Грейси и пришла к нам в поисках Мартина, чтобы сообщить ему о болезни сестры.

Белла покачала головой. Лицо ее было серьезным.

– Мы бы и рады тебе помочь, – искренне сказала она, – но мы сами не знаем, где он и что с ним. Обычно мистер Стивен уходит в середине утра, и мы знаем на многие дни наперед, но на этот раз все по-другому. В общем, его здесь больше нет.

Но в планы Грейси не входило уйти отсюда с пустыми руками.

– Миссис Кулпеппер была так добра, – с теплотой в голосе произнесла она, – и сказала мне, что мистер Гаррик ценил Мартина и не уволил бы его из-за какой-нибудь своей прихоти.

Лицо Беллы вспыхнуло гневом.

– Порой он вел себя некрасиво. Закати я в детстве каприз вроде тех, какие устраивает он, моя мать отлупила бы меня домашней тапкой. Это надо же, кричать, брыкаться…

– Белла! – строго одернула ее миссис Кулпеппер.

– Иногда он ведет себя как трехлетний ребенок! – воскликнула Белла и даже покраснела. – А бедный Мартин все это терпит и ни разу даже не пожаловался. Убирает за ним, слушает, как он плачет и воет по поводу всего на свете или просто сидит со страдальческим видом, как будто ему на тарелке подали все беды и несчастья этого мира. Можно подумать, что…

– Попридержи язык, милочка, а то все беды и несчастья окажутся на твоей тарелке, – предостерегла ее миссис Кулпеппер. – Хотя у тебя и смазливое личико и говоришь, как настоящая леди, но, гляди, в два счета окажешься на улице со своим барахлом, но без рекомендации, если хозяин услышит твои речи, когда ты распускаешь язык при посторонних про мистера Стивена. А это факт! – В голосе кухарки слышались строгие нотки. Взгляд черных глаз был суров. Но Грейси была уверена: в ней говорит не гнев и не неприязнь, а любовь и сочувствие.

Крутанув юбками, Белла села на другой кухонный стул. Ее белый кружевной передник был безупречно чист и хорошо накрахмален.

– Это несправедливо! – с жаром заявила она. – Никто не терпел столько, сколько пришлось натерпеться ему. И если его выставили за дверь…

– Его никто никуда не выставлял, глупая твоя голова! – произнес, входя в кухню, молодой лакей. Надо лбом у него красовался щегольской кок, а вот панталоны были ему как минимум на один размер велики.

Грейси поняла, что он дорос до своего места только за последнюю неделю, а до этого чистил хозяйские башмаки. Белла обернулась на него.

– А откуда тебе это известно, Кларенс Смит?

– Оттуда, что я вижу то, чего не видишь ты! – парировал тот. – Только Мартин находит на него управу, когда на него находит его черная скорбь. А когда он впадает в ярость, никто даже не пытается утихомирить его. Лично я не рискнул бы ни за какие коврижки. Даже мистер Лайман боится его, и миссис Сомертон. И я уверен, что миссис Сомертон боится не просто так. Готов спорить на что угодно, хоть на дракона святого Георгия!

– Займись-ка лучше своим делом, Кларенс, пока я не пожаловалась мистеру Лайману на твою болтовню! – осадила его миссис Кулпеппер. – Если он застукает тебя, ты будешь рад, если ужин тебе подадут в посудомойке, да и то лишь хлеб да воду.

– А вот это верно! – возмутился Кларенс.

– Дело не в том, верно это или нет, глупая твоя голова! – воскликнула миссис Кулпеппер. – Порой мне кажется, что ты где-то посеял свои мозги! Иди-ка ты лучше принеси угля для Беллы. Нечего тут прохлаждаться!

– Да, миссис Кулпеппер, – послушно ответил он, не иначе как услышав в ее голосе не критику, а тревогу.

Грейси же подумала про себя, что было забавно поработать в большом доме, пусть даже всего недельку-другую. Правда, это никак не сравнить с тем, чем была занята она. Проводив Кларенса взглядом, когда тот отправился выполнять поручение, она взяла чашку и допила свой чай.

– Так что прости, милочка, но мы ничем не можем тебе помочь, – сказала миссис Кулпеппер, наливая на противень жидкое тесто. – Надо успеть испечь к чаю кексы. Никогда заранее не знаешь, кто может нагрянуть в гости. Дотти! Дотти! Иди-ка сюда и проследи за овощами.

Грейси встала, чтобы уйти, но прежде поставила пустую чашку рядом с мойкой.

– Спасибо, – искренне поблагодарила она. – Буду пытаться дальше. Хотя и не знаю, куда мне дальше пойти.

Вытирая руки о край фартука, Дотти вернулась из кладовой.

– Он навещал некоего мистера Сандермана, где-то в Ист-Энде, – сказала она с надеждой в голосе. – Может, тот что-то знает?

Чувствуя, как у нее трясутся руки, Грейси осторожно поставила чашку.

– Сандерман? – спросила она. – Кто это? Ты знаешь?

– Понятия не имею. – Дотти сокрушенно вздохнула.

Грейси разочарованно сглотнула застрявший в горле комок.

– Ладно, может, кто-нибудь еще знает. Спасибо вам, миссис Кулпеппер!

Кухарка покачала головой.

– Не за что. Бедняжка. Может, еще выкарабкается. Такие вещи не угадаешь заранее.

– Это верно, – согласилась Грейси и не покривила душой, потому что ее мысли были с Мартином и Тильдой. – Будем надеяться, что все обойдется!

Дотти выпустила ее через черный ход. А в следующий миг Грейси уже шагала по тротуару в направлении Кеппел-стрит.

***

Вернувшись домой, она тотчас же рассказала Шарлотте все, что узнала, а вот повторить все это Телману оказалось гораздо сложнее. Во-первых, для начала его следовало найти, а откуда начинать поиски, как не с участка на Боу-стрит. Или же с дома, в котором он снимал квартиру. Всегда могло оказаться, что с порученного ему дела он отправлялся прямиком к себе домой, причем в любом часу ночи. Во-вторых, у Грейси не было ни малейшего желания ставить его в неловкое положение своим появлением на Боу-стрит, где все узнают, кто она такая, даже если она не обратится к дежурному за столом. Что также немаловажно, все наверняка вспомнят, что она горничная Питта, и подумают, что к Телману она пришла именно по этой причине, чтобы поставить его в щекотливое положение в глазах нового суперинтенданта.

В общем, все кончилось тем, что ранним вечером она стояла на тротуаре перед его домом, глядя на окна его комнаты на третьем этаже и видя там только темноту. А ведь будь он дома, в щелки между шторами наверняка проникал бы свет.

Постояв так несколько минут, она поняла, что может прождать еще час, если не больше, а если дело серьезное, то и всю ночь. Она знала, что в нескольких сотнях ярдах дальше по улице есть уютная чайная. Можно подождать там, а позже прийти сюда и взглянуть еще разок.

Она прошла примерно пятьдесят ярдов, когда ей пришло в голову, что она легко может вернуться хоть полдюжины раз, прежде чем встретит Телмана. С другой стороны, можно подождать и дольше. Она повернулась и зашагала назад, а подойдя к двери, постучала. Когда хозяйка открыла дверь, Грейси вежливо сообщила ей, что у нее важная информация для мистера Телмана и что она будет ждать его в чайной. Пусть он придет туда. Она будет там.

Хозяйка с сомнением посмотрела на нее, однако согласилась передать ее просьбу. Грейси ушла, довольная тем, что уладила этот вопрос.

Примерно час спустя Телман вернулся, усталый и продрогший. У него за плечами был долгий и утомительный день, и он мечтал об одном: быстро поужинать и пораньше лечь спать. Увидев его лицо и напряженную позу, Грейси тотчас поняла, что он все еще помнит их ссору и не уверен, каким тоном ему с ней сейчас следует разговаривать. Тот факт, что она пришла, чтобы вновь поговорить на старую тему, тоже не сулил ничего хорошего, но выбора у нее не было. Возможно, жизнь Мартина Гарви в опасности, и чего стоила чья-то любовь, если, столкнувшись с иным мнением или чем-то неприятным, она увядала и рушилась?

– Сэмюэль, – начала Грейси, когда тот сел напротив нее и сделал официантке заказ.

– Да? – настороженно произнес он. Грейси показалось, что он хотел что-то добавить, но затем передумал.

Ей ничего другого не оставалось, как взять с места в карьер. Чем дольше они будут сидеть друг напротив друга, молча или ведя натянутую беседу, говоря одно, а думая при этом другое, тем хуже.

– Я была в доме Гарриков, – сказала она, глядя ему в глаза. Телман напрягся еще больше. Пальцы сжались в кулаки, их косточки побелели. – Я была лишь в кухне, – поспешила добавить она. – Я сказала кухарке и служанке, что Тильда больна, а Мартин – единственный ее родственник.

– А она действительно больна? – тотчас уточнил Телман.

– Нет, конечно, – честно призналась Грейси. – Но я сказала, что у нее ревматическая лихорадка. – Она устыдилась собственного признания, зная, что он не одобряет лжи, и в душе пожалела о том, что была вынуждена это сделать. Но промолчать – значит, тоже солгать, к чему она была совершенно не готова. И она быстро заговорила дальше: – Я лишь спросила, где Мартин, чтобы передать, что его сестра больна. Они не знаю, где он, Сэмюэль. На самом деле не знают. И они тоже волнуются за него. – Грейси подалась вперед. – По их словам, мистер Стивен слишком много пьет, а когда выпьет лишнего, то впадает в ярость или в мрачное настроение, и тогда с ним нет сладу. Никто не может помочь ему, только Мартин, и он не выгонял Мартина, потому что ему без него никак. – Грейси в упор посмотрела на Телмана. В его глазах вели борьбу недоверие и тревога.

– Ты уверена, что они сказали тебе все эти вещи? – спросил он, нахмурив брови. – Ведь расскажи они это постороннему человеку, как мистер Гаррик выгнал бы их без всяких рекомендаций. Я ни разу не встречал слуг, которые бы рассказывали, что происходит в их доме, если только их уже не уволили и они не пытались хоть чем-то отомстить старым хозяевам.

– Они не сказали это прямо, – терпеливо объяснила Грейси. – Я сидела в кухне. Мне налили чаю, и пока я рассказывала им про Тильду, они рассказывали мне про Мартина. Каким хорошим камердинером он был и все такое прочее.

Губы Телмана тронула легкая улыбка – то ли он восхищался ею, то ли ее рассказ показался ему смешным. Грейси слегка покраснела, чего за ней обычно не водилось, и мысленно отругала себя за то, что не умеет скрывать свои эмоции. Не хватало ей, чтобы Сэмюэль Телман подумал, что она питает к нему какие-то чувства!

– Я умею задавать нужные вопросы! – заявила она с жаром. – Не зря я давно работаю у мистера Питта. Даже дольше, чем вы.

Телман даже ахнул и слегка улыбнулся. Но потом лишь медленно выдохнул и так и не сказал, что при этом подумал.

– То есть они уверены, что Гаррик его не отпустил бы? Так, может, он сам устал терпеть его пьяные выходки и поэтому сбежал?

– Ни слова не сказав Тильде или кому-то еще? – недоуменно спросила Грейси. – Да и вообще, просто так не сбегают. Сначала уведомляют об уходе.

По лицу Телмана промелькнуло что-то вроде презрения, что вновь напомнило ей о том, что он думает о жизни в услужении.

– Только не начинай снова! – предостерегла она его. – Парню грозит опасность, настоящая, серьезная опасность. Давай не будем спорить о том, хорошо или плохо жить под чужой крышей. – Она в упор посмотрела на него. Телман ответил ее таким же пристальным взглядом, от которого по ее телу пробежала дрожь. Почувствовав, как вспыхнули ее щеки, Грейси отвела взгляд. – Мы должны ему помочь, – осторожно сказала она. – Одна, без тебя, я вряд ли смогу это сделать. Прошу тебя, Сэмюэль, не вынуждай меня. – Она понимала, что на чашу весов поставлены их отношения. Грейси сама удивилась себе, что пошла на такой риск. До этого момента она даже не отдавала себе отчета в том, как он для нее дорог. – Что-то явно случилось с ним, – тихо добавила она. – Может, мистер Стивен разъярился, как то о нем рассказывают, прибил его и спрятал тело. Нет, здесь явно что-то нечисто, и больше никто не может помочь, потому что они сами толком не знают.

Официантка принесла Телману ужин и чайник свежего чая. Телман поблагодарил ее и посмотрел на Грейси. Он уже знал, какое примет решение. Это читалось в его глазах, в линии его рта, в том, как замерли его руки. Прежде чем ответить, он лишь на миг задумался, как будто окончательно взвешивал все «за» и «против». Скорее всего, им руководила гордость, но они оба знали: решение принято.

– Хорошо, я проверю, в чем там дело, – произнес он наконец. – Но так как никакого заявления не поступало, придется действовать осторожно. Я сообщу тебе, если что-то узнаю.

– Спасибо тебе, Сэмюэль, – от всего сердца поблагодарила она его.

Вероятно, он это понял, потому что внезапно улыбнулся, причем на редкость теплой, искренней улыбкой. Грейси никогда бы не призналась в этом никому на свете, но в этот момент его лицо показалось ей почти прекрасным.

***

Питт решил прекратить изучение жизни Эдвина Ловата и того шлейфа страданий и боли, какой оставили после себя его многочисленные любовные похождения. Он изучил каждое имя и обнаружил лишь душевные раны и беспомощный гнев.

Стоило ему взглянуть на происшедшее под другим углом, как в голову ему пришла безумная мысль. Порой полезно оставить самые очевидные выводы и рассмотреть дело так, как если бы они были ошибочными. Ловат был застрелен в саду в середине ночи. На первый взгляд Аеше Захари не было необходимости, захватив с собой пистолет, идти на улицу, чтобы проверить, кто там прячется в кустах. Она вполне могла отправить туда своего слугу и позвонить из дома в полицию.

До сих пор Питт исходил из того, что ей было известно, что это Ловат, но тогда какой ей смысл был его убивать? Если бы она не хотела его видеть, она бы просто осталась в доме. Если она не знала, кто это такой, – ответ был точно такой же.

Но что, если она думала, что это кто-то другой? Если она узнала Ловата лишь после того, как тот уже был мертв? В саду было темно. Свет из окон дома туда не падал, даже если бы все лампы в комнатах первого этажа были зажжены, что маловероятно в три часа ночи.

За кого же она могла его принять? Что, если самое разумное объяснение убийства заключается в том, что, по ее мнению, это был кто-то другой?

И Питт вновь направил свои стопы в Иден-Лодж. Осенним утром дом производил впечатление опустевшего: тихая улица, через которую пролегли первые солнечные лучи. В этом абсолютном безветрии застыли даже листья на ветках берез. Вдали раздавалось цоканье копыт, а где-то над головой пела невидимая птица. Между засохшими стеблями лилий, которые садовник еще не успел срезать, бродил черный кот.

Дверь открыл Тарик эль-Абд.

– Доброе утро, сэр, – вежливо произнес он. Лицо его при этом осталось каменным. – Чем могу вам помочь?

– Доброе утро, – ответил Питт. – Я хотел бы задать еще несколько вопросов. Надеюсь, вы мне поможете.

Эль-Абд пригласил его войти и повел по коридору к гостиной. Судя по всему, он был отнюдь не в восторге от присутствия полицейского в этой части дома: знакомство было шапочным. Его владения ограничивались кухней и прачечной, но туда гостя не приведешь. Предлагать гостю чай или кофе он не стал.

– Что вас интересует, сэр? – спросил он, оставаясь стоять сам и не предлагая Питту сесть.

Быстро окинув взглядом комнату, Питт отметил для себя утонченную цветовую гамму и обилие света. Линии были не такими плотными, какие он привык видеть в английских домах, обстановка гораздо проще. Один из сервантов украшала фигура пса с длинными ушами, размером в полтора фута. Питту она очень понравилась. Похоже, эль-Абд перехватил его взгляд.

– Это Анубис, сэр, – пояснил он. – Один из древнейших богов моей родины. Разумеется, народа, который в него верил, давно нет.

– Но фигура по-прежнему прекрасна, – с чувством ответил Питт. – Чувствуется рука мастера.

– Да, сэр. Так что вы хотели спросить у меня? – напомнил араб. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

– Когда мистер Ловат был застрелен, в этой комнате горел свет?

– Простите, сэр? Я вас не понимаю. Мистер Ловат был застрелен в саду… на улице. Он не входил в дом.

– Так вы не спали? – удивленно спросил Питт.

Лицо эль-Абда на миг утратило каменное выражение. Но лишь на миг.

– Спал, сэр, пока не услышал выстрел. Мисс Захари сказала мне, что он не входил. Я поверил ей. Так что здесь никого не было. Свет не был включен.

– Кто-то еще был в доме?

– Внизу все огни были погашены, сэр, кроме коридора. Их никогда не выключают полностью.

– Понятно. А наверху?

– Я не пойму, что вам нужно, сэр. Свет горел в спальне мисс Захари, в ее гостиной и на лестничной клетке… как обычно.

– Скажите, окна этих комнат расположены на фасаде дома или с обратной стороны?

– На фасаде, сэр. – Это было вполне естественно. Окна главной спальни обычно располагались на фасаде.

– То есть в саду, где был застрелен мистер Ловат, света не было? – сделал вывод Питт.

Эль-Абд задумался, как будто учуял в этом вопросе какой-то подвох.

– Не было, сэр.

– Могла ли мисс Захари не узнать мистера Ловата? Вдруг она подумала, что это кто-то другой?

Впервые самообладание изменило эль-Абду. Он не просто вздрогнул. Казалось, будто ему грозит некая страшная опасность. Впрочем, впечатление это длилось недолго. Еле заметно моргая, он посмотрел на Питта.

– Я об этом даже не думал, сэр. Ничего не могу сказать. Но если бы она решила, что это грабитель, почему она не позвала меня? Она знает, что я бы защитил ее. Ведь это мой долг.

– Разумеется, – согласился Питт. – Но я имел в виду не грабителя, а кого-то другого, кого она хорошо знала, но кто мог представлять для нее угрозу.

На этот раз эль-Абд остался невозмутим.

– Такие люди мне не известны, сэр. Будь оно так, разве она не сказала бы полиции, что произошел несчастный случай? Ошибка… самооборона? Скажите, в Англии можно стрелять, если вам угрожает опасность?

– Если нет другого способа защитить себя, то да, – ответил Питт. – Я просто думал, вдруг сюда пришел кто-то, кого она знала… кто был ее врагом, кто представлял для нее угрозу, пусть даже не физическую, а иную, например, ее репутации или чему-то такому, что было для нее крайне важно.

– Я не знаю, о чем вы говорите, сэр. – Лицо араба вновь превратилось в учтивую, непроницаемую маску.

– Ваша преданность хозяйке выше всяческих похвал, – произнес Питт, стараясь не выдать сарказма в голосе. – Однако она бесполезна. Если ее признают виновной в убийстве Ловата, ее повесят. Если же она обозналась, приняла его за кого-то еще, кто, возможно, представлял угрозу для нее самой, она сможет потребовать снисхождения.

Было удивительно наблюдать за тем, как почтение в голосе араба сменилось презрением, хотя на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Думаю, сэр, вам лучше обратиться с вопросами к мистеру Райерсону. Если ему известны причины, вынудившие мисс Захари убить этого человека – за кого бы она его ни приняла, – то он наверняка может сказать вам правду и тем самым оправдать и самого себя, и ее. Если же он их не знает и он, без каких-либо оправданий, лишь нашел мистера Ловата, в таком случае он виновен, что бы там ни думала мисс Захари. Разве не так?

– Так, – был вынужден признать Питт. – Все верно. Но вдруг мисс Захари предпочтет отрицать, что она застрелила мистера Ловата по какой-либо объяснимой причине, вместо того чтобы сказать нам правду, что она думала на самом деле?

Эль-Абд наклонил голову. По губам его промелькнула тень улыбки.

– Верность моей хозяйке требует от меня, чтобы я принял любое ее решение, сэр. У вас есть что-то еще?

– О да! Я бы просил вас составить для меня список людей, бывавших в этом доме с тех пор, как мисс Захари поселилась здесь.

– У нас есть книга посетителей, сэр. Она вам поможет?

– Сомневаюсь. Но для начала, пожалуй, да. Но мне нужны и другие имена.

– Хорошо, сэр, – согласился эль-Абд и удалился, ступая в равной мере бесшумно и по толстым коврам, и по полированному полу.

Вернулся он через четверть часа с листом бумаги и белой, в кожаном переплете книгой. И то и другое он вручил Питту. Тот поблагодарил его и ушел. Книга оказалась интересной. Там значилось больше имен, нежели он ожидал, и ему потребуется время на то, чтобы выяснить, что это за люди. А вот лист бумаги, предположил Питт, наверняка будет совершенно бесполезным.

Остаток дня он провел, выясняя личности визитеров – как правило, мужчин, имевших то или иное отношение к торговле хлопком. Но были и другие – художники, поэты, музыканты, философы. Было бы интересно узнать, почему они наносили визиты Аеше Захари и что думал по этому поводу Райерсон, если он, конечно, был в курсе. Время таких визитов в книге никак не было отмечено, только дата.

***

На следующее утро еще за завтраком Питту принесли записку с требованием через час явиться в кабинет к Наррэуэю. Он отложил нож и вилку. Жирная селедочка моментально утратила вкус.

У него все еще оставались несколько имен, как из гостевой книги, так и из дополнительного списка, чьих обладателей ему еще предстояло установить. Какая досада, что его вызывают с отчетом, он же пока не может сообщить ничего существенно нового!

Через полчаса он уже докладывал Наррэуэю о своем визите в Иден-Лодж и об именах, которые стали ему известны из гостевой книги и составленного слугой списка.

Наррэуэй пребывал в задумчивости. Его лицо было усталым и хмурым, но теперь по нему как будто проскакивала искорка надежды, которую он всеми правдами и неправдами пытался замаскировать.

– Вы думаете, что она приняла Ловата за кого-то из них? – скептически спросил он, откидываясь на спинку стула и глядя на Питта из-под тяжелых, полуопущенных век, как будто не спал всю предыдущую ночь.

– Это представляется более разумным, нежели то, что она узнала Ловата и намеренно убила его, – ответил Питт.

– А вот и нет, – резко возразил Наррэуэй. – Ловат шантажировал ее и пришел получить от нее деньги за молчание. Она воспользовалась случаем, чтобы пристрелить его и положить конец его вымогательствам. Звучит вполне разумно, чтобы в это поверили любые присяжные.

– А чем он ее шантажировал? – уточнил Питт.

– Ради бога, Питт! Включите воображение! Молодая, красивая женщина непонятного происхождения. Райерсон на двадцать лет ее старше, уважаемый человек, которому есть что терять. – Наррэуэй на миг умолк, чтобы перевести дыхание. – Он не может не отдавать себе отчет в том, что до него у нее были и другие любовники. Он был бы круглый болван, считай он иначе. Но это не значит, что ему нравится, когда ему напоминают о них, возможно, смакуя сальные подробности…

Питт попытался представить себя на месте Райерсона и не смог. Если мужчина выбирает женщину за ее физическую красоту, экзотическое происхождение и готовность стать любовницей, а не женой, то он должен также принять и тот факт, что, возможно, он у нее не первый и не последний. Их отношения продлятся ровно столько, сколько это устраивает обоих.

Увы, посмотрев на Наррэуэя, он не заметил в его глазах понимания, лишь необъяснимое, но настоятельное предостережение, что, если Питт сейчас рискнет бросить ему вызов, их ссора может вылиться в нечто, о чем он потом пожалеет. Питт понятия не имел, почему Наррэуэй так болезненно воспринимает эту тему. Но никаких сомнений в том, что это так, у него не было.

– И вы считаете, что Ловат шантажировал ее с тем, чтобы он молчал про что-то такое, что было еще в Египте? – спросил он вслух.

– Это то, что предположит обвинение, – ответил Наррэуэй. – А вы нет?

– Разве что за неимением других версий, – согласился Питт. – Но они будут вынуждены доказывать…

Наррэуэй резко подался вперед. Его плечи напряглись, тело как будто окаменело.

– Нет, черт побери, нет! – процедил он сквозь зубы. – Если только мы не предложим иную версию, эта будет принята по умолчанию. Включите мозги, Питт! Старый любовник, без денег и положения, найден мертвым в саду в три часа ночи. Труп лежит в тачке, а рядом с ним – пистолет. Что еще, по-вашему, здесь можно подумать?

Питт тотчас ощутил, как на него, грозя раздавить своим весом, давят неопровержимые факты.

– То есть мы сейчас просто подыскиваем версии для защиты? – тихо спросил он. – Но почему? Чтобы Райерсон думал, что его все еще спасают? Почему это так важно?

Наррэуэй не решался посмотреть ему в глаза.

– К нам обратились с просьбой те, кто вращается в мире, отличном от нашего с вами, – ответил он. – Судьба Аеши Захари им безразлична. А вот Райерсона нужно во что бы то ни стало спасти. Он долго верой и правдой служил стране. Процветание хлопчатобумажных фабрик Манчестера, дающих работу многим тысячам человек, – это его заслуга. И если не будет достигнуто согласие по ценам, нас ждет вероятность забастовки. Вы хотя бы отдаете себе отчет в том, во что это обойдется? Это затронет не только рабочих на фабриках, но и всех, кто так или иначе связан с этой отраслью – владельцев магазинов, мелких торговцев, экспортеров, в конце концов, всех, начиная теми, кто продает дома, и кончая дворником, метущим улицы за полпенса.

– Если Райерсона признают ее пособником, правительство ждет большой конфуз, – согласился он. – Но если он ее пособник, им придется назначить на его место кого-то другого, кто будет решать дела с Египтом. Судя по тому, как Райерсон воспринял убийство Ловата, я бы предпочел, чтобы национальный кризис разруливал кто-то другой.

Бледные щеки Наррэуэя вспыхнули румянцем, пальцы машинально сжались в кулаки. Тем не менее он сдержался, хотя это и стоило ему неимоверных усилий.

– Вы не понимаете, что говорите, Питт! – процедил он сквозь зубы.

Питт подался вперед.

– Тогда скажите мне! – потребовал он. – Пока что я вижу перед собой человека, который любит экзотическую иностранку и решил во что бы то ни стало остаться ей верным, даже если ее признают виновной в убийстве. Он не может ей помочь. Его свидетельства только все портят, а вовсе не улучшают. Он либо не отдает себе в этом отчет, либо настолько самонадеян, что ему кажется, что его причастность к этому случаю спасет ее… или же ему наплевать на себя.

Наррэуэй повернулся к нему едва ли не спиной.

– Вы круглый болван, Питт! Разумеется, он прекрасно знает, чем все кончится. На его карьере будет поставлен крест. И если только мы не докажем что-то другое, он вполне может пойти на виселицу вместе с ней. – Наррэуэй обернулся, а когда заговорил снова, его голос дрожал. – Выясните, кто еще мог иметь связь с этой женщиной или настолько ненавидел Ловата, что убил его! И главное, принесите мне доказательства, вы поняли? Никому ничего не говорите. Будьте осторожны. Держите ваши действия в секрете. Будьте осмотрительны, задавая вопросы. Задействуйте свой знаменитый такт, по крайней мере, как считает Корнуоллис. Наматывайте на ус все, но ничего не говорите сами. – Он вновь повернулся к Питту лицом и пристально посмотрел ему в глаза, как будто надеялся прочесть его мысли, вольные или невольные. – Запомните, Питт, если вы провалите это дело, вы мне больше не нужны. Всегда помните об этом. Мне нужна правда, и я должен быть единственным, кому она известна.

Питт невольно поежился. А еще он был страшно зол и никак не мог понять, почему это так важно для Наррэуэя. По всей видимости, тот многого недоговаривал и одновременно требовал от Питта безоговорочной верности. Кого он пытался защитить и почему? Неужели самого себя? А может быть, его, Питта, от некой угрозы, которую он не понимал, ибо эта работа еще была для него в новинку? Или же Райерсона, по какой-то старой дружбе или иной, неизвестной ему причине? Питт хотел бы получить взамен доверие Наррэуэя, которое было крайне важно для успеха его поисков. Оно также послужило бы для него хорошей защитой, случись ему обнаружить нечто такое, что поставило бы под удар его влиятельных противников.

Но просить об этом он не стал. Наррэуэй никому не доверял полностью. Возможно, именно поэтому он так долго занимает свой пост с его тайнами и секретами, чреватыми предательствами самого разного рода.

– Я не могу пообещать вам правду, – спокойно произнес Питт. Наррэуэй мгновенно напрягся. Заметив это, Питт даже ощутил толику удовлетворения, однако столь малую, что ее тотчас поглотило осознание собственного неведения. – Более того, я уверен, что нам станут известны лишь сущие крохи правды, но кто бы ни убил Ловата, он будет их знать, и, возможно, им известно, что я тоже в курсе, в зависимости от того, был ли это хитроумный план или просто безответственный выстрел избалованного мужчины… или женщины.

– Поэтому-то вы и нужны мне, Питт, вы, а не кто-то другой. В основном мои люди привыкли гоняться за анархистами и саботажниками, – сухо произнес Наррэуэй. – У вас есть чутье. Бог свидетель, вы не отличите бомбу от кулька конфет, но в том, что касается раскрытия убийств, вам нет равных, особенно если речь идет о преступлении из страсти, а не по политическим мотивам. Делайте свое дело дальше! Найдите остальных людей из списка. Но поторопитесь. У нас в запасе не так уж много времени до того, как правительство будет вынуждено сдать Райерсона.

Питт поднялся на ноги.

– Да, сэр. Как я понимаю, вы сказали мне все, что сочли нужным? – спросил он, давая Наррэуэю понять, что догадывается, что тот не торопится раскрывать ему какие-то вещи.

Лицо Наррэуэя мгновенно сделалось каменным. От Питта не скрылось, как напряглись мышцы его шеи.

– Корнуоллис безоговорочно вам доверял. Возможно, и я когда-нибудь буду, но пока я этого сказать не могу, за что, кстати, вы должны быть мне благодарны. Есть вещи, которых вам лучше не знать. Может статься, что со временем вы их узнаете и сами пожалеете об этом. – Он слегка подался вперед над разделявшим их столом. – Но поверьте мне, Питт, я хочу по возможности спасти Райерсона, и если ради этого мне придется сообщить вам нечто такое, что поможет вам в ваших поисках, я непременно это сделаю, независимо от того, чего это мне будет стоить. Но если окажется, что он был в сговоре с этой чертовой египтянкой с целью убийства Ловата или даже пытался помочь ей замести следы убийства, значит, он соучастник преступления, и я пожертвую им, даже не моргнув глазом. Есть серьезные вещи, о которых вы не догадываетесь, и ими нельзя рисковать ради спасения шкуры одногоединственного человека… кем бы он ни был.

– Например, забастовка в Манчестере? – осторожно спросил Питт.

Наррэуэй оставил его вопрос без ответа.

– Идите и делайте свое дело! – рявкнул он. – Не стойте здесь, понапрасну тратя мое и свое время. Иной помощи вы от меня не дождетесь.

Питт вышел на улицу и прошел всего двадцать ярдов, когда ему попался продавец газет, и он прочел заголовки. По пути к Наррэуэю он не обратил на них внимания, так как шел в противоположном направлении.

Мальчишка-продавец заметил его интерес.

– Вам газету, сэр? – спросил он с надеждой в голосе. – Они все пишут, что мистера Райерсона надо арестовать вместе с этой иностранкой и повесить! Хотите почитать? – И он протянул Питту газету.

Питт постарался не выдать своей злости. Взяв у мальчишки газету, он расплатился и быстро зашагал прочь, чтобы прочесть газету в каком-нибудь укромном уголке, подальше от посторонних глаз. Он с удивлением поймал себя на том, что не хотел бы, чтобы другие видели его эмоции. Уж слишком явно они бросались в глаза.

Держа газету сложенной, он сел в омнибус и, проехав пару остановок, вышел рядом с одним из зеленых скверов. Найдя пустую скамейку, сел и развернул газету. Там было то, что он и ожидал увидеть. Некий член парламента от оппозиции требовал объяснений, почему Аеша Захари содержится под стражей за убийство Ловата, бравого солдата, ничем не запятнавшего свою честь, в то время как Райерсон, бывший в ее доме в три часа ночи по причинам, которые он сам не в состоянии объяснить, даже не был вызван на допрос по этому делу. Депутат просил, вернее, требовал во имя справедливости, чтобы премьер-министр дал палате общин, а в ее лице и всему британскому народу ответ, почему этого до сих пор не было сделано и как долго будет сохраняться такое положение вещей.

***

Во второй половине дня, до того, как сумерки смазали горизонт и украли у листьев часть их цвета, правительство было вынуждено уступить нажиму. Министр внутренних дел известил палату общин, что в самое ближайшее время мистер Райерсон даст полиции исчерпывающие показания.

К тому моменту, когда зажглись первые фонари, Райерсон был фактически арестован. Необходимость посылать за Питтом и приглашать его в кабинет Наррэуэя отпала.

В любом случае ничего принципиально нового он сообщить не мог, делиться же теми крохами, которые у него имелись, желания не возникало. Подумаешь, еще несколько имен из гостевой книги Иден-Лодж! Оставались последние полдюжины, но и эти тоже, скорее всего, будут непричастны к убийству Ловата.

Питт стоял перед столом Наррэуэя, ожидая, когда тот заговорит.

– Да, я в курсе, – произнес тот, вернее, процедил сквозь зубы, вперив взгляд в полированную столешницу с грудой документов на ней – все как один лежали обратной стороной вверх. – Вряд ли он сообщит полиции что-то такое, чего не сказал нам.

– Я для него посторонний человек, – заметил Питт, хотя самому ему казалось, что сам он прекрасно знает Райерсона. Он легко мог представить себе его лицо, каждую его черточку, каждую тень на нем, волнение в его голосе и свое собственное ощущение причастности, когда Райерсон пытался объяснить ему свои действия и как он поступит, если Аеша Захари предстанет перед судом. – В данных обстоятельствах у него не было причин доверять мне, – продолжил он. – Возможно, с вами он будет более откровенен.

Он не стал говорить, что Райерсон и Наррэуэй были представителями одного социального класса, получили сходное воспитание, придерживались одних и тех же ценностей. К чему говорить очевидные вещи? Да и в любом случае Наррэуэй проигнорировал его слова. Вместо этого он открыл ящик стола и вытащил оттуда небольшую металлическую коробку. Никакого ключика Питт не заметил. Наррэуэй просто открыл ее и вытащил оттуда пачку банкнот, не менее ста фунтов.

– Расследование здесь, в Лондоне, я возьму на себя, – сказал он, не глядя Питту в глаза. – Оставьте мне ваши заметки. Вы же отправитесь в Александрию и постараетесь выяснить все, что сможете, об этой женщине и о пребывании там Ловата.

От неожиданности Питт ахнул и на миг лишился дара речи. Похоже, Наррэуэй уже заранее отсчитал деньги, потому что просто положил пачку на стол.

– Но ведь я ничего не знаю о Египте! – воскликнул Питт. – Я не знаю тамошнего языка, я не…

– Уверяю вас, вам хватит вашего английского, – перебил его Наррэуэй. – И я не знаю никого, кто был бы экспертом по Египту. Вы хороший детектив. Выясните как можно больше о Ловате, но в первую очередь об этой женщине – кто она такая, из какой семьи происходит, во что верит, что ей нужно и что ей дорого. Особенно нечто такое, чем Ловат мог бы ее шантажировать. – По лицу Наррэуэя пробежала тень брезгливости. – Зачем она приехала в Англию? Кто ее родственники? Были ли у нее в Египте любовники, деньги? Каковы ее религиозные и политические взгляды?

Питт в упор смотрел на своего начальника. До него постепенно начало доходить, какое ответственное задание он ему поручает. Если честно, он даже не знал, что ему думать по этому поводу. Он не имел понятия, откуда ему начинать, за что браться в первую очередь, не говоря уже о каких-то выводах.

Он ничего не знал о Египте, кроме обрывочных фактов, почерпнутых из разговоров и газет, и чуть больше, в последнее время, о тамошнем хлопке. Он никогда не был в Александрии и наверняка заплутает на тамошних улицах. Климат тоже не похож на лондонский. Да что там! Так все другое – пища, одежда, обычаи!

И все же в тот момент, когда его охватил страх, в нем шевельнулось волнение, нарастая с каждой секундой. Слова согласия сорвались с его губ прежде, чем он успел осознать, каким образом он добьется успеха.

– Да, сэр. Как лучше добраться туда? Через агентство Томаса Кука?

Губы Наррэуэя тронула улыбка.

– Это приказ, Питт, а вовсе не просьба. Или вы его выполняете, или… отставка. Но я рад, что мне не пришлось вам этого объяснять. – Наконец он поднял глаза. Питту показалось, что он заметил в них что-то похожее на заботу. – Будьте осмотрительны, Питт. В Египте сейчас неспокойно, вам же придется задавать болезненные вопросы. Мне нужна информация, но мне также хотелось бы, чтобы вы вернулись живым. Ваша смерть в каком-нибудь переулке ляжет пятном на мою профессиональную репутацию. – С этими словами он взял со стола деньги, а с ними – простой белый конверт. – Это ваши билеты. Надеюсь, средств вам хватит. А если нет, обратитесь к мистеру Тренчарду в британском консульстве, но моя к вам просьба: не слишком откровенничайте с ним.

– Спасибо, – поблагодарил Питт и взял у него билеты и деньги.

– Вы отплываете из Саутгемптона завтра вечером, – добавил Наррэуэй.

Питт попрощался и вышел из кабинета. Завтра он первым утренним поездом покинет Лондон и должен успеть собрать вещи. Ему даже не пришло в голову, что одежда, которую он носит здесь, не годится для жаркого климата.

– Питт! – резко окликнул его Наррэуэй. Он обернулся.

– Да?

– Будьте осторожны. Возможно, все окажется так, как и на первый взгляд: Ловат – раб страстей, а не человек рассудка. Но если вдруг обнаружится связь с политикой, с хлопком или чем-то в этом роде… больше слушайте и меньше говорите. Научитесь наблюдать, не задавая вопросов. В Александрии вы не полицейский. – На лицо Наррэуэя внезапно легла печать скорби, как будто он уже предвосхищал все беды, которые еще не произошли, или же вспомнил те, что уже случились. – Там вас защитить будет некому. Ваша белая кожа будет работать не только на вас, но и против. Поэтому, ради бога, проявляйте осмотрительность! – Наррэуэй произнес эти слова сердито, как будто бы за Питтом водилась привычка без причин подставлять себя риску. По спине Питта тотчас пробежал холодок страха. Он редко – вернее, никогда не ставил под удар свою жизнь, разве только в Уайтчепеле, выполняя первое поручение Наррэуэя. Обычно он предпочитал стены своего кабинета. Это, конечно, не полицейская униформа, но ничуть не хуже.

– Да, сэр, – ответил Питт, чувствуя, как у него пересохло во рту, и, не дожидаясь, что Наррэуэй скажет еще или же он сам выдаст свое волнение, поспешил выйти вон.

Глава 6

– Египет! – не поверила собственным ушам Шарлотта, когда Питт сообщил ей это известие. Он вернулся домой поздно, опоздав к ужину. Все уже сидели за столом.

– А я знаю, где Египет, – похвастался Дэниэл. – Он наверху Африки. – Он произнес это с набитым ртом, однако Шарлотта была слишком ошарашена, чтобы сделать ему замечание. – Тебе придется плыть туда на корабле, – добавил мальчик с видом знатока.

– Но ведь это… – начала было Шарлотта, однако, заметив в глазах Джемаймы испуг, неуклюже сказала первое, что пришло на ум, – так интересно! И еще там жарко. В чем ты там будешь ходить?

– Придется по приезде туда купить кое-какую одежду, – ответил Питт.

Ему хотелось сказать ей многое, но он видел ее тревогу, тем более прошло не так уже много времени с того момента, когда она, дети и Грейси чудом остались живы, когда в середине ночи были вынуждены покинуть Дартмур. Их спас Телман. Приехав туда в темноте, он сложил их вещи в повозку и довез до ближайшего полицейского участка. На пути туда на них напали. Телман был вынужден дать отпор обидчику, оставив его лежать без чувств на земле. Джемайма постоянно с ужасом вспоминала их бегство.

Питт улыбнулся ей.

– Я привезу тебе оттуда что-нибудь красивое, – пообещал он. – Вернее, всем, – поправился он, увидев, что Дэниэл открыл рот, чтобы выразить свое несогласие.

Позже, когда они остались одни, успокоить Шарлотту оказалось труднее.

– Но что ты можешь сделать в этом Египте? – спросила она. – Это ведь британский протекторат, или как он правильно называется. Разве у них там нет полиции? Неужели туда нельзя написать письмо или, если начальство не доверяет почтовой службе, отправить его с курьером?

– Местная полиция не будет знать, что им искать, а если они и найдут, то не поймут, что именно, – ответил Питт. Шагая дождливым, ветреным вечером по мокрому, блестевшему в свете фонарей тротуару домой, когда обгонявшие его экипажи то и дело обдавали его водой из луж, он мысленно перенесся в древний, залитый солнцем город на краю Африки. Тот факт, что он не знал арабского языка, имел смутное представление о местной кухне, деньгах, обычаях, не играл никакой роли. Ничего, как-нибудь освоится. Он приложит все усилия, он выяснит, кто такая Аеша Захари, а может, и такие вещи, каких ему лучше не знать. Но, по крайней мере, это будет правдой. И поможет объяснить, что же случилось в Иден-Лодж.

Пока же он дома, наслаждается теплом родного очага. Здесь его не мучают сомнения и страхи, здесь он знает, где что на какой полке лежит. Здесь его всегда ждут простые, но приятные радости – собственный стул, своя кровать, ломоть домашнего хлеба с хрустящей корочкой, намазанный терпким, горьковатым мармеладом, и горячий чай на завтрак. И самое главное – здесь его семья. Как же ему их будет недоставать, даже всего несколько дней, не говоря уже про несколько недель.

Он так и сказал Шарлотте, причем не один раз – словами, прикосновениями и молчанием.

***

Стоя на палубе корабля, Питт смотрел на лазурную гладь океана, что простиралась до самого горизонта. Тот, в свою очередь, был едва заметной линией, отделявшей море от неба, без малейшего намека на сушу. Питт был рад уйти из тесной каюты, которая принадлежала ему лишь наполовину.

Он был вынужден делить ее с тощим, унылого вида ланкаширцем, который регулярно совершал этот вояж в деловых целях. Человек этот видел впереди черные времена и получал некое извращенное удовлетворение, заявляя об этом при первой возможности. Единственным его достоинством в глазах Питта было то, что его никто не интересовал. Он ни разу не спросил у Питта, кто он такой, чем занимается, откуда родом и зачем плывет в Египет.

Наррэуэй не предложил Питту никакой легенды, предоставив ему право самому решать, что и кому говорить. Начальник Питта был убежден, что человек, придумавший себе историю, охотнее в нее поверит и не совершит способных выдать его промахов. Питт провел два часа в поезде, пока ехал из Лондона в Саутгемптон, ломая голову и пытаясь придумать мало-мальски правдоподобное объяснение своему египетскому вояжу, которое бы не основывалось на том, что ему неизвестно. Деловая поездка исключается. Пятиминутного разговора хватит, чтобы понять, что в вопросах коммерции он полный профан. Он не был ученым и тем более специалистом по истории Древнего Египта, которая в последнее время стала предметом всеобщего, постоянно растущего интереса. Достаточно одного вопроса, чтобы обнаружилось его полное в ней невежество.

Какой человек поедет посмотреть заморскую страну, о которой он ничего толком не знает и где у него нет ни друзей, ни родных? Вряд ли женатый. Питт решил быть как можно ближе к правде – так надежнее и безопаснее, ибо создавало некий внутренний стержень. Но если он плывет в Египет не удовольствия ради, значит, тому должны быть некие причины.

В конечном итоге он решил изобрести брата, уехавшего в Египет по каким-то своим делам, от которого вот уже пару месяцев не было никаких вестей. Это довольно правдоподобно объясняло цель поездки, позволяло без опаски задавать самые разные вопросы и делало ненужными любые оправдания собственного невежества в том, что касалось страны. До сих пор его ответы на вопросы других людей не вызывали у них сомнений. Его спутник по каюте ограничился замечанием, что, мол, если брат Питта занимается хлопком, то его дело швах, а самому Питту стоит начать поиски его останков в темных закоулках и даже в реке. Питт тогда ничего не сказал в ответ на его слова.

И вот теперь, глядя на лазурное море, ощущая кожей дуновение теплого ветерка, он с нетерпением ожидал прибытия в новое место, столь не похожее на все, что он себе представлял и где ранее был.

По прибытии он предъявил свой паспорт и проследил за выгрузкой багажа. С чемоданом в руке он стоял на пристани, посреди толкотни и шума, слыша с десяток разных языков, ни один из которых он не понимал. Впрочем, все порты мира в чем-то одинаковы. В Лондоне могло быть солнечно, зато от воды постоянно дул пронизывающий ветер. Здесь же зной окутал его, словно влажное, удушающее одеяло. Многие запахи были привычными – смолы, соли, рыбы. Но были и непривычные – пряностей, пыли и чего-то теплого и приторного.

Некоторые мужчины были голыми до пояса. Другие – в длинных, до пят, одеяниях и с тюрбанами на головах. Разговаривая о чем-то, они осматривали то какой-то ящик здесь, то тюк – там.

Капитан уже помог Питту обменять несколько фунтов на местные деньги, пиастры, хотя, как подозревал Питт, по весьма невыгодному курсу. Впрочем, он не сильно расстроился – услуга того стоила.

Было уже за полдень, и ему требовалось до наступления темноты найти крышу над головой. Подхватив чемодан, он зашагал прочь от причала в направлении шумной, многолюдной улицы. Интересно, понимает ли кто-нибудь здесь по-английски, пусть если и не говорит? Есть ли здесь общественный транспорт?

Увидев рядом с тротуаром запряженную в открытую повозку лошадь, он решил, что это александрийский аналог лондонского кеба. Он уже было шагнул к ней, чтобы попросить возницу отвезти его в британское консульство, когда его опередил какой-то человек в европейской одежде. Решительно подойдя к повозке, он уселся на сиденье и по-английски отдал вознице распоряжение.

Питт решил, что в следующий раз он не будет зевать. У него ушло более четверти часа, чтобы найти другую повозку, и еще минут пять, чтобы за более-менее приемлемую цену уломать возницу отвезти его к британскому консульству. Правда, он понятия не имел, куда на самом деле везет его ушлый араб. Кто знает, вдруг он закончит свое путешествие где-нибудь в пустыне? Впрочем, трясясь по узким переулкам, он как зачарованный вертел по сторонам головой. Вскоре те сменились широкими, залитыми солнцем улицами.

Все здесь было теплых, песочных тонов, переходивших в более темные, светло-коричневые и терракотовые – там, где над мостовой или землей выступали деревянные окна, на которых неподвижно висели выбеленные безжалостным солнцем маркизы. Повсюду, что-то клюя, воркуя и кудахча, расхаживали голуби и куры. Иногда то здесь, то там, покачиваясь, словно корабль на волнах, по улице шествовал верблюд. Рядом трусили нагруженные поклажей ослики.

Люди были в светлых одеждах. У мужчин на головах были тюрбаны, у женщин – платки, закрывавшие нижнюю половину лица. Кое-где в толпе мелькали отдельные пятна красного или бирюзового.

А еще здесь повсюду были насекомые. Питт то и дело ощущал острые, как иглы, укусы москитов, но не успевал вовремя прихлопнуть наглых кровопийц.

Местный воздух был напоен ароматами пряностей и горячей пищи, полон голосов, смеха, а время от времени звона металлических колокольчиков с их странной, дребезжащей музыкой.

Сумерки наступили внезапно. Ослепительно-голубое небо буквально на глазах сделалось бирюзовым, а над городом поплыл странный, похожий на пение крик, какого Питт раньше никогда не слышал. На одном дыхании он то взмывал ввысь, то с высоты устремлялся вниз, наполняя собой вечерний воздух, дрожащим эхом отражаясь от башен и стен домов.

Странно, никто не выглядел испуганным. Похоже, люди знали, что это такое, как только он зазвучал.

Между тем его повозка подъехала к облицованному мрамором зданию удивительной красоты: гладкие камни стен были разных оттенков, одни светлее, другие темнее, и, перемежаясь, придавали зданию необычный вид. Питт поблагодарил возницу, расплатился, дав арабу ровно столько, сколько и было условлено, и шагнул на горячую мостовую. Воздух вокруг него был теплый и липкий, как если бы он сидел в солнечной комнате, хотя небо темнело так быстро, что укутанная тенью стен противоположная сторона улицы уже была практически не видна. Сумерек как таковых не было. Солнце исчезло, и следом тотчас пришла ночь. Улицы наполнялись людскими голосами и смехом.

Увы, было уже темно, он же пока не нашел себе крыши над головой, и этот прискорбный факт оттеснял любопытство на второй план. Питт поднялся по ступеням консульства и вошел внутрь. Здесь к нему на безупречном английском обратился молодой египтянин в коричневом одеянии и поинтересовался, чем он может помочь. Питт ответил, что ему нужен совет, и повторил имя, которое ему назвал Наррэуэй.

Спустя пять минут он уже стоял в кабинете Тренчарда. Масляные лампы испускали мягкий, приглушенный свет, а сама комната поражала древней и удивительно простой красотой. На одной из стен висел пейзаж, изображавший закат на Ниле – такой прекрасный, что Питт невольно залюбовался им. Не небольшом столике стояла греческая скульптура, рядом с которой лежал папирусный свиток и некое золотое украшение, скорее всего, попавшее сюда из саркофага какого-нибудь фараона.

– Нравится? – с улыбкой спросил Тренчард, возвращая Питта из грез в действительность.

– О да, – сконфуженно ответил тот. – Извините.

Похоже, он слишком устал и был под впечатлением обрушившейся на него новизны, отчего голова соображала плохо.

– Ничего страшного, – заверил его Тренчард. – Вряд ли вы любите тайны и красоту Египта больше, чем я. Особенно Александрию! Здесь уголки мира сходятся воедино с такой жизненной силой, какой вы не встретите больше нигде! Рим, Греция, Византия, Египет! – Он произносил эти имена, как будто от них исходила некая магия.

Это был человек редкого обаяния и идеальной дикции, как если бы на досуге он собственного удовольствия ради декламировал стихи. Среднего роста, он, однако, казался выше по причине своей стройной фигуры. Когда он вышел из-за стола, чтобы пожать Питту руку, его движения были отмечены удивительной грацией. У Тренчарда также было лицо патриция с крупным орлиным носом, а светло-каштановые волосы лежали экстравагантными волнами. На Питта он произвел впечатление джентльмена, который получил этот пост скорее благодаря семейным связям, нежели каким-то собственным талантам. Скорее всего, он получил классическое образование и, вероятно, прочитал массу книг по египтологии, но в целом производил впечатление человека, для которого гораздо важнее его досуг, нежели работа, к которой он относился без особого интереса и прилежания.

– Чем могу быть полезен? – участливо спросил он. – Джексон сказал, что вы назвали мое имя? – Вопрос был задан мягко, однако явно требовал немедленного ответа.

– Мистер Наррэуэй предположил, что вы могли бы помочь мне советом, – ответил Питт.

Взгляд Тренчарда тотчас вспыхнул пониманием.

– Вот оно что. – Он кивнул и указал на стул. – Садитесь. Вы только что прибыли в Египет?

– Да, сошел на берег час назад, – подтвердил Питт, с благодарностью опускаясь на предложенный стул. Хотя он прошел и небольшое расстояние, однако, не в силах усидеть в каюте, долгое время провел, стоя на палубе.

– Вы уже нашли где остановиться? – спросил Тренчард, хотя вопрос был явно дежурным и он знал на него ответ. – Я бы предложил «Казино Сан-Стефано». Это очень хороший отель; в нем сто номеров, так что свободный наверняка найдется. Двадцать пять пиастров в сутки, великолепная кухня. Если вам не нравится египетская, они также подают французскую. Но что гораздо важнее, туда можно проехать по Страда Росса, причем недорого и не привлекая к себе внимания, на великолепном городском трамвае. Двадцать четыре трамвая в сутки, и все идут до станции Сан-Стефано.

– Спасибо, – искренне поблагодарил его Питт. Это было хорошее начало, если бы не осознание собственного невежества и атмосферы города, где даже воздух казался ему другим, чем на родине. Ни разу в жизни он не чувствовал себя таким слепым и одиноким. Все, что он хорошо знал, осталось за тысячи миль отсюда.

Тренчард наблюдал за ним, ожидая, что Питт скажет дальше. Ведь про гостиницу он мог, по идее, спросить у первого встречного. Значит, он должен что-то сказать про цель своего прибытия в город. Питт начал с общеизвестного – по крайней мере, в Лондоне, – сообщив Тренчарду голые факты про убийство Ловата и арест Аеши Захари.

– Захари! – воскликнул Тренчард. Лицо его оживилось неподдельным интересом.

– Вы знаете ее семью? – тотчас спросил Питт. Возможно, все окажется гораздо легче, чем он предполагал.

– Нет. Но это коптское[5] имя, а не мусульманское. – Заметив на лице Питта недоумение, Тренчард поспешил пояснить: – Христианское.

Питт был озадачен. Он не задумывался о том, могла ли играть здесь какую-то роль религия, и вот теперь внезапно ощутил ее важность. И вдруг Тренчард, не сводя с Питта пристального взгляда, с кривой улыбкой добавил:

– Судя по тому, что вы сказали, она не обычная проститутка, а скорее дорогая куртизанка. Будь она мусульманкой, родственники давно бы покарали ее за связь с мужчиной иной веры. Как христианка она, если проявит благоразумие, может рассчитывать на большее снисхождение.

– Мне неизвестно, куртизанка она или нет! – довольно резко заявил Питт, но, заметив во взгляде Тренчарда усмешку, мгновенно пожалел о своей несдержанности. Профессионал обязан сохранять хладнокровие.

Впрочем, Тренчард воздержался от комментария, хотя тот и читался на его лице вместе с усталым снисхождением искушенного светского человека, вынужденного иметь дело с наивным простаком. Питт был задет до глубины души. Он был профессиональным полицейским и знал темные стороны человеческой натуры гораздо лучше этого аристократа на дипломатической службе. Ему стоило немалых усилий сдержаться.

– Единственный, с кем, насколько нам известно, она была близка, это Сэвил Райерсон, – процедил он ледяным тоном. – Вторым ее горячим поклонником был Ловат, когда двенадцать лет назад служил здесь, в Александрии. Больше нам на этот счет ничего не известно.

Тренчард невозмутимо сложил на груди руки.

– Вы же хотите это выяснить?

– Да, помимо всего прочего.

– Как я понимаю, ваша цель – снять обвинения с Райерсона? – Это прозвучало скорее как приглашение объяснить цель приезда, нежели прямой вопрос. Но Тренчард был человек воспитанный. Внезапно Питту подумалось, что, случись Тренчарду вас застрелить, даже это он сделал бы с максимальной учтивостью. Впрочем, выказывать свои истинные чувства не имело смысла. Тренчард лишь сочтет его еще большим глупцом.

– По возможности, – согласился Питт.

Похоже, Тренчард заметил его колебания, ибо это отразилось на его лице.

– Мы должны знать правду, – быстро продолжил Питт. – Зачем ей было убивать Ловата? И, главное, зачем она приехала в Лондон? Она намеренно хотела свести знакомство с Райерсоном или то была случайная встреча?

Задав эти вопросы, он внезапно со всей ясностью понял, насколько маловероятно, что красавица-египтянка случайно влюбилась в министра, отвечающего за поставки хлопка. С другой стороны, история была полна маловероятных встреч, радикально изменивших ее курс.

– Да. – Тренчард поджал губы. – Конечно. Все тотчас предстает в ином свете. Но почему она застрелила этого Ловата? – Он сделал удивленное лицо. – Кто он вообще такой?

– Младший дипломат без какого-либо влияния, – ответил Питт, временно решив умолчать про возможность шантажа. – Но даже если Ловат и досаждал ей, – продолжил он, – Райерсон наверняка питал к ней пылкие чувства, если теперь делает все для того, чтобы спасти ее от обвинения в убийстве, даже ценой собственной репутации. Ей не было причин опасаться, что ее бывший любовник направил свои чувства на кого-то еще.

– Верно, – мягко согласился Тренчард. – За всем этим явно кроется нечто больше, причем вариантов достаточно. Вы поступили мудро, приехав сюда. Если честно, сначала я подумал, не проще ли было Наррэуэю поручить расследование кому-то из сотрудников консульства, но теперь я вижу, что здесь действительно требуется профессиональный детектив. Ответ может оказаться сложен, и, возможно, найдутся те, кто предпочел бы, чтобы его никто не узнал. – Тренчард улыбнулся искренней, обаятельной улыбкой. – Вы хорошо знаете Египет, мистер Питт?

Тот, в свою очередь, заметил за этим на первый взгляд невинным вопросом страсть, уже промелькнувшую в его голосе, когда он рассказывал о красоте и древности страны, о том удивительном взлете культуры, какой имел место именно здесь, где Нил встречался со Средиземным морем, а Африка – с Европой.

– Думаю, что вообще ничего, – честно признался Питт. – А то немногое, что знаю, не обладает особой ценностью.

Тренчард кивнул, признавая его правоту.

– Письменная история страны уходит в глубь веков почти на пять тысяч лет до рождества Христова, – сказал он, и хотя слова эти были произнесены на первый взгляд походя, за ними чувствовался некий благоговейный трепет. – Но вы можете спокойно про это забыть, даже про военную кампанию Наполеона и короткий период французской оккупации около ста лет назад. Надеюсь, вы слышали о победе адмирала Нельсона при Абукире[6]. Ее еще обычно называют «Битва на Ниле». Ведь о ней нельзя не знать.

В его голосе чувствовалась необычная страстность, для которой у Питта не нашлось точного названия.

– Египет номинально считается частью Оттоманской империи, а значит, является вассалом турецкого султана, – продолжал Тренчард. – Но в последние пятнадцать лет он практически стал частью империи Британской, хотя было бы крайне неосмотрительно говорить об этом вслух. – Он жеманно пожал плечами. – Равно как и о том, что десять лет назад, по приказу мистера Гладстона, мы подвергли Александрию артиллерийскому обстрелу.

Питт поежился, но Тренчард почти не обратил на это внимания.

– Египетский хедив – вассал султана, – продолжил он. – Есть также египетский премьер-министр, парламент, египетская армия и египетский флаг. Финансы, полагаю, не представляют для вас особого интереса, но только не тогда, когда дело касается хлопка. Последний – единственная из выращиваемых здесь культур, которая идет на экспорт, причем исключительно в Британию – факт, который, как вы понимаете, слишком важен, чтобы на него закрывать глаза.

– Согласен, – хмуро произнес Питт. – Я в курсе. И вполне допускаю, что в основе происшедшего лежат именно финансы. Но, – поспешил добавить он, – в данный момент мне не требуется лекция по этому вопросу. Скажите лучше, а что полиция?

Тренчард поерзал в кресле.

– На вашем месте я бы совершенно забыл о таких вещах, как закон и суд, – сухо произнес он. – Ведение дел, связанных с иностранцами, поручено целому ряду судов, по одному для каждого консульства. И даже Тезей с его путеводной нитью и тот не смог бы преодолеть их запутанные коридоры и хитросплетения их формулировок. – Говоря это, Тренчард беспомощно развел холеными руками. – Но на деле правим Египтом мы, англичане, однако делаем это деликатно. Нас здесь многие сотни, и мы все подотчетны генеральному консулу, лорду Кромеру, которого обычно называют просто «лорд». Надеюсь, вы знаете, что они о нем говорят?

– Не имею ни малейшего понятия, – честно признался Питт.

Тренчард удивленно поднял брови и улыбнулся.

– Даже если правда на вашей стороне, на ней также должен быть лорд Кромер, – процитировал он. – Но в данной ситуации ему лучше про вас не знать.

– Приложу к этому все усилия, – заверил его Питт. – Но я должен узнать как можно больше про эту женщину. Кем она была до переезда в Англию, на самом ли деле она так импульсивна и….

– Глупа, – закончил его мысль Тренчард. – Да, я отлично вас понимаю. Мы начнем с коптов. Я дам вам карту и отмечу на ней наиболее вероятные районы. Смею предположить, что она из зажиточной семьи, поскольку говорит по-английски и располагает средствами для путешествий.

– Спасибо – поблагодарил Питт и встал. Тело его ломило от усталости. Он с трудом сдержал зевок. А еще было очень жарко, отчего его одежда прилипла к коже. Если честно, он даже не ожидал, что будет чувствовать себя таким измученным. – Где я могу сесть в трамвай до Сан-Стефано?

– У вас есть пиастры?

– Да, есть, благодарю.

Тренчард тоже поднялся с кресла.

– В таком случае, если вы свернете направо и пройдете ярдов сто, то увидите слева, на другой стороне улицы, остановку. Но в это время суток, тем более что вы не знаете города, лучше поехать на извозчике. Это обойдется вам в восемь-девять пиастров, зато не нужно будет самому тащить тяжелый чемодан. Удачи вам, Питт, – сказал он и протянул руку. – Если вам потребуется моя помощь, звоните. Если же я узнаю что-то для вас полезное, то пришлю вам в Сан-Стефано записку.

Питт пожал ему руку, еще раз поблагодарил и, вняв совету, взял экипаж. Путь оказался не слишком долгим, однако жара на многолюдных улицах даже не думала спадать. Питт также в очередной раз был нещадно искусан москитами. К тому времени, когда он, наконец, переступил порог отеля, то в буквальном смысле валился с ног от усталости и чесался с головы до ног.

Впрочем, отель и вправду оказался превосходным. Как и говорил Тренчард, Питт получил номер за двадцать пять пиастров в сутки. Ему также был предложен обильный ужин, но Питт взял лишь немного хлеба и фруктов и, поев, поднялся к себе в номер. Закрыв за собой дверь, он первым делом снял обувь, подошел к окну и посмотрел на черное небо, сверкавшее россыпью звезд. В лицо ему тотчас ударил запах зноя и соленый ветер, долетавший сюда с моря. Сделав глубокий вдох, он мучительно медленно выдохнул.

Город был прекрасен, он притягивал к себе и волновал, но, увы, был так далеко от дома. До слуха Питта долетал рокот прибоя, время от времени – чей-то смех, а также беспрестанный фоновый шум, похожий на треск сверчков в летней траве. Это тотчас напомнило ему детство, лето в деревне, но, увы, он слишком устал, чтобы его ухо получило от этого наслаждение. А еще он страстно желал, чтобы в эти мгновения рядом с ним была Шарлотта, чтобы он мог сказать ей «Взгляни!», или предложить ей прислушаться к далеким голосам, говорящим на совершенно непонятном ему языке, или поделиться с ней новыми, терпкими ароматами ночи.

Постояв у окна, он вернулся в комнату, снял одежду, смыл с себя пыль и, раздвинув москитную сетку, нырнул в кровать. Вновь поправив за собой москитную сетку, он через пару мгновений провалился в сон. Впрочем, спустя какое-то время он проснулся снова и несколько мгновений лежал в темноте, пытаясь понять, где находится. Кровать – в отличие от корабельной койки – была неподвижна. Он поймал себя на том, что ему не хватает качки. Но уже в следующий миг, поняв, что находится в отеле, повернулся на другой бок и вновь до самого утра провалился в блаженное забытье.

***

Первые два дня он посвятил изучению города. Начал он с того, что купил для этого соответствующую одежду, в которой его тело не страдало бы от зноя. Он также не преминул воспользоваться прекрасным общественным транспортом. Местные трамвайчики были чистыми и аккуратными, а поезда – построенные в Англии и даже, несмотря, на жару, до боли знакомые – блестели боками на слепящем солнце, отчего ему то и дело приходилось щуриться. Но иногда он предпочитал пройтись пешком – прислушивался к голосам, вглядывался в лица, отмечая про себя удивительную пеструю смесь языков и рас. Помимо арабов, в городе жили греки, армяне, евреи, левантинцы, также редкие французы и многочисленные англичане. Он видел и солдат в тропической форме, и местных экспатриантов, для которых Египет стал вторым домом: они давно привыкли к жаре, шуму, необходимости торговаться на рынке и слепящей яркости всего и вся. Встречались ему и бледнолицые туристы с горящими глазами, алчущие увидеть все местные чудеса. До него доносились обрывки их разговоров о том, как они затем поедут в Каир, а оттуда пароходом поднимутся вверх по Нилу до Карнака и даже дальше.

Некий пожилой викарий, чьи седые усы резко выделялись на фоне загорелой кожи, взахлеб рассказывал о своей недавней поездке: о том, как он за завтраком глядел на воды Нила, которые казались ему самой вечностью. При этом перед ним на столе была раскрыта местная газета на английском языке, тост был намазан свежайшим английским мармеладом, а мимо, на фоне неба и пустыни, проплывали силуэты древних пирамид.

– Это было просто великолепно! – произнес он голосом, какой можно услышать в каком-нибудь из самых престижных лондонских клубов.

Это тотчас напомнило Питту о его собственной миссии, и он заставил себя начать расспросы о коптской семье по фамилии Захари. Тысячелетия правления фараонов, века греческого и римского владычества, любовники Клеопатры, приход арабов, турок и мамелюков, победы Наполеона, а потом Горацио Нельсона – все это может подождать. Что бы там ни думал калиф в Стамбуле, теперь здесь властвовали англичане, а через Суэцкий канал в Индию и дальше на восток плыли суда самых разных стран. Выращенный в Египте хлопок поставлялся на прядильные и ткацкие фабрики Манчестера, Бернли, Сэлфорда и Блэкберна. И именно с этих фабрик рулоны тканей вновь отправлялись в далекое плавание через Суэцкий канал и дальше.

А еще на этих знойных улицах, с их кучами навоза и мухами, царили нищета, голод и болезни. Он видел нищих, сидевших в тени запекшихся от зноя стен, видел, как они передвигались на новое место вместе с тенью, прося во имя своего бога подаяние. Иногда их тела казались здоровыми, но часто даже с первого взгляда Питт замечал увечья и язвы. Другие были слепыми или намеренно искалеченными. Лица других были рябыми от оспы или изуродованы проказой. Ему стоило огромных трудов не отворачиваться от них.

Несколько раз в него плевали, а один раз ему в спину бросили камень, который, к счастью, лишь задел его локоть. Когда же он обернулся, то никого не увидел.

Впрочем, в Англии тоже была нищета, осклизлая и холодная, со зловонными сточными канавами, со своими болезнями, с надрывным туберкулезным кашлем, а время от времени со вспышками холеры и брюшного тифа. Питт затруднялся сказать, которая была страшней.

Одолеваемый такими мыслями, он вернулся в главный пригород, где жили христиане-копты. Сидя в ресторане за чашкой очень крепкого и очень сладкого кофе, который он не мог пить, он начал задавать вопросы. При этом Питт пользовался предлогом (который был сущей правдой), что-де Аеша попала в Лондоне в беду, и он ищет ее семью либо кого-то из знакомых или родственников, которые могли бы ей помочь. Или, по крайней мере, поставить их в известность.

Он потратил почти два дня, прежде чем узнал нечто большее, нежели слухи и предположения. Наконец он согласился встретиться с человеком, чья сестра когда-то дружила с Аешей. По такому случаю Питт заказал в ресторане гостиницы ужин.

Он в ожидании сидел за столиком, когда в ресторан шагнул египтянин лет тридцати пяти и на миг замер в дверях. Одет он был в традиционное для страны длинное одеяние, однако ткань была дорогой, теплой, коричневатой расцветки. Он обвел взглядом зал и, вычислив среди других посетителей-европейцев Питта, направился к нему, лавируя между столиками, а подойдя, отвесил поклон и представился.

– Добрый вечер, эфенди[7], – поздоровался он. – Мое имя Макариос Якуб. А вы, как я понимаю, мистер Питт?

Питт встал из-за стола и склонил голову в легком поклоне.

– Добрый вечер. Да, я Томас Питт. Большое спасибо, что пришли. – Он указал на второй стул, приглашая Якуба сесть. – Могу я предложить вам ужин? Кухня здесь отменная, хотя, наверное, вы сами это знаете.

– Надеюсь, вы тоже отужинаете? – спросил Якуб, принимая его приглашение.

За несколько дней, проведенных им в Египте, Питт уже научился изъясняться окольным путем. Прямота и спешка влекли за собой лишь презрение.

– Это было бы весьма приятно, – ответил он.

– В таком случае непременно, – кивнул Якуб. – За что я вам искренне благодарен.

Питт произнес пару фраз о том, как ему понравился город, похвалил красоту достопримечательностей, которые он успел посмотреть, особенно отметив дамбу между старым маяком и городом.

– Казалось, если закрыть глаза, а затем открыть их вновь, то я увижу Фарос таким, каким он был, когда считался одним из семи чудес света, – восторженно произнес он и тут же застеснялся своей искренности.

Впрочем, похоже, Якуб прекрасно его понял. Его лицо смягчилось, поза сделалась менее напряженной. Влюбленный в свой город александриец, он был только рад слышать восторги по поводу его красоты.

– Эта дамба называется Гептастадион, – пояснил он. – Построена Динократом. К востоку от нее в Средние века располагался старый порт. Но в городе немало и других достопримечательностей. Если вы интересуетесь историей, то тут есть гробница Александра Великого. Некоторые утверждают, что она расположена под мечетью Наби Даниэль, другие – что в соседнем некрополе. – Он виновато улыбнулся. – Извините, если я говорю слишком много. Но рад поделиться моим городом с тем, кто смотрит на него глазами друга. Вы непременно должны прогуляться вдоль канала Махмудия до Садов Антониадиса, где каждая горсть земли полна истории. Там жил поэт Каллинах, там он учил своих учеников, а в 640 году Помпилий не дал сирийскому царю захватить город. – Якуб пожал плечами. – Есть также римская гробница, – добавил он с улыбкой.

Рядом с их столиком вырос официант.

– Вы знакомы с местной кухней? – спросил Якуб.

– Едва ли, – признался Питт, давая своему собеседнику возможность продемонстрировать знание и учтивость.

– В таком случае я осмелюсь предложить мулюхиз, – ответил Якуб. – Это зеленый суп, наш местный деликатес. Вы наверняка его оцените. А затем – хамам махши, или фаршированный голубь. – Он вопросительно посмотрел на Питта.

– Это было бы великолепно, спасибо, – согласился тот.

Пока они ждали, когда им принесут ужин, Питт задал Якубу еще несколько вопросов о городе. Лишь когда суп – а он воистину оказался выше всяческих похвал – был наполовину съеден, Якуб, наконец, затронул тему, ради которой они, собственно, и встретились.

– Вы сказали, что мисс Захари оказалась в затруднительном положении, – произнес он, откладывая ложку и пристально глядя Питту в глаза. Впрочем, его голос звучал легко и естественно, как будто они все еще обсуждали город. Его тревогу выдавал только его взгляд.

Питт уже знал, что в городе отличная телефонная связь, порой куда более надежная, нежели в Лондоне, так что вполне возможно, что Якуб уже знал про ее арест и выдвинутое против нее обвинение. Так что лучше проявить осмотрительность, чтобы не попасться на неточности, не говоря уже об откровенной лжи.

– Боюсь, что дело серьезное, – признал он. – Не знаю, имела ли она возможность поставить в известность семью. С другой стороны, вдруг она сама не хотела их тревожить. Однако, будь она моей сестрой или дочерью, я бы предпочел узнать все до единой подробности, чтобы знать, как поступить дальше, чтобы ей помочь.

Даже если Якубу и было что-то известно, он не показал вида.

– Разумеется, – пробормотал он. – Естественно.

Однако, судя по нему, он ничуть не удивился тому, что Аеше Захари грозит некая опасность. Лично Питт ожидал услышать от Якуба слова удивления или тревоги. Но не услышал ни тех ни других.

Было ли это потому, что Якуб уже знал о ее судьбе из новостей, или это как-то связано с характером самой Аеши, который был ему известен? Вспомнив предостережение Наррэуэя, Питт поежился; по спине пробежал неприятный холодок, и где? – здесь, в теплом зале ресторана, где витали пряные ароматы восточных блюд, а в открытые двери прилетал лишь легкий морской бриз. Молодой араб, сидевший напротив него, был само обаяние. Но кто поручится, что у него внутри? Вдруг его интересы коренным образом отличаются от интересов Питта и британского правительства?

– Вы знакомы с ее семьей? – спросил Питт.

Якуб едва заметно пожал плечами – элегантный жест, который мог означать все, что угодно.

– Ее мать умерла много лет назад, отец – года три или четыре, – ответил он.

Питт не ожидал услышать в его голосе нотку сожаления.

– И у нее больше никого нет? Ни брата? Ни сестры?

– Никого, – подтвердил Якуб. – Она была единственным ребенком. Видимо, именно поэтому отец так заботился о ее образовании. Она была для него зеницей ока. Кстати, она говорит не только по-английски, но также знает французский, греческий и итальянский. И, конечно, арабский, ведь это ее родной язык. Но более всего она преуспела в философии, истории человеческой мысли и идей. – Якуб пристально смотрел на Питта и не мог не заметить его удивления. – Вы смотрите на красивую женщину и видите в ней лишь источник наслаждения, – заметил он.

Питт открыл было рот, чтобы возразить но затем понял: его собеседник прав и прекрасно это знал. Покраснев до корней волос, он промолчал.

– Она же не любила никого услаждать, – добавил Якуб с улыбкой если не на губах, то в глазах и, взяв в руки хлеб, вернулся к супу. – Думаю, ей не было в этом необходимости.

– Разве отец не хотел, чтобы она удачно вышла замуж? – спросил Питт, понимая, что это довольно неделикатный вопрос, но ему позарез требовалась информация. Если у нее нет родных, то, возможно, хотя бы кто-то из близких знакомых.

Якуб пристально посмотрел на него.

– Может быть. Но Аеша была своенравна, а господин Захари слишком горячо ее любил, чтобы принуждать ее против ее воли. – Отхлебнув несколько ложек супа, Якуб заговорил снова: – Она располагала достаточными средствами, чтобы не выходить замуж, и не спешила этого делать даже ради приличий.

– А ради любви? – задал вопрос Питт.

И вновь Якуб повторил свой едва заметный жест, который мог означать все, что угодно.

– Думаю, она любила многих, но насколько глубоко – не скажу.

Что это, иносказание? Питт вслепую брел по полю культуры, столь не похожей на его собственную. Он так и не уяснил для себя, что за женщина эта Аеша Захари – лишь то, что она не похожа на тех, которых он знал. Как жаль, что он не спросил у Шарлотты! Вот кто бы наверняка сумел увидеть под шелухой слов истину.

– А каких мужчин она любила? – осмелился спросить он.

Якуб доел зеленый суп. Официант унес тарелки и вернулся с фаршированным голубем.

Избегая посмотреть Питту в глаза, Якуб устремил взгляд куда-то в пространство.

– Одного я знал лично, – ответил он. Затем внезапно посмотрел на Питта и резко спросил: – Но чем это поможет ей, если я расскажу вам про Рамзеса Гали? Он не в Англии. И, скорее всего, не имеет никакого отношения к ее нынешним бедам.

– Вы уверены? – спросил Питт.

– Абсолютно, – без секундного колебания заявил Якуб.

Питта его ответ не убедил.

– Кто он?

Взгляд Якуба был мягок, но в целом выражение его лица являло собой одновременно гнев и печаль.

– Он мертв, – тихо пояснил он. – Умер десять лет назад.

– Понятно… очередная смерть. Но как узнать, любила ли она его? Могла ли эта любовь быть ключиком к ее нынешнему поведению? – Питт цеплялся за любую соломинку, но никак не мог ее нащупать.

– То есть, будь он жив, она бы вышла за него замуж? – спросил он.

– Нет, – улыбнулся Якуб. Похоже, и на сей раз он в этом нисколько не сомневался.

– Но ведь вы сказали, что она любила его.

Якуб проявлял терпение, как будто Питт был несмышленым ребенком, которому требовалось все разъяснять.

– Они любили друг друга как друзья, мистер Питт. Рамзес Гали страстно верил в Египет, как и его отец. – По лицу Якуба промелькнула тень. Питт не мог сказать, что это такое, однако ему показалось, что он заметил в ней что-то похожее на гнев. Или боль.

Десять лет назад англичане подвергли Александрию артиллерийскому обстрелу. Не в этом ли причина гнева его собеседника? Или же все гораздо глубже и корни нужно искать далеко на юге, в Судане, в осаде Хартума армией генерала Гордона? В 1882 году британские войска нанесли поражение Ораби у Телел-Кебира, и шесть тысяч египтян стали жертвами резни Махди[8] в Судане. На следующий год была точно так же уничтожена другая египетская армия, еще более многочисленная, а в 1884-м потерпела поражение еще одна. В Египет прибыл генерал Гордон. Но уже в январе Гордон погиб, а менее чем шесть месяцев спустя был мертв и сам Махди, однако Хартум так и не был взят.

Внезапно, несмотря на европейский декор ресторана и его итальянское название, Питт ощутил себя очень далеко от дома, со всей отчетливостью осознавая древний и совершенно чуждый ему культурный и исторический багаж, который нес в себе сидевший напротив него молодой человек, и чувствуя ароматы африканских специй и зной за стенами отеля. Он должен заставить себя думать трезво и ясно.

– Вы сказали, что Аеша столь же страстно верила в Египет, – произнес он, приступая к голубю, кстати, весьма вкусному, как отметил он про себя. – Скажите, она могла действовать, движимая своими убеждениями? Она что-то говорила про правое дело, пыталась искать сторонников?

Якуб сдержанно усмехнулся и вновь посерьезнел.

– Неужели она так сильно изменилась? Или вы ничего не знаете о ней, мистер Питт? – Он прищурился и отложил вилку. – Я читал газеты и убежден, что английское правительство попытается обелить своего министра, а ее отправит на виселицу. – На этот раз голос Якуба был полон нескрываемой горечи, а его гладкое, смуглое лицо сделалось почти уродливым, искаженное гневом и болью. – Что вам здесь нужно? Найти свидетеля, который скажет вам, что она опасная женщина, фанатичка, которая убьет любого, кто окажется у нее на пути? Что этот самый Ловат знал о ней что-то такое, что могло нарушить ее комфортную жизнь в Англии, что он грозил разоблачить ее?

– Нет, – мгновенно возразил Питт, и, похоже, сила, с какой он произнес это слово, достигла его собеседника.

Якуб медленно выдохнул и как будто прислушался, а не просто ждал удобной возможности его прервать.

– Нет, – повторил Питт. – Я всего лишь хотел бы выяснить правду. Я не вижу никаких причин, зачем ей понадобилось его убивать. Она могла бы просто не обращать на него внимания, и ему ничего другого не оставалось бы, как оставить свои домогательства. Либо его просто грубо выставили бы за дверь, чтобы он больше не надоедал. – По глазам Якуба Питт понял, что тот ему не верит. – У Ловата имелась профессия, – пояснил он. – Он делал дипломатическую карьеру. На какое повышение он мог рассчитывать, наживи он себе врага в лице правительственного министра Сэвила Райерсона?

– Он может употребить свое влияние, чтобы спасти ее? – неуверенно предположил Якуб.

– Конечно! – Настала очередь Питта разъяснять очевидное, чего, однако, явно не знал Якуб. – Райерсон уже пытался это сделать, рискуя при этом быть обвиненным в соучастии в преступлении. Он наверняка предостерег бы молодого человека, чьи знаки внимания были ей неприятны. Одно слово начальнику Ловата по дипломатической службе, и на карьере неудачливого кавалера можно было бы поставить крест.

Похоже, Якуба все еще терзали сомнения. Гул голосов в зале ресторана то стихал, то вновь делался громче. Внезапно, закинув голову назад, раскованно рассмеялась белокурая женщина с фарфоровой кожей. Ее спутник смотрел на нее как зачарованный. Питт же подумал, что она вряд ли решилась бы на такой роман у себя дома. Неужели это та самая бо́льшая свобода, которая, по мнению Якуба, якобы была характерна для британского общества? Как объяснить ему, что это не так?

Якуб посмотрел в свою тарелку.

– Вы не понимаете, – тихо сказал он. – Вы ничего о ней не знаете.

– В таком случае расскажите мне, – попросил его Питт. Он хотел сказать больше, но, заметив на лице Якуба внутреннюю борьбу, передумал. Его собеседник как будто сражался за некую справедливость, за то, чтобы правда одержала верх над невежеством, и одновременно, как человек порядочный, не спешил выдать секреты страсти или боли кого-то другого.

Питт в очередной раз попытался придумать убедительный довод и в очередной раз промолчал. Якуб оттолкнул тарелку и потянулся за стаканом. Медленно сделав несколько глотков, он поставил стакан и посмотрел на Питта.

– Когда в правление хедива Исмаила наши долги вышли из-под контроля, до того, как тот был низложен и его место занял его сын Тауфик, а Британия взяла на себя распоряжение финансами Египта, отец Рамзеса, Александр, был одним из наших лидеров, выступавших за то, чтобы мы сами решали свои дела. Это был выдающийся человек, блестящий философ и ученый. Говорил он не только по-арабски, но также на греческом и турецком. Он писал стихи на всех трех языках. Он знал нашу культуру и нашу историю, начиная от фараонов, что построили пирамиды в Гизе, все династии до Клеопатры, греко-римский период, приход арабов и принятие закона Мухаммеда, искусства и медицину, астрономию и архитектуру. В нем сочетались сила и обаяние.

Питт не стал прерывать его. Он понятия не имел, связано ли то, что рассказывает ему Якуб, с убийством Эдвина Ловата, и увидит в этом хоть какую-то связь Наррэуэй, но ему было интересно, потому что это была часть истории этого удивительного города.

– Благодаря ему вы могли увидеть колдовские чары в лунном свете, падающем на осколки мрамора тысячелетней давности, – продолжил Якуб, вертя в руках бокал. – Он умел оживить события и смех прошлого, как будто те никуда не исчезали, просто люди не обладали нужной чувствительностью, чтобы их заметить.

Он помогал им увидеть краски мира, услышать музыку ветра в песках пустыни. Запахи земли и сточных канав, мухи на мусорных кучах, москиты – все это было лишь дыханием жизни.

– А Аеша? – спросил Питт, хотя уже догадывался, каким будет ответ.

– О, она любила Александра Гали, – ответил Якуб и слегка скривил рот. – Она была молода, и ее честь была ей дорога. Она также любила свою страну, ее историю, идеи, ее народ. Но она ненавидела бедность, которая держала людей в невежестве, хотя они могли бы научиться читать и писать, а также в болезнях, хотя они могли быть здоровыми.

Якуб умолк. Питт ждал. По выражению лица Якуба, по печали в его глазах он понял: это лишь начало истории. Между тем, справившись со своими чувствами, чтобы они не слишком отражались на его лице, Якуб заговорил снова.

– Это был человек бесконечных возможностей, – тихо произнес он. – Он наверняка вернул бы Египту и независимость, и самостоятельность в финансовых вопросах. Но у него был один недостаток. Он слишком любил свою семью.

Он дал своим сыновьям и братьям власть, но те обратили ее на собственное обогащение. Сам он предпочитал возвышенную духовную и интеллектуальную пищу, но был слишком слаб, чтобы в чем-то ограничивать своих близких. Лидеры должны быть готовы к одиночеству. Он же не был к нему готов.

Якуб глубоко вздохнул, повертел в руках бокал, как будто хотел сделать еще глоток, но поставил на место. Чувствовалось в его лице напряжение, старая, незалеченная боль.

– Аеша любила его, он же ее предал – ее и свой народ. Не знаю, любила ли она после этого по-настоящему хоть одного мужчину. Например, этого Райерсона? – Якуб посмотрел Питту в лицо. – Или он тоже предаст ее?

Не потому ли она отказалась разговаривать с полицией, подумал Питт. Просто вся онемела, ожидая, что история повторится вновь.

– Ее или свой собственный народ? – спросил он.

В глазах Якуба промелькнуло понимание.

– Вы имеете в виду хлопок? Мол, она приехала в Лондон затем, чтобы убедить его разрешить нам прясть наш собственный хлопок, а не отправлять его на прядильные фабрики Манчестера, где на нем зарабатывают деньги не мы, а британские рабочие? Очень может быть. Это было бы в ее духе.

– В таком случае она просила его сделать выбор между Египтом и Англией, – заметил Питт. – И любое принятое им решение означало бы предательство.

– Да, именно так. – Якуб поджал губы. – Простила бы она его за это, я не знаю. – Якуб снова взял в руки бокал. – Больше я вам ничего сказать не могу. Ведите дальнейшие поиски, если хотите, но вы увидите, что я сказал вам правду.

– А лейтенант Ловат?

Якуб махнул рукой.

– Ничего существенного. Он влюбился в нее, и, пока заживали ее сердечные раны, она, возможно, не имела ничего против. Но это длилось недолго, всего несколько месяцев. Он получил приказ вернуться в Англию. Думаю, к тому времени она вздохнула с облегчением. Возможно, и он тоже. Вряд ли бы он женился на представительнице иного класса и положения.

– Вам что-то про него известно?

– Нет, но вы можете поспрашивать среди британских военных. Их здесь немало.

Питт ничего не ответил. Он очень остро ощущал британское присутствие, причем не только военных, но и гражданских лиц в местной администрации. Да что там, повсюду! Египет не был колонией, хотя со стороны могло показаться, что так оно и есть. И если Аеша Захари мечтала освободить свою страну от иностранного господства, он прекрасно ее понимал.

Неужели именно это привело ее в Лондон? Не столько желание устроить собственную жизнь, а желание помочь своему народу? Но если это так, выходит, она намеренно завязала дружбу с Райерсоном как с человеком, способным помочь ей в осуществлении ее замыслов – при условии, конечно, что она убедит его это сделать?

Но как она намеревалась этого добиться? Сколь глубоко он ни любил ее, вряд ли бы ради нее он пошел наперекор политике правительства. Более того, из слов Якуба Питт сделал вывод, что, поступи так Райерсон, он удостоился бы от нее только презрения.

Но какое значение это имело бы для нее? Разве только в том случае, если она его любила. Но любила ли? Что, если она влюбилась в Райерсона неожиданно для самой себя и теперь для нее это был не просто патриотический долг, но нечто личное?

Или же она планировала шантажировать его, и убийство Ловата было частью ее плана, который, к сожалению, провалился? Ее арестовали, и теперь она, по всей вероятности, уже признана виновной? На что она надеялась, на что рассчитывала? Обещала Райерсону, что не предаст его, и давила на него с тем, чтобы он предоставит Египту большую автономию?

Или же ее целью было опозорить его, чтобы на его место поставили кого-то другого, более сговорчивого, кто согласился бы платить за хлопок запрашиваемую Египтом цену?

Нет, это полная бессмыслица. Никакой министр не пойдет на уступки Египту, если только на этот шаг его не подтолкнут гораздо более серьезные причины, нежели любовь или скандал. Его просто заменят кем-то более твердым, менее уступчивым.

Питт допил вино и поблагодарил Якуба. Вокруг них звенел смех, стоял гул голосов. Будучи не в состоянии придумать новые вопросы, он заговорил о богатой, полной событий истории Александрии.

***

Когда на следующее утро Питт сидел за завтраком, посыльный доставил ему записку от Тренчарда. Тот интересовался, как его дела и не требуется ли ему еще какая-то помощь. Записка также содержала приглашение составить Тренчарду компанию за ланчем, после чего тот с радостью покажет ему менее известные достопримечательности города.

Питт попросил лист бумаги и, написав ответ, в котором принимал приглашение, вручил его посыльному, после чего продолжил превосходный завтрак, состоявший из хлеба, фруктов и рыбы. Он постепенно привык к экзотической пище и получал от нее удовольствие.

Часть утра он провел в английской библиотеке, читая все, что смог найти, о восстании Ораби, и выискивая глазами любое упоминание политика по имени Гали. Страсть и предательство так увлекли его, что он едва не опоздал на ланч с Тренчардом, прибыв в консульство за считаные минуты до полудня.

Тренчард никак это не прокомментировал. С улыбкой поднявшись с кресла, он радушно приветствовал гостя.

– Я рад, что вы пришли, – тепло произнес он, окидывая Питта взглядом с головы до ног. На сей раз тот был в светлой хлопчатобумажной рубашке и брюках, его лицо и руки уже тронул загар.

– Похоже, вы уже освоились… не считая нескольких укусов москитов, – заметил он.

– Отчасти, – согласился Питт. – Этот город можно исследовать целый год и все равно затронуть лишь самый верхний, поверхностный его слой.

Что-то в лице Тренчарда как будто смягчилось – линия рта сделалась менее резкой, взгляд вспыхнул искренней теплотой.

– Похоже, Египет пленил вас, – произнес он с видимым удовольствием. – А ведь вы еще не были в Каире и не плавали вверх по Нилу. Как жаль, что ваши поиски не привели вас в Гелиополис, или к гробницам калифов, или в окаменевший лес. Но вы бы не смогли уехать так далеко, не посетив сначала пирамиды в Гизе, не увидев сфинкса, и не успокоились бы, пока не увидели бы пирамиды Абукира и Саккары, руины Мемфиса. – Тренчард слегка покачал головой, как будто только ему одному известной, любимой шутке. – А потом ничто на этой земле не удержало бы вас, и вы продолжили ваш путь к грандиозным и древним руинам – Фивам и Карнакскому храму. Это нужно видеть. Воображение здесь бессильно. – Говоря это, он сверлил Питта глазами. – Поверьте мне, любой западный человек не в состоянии представить себе их величие, их грандиозные масштабы! – Тренчард не стал ждать, что скажет по этому поводу Питт. Застыв, словно статуя, посередине своего кабинета, он как будто не замечал ни современную мебель, ни груды дипломатических бумаг на рабочем столе. Его внутренний взор был устремлен в бесконечность, туда, где раскинулись не ведающие бега времени пески.

Питт не прерывал его. Его собственное мнение не требовалось.

– А потом дальше на юг, к Луксору, – продолжал Тренчард. – Обязательно пересеките реку на рассвете. Такой красоты вы не видели ни разу в жизни: восход над пустыней, когда первые лучи солнца скользят по водной поверхности. Оттуда рукой подать до Долины Царей, где-то около четырех миль. Если ехать на быстром верблюде, то можно увидеть, как солнце встает над гробницами фараонов, чьи отцы правили Египтом за четыре тысячи лет до рождества Христова. Они были древними еще до того, как Авраам пришел из Ура Халдейского. Вы представляете, что это значит, инспектор Питт? – не без вызова спросил Тренчард. – По сравнению с ними Британская империя, в которой никогда не садится солнце, родилась всего пять минут назад. – Внезапно он остановился и глубоко вздохнул. – Знаю, у вас на это просто нет времени… Да и Наррэуэй не оплатит такие расходы. Простите. Я не сомневаюсь, что ваш нынешний отель вас устраивает и вы как порядочный человек в первую очередь исполняете свой долг.

Питт улыбнулся.

– Долг не мешает мне узнавать что-то новое из истории Египта, как и продолжить изучение истории Аеши Захари в Каире. Правда, мне пока не подвернулся повод, однако я не перестаю его искать.

Тренчард рассмеялся и повел Питта за собой прочь из консульства. Выйдя на улицу, они прошли небольшое расстояние по многолюдной улице в направлении, где Питт до этого еще не был. Он поймал себя на том, что невольно любуется причудливыми фасадами, украшенными изящной, похожей на кружево каменной резьбой, крытыми балконами с каменными колоннами. На одном из таких балконов, укрывшись от зноя, на бирюзовых с золотой вышивкой подушках восседала группа пожилых мужчин – увлеченно беседуя и лакомясь лепешками, фруктами и финиками. Они едва посмотрели на двоих англичан. В их глазах вспыхнули презрение и ненависть, но они тотчас постарались их скрыть. За их спинами грузный мужчина с кожей почти такой же черной, как и его борода, одетый в просторные шаровары, перехваченные чуть ниже колен, похоже, прислуживал им за трапезой. Вокруг летали голуби, а высокая, с узким горлом ваза была полна душистых роз. Питт подумал, что точно такую картину можно было увидеть здесь и тысячу лет назад.

Тренчард нашел кафе и, даже не спросив у Питта, чего тот желает, заказал ужин на двоих. Когда тот был подан, то оказался типично восточным. Они ели руками, а сама еда была выше всяческих похвал. Цвет, запах, вкус – все было отменным.

– Кстати, я тут тоже навел кое-какие справки об Аеше Захари, – сказал Тренчард, когда они наполовину съели свой ужин.

– Вот как? – Рука Питт замерла над тарелкой.

– Как мы и предполагали, она коптская христианка, – ответил Тренчард. – Собственно, об этом можно догадаться по ее имени. Похоже, она была близка к одному из ведущих египетских националистов, лидеру восстания Ораби. Это было десять лет назад, до обстрела Александрии. Извините, Питт, но я… – Тренчард сделал виноватое лицо. – Я расспросил кое-кого из моих здешних знакомых, и похоже, что она отправилась в Лондон с единственной целью поймать в свои сети Райерсона. Двигала ею наивная, если не откровенно бредовая идея, что она сумеет убедить его изменить условия финансовой сделки Британии с Египтом… по меньшей мере в том, что касается хлопка, а там кто его знает. Эта Захари всегда была известна своим фанатичным идеализмом. Она влюбилась в Александра Гали, отца Рамзеса, и даже когда тот предал их дело, она в числе последних приняла правду о нем.

Тренчард нахмурился. Лицо его исказила противоречивая палитра эмоций – одновременно жалости и презрения, столь глубоких, что от одного упоминания этих фактов все его тело напряглось, а элегантные руки внезапно сделались неловкими.

На Питта тоже накатилась странная пустота.

– Разочарование – горькая штука, – тихо произнес он. – Многие из нас обычно как можно дольше пытаются отрицать очевидное.

Тренчард тотчас поднял глаза.

– Извините, Питт, но боюсь, что вскоре вы сами увидите, что эта Захари импульсивна и романтична. Она идеалистка, которую предали и которая теперь, движимая собственной болью, пытается воплотить в жизнь свои старые мечты, какими бы наивными и нереалистичными те ни были.

Питт посмотрел на кусок пищи в своей руке. Еще несколько минут назад их трапеза казалась ему приятной экзотикой. Теперь же она представлялась ему полным абсурдом. Он в глаза не видел Аешу Захари. Не считая его работы, она для него никто: безответственная неудачница-политиканка, позволившая личной обиде взять верх над здравым смыслом. Внезапно он ощутил страшную усталость, как если бы он тоже утратил свою мечту.

– В таком случае я постараюсь больше узнать о Ловате, – произнес он вслух.

Тренчард пристально и с сожалением посмотрел ему в лицо.

– Прошу меня извинить, – повторил он. – Я знал, что было бы гораздо лучше, имейся всему этому иное объяснение. Но что, если Ловат нажил себе врагов уже в Англии?

– Он был застрелен в саду мисс Захари в три часа ночи! – с горечью воскликнул Питт. – Из ее собственного пистолета!

Тренчард лишь печально пожал плечами. Жест получился элегантный, как будто ему удалось вернуть себе часть внутреннего достоинства, бывшего в его глазах неотъемлемой чертой любого воспитанного человека.

Наконец они закончили свою трапезу. Тренчард настоял, что заплатит за двоих, и, по-арабски поблагодарив владельца заведения, проводил Питта до ближайшего рынка, где помог ему поторговаться и приобрести для Шарлотты браслет с карнелианом, небольшую статуэтку гиппопотама для Дэниэла, несколько ярких шелковых лент для Джемаймы и платочек для Грейси.

Питт завершил день, располагая информацией, которую он, увы, был вынужден принять как правду, хотя и предпочел бы иное, зато с подарками. От последних он был в восторге, ибо знал, что они обошлись ему в воистину ничтожную сумму.

Поблагодарив Тренчарда, Питт вернулся на трамвае в Сан-Стефано, исполненный решимости отыскать военные казармы, в которых когда-то служил лейтенант Ловат, и посвятить остаток своего пребывания в Александрии изучению его военной и личной карьеры. Ему будут ценны любые мелочи. В какой-то момент путь Ловата пересекся с путем Аеши. Где и при каких обстоятельствах – это предстояло выяснить.

Глава 7

Пока Питт был в Египте, Шарлотта не могла думать ни о чем другом: ее муж сейчас один, в чужой стране, о которой он почти ничего не знает. Куда опаснее, чем просто неведение, было то, что он должен был наводить справки о женщине, которая в глазах своего народа, возможно, является героиней, борцом против британского господства. Шарлотта пыталась занять свои мысли чем-то другим, обычно разными мелочами, но стоило ей погасить в доме последние газовые лампы и подняться в пустую спальню, как они тотчас бежали прочь, напуганные пустотой его отсутствия.

Она лежала в темноте, и воображение рисовало ей самые разные картины. Неудивительно, что она искренне обрадовалась, когда на третий день после отъезда Питта к ним вечером заглянул Телман. Открыв заднюю дверь, Грейси увидела его на пороге – усталого и озябшего, с красным от холодного ветра лицом. Она тотчас пригласила его войти. Телман сначала немного потопал на пороге, стряхивая с ног воду – дождь хотя и закончился, но на улицах стояли лужи, – после чего снял пальто.

– Добрый вечер, миссис Питт, – поздоровался он, с тревогой глядя на Шарлотту. Он явно переживал за нее в отсутствие Питта. Старые привычки отмирают с трудом, хотя он и пытался сделать вид, что теперь это его не касается.

– Добрый вечер, инспектор, – ответила она с улыбкой. Ей также было приятно его видеть. Она нарочно назвала его по должности, а не по имени. По имени она никогда его не называла. Как не была уверена, что это делает Грейси, даже если между ней и Телманом существовала взаимная симпатия.

– Входите и выпейте с нами чаю, – пригласила она его. – Вижу, что вы замерзли. Кстати, вы ужинали?

– Еще нет, – ответил он, пододвигая стул и садясь.

– Я сейчас вам что-нибудь приготовлю, – тотчас отозвалась Грейси, ставя на плиту чайник. – Правда, у нас нет ничего, кроме холодной баранины и овощного рагу. Устроит это вас?

– Да-да, спасибо, – отозвался Телман без особого удовольствия и посмотрел на Шарлотту, пытаясь понять, как та отнесется к столь щедрому предложению.

– Разумеется, – поспешила заверить его она. – Что-нибудь слышно про Мартина Гарви?

Телман посмотрел на нее, затем на Грейси. В мягком свете газовых ламп, четче обрисовавшем высокие скулы и впалые щеки, его лицо выражало одновременно сожаление и деликатность.

– Ничего, – честно признался он. – Я проверил везде, где только не требуется разрешения полиции. – Судя по твердости его голоса, с ним было лучше не спорить.

– И что вы узнали? – спросила Грейси, ставя сковороду на плиту и наклоняясь, чтобы пошевелить угли. Пламя разгорелось с новой силой. Все это она делала машинально, так как продолжала смотреть на Телмана.

– Мартин Гарви действительно исчез, – печально подтвердил тот. – Никто не видел его вот уже две недели. Но никто не видел и Стивена Гаррика. Никто из слуг, как вы сказали. Сначала они решили, что он заперся у себя в комнате, то ли заболел, то ли это был очередной каприз…

– То есть человека не видно больше недели, но даже кухарка этого не заметила, – перебила его Шарлотта. – Даже если бы он заболел, она наверняка принесла бы ему суп. А спустя какое-то время разве к нему не вызвали бы врача?

– Насколько я могу судить, никакого врача не было, – ответил Телман и покачал головой. – Равно как и никаких других посетителей. – Его лицо сделалось каменным, взгляд потемнел. – В доме его нет, как нет и Мартина Гарви. Будь он там, ему бы требовалась пища, постельные принадлежности…

Грейси принесла из кладовой картофель и принялась его чистить. Затем, быстро извинившись и вынув из кармана носовой платок, взялась резать лук.

– Без лука овощное рагу невкусное, – пояснила она. Сковорода на плите уже раскалилась.

– И никаких писем? – спросила Шарлотта. – Никаких приглашений? Ведь они требуют ответа или, по крайней мере, их нужно переслать по новому адресу.

Телман задумчиво прикусил губу.

– Я не мог спрашивать, как говорится, в лоб, но я задал про мистера Гаррика косвенный вопрос. Похоже, у него не слишком много друзей. Не с его характером. По крайней мере, я так понял.

Шмыгнув носом и промокнув платком глаза, Грейси положила нарезанный лук в горячий жир. Шкворчание сковородки заглушило ее слова.

– Но ведь кто-то же должен быть! – повторила она. – Он нигде не работает, и его нет дома. Куда он мог деться? Почему они не хватились его?

– Насколько я могу судить, его видят дома крайне редко, поэтому его отсутствие никого не удивило, – ответил Телман, глядя на Грейси, затем повернулся к Шарлотте. – Видите ли, его образ жизни не похож на тот, который обычно ведут молодые люди его круга. Он крайне редко посещает клуб, поэтому никто не задался вопросом, что его давно не видно. Его нигде не знают, он ни с кем не водит дружбы, не занимается спортом, не заключает пари… ничего такого, что делает жизнь… жизнью!

Телман прочистил горло.

– Я вижу одних и тех же людей почти каждый божий день. Пропади я, и они тотчас меня хватятся, начнут задавать вопросы.

Шарлотта нахмурила брови. Все это было тревожно и одновременно слишком расплывчато. Ей на ум пришла одна не очень приличная мысль, однако ситуация была слишком серьезной, чтобы думать о таких вещах, как приличия. Вместе с тем она понимала и ее деликатность, особенно в присутствии Грейси.

– Он не женат, – начала она издалека. – И, насколько нам известно, ни за кем не ухаживает. Скажите, у него есть?.. – Шарлотта умолкла, не зная, как выразиться.

– Ничего не нашли, – торопливо ответил Телман, перебивая ее. – Насколько я могу судить, это несчастный человек. – Он посмотрел на Грейси. – Все как вы говорили. Много пьет, а пьяный становится невыносим. Растерял практически всех своих друзей. Они не желают с ним больше общаться. Впрочем, глубже я еще не успел копнуть. Но его никто не видел. Он же, похоже, не планировал никуда уезжать. Так что где бы он сейчас ни был, он уехал туда в спешке.

– И захватил с собой Мартина Гарви? – уточнила Грейси, помешивая на сковороде лук и не глядя на Телмана. – Но почему кухарка ничего не знала? И Белла? Наверняка они что-то слышали. Не мог же он уехать без всяких чемоданов и личных вещей. Джентльмены так не поступают.

– Никогда, – согласилась Шарлотта. – Кстати, вы ничего не сказали про письма. Их пересылают ему? Кто-то другой может отклонять приглашения, но личные письма? Разве они ему не нужны?

– Его отец? – предположил Телман.

– Возможно, – согласилась Шарлотта. – Хотя вряд ли он сам опускает их в почтовый ящик. Обычно сделать это посылают лакея. Неужели Стивен уехал в такое секретное место, что домашней прислуге не следует об этом знать? И почему Мартин ничего не сообщил Тильде?

– Может, не успел, – предположил Телман. – Например, это могло быть неожиданное приглашение или, по крайней мере, внезапное решение с его стороны.

– Уехать куда-то, откуда Мартин не может даже отправить письмо, пусть не самой Тильде, но хотя бы кому-то, кто ее знает, – с сомнением в голосе рассудила Шарлотта.

Добавив на сковороду картофель и капусту, Грейси перемешала их с луком, чтобы они хорошенько поджарились до коричневого цвета.

– Если честно, мне все это не нравится, – тихо сказала она. – Так не бывает. Здесь что-то нечисто.

– Согласна. – Шарлотта в упор посмотрела на Телмана.

Тот твердо посмотрел ей в глаза. Взгляд его ни на секунду не дрогнул.

– Я не знаю, что в моих силах делать дальше, миссис Питт. У полиции нет причин кого-то допрашивать. Меня пару раз довольно грубо выставили за порог и посоветовали не совать нос в чужие дела. Я был вынужден притворяться, что это связано с кражей. Мол, мистер Гаррик мог быть свидетелем. – Телман поморщился, как будто необходимость лгать доставляла ему физическую боль. Интересно, подумала Шарлотта, догадывается ли Грейси, чего ему стоит выполнение ее просьбы? Она посмотрела на спину служанки – прямую и напряженную. Сейчас внимание Грейси было целиком и полностью сосредоточено на сковороде: осторожно приподняв лопаткой готовое жаркое, она положила его цельным куском на тарелку.

– Спасибо. – Телман с видимой благодарностью взял у нее тарелку. Однако взялся за еду лишь после того, как Шарлотта легким кивком указала, что он может приступить к трапезе.

– Что нам теперь делать? – спросила Грейси, уменьшая пламя в плите и заваривая чай. – Нельзя же оставлять все как есть. Он ведь не растворился в воздухе. Если с ним что-то случилось, то, скорее всего, убийство. Или обоих, или одного Мартина. – Она повернулась к Шарлотте. – Вы считаете, что с мистером Гарриком случился припадок буйства и он ударил Мартина так сильно, что тот умер? А теперь они покрывают его, чтобы спасти от суда? Или даже отправили его за границу или что-то в этом роде?

Шарлотта уже было сказала «Нет, конечно!», как вдруг поймала себя на том, что тоже рассматривает такую возможность. Телман шумно вздохнул, но у него был полный рот еды.

– Думаю, нам следует как можно больше узнать про этих Гарриков, – сказала Шарлотта, осторожно подбирая слова.

Грейси тут же навострила уши.

– Вы снова попросите леди Веспасию? – спросила она с надеждой в голосе. Она была наслышана про помощь Веспасии в расследовании других случаев, а один раз сподобилась видеть ее воочию и даже ответить на ее вопрос. Однажды Веспасия посетила Кеппел-стрит. Для Грейси ее визит был сродни визиту самой королевы. Правда, королева была невысокого роста и пухлая, Веспасия же – величественная и прекрасная, как и подобает настоящей монархине. Но что еще важнее, она искренне хотела помочь в расследовании преступлений. Да, это была истинная леди, с присущим ей вкусом и шиком, но она помогла им раскрыть не одно дело, а значит, была частью их тесного круга. – Она не может не знать, – добавила Грейси. Ей самой очень хотелось в это верить.

Шарлотта посмотрела на ее взволнованное лицо, затем на Телмана, который не выносил аристократов и тем более разного рода любителей, вмешивающихся в дела полиции, особенно женщин. Заметив в его глазах нечто вроде насмешки, правда, непонятно, в чей адрес, она не стала ничего говорить, как будто в знак молчаливого согласия с его мнением. Когда же он тоже промолчал, она кивнула.

– Вряд ли я смогу предложить что-то лучше. Мы уже признали, что для полиции нет повода вмешиваться, хотя здесь явно что-то не так, – согласился он. – Так что на помощь стражей порядка рассчитывать не приходится.

***

В тот вечер было слишком поздно даже звонить тете Веспасии. Но утром Шарлотта нарядилась в свое лучшее выходное платье, пусть даже и прошлогоднего фасона, который, впрочем, она не видела смысла как-то менять. После перехода Питта из кресла начальника отделения на Боу-стрит в Особую службу у нее не возникало повода, да и случая, посещать какие-то важные общественные мероприятия. Но лишь сейчас, глядя на приевшийся гардероб, она осознала это со всей силой.

Увы, новое платье – не говоря уже про модное! – в нынешних обстоятельствах было для нее непозволительной роскошью, тем более что ей есть что надеть. А ведь еще недавно они с Питтом переживали, хватит ли им денег на еду и уголь.

Обиднее всего то, что она лишена возможности помочь Томасу, что было бы важно само по себе, а кроме того, дало бы ей повод позаимствовать пару-тройку нарядов у Эмили или даже у тети Веспасии. Та хотя и старше ее на два поколения, однако примерно одного с ней роста.

Вытащив из шкафа платье цвета спелой вишни, она надела его и в целом осталась довольна: оно сидело на ней идеально. Найти подходящую шляпку оказалось намного сложнее. Шарлотта остановила свой выбор на черной, с легким красноватым отливом. Не сказать чтобы шляпка эта ей действительно нравилась, просто ничего лучше не нашлось. Но какой визит без шляпки! И куда важнее, нежели ее собственные чувства, вдруг в одно и то же с ней время Веспасии нанесет визит кто-то еще? Не ставить же тетушку в неловкое положение!

Никто не любит бедных родственников, даже дальних, и уж тем более тех, у которых напрочь отсутствует вкус в одежде.

Грейси проводила ее с энтузиазмом и даже дала напоследок пару советов. Она бы никогда не позволила себе подобную дерзость, но волнение взяло верх над правилами хорошего тона.

– Нужно узнать, что это за семья, – сказала она, нахмурив лоб. – Они явно с ним что-то сделали, и мы должны выяснить, что и почему.

– Я скажу Веспасии правду, – ответила Шарлотта, стоя на крыльце и глядя на небо. День был прекрасный, солнечный, хотя и зябкий.

– Дождя не будет, – заверила ее Грейси.

– Это я и сама вижу. Я лишь подумала, что в такой день буквально все отправятся навещать друг дружку. Мне крупно повезет, если я застану ее одну. Очень не хотелось бы, что кто-то прерывал наш разговор.

– Попытка не пытка, – с жаром сказала Грейси. – Да и лучше тети Веспасии я никого не могу придумать. Мы ведь никого больше не знаем, если только миссис Радли не знакома с ними?

– От Эмили пользы мало, – ответила Шарлотта, спускаясь с крыльца на тротуар. – Она вращается в свете не слишком давно. Я вернусь, как только пойму, что узнала все, что смогла. До свидания! – С этими словами она решительно зашагала по улице, рассчитывая поймать кеб. В такой день, как этот, не хотелось экономить на деньгах и ехать с пересадками на нескольких омнибусах. Но даже если она и будет вынуждена воспользоваться омнибусом, все равно ей придется выйти заранее и проделать остаток расстояния до дома Веспасии пешком. Было бы верхом дурного тона и неблагоразумия сойти перед домом леди Веспасии Камминг-Гульд с омнибуса!

Увы, когда она постучала в дверь особняка, открывшая ей горничная Веспасии, которая хорошо ее знала, сообщила, что, к великому сожалению, ее хозяйка решила воспользоваться такой замечательной погодой и на карете уехала в парк, чтобы там прогуляться.

Шарлотта сама удивилась тому, как обидно ей стало! В Лондоне было немало парков, но парком с большой буквы называли только Гайд-парк. В общем, ей ничего не оставалось, как нанять другой кеб и велеть кучеру отвезти ее туда.

В теплое время года в парке или рядом с ним можно было увидеть сотни карет, и выискивать нужную там было пустой тратой времени. Сегодня, в последние солнечные деньки сентября, с их прохладным ветром, рядом с ближайшим входом в парк стояло не более дюжины карет и еще несколько – чуть дальше. Рядом с ними, в тени деревьев, перемывая кому-то косточки, кучками стояли кучера и лакеи и то и дело оглядывались, не желая быть застуканными за досужей болтовней внезапно появившимся хозяином или хозяйкой. Лошади отдыхали, позвякивая блестящей на солнце упряжью, переминались с ноги на ногу.

Шарлотта была готова, встретив Веспасию, составить ей компанию, даже если это означало бы прервать беседу тетушки с кем-то еще, даже с самой принцессой Уэльской. Впрочем, поскольку принцесса была глуха, то вряд ли Веспасия была бы увлечена беседой с ней, хотя они и были старыми подругами. Если же Веспасия беседует с какой-либо герцогиней или графиней, она вряд ли это поймет. Осознав это, Шарлотта громко ахнула и замедлила шаг. Пожалуй, ей следует проявлять осмотрительность, даже если собеседница Веспасии окажется ничем не примечательной особой. Веспасия вполне могла завязать беседу с актрисой или куртизанкой, если та покажется ей интересной.

Она проходила уже по парку целых полчаса, от одной группы к другой, и даже стерла левую пятку, прежде чем наконец отыскала Веспасию. Та шла одна, гордо подняв голову, увенчанную шляпкой серо-стального цвета с широкими полями и прекрасным серебристым страусовым пером. Сама она была в платье чуть более бледного оттенка серого с белоснежным, похожим на морскую пену, кружевным жабо на горле.

Услышав за спиной шаги Шарлотты по гравийной дорожке, она обернулась.

– Смотрю, ты запыхалась, моя милая, – сказала Веспасия, вопросительно подняв брови. – Не иначе, это важно для тебя, коль ты так торопишься. – Она окинула придирчивым взглядом пыльный подол платья Шарлотты и ее кривобокую позу, по причине стертой левой ноги. – Может, на минутку присядем? – По несчастному виду Шарлотты она уже поняла, что с той что-то не так.

– Спасибо, – согласилась Шарлотта. Натертая нога при каждом шаге напоминала о себе мучительной болью. Пытаясь ступать более-менее прямо, Шарлотта добрела до ближайшей скамейки и с благодарностью опустилась на сиденье. Еще пара мгновений – и она расстегнет ботинок и посмотрит, что можно сделать с натертой ногой.

Веспасия окинула ее недоуменным взглядом.

– Меня мучает любопытство, – сказала она с улыбкой, – что привело тебя в столь не типичное для тебя место, одну, да еще, похоже, потребовало преодоления физических трудностей.

– Необходимость знать, – ответила Шарлотта, подвигав эксперимента ради ногой и морщась от боли. Чувствуя на себе недоуменные взгляды прохожих, пусть даже те – наверное, по причине того, что с ней рядом была Веспасия, – не рассматривали ее в упор, хотя наверняка задавались вопросом, кто она такая, Шарлотта расправила юбку и села чуть ровнее. Будь Веспасия озабочена собственной репутацией, она бы явно испытала неловкость, но, на счастье Шарлотты, ей было все равно, что думает о ней окружающий мир.

– Что-то еще про Сэвила Райерсона? – негромко спросила Веспасия. – При всем моем желании, я не уверена, что могу хоть чем-то помочь.

– Вообще-то, про мистера Фердинанда Гаррика, – уточнила Шарлотта.

Веспасия сделала большие глаза.

– Про Фердинанда Гаррика? Только не говори мне, что это как-то связано с убийством в Иден-Лодж. Это же полный абсурд! И, пожалуй, единственное, что не позволяет воспринимать случившееся как трагедию. Не хватало, чтобы теперь все превратилось в фарс.

Шарлотта вопросительно посмотрела на Веспасию, не уверенная в том, следует ли серьезно воспринимать ее слова. Веспасия славилась своим язвительным чувством юмора, не знавшим снисхождения ни к кому.

– Но почему? – спросила она.

Лицо Веспасии сделалось печально-задумчивым и как будто чуточку брезгливым.

– Фердинанд Гаррик из породы тех людей, которых принято называть «христианами с мускулами», моя дорогая, – ответила она. Судя по глазам Шарлотты, та поняла намек. – Человек кипучего, шумного характера, – продолжила она. – Ест только здоровую пищу, много двигается, любит холод и заставляет всех в его доме плясать под свою дудку. Держит не только себя, но и всех остальных в ежовых рукавицах, воображая, что это делает его ближе к Богу. Как и касторовое масло, он в ряде случаев бывает прав, но в целом с таким человеком, как он, трудно найти общий язык.

Шарлотта спрятала улыбку.

– Боюсь, это никак не связано с мистером Райерсоном, – сказала она. – Томас уехал в Александрию, чтобы выяснить как можно больше про Аешу Захари.

Веспасия сидела совершенно неподвижно. Мимо них прошествовали два джентльмена. Оба приветственно коснулись полей своих шляп, она же сделала вид, что даже не заметила их.

– В Александрию? – прошептала она. – Боже милостивый! Как я понимаю, его туда отправил Виктор Наррэуэй. Сам он никак не мог туда поехать? О, прошу прощения. Что за глупый вопрос. – Веспасия медленно выдохнула. – Значит, он серьезно взялся за дело. Рада это слышать. И когда же он уехал?

– Четыре дня назад, – ответила Шарлотта. Лично ей самой эти четыре дня показались вечностью. Хотя Питт обычно отсутствовал целый день, ночи без него казались ей пустыми, как будто она забыла, как зажигать огонь. Тепло и душа дома как будто покинули ее вместе с ним. Интересно, скучал ли он по ней в те редкие моменты, когда ей случалось уезжать из дома? Ей очень хотелось надеяться, что скучал. – Он наверняка уже там, – добавила она.

– Пожалуй, – согласилась Веспасия. – Думаю, Александрия ему понравится. Вряд ли она сильно изменилась за эти годы, по крайней мере ее дух. – Она слегка скривила губы. – Впрочем, я не была там с того времени, когда мистер Гладстон счел нужным подвергнуть город обстрелу. Вряд ли это прибавило египтянам любви к нам. С другой стороны, я бы не сказала, что это нас слишком беспокоит. Но Александрия не привыкла держать обиды. Скорее она, словно пищу, поглощает все, что попадает в нее, переваривает и превращает в часть себя. Так случилось с арабами, греками, римлянами, армянами, евреями, французами. Тогда почему бы и не с англичанами? Нам есть что ей предложить, она же охотно принимает все. Она на редкость всеядна. В этом заключается ее гений.

Шарлотта с радостью задала бы Веспасии вопросы и получила на них ответы, однако с трудом заставила себя вернуться к тому единственному делу, на исход которого она могла повлиять.

– Я хотела бы узнать как можно больше про Фердинанда Гаррика, потому что у подружки Грейси пропал брат, – пояснила она.

– Грейси? – тотчас навострила уши Веспасия. – Это та самая маленькая горничная, чьего задиристого духа хватило бы на двоих рослых девиц? Откуда пропал этот ваш молодой человек и как к его исчезновению причастен Фердинанд Гаррик? Если он уволил его, то наверняка имел для этого причины, и спорить с ним по этому поводу бесполезно. Он человек твердых убеждений в том, что касается добродетели, и справедливость в его глазах гораздо важнее милосердия.

– Насколько нам известно, он его не увольнял, – ответила Шарлотта, ощутив пробежавший по спине неприятный холодок. Хотя Веспасия по-прежнему говорила довольно игривым тоном, слова про милосердие были явно произнесены неспроста. В глазах ее собеседницы промелькнула тревога. – Вообще-то Мартин служил у сына Гаррика, Стивена, камердинером. – Шарлотта сокрушенно покачала головой. – Не знаю даже, почему я сказала «служил». Насколько мне известно, он до сих пор служит. Просто он вот уже почти три недели не давал о себе знать Тильде, хотя она единственная его родственница на всем белом свете и раньше за ним такого не водилось. Когда же Грейси отправилась в дом к Гаррикам деликатно навести справки, прислуга тоже была не в курсе его местонахождения. Кстати, Стивена, похоже, там тоже нет. Сначала они решили, что он просто заперся у себя в комнате, как с ним время от времени происходит. Но ему не посылают наверх пищу, а вниз не приносят грязное белье.

– Грейси ходила в дом к Гаррикам? – переспросила Веспасия с видимым восхищением. – Хотела бы я это видеть своими глазами! И что еще она узнала, помимо того, что ни Стивена, ни его камердинера, похоже, нет дома, а прислуга понятия не имеет, где они? Или, по крайней мере, молчит по этому поводу, – уточнила она.

– То, что Стивен Гаррик – несчастный человек со вспыльчивым нравом, который он не привык держать в узде, который злоупотребляет спиртным и которого никто не мог привести в чувство или утешить, кроме Мартина, – пояснила Шарлотта. – Увольнять его не имело никакого смысла, ибо где найти человека, который смог бы его заменить?

Несколько мгновений Веспасия сидела молча, глядя на дам, что время от времени гордо шествовали мимо в своих лучших нарядах под руку с джентльменами в темных утренних костюмах или военных мундирах.

– Если только он, на свое несчастье, не стал свидетелем некоего крайне безобразного эпизода, – произнесла она наконец тихо и печально. – Или же потом имел неосторожность попросить прибавки к жалованью. В таком случае его услуги могли счесть чересчур дорогостоящими и уволили без рекомендации.

– Но разве это не глупо? – спросила Шарлотта. – Будь моя прислуга посвящена в семейные секреты, я бы постаралась не отпускать ее от себя. Наоборот, приложила бы все усилия к тому, чтобы она не искала работу в другом месте, к тому же имея – вполне справедливо – на меня зуб.

Веспасия легонько покачала головой.

– Дорогая моя, человек такого положения, как Фердинанд Гаррик, никогда не снизойдет до объяснений, а потенциальные хозяева никогда не спросят у пришедшего наниматься лакея, каковы были причины его действий. Они лишь сделают вывод, что тот своим болтливым языком угрожал Гаррику. Для лакея же нет страшнее греха, нежели болтливый язык. Укради он столовое серебро, его ждало бы куда менее суровое наказание, нежели если бы он запятнал репутацию дома. Серебро всегда можно купить, а в крайнем случае и вообще обойтись без него. А вот без хорошей репутации – это вряд ли.

Шарлотта знала: Веспасия права.

– И тем не менее я должна знать, что случилось с Мартином, – повторила она. – Если его просто уволили, то почему он ничего не сказал Тильде? Особенно если без причины?

– Не знаю, – ответила Веспасия, кивнув какому-то знакомому, который, заметив ее, приподнял шляпу, и поспешила обернуться к Шарлотте, чтобы сей джентльмен не счел ее кивок за предложение составить им компанию. – Но, похоже, у тебя есть основания тревожиться.

– А какой он, этот Фердинанд Гаррик, помимо того, что он измучил всех своей праведностью? – Шарлотта пошевелила ногой, проверяя, болит ли мозоль. Болит, еще как болит!

– Не мучай себя, дитя мое, сними ботинок! – велела ей Веспасия.

– Прямо здесь? – растерялась Шарлотта.

Веспасия улыбнулась.

– Сняв ботинок, ты привлечешь к себе гораздо меньше посторонних взглядов, нежели ковыляя вдоль всей аллеи до моей кареты. Не дай бог, люди подумают, что ты пьяна. Я близко не знакома с Фердинандом Гарриком и не имею такого желания. Такие мужчины, как он, мне неинтересны. Он начисто лишен чувства юмора, я же убеждена: оно – это примерно то же самое, что и чувство пропорции. – Веспасия с улыбкой посмотрела на игривого щенка, носившегося взад-вперед рядом с их скамейкой. Из-под его лап во все стороны летели мелкие камешки. – Абсурдность диспропорции – вот что обычно вызывает у нас смех, – продолжила она. – Нет ничего комичнее, чем когда рядом оказывается раздутое самомнение и нечто несуразное. Будь все вещи в мире правильными, боже, какая это была бы невыносимая скука! Без смеха жизнь теряет часть своей прелести. – Веспасия улыбнулась, но в глазах ее затаилась печаль. – И здравого смысла, – тихо добавила она, однако тотчас вскинула подбородок. – Но я разыщу этого Фердинанда Гаррика и выясню все, что смогу. В данный момент у меня нет никаких интересных дел, и тем более важных. Не полный ли это абсурд? – Щенок умчался прочь и затерялся в траве. Веспасия же переключила внимание на немолодую пару. На вид лет за пятьдесят, элегантно и модно одетые, они шли по дорожке, раздавая направо и налево кивки своим знакомым. Некоторых они приветствовали, других не замечали в упор. Иногда на миг они как будто не знали, как им поступить, и, обменявшись взглядами, принимали решение.

– Мы заполняем время играми, – заметила Веспасия, – воображая при этом, что делаем нечто важное, так как больше ничего не можем придумать. Или же можем, но не хотим.

– Тетя Веспасия, – осторожно произнесла Шарлотта. Веспасия вопросительно обернулась к ней. – Я знаю, вам неприятно думать, что мистер Райерсон убил Ловата, – продолжила та. – Или что он осознанно помогал мисс Захари замести следы преступления, но если говорить начистоту, как вы на самом деле считаете?

Как ни странно, Веспасия улыбнулась.

– Говорить начистоту можно, лишь когда мы знаем правду, – осторожно сказала она, чтобы не обидеть Шарлотту. – Не то, что узнает о нем полиция, а что он за человек, что нам известно о нем?

Сказав это, Веспасия умолкла. Шарлотта даже подумала, что не дождется от нее ответа, и чтобы занять время, взялась расстегивать ботинок. А расстегнув кое-как, стащила с ноги.

На пятке чулка зияла дыра – вот он, источник ее страданий. К счастью, кожа покраснела, но не была стерта до крови. Почувствовав на плече прикосновение чьей-то руки, Шарлотта подняла глаза. Веспасия держала в руках большой шелковый платок и маникюрные ножницы.

– Если ты отрежешь чулок и обвяжешь ногу платком, – сказала она, – то возвращение домой доставит тебе минимум дополнительных неудобств.

Шарлотта представила, как будет смотреться со стороны, если ветер взметнет подол ее юбки и под ней мелькнет пестрый шелк.

– Улыбайся, – посоветовала Веспасия. – Лучше прославиться эксцентричной обувью, нежели кислым лицом. К тому же скажи, кого из тех, кто увидит тебя, ты встретишь еще раз? Неужели их мнение для тебя важно?

– Нет, – мгновенно согласилась Шарлотта и улыбнулась даже шире, нежели предполагал полученный ею совет. – Спасибо.

– Ты весьма деликатна в своих вопросах, моя дорогая. – Веспасия посмотрела на дальние деревья; на их ветвях виднелся лишь редкий лист, тронутый теплыми красками осени. – Но в одном ты права: Сэвил Райерсон – человек глубоко эмоциональный, импульсивный и… вспыльчивый. – Веспасия на миг прикусила губу. – В 1871 году он в результате несчастного случая потерял жену. Но дело не только в этом. Говорят, там имело место предательство, хотя я и не знаю, какое именно. И тем более кто кого предал. – Она заговорила почти шепотом. – Он был вне себя от ярости еще до ее смерти. Потеряв ее, он не только глубоко скорбел, укоряя себя, что не смог ее спасти, но и сильно переживал, что теперь никогда не сможет взять назад свои обидные слова, даже если в них и была правда.

Шарлотта закончила застегивать ботинок.

– Представляю, каково ему было! Но Ловат наверняка не имел к этому никакого отношения. Ведь это произошло более двадцати лет назад!

– Абсолютно никакого, – согласилась Веспасия. – Говорю тебе это лишь затем, чтобы ты лучше представляла, что он за человек. Все это время он оставался один, верно служа своей партии и своим избирателям. А это, скажу тебе, капризная, требовательная публика, ничего не дающая взамен… нередко даже отказывающая в признании заслуг. Но самые лучшие любили его, и он это знал. Увы, работа его страшно изматывала, и он делал ее один. – Веспасия с легким презрением махнула затянутой в перчатку рукой. – Я не имею в виду, что он вел жизнь отшельника, боже упаси. Но он умел делать это, не привлекая всеобщего внимания, и никогда не позволял чувствам взять над собой верх.

– Пока не появилась Аеша Захари….

– Именно. А человек страстный, который в течение двух десятков лет ничего не давал и не получал взамен, влюбившись, способен на самые неожиданные поступки, порой жестокие, которые он сам не понимает и над которыми не властен. Что делает его крайне ранимым, – мягко произнесла Веспасия, как будто говоря о самой себе.

– Да… – задумчиво произнесла Шарлотта, пытаясь представить себе это неизбывное одиночество, длившееся многие годы, и силу чувств, когда те наконец взяли верх.

– Чего я не понимаю, – продолжила Веспасия, и в ее голос вернулись сухие, резкие нотки, – так это того, почему эта женщина застрелила Ловата. Учитывая, что человек он был не слишком приятный в общении и, возможно, докучал ей своим ухаживанием, неужели она не могла просто игнорировать его? А если он не давал ей житья, то почему бы просто не вызвать полицию?

В голову Шарлотте пришла куда более неприятная мысль.

– Вдруг он шантажировал ее? Чем-то таким, что случилось в Александрии и о чем он грозился рассказать Райерсону? Чем-то таким, чего она сама никогда бы не рассказала ему?

Веспасия посмотрела на траву у своих ног.

– Пожалуй, – без особого энтузиазма признала она. – В такое можно поверить. Но я всем сердцем надеюсь, что это не так. Думаю, она не настолько взбалмошная женщина, чтобы убивать старого кавалера в ту самую ночь, когда она ожидала Райерсона. Или же обстоятельства не оставили ей иного выбора.

– Это также объяснило бы, почему она до сих пор никому ничего не рассказывает, – добавила Шарлотта. Ей не понравились ее собственные слова, но уж лучше произнести их вслух сейчас, чем потом мучиться вопросами. – И хотя я с трудом представляю, что это такое может быть, мне кажется, это как-то связано с его работой в правительстве. Например, изощренный план очернить его репутацию.

– Шпионка? – спросила Веспасия. – Или же, точнее, провокаторша. Бедный Сэвил, его в очередной раз хотели предать. – Она сокрушенно вздохнула. – Какие же мы все ранимые, – добавила она, поднимаясь на ноги. – Как легко нам причинить боль.

Шарлотта тоже поспешила встать и предложила ей руку.

– Спасибо, – сухо сказала Веспасия. – Я лью невидимые слезы о муках того, кто был мне всегда симпатичен, но я могу сама стоять на ногах. И у меня нет мозолей. Может, дорогая, это тебе стоит опереться на мою руку, чтобы я помогла тебе дойти до моей кареты? Я с радостью доставлю тебя на Кеппел-стрит. Как я понимаю, тебе нужно именно туда?

Шарлотта попыталась спрятать радостную улыбку.

– Это весьма любезно с вашей стороны, – поблагодарила она, взяв руку Веспасии, но не стала опираться на нее. – Да, я еду домой. Не желаете заглянуть к нам на чашку чая?

– Пожалуй, да, – приняла приглашение Веспасия, однако серые глаза ее оставались серьезными. – Не сомневаюсь, что непревзойденная Грейси напоит нас прекрасным чаем, а заодно поведает мне все, что ей известно о пропавшем лакее.

***

Веспасия осталась довольна чаепитием. При этом она настояла, чтобы чай подали в кухне, объяснив это тем, что кухня – единственная комната в ее собственном доме, где она ни разу не была. Ведь даже если бы ее кухарка оправилась от шока, она наверняка бы жутко оскорбилась. Они ежедневно встречались в утренней комнате, куда кухарка приходила выслушать ее пожелания и сделать собственные предложения, в результате чего обычно достигался некий компромисс. Кухарка никогда не заглядывала в гостиную, а Веспасия не вторгалась в кухню. Таково было их взаимное согласие.

А вот кухня Шарлотты была сердцем их дома. Здесь не только готовили, но и ели. Свет газовых ламп отражался от начищенных до блеска медных сковородок. От натянутой под потолком веревки исходил запах свежевыстиранного белья, а деревянный стол и пол давно стали светлыми от ежедневных усилий Грейси.

Кстати, та, несмотря на все свои намерения, сидела тихо, как мышка. Еще бы! Не каждый день к ним в дом заглядывали сливки общества, более того, сидели наравне со всеми за кухонным столом. И конечно, даже будучи в преклонных летах, Веспасия оставалась красавицей, каких Грейси еще не видывала – серебристая седина, тяжелые веки, высокие, четко очерченные скулы, фарфоровая кожа.

Но постепенно боевой характер взял верх над испугом. Грейси поведала Веспасии все, что она думала и чего опасалась. Благодаря ей теперь та знала о случившемся не меньше, чем сами Шарлотта и Грейси.

Вот почему в половине восьмого того же вечера, сверкая бриллиантовой диадемой, Веспасия стояла в фойе Королевской оперы. Ее атласное платье цвета лаванды резко контрастировало с шуршащими шелками, розовыми и золотыми платьями других дам. Застыв, словно колонна, Веспасия вглядывалась в проходящую мимо толпу, высматривая смутно знакомую фигуру Фердинанда Гаррика. У нее ушла почти вся вторая половина дня на то, чтобы с величайшей осторожностью выяснить, где он собирается провести вечер, а затем уговорить свою знакомую, которой она когда-то оказала одну услугу, расстаться с билетами в оперу. Последним в ряду предварительных действий стал звонок судье Телониусу Квейду, с приглашением составить ей компанию. Веспасия точно знала: Телониус ей не откажет. При этой мысли она ощутила легкую неловкость. Ей были хорошо известны его чувства к ней, но с момента возвращения Марио Корены честь не позволяла ей вводить в заблуждение кого бы то ни было, тем более давать повод для надежд. Кроме того, глубина этой страстной любви ее лучших лет теперь наполняла ее нежностью. Ей как будто открылась новая реальность, затмившая иные возможности, и она была пока не готова с ней расстаться. Марио был мертв, но ее чувства к нему давно стали неотъемлемой частью ее внутреннего «я».

Впрочем, сегодня ее мысли были заняты опасностью, грозившей Мартину Гарви, и она не сомневалась, что угроза эта реальная. Иное дело, что она не показала вида ни Грейси, ни тем более Шарлотте, как сильно она встревожена.

Она была наслышана о Фердинанде Гаррике, и он не вызывал у нее симпатий.

Она не могла объяснить, почему, но поскольку разумных причин тому не было, то и разубедить себя было очень трудно. Разумеется, она поделилась своими мыслями с Телониусом, и не только потому, что правила хорошего тона требовали по меньшей мере некоего объяснения такой спешки, тем более что Телониус, как и она, не был большим любителем оперы, но и потому, что она слишком высоко ценила его дружбу и понимание, чтобы просить его помощи в случае, который может оказаться отнюдь не из легких.

Гаррика она увидела одновременно с Телониусом.

– Вперед? – тихо спросил он.

– Боюсь, что да, – ответила Веспасия и, взяв его под руку, начала прокладывать себе путь в толпе.

Увы, к тому моменту, когда они добрались до Гаррика, тот уже оказался вовлечен в беседу с весьма консервативным епископом, к которому Веспасия даже при самом большом желании не испытывала никаких теплых чувств. Она трижды набирала полные легкие воздуха, чтобы вступить в разговор, и всякий раз слова как будто прилипали к ее языку. Существовали некие степени лицемерия, которые она была бессильна достичь даже в лучших случаях. Веспасия скорее почувствовала, нежели заметила, улыбку в глазах Телониуса.

– Впереди еще два антракта, – шепотом произнес он, когда Гаррик и епископ отошли в сторону, а им самим настало время занять свои места.

Опера была шедевром барочной музыки, полной утонченности и света, но, увы, начисто лишена знакомых мелодий, а также страсти и лиризма столь любимого Веспасией Верди. Сидя в ложе, Веспасия мысленно строила планы относительно первого антракта. Ждать до второго она никак не могла: кто знает, вдруг что-то помешает ей заговорить с Гарриком. Он вполне может вновь вести с кем-то беседу, прервать которую с ее стороны было бы дурным тоном. Ведь, как и она к нему, он не питал к ней особо теплых чувств.

Когда занавес под бурные аплодисменты опустился, она как будто бы случайно поднялась с места.

– Я не предполагал, что вам так понравилось, – удивленно сказал Телониус. – Судя по вашему лицу, скорее наоборот.

– Верно, – согласилась Веспасия, слегка встревоженная тем, что он смотрел не на сцену, а на нее. Она почти забыла, сколь глубоки его чувства к ней. – Просто я хочу нанести Гаррику визит до того, как он выйдет из ложи, – пояснила она, – и желательно прежде, чем в нашу беседу вторгнется кто-то третий.

– Если епископ там, обещаю предоставить ему возможность убедить меня в его взглядах, – предложил Телониус с кислой улыбкой, но лукавинкой в глазах. Телониус отлично понимал, на какое самопожертвование он идет. Впрочем, понимала это и Веспасия.

– Большей любви нет ни у кого, – прошептала она. – Я буду вашей вечной должницей.

– О да, – с жаром согласился Телониус.

Впрочем, его содействие не понадобилось. Рядом с ложей Гаррика Веспасия нос к носу столкнулась с епископом.

– Добрый вечер, ваше преосвященство, – поздоровалась она с ледяной улыбкой. – Приятно видеть, что сюжет оперы не оскорбляет ваших высоких моральных принципов.

Поскольку сюжет был построен на кровосмешении и убийстве, то данная реплика несла в себе откровенный сарказм. Веспасия мгновенно пожалела, что произнесла эти слова, – еще до того, как услышала смешок Телониуса, который тот попытался замаскировать кашлем. Лицо епископа побагровело.

– Добрый вечер, леди Веспасия, – холодно произнес он. – Вы ведь леди Веспасия Камминг-Гульд, если не ошибаюсь?

Епископ отлично знал, кто перед ним, как знали и все окружающие, однако рассчитывал тем самым оскорбить ее. В ответ Веспасия улыбнулась своей самой обворожительной улыбкой, которой в свои лучшие годы кружила головы принцам.

– Верно, – ответила она. – Могу я представить вас судье Квейду? – Она махнула рукой. – Епископ Патни, если не ошибаюсь, или другого подобного места, известного своей приверженностью христианским добродетелям, и, в частности, чистоте помыслов.

– О да, – пробормотал Телониус. – Сочту за честь познакомиться. – С этими словами он сделал суровое лицо и поспешил изобразить неподдельный интерес, хотя лукавинка в его голубых глазах никуда не исчезла. – Мне крупно посчастливилось, что я встретил вас. Хочу спросить ваше мнение как человека знающего и, разумеется, просвещенного, относительно выбора истории для столь великолепной музыки. Скажите, глядя на столь печальные примеры, мы извлекаем для себя урок, что зло в конечном итоге непременно будет наказано? Или же вы опасаетесь, что внешняя красота, с какой все это преподносится зрителю, способна очаровать его, подорвав трезвость его суждений прежде, чем он узрит спрятанную за ней мораль?

– Как вам сказать… – начал епископ.

Веспасия не дослушала. Она постучала в дверь ложи Гаррика и, как только ей ответили, шагнула внутрь. Если честно, ей было боязно. Беседа будет неискренней; обоим было прекрасно известно, что она никогда не пришла бы к нему, движимая дружбой, и что общих интересов у них нет.

Гаррик был вдовцом. В оперу он приехал вместе с сестрой и ее мужем, второстепенным банкиром, а также с некой вдовой из соседних графств, по какой-то причине приехавшей в Лондон. Именно эта вдова и послужила Веспасии предлогом для визита.

– Леди Веспасия? – удивился Гаррик, недоуменно подняв брови. Назвать выражение его лица приветливым значило бы существенно погрешить против истины. – О, как я рад вас видеть! – Таким тоном он с тем же успехом мог воскликнуть, обнаружив в пудинге сердцевину яблока.

Веспасия слегка наклонила голову.

– Ваши слова – свидетельство широты вашей натуры, – ответила, как будто прощая некую бестактность, которую кто-то допустил за столом.

Лицо Гаррика сделалось каменным. Увы, ему ничего не оставалось, кроме как продолжить разыгрывать этот спектакль. Он представил Веспасии сестру, ее мужа и их провинциальную гостью. Увы, отсутствие веских причин нанести визит в его ложу никуда не исчезло. Гаррик не стал спрашивать у Веспасии, что привело ее сюда, однако напряженная поза и вопросительный поворот головы говорили сами за себя: он хотел бы услышать внятное объяснение.

Веспасия улыбнулась вдове, некой миссис Арбатнотт.

– Одна моя знакомая, леди Уилмслоу, тепло отзывалась о вас, – солгала она. – И просила, если я вас случайно где-то увижу, непременно познакомиться с вами.

Миссис Арбатнотт радостно заморгала. Она никогда не слышала ни о какой леди Уилмслоу, тем более что таковой не существовало, однако она была наслышана о Веспасии и была польщена ее вниманием.

Веспасия же решила, что с ее стороны не будет большим грехом польстить этой наивной душе еще больше.

– Если вы пробудете в городе до конца месяца, – продолжила она, – меня всегда можно застать дома по понедельникам и средам, и если вы сочтете нужным нанести мне визит, всегда буду рада видеть вас. – Вытащив из серебристого ридикюля визитку, она вручила ее растерянной вдове.

Та взяла ее, словно некое сокровище, что, впрочем, так и было: все знали, что знакомство с Веспасией не купить ни за какие деньги. Вдова, заикаясь, пролепетала слова благодарности, сестра Гаррика с трудом спрятала свою зависть. С другой стороны, если вести себя осмотрительно, тем более что миссис Арбатнотт – гостья их семьи, она вполне может составить ей компанию, не удостоившись при этом косых взглядов.

Веспасия тем временем повернулась к Гаррику.

– Как ваше здоровье, Фердинанд?

Это была расхожая банальность, какую обычно произносили за неимением лучшего. Ответ был всегда положительным; никаких подробностей не требовалось. Впрочем, они никого не интересовали.

– Отменное, – ответил он. – Думается мне, что и ваше тоже. Впрочем, иной я вас никогда не видел. – Он не мог позволить спровоцировать себя на откровенную бестактность, тем более в присутствии гостей.

Веспасия улыбнулась, как будто услышала его слова и сочла их за комплимент. Она отлично знала: сказаны они лишь затем, чтобы пустить пыль в глаза, а вовсе не от души.

– Спасибо. Вы говорите с такой теплотой, какую невозможно счесть просто за впитавшуюся в плоть и кровь учтивость. – Эта словесная игра доставляла Веспасии некую садистскую радость. Она даже позабыла о том, сколь антипатичен ей Гаррик. Он напоминал других известных ей агрессивных святош, помешанных на соблюдении правил, самоконтроле, не умеющих прощать и смеяться, зато черпавших в своей праведности некое ледяное удовольствие. Возможно, такое мнение скорее было плодом ее ума, нежели было свойственно ей на самом деле. Разве за ней не водился тот же грех, в каком она обвиняла Гаррика? Позднее, когда она будет одна, она должна попытаться вспомнить все, что ей известно о нем.

Она постаралась придать лицу заинтересованное выражение.

– А как поживает Стивен? Мне показалось, что на днях я видела его в парке, однако он ехал так быстро, что я вполне могла обознаться. Он не мог там кататься вместе с барышней из семейства Маршей? Не помню, как ее зовут. Та, что с пышной прической?

Гаррик застыл в неподвижности. И хотя внешне это никак не проявилось, Веспасия не сомневалась: он напряженно придумывает ответ.

– Нет, – произнес он наконец. – Наверное, это был кто-то другой.

Веспасия продолжала вопросительно смотреть на него, как будто правила хорошего тона требовали некое дополнительное объяснение. Ничего не добавить – значит проявить неучтивость.

По лицу Гаррика промелькнула тень раздражения, причем на миг вполне явственная. Веспасия не знала, сделать по этому поводу замечание или нет. Лучше не надо, ибо он поспешил сменить тему.

– Прошу прощения. – Она поспешила загладить конфуз прежде, чем то сделал бы его шурин. – У меня даже в мыслях не было ставить вас в неловкое положение.

Лицо Гаррика вспыхнуло гневом. Щеки пошли красными пятнами, а тело как будто сковал столбняк.

– Не говорите глупостей! – воскликнул он, сверля ее колючим взглядом. – Я лишь пытался предположить, кого вы могли видеть. Стивену последнее время нездоровилось. А с приближением холодов его недомогание только обострилось бы. – Гаррик вздохнул – В общем, он уехал на юг Франции. Там теплее и не так сыро, как здесь.

– Мудрое решение, – согласилась Веспасия, не зная, верить ему или нет. Объяснение звучало в высшей степени разумно и убедительно. И все же оно плохо сочеталось с тем, что Грейси слышала от домашней прислуги в кухне дома на Торрингтон-Сквер. – Надеюсь, он взял с собой кого-то, кто бы мог там ухаживать за ним, – добавила она, по мере возможностей изобразив искреннюю заботу.

– Разумеется, – ответил Гаррик и снова вздохнул. – Своего камердинера.

Задать новый вопрос означало бы проявить неприличное любопытство, а, как всем было известно, за Веспасией этот грех никогда не водился. Любопытство было вульгарно; оно означало, что собственная жизнь любопытствующего настолько скучна и неинтересна, что не способна занять его ум. Признаться в этом значило выставить себя в глазах общества последним неудачником.

– Думаю, он вскоре почувствует целебное влияние южного климата, – сказала Веспасия. – Лично я не любительница января и февраля. Когда-то я предпочитала их, когда проводила больше времени за городом. Прогулка по лесу способна доставить удовольствие в любое время года. Снег на лондонских улицах не идет ни в какое сравнение… чаще всего лишь намочишь подол до самых коленей. Так что да, юг Франции куда приятнее в любое время года.

Фердинанд Гаррик в упор посмотрел на нее; в его взгляде отчетливо промелькнула враждебность, понимание того, что Веспасия заглянула к нему в ложу вовсе не затем, чтобы засвидетельствовать свое почтение незнакомой ей женщине.

– Была рада познакомиться с вами, миссис Арбатнотт, – с улыбкой сказала Веспасия. – Уверена, вы получите от пребывания в Лондоне огромное удовольствие. – Она повернула голову к сестре и шурину Гаррика. – Желаю вам приятно провести вечер, Фердинанд, – добавила она и, не дожидаясь ответа, повернулась и вышла в коридор, который вел к ее собственной ложе. Телониус по-прежнему стоял в нескольких футах от нее, со слегка страдальческим выражением лица.

– …неправильное толкование добродетели, – с жаром вещал епископ. – Это одно из проклятий современной жизни…

Похоже, Телониуса нужно было срочно спасать.

– Епископ, не желаете ли выпить с нами бокал шампанского? – предложила Веспасия с обворожительной улыбкой. – Или же вы хотели сказать, что мы злоупотребляем этим напитком? Боюсь, что вы правы, и, разумеется, ваш долг – подавать нам всем личный пример. Была безумно рада видеть вас здесь. Желаю вам приятного вечера. – С этими словами Веспасия предложила Телониусу руку. Тот, давясь от хохота, мгновенно ее принял.

***

Организовать визит к Сэвилу Райерсону оказалось куда сложнее. И хотя Веспасия была искренне встревожена судьбой Мартина Гарви – что бы там ни говорил Гаррик о поездке на юг Франции вместе с его сыном, – ее страх за Райерсона был намного глубже. В лучшем случае его ждало разочарование в женщине, которую он любил, пусть безрассудно, зато всей силой своей натуры. Осознавать, что тебя предали, не только самого, но и твои надежды, знать, что твои самые сокровенные мечты растоптаны, – такое испытание способна вынести не каждая душа. Но еще страшнее оказаться на скамье подсудимых рядом с Аешей Захари, возможно, вместе с ней пойти на виселицу.

Веспасия не стала искать легких путей. Каждая минута была дорога; она не смела терять драгоценное время, не говоря уже о том, чтобы просить старых знакомых оказать ответную услугу и тем самым выставить напоказ свою заинтересованность. Чем меньше людей знает об этом, тем лучше.

И она напрямую обратилась с просьбой к полицейскому комиссару. Когда-то, в годы их молодости, он одно время оказывал ей знаки внимания, а позднее, когда у обоих были собственные семьи, вместе оказались в числе приглашенных провести уик-энд в одном из великолепных загородных домов одного герцога. Ей тотчас вспомнилась вечерняя прогулка среди тисов. Веспасия не любила пускать в ход подобного рода воспоминания – было в этом нечто не очень порядочное. С другой стороны, прием этот был весьма действенным, а положение же Райерсона – столь щекотливым, что на такие тонкости можно было закрыть глаза.

Полицейский комиссар принял ее тотчас же. Время было милосердно к нему, но не в той степени, что к ней. Когда Веспасия вошла, он стоял в центре своего кабинета. Он показался ей похудевшим; волосы тронула седина.

– Моя дорогая, – начал он и тотчас умолк, не зная, как к ней обращаться. Они уже много лет не общались как друзья. Веспасия отреагировала быстро, чтобы не ставить его в неловкое положение.

– Артур, я искренне благодарна тебе, что ты сразу же принял меня, тем более что кому, как не тебе, знать, что если я свалилась как снег на голову, без всякого предупреждения, то наверняка пришла просить об услуге. – Она была одета в свои любимые светлые тона – серо-лиловые и слоновой кости. На шее, оттеняя лицо, поблескивала нитка жемчуга. За долгие годы Веспасия в совершенстве овладела искусством выглядеть самым лучшим образом. Даже самые красивые и самые юные не могли похвастаться столь изысканным вкусом и нередко заказывали себе наряды цвета и фасона, которые отнюдь не были им к лицу.

– Всегда рад видеть тебя, независимо от причины, – ответил хозяин кабинета, и даже если он сказал лишь то, что от него ожидалось, он произнес это с такой искренностью в голосе, что ему было невозможно не поверить. – Прошу… – Он указал на кресло рядом со своим рабочим столом. Веспасия села, как это умела делать только она: одно движение – и юбка элегантно легла вокруг ее ног, без единой складочки. – Чем я могу быть тебе полезен? – спросил он.

Веспасия на миг заколебалась, не зная, какую тактику выбрать: как говорится, взять с места карьер или зайти издалека. В прошлом Артур был довольно неискушен в искусстве хитросплетений светских бесед, но время могло сделать свое дело. Кроме того, он больше не влюблен в нее, что, кстати, пойдет только на пользу его суждениям, ибо никакой романтический пыл не притупит его интеллект. В общем, она решила говорить начистоту. Любая попытка ввести его в заблуждение была бы просто оскорбительной. Впрочем, как и голая просьба, без ностальгических кивков на прошлое и намеков на его былое увлечение ею.

– Со времени нашей последней встречи я обзавелась интересными родственниками, – слегка игриво сказала она, как будто во всем мире не было более естественной темы для разговора. – Посредством браков, разумеется. Надеюсь, вы помните моего покойного внучатого племянника Джорджа Эшуорта?

Лицо Артура моментально приняло скорбное выражение.

– Я не знал. Мои соболезнования. Какая трагедия!

Его слова позволили Веспасии пуститься в пространные объяснения.

– Ты прав, это действительно трагедия, – согласилась она с легкой улыбкой, – Однако благодаря его женитьбе я приобрела внучатую племянницу, чья сестра замужем за полицейским… редких способностей. – От Веспасии не скрылось его удивление. – Я и сама время от времени берусь расследовать кое-какие случаи и даже научилась понимать причины преступлений, чего не умела делать в молодости. Уверена, то же самое можно сказать и о вас… – Она нарочно умолкла, и ее полувопрос повис в воздухе.

– О да, работая в полиции… – Он расправил плечи. Веспасия вновь отметила, как он похудел. Впрочем, это даже ему шло.

– Именно! – охотно согласилась она. – Вот почему я и пришла к тебе. Ты единственный способен оказать мне небольшую помощь. – Чтобы он не успел спросить у нее, в чем та заключается, Веспасия поспешила продолжить: – Я уверена, что так же, как я, ты озадачен и огорчен происшедшим в Иден-Лодж. Я знаю Сэвила Райерсона уже многие годы…

Артур покачал головой.

– Ничего не могу сказать, Веспасия, по той простой причине, что ничего не знаю.

– Разумеется, – улыбнулась она. – Я не прошу информацию, мой дорогой. Это было бы в высшей степени неуместно. Но я бы хотела встретиться с Сэвилом, срочно и без свидетелей. – Она не стала уточнять, почему, хотя на тот случай, если Артур все-таки спросит, у нее было заготовлено объяснение.

– Не думаю, что эта встреча доставит тебе удовольствие, – неловко ответил он. – Более того, ты ничего не можешь для него сделать. У него есть все необходимое, даже предметы роскоши, в разумных пределах, разумеется. Пойми, его обвиняют в пособничестве убийству. Это серьезное обвинение для любого, для человека же его положения и репутации это просто катастрофа.

– Я прекрасно это понимаю, Артур. Как я уже сказала, после смерти дорогого Джорджа я не раз имела несчастье лицезреть малоприятные стороны человеческой натуры. И не раз оказывала людям помощь. Если моя просьба ставит тебя в трудное положение, ибо честь вынуждает тебя отказать мне, то, прошу тебя, скажи мне это, по нашей старой дружбе, прямо, без экивоков.

– Нет-нет! – быстро возразил ее собеседник. – Я… я лишь хотел пощадить твои чувства. Боюсь, для тебя станет потрясением, когда ты увидишь, как он… изменился. И, может, даже согласишься с тем, что он, по всей вероятности, виновен. Я…

– Ради бога, Артур! – нетерпеливо перебила его Веспасия. – Боюсь, ты путаешь меня с кем-то еще из прекрасных летних дней твоего прошлого! В 1848 году я сражалась на баррикадах Рима. Я не шарахаюсь в ужасе от неприглядных вещей. Я видела предательство и смерть в самых разных их проявлениях, в том числе и в высшем обществе! Так могу я видеть Сэвила Райерсона или нет?

– Разумеется, моя дорогая! Я займусь этим сегодня же. А пока позволь мне пригласить тебя на ланч. Было бы приятно вспомнить наши встречи в былые годы, когда даже лето было длиннее и теплее, чем сейчас!

Тотчас вспомнив прогулку среди тисовых деревьев и голубеющую дельфиниумом клумбу, Веспасия тепло улыбнулась ему:

– Спасибо, Артур. С великим удовольствием.

***

Ее провели в комнату, где должна была состояться ее встреча с Райерсоном. Охранник ушел, оставив ее одну. Было уже почти шесть вечера, а единственное окно – высоким и узким, и в помещении уже зажгли газовые лампы.

Ждать ей пришлось недолго. Вскоре дверь открылась, и в комнату вошел Райерсон. Вид у него был усталый и немного неопрятный: лицо бледное, ни белоснежной рубашки, ни привычного галстука. Но это по-прежнему был крупный, крепкий мужчина, не сломленный страхом, хотя, как только дверь закрылась и он повернулся к ней, Веспасии показалось, что тот все-таки промелькнул в его глазах.

– Добрый вечер, Сэвил, – тихо сказала она. – Садитесь. Мне неудобно тянуть шею, чтобы видеть вас.

– Что привело вас сюда? – спросил он, садясь. Лицо его было печальным, плечи опущены. – Здесь вам не место, да и причин посещать меня у вас тоже нет. Все ваши крестовые походы во имя социальной справедливости никогда не включали в себя посещение преступников, – произнес он, глядя ей в глаза. – А я преступник, Веспасия. Да, я помог бы ей перевезти тело в парк и бросить его там. Более того, это я поднял его с земли и положил в тачку… вместе с пистолетом. Я высоко ценю вашу доброту, но вы просто не в курсе фактов!..

– Ради бога, Сэвил! – оборвала его Веспасия. – Я не настолько глупа! Разумеется, это вы положили на тачку тело убитого. Томас Питт – мой внучатый племянник, пусть даже посредством нескольких браков. Может статься, что я знаю о случившемся даже больше вас самих. – Веспасия с удовлетворением отметила для себя недоумение на его лице.

– Чьих браков? – растерянно уточнил Райерсон.

– Боже, как же вы непонятливы. Разумеется, его, а не моих! – сказала она.

По лицу Райерсона промелькнула улыбка, а сам он даже слегка расправил понурые плечи.

– Вы не можете мне помочь, Веспасия, хотя вы, безусловно, принесли в мой мрак луч света, за что я вам искренне благодарен. – Он протянул было через стол руку, чтобы дотронуться до ее руки, но затем передумал и убрал ее.

– Спасибо, – ответила она. – Но это не самое главное. Я бы хотела сделать что-то более практичное и долговременное. Томас сейчас отбыл в Александрию, чтобы узнать как можно больше об Аеше Захари, о ее жизни до приезда в Англию, а также об Эдвине Ловате… если, конечно, там есть хоть что-то заслуживающее внимания. – Райерсон вновь напрягся, что не ускользнуло от Веспасии. – Скажите, Сэвил, вы страшитесь правды?

– Нет! – тотчас же возразил он, прежде чем Веспасия договорила.

– Прекрасно, – продолжила она. – В таком случае давайте без всяких намеков и околичностей поговорим о малоприятных вещах. Где вы познакомились с Аешей Захари?

– Что? – оторопел Райерсон.

– Сэвил! – нетерпеливо воскликнула она. – Вы член кабинета, и вам уже хорошо за пятьдесят. Она же египтянка, и ей… Кстати, сколько ей лет? Тридцать пять. Вы люди разных миров, которые не пересекаются. Да что там! Даже не соприкасаются! Вы член парламента от Манчестера, с его прядильными и ткацкими фабриками. Она – из Египта, страны, где выращивается хлопок. Никогда не поверю, что вы так наивны!

Райерсон вздохнул и пригладил темную шевелюру.

– Разумеется, она завела со мной дружбу из-за хлопка, – устало произнес он. – И, конечно же, пыталась убедить меня сократить производство в Манчестере и вложить деньги в прядильное и ткацкое производство в Египте. Чего еще вы ожидали от патриотки Египта? – На этот раз Веспасия прочла в глазах Райерсона вызов. Его взгляд пылал таким огнем, как будто он сам был египтянином. Она улыбнулась.

– Не в моих привычках ссориться с патриотами, Сэвил, равно как опровергать их доводы о благе народа. На ее месте я бы, пожалуй, горела такой же страстью и мужеством. Но сколь благородны бы ни были ее помыслы и устремления, некоторым поступкам просто нет оправдания.

– Она не убивала Ловата, – твердо произнес Сэвил.

– Вы так считаете или вы это знаете? – уточнила Веспасия.

Райерсон посмотрел ей в глаза, серые и спокойные, и его собственный взгляд дрогнул первым.

– Я в это верю, Веспасия. Она поклялась мне, и если я усомнюсь в ней, то я должен усомниться во всем, что я люблю и что мне дорого, ради чего мне хочется жить.

Веспасия набрала полную грудь воздуха, чтобы что-то сказать, однако поняла, что сказать ей нечего. Она бессильна ему помочь. Перед ней был пылкий человек, который долгие годы насиловал собственную натуру и вот теперь был глубоко влюблен. Поток чувств прорвал дамбу сдержанности.

– Тогда кто это сделал? – спросила она. – И почему?

– Понятия не имею, – тихо ответил Райерсон. – Но прежде чем вы скажете, что это было сделано нарочно, чтобы выставить меня соучастником, очернить в глазах общества и убрать с моего поста, согласитесь, это вряд ли пошло бы на пользу хлопковой промышленности Египта. Любой министр, занявший этот пост после меня, был бы еще менее сговорчив. Один-единственный человек, даже при самом огромном желании, не способен изменить целую отрасль. Теперь Аеша это прекрасно знает, даже если в самом начале ей казалось, что она сумеет убедить меня начать такие изменения.

– Тогда почему она по-прежнему оставалась в Лондоне? – что называется, в лоб спросила Веспасия. Впрочем, был ли у нее выбор, если она задалась целью не только ненадолго утешить, но и помочь?

– Потому что этого хотел я, – ответил Райерсон и, осторожно выбирая слова, как будто боялся, что Веспасия в них усомнится, продолжил: – И мне кажется, она любит меня так же, как и я ее.

К своему собственному удивлению, она ему поверила, по крайней мере в том, что касалось его собственных чувств. В чувствах Аеши она не была столь уверена, но, глядя на сидевшего напротив нее Райерсона, она не могла не видеть его убежденности, его непоколебимой веры и потому довольно легко сумела представить себе молодую женщину, внезапно обнаружившую, что такие барьеры, как возраст, культура и даже религия, куда-то исчезли. Она также была склонна верить, что Райерсон готов на все, даже принять самый суровый приговор, но никогда не выдаст свою возлюбленную. Это был человек абсолютов – причем всегда, сколько она его знала. Время ничуть не смягчило эту его черту. Наоборот, лишь углубило. Он стал мудрее, более зрелым в своих суждениях и поступках, нежели в годы молодости, но в крайней ситуации сердце все равно возьмет верх над разумом. Короче, Райерсон был из породы крестоносцев и мучеников.

Интересно, что Питт обнаружит в Александрии? Вероятно, немногое. В городе, где у него не было знакомых, где говорили на чужом для него языке и молились чужому богу, он не имел ни малейшего представления о том, кто здесь кого знает, кто кому должен, кто кого ненавидит, кто связан между собой отношениями дружбы, денег или веры. Если только эта женщина или же сам Ловат не проявили редкого легкомыслия, что может обнаружить полицейский-иностранец, который сам толком не знает, что ищет? Что тотчас же навело Веспасию на новый вопрос: зачем Наррэуэй отправил его туда? Какова цель пребывания Питта в Александрии? Или так: почему его убрали из Лондона?

Она провела с Райерсоном еще четверть часа, но так и не узнала ничего для себя полезного. Она не стала лгать, предлагая ему моральную поддержку, лишь спросила, нужно ли что-нибудь ему прислать, что облегчило бы ему тяготы тюремного заключения?

– Нет-нет, спасибо, – заверил он ее. – У меня есть все необходимое. Но… я был бы вам крайне благодарен, если бы вы взяли на себя заботу о комфорте Аеши. Чтобы у нее было чистое белье, туалетные принадлежности… Я… то, что другая женщина на ее месте…

– Безусловно, – ответила Веспасия прежде, чем он договорил. – Сомневаюсь, что мне разрешат свидание с ней, но я распоряжусь, чтобы ей доставили то, о чем вы просите. Не знаю, чего бы хотела я, но я выполню вашу просьбу.

– Спасибо вам. – Его лицо исполнилось благодарности. – Я перед вами в неоплатном… – обуреваемый чувствами, он не договорил.

– Полноте! Это такая мелочь, – перебила его Веспасия, вставая из-за стола. – Кажется, охранник уже пришел за мной, – сказала она и посмотрела ему в глаза. Она явно хотела сказать что-то еще, но это нечто так и осталось невысказанным. Веспасия повернулась и вышла.

***

У нее ушел еще один день на то, чтобы навести справки, для чего пришлось тактично напомнить кое-кому о старых долгах, кое-где пустить в ход лесть, кое-где – обаяние, прежде чем она наконец выяснила, где может найти Виктора Наррэуэя и сделать вид, будто случайно наткнулась на него. Кстати, это был прием, на который она получила приглашение, но которое отклонила. Ей было крайне неприятно изобретать повод и теперь самой напрашиваться в гости.

Поскольку ситуация была крайне щекотливой, она решила, что должна выбрать одно из двух: либо прийти туда одетой дорого, но со вкусом, надев нечто консервативное и неброских тонов, или же, наоборот, нечто броское, даже возмутительно безвкусное, чтобы досужие языки смогли перемыть ей косточки у нее за спиной. В первом случае у нее было больше шансов поговорить с Наррэуэем, не привлекая к себе внимания. Увы, что бы она ни надела, не заметить ее невозможно. Поэтому она выбрала второе. Она велела горничной достать из шкафа платье, которое купила когда-то, движимая сиюминутным порывом – насыщенного цвета индиго, из невесомого, как будто парящего шелка. Низкое декольте и узкая талия были расшиты на средневековый манер серебряной нитью и жемчугом.

И вот теперь, стоя перед зеркалом, Веспасия поразилась собственному преображению. Обычно она предпочитала сдержанные, нейтральные тона, атлас и кружева, гармонировавшие с ее сединой и голубыми глазами. Но это платье было просто великолепно: простота кроя моментально приковывала взор, а темный цвет навевал мысли о ночном небе, вечном и таинственном.

Веспасия прибыла на прием с опозданием и, разумеется, произвела фурор. Не в ее привычках было привлекать к себе всеобщее внимание. Впрочем, опоздание вышло случайным, а не намеренным. Просто, не желая приезжать слишком рано, она отвела мало времени на поездку и вдобавок велела кучеру ехать в объезд парка. К сожалению, движение на улице встало якобы по причине того, что у одной из карет отвалилось колесо, в результате чего они прибыли с большим опозданием.

Веспасия вошла в зал одна. Все разговоры моментально стихли. Кое-кто из гостей, особенно мужчины, в упор разглядывали ее. На какой-то миг Веспасия подумала, что, приехав сюда, совершила большую ошибку, или, по крайней мере, ей следовало надеть другое платье. Украшений на ней не было, лишь жемчужные серьги.

Может, она слишком бледна, а темный цвет платья лишь подчеркивает эту бледность? Она поймала на себе взгляд принца Уэльского – его глаза были полны удивленного восхищения. Стоявший с ним рядом мужчина помладше, которого она не знала, прочистил горло, но продолжал в упор смотреть на нее.

Веспасия поздоровалась с хозяином дома и уже через пять минут была представлена принцу. Судя по всему, тот выразил желание поговорить с ней. Вообще-то они знали друг друга давно, но сегодняшний прием был событием официальным, так что все условности соблюдались строго. Прошел целый час, прежде чем Веспасия сумела отыскать Виктора Наррэуэя и побеседовать с ним подальше от посторонних ушей.

– Добрый вечер, Виктор, – поздоровалась с ним Веспасия тоном, подразумевавшим продолжение разговора. Они не были на короткой ноге, однако ей было известно, кто он такой и каким уважением он пользуется в высоких политических кругах, а также его сильные стороны и его слабости. Но это был в высшей степени замкнутый человек, и каков он на самом деле – об этом она могла лишь догадываться. В данный момент он был ей важен по причине Райерсона, и она была готова смотреть ему в рот, тем более что будущее Томаса Питта было всецело в его руках.

– Добрый вечер, леди Веспасия, – ответил он. Легкая улыбка была бессильна скрыть настороженность в его глазах. Наррэуэй был слишком умен, чтобы вообразить, будто она столкнулась с ним исключительно волею случая.

Увы, время было на вес золота. Еще пару минут, и к их разговору присоединится кто-нибудь еще.

– Я вчера проведала Сэвила Райерсона, – сказала она. Наррэуэй даже бровью не повел. – Он вам ничего не расскажет, отчасти потому, что, как мне кажется, ничего не знает. Вряд ли эта женщина ставила своей целью скомпрометировать его, чтобы его место в правительстве занял кто-то другой, более лояльный к идее египетской независимости. Это полная бессмыслица. Такого человека просто нет, и она знает это не хуже, чем мы с вами.

– Разумеется, – согласился Наррэуэй. Если его и мучило любопытство, чего ей от него надо, то он не показывал вида, продолжая проявлять вежливую заинтересованность, какую джентльмен должен демонстрировать, беседуя с пожилой женщиной высокого положения, но не обладающей большим политическим весом.

Веспасию это раздражало.

– Виктор, я не столь наивна, как вы полагаете, – произнесла она тихо, но с такой четкой дикцией, что каждое слово резало словно нож. – Я в курсе, что вы отправили Томаса в Александрию. Зачем, скажите на милость? Первый ответ, который приходит на ум, – вы нарочно удалили его из Лондона.

Веспасия с удовлетворением отметила, что Наррэуэй слегка напрягся. И хотя было невозможно сказать, которая из мышц произвела этот эффект, но его поза определенно сделалась менее естественной.

– Ловат и эта Захари были знакомы в Александрии, – ответил он. Его слова прозвучали вполне невинно, зато взгляд буравил ее насквозь, как будто он пытался понять, что она хочет от него услышать. – Было бы странно не навести справки.

– Чтобы выяснить что? – Веспасия слегка подняла бровь. – Что у них был роман? Но все и без того так считают. Райерсон ее любит и, смею предположить, не горит желанием, чтобы ее бывшие поклонники напоминали о себе. Однако он не настолько наивен, чтобы думать, будто их вообще не было.

Мимо них, опираясь на руку лысеющего джентльмена, прошествовала невысокая худая дама в платье персикового цвета. Веспасия тотчас умолкла. Наррэуэй самодовольно улыбнулся. Он был само спокойствие. Как жаль, что я не знаю его ближе, подумала Веспасия и даже невольно поймала себя на том, что будь она моложе, она бы наверняка нашла его привлекательным. Его недоступность как будто бросала ей вызов. За этим внешним спокойствием таилась страсть. Вот только какая? Этого она не знала. Было ли это моральное или духовное мужество? Ответ на этот вопрос был важен, потому что Питт был всецело в его власти.

– Если вы считаете, что есть вероятность того, что Ловат намеревался шантажировать ее неким скандалом, – продолжила она, когда они снова остались одни, – то вам было достаточно написать письмо британским властям в Александрии и спросить у них. Там наверняка сумели бы это для вас выяснить и сообщили бы то, что узнали. Дипломаты говорят на местном языке, знают город и его жителей и наверняка имеют контакты с теми, кто располагает нужной вам информацией.

Наррэуэй открыл было рот, чтобы ей возразить, но, пристально посмотрев ей в глаза, передумал.

– Возможно, – согласился он. – Но они лишь ответили бы на мои вопросы, в то время как Питт может выяснить некоторые вещи, о которых я даже не догадался бы спросить.

– Понятно. – Как ни странно, Веспасия поверила ему.

Впрочем, он явно многое недоговаривал. С другой стороны, сумей она вытащить из него то, что он пытался от нее утаить, это значило бы, что он плохо подходит для своей работы, что, в свою очередь, лишь не на шутку напугало бы ее, разбудив в ней глубокий, подспудный страх.

Наррэуэй улыбнулся ей неторопливой улыбкой, что удивительно, полной обаяния. Веспасия невольно задалась мысленным вопросом, любил ли он кого-нибудь достаточно сильно, чтобы этот непробиваемый защитный панцирь, который он носил на себе, дал трещину, и если да, то что это была за женщина?

– И, конечно же, вы сами изучаете Райерсона, а также лондонских знакомых Ловата, или же поручили кому-то это сделать, – сказала она. – Вот только кто сделал бы это лучше, чем Томас, который сейчас в Александрии. – Она не стала произносить эти слова как вопрос, так как знала, что Наррэуэй ей все равно не ответит.

Улыбка Наррэуэя даже не дрогнула, зато его напряжение бросалось в глаза – он застыл как каменный.

– Это деликатное дело, – едва слышно ответил он. – И, исходя из того, что нам известно, я целиком и полностью согласен с вами: происшедшее – полная бессмыслица. Ловат был никто. Аеша Захари вполне могла стать жертвой шантажа, однако лично я сильно сомневаюсь, что такой человек, как Ловат, мог сказать Райерсону нечто такое, что коренным образом изменило бы его чувства к ней.

Куда проще было избавиться от Ловата, подав на него в суд, или еще проще – уволить его с дипломатической службы, чтобы потом его не взяли ни в одно приличное место. А возможно, исключили бы даже из клубов. Тем более что он уже успел нажить себе немало врагов.

Что касается Аеши Захари, то ее патриотизм вполне понятен, однако думать, что она была способна повлиять на британскую политику в Египте, было бы верхом наивности, с которой она, однако, будучи женщиной умной, вскоре бы рассталась по приезде в Лондон.

– Именно, – согласилась Веспасия, заметив промелькнувшую в его глазах тень.

– Следовательно, – продолжил Наррэуэй, с серьезным лицом и едва ли не шепотом, скорее похожим на вздох, – я вынужден искать более глубокие мотивы, способные подвигнуть на убийство и готовность закончить жизнь на виселице, мотивы, которые пока еще не приходили мне в голову.

Веспасия ничего не ответила. Она гнала от себя эту мысль, но теперь та вновь возникла на горизонте ее ума, темная и неизбежная, – такая же, что угнетала и Виктора Наррэуэя.

Глава 8

У Питта постепенно складывалась четкая картина того, кто такая Аеша Захари и какие люди и какие политические вопросы двигали ею. Однако, стоя у окна своего гостиничного номера и глядя на темную, душную ночь, наполненную густыми ароматами пряностей и моря, он, к собственному изумлению, внезапно поймал себя на том, что ни разу не видел ее портрета.

Скорее всего, она темноволосая, решил он, и красивая. Иначе и быть не могло, ведь красота наверняка была ее главным козырем. Однако, глядя на море, на то, как ветер нежно колышет побеги плюща, на бескрайний купол неба с его россыпью звезд, он подумал о ней совершенно иначе. На первое место вышли ее ум и сила воли – качества настоящего борца за свои идеалы, которым он симпатизировал. Будь Англия, а не Египет оккупирована и практически угнетена другой нацией, не только в том, что касалось языка, но также культуры и веры – причем относительно новой нацией, – которая была цивилизованной, которая строила, писала, мечтала, когда его собственный народ пребывал в дикости, как бы он себя чувствовал?

Ветер донес чей-то смех, мужской голос, затем женский, а также звуки музыкального инструмента со странными полутонами. Он снял сюртук. В это время суток воздух был таким жарким, что хлопчатобумажной рубашки было более чем достаточно. Сюртук он надел к ужину, из соображений приличия.

Он огляделся по сторонам, стараясь запомнить как можно больше, чтобы потом рассказать Шарлотте – о звуках, каких никогда не услышишь в Англии, о приятном, хотя и слегка липком, прикосновении теплого воздуха к коже, о запахе, тяжелом и сладком одновременно, порой до тошноты, и, разумеется, о мухах. Местный ветер не освежал. Томный и полный ласки, он таил в своих дуновениях опасность, как улыбающиеся лица прячут истинные чувства.

Питт подумал о людях, что волна за волной приходили сюда в течение столетий – приходили как солдаты, религиозные завоеватели, купцы, поселенцы, и всех их этот город проглатывал и переваривал. Они оставались здесь и тоже постепенно меняли его характер.

Теперь это были его соплеменники. Англичане, безусловные чужаки, с их бледной кожей и англосаксонскими голосами, прямыми спинами и непоколебимыми идеями о добре и зле. Это одновременно было достойно восхищения и поражало своей абсурдностью. И, главное, это было совершенно неуместно. Это был египетский город, и они, незваные гости, не имели права находиться здесь – только если бы их пригласили.

Затем он подумал о Тренчарде и о его неподдельной любви к этой стране и ее народу. Позже, после того как они сделали покупки, он немного рассказал о здешней жизни. Судя по всему, близких родственников в Англии у него не осталось, и его любимой женщиной, хотя и не женой, была египтянка. Он упомянул о ней лишь вскользь. Она была мусульманка – более того, дочь имама, святого человека. Она умерла менее года назад во время несчастного случая, о котором Тренчард не желал рассказывать. Питт же не стал настаивать.

И вот теперь он стоял, обуреваемый чувствами, еще не готовый лечь спать, потому что знал, что не уснет. Он легко мог понять Аешу, ее патриотизм, ее гнев по поводу того, что ее народ откровенно грабят, гнев по поводу нищеты и невежества египтян. Он понимал, как затем в Лондоне она разрывалась между любовью к Египту и любовью к Райерсону.

Но неужели это привело ее к убийству? Питт все еще склонялся к тому, что, похоже, да. Ведь если не она убила Ловата, то кто? Кстати, утром он продолжит поиски информации об Эдвине Ловате. Наверняка найдутся те, кто его хорошо помнит и сможет сообщить о нем нечто более яркое, подробное и, возможно, нечто более честное, нежели то, что записано на бумаге.

С этими мыслями Питт отвернулся от окна и приготовился лечь в постель.

***

На то, чтобы выяснить, где Ловат проводил почти все свое время, ему потребовалась пара часов. И он шел именно в это место, когда ему случилось проходить через базар, на котором продавались ковры. Это была немощеная улица шириной около сорока футов, имевшая крышу. Сами лавки высились в три этажа, а между ними поперек улицы тянулись огромные деревянные балки, поверх которых были неплотно прибиты доски, отчего сквозь крышу на землю падала кружевная тень. А еще здесь повсюду были холщовые навесы – над дверями, над окнами. Некоторые, словно флаги, свисали с горизонтальных шестов.

Вокруг, среди тюков тканей, скатанных ковров, медной посуды и прекрасных кальянов, из которых тянулся ленивый дымок, сидели люди, в большинстве своем мужчины. А каких цветов и оттенков здесь только не было! И ярко-алый, и малиновый, и терракотовый, и кремовый, и теплые земляные оттенки, и черный. И куда ни посмотришь, повсюду зной, яркость красок и оглушающий гул голосов.

Питт прокладывал себе путь по самой середине улицы, делая вид, что пришел сюда за покупками, когда впереди послышались сердитые голоса. Кто-то с кем-то спорил на повышенных тонах. Сначала Питт подумал, что они просто торговались о цене и сами не заметили, как спор перешел в ссору. Но затем он увидел там с полдюжины мужчин, причем тон их голосов явно свидетельствовал о том, что это не простые ротозеи, решившие поглазеть на чью-то ссору.

Он остановился. Если это реальная драка, он бы не хотел оказаться в нее втянутым. Ему нужно на край города, а оттуда в деревню, где расквартирована военная часть, в которой служил Ловат. Она располагалась к востоку, недалеко от ближайшего рукава Нила и канала Махмудия, за которым лежал Каир и дальше, за песками, Суэц. Он просто не может позволить себе быть втянутым в драку; если же дело дойдет до кровопролития, на это есть местная полиция. Он здесь находится как частное лицо и не имеет полномочий разнимать драчунов.

Он повернул назад. Насколько ему было известно, имелся еще один путь, который вел на соседнюю улицу. И пусть он длиннее, зато в данных обстоятельствах безопаснее. Питт ускорил шаг, но голоса за его спиной сделались громче. Он обернулся. Размахивая руками и жестикулируя, спорили двое мужчин в длинных одеяниях – судя по всему, спор разгорелся из-за цены красно-черного ковра, лежавшего у ног одного из них.

Позади на Питта напирала группа зевак, которым тоже было интересно узнать, что там происходит. Питт резко развернулся, желая направиться к выходу, но теперь, увы, путь назад был перекрыт. Чтобы не быть сбитым с ног возбужденной толпой, он поспешил отступить в сторону. Затем кто-то развернул еще один ковер, окончательно отрезав ему путь. Кто-то выкрикнул нечто похожее на предостережение. Теперь вокруг него стоял гул голосов, он же не понимал ни слова.

Темные балки над головой давали дырявую тень, однако ввиду полного отсутствия ветра под крышей стояла страшная духота. Питт ощущал подметками запекшуюся пыль. Запахи шерсти, благовоний, пряностей висели в неподвижном воздухе густым, липким облаком. Почувствовав укус москита, Питт машинально прихлопнул насекомое.

Между тем по крытой улице с криком бежал некий молодой человек. Грянул пистолетный выстрел. На миг установилась гробовая тишина, которая, однако, тут же взорвалась криками ярости. На дальнем конце базара возникли четверо или пятеро местных полицейских, и еще двое – в паре ярдов от Питта. Все до одного были европейцами, скорее всего, англичанами.

Кто-то швырнул металлическую миску и попал одному из полицейских в голову. От неожиданности страж порядка пошатнулся. Снова раздались крики – как понял Питт, солидарности и одобрения. Ему не нужно было знать язык, чтобы понять их смысл, чтобы увидеть ненависть на бородатых лицах темнокожих людей в тюрбанах, лицах скорее африканского, чем средиземноморского типа.

Пытаясь отойти подальше от этой сутолоки, Питт наткнулся на груду ковров. Та закачалась. Он резко развернулся и, чтобы не дать ей упасть, ухватился за нее обеими руками, с силой впивался пальцами в жесткую шерсть. Увы, бесполезно. Он почувствовал, как эта кипа своей тяжестью тянет его вперед, почувствовал, как теряет равновесие. Еще миг – и он растянулся на груде ковров и скатился в пыль.

Вокруг него раздавался топот ног, мимо пролетали развевающиеся одежды. Послышались новые крики, затем лязг стали о сталь и снова грохот выстрелов. Питт попытался подняться на ноги. При этом он споткнулся о глиняный горшок. Тот покатился по полу, пока не попал под ноги другому человеку и не сбил его с ног. Мужчина упал на спину и яростно выругался по-английски.

Питт кое-как поднялся на ноги и бросился к нему. Мужчина лежал на земле; по всей видимости, он все еще не пришел в себя от падения. Питт наклонился, чтобы помочь ему встать, однако в следующий миг сзади на него обрушился мощный удар, от которого он провалился в черную бездну.

Он очнулся, лежа на спине. Голова пульсировала болью. Он решил, что с момента падения прошли считаные минуты и он по-прежнему находится на ковровом базаре, однако, открыв глаза, увидел над собой грязный белый потолок, а когда повернул голову – такие же грязно-белые стены. Вокруг не было никаких оттенков красного, никаких шерстяных ковров ярких расцветок, лишь желто-черные полосы и груда небеленых простыней.

Питт медленно сел. Голова кружилась. Неподвижный воздух обдавал зноем. Повсюду были мухи. Он тщетно пытался их бить на себе. Он был в крошечной комнате, а груда небеленых простыней оказалась еще одним человеком. Был еще и третий. Он сидел возле дальней стены. И четвертый. Этот сидел под высоким окном, за которым, сквозь решетку, виднелось ослепительно-голубое небо.

Питт снова посмотрел на этих людей. Один был бородат и в тюрбане. Под левым глазом у него темнел тяжелый синяк. Было видно, что ему больно. Второй, если не считать длинных черных усов, был чисто выбрит. Питт решил, что перед ним грек или армянин. Третий улыбнулся ему, покачал головой и поджал губы. После чего протянул Питту бурдюк с водой.

– L’chaim[9], — кисло сказал он. – Добро пожаловать.

– Спасибо, – поблагодарил Питт, беря у него бурдюк. Во рту у него пересохло, в горле саднило. Итак, араб или турок, грек или армянин, еврей и он сам, англичанин. Что он делает здесь, ведь это явно тюрьма? Он медленно обернулся и поискал глазами дверь. Дверь нашлась, а вот ручки на ней изнутри не было.

– Где мы? – спросил он, делая еще один глоток. Он понимал, что не должен пить слишком много. Возможно, это вся вода, которая у них была. Он вернул бурдюк владельцу.

– Англичанин, – произнес еврей с недоуменной улыбкой, – что ты забыл, сражаясь с английской полицией? Ты ведь не один из нас!

Три пары глаз с любопытством посмотрели на него.

И тогда до Питта дошло: похоже, его падение выглядело со стороны как умышленный акт насилия. И он попал под арест как участник демонстрации против британского владычества в Египте. Он с третьего, если не со второго своего приезда сюда ощущал плохо скрытое недовольство, гнев, постепенно закипавший под маской восточного гостеприимства. И вот теперь до него начали доходить истинные масштабы этих эмоций, и какой тонкий слой повседневной жизни скрывает их от ненаблюдательного глаза. Возможно, ему в некотором роде повезло, что он попал сюда – так ему станет ясна истинная картина. С другой стороны, в данный момент он должен придумать верный ответ.

– Я видел другую сторону этой истории, – уклончиво ответил он. – Я знаю одну египтянку в Лондоне. – Он должен проявлять осторожность, чтобы не совершить ошибки. Если его уличат во лжи, это может дорого ему стоить. – Слышали о хлопчатобумажной промышленности?.. – При этих словах лицо араба потемнело. – Она стояла за то, чтобы фабрики строили здесь, а не в Англии, – продолжил Питт, чувствуя, как по коже ползут мурашки, а в воздухе стоит острый запах пота и страха. Его ладони стали липкими.

– Как тебя зовут? – резко спросил араб.

– Томас Питт. А тебя?

– Муса. Этого с тебя хватит, – было сказано в ответ.

Питт повернулся к еврею.

– Аврам, – ответил тот с улыбкой.

– Кирилл, – сказал грек, ограничившись, как и все остальные, лишь именем.

– Что теперь с нами сделают? – спросил Питт. Интересно, сможет ли он передать записку Тренчарду? Но даже если сможет, захочет ли Тренчард ему помочь?

Аврам покачал головой.

– Тебя или отпустят, потому что ты англичанин, – ответил он, – или осудят за то, что ты предал своих. Кстати, ты зачем напал на полицейских? После этого здесь вряд ли построят больше фабрик! – Улыбка осталась на его губах, а вот в глазах промелькнула подозрительность. Двое других пленников наблюдали, предпочитая не вмешиваться в их разговор.

Питт улыбнулся в ответ.

– Я не нападал, – честно признался он. – Я споткнулся о ковер.

Его слова были встречены гробовым молчанием, но в следующий миг Аврам разразился хохотом, после чего рассмеялись и двое других.

Впрочем, настороженная подозрительность никуда не делась. Питт знал: его задача не просто выйти отсюда живым, но и по возможности вынести с собой полезную информацию. Его сокамерники могут подумать, что его специально подсадили к ним, чтобы выведать у них имена зачинщиков грядущих беспорядков. В Александрии наверняка есть эквивалент Особой службы. Он не должен задавать никаких вопросов, кроме как об Аеше и, возможно, Ловате, хотя последний покинул город более двенадцати лет назад. Для Питта было гораздо важнее не просто узнать факты, но и попытаться их осмыслить, хотя он и не признался бы в этом Наррэуэю, задай ему тот такой вопрос.

Эти трое ждали, что он скажет дальше. Он должен убедить их в своей невиновности.

– Споткнулся о ковер, – повторил Аврам и медленно кивнул. В его глазах все еще плясал смех. – Что ж, возможно, тебе поверят. Скажи, ты из важной семьи?

– Отнюдь, – честно признался Питт. – Мой отец служил у богатого землевладельца, моя мать тоже. Сейчас их обоих нет в живых.

– А тот богатый землевладелец?

Питт пожал плечами. Он был многим обязан этому человеку.

– Он тоже давно мертв. Но он был добр ко мне. Обу-чал меня вместе со своим сыном, чтобы тому было на кого равняться. Разве можно учиться хуже сына слуги? – пояснил он. Вдруг эти трое знают английский в достаточной мере, чтобы понять различия между представителями разных классов.

Все трое испытующе смотрели на него. Во взгляде Кирилла читалось недоверие. Во взгляде Мусы – неприязнь. Где-то за стенами тюрьмы залаяла собака. Кстати, в камере стало заметно жарче. Питт чувствовал, как по его спине струится пот.

– А что ты делаешь в Александрии? – спросил Муса негромким, хриплым голосом. – Вряд ли ты приехал сюда, чтобы посмотреть, нужны ли нам хлопкопрядильные фабрики. У тебя наверняка должна иметься какая-то причина. – От Питта явно ждали объяснений. Или же это была угроза. Кто знает?

Питт решил, что ему есть смысл чуть-чуть приукрасить правду.

– Разумеется, нет, – ответил он. – Был убит один британский дипломат, бывший военный. Двенадцать лет назад он служил здесь, в Египте. Полиция считает, что его убила египтянка. Мне поручено доказать, что она его не убивала.

– Полиция! – рявкнул Муса и как будто приготовился встать.

– Полиции платят за то, чтобы она доказывала, что человек виноват, а не за то, что он невиновен, – огрызнулся в ответ Питт. – По крайней мере, в Лондоне. Я же не полицейский. Будь я им, я бы давно уже вышел отсюда. Тебе не кажется?

– Когда тебя принесли сюда, ты был без чувств, – заметил Аврам. – Кому бы ты мог сказать?

– Разве здесь нет надзирателя? – Питт кивком указал на дверь.

Аврам пожал плечами.

– Возможно, хотя мы вряд ли сможем вырваться отсюда, а жаль.

Питт, прищурившись, посмотрел на окно.

Кирилл встал и, подойдя к окну, пробы ради потянул за центральную перекладину решетки. После чего с презрительной усмешкой повернулся к Питту.

– Чтобы вырваться отсюда, нужны мозги, а не сила, – сказал Муса. – Или деньги? – Он вопросительно выгнул бровь.

Питт запустил палец в ботинок. Может, ему есть резон потратить то, что у него есть – если все еще есть, – чтобы обзавестись союзниками? И даже если им ничего не известно про Аешу и Ловата, они могут помочь ему узнать то, что ему нужно, если, конечно, есть хоть что-то, что ему стоит узнать. Потому что он уже начал в этом сомневаться.

Все трое продолжали сверлить его взглядами. Ни один ни разу не моргнул. Питт вытащил примерно двести пиастров – этой суммы ему хватило бы еще в течение двух недель платить за отель.

– Этого хватит! – мгновенно воскликнул Аврам, и прежде чем Питт принял окончательное решение, деньги перекочевали из рук в руки, а в следующий момент Аврам уже колотил кулаками в дверь.

Муса кивнул и расслабился.

– Хорошо, – с видимым удовлетворением произнес он. – Хорошо.

– Но ведь это двести пиастров! – выкрикнул Питт, даже не подумав, что делает. – Я хотел бы получить кое-что взамен!

– Вот как? И чего же ты хочешь? – Муса вопросительно приподнял брови.

Питт на миг растерялся. Что им сказать?

– Кто-то должен помочь мне найти информацию о лейтенанте британской армии Эдвине Ловате, который служил в Египте двенадцать лет назад. Я не говорю по-арабски.

– То есть ты хочешь получить пятьдесят пиастров моего времени? – сделал вывод Муса. – Но как ты можешь его получить, пока я в тюрьме?

– Я хочу чьего-то времени на сто пятьдесят пиастров, – ответил Питт. – Или же мы все останемся здесь.

Аврам наблюдал за происходящим с видимым интересом.

– Ты предлагаешь сделку? – спросил он с надеждой в голосе.

– Я не знаю, – ответил Питт. – Ты так считаешь?

Аврам посмотрел на окно, затем на запертую снаружи дверь и, вопросительно посмотрев на остальных, сказал что-то по-арабски. Последовал короткий разговор.

– Да, – наконец произнес он, повернувшись к Питту. – Да, я так считаю.

Питт ждал.

– Я отведу тебя в деревню, где британские солдаты проводили свободное время. Я буду говорить за тебя. – Аврам поднял руку. – А пока давай выберемся отсюда, прежде чем сюда придут полицейские.

***

Питт понятия не имел, что было сказано надзирателю, зато увидел, как деньги вновь перешли из рук в руки. Через полчаса он уже шагал следом за Аврамом по переулку на окраине города, направляясь на восток. Как обычно, мухи и москиты не знали пощады, и у него уже вошло в привычку бить их, не задумываясь. Голова продолжала болеть от полученного на базаре удара.

Нежные, щекочущие ноздри ароматы смешивались с общим запахом восточного города. Они прошагали мимо уличной кухни; повар сидел прямо в пыли, прислонившись одним плечом к стене, в бесформенной полотняной робе желтоватого оттенка и тряпичных туфлях без задников. С одной стороны стояла плоская корзина, полная фиников, лука, чего-то похожего на морковь и гранатов. Позади – огромный керамический горшок с отбитым краем, впереди на кирпичах стояла жаровня, а на ней – еще один горшок. Повар осторожно помешивал в нем какое-то варево. Поднимающиеся из горшка ароматы и были призваны заманить случайного прохожего. Кожа повара была почти такой же темной, что и финики, борода – коротко подстрижена, волосы на голове – сбриты, отчего он казался почти лысым.

Была в чертах его лица некая мягкость и симметрия, делавшая его почти красивым. Он даже не поднял глаз на Питта и Аврама, как будто те были ему интересны не больше, чем ослики или верблюды, покорно застывшие в неподвижности на соседней площади, на которую выходила улица.

Аврам шагал в нескольких ярдах впереди, и Питт едва поспевал за ним. Не хотелось бы потеряться здесь. Это было бы не только потерей времени, но и просто опасно. После случая на ковровом базаре он стал внимательнее к настроению тех, кто стоял вокруг и торговался. Временами он замечал, как их лица превращались в каменные маски, пряча гнев, который они не решались выразить открыто. Это был их город. Он же был здесь чужаком, представителем чужой расы, которая, по сути дела, не только подчинила, но и ограбила их. То, что британцы использовали потенциал их страны более эффективно, не играло роли.

Аврам обернулся, чтобы убедиться, что Питт все еще следует за ним, и жестом велел поторопиться. После чего они молча поспешили дальше. Было уже далеко за полдень, и в это время года дни быстро клонились к вечеру. Им же нужно было добраться до деревни рядом с военным лагерем до наступления темноты. Расстояние до нее, похоже, было приличным.

Питт устало шагал по пыли, по запекшейся от солнца земле, думая про себя, что любой рыночный торговец, открывший средство против москитов, уже через неделю заработал бы золота вровень со своим весом.

Они миновали нескольких погонщиков верблюдов, пешую старуху, мальчика с осликом и еще полудюжину ходоков, возвращавшихся с какого-то праздника. Эти последние что-то радостно горланили и размахивали руками.

Когда они наконец дошли до берега широкого русла, солнце уже садилось, окрашивая небо мягким золотистым светом. На берегу, на небольшом расстоянии от зарослей тростника, стояли птицы с длинными клювами – с полдюжины в одном месте, дюжина в двадцати ярдах дальше. Сложенные из квадратных каменных блоков стены большинства домов отливали бронзой. Высокие пальмы с их похожими на перья листьями казались причудливыми прическами на ходулях. Единственным звуком, нарушавшим вечернюю тишину, было чавканье волов, стоявших по колено в реке, опустив морды к воде. В тусклом свете заходящего солнца их огромные гладкие рога казались отлитыми из золота. А вот тени, наоборот, с каждым мгновением приобретали все более темный фиолетовый оттенок.

– Мы сделаем здесь остановку, – сообщил Питту Аврам. – Сначала поедим, а потом можем начать задавать твои вопросы.

Питт согласился. Ничего другого ему не оставалось. Пока что он не узнал ничего, что могло бы помочь Аеше Захари, не говоря уже о Райерсоне. Если причина убийства Ловата кроется здесь, в Египте, он понятия не имел, что это может быть. И только Аврам, или кто-то другой, может расспросить здешних жителей.

Они направили стопы к меньшему из глинобитных строений. Здесь Аврама приветствовал молодой мужчина лет двадцати пяти, в полосатой, красно-желтой робе и тюрбане некоего бледного оттенка, истинный цвет которого было невозможно различить в тусклом свете свечей и очага.

Они обменялись парой фраз, после чего Аврам представил ему Питта и объяснил, кто он такой. Затем он повернулся к Питту.

– Это Исхак эль-Шернуби. Его отец, Мухаммед, был имамом, святым человеком. Он многое знал о том, что бывало здесь в прошлом, особенно среди солдат. Исхак иногда выполнял для него поручения. У него хорошая память. Особенно когда ему это выгодно. Он понимает по-английски лучше, чем делает вид.

Питт улыбнулся. Он легко мог себе это представить, хотя и не слишком четко. Он также отдавал себе отчет в том, что для английских солдат молодой араб был практически невидимкой, словно слуга в доме. Языки вполне могли болтать лишнее, ибо считалось, что араб никогда не повторит того, что в его присутствии сказали его хозяева.

Он поклонился Исхаку. Исхак поклонился в ответ. Его глаза были такими темными, что в дрожащем сумеречном свете казались практически черными. Лучи заката из золотых сделались тускло-бронзовыми, их яркость померкла. Было слышно, как снаружи волы шлепают по воде, бродя в ней по колено.

Аврам предупредил Питта, что тот должен принять гостеприимство Исхака и не должен пытаться заплатить за него. Ответный подарок можно будет сделать позже, когда это не будет выглядеть платой. В противном случае он будет воспринят как оскорбление. Кроме того, он предостерег Питта, что тот не должен отказываться от угощения и молча есть все, что ему подадут, пока хозяин дома окольным путем не заведет разговор о том, что ему нужно.

Питт, как ему и было предложено, скрестив ноги, сидел на полу и очень надеялся, что спустя час такого сидения он, когда поднимется с места, сможет стоять без посторонней помощи. Увы, трапеза тянулась все дальше и дальше, и вскоре он уже в этом засомневался. Пару раз он поерзал. Аврам моментально смерил его колючим взглядом. Кстати, похоже, он уже вошел во вкус их поисков, и узнать правду о службе Ловата было для него не менее важно, чем для самого Питта. Питту же не давал покоя вопрос: в чем причина такой завидной любознательности? Неужели в любви еврея к разного рода загадкам и головоломкам и умении разгадывать их? Или же он, как Исхак, рассчитывал в дальнейшем получить причитающееся ему вознаграждение? В данный момент, сидя в неудобной позе душной ночью в тысяче миль от дома, когда вокруг нет ничего, что было бы ему знакомо и привычно, Питт понимал, как важно для него не обидеть – и даже не подвести – своего любопытного спутника и что это потребует крайней осмотрительности с его стороны.

Наконец последний финик был съеден, и Исхак с улыбкой поинтересовался, что привело Питта в Египет. Это был сигнал, что он готов помочь.

– В Лондоне был убит один английский солдат, – просто ответил Питт, незаметно пытаясь выпрямить ноги. Те затекли и доставляли ему страшные мучения. Очень не хотелось, чтобы муки эти отразились бы и на его лице. От боли он ахнул, но поспешил замаскировать это кашлем. – Сам по себе он не слишком важен, однако его смерть стала причиной скандала, связанного с тем, кто именно в него стрелял, – пояснил он, заметив, что понимание на лице Исхака сменилось недоумением. В конце концов, если в Лондоне убили египтянина, при чем здесь Александрия? Араб вежливо кивнул.

– Он служил здесь в армии лет двенадцать назад, – продолжил Питт. – В Англии почти невозможно найти о нем какие-то сведения. Меня интересует его репутация, имелись ли у него здесь враги. – Пока что лучше не упоминать про Аешу. О ней всегда можно сказать потом, если он сочтет нужным. – Убитого англичанина звали Эдвин Ловат.

Не сводя глаз с лица Питта, Исхак ждал. Питт назвал полк и звание Ловата и даже вкратце описал его внешность. Будучи не в силах прочесть по лицу Исхака его реакцию, он пытался говорить как можно спокойнее.

Исхак кивнул.

– Я помню их, – произнес он, не выказав при этом никаких эмоций.

– Их? – спросил Питт, почти без всякой надежды. Возможно, для Исхака все солдаты были на одно лицо. Впрочем, он его не винил. Питта в свое время учили наблюдать и запоминать, однако если бы его попросили отличить на улице одного египтянина от другого, видит бог, он не смог бы этого сделать.

– Этих четверых, – уточнил Исхак. – Они всегда держались вместе. Светловолосые, голубоглазые. Вечно ходили… – не найдя нужного слова, он посмотрел на Аврама и что-то сказал по-арабски.

– Задрав нос, – подсказал Аврам.

– Вы знаете имена остальных? – спросил Питт. Даже если араб не ответит, он всегда сможет уточнить у военных властей. Что-что, а это ему наверняка скажут. Разве это секрет – с кем из коллег военный проводит время в увольнительной?

– Йейтс, – задумчиво ответила Исхак. – И Гаррик, – добавил он. – Имя четвертого не помню.

– Отлично. Спасибо, – искренне поблагодарил Питт. – Они были хорошими солдатами? Особенно Ловат? – спросил он и тотчас понял, что ляпнул глупость. Разве может быть британский солдат хорошим в глазах египтянина?

Аврам что-то произнес по-арабски, и Исхак кивнул. Он ответил Питту, как будто услышал вопрос из его уст.

– У него имелось мужество, и он соблюдал главные правила.

А вот это уже интересно.

– А не главные? – мягко спросил он.

Исхак осклабился, и его зубы блеснули в свете очага. Однако его лицо тотчас сделалось серьезным.

– Их он нарушал, но только осмотрительно, когда никто не видел, – ответил он.

Питт втянул в себя воздух, чтобы задать очередной вопрос. Но Аврам его перебил.

– Он был храбрый, и это хорошо. Трусы никому не нужны. И он был послушный. Ведь так? Солдат, который не слушает приказов, опасен для других солдат, разве не так? – На этот раз он посмотрел на Питта.

– Разумеется, – согласился тот и так и не понял, почему еврей его перебил. Он был слишком прямолинеен или же ответ на этот вопрос поставил бы Исхака в неловкое положение? Но почему? В чем причина? Тут замешаны некие незаконные вещи? Или аморальные?

– Скажите, солдаты проводили свое свободное время в деревне или же ездили в Александрию?

Исхак развел руками.

– В зависимости от того, сколько его у них было, – ответил он. – Здесь делать почти нечего, но городские удовольствия стоят денег.

– Это прекрасный город, по которому приятно гулять, – совершенно искренне заметил Питт. – Он буквально дышит историей и культурой многих народов. Не только Египта, но и Греции, Рима, Турции, Армении, Иерусали… – заметив выражение лица Исхака, он не договорил. – Я не был лично знаком с Ловатом, – добавил он.

– Это я вижу, – сухо ответил Исхак. – В увольнительной солдаты едят и пьют, находят женщин, иногда отправляются посмотреть страну, ищут сокровища и развлекаются.

Питт счел это в лучшем случае пустой тратой времени, хотя и довольно безобидной. Он не стал, пусть даже косвенно, затрагивать тему нарушения правил. Похоже, вечер предстоял долгий, но, по крайней мере, больше не нужно сидеть, скрестив ноги, хотя земля и была твердой. К москитам же он привык настолько, что продолжал убивать их на себе чисто машинально.

– И что это за развлечения? – спросил Аврам, хотя было видно, что разговор ему наскучил и он просто пытался заполнить возникшую паузу.

Исхак пожал плечами.

– Охота на болотах, – небрежно ответил он. – На птиц, иногда даже на крокодила. Настолько я помню, они даже пару раз плавали вверх по реке. Я помогал им достать лодки.

– Посмотреть на храмы и древние развалины? – спросил Питт, подражая сонному тону Аврама.

– Думаю, да, – согласился Исхак. – Однажды даже до самого Каира. Посмотреть пирамиды Гизы и все такое прочее. – Он осклабился. – По их словам, якобы попали в песчаную бурю. Но в основном далеко не уезжали, предпочитая окрестности лагеря.

Тема не стоила того, чтобы ее развивать дальше, говорить же, чтобы поддержать разговор, было практически не о чем. Питт уже начал терять надежду узнать о Ловате что-то новое, что позволило бы лучше понять его характер, не говоря уже о том, почему его убили. Вероятно, единственное знание, которое он увезет из Египта, будет о том, что Аеша Захари – женщина образованная и патриотка своей страны; что она никакая не содержанка и не в ее правилах расплачиваться за комфорт и роскошь своей красотой.

– И они обычно совершали свои вылазки вчетвером? – спросил он.

Если найти хотя бы одного или двух из них, он сможет больше узнать о Ловате из их воспоминаний.

– Чаще всего да, – согласился Исхак. – В одиночку это просто опасно. – Он пристально посмотрел на Питта, проверяя, понял ли тот намек, что англичане в его стране оккупанты, чужаки, захватившие его землю, и как таковые они отнюдь не вызывают у местного населения теплых чувств. Скорее наоборот.

Питт прекрасно его понял. Он ощущал эту ненависть в воздухе, читал ее в косых взглядах людей, когда им казалось, что на них никто не смотрит, как мужчин, так и женщин. Даже если они и были благодарны за финансовую поддержку, никто не любит ощущать себя должником. Были и личные чувства, любовь и ненависть, как, например, страсть Тренчарда к египтянке. Имело место некое уважение, вероятно, также любопытство, а иногда даже взаимопонимание. Но чаще всего под маской безразличия, а порой и радушия, кипел гнев. Память же об обстреле Александрии сделала его только сильнее. Но и двенадцать лет назад чувства были те же самые, хотя и, вероятно, спрятаны глубже.

Несколько минут они сидели молча. Снаружи слышался плеск воды – это волы по-прежнему бродили в реке, – мерный, естественный звук. После долгого знойного дня ночь принесла с собой долгожданную прохладу.

– И, разумеется, была женщина, – внезапно произнес Исхак, пристально глядя на Питта. – Будь кто-то, кто хотел убить его за это, он бы точно это сделал. Это была дочь богатого, образованного человека, но христианина. То есть мусульманкой она не была. Будь это так, он навлек бы на себя немало бед… Он был настоящий христианин, этот мистер Ловат. – В хижине было темно, и Питт не мог видеть его лица. Зато в голосе араба слышались самые разные эмоции.

Будь Исхак англичанином, Питт наверняка бы понял, какие именно, отделил бы одну от другой. Увы, он был в чужой стране с ее древней и сложной культурой и говорил с человеком, чьи предки создали удивительную цивилизацию за тысячи лет до Христа, не говоря уже о Британской империи. Более того, фараоны правили этими землями еще до рождения Моисея, до того, как Авраам бежал из объятых пламенем Содома и Гоморры.

Земля под ним была тверда, воздух тяжел и душен. Было слышно, как снаружи, под звездным небом, по воде бродят волы, и все это было реально, как реален был писк москитов. И все же происходящее казалось ему наваждением, как будто его присутствие здесь было лишь сном. С трудом верилось, что Сэвил Райерсон сидит в лондонской тюрьме, а Наррэуэй ожидает, что Питт отыщет способ предотвратить скандал.

– Настоящий христианин? – переспросил он араба.

– Да, – кивнул Исхак. Питт так и не понял, хорошо это или плохо. – Обычно ходил к святилищу у реки. Очень любил там бывать. Был сильно огорчен, потому что это очень священное место… и для нас тоже.

– Для нас? – удивился Питт. – Для мусульман?

– Да. Раньше там… – Исхак не договорил.

Аврам хмуро посмотрел на него. Взгляд араба был устремлен куда-то мимо Питта.

– Их всех похоронил мой отец, – произнес он так тихо, что Питт едва расслышал его слова. – Я помню его лицо после этого. Я думал, что он никогда не придет в себя. Наверно, он и не пришел. Он до конца своих дней видел это во сне. Это было даже хуже, чем когда он умирал. – Исхак судорожно втянул в себя воздух и медленно выдохнул. – Моя сестра ухаживала за ним, делала все, чтобы облегчить его страдания, но не могла помешать призракам возвращаться к нему. – Лицо араба исказила гримаса боли, голос был полон душевных мук. – Он часами разговаривал с ней, рассказывал ей о них и не мог ничего с собой поделать. Его посещали видения, страшные видения… Он видел кровь, видел, как лопается, словно жареное мясо, плоть, видел обугленные лица, к которых было невозможно узнать человеческие. Я слышал, как он стенал… – Исхак умолк.

Питт повернулся к Авраму, но тот покачал головой. Оба молча ждали.

– Пожар, – пояснил наконец Исхак. – Говорят, их было тридцать четыре. И все погибли в огненной западне.

– Мои соболезнования, – тихо произнес Питт. Он знал, что это такое. Однажды ему довелось видеть пожар в Англии. Запах горелой плоти навсегда врезался в его память.

Исхак покачал головой.

– Мой отец мертв, а теперь и моя сестра.

– Я этого не знал! – удивился Аврам.

Исхак закусил губу и сглотнул комок.

– В Александрии… несчастный случай.

– Как жаль, – сказал Аврам и покачал головой. – Она была прекрасна. – Он произнес эти слова так, как будто имел в виду не только внешнюю красоту, но и нечто иное, невидимое глазу.

Исхак открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не смог побороть овладевшую им скорбь. Питт и Аврам молчали. Снаружи между тем стало совсем темно. В открытое окно были видны звезды, похожие на россыпь алмазов на черном бархате неба. Воздух сделался прохладнее. Наконец Исхак поднял глаза. Похоже, самообладание вернулось к нему.

– Думаю, лейтенант Ловат тоже пострадал от пожара, – произнес он. – Потому что вскоре он заболел. Говорили, какая-то лихорадка. В лагере была вспышка этой болезни. Его отправили домой. С тех пор я его не видел.

– А его друзья? Они остались? – спросил Питт.

– Нет, – тихо ответил Исхак. – Все трое уехали, но по разным причинам. Не знаю, что с ними стало. Наверно, их перевели служить куда-то еще. Британская империя велика. Может, в Индию? Они могли доплыть до Суэца, а оттуда дальше, по новому каналу, не так ли? – Его слова прозвучали скорее как утверждение, а не как вопрос или хотя бы сомнение.

– Да, – пробормотал Питт, надеясь в душе, что он отыщет хотя бы одного из них в Лондоне и ему не нужно будет делать телеграфом запрос через официальные каналы. Исхак прав. Благодаря Суэцкому каналу – этому детищу умелых переговоров и инженерной мысли – Британии теперь был открыт весь мир. Учитывая значимость канала для экономики и поддержания порядка во всей империи, крайне маловероятно, что Британия когда-нибудь согласится предоставить Египту полную автономию. Хлопок был лишь малой частью этих соображений. Как могла Аеша Захари вообще надеяться на успех? Неужели она рассчитывала, что Британия так просто выпустит из рук столь бесценное приобретение?

Питт ощущал на своих плечах свинцовую тяжесть, как будто он пытался развязать некий тугой спутанный узел, но каждая нить, за которую он дергал, затягивала его лишь сильнее.

– Спасибо за гостеприимство – произнес он вслух и кивнул Исхаку. – Твое угощение и твой разговор обогатили меня. Теперь я ваш должник.

Похоже, араб был доволен. Было в выражении его лица и его позе нечто, что говорило об этом, хотя почти неуловимое и едва заметное в тусклом свете догорающих свечей. Задержавшись еще на несколько минут, гости вновь рассыпались в благодарностях и наконец ушли.

Они вновь зашагали по тропе вдоль рукава реки. Поверхность воды отливала бледным блеском, отражая свет далеких звезд. Было трудно понять, где они идут. Питт внезапно поймал себя на том, как страшно он устал. Все его тело болело, причем не только от сидения на твердой земле, но и от синяков, полученных на ковровом базаре. Голова гудела от удара полицейской дубинкой. В эти минуты больше всего на свете – даже больше, чем наконец разгадать загадку смерти Ловата и снять пятно подозрений с Райерсона и Аеши, – ему хотелось одного: лечь на что-нибудь мягкое и провалиться в глубокий сон.

Еще примерно с милю он шел за Аврамом, не столько видя перед собой его силуэт, сколько слыша стук шагов по сухой земле. Наконец они подошли к одинокой хижине, стоявшей довольно далеко от воды. Аврам остановился, и Питт едва не налетел на него. Здесь им предложили крышу над головой. Аврам заплатил за ночлег названную цену, взяв с Питта обещание, что тот отдаст ему свою долю, когда они вернутся в Александрию и Сан-Стефано. Деньги таяли с огромной скоростью. Питт опасался, что будет вынужден просить у Тренчарда взаймы. Средства на возврат долга придется взять в консульстве и в конечном итоге у Наррэуэя.

***

На следующее утро стало заметно прохладнее. Вдали от города воздух был чист и прозрачен. Местность лежала между обширным внутренним водоемом к югу от Александрии и каналом Махмудия, который вел к самому Нилу, и отражения света раннего дня на водной глади поражали своей красотой. Темные силуэты верблюдов с их покачивающейся походкой делали эту картину еще более похожей на сон.

Сегодня Питт решил нанести визит начальнику военного лагеря, где когда-то служил Ловат. Позавтракав фруктами, хлебом и густым черным кофе, поданным в чашке размером чуть больше наперстка, Питт отправился в путь. Аврам шел вместе с ним, хотя сегодня в его присутствии не было необходимости. У Питта возникло подозрение, что еврей лишь потому вызвался сопровождать его, чтобы Питт не сбежал, не выполнив своих финансовых обязательств. Разумеется, он никогда бы открыто в этом не признался, однако явно не хотел упустить свою выгоду.

Потребовалось около часа споров и увещеваний, прежде чем Питт оказался наедине с худым, загорелым почти до черноты офицером весьма вспыльчивого нрава, явно не питавшим симпатий к досужим гражданским лицам. Они стояли рядом на небольшой тенистой веранде, выходившей на запекшийся от солнца плац. Еще один солдат стоял снаружи на часах.

– Особая служба? – спросил полковник Маргасон, не скрывая своей неприязни. – Это некая специальная полиция? Боже праведный! Куда катится этот мир? Никогда не думал, что Лондон опустится до такого. – Он со злостью посмотрел на Питта. – И что вам, собственно, нужно? Я не знаю ни о каких скандалах, но даже если бы и знал, я бы поговорил с человеком лицом к лицу, а не шептался бы за его спиной.

Питт буквально валился с ног от усталости и был весь в укусах москитов. Наверно, не было такой части его тела, которая так или иначе не болела.

– Значит, если мне вдруг будет поручено поймать шпиона в вверенном вам лагере, я буду знать, что на вашу помощь мне рассчитывать не приходится, сэр, – не без вызова произнес он и не без удовольствия отметил, как лицо Маргасона вспыхнуло раздражением. – Однако, – продолжил он, – я веду свое расследование от имени убитого человека. К его смерти, похоже, неким образом причастен Египет, и единственная ниточка, о которой нам известно, тянется сюда, в этот лагерь, где он служил двенадцать лет назад. Я был бы рад очистить его репутацию от любых инсинуаций, с которыми может столкнуться в суде его защита, причем заранее, прежде чем его адвокат попытается отмести их, что не всегда получается убедительно.

Маргасон фыркнул. Питт ощущал исходившую от него неприязнь едва ли не кожей, однако полковнику было нечем возразить на его довод. Какие бы чувства он ни испытывал к Питту, честь вверенного ему полка была куда важнее.

– Как его звали? – резко спросил он.

– Эдвин Ловат, – ответил Питт, осторожно садясь на один из стульев, как будто намеревался провести здесь столько времени, сколько сочтет необходимым, пока не узнает все, что ему нужно, до последнего слова. Впрочем, сиденье оказалось твердым и довольно неудобным. Оно давило в тех самых местах, какие он вчера натер, сидя на твердой земле, не говоря уже о том, что и ночь он провел не в мягкой постели, а на грубой соломенной циновке.

– Ловат, – задумчиво повторил Маргасон, все так же стоя. – Это было до моего приезда сюда. Но я попробую что-нибудь сделать. Тогда начальником лагеря был генерал Гаррик. Он вернулся домой. Думаю, его можно найти в Лондоне. – Маргасон саркастически улыбнулся. – И зачем нужно было ехать в такую даль! Не проще ли было заглянуть в архивы? Да хранит господь вашу Особую службу, если там все такие, как вы.

– Мы не полагаемся на мнение одного человека, тем более если оно ничем не подкреплено, полковник Маргасон, – как можно спокойнее произнес Питт. – Мы не полагаемся лишь на военную информацию. Человек был убит при более чем странных обстоятельствах, причем в убийстве подозревают не просто некую важную фигуру, а министра. Члена кабинета. В таких обстоятельствах мы обязаны рассмотреть самые разные версии.

Маргасон снова фыркнул и отвел взгляд, глядя на голый, утрамбованный сотнями ног плац, окруженный песками и постройками того же песчаного цвета.

– Не читаю о таких вещах в газетах. Нет времени. С меня хватает своих забот. – Он вновь фыркнул и посмотрел на палящее солнце. – Здесь неспокойно. Намного неспокойнее, чем думают в Лондоне, сидя по своим кабинетам. Малейшая искра, сущая ерунда, и все полетит к чертям.

– Я видел, – поддакнул Питт. – Вчера, на ковровом базаре. Слава богу, английский офицер остался жив.

Маргасон поджал губы.

– Ничего удивительного. Гордона убили в Хартуме, но мы все еще не отомстили за его смерть. Проклятый Махди мертв, но это мало что меняет. Здесь все кишит дервишами. Чертовы безумцы! – воскликнул он. Питт отметил, как дрогнул его голос. – Будь у них такая возможность, они бы перерезали нас всех. И после этого вы приезжаете сюда, чтобы задавать вопросы о репутации офицера, служившего в Александрии двенадцать лет назад и убитого в Лондоне! Бог мой, неужели вы настолько некомпетентны, что не можете уберечь этого вашего министра от суда? Неужели для этого нужно ехать за тридевять земель и отнимать мое драгоценное время вашими вопросами?

– Я бы отнял его гораздо меньше, если бы вы рассказали мне о Ловате, – возразил Питт. – Неужели у вас здесь нет офицера, который бы его помнил и был бы хотя бы самую малость честнее, чем архивные документы о его службе? Главная подозреваемая, женщина, была его хорошей знакомой, когда он служил здесь.

– Неужели? То есть он ее бросил, и она все эти годы вынашивала планы отмщения? Замечательно! Он ее изнасиловал? – Голос Маргасона был полон презрения, хотя не похоже, что тот чувствовал себя оскорбленным. Питт не мог сказать, на кого направлено его отвращение – на Ловата или его жертву.

– Скажите, ваши солдаты часто насилуют местных женщин? – с невинным видом спросил Питт. – Возможно, вам было бы легче сдерживать недовольство местных жителей, если бы положили конец этому безобразию.

– Послушайте, вы, наглый!.. – рявкнул Маргасон и резко повернулся к Питту, словно готовый к прыжку хищник.

Питт даже не шелохнулся.

– Слушаю вас? – Он вопросительно поднял брови.

Маргасон выпрямился.

– Я был тогда здесь. Но я был просто майором. Мне ничего не известно о вашем Ловате, лишь то, что это был хороший солдат, хотя звезд с неба не хватал. Да, он ухаживал за местными женщинами, но согласно тому, что я о нем слышал, никогда не позволял себе ничего предосудительного. Просто фантазии молодого романтика, оказавшегося в экзотической стране. Ей не было причин жаловаться. К тому же его списали по состоянию здоровья.

– С чем именно?

– Понятия не имею, – ответил Маргасон. – Какаято лихорадка. Тогда на такие вещи не особо обращали внимание. Мы все ожидали беспорядков. Это было вскоре после случая в святилище. Более тридцати человек погибли при пожаре. Все до единого мусульмане, хотя святилище было также христианским. Страсти бурлили. Мы боялись, что начнутся столкновения на религиозной почве. Но полковник Гаррик проявил решительность. Искоренил недовольство в зародыше. Организовал похороны, устроил мемориал и все такое прочее. Поставил в том месте караул. Любого, кто осмелился выразить неуважение к мусульманам, ждало строгое наказание.

– А были другие случаи? – поинтересовался Питт, помня, что рассказал ему Исхак.

– Нет, – уверенно ответил Маргасон. – Я же сказал вам, Гаррик проявил благоразумие. Хотя наверняка это было результатом огромного опыта и жесткой дисциплины. Так что солдат, подхвативший в это сложное время лихорадку, – такое вряд ли кому-то запомнилось.

– Скажите, заболевших лихорадкой всегда отправляли домой?

– Если она рецидивная, то да. Малярия или что-то вроде нее. – Маргасон покачал головой. – При желании вы можете сами поискать отчет полевого врача. У меня нет времени на его поиски. Насколько мне известно, Ловат был хороший солдат, и его отправили домой по медицинским основаниям. Потеря для армии, зато великое благо для него самого. Теперь он мог проявить себя в Англии. Можете говорить с кем угодно, только не распускайте слухи и не тратьте наше драгоценное время.

Питт поднялся. Вряд ли Маргасон скажет ему что-то еще. Он же не хотел тратить и свое собственное время. Поблагодарив полковника, он решил воспользоваться его позволением и поговорить с другими военными.

Остальную половину дня Питт провел, слушая и задавая вопросы, и в результате теперь имел куда более четкий портрет Ловата. Особенно помог ему в этом худой, обожженный солнцем и ветром сержант-майор, которого ему в конце концов удалось разговорить. Для этого пришлось поднапрячься и извлечь из памяти многочисленные воспоминания о лондонском Ист-Энде, где прошло детство майора, и даже пуститься в слегка сентиментальные описания лондонских доков и отрезка реки Гринвича, зато в конце концов это развязало его собеседнику язык. В нежном персиковом свете раннего вечера они медленно прогуливались вдоль одного из рукавов дельты величайшей африканской реки. Наконец, чувствуя, что собеседник созрел, Питт решился заговорить о Ловате.

– Лично я его на дух не переносил, – заявил сержант-майор с веселым презрением, наблюдая за полетом птиц на фоне полыхающего красками неба. – Хотя как солдат он был неплох.

– А что вам не нравилось в нем? – полюбопытствовал Питт.

– То, что он был заносчивый ублюдок, вот что, – ответил сержант-майор. – Я привык судить о людях по тому, как человек ведет себя, попав в переделку или же когда он пьян. Когда он не напускает на себя важность, правда тотчас всплывает наружу. – Он с прищуром посмотрел на Питта, как будто проверял, понял ли тот его намек. – У меня нет времени на тех, кто кичится своей верой. Поймите меня правильно. Я не большой любитель Мухаммеда и его заповедей. Не говоря уже о том, как они относятся к женщинам. Это просто дичь, скажу я вам. Но и мы порой ведем себя ничуть не лучше. Как говорится, живи и дай жить другим.

– То есть Ловат демонстрировал неуважение к исламу? – спросил Питт, не уверенный в том, насколько это для него существенно. Вряд ли его убили в Лондоне именно за это.

– Куда хуже, – ответил сержант-майор и нахмурил брови. В вечернем свете его лицо стало похоже на бронзовую маску. – В мусульманах его злило все, что, по его мнению, должно было принадлежать христианам. Особенно то, что они захватили Иерусалим. Священный город, говорил он. Ну и все остальные места вроде Иерусалима.

– Что, однако, не помешало ему влюбиться в египтянку, – заметил Питт.

– Это да. Наслышан об этом. Какое-то время он буквально сходил по ней с ума. Но она была из коптов, так что с верой проблем не было. – Лицо сержанта-майора собралось в гримасу отвращения. – В любом случае жениться на ней он не собирался. Хотя и был влюблен по уши. Обычное дело для молодого офицера в чужой стране. Вы хотя бы раз видели, чтобы кто-нибудь привозил с собой в Англию иностранку-жену? Общество такого просто не потерпит!

– Вы знали ее? – спросил Питт.

– Не скажу что знал, – ответил сержант-майор. – Но она была красавица, – задумчиво добавил он. – Двигалась, как та птица в небе. – Он махнул рукой в сторону стаи речных птиц, парящих на фоне заходящего солнца.

– Вы знали друзей Ловата, Гаррика и Йейтса? – спросил Питт.

– Разумеется, знал. И Сандемана. Все четверо вернулись домой. И все по состоянию здоровья. Похоже, всех четверых прихватила одна и та же лихорадка.

– Их всех уволили? Всех четверых?

– Не знаю. Я слышал, что Йейтс мертв, бедняга. Погиб во время какой-то военной операции, так что похоже, что он остался, просто получил перевод куда-то еще, где климат получше. Хотите узнать и про них тоже? Думаете, это они убили его? – Сержант-майор покачал головой. – Это вряд ли. С другой стороны, это ваша работа, а, слава богу, не моя. Моя задача следить за тем, чтобы вон там, – он кивком указал на темнеющий силуэт казармы, – был порядок.

– Вы считаете, что это будет трудно? – спросил Питт, скорее с тем, чтобы продолжить разговор, а не потому, что ожидал получить ответ, но в следующий миг понял, что ему не все равно. Вечная красота этой земли останется с ним даже после того, как он вернется в современную суматоху Лондона. И он всегда будет жалеть о том, что не выкроил время совершить путешествие вверх по реке к Долине Царей к великим храмам и руинам цивилизации, которая правила миром еще до того, как в него пришел Христос.

Он также поймал себя на том, что страстно желает, чтобы Аеша была невиновна и чтобы она смогла это доказать. Теперь он был почти уверен: она приехала в Англию, чтобы попытаться отстоять экономическую свободу своего народа. По своей наивности она пыталась добиться справедливости, которой ей никогда не видать, покуда фабрики Ланкашира давали работу и хлеб насущный миллионам людей, которые были так же бедны и страдали от нищеты и болезней, которые эта нищета несет с собой, но при этом обладали в Лондоне политической силой. Более того, всего в нескольких милях на другом конце раскинувшейся под солнцем и звездами пустыни, что была древнее самого человечества, протянулось чудо современности – канал, соединявший Средиземное море с Индийским океаном, одну часть империи с другой.

Стоя рядом с сержантом-майором, Питт наблюдал, как перед ним умирает свет очередного дня. Поблагодарив своего собеседника, он отправился искать Аврама, чтобы сообщить ему, что завтра они возвращаются в Александрию, где тот получит достойное вознаграждение за свою помощь.

Глава 9

Грейси сидела в углу паба, глядя через столик на Телмана. Он тоже не сводил с нее глаз, глядя гораздо пристальнее, нежели того требовало то, что она ему говорила. Что-то подсказывало ей – и от этого ей становилось приятно, – что он смотрел бы на нее точно так же, даже если бы она несла полную чушь. Рано или поздно она непременно спросит его об этом. Телман демонстрировал к ней самые разные чувства – от полного безразличия в самом начале до раздражения по поводу того, что она довольствуется своим положением прислуги в чужом доме, будучи зависимой от своих хозяев во всем, в том числе и в том, что касалось крыши над головой. Со временем он был вынужден признать ее наблюдательность и острый ум, когда она помогла Питту раскрыть несколько преступлений, после чего все больше давал понять, хотя, пожалуй, не признался бы в этом никому, и тем более самому себе, что он в нее влюблен. И вот теперь он, похоже, перестал притворяться, что это не так.

Один раз он даже ее поцеловал, с нежной, но страстной честностью, которую она до сих пор помнила, и когда закрывала глаза, чтобы весь остальной мир исчез, ей начинало казаться, что это было всего несколько мгновений назад. Однажды, поймав себя на этом, когда она, улыбаясь, одна стояла посреди ветреной улицы, Грейси была вынуждена признать, что тоже влюблена в него. Впрочем, это вовсе не значило, что она была готова признаться в этом и ему тоже. С другой стороны, как хорошо знать, чего ей хочется, даже если она и не знала, когда именно.

Она пересказала Телману, что леди Веспасия узнала про семейство Гарриков и что, по идее, Стивен Гаррик уехал на юг Франции поправить здоровье.

– Вам не кажется, что ему давно уже следовало написать Тильде, разве не так? – подвела она итог. – Более того, он должен был сообщить ей еще до отъезда. Неужели это так трудно сделать? Вряд ли мистер Гаррик был бы против.

Телман нахмурился. Его мнение по поводу того, что одни люди должны спрашивать разрешение других людей по поводу их личных дел, не раз становилось причиной ожесточенных споров между ними.

– Вряд ли? – воскликнул он с чувством. – Это вам так кажется. – Он пристально посмотрел на нее, как будто вокруг них больше не было ни души. – Но даже если он отправился на юг Франции, он должен был взять с собой багаж и либо нанять кеб, либо поехать на собственной карете, по крайней мере, до вокзала. Если он пересек Ла-Манш, об этом должна быть соответствующая запись. Мы будем точно знать, что Мартин Гарви уехал вместе с ним. Я не понимаю, почему он до сих пор не прислал ей писем.

– Может, спросить у мистера Гаррика адрес, ведь он все еще в Лондоне? – предложила Грейси. – Разве родственники не имеют права знать, куда им писать?

Телман поджал губы.

– Имеют, – согласился он. – Но мы уже пытались это сделать. Сначала сама Тильда, затем вы. Я, в свою очередь, попытаюсь выяснить все, что смогу, об их отъезде.

Грейси пристально посмотрела на Телмана. Выражение его лица было ей хорошо знакомо. Она могла представить его даже с закрытыми глазами. Она со смущением поймала себя на том, как часто она это делает, хотя и отказывалась признаться самой себе, что тому причиной, равно как и в том, что это было до странности приятно. Было видно, что сейчас он встревожен и пытается скрыть это от нее – частично ради нее самой, частично потому, что был неуверен.

– Вы считаете, что здесь что-то не так? – тихо спросила она. – Люди просто так не лгут.

– Трудно сказать, – осторожно ответил Телман. – Вы не могли бы послезавтра отпроситься на вторую половину дня?

– Ну если это так нужно… Но зачем?

– Я скажу вам, что мне удалось выяснить. Это может занять некоторое время. Я должен найти свидетелей, проверить списки пассажиров на вокзале и на пароме и прочее.

– Разумеется. Миссис Питт не станет возражать, если дело касается расследования. Я приду. Главное, скажите, во сколько я должна здесь быть.

– Может, пораньше? Мы могли бы сходить в мюзик-холл, посмотреть концерт. – По его пристальному взгляду Грейси поняла, что ее согласие для него крайне важно и что он не уверен в том, что он его получит. Это была личная встреча, нечто такое, что люди делают для совместного удовольствия, а не часть расследования. Такое предложение он сделал впервые, и они оба отлично это понимали.

Грейси поймала себя на том, что краснеет, потому что щеки ее пылали. Ей же хотелось не подавать виду, чтобы он решил, что его предложение для нее ничего не значит, но увы. Она вновь смутилась.

– Конечно, – ответила она, пытаясь придать голосу игривость. Правда, при этом она даже ахнула от неожиданности, но поспешила сделать вид, будто это икота. Вскоре ей предстоит принять большое решение, к чему она пока не была готова. Она давно догадывалась о чувствах Телмана, и, по идее, ей давно пора понять свои собственные. – Я люблю музыку.

Вот только что ей надеть? Наверняка что-нибудь нарядное. Ей хотелось, чтобы он считал ее хорошенькой, но одновременно ей было страшно. Что, если он не совладает со своими чувствами? Что ей в таком случае делать? Может, она зря согласилась и ей следовало ответить ему отказом? Если у них чисто деловые отношения, то пусть они такими и останутся.

– Отлично, – сказал Телман, не давая ей времени передумать. Или он заметил нерешительность на ее лице?

– Ну… – начала она.

– Тогда в семь часов, – поспешил добавить он. – Сначала мы поужинаем, и я расскажу вам, что я нашел, после чего мы отправимся в мюзик-холл. – Он встал, как будто почувствовал себя неловко, и потому спешил уйти, прежде чем скажет или делает что-то такое, чего потом будет стесняться.

Грейси тоже встала и зацепила при этом столик. Слава богу, на нем не было ничего, что она могла разлить, но стаканы все равно негромко звякнули. Телман подождал, когда она выйдет вперед, после чего проследовал за ней на улицу. Говорить здесь стало гораздо труднее. Во двор паба въезжала телега, нагруженная бочками. Возница, зажав в руке уздечку коренника, выкрикивал заказы.

Другой человек осторожно вез на тележке с полдюжины бочонков; те грохотали, подпрыгивая на булыжной мостовой. А по улице, громко цокая копытами и звякая упряжью, катили кареты и кебы. Надо сказать, что Грейси была этому даже рада, а судя по лицу Телмана, на которое она покосилась украдкой, и он тоже. Что, если он так разволнуется, что больше ничего не скажет? И у нее появится время подумать. Вот только о чем? Она наверняка скажет «да». Другое дело, как она это скажет. Вот об этом предстоит подумать. Перемены пугали. Она жила у Питтов с тринадцати лет. Она не сможет уйти от них. Она заметила, что Телман, перекрикивая уличный шум, пытается ей что-то сказать.

– Да, – согласилась она, кивая. – Я буду здесь послезавтра в семь. Надеюсь, вы выясните, что случилось с Мартином Гарви. А пока до свидания.

Не дожидаясь, что он скажет в ответ, она счастливо улыбнулась и, повернувшись на каблуках, зашагала прочь.

***

Спустя два вечера они снова встретились за тем же самым столиком в углу паба. На Телмане был простой темный сюртук и белая рубашка, правда, ее воротничок, похоже, был накрахмален больше обычного.

Грейси надела свое лучшее голубое платье и капор и даже гладко зачесала волосы назад, но это была ее единственная уступка столь неординарному событию. Впрочем, стоило ей увидеть лицо Телмана, как все ее мысли о собственной персоне мигом испарились.

– Что такое? – почти испуганно спросила она, как только они сели за столик и сделали заказ. – В чем дело, Сэмюэль?

Она даже не заметила, что назвала его по имени. Телман подался вперед.

– Многие люди видели, как Стивен Гаррик вышел из дома. Они описали молодого человека лет двадцати с небольшим, белокурого, с приятным лицом. Из того, что они сказали, можно сделать вывод, что это слуга, скорее всего, камердинер, однако он нес лишь два небольших чемодана и никаких сундуков или ящиков. Мистер Гаррик был болен, его практически вынесли из дома, а чтобы усадить его в карету, потребовалась помощь двадцати человек. Однако это была его собственная карета, а не «Скорая помощь», и на козлах сидел их собственный кучер.

– И кто это рассказал? – мгновенно спросила Грейси.

– Фонарщик, – ответил Телман. – Он только-только приступил к работе.

– В шесть вечера? – удивилась Грейси. – Не странное ли время начинать путешествие во Францию? Или это как-то связано с приливом? Откуда же они отплыли? Из лондонских доков?

– В шесть утра, – поправил ее Телман. – Фонарщик гасил фонари, а не зажигал их. Но одна любопытная вещь все же есть. Я проверил все рейсы, отплывавшие в то утро из лондонских доков, и ни на одном из них никто не отплыл во Францию. Ни мистер Гаррик, ни кто-либо еще с ним.

Официантка принесла их заказ – плотный ранний ужин из морских улиток и хлеба с маслом, и яблочный пирог на десерт. Телман поблагодарил девушку, добавив, что еда просто отменная. Взяв со стола вилку с длинными зубьями, Грейси высоко подняла ее.

– Может, они поехали в Дувр. Ведь так тоже делают, не правда ли?

– Верно, но я навел справки на вокзале, и носильщик на перроне, откуда поезда идут на Дувр, сказал, что он не помнит людей с такой внешностью, какую я ему описал. И, разумеется, никаких инвалидов, которым требовалась бы помощь. Только крупный багаж.

Грейси была озадачена.

– То есть они не уезжали из Лондона ни в какой Дувр. Тогда куда они могли поехать?

– Они могли поехать куда угодно, также в Европу, но необязательно во Францию, или же куда-нибудь в Англии или в Шотландии, – ответил Телман. – Правда, похоже, у Стивена Гаррика проблемы со здоровьем, так что английский климат вряд ли ему на пользу, не говоря уже о том, чтобы провести целую зиму в Шотландии. – Телман бросил в тарелку пустую ракушку морской улитки и прикончил свой сэндвич.

Что касается Грейси, то она не знала, что ей думать.

– Но ведь леди Веспасия сказала, что так ей сказал сам мистер Гаррик, – возразила она. – Зачем ему было ей лгать? Богатые люди часто ездят по заграницам, чтобы поправить здоровье.

– Не знаю, – честно признался Телман. – Это полная бессмыслица. Но куда бы они ни поехали, ясно только одно: не в порт, чтобы сесть на корабль, и не во Францию. – Внезапно его лицо сделалось серьезным. – Грейси, у вас есть все основания тревожиться. Когда люди лгут и вы не видите тому причин, обычно это означает, что причины гораздо хуже, чем вы думаете, – Телман нахмурил брови и несколько мгновений сидел молча.

– В чем дело? – с опаской спросила Грейси.

Он поднял на нее взгляд.

– Если им не нужно было на поезд или на корабль, зачем им понадобилось уезжать из дома в такую рань? Ведь в таком случае они наверняка встали в пять утра, то есть еще затемно.

В душе у Грейси шевельнулось дурное предчувствие.

– Потому что они не хотели, чтобы их видели, – ответила она. Внезапно вопрос о том, кто кого любит и кто должен что-то сделать или сказать, утратил свою важность. Она не стала притворяться и честно посмотрела ему в глаза.

– Сэмюэль, мы должны это выяснить, потому что если такой человек, как мистер Гаррик, говорит неправду, даже своим собственным слугам, а Тильда не знает, куда подевался ее брат, значит, что тут что-то нехорошее.

Телман не стал с ней спорить.

– Беда в том, что нам не известно ни о каком преступлении, – мрачно отозвался он. – А мистер Питт в Египте, и мы не можем попросить его помощи.

– Тогда мы должны все сделать сами, – тихо сказала Грейси. – Не нравится мне все это, Сэмюэль. Лучше бы нам ни о чем не знать.

Он машинально протянул руку и нежно положил сверху на ее ладонь.

– Согласен, но у нас нет выбора. Нам не станет легче от того, что мы сделаем вид, будто нас это не касается. Завтра мы снова поговорим с Тильдой. Хотелось бы услышать все, что Мартин рассказывал ей о Гарриках. Так что завтра мы узнаем больше. Пока же нам не за что даже зацепиться.

– Я перехвачу ее, когда она отправится по делам, примерно в половине десятого утра. – Грейси кивнула. – Но она ни разу не рассказывала мне, что рассказывал ей Мартин, так что, возможно, он ей вообще ничего не рассказывал про этих Гарриков. Что нам тогда делать?

– Тогда мы пойдем в дом Гарриков и поговорим с горничной, которая знала его довольно хорошо, – ответил Телман, – но это будет гораздо труднее. Даже если что-то не так, вряд ли она захочет говорить об этом открыто, пока она там, и ей будет страшно потерять свое место. – Произнося эти слова, он попытался скрыть свое негодование, но так и не смог. – Хотите яблочного пирога? – спросил он.

– Да, с удовольствием, – ответила Грейси. Улитки были пальчики оближешь, однако не слишком сытные. Поэтому что может быть лучше вкусного яблочного пирога с хрустящей корочкой и взбитыми сливками, такими густыми, что в них стоит ложка?

Наконец они закончили трапезу. Телман расплатился, и они вышли на прохладный вечерний воздух. Они примерно с полмили шагали бок о бок по многолюдной дорожке ко входу в мюзик-холл. Зрителей было много, в основном таких, как и они сами, хотя некоторые были одеты гораздо наряднее. Было очень много парочек, эти обычно шли под ручку: мужчины – гордо вышагивая, девушки – смеясь и шурша юбками.

Шарманщик перед входом играл популярную мелодию, и несколько человек ему подпевали. То и дело у тротуара останавливались экипажи, и толпа росла прямо на глазах. Торговцы продавали сладости, напитки, горячие пирожки, цветы и разные безделушки.

Грейси вцепилась в рукав Телмана, боясь, как бы ее не унес с собой этот поток тел, напиравший и толкавший ее со всех сторон. Вокруг стоял оглушительный гомон голосов; на нее вечно кто-то налетал или наступал на ногу.

В конце концов они оказались внутри. Телман купил билеты на весьма удачно расположенные места, прямо перед сценой, откуда им все будет прекрасно видно и слышно. Раньше Грейси на таких никогда не сидела. Пару раз ей доводилось бывать здесь, но всякий раз она стояла сзади и почти ничего не видела. Так что сегодня все было как в сказке. По идее, ей положено думать о Мартине Гарви и бедняжке Тильде, и как им с Сэмюэлем разгадать, что же все-таки произошло, даже если, как говорится, горю уже не поможешь. Но огни мюзик-холла, и волнение, и нечто теплое и приятное в ее груди, причиной чему был не только этот вечер, а скорее предчувствие того, что это начало чего-то постоянного и надежного, – все это заставило ее позабыть все тревоги.

Заиграла музыка. К вящему восторгу публики, конферансье отпустил несколько веселых шуток, и по залу прокатился взрыв хохота. Занавес поднялся, и взору зрителей предстала пустая сцена. Затем на сцену упало яркое пятно софита, и в него вступила девушка в блестящем, усыпанном блестками платье. Она исполнила довольно откровенные любовные баллады, и хотя их смысл был ей прекрасно понятен, Грейси поймала себя на том, что подпевает вместе со всеми. Главное, она была счастлива, и ей было хорошо.

После девушки выступал комик в мешковатом костюме, но не один, а на пару с другим, который, похоже, был самым длинным и тощим на всем свете. Зрителей это почему-то жутко рассмешило, и даже когда после комиков на сцену одни за другими вышли жонглер, акробаты, фокусник и, наконец, танцоры, люди продолжали смеяться.

Все номера были хороши, но Грейси больше всего понравилась музыка – песни грустные и веселые, исполняемые солистами или дуэтом, а особенно когда все подхватывали припев. Очарованная звуками и красками, она на время забыла про окружающий мир и вернулась в него, лишь оказавшись рядом с черным ходом дома на Кеппел-стрит, когда повернулась к Телману, чтобы попрощаться с ним и пожелать ему спокойной ночи.

Вообще-то она намеревалась напустить на себя важность, сказать ему, что все было очень мило, чтобы он не слишком возгордился и не подумал, будто отвел ее туда, где она еще ни разу не была. Ведь это довольно глупо – позволять кому-то возноситься слишком высоко, считать его слишком умным, а себя считать чем-то ему обязанной.

Намеревалась, но забыла. И когда она прощалась с Телманом, ее голос был полон восторга:

– Это было просто чудесно! Я ни разу не видела ничего подоб… – Она осеклась. Говорить что-то умное было поздно. Она глубоко вздохнула и, в свете уличного фонаря увидев, как приятно ему это слышать, внезапно с абсолютной уверенностью поняла, как это для него важно. Телман показался ей таким ранимым, что ей хотелось одного: чтобы он знал, как она счастлива. Наклонившись к нему, она быстро поцеловала его в щеку.

– Спасибо, Сэмюэль. Это был самый лучший вечер в моей жизни.

И прежде чем она успела отступить, он обнял ее крепче и повернул голову, чтобы поцеловать ее в губы. Он был сама нежность, однако пока был не готов выпустить ее из объятий. Грейси попыталась слегка отстраниться, чтобы проверить, сможет она это сделать или нет, однако тотчас поняла, что это невозможно.

Наконец он разомкнул объятья, и она выпрямилась, жадно хватая ртом воздух. Хотела сказать что-то остроумное или хотя бы просто пошутить, но ничего не придумала. Это был не тот момент, чтобы говорить пустые слова.

– Спокойной ночи, – выдохнула она.

– Спокойно ночи, Грейси. – Голос Телмана также был с легкой хрипотцой, как будто и он тоже слегка растерялся.

Грейси повернулась и, нащупав дверную ручку, повернула ее и шагнула через порог. Сердце стучало в груди, словно молот. Зато на губах играла счастливая улыбка, как будто ей только что рассказали самую смешную и удивительную историю во всем мире.

***

На следующее утро Грейси отыскала Тильду в какой-то лавке и привела в кухню дома на Кеппел-стрит. Телман уже сидел за столом напротив Шарлотты и обсуждал с ней исчезновение Мартина. На какой-то заметный только им двоим миг Грейси встретилась с ним взглядом и увидела на его губах улыбку, а в глазах – теплоту. Но затем все это исчезло, и он вновь перешел к делу.

– Садись, Тильда, – мягко сказала Шарлотта, указывая на четвертый стул за столом. Грейси заняла третий. На столе уже стоял чайник, поэтому отвлекаться было не на что.

– Вы что-то узнали? – спросила Тильда с волнением в голосе. – Грейси на улице мне ничего не сказала.

– Нам неизвестно, где он, – откровенно призналась Шарлотта. Не хотела давать Тильде ложную надежду. Ведь тем больнее будет бедняжке, если они так ничего и не узнают. – Но теперь мы знаем чуть больше. Одна моя знакомая поговорила с мистером Фердинандом Гарриком, и он сказал ей, что Стивен уехал на юг Франции поправить здоровье и взял с собой своего камердинера, с тем, чтобы тот заботился о нем вдали от дома. – Заметив, как лицо Тильды просветлело, сама она ощутила укол совести. – Мистер Телман пытался проверить, правда ли это. И сумел найти одного человека, который, похоже, видел, как Стивен Гаррик и Мартин выходили из дома на Торрингтон-Сквер. Однако он не нашел никаких свидетельств того, что они сели на корабль, отплывавший во Францию, будь то из Лондона или из Дувра. Более того, он так и не сумел выяснить, на какой поезд они сели. Так что, похоже, Мартин не уволен, но мы не знаем, где он или почему он не сообщил тебе о своем нынешнем местонахождении.

Тильда пристально посмотрела на нее, как будто пыталась вникнуть в смысл сказанного.

– Тогда куда они отправились? Если не во Францию, то куда еще?

– Этого мы не знаем, но непременно это выясним, – сказала Шарлотта. – Что еще ты могла бы рассказать нам про Мартина или про мистера Стивена? – Увидев на лице Тильды замешательство, она пожалела, что не выразилась проще. – Попытайся вспомнить все, что Мартин когда-либо рассказывал тебе про Гарриков, и в частности про Стивена. Думаю, хотя бы раз он был откровенным с тобой.

Похоже, Тильда была на грани слез. Она из последних сил боролась с отчаянием и страхом одиночества. Мартин с ранних лет был единственным близким ей человеком. Родителей своих она не помнила.

Проигнорировав чашку чая, которую ей налил Телман, Грейси подалась вперед.

– Сейчас не время для секретов, – заявила она. – Мы все рассказываем своим родным. Он ведь доверял тебе, не так ли? Он наверняка рассказывал тебе что-нибудь про жизнь у Гарриков. Например, хорошо ли там кормят? Какой нрав у кухарки? Вредный ли камердинер или не очень? Кто заправляет домом и все такое прочее?

Тильда слегка расслабилась и даже улыбнулась.

– Только не экономка, – ответила она. – А камердинер даже не пикнет перед хозяином, зато большой любитель командовать другими… по крайней мере, так говорил Мартин. Вечно придирался ко всем, но только не к Мартину, потому что Мартин прислуживал Стивену. Мартин единственный, кто за ним ухаживал, другие просто отказывались, хотя строили из себя бог весть кого.

– А почему нет? – спросила Шарлотта. – У него настолько дурной характер?

– Просто жуть, стоило лишь ему принять лишку, – быстро ответила Тильда. – Но Мартин никогда не простит меня за то, что я вам это сказала. Сами знаете, слугам не пристало говорить о том, что творится в комнатах их хозяев, иначе в два счета потеряешь работу. Вмиг окажешься на улице, в сточной канаве, и никто больше тебя не возьмет. Ведь это все равно что предательство, и нет никого хуже предателя.

Ее голос звучал тихо и хрипло, как будто, говоря эти слова, она могла запятнать себя.

– Что именно принять? – спросила Шарлотта, стараясь говорить непринужденно, как будто речь шла о тарелке овсянки.

– Не знаю, – ответила Тильда с такой искренностью, что Шарлотта была вынуждена ей поверить.

Телман поставил чашку.

– Скажи, мистер Стивен раньше брал с собой Мартина в поездки? Хоть куда-нибудь?

– Если бы я знала, я бы сказала, – покачала головой Тильда.

– А как же друзья? – гнул свое Телман. – Что делал Стивен ради своего удовольствия? Чем занимался? Ходил в театр, увлекался женщинами, спортом?

– Не знаю! – с отчаянием воскликнула Тильда. – Он был несчастен. Мартин говорил, что его все раздражало. Он плохо спал, его мучили кошмары. Возможно, он чем-то болел, или что-то в этом роде. – Тильда говорила так тихо, что они едва ее слышали. – Мартин говорил, что для него даже искали священника, ну такого, что умеет работать с солдатами.

– Священника? – удивился Телман и посмотрел на Грейси, затем на Шарлотту и снова на Тильду. – Мистер Гаррик был религиозным человеком?

Тильда на мгновение задумалась.

– Думаю, да, – медленно ответила она. – Его отец – так это точно. Мартин говорил, что он заправлял домом как сущий священник. По утрам все должны были читать молитвы, и по вечерам тоже, и перед каждой едой. Впрочем, так ведь делают многие.

Но были и другие вещи, например, упражнения и обливание холодной водой. Он просто помешан на чистоте, заставлял всех рано вставать. Мартин рассказывал, что их выстраивали рано утром до завтрака, и главный лакей читал молитвы, а они должны были хором их повторять… за здравие королевы, за процветание империи и просто во славу Божию. То же самое повторялось и вечером. Пока молитвы не были прочитаны, никто не имел права лечь спать. Так что, наверное, мистер Стивен тоже был человек верующий. Что еще ему оставалось?

– Тогда почему он не общался с приходским священником? – спросила Шарлотта, даже не у Тильды, а обращаясь ко всем сразу. – Они ведь ходили по воскресеньям в церковь, не так ли?

– Конечно, ходили, – бойко ответила Тильда. – Каждое воскресенье. Причем всем домом. Кухарка быстро готовила холодные салаты, и когда они возвращались из церкви, они их ели. Мистер Гаррик очень строго за этим следил.

– Тогда почему Мартину было поручено найти для Стивена специального священника? – задумчиво спросила Шарлотта.

Тильда покачала головой.

– Не знаю, но он так мне сказал. Это кто-то такой, кого мистер Стивен знает уже давно. Он работает с солдатами, что переживают нелегкие времена, пьют, курят опиум и все такое прочее. – Тильда слегка поежилась. – Говорят, что их много в Севен-Дайлз. Спят в дверных проемах, холодные и голодные, и не рады тому, что остались живы, бедняжки. Разве так должны заканчивать свою жизнь солдаты королевы?

Ей никто не ответил. Грейси посмотрела на Шарлотту, – в глазах хозяйки читались жалость и растерянность, – затем на Телмана. Судя по взгляду полицейского, в голове у него возникла некая мысль.

– Что такое? – спросила она.

Телман резко обернулся к Тильде.

– И Мартин нашел этого человека? – спросил он.

– Да. Так он мне сказал. А в чем дело? По-вашему, он может знать, что случилось с Мартином? – В ее голосе как будто прозвучала надежда.

– Ему наверняка что-то известно, – осторожно произнес Телман, стараясь не давить на нее. – Вы не помните, ваш брат называл его имя?

– Ага, – Тильда наморщила лоб. – Какой-то Сандер… Санди…

– Может, Сандерман? – уточнил Телман, подавшись вперед.

Тильда удивленно вытаращила глаза.

– Да! Он самый! Вы его знаете?

– Я о нем слышал, – ответил Телман, глядя на Шарлотту.

– Да, – согласилась она еще до того, как он задал вопрос. – Мы могли бы попробовать его найти. Что бы там ни сказал ему Мартин, это может быть важно. – Она прикусила губу. – В любом случае ничего лучше у нас пока нет.

– Это может быть не так просто, – предупредил Телман. – Может занять какое-то время. У нас ведь нет никаких доказательств того, что имело место преступление, так что…

– Я займусь его поисками, – прервала его Шарлотта.

– В Севен-Дайлз? – Телман покачал головой. – Вы понятия не имеете, что это за место. Одно из самых страшных во всем…

– Ничего, я отправлюсь туда днем, – быстро возразила она. – И надену самое старое свое платье. Уж поверьте, я сойду за местную жительницу. Днем на улицах всегда много женщин. К тому же я буду спрашивать священника. Думаю, другие женщины, чьи родственники служили в армии, поступают точно так же.

Телман посмотрел на нее, затем на Грейси. По его глазам было видно, что он колеблется. Шарлотта улыбнулась.

– Я поеду туда, – решительно заявила она. – Если я сумею его найти, у меня будет больше шансов узнать о Мартине, чем у вас, если он действительно ездил к тому священнику по поручению Стивена. И я готова отправиться туда прямо сейчас. – Она посмотрела на Тильду. – А вы возвращайтесь к своим делам. Не хотелось бы, чтобы ваша хозяйка уволила вас, даже если вы отсутствовали по уважительной причине. – Она посмотрела на Телмана. – И спасибо вам за все, что вы сделали. Знаю, это отняло у вас немало времени…

В ответ тот лишь пожал плечами. Почему-то в эти минуты слова приходили ему в голову с большим трудом. Он даже не смог сказать, почему это так для него важно. Шарлотта встала из-за стола; все поняли это как сигнал того, что разговор окончен и они свободны.

***

Шарлотта шагала по прилегающим к Севен-Дайлз улицам. Для этой вылазки она надела очень старую юбку, которую как-то раз случайно порвала и потом не слишком удачно зашила. Чтобы не выделяться из толпы, она не стала надевать жакета, а накинула поверх простой блузки шаль – так обычно одевались женщины, работавшие в этой части Лондона или приходившие сюда за покупками.

И все равно она смотрелась здесь инородным телом, ибо бедность имеет не только свой внешний вид, но и запах. Ей казалось, что она знала, но, увы, она забыла, сколько бездомных сидели, сгорбившись, в дверных проемах или же с печальным, унылым видом стояли рядом с кучами тряпья или старой обуви, в тщетной надежде, что кто-то купит их немудрящий товар за пару пенсов. Но скорее пройдет мимо.

Вдоль середины улицы тянулась открытая канава с почти стоячей водой. Человеческие отбросы были повсюду, равно как и исходящий от них смрад, – что неудивительно, ибо здесь не было чистой воды, даже для питья, не было мыла, не было сухого, теплого жилья, иными словами, ничего, что облегчило бы голод и жуткую скученность.

Она шла среди них, опустив голову, не только с тем, чтобы быть похожей на них, не обласканных жизнью, но и потому, что ей было страшно на них смотреть, страшно заглянуть им в глаза, зная, что она в любую минуту может уйти отсюда, а они – никогда.

Шарлотта осторожно начала расспрашивать про солдатского священника. Ей стоило немалого мужества и силы воли подойти к кому-нибудь и заговорить. Ее голос мгновенно выдал бы в ней чужака, и это невозможно было скрыть. Говорить так, как говорили они, значило бы передразнивать их, а себя выставить притворщицей, еще до того, как она задаст свой первый вопрос, не говоря уже о том, чтобы получить на него ответ.

В первый день ей удалось лишь отсечь ряд вероятностей. Успех пришел к ней на второй день, после обеда, причем совершенно неожиданно. Она шла по Дадли-стрит, прокладывая себе путь между грудами поношенной обуви, сваленной не только на корявом булыжнике тротуара, но и на дороге. Рядом с ними, одни, без взрослых, сидели дети. Некоторые плакали, другие полусонно наблюдали за тем, как мимо них шагают прохожие.

Вскоре навстречу Шарлотте попался какой-то мужчина. Она отметила, что шагал он легко, как будто давно привык ходить по здешним улицам. Лет сорока с небольшим, вида совершенно непримечательного, довольно худой, в старом пальто. Был он без шляпы, а его каштановым волосам пошла бы на пользу стрижка. Шарлотта остановилась, уступая ему дорогу. Он явно шагал по делам, и она не хотела бы его задерживать. К ее великому удивлению, незнакомец тоже остановился.

– Я слышал, вы искали меня. – Его речь выдавала в нем человека образованного. – Мое имя Морган Сандерман. Я помогаю всем, кому нужна моя помощь, но в первую очередь солдатам.

– Мистер Сандерман? – обрадованно переспросила она, как будто была некой женой, отчаявшейся найти мужа, с которым он мог быть знаком.

– Да. Чем могу вам помочь? – Стоя среди куч старой обуви, он пристально посмотрел на нее.

Притворяться не было смысла, да и терять время тоже не хотелось.

– Я ищу одного человека, который пропал, – ответила она. – И я полагаю, что незадолго до своего исчезновения он мог разговаривать с вами. Вы не уделите мне немного вашего времени… я очень прошу.

– Разумеется, – ответил он и протянул руку. – Если вы не возражаете, я бы пригласил вас в свой рабочий кабинет. Боюсь, у меня нет своей церкви, скорее старый зал, но спасибо и на этом.

– Да-да, с удовольствием, – не раздумывая, согласилась Шарлотта.

Не сказав больше ни слова, он повел ее за собой. Она зашагала следом за ним по булыжной мостовой мимо молчаливых людей, затем свернула за угол и по узкому переулку – к крошечной площади. Здания здесь были в четыре-пять этажей. Высокие и узкие, они тесно лепились друг к другу и как будто скрипели от сырости, а их крыши съехали набекрень. В воздухе стояла липкая вонь гниющего дерева, от которой тотчас начинало мутить. Громких и четких звуков здесь не было, но не было и тишины. Отовсюду слышался топот крысиных лап, капала вода, ветер, шелестя, гонял мусор, скрипя, оседали деревянные стены.

– Вон там! – Сандерман указал на дверной проем и шагнул вперед. Дверь была в пятнах сырости и открылась при его прикосновении. Внутри был узкий вестибюль, а за ним – больших размеров зал, где в открытом камине пылал огонь. На полу перед ним, прижимаясь друг к другу, сидело с полдюжины людей, правда, они сидели молча, не разговаривая. Шарлотта не сразу поняла, что они либо в бесчувственном состоянии, либо спят.

Сандерман поднял палец, как будто просил тишины, и почти бесшумно прошел по каменному полу к стоящему в правом углу столу, рядом с которым стояла пара стульев. Шарлотта последовала за ним и села на один из этих стульев.

– Мне, право, жаль, – извинился он, – но мне нечего вам предложить. Иных апартаментов у меня тоже нет.

Он произнес эти слова с улыбкой, а не так, как если бы стыдился этого убогого места. Похоже, он больше переживал по поводу комфорта Шарлотты, нежели своего собственного. Лицо его было худым; она отметила его ввалившиеся щеки – верный признак постоянного недоедания.

– И кого же вы ищете? – спросил он. – Если я не смогу сказать вам, где он, я, по крайней мере, могу передать ему, что вы его ищете, и тогда, возможно, он найдет вас сам. Надеюсь, вы понимаете: то, что мне рассказывают, предназначается только моим ушам. Порой человек… – Он умолк, пристально на нее глядя, как будто по ее лицу пытался понять, кого же она разыскивает.

Шарлотта ощущала себя обманщицей. Она представила себе несчастных женщин – жен, матерей и сестер, которые приходили к нему в поисках своих близких. Представила, через что, возможно, прошел он сам, – нечто такое, о чем он не мог им рассказать, представила гнетущую тяжесть этого опыта, забвение, которое ему, вероятно, приносил алкоголь или опиум.

И она решила быть с ним честной.

– Он мне не родственник. Это брат одной молодой женщины, которую я знаю. Он исчез. Она же вне себя от горя и не знает, где его искать. Времени на поиски у нее тоже нет. Иначе она может потерять свое место, и неизвестно, найдет ли новое.

Выражение его лица осталось прежним, отмеченное все той же печатью тревоги.

Прежде чем она смогла что-то ответить, дверь широко распахнулась и, ударившись о стену, отскочила назад. При этом она задела входящего, причем с такой силой, что он потерял равновесие и рухнул на пол, где и остался лежать, напоминая груду лохмотьев.

Быстро посмотрев на Шарлотту, Сандерман поднялся и направился к двери. Там он наклонился, сунул руки под мышки лежащему и с заметным усилием помог ему подняться на ноги. Мужчина явно был пьян. На вид ему было тридцать с небольшим, но лицо его было одутловатым, взгляд устремлен в пространство, на щеках – недельная щетина. Волосы его были спутаны, а сам он был весь в грязи и источал такие мерзкие миазмы, что Шарлотта невольно поморщилась.

Сандерман удрученно посмотрел на него.

– Входи, Герберт. Входи и садись. Ты ведь промок до нитки!

– Я упал, – пробормотал Герберт и, едва переставляя ноги, поплелся за Сандерманом.

– Не иначе как в лужу, судя по твоему виду, – язвительно заметил тот.

И запаху, добавила про себя Шарлотта. Ей хотелось отойти как можно дальше, но, видя, с каким достоинством Сандерман разговаривал с пьяным бродягой, она устыдилась своей брезгливости.

Герберт не ответил, однако дал проводить себя к скамье перед камином. Он тяжело опустился на нее, как будто его не держали ноги. Те, что уже сидели там, не обратили на него ни малейшего внимания.

Сандерман подошел к шкафу у дальней стены и, сняв с кольца на поясе ключ, открыл дверцу. Несколько минут он там что-то искал и наконец вытащил одеяло – большое, серое, грубое, но, несомненно, теплое.

Шарлотта с любопытством наблюдала за ним. Не похоже, что одеяло предназначалось для постели, тем более что вошедший не был болен и ему вряд ли требовался постельный режим. Сандерман между тем закрыл шкаф и замкнул дверцу на замок, после чего с одеялом в руках направился к Герберту.

– Сними с себя мокрую одежду, – велел он. – Завернись в одеяло и сиди, пока не согреешься.

Герберт посмотрел на Шарлотту.

– Она отвернется, – пообещал Сандерман. Он сказал это довольно громко, чтобы она услышала. Шарлотта тотчас развернула стул и села лицом к противоположной стене. Она не видела, как Герберт встал, лишь услышала шорох ткани и негромкий стук, когда ворох мокрой одежды упал на пол.

– Я принесу тебе горячего супа и хлеб, – добавил Сандерман. – Это пойдет на пользу твоему желудку.

Он не стал говорить Герберту, что тот непременно должен бросить пить и не травить себя алкоголем. Похоже, слова эти говорились уже не раз, и, как всегда, безрезультатно.

– Я постираю твою одежду. Но тебе придется подождать, пока она высохнет. – Шарлотта услышала его приближающиеся шаги, а в следующий миг он уже стоял рядом с ее локтем. – Теперь можете обернуться, – негромко сказал он. – Боюсь, меня ждут дела, но я могу одновременно разговаривать с вами и работать.

– Может, я пойду, принесу ему супа и хлеба? – предложила она свою помощь. От провонявшей одежды Герберта ее мутило, и она не хотела, чтобы это было заметно по ее лицу.

– Спасибо, – поблагодарил Сандерман, – У нас вон там есть кухня. – Он указал на дверь слева от камина. Мы можем поговорить, пока я займусь стиркой. Нас там никто не услышит.

Взяв с пола грязную одежду, он провел Шарлотту в крошечную комнату, большую часть которой занимала огромная плита. На плите гудели два чайника, закипал котелок супа, а также стояло несколько кастрюль с горячей водой, которая, судя по всему, предназначалась для стирки. Оловянное корыто на низком столике выполняло роль раковины, рядом с ним стояло несколько ведер с холодной водой, принесенной с ближайшей колонки на соседней улице.

Найдя хлеб и нож, Шарлотта осторожно отрезала два довольно толстых ломтя. Сделать это было несложно, потому что хлеб был черствый. Может, его чем-то намазать? Она огляделась по сторонам, но масла не заметила. Впрочем, с супом можно и без масла. Главное, чтобы Герберт поел горячей пищи, которая частично впитает в себя алкоголь. Подняв крышку с котелка на плите, она заглянула внутрь. Там оказался гороховый суп, густой, словно каша. Суп кипел на медленном огне, и его поверхность, словно горячая грязь, булькала и пузырилась.

Положив на тарелку хлеб, Шарлотта налила в миску супа и, взяв ложку, вернулась в зал и подошла к Герберту. Держа в обеих руках еду, она остановилась перед ним. Он поднял взгляд. Шарлотта тотчас заметила на его лице порыв встать, старая привычка, которую были бессильны вытравить даже годы пьянства. Ведь когда-то это был солдат – до того как боль или отчаяние превратили его в того, кем он стал. Вместе с тем он понимал, что завернут в одеяло, и не был уверен в том, что, встав, не нарушит приличий. Мало того, что под одеялом он был в чем мать родила. Но предстать в таком виде перед дамой было бы верхом падения.

– Не вставайте, – быстро сказала Шарлотта, как если бы он уже привстал. – Берите суп осторожней. Он очень горячий. Держите миску обеими руками и постарайтесь не обжечься.

– Спасибо, мэм, – пробормотал он, облегченно вздохнув, и, осторожно взяв у нее из рук миску, поставил ее себе на колени поверх одеяла. Миска действительно была слишком горячая, а его пальцы, увы, слишком неуклюжими.

Хотя он этого не видел, Шарлотта улыбнулась ему, однако, поняв, что такое внимание может быть превратно истолковано, отвернулась и вновь направилась в кухню. Склонившись над оловянным корытом, Сандерман стирал одежду Герберта. Мылом он пользовался самым дешевым и грубым, с карболкой и щелочью. Оно было едким, что совсем не шло на пользу его коже. Зато оно хорошо отстирывало грязь, а также уничтожало вшей, дурной запах и любую заразу, какая могла таиться в складках одежды.

– Мистер Сандерман, – обратилась к нему Шарлотта, – мне действительно нужно поговорить с вами. Этому молодому человеку, который исчез, может грозить опасность. Мы знаем, что он искал вас. Если он вас нашел, он, возможно, сказал вам, куда направляется и почему.

Опершись ладонями на края корыта, Сандерман посмотрел куда-то мимо нее. Глядя на его худые руки, Шарлотта подумала, какой это адский труд.

– Кто это? – устало спросил он.

– Мартин Гарви…

Не успели эти два слова сорваться с ее губ, как Сандерман напрягся. Кровь на миг отлила от его лица, но затем, словно морской прилив, вернулась обратно. Ее собственное сердце наполнилось страхом. Ее губы были так напряжены, что она с трудом выговаривала слова.

– Что с ним случилось? – сдавленным голосом спросила она.

– Я не знаю, – ответил он и медленно выпрямился. Не обращая внимания на мокрое белье, он дал ему снова соскользнуть в корыто, а сам повернулся к ней. – Извините, но я не могу сообщить вам ничего, что помогло бы вам его найти. Честное слово. – Он тяжело дышал, как будто грудь ему сжимал железный обруч и ему страшно не хватало воздуха.

– Ему наверняка угрожает опасность, мистер Сандерман! – с жаром воскликнула Шарлотта. – Он пропал! Его никто не видел вот уже три недели. Его сестра не находит себе места. Более того, его хозяин, мистер Стивен Гаррик, тоже куда-то скрылся, а не поехал туда, куда якобы должен был поехать. О нем нет никаких сведений ни на железной дороге, ни в порту. Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы узнать, что случилось на самом деле.

Было видно, что в душе Сандермана идет внутренняя борьба, причем настолько яростная, что он дрожал всем телом и задыхался. Впрочем, вскоре он сумел обрести голос, и когда заговорил, в нем не было даже намека на колебания или нерешительность.

– Ничем не могу вам помочь, – резко произнес он. – То, что заблудшая душа сообщает мне на исповеди, священно.

– Но речь идет о человеческой жизни, – с жаром возразила Шарлотта, хотя и понимала всю тщетность своих попыток переубедить его. Это было видно по его глазам, по его бледному лицу, по плотно сжатым губам и повороту головы.

– Я уповаю лишь на Господа Бога, – ответил он так тихо, что она едва расслышала его слова. – Все в его руках. Я не могу сообщить вам, что сказал мне Мартин Гарви. И если бы мог, то постарался бы убедить вас прекратить поиски. Я до сих пор не уверен, нужно ли вам его искать.

– Но он… жив?

– Я не знаю.

Шарлотта резко втянула в себя воздух, готовая повторить свой вопрос, но затем лишь сокрушенно вздохнула. Поняв по его глазам, что он ничего ей не скажет, она отвернулась. Что еще она могла сказать? Она была слишком взволнована, чтобы сказать какую-нибудь банальность. И все-таки, в чем же дело?

– Миссис… – начал Сандерман, однако тотчас умолк, не зная, как к ней обратиться.

– Питт, – сказала она. – Шарлотта Питт.

– Миссис Питт, это касается слишком многих людей. Будь это мой личный секрет, и если бы, сообщив его вам, я чему-то или кому-то помог… но увы. Это старая история, и помочь уже ничем невозможно.

– Это касается мистера Гарви? – озадаченно спросила она. – Он сказал вам что-то такое…

– Ничем не могу вам помочь, миссис Питт. Я провожу вас до Дадли-стрит, чтобы вы не заблудились. – В его голосе слышались настойчивые нотки, в темных глазах застыла настороженность. – Прошу вас, возвращайтесь домой. Вам здесь не место. Здесь опасно находиться, и вы ничего не добьетесь. Поверьте мне, я живу здесь и знаю это место как свои пять пальцев. Но даже я не решаюсь ходить по здешним улицам в темноте. Пойдемте… – Вытерев руки лоскутом ткани, он вновь надел свой потертый сюртук. – Вы найдете сами дорогу домой от Дадли-стрит?

– Да, спасибо вам. – Ей ничего не оставалось, как принять его предложение. Это было единственное, что она могла сделать, не уронив в его глазах собственного достоинства. Ведь, призналась она себе, ей было небезразлично, что Сандерман о ней подумает.

***

Поскольку Томаса дома не было, у Шарлотты не возникло желания зажигать камин в гостиной и сидеть там одной, после того как дети легли спать. Вместо этого она сидела в теплой, ярко освещенной кухне, рассказывая Грейси, что она узнала от Сандермана. Увы, они обе не знали, что им делать дальше, если им не станет известно нечто большее. Хотя в корзине с бельем у плиты мирно дремали кошки, а по окну тихо барабанил дождь, обеих не оставляло горькое чувство поражения.

Вечер прошел ничуть не веселее, но, по крайней мере, позволял отвлечься домашними делами, что было куда лучше, чем гнетущее безделье. Грейси наводила порядок в кухонных шкафчиках, Шарлотта чинила наволочки, когда вскоре после девяти часов раздался звонок в дверь.

Грейси стояла на табурете с ворохом белья в руках, поэтому Шарлотта пошла открыть дверь сама. На крыльце стоял стройный, очень модно одетый мужчина. Его костюм наверняка сразил бы Питта наповал, будь тот дома. У него было умное, худое лицо с резкими чертами, а глаза были настолько темны, что в свете уличных фонарей казались почти черными. В копне темных волос обильно поблескивала седина.

– Миссис Питт, – произнес он скорее как приветствие, нежели как вопрос.

– Да, – с легкой опаской ответила она. В ее планы не входило впускать незнакомца в дом. Пожалуй, ему также не стоит говорить о том, что Томаса дома нет. – Чем могу быть вам полезна? – добавила она.

Незнакомец едва заметно улыбнулся. Улыбка была чуть смущенная и вместе с тем полная уверенности. Похоже, это тоже была часть его шарма, даже если и не преднамеренная.

– Добрый вечер. Мое имя Виктор Наррэуэй. Пока ваш супруг находится в Александрии, куда, к моему великому прискорбию, я был вынужден его отправить, я решил нанести вам визит, дабы убедиться, что вы пребываете в добром здравии и у вас нет поводов ни на что жаловаться.

– А у вас на этот счет имеются сомнения, мистер Наррэуэй? – Если честно, она не ожидала увидеть перед собой начальника мужа. В ее сердце тотчас шевельнулся страх, что ему известно про Питта нечто такое, что неизвестно ей. И если он счел нужным прийти к ней, это наверняка что-то нехорошее. Она пока не получала от мужа вестей, с другой стороны, еще слишком рано. Почта из Египта наверняка идет несколько дней. Шарлотта попыталась взять себя в руки.

– Что привело вас сюда, мистер Наррэуэй? Только честно.

– Именно то, что я уже сказал, миссис Питт, – ответил он. – Мне можно войти?

Она молча отступила в сторону. Наррэуэй шагнул мимо нее в прихожую. Его взгляд на миг задержался на изящной лепке на потолке, а когда она закрыла за ним дверь, он, следуя ее жесту, направился в гостиную. Она вошла следом за ним и зажгла свет. Она надеялась, что он не задержится слишком долго и ей не будет необходимости зажигать камин. Чувствуя, как колотится в груди ее сердце, она повернулась к нему.

– Вы что-то слышали о Томасе? – спросила она.

– Нет, миссис Питт, – тотчас же ответил он. – Простите, что я дал вам повод так думать. Насколько мне известно, с ним ничего не случилось, и он пребывает в добром здравии. Будь это не так, я бы уже давно знал об этом. Нет, я пришел потому, что меня волнует ваша безопасность.

Он говорил очень вежливо, однако Шарлотта расслышала в его голосе снисходительные нотки. Не потому ли, что Наррэуэй был джентльмен, а Питт – несмотря на свою грамотную речь – сын простого егеря? В манерах, в осанке таких людей, в их движениях всегда было нечто неуловимое, нечто врожденное, а не приобретенное с воспитанием.

Шарлотта, в отличие от Веспасии, не была аристократкой, но все же происходила из весьма приличной семьи. И пусть на ней старое платье со штопаными манжетами, она не без высокомерия посмотрела на Наррэуэя – такому спокойному, холодному взгляду позавидовала бы даже Веспасия.

– Неужели? Это весьма благородно с вашей стороны, мистер Наррэуэй, но уверяю вас, в этом нет никакой необходимости. До отъезда Томас уладил все свои дела, и пока не возникало никаких проблем. – Она имела в виду финансовую сторону вопроса, однако сказать это вслух значило бы проявить невоспитанность.

Наррэуэй вновь едва заметно улыбнулся.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – произнес он. – Но, как я понял, вы, со своей стороны, не стали сообщать ему о вашем намерении расследовать исчезновение одного из слуг Фердинанда Гаррика.

Его слова застали ее врасплох. Она попыталась придумать ответ, который бы помешал ему проникнуть в ее мысли.

– Исчезновение? – Она сделала большие глаза. – Похоже, вам известно больше, чем мне. Как я понимаю, вы тоже занимались его расследованием? Что ж, я очень рада. Более того, я в восторге. Этот случай требует гораздо больше ресурсов, нежели те, которыми я располагаю.

Теперь настала его очередь удивиться, хотя он так быстро замаскировал свою растерянность, что Шарлотта едва успела ее увидеть.

– Боюсь, вы не осознаете, какому риску подвергаете себя, если продолжите свои поиски, – осторожно начал он, пристально на нее глядя, как будто проверял, понимает ли она всю серьезность этого разговора.

В ответ Шарлотта одарила его ослепительной улыбкой.

– В таком случае просветите меня, мистер Наррэуэй. В чем состоит этот риск? Кого мне следует остерегаться и почему? Судя по всему, вам это известно, иначе зачем вам тратить ваше драгоценное время на то, чтобы прийти сюда, тем более в столь поздний час.

Он явно не ожидал от нее такого ответа. Это было заметно всего одно мгновение, однако и его хватило, чтобы Шарлотта ощутила нечто вроде легкого злорадства. Он рассчитывал ее запугать, указать ей ее место, а вместо этого она обратила его слова против него же самого.

Он не стал отвечать на ее вызов и зашел с другой стороны.

– Как я понимаю, вы опасаетесь, что с Мартином Гарви случилось что-то нехорошее? – спросил он.

Она не стала юлить.

– Да, – честно призналась она. – Мистер Фердинанд Гаррик утверждает, что его сын и Мартин Гарви уехали на юг Франции, но будь это так, почему, хотя прошло уже три недели, Мартин ни разу не написал своей сестре и не сказал ей, где он?

Она не стала говорить Наррэуэю, что Телман также пытался, но, увы, безуспешно, найти информацию об их отплытии или живого свидетеля, который бы видел, как они садились в поезд. Телману незачем привлекать к себе внимание начальства, а уж тем более навлекать на свою голову начальственный гнев. Шарлотта не доверяла Наррэуэю – тот наверняка воспользуется любой информацией в собственных целях.

– Вы остерегаетесь несчастного случая? – спросил он.

Он играл с ней в кошки-мышки, и она это понимала.

– Какого рода? – Она вопросительно подняла брови. – Не могу представить ни одного, который представлял бы опасность для меня.

Он расслабился и даже улыбнулся.

– Touché[10], – тихо сказал он. – Однако, миссис Питт, я совершенно серьезен. Насколько я понял, вы взяли на себя поиски этого молодого человека, который служит или служил лакеем у Стивена Гаррика. Семейство Гарриков располагает влиянием в обществе, и даже в правительственных кругах. Фердинанд Гаррик сделал блестящую военную карьеру, которую завершил в чине генерал-лейтенанта. Строгий, преданный до последнего вздоха империи, Богу, королеве и стране.

Его слова ее озадачили. Она стояла посередине комнаты, недоуменно глядя на Наррэуэя. Тот с каждым мгновением выглядел все спокойнее. Если Гаррик был и впрямь таким праведным и благородным, каким нарисовал его Наррэуэй, «мускулистым христианином», как охарактеризовала его Веспасия, он вряд ли стал бы обижать лакея, не говоря уже о чем-то худшем, чего они с Грейси в последнее время начали опасаться.

Наррэуэй заметил, что она колеблется.

– Но если ему покажется, что кто-то его критикует, он не знает пощады, – продолжил он. – Он не привык, чтобы кто-то – кто бы то ни было – сомневался в его правоте. Как и многие гордые люди, он не любит, когда кто-то вторгается в его жизнь.

Шарлотта слегка вскинула подбородок.

– И что он мог бы сделать, мистер Наррэуэй? Очернить мою репутацию в обществе? Ее у меня нет. Мой муж – офицер Особой службы и даже если располагает некой властью, для окружающих он как будто не существует. Когда он был суперинтендантом на Боу-стрит, я еще могла лелеять какие-то надежды пробиться в общество, теперь таковых у меня не осталось.

Ее гость едва заметно покраснел.

– Я отдаю себе в этом отчет, миссис Питт. Многие люди свершают великие деяния, которые, однако, остаются непризнанными. Я уже не говорю об элементарной благодарности. Единственное утешение, что даже если вас не хвалят публично за ваши успехи, то и не ругают за ваши провалы. – По его лицу пробежала тень, однако он тотчас подавил в себе минутную слабость. – А они есть у нас… у каждого.

В его голосе слышалась тяжесть, сколь старательно он ни пытался ее замаскировать. Шарлотта поняла: он имеет в виду себя и некий болезненный опыт, невидимый окружающим. Им руководила не вера, а знание.

– Я забочусь о вас, миссис Питт, – продолжил он. – Разумеется, он не станет принижать вас в глазах ваших знакомых, однако его влияние таково, что, если он сочтет нужным, он может пустить его в ход против всей вашей семьи, особенно если ему покажется, что его репутация поставлена под удар. – Наррэуэй внимательно следил за ее реакцией. Шарлотта оцепенела под его взглядом, как будто он физически сковал ее невидимыми цепями.

– Вы считаете, что с Мартином Гарви случилось что-то нехорошее? – спросила она. – Прошу вас, скажите мне честно, независимо от того, могу я ему помочь или нет. Ложь, даже самая приятная, не исправит моего поведения. Обещаю вам.

Несмотря на всю его серьезность, в его глазах промелькнула искорка юмора.

– Не знал. Однако не могу придумать причин, почему должно быть иначе. Кстати, а что, собственно, вам известно о нем?

– Почти ничего. Но его сестра, Матильда, знает его всю свою жизнь. Это она в первую очередь и тревожится за него, – ответила Шарлотта.

– Или просто обижена? – Он вопросительно поднял брови. – Может быть такое, что они просто уже не так близки, как раньше, и она переживает по этому поводу? Она чувствует себя одиноко и скучает по нему. Он же живет своей собственной жизнью. Она поверит во все, что угодно, выдумает любую опасность, от которой его нужно спасать. Просто так ей даже легче, нежели думать, что он больше в ней не нуждается. Вы не согласны?

И вновь ей показалось, что она услышала печаль в его голосе, как будто в его душе промелькнула тень старой боли, невидимой окружающим. А еще он как будто знал о Тильде что-то такое, чего, возможно, не знала она.

– Что ж, может быть, и так, – мягко сказала Шарлотта. – Тем не менее это не мешает убедиться в том, что с ним все в порядке. Ведь кто знает… – Она почти добавила, что он наверняка должен это знать, так же, как и она, однако, еще не закончив фразы, увидела в его взгляде понимание и не стала продолжать.

Они постояли несколько секунд. Затем он расправил плечи.

– Тем не менее, миссис Питт, ради вашей же безопасности, больше не наводите никаких справок в отношении мистера Гаррика. Нет никаких причин полагать, что он причинил вред своему слуге, разве только его репутации. Но это нечто такое, чего вам уже не исправить.

– С удовольствием вняла бы вашим увещеваниям, мистер Наррэуэй, – как можно спокойнее ответила Шарлотта, – но если я хоть чем-то могу помочь Тильде, я непременно это сделаю. Я не вижу, чем это может повредить мистеру Гаррику, если его совесть чиста… Если же нет, то он, как и любой другой, должен за это ответить.

По лицу Наррэуэя промелькнула тень раздражения.

– Но не перед вами, миссис Питт. Или вы не… – он осекся.

Шарлотта одарила его своей самой очаровательной улыбкой.

– Нет, – ответила она. – Кстати, могу я предложить вам чашку чая? Правда, мы обычно пьем его в кухне, и если вы не против…

Наррэуэй на миг застыл на месте, словно от этого решения зависело нечто важное, как будто даже из гостиной он ощутил тепло и уют домашнего очага, запах до блеска натертых полов, чистого белья, сверкающего чистотой сервиза на серванте, щекочущих нос ароматов еды.

– Нет, спасибо, – произнес он, наконец, – мне пора домой. – В его голосе Шарлотте послышалось сожаление, выразить которое были бессильны любые слова. – Спокойной ночи.

– Доброй ночи, мистер Наррэуэй. – Она проводила его до входной двери, а затем еще несколько мгновений наблюдала за тем, как его прямая, стройная фигура с элегантной выправкой военного шагает по мокрой садовой дорожке к улице.

Глава 10

Поблагодарив Тренчарда за помощь, Питт покинул Александрию с сожалением, чего сам от себя не ожидал. Он точно знал, что ему будет не хватать теплых ночей под алмазной россыпью звезд и свежего морского ветра, смягчающего резкие ароматы пряностей и зловоние изнывающих от зноя улиц.

А еще ему будет не хватать музыки и голосов, чья речь ему непонятна, пестрых красок восточного базара, фруктов. Зато в Лондоне будет меньше комаров и никаких скорпионов. К тому же близится зима; его больше не будет обжигать безжалостное, слепящее солнце, от которого по спине градом катится пот и приходится постоянно щуриться.

Но главное, больше не будет гнетущего ощущения, что ты вторгся в чужую страну, где живет совершенно другой народ, который не рад твоему вторжению, ощущения, что в вопиющей нищете этого народа есть частица и твоей вины. Впрочем, вопиющая нищета есть и в Англии. Люди умирают от голода, холода и болезней, но это его народ. Он ведь сам его часть, а потому совесть его чиста.

Стоя на палубе корабля, Питт не мог избавиться от чувства незавершенности своей миссии. За его спиной гребной винт пеной взбивал воду, и прекрасный город с каждым мгновением ускользал все дальше и дальше, исчезая в морской дали. Что он расскажет Наррэуэю? Теперь он знал гораздо больше об Аеше Захари: она оказалась совсем другой, нежели он думал о ней раньше, что, в свою очередь, заставило его совершенно иначе взглянуть на то, что стоит за убийством Ловата. Ибо убийство это было совершенно бессмысленное. Аеша же была женщина далеко не глупая.

Но прежде всего ему хотелось домой – к Шарлотте, детям, к теплу и уюту родного очага, к знакомым улицам, которые он знал как свои пять пальцев и язык которых понимал.

До прибытия в Саутгемптон оставалось три дня. Оттуда – поездом до Лондона, что займет не больше двух часов. Увы, время, казалось, замедлило ход и мучительно тянулось до самой последней минуты.

К семи часам вечера он уже был у дверей кабинета Наррэуэя. Он решил, что если никого не застанет, то оставит записку, хотя, если честно, он бы предпочел рассказать все прямо сейчас, чтобы потом со спокойной совестью вернуться домой и лечь спать. Да-да, выбросить все из головы и спать – долго, сколько ему захочется, в своей собственной постели, под крышей родного дома, не думая о том, что ему предстоит сказать или сделать утром.

Но Наррэуэй был у себя, поэтому никаких записок, а только личный отчет. Переступив порог кабинета, Питт закрыл за собой дверь. Наррэуэй сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Он встретил Питта пристальным, но слегка настороженным взглядом, явно готовый, если понадобится, занять оборону.

Питт был слишком измотан, как физически, так и душевно, чтобы тратить время на соблюдение этикета. Он сел в кресло напротив и с радостью вытянул ноги, потому что те уже просили пощады. Сам он продрог и устал. После знойной Александрии прохладный английский октябрь показался ему зимней стужей.

Наррэуэй молчал, ждал, когда Питт заговорит первым.

– Она умная, грамотная, образованная женщина, а также христианка, – произнес тот. – Но при этом она патриотка Египта, которой небезразлична судьба ее народа и возмущает несправедливость иностранного владычества.

Наррэуэй поджал губы и, сложив пальцы домиком, оперся локтями на подлокотники кресла.

– То есть она преследует некие политические цели, а не просто прибыла сюда по сугубо личным причинам, – произнес он ровным тоном, как будто слова Питта ничуть его не удивили. Выражение его лица тоже осталось прежним. – Неужели она считала, что через Райерсона способна повлиять на ситуацию с хлопкопрядильными фабриками?

– Похоже на то, – ответил Питт.

Наррэуэй вздохнул. На сей раз лицо его опечалилось.

– Какая наивность, – пробормотал он.

Что-то подсказывало Питту, что Наррэуэй имеет в виду не просто политическую наивность Аеши Захари. Поза сидящего в кресле Наррэуэя могла показаться непринужденной, но только на первый взгляд. Было видно, что он напряжен, причем напряжение это ощущалось во всей комнате.

– Вы сказали, что она хорошо образованна. В каких областях? – уточнил он.

– История, языки, культура ее собственного народа, – ответил Питт. – Ее отец был тоже человек образованный, а она – его единственным ребенком. Похоже, ему нравилось проводить время в ее обществе, и он учил ее всему, что знал сам.

Лицо Наррэуэя сделалось каменным. Похоже, из слов Питта, сколь простые факты тот ни сообщал ему, он понял гораздо больше. Интересно, что он думает? Что ее воспитывал пожилой образованный мужчина? Что она привыкла к мужскому обществу и знала все его достоинства и отрицательные стороны? Что, если в некотором смысле это стало для нее хорошей школой, благодаря которой она сумела очаровать Райерсона, который тоже был далеко не молод? Ведь он не воспринимал ее как слишком юную, слишком неопытную, слишком нетерпеливую? В ее глазах, глазах женщины, привыкшей к обществу взрослых, опытных мужчин, молодые мужчины наверняка казались слишком мелкими, поверхностными, и ей с ними было просто неинтересно. Неужели она на самом деле любила Райерсона? Тогда зачем, ради всего святого, она стреляла в Ловата? Неужели он упустил в Александрии нечто важное?

Наррэуэй внимательно наблюдал за ним.

– В чем дело, Питт? – Он подался вперед. Его рука слегка дрожала.

От Питта не скрылась реакция Наррэуэя, на, казалось бы, простые факты. Его не слишком вдохновляла перспектива работать под началом человека, который, похоже, не доверял ему – независимо от причин. Или же, наоборот, Наррэуэй озабочен его безопасностью? Или безопасностью кого-то еще? Или же Наррэуэй защищал нечто в самом себе, о чем Питт даже не догадывался?

– Ни в чем, что имело бы прямое отношение к Ловату или к Райерсону, – ответил Питт на его вопрос. – Она была страстной последовательницей одного революционера, уже немолодого. Она любила его, он же предал ее и их дело. Для нее это был жестокий удар.

Наррэуэй глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

– Да. – Это все, что он сказал.

Питт несколько мгновений ждал, что тот добавит что-то еще. В голове у Наррэуэя наверняка были не просто отдельные слова, а целые предложения, даже абзацы. Однако когда он заговорил вновь, то просто сменил тему.

– А что там с Ловатом? – спросил он. – Вы нашли кого-то, кто знал его лично? Наверняка было нечто большее, нежели нам известно из письменных отчетов. Ради бога, что вы делали в Александрии все это время?

Подавив в себе раздражение, Питт кратко пересказал Наррэуэю, чем он там занимался и что ему удалось узнать об Эдвине Ловате и его военной службе в Египте. И вновь Наррэуэй слушал молча, что ужасно действовало Питту на нервы. Любая реакция, даже самая резкая, была бы гораздо предпочтительнее.

– Мне не удалось найти ничего такого, что могло бы послужить мотивом к его убийству, – завершил свой отчет Питт. – Солдат он был самый обыкновенный, компетентный, но без особых заслуг. Довольно приличный человек, который не нажил себе врагов.

– А его увольнение из армии? – спросил Наррэуэй.

– Лихорадка, – ответил Питт. – Насколько я понял, малярия. И он не единственный, кто ее тогда подхватил. Так что в его болезни нет ничего из ряда вон выходящего. Его отправили домой в Англию, но с почестями. Его послужной список безупречный.

– Знаю, – устало ответил Наррэуэй. – Похоже, неприятности начались, когда он вернулся домой.

– Неприятности? – переспросил Питт.

Лицо Наррэуэя приняло кислое выражение.

– Мне казалось, вы сами занимались им.

– Верно. Занимался, – довольно резко ответил Питт. – Если вы помните, я вам говорил.

Боже, как же он устал! Глаза его слипались, и ему стоило немалых усилий держать их открытыми. Тело ломило от долгого сидения в поезде. И хотя в кабинете Наррэуэя пылал камин, его бил легкий озноб. Голод и полное изнеможение тоже делали свое черное дело. Ему хотелось одного: поскорее вернуться домой, увидеть Шарлотту, обнять ее, прижать к себе. Ему хотелось этого так сильно, что он с трудом сдерживался, чтобы не нагрубить Наррэуэю.

– Он дал многим мужчинам и женщинам повод его ненавидеть, – отрывисто продолжил он. – Но у нас нет ничего, что заставило бы нас полагать, что кто-то из них убил его той ночью. Или вам стали известны некие новые факты?

Наррэуэй плотно поджал губы. Питт не ожидал от него такой властности. Несмотря на его щуплую комплекцию, сила его интеллекта и эмоций, казалось, не оставляла в кабинете свободного пространства, занимая его целиком, даже если бы тот был полон других людей. Питт впервые поймал себя на том, как мало он знает о человеке, в чьих руках находилось его будущее, а в иные моменты, возможно, и жизнь. Он ничего не знал о его семье, откуда он родом, впрочем, возможно, даже к лучшему. Ведь он не знал подобных вещей ни о Мике Драммонде, ни о Джоне Корнуоллисе. Не знал и не хотел знать. Он знал другое: во что они верили, что было для них важно, то, что он порой понимал их лучше, чем они понимали сами себя. Но он был мудрее, более искушен в человеческой природе, чем они, знавшие лишь свою собственную малую ее часть.

Наррэуэй был гораздо тоньше их. Он никогда ничего не рассказывал о себе. Его профессией были тайны, увертки, туманные намеки. Он был мастер уходить от ответов на чужие вопросы, хотя сам требовал ответов на свои. Увы, необходимость доверять там, где он не видел почвы для доверия, была для Питта в новинку и не слишком его радовала.

– Так да или нет? – повторил он свой вопрос. На этот раз в его голосе прозвучал вызов. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Питт не был уверен, что поступает правильно, однако слишком устал, чтобы задумываться о последствиях.

Наррэуэй заговорил медленно и четко, как будто внезапно решил взять инициативу в свои руки.

– К сожалению, нет. Но наша задача – по возможности защитить Райерсона.

– Ценой казни невинной женщины? – с горечью спросил Питт.

– Ах! – устало вздохнул Наррэуэй, однако лицо его смягчилось, как будто он узнал нечто для себя интересное. – То есть теперь вы считаете, что Аеша Захари невиновна? Если так, то что такого вы узнали в Египте, о чем пока не сказали мне? Думаю, сейчас самое время это сделать. Потому что слушания начнутся завтра.

Питт вздрогнул, как будто его ударили. Завтра! То есть времени у него нет вообще! Правда сама сорвалась с его языка, он просто не успел или не смог поставить на ее пути заслон.

– Я уехал в Египет, полагая, что она просто красивая женщина довольно легкого поведения, готовая при случае пустить в ход свои чары ради богатства и красивой жизни, которых ей иным образом просто не получить. – Он поймал на себе пристальный взгляд Наррэуэя. На губах начальника играла легкая улыбка. – И я вернулся, зная, что она из хорошей семьи, грамотная и, возможно, даже более образованная, чем девять десятых мужчин в лондонском обществе. О женщинах я вообще умолчу.

Она страстно желает видеть свою страну экономически независимой и процветающей. Она уже пережила одно предательство и, возможно, не питает большого доверия к мужчинам, какие бы взгляды те ни исповедовали. Но при этом она не сказала ни единого слова, которое могло бы бросить тень на Райерсона.

– Что доказывает что? – спросил Наррэуэй.

– Что есть нечто важное, чего мы не знаем, – ответил Питт, отодвигая стул. – В нашем расследовании мы не добились особых успехов. – Он встал. – Ни вы, ни я.

Слегка наклонив голову назад, Наррэуэй встретился с ним взглядом.

– Мне отлично известно, что Эдвин Ловат был в высшей мере несчастным человеком, – тихо произнес он. – И ни вы, ни я так и не узнали причину. Возможно, это как-то связано с его убийством, но смысла в этом не более, чем во всем остальном, что мы уже знаем.

– Я понятия не имею, что это было, – ответил Питт. – По отзывам его начальства в Александрии, это был человек глубоких религиозных убеждений, который пользовался симпатией окружающих, добросовестно выполнял свой долг, был влюблен в Аешу, но не слишком серьезно. Их роман закончился еще до того, как он покинул Египет. Он не слишком переживал по этому поводу – равно как и она.

– Питт, я отнюдь не имел в виду какую-то там страсть, – произнес Наррэуэй со странной нотой в голосе. – Это могло быть все, что угодно: боль, сожаление, воспоминание, мечта. Она была хороша собой. Он – вдали от дома. В Египте он менял женщин как перчатки, так что ни о какой любви не могло быть и речи. Это было лишь очередное увлечение.

– Вы уверены?

– Да. Я разговаривал с теми, кто его близко знал. До того как вновь приударить за ней, он видел ее в Лондоне несколько раз. Дело в том, что на тот момент у него имелась связь с другой женщиной, причем связь эта начинала его тяготить, и он стремился вырваться из ее пут. Притворный интерес к мисс Захари должен был помочь ему разорвать ставшие обременительными для него отношения. Он обожал процесс охоты за женским сердцем, ее финал был ему не столь интересен.

Питт задумался. Он слишком устал и потому не мог мыслить ясно и четко.

– Тогда что с ним было не так? Что случилось между тем, как он уехал из Египта и вернулся в Англию?

– Это мне пока неизвестно, – ответил Наррэуэй. – Но я уверен, что это никоим образом не связано с его смертью.

– А с мисс Захари?

– Как только что было сказано, есть нечто такое, чего мы не знаем, нечто такое, что может оказаться гораздо серьезнее, нежели банальное и довольно бессмысленное убийство.

Питт открыл дверь, однако на пару секунд застыл в дверном проеме.

– Доброй ночи.

– Доброй ночи, Питт, – с едва заметной улыбкой ответил Наррэуэй.

***

Когда Питт добрался до Кеппел-стрит, было уже темно. Вдоль тротуара, словно бесконечная цепочка отражений луны, протянулась вереница фонарей, постепенно тускнея в туманных сумерках, отчего самый последний казался лишь смутным, размытым светящимся силуэтом.

Открыв дверь своим ключом, Питт шагнул внутрь и на миг застыл, вдыхая до боли знакомые запахи воска и лаванды, а также легкий аромат хризантем на столике в прихожей. В гостиной первого этажа было темно. Дети наверняка наверху, а Шарлотта и Грейси, должно быть, в кухне. Сняв ботинки, он с удовольствием в одних носках прошел по прохладному линолеуму к кухонной двери и распахнул ее.

Шарлотта заметила его не сразу. Она была одна – сидела, склонившись над рукоделием. Лицо ее было серьезно, волосы выбились из шпилек и поблескивали в свете газовой лампы. Такой красивой, как в этот момент, он ее еще никогда не видел – она была прекрасней заката над Нилом, прекрасней бархатистой черноты неба над пустыней в серебряной россыпи звезд.

– Привет, – тихо произнес он.

Шарлотта резко обернулась. На ее лице какое-то мгновение читалась растерянность, но затем она уронила свое шитье на пол и бросилась ему на шею. Спустя несколько долгих минут в коридоре послышались шаги Грейси. Шарлотта и Питт поспешили разомкнуть объятия. Шарлотта с пунцовыми от смущения щеками отошла к плите, чтобы поставить чайник.

– Ура! Вы вернулись! – радостно воскликнула Грейси. Затем, вспомнив о чувстве собственного достоинства, слегка понизила голос: – Как хорошо, что вы снова дома. Наверное, проголодались?

Эта фраза вселяла надежду. Похоже, он действительно вернулся домой. Правда, ответил он ей не сразу, и по лицу Грейси промелькнула тень тревоги.

– Еще как. – Питт улыбнулся и занял свое обычное место за столом. – Но мне хватит сэндвича с холодным мясом. А у вас как дела? Надеюсь, все в порядке?

– Конечно. А как же иначе? – с напускной бойкостью ответила Грейси.

Поставив чайник кипятиться, Шарлотта отвернулась от плиты. Ее глаза сияли.

– Да-да, все замечательно, – подтвердила она, не глядя на Грейси.

Питт уловил некую напряженность, некую мимолетную тень. Женщины избегали смотреть друг на дружку, как будто договорились об ответе еще до его прихода.

– И чем же вы тут без меня занимались? – как бы невзначай поинтересовался Питт.

Шарлотта посмотрела на него, но не сразу. Не следи он так внимательно за ее реакцией, он мог бы пропустить этот момент. Она как будто хотела сначала посмотреть на Грейси, но затем передумала.

– Так чем же вы занимались? – повторил он свой вопрос, прежде чем она успела придумать какую-нибудь отговорку, после чего ему уже ни за что не вытащить из нее правду.

Шарлотта глубоко вздохнула.

– У Грейси есть подруга, чей брат, похоже, куда-то пропал. Мы пытались выяснить, что с ним случилось.

Выражение ее лица было красноречивее всяких слов.

– Но ваши усилия не увенчались успехом, – заключил он.

– Верно. И мы не знаем, что нам делать дальше. Я подробнее расскажу тебе об этом… завтра.

– А почему не сегодня вечером? – Вопрос родился сам. Было видно, что Шарлотта нарочно тянет время, а значит, есть в этой истории нечто такое, что наверняка расстроит или встревожит его.

Она улыбнулась.

– Потому что сегодня ты устал и проголодался. К тому же есть куда более интересные вещи, о которых можно поговорить. Скажу лишь, что мы старались, но это нам мало что дало.

Как будто устав прислушиваться к каждому слову, Грейси повернулась и бросилась в кладовую, отрезать холодного мяса. Шарлотта поспешила наверх разбудить детей. Вскоре те стремглав сбежали вниз и, бросившись отцу на шею – столь стремительно, что едва не опрокинули его стул, – принялись наперебой, часто не дослушав до конца его ответ, засыпать его вопросами про Египет, Александрию, пустыню, корабль и прочие диковинные вещи. Тогда он открыл свой саквояж и, ко всеобщему восторгу, достал привезенные им подарки.

***

Но утром, когда Грейси отправилась за покупками, а Дэниэл и Джемайма в школу, Томас вновь задал свой вопрос. Проснулся он поздно, и когда спустился вниз, Шарлотта пекла хлеб.

– Кто этот пропавший брат? – спросил, принимая у нее чай и тост, и сунул ложку в банку с джемом, чтобы убедиться, что в ней еще что-то есть. Судя по терпкому аромату, это был его любимый сорт, по которому он страшно соскучился. Как же давно он не лакомился хрустящим тостом с джемом! Похоже, джема в банке было немного, но на его долю хватит. – Ну так что же?

По лицу Шарлотты промелькнула тень. Ее руки машинально продолжили месить тесто.

– Он был камердинером Стивена Гаррика с Торрингтон-Сквер. Весьма респектабельное семейство, хотя тетя Веспасия не питает особых симпатий к его отцу. Это генерал Гаррик… – Она не договорила; ее руки застыли. – В чем дело?

– Генерал Гаррик? – уточнил Питт.

– Да. Ты его знаешь? – Пока с ее стороны это было лишь любопытство.

– Когда Ловата комиссовали из армии и отправили домой, он командовал английскими войсками в Александрии.

Шарлотта прекратила месить тесто и пристально посмотрела на мужа.

– Это что-нибудь значит? – медленно спросила она, мысленно вертя этот факт. – Это простое совпадение или?.. – Она еще не договорила, когда в ее голове собрались другие мысли – сомнения, тени, обрывки фраз Сандермана.

– Что такое? – тотчас спросил Питт. Поняв, что он все прочел по ее лицу, Шарлотта вытерла руки о передник.

– Боюсь, что с Мартином Гарви случилось что-то нехорошее, – серьезно ответила она. – А может, и со Стивеном Гарриком. Я отыскала священника из Севен-Дайлз… Мартин ходил к нему незадолго до того, как пропал. Священник этот работает с солдатами, которые попали в нелегкую жизненную ситуацию.

Заметив на лице мужа тревогу, она поспешила продолжить свой рассказ:

– Я ходила туда днем. Со мной ничего не случилось! Томас, он был страшно напуган! – Стоило ей вспомнить свой поход туда, как она невольно вздрогнула. Ее ужаснула не грязь и даже не бездны человеческого падения, а боль, застывшая в глазах Сандермана. Забыв про остывающий чай, Питт ждал, что она скажет дальше.

– Священника? – с любопытством уточнил он. – Но почему? Что он мог тебе сообщить?

– Словами… пожалуй, ничего.

– Это как понимать? Если не словами, то как? Каким образом? – строго спросил Питт.

– Тем, как он повел себя, – ответила Шарлотта и, оставив тесто – оно никуда не уйдет, – села напротив мужа. – Томас, стоило мне упомянуть имя Мартина, как он исполнился ужаса и даже не сразу пришел в себя, чтобы заговорить со мной. – Произнося эти слова, она понимала, что и ее собственный голос дрожит от внезапно охватившего ее волнения. – Ему наверняка что-то известно. Что-то ужасное, – тихо добавила она. – Но поскольку Сандерман знает об этом из исповеди, он не может сказать это вслух. Все мои доводы и уговоры были тщетны. Даже когда я сказала ему, что, возможно, жизнь Мартина в опасности. – Пристально посмотрев в лицо мужу, Шарлотта ждала, что тот скажет. Ей очень хотелось надеяться, что он сумеет снять с ее плеч это тяжкое бремя, что отыщет способ, как она все еще может помочь Тильде.

– В опасности со стороны кого? – уточнил Питт.

– Не знаю, – честно призналась она и кратко пересказала то немногое, что ей удалось узнать, и выводы, которые она из этого сделала.

– Но что бы там Мартин ни сказал ему, мистер Сандерман наотрез отказался… – Она не договорила. Глаза Питта были широко раскрыты, лицо побледнело, а сам он весь напрягся, как будто окаменев от ужаса. – Томас? Что случилось? В чем дело?

– Ты сказала – Сандерман? – спросил он сдавленным голосом.

– Да. А что такого? Ты его знаешь? – Его тревога моментально передалась ей самой. – Кто он?

Она боялась услышать о священнике что-то нехорошее. Тогда он показался ей полным искреннего сострадания к заблудшим душам. С другой стороны, лучше знать правду, сколь горькой бы та ни была, ибо какой смысл в притворном неведении? Оно наверняка будет столь же мучительно, как и то, что он ей скажет.

– Так ты его знаешь? – повторила она свой вопрос.

– Нет, – ответил Питт. – Но в армии у Ловата было три приятеля, с которым он проводил свое свободное время, – Гаррик, Сандерман и Йейтс. Ты только что сказала, что Гаррику и Сандерману, похоже, угрожает опасность или они попали в какую-то беду. Трудно поверить, что это совпадение.

– А как же Йейтс?

– Не знаю. Но думаю, что это следует выяснить.

– То есть смерть Ловата все же неким образом связана с Египтом, а вовсе не с Райерсоном? – уточнила Шарлотта, увы, без той искры надежды, которую наверняка ощутила бы всего час назад.

– Возможно, – согласился Питт. – Но все равно это мало что объясняет. Почему именно сейчас, спустя много лет после отъезда из Александрии? И какое отношение к этому имеет Аеша Захари? Ловат не собирался жениться на ней. Для него это было лишь очередное увлечение. Из того, что мне удалось узнать, она тоже не была влюблена в него.

– Неужели? – скептически уточнила Шарлотта. Питт улыбнулся.

– По-настоящему она любила другого мужчину. Совершенно не похожего на Ловата. Египтянина, гораздо старше ее самой, патриота, которому, увы, не хватило стойкости. Он предал ее и все то, во что они оба верили.

– Какая жалость, – искренне огорчилась Шарлотта. Она никогда не встречалась в Аешей Захари и почти ничего о ней не знала. Тем не менее она попыталась представить себе всю горечь ее разочарования и глубину ее боли. – И все равно, вряд ли можно считать совпадением, что Ловат был убит в саду ее дома? – Она пристально посмотрела на мужа. Прочтя в его взгляде жалость, недоверие и некое новое, обостренное восприятие всей этой трагедии, она потянулась к нему и накрыла его руку своей. В ответ он перевернул ладонь и нежно сжал ее пальцы.

– Думаю, вряд ли, – согласился он. – Но я должен разыскать Йейтса. Однако если он мертв, как я узнаю, что случилось и почему?

– Суд над Райерсоном начинается уже завтра, – сказала Шарлотта, глядя на него в упор.

– Знаю. И сегодня постараюсь найти Йейтса. – Питт на минуту задумался, затем отпустил ее руку, резко отодвинул от стола стул и встал.

***

Питт стоял на ступеньках и моргал – не столько от того, что мягкое осеннее солнце било ему прямо в глаза, сколько из-за того, что только что сказал ему неразговорчивый офицер с печальным лицом.

Арнольд Йейтс был мертв. Это случилось менее чем через четыре года после того, как он покинул Египет. Талантливый и мужественный офицер, после выздоровления он получил назначение в Индию. Казалось, он не ведал страха; где бы ему ни довелось нести службу, солдаты смотрели на него как на героя.

– Настоящий храбрец, – произнес офицер, глядя на Питта с болью в глазах. – А порой настоящий безумец. Не ведал страха, не щадил себя. Награжден посмертно. Да, таких, как он, просто непозволительно терять.

– Безумец? – переспросил Питт.

Лицо офицера тотчас сделалось каменным, как будто внутри его что-то захлопнулось.

– Я неудачно выразился, – резко ответил он. Увы, Питт так и не смог вытащить из него что-то еще, а потому откланялся и ушел.

Итак, из четверых александрийских приятелей двоих не было в живых – один погиб на поле брани, второй – убит в Лондоне, третий бесследно исчез, а четвертый, священник в Севен-Дайлз, при упоминании имени Мартина Гарви от ужаса потерял дар речи.

Развернувшись на пятках, Питт шагнул к краю тротуара, затем на пару ярдов вышел на проезжую часть и помахал рукой, намереваясь остановить проезжавший мимо кеб.

Здание суда было набито битком – все напирали друг на друга, перекликались, бранились и сражались за свободное место, и Питт с великим трудом прокладывал себе путь вперед, как вдруг перед ним вырос констебль и грудью преградил ему дорогу.

– Извините, сэр, но сюда нельзя. Если вы не хотели стоять, то должны были озаботиться этим раньше. Как говорится, кто рано встает, тому бог дает. Согласитесь, что это справедливо.

Питт открыл было рот, чтобы возразить, однако понял тщетность своего намерения. Увы, здесь он не имел власти и не мог претендовать ни на какие преференции. Для констебля он был частью толпы, очередным зевакой, пришедшим поглазеть на падение бывшего министра и на знойную восточную красавицу, обвиняемую в убийстве. И таких здесь не одна сотня. Питт чувствовал, как на него напирают сзади. Кто-то наступил ему на ноги, кто-то локтем ударил в ребра. Констебль с трудом сдерживал раздражение. Лицо его было пунцовым и блестело каплями пота.

– Я подожду здесь, – сказал Питт.

– Бесполезно, сэр. Сегодня здесь вы не найдете ни одного свободного места. – Констебль мотнул головой в сторону зала.

– Мне нужно поговорить кое с кем внутри, – стоял на своем Питт.

Констебль недоуменно посмотрел на него, однако промолчал. Питт прошел мимо зала, в котором в эти минуты слушалось дело Райерсона и Аеши Захари, и нетерпеливо остановился рядом с соседней дверью.

Прошел почти целый час, но из-за двери так никто и не появился. Питт уже начал задаваться вопросом: может, он напрасно тратит время? Что, если Наррэуэя там нет? Однако, поразмыслив, он решил-таки дождаться перерыва в заседании и посмотреть, кто выйдет из зала. Наконец двери распахнулись, и в коридор вышел невысокий, тощий человек с каштановыми волосами. Посмотрев налево, затем направо, он шагнул вперед. В свою очередь, Питт сделал шаг ему навстречу.

– Извините, – сказал он. – Вы ведь присутствовали на суде над Райерсоном. – Это было скорее утверждение, нежели вопрос. Увы, слова эти вырвались у него машинально, до того, как он их хорошенько взвесил.

– Верно, – согласился человек. – Но зал набит битком. Вам туда просто не попасть.

– И что там было на данный момент?

Тощий человек пожал плечами.

– То, что обычно. Полицейские доложили о своих выводах. Разумеется, стреляла женщина. Загадка в другом – каким образом она надеялась уйти от наказания?

Питт оглянулся по сторонам, на людей, которые все еще не теряли надежды попасть в зал, как будто боялись пропустить некую драму, участниками которой они могли бы стать.

– Не удивлюсь, если это приведет к отставке всего кабинета, – произнес мужчина, как будто отвечая на не заданный Питтом вслух вопрос. – Небольшой перевес голосов, важный министр, запятнавший себя связью с такой женщиной… Беспорядки в Манчестере. – Губы незнакомца скривились в презрительной усмешке. – Я надеялся, что все окажется куда интереснее. Адвокат ничего не добился. Ладно, может, еще приду завтра. – С этими словами он шагнул мимо Питта и растворился в толпе.

В свою очередь, Питт шагнул ближе к двери, в надежде увидеть, внутри ли Наррэуэй. По правде говоря, он едва не упустил его, заметив Наррэуэя лишь тогда, когда тот направился к выходу из зала. Решив, что наткнулся на кого-то незнакомого, он удостоил Питта раздраженным взглядом, но стоило ему узнать своего подчиненного, как он тотчас был весь внимание.

– В чем дело? – резко спросил он у Питта.

– Что тут было? – в свою очередь, спросил тот.

Наррэуэй тотчас замер на месте и вытаращил на Питта глаза.

– И вы пришли сюда, чтобы задать мне этот вопрос?

В его голосе слышались раздраженные нотки. Не скрылась от Питта и напряженная гримаса на его лице – морщины на лбу и в уголках рта как будто сделались резче и глубже. Было видно, что самообладание дается ему с великим трудом. Они так и не сумели спасти Райерсона. Питт тотчас подумал о том, что наверняка имеется некая веская причина, которую лично он не понимал, но которая почему-то была крайне важна для Наррэуэя. Что было источником его гнева? Их провал? Или некая личная боль, рана, связанная с событиями прошлого, о которых Питт даже не догадывался?

Наррэуэй ждал.

– Я пришел сказать вам, что Арнольд Йейтс мертв, – ответил Питт. – Он был четвертым в компании приятелей Ловата. Ловат убит, Гаррик исчез, Сандерман стал священником в лондонских трущобах.

Наррэуэй даже бровью не повел и остался стоять как вкопанный.

– Вот как? И откуда вам это известно?

– Я сделал запрос в военное министерство!

Ответ был очевидный. Но затем до Питта дошло: Наррэуэй имел в виду отнюдь не Йейтса, а Гаррика и Сандермана.

– Не впутывайте в это дело вашу супругу, Питт, – процедил сквозь зубы Наррэуэй, притворившись, будто не заметил вспыхнувший в глазах Питта гнев. – Насколько мне известно, пока она единственная, кто связал между собой Ловата, Гаррика и Сандермана. Тем более что я все еще понятия не имею, с чем мы имеем дело.

С этими словами он протянул руку и, крепко взяв Питта за локоть, потащил его к выходу из здания суда.

– Все так плохо? – спросил Питт. И это был не вопрос.

Наррэуэй небрежно прислонился к дверному проему, но поза его осталась напряженной. Казалось, ему было тяжело оставаться в одном и том же положении слишком долго.

– Увы, суд не намерен взвешивать доказательства вины или невиновности, – с горечью ответил он. – Судьи уверены в том, что перед ними убийца и ее пособник. Думаю, присяжные того же мнения. Вопрос в другом: переживет ли этот скандал правительство? Сегодня всеми движет примерно тот же инстинкт, который заставляет людей охотиться на оленя или стрелять в диких животных. Им приятно видеть, как гибнет некто куда более благородный и сильный, нежели они сами. Это зрелище доставляет им удовольствие. Неспособные что-то создавать сами, они умеют только разрушать, и это пьянит их сильнее любого вина.

Лицо Наррэуэя исказила гримаса гнева и бессилия. Казалось, он был целиком и полностью во власти эмоций.

– Вы хотите сказать, что это политический процесс. Это случайность или чей-то умысел? – спросил Питт.

Глаза Наррэуэя вспыхнули гневом, однако он поспешил овладеть собой.

– Откуда мне знать! – воскликнул он с ноткой отчаяния в голосе.

– Я не поверю, что Аеша Захари виновна в дурацком убийстве человека, с которым она больше не общалась и который был ей безразличен, – убитым голосом произнес Питт.

– Но если в ее намерение входило свергнуть Райерсона, как еще она могла это сделать? – бросил в ответ Наррэуэй, одарив его недобрым взглядом.

– Она приехала в Англию идеалисткой, уверенной в том, что способна освободить свою страну от экономического ига! – с жаром возразил Питт. – По-вашему, это невозможно?

– Я не хуже вас знаком с экономической историей Египта! – огрызнулся Наррэуэй. – Если его экономике что-то и навредило, то лишь недальновидная политика Саида Паши, а затем хедива Исмаила, а также возвращение на рынок после гражданской войны американского хлопка. Как вы помните, все это привело к тому, что в 1879 году Исмаил был вынужден отречься от трона, что, в свою очередь, открыло для нас возможность взять бразды правления египетской экономикой в свои руки. Если Аеша Захари так хорошо образованна, как вы говорите, она должна была понимать это даже лучше нас.

Питт не нашел, что сказать на это. Все это были очевидные факты, которые, однако, не складывались в осмысленную историю, разве что в историю наивности или даже глупости, в которую, однако, ему очень не хотелось верить.

– Думаю, вам стоит остаться, – тихо сказал Наррэуэй и наполовину повернулся, чтобы уйти, как будто не хотел, чтобы Питт заметил на его лице хотя бы проблеск надежды. – Однако жду вас у себя в кабинете в семь утра, – приказал он и добавил: – Послезавтра.

С этими словами он повернулся и зашагал прочь. Питт остался стоять.

Питт узнал все, что мог, про Арнольда Йейтса. Увы, это не добавило ничего существенного к тому, что он знал про смерть Ловата, равно как и к тому, что случилось с последним в Египте. Как он ни старался, Питт не видел никакой связи с Аешей Захари. То же самое касалось и послужного списка Моргана Сандермана и его решения уйти из армии и стать священником. Никакой зацепки. Единственный факт, не дававший покоя Питту, – это дружба четверки – такая, казалось бы, прочная в Александрии, но от которой по возвращении их в Британию не осталось и следа. Впрочем, они вполне могли обмениваться письмами. Откуда ему это знать?

***

В тот день Питт вышел из дома рано, чтобы вовремя успеть к Наррэуэю. Шарлотта тоже отправилась по делам, но в противоположном направлении. Она не стала говорить Грейси, куда идет, – не хотела ставить девушку в неловкое положение, если той придется отвечать на вопрос Питта, если тот вернется домой раньше, чем она сама.

Доехав омнибусом до Оксфорд-стрит, она пешком дошла оттуда до Дадли-стрит. Здесь она на минуту остановилась, пытаясь вспомнить, в каком направлении вел ее Сандерман. В направлении Севен-Дайлз, конечно, но только не весь путь.

Приняв решение, Шарлотта зашагала по Грейт-Уайт-Лайон-стрит и, пройдя некоторое расстояние, свернула налево, в переулок. В утреннем свете все здесь выглядело иначе – более бледным и унылым, как будто припорошенным слоем пыли. А также гораздо меньших размеров.

Сколько шагов они тогда прошли? Увы, этого она не помнила. Все, о чем она пыталась думать, казалось каким-то далеким. Навстречу ей попался какой-то скрюченный человек. И пусть в его лице не было злобы, что-то в его нетвердой походке напугало ее. Она инстинктивно отшатнулась в сторону, к ближайшей двери. Кстати, это оказалась лавка, торговавшая непонятно чем. На полу лежали горы одежды, – старой, пропитанной запахом плесени. Рядом высились ящики, кое-как поставленные друг на друга.

– Извините, – испуганно пролепетала Шарлотта и попятилась вон. В дверях она резко развернулась и налетела на какую-то толстуху с бледным лицом и столь редкими бровями, что казалось, что на лысом лице застыло вечно удивленное выражение. – Извините, – вновь пролепетала Шарлотта и поспешила выйти на улицу.

А когда вышла, то поняла, что окончательно заблудилась. Медленно оглядевшись по сторонам, она решила попытать счастья у другой двери. Хотя было довольно тепло, ее била дрожь. Она уже подняла руку, чтобы постучать, но передумала и решила просто попробовать открыть дверь. При этом она кожей чувствовала, что толстуха наблюдает за ней, стоя так близко, что стоит ей самой сделать шаг назад, как она непременно наткнется на нее снова. Иными словами, путь к отступлению был для нее отрезан.

Что делать? Шарлотта боком толкнула дверь и распахнула ее. Ее взгляду тотчас предстал вестибюль и длинный коридор. У нее словно гора свалилась с плеч. Главное, чтобы Сандерман был на месте. Господи, помоги мне, мысленно взмолилась Шарлотта. Если она останется здесь одна, наедине с этой толстухой, ей отсюда просто не вырваться. Не глупи! Наверняка эта женщина пришла сюда за помощью, так же, как и она сама?

И Шарлотта быстро зашагала – вернее, едва ли не бегом бросилась – по каменному полу к следующей двери. Закрыв за собой вторую дверь, она направилась было к огромному камину, когда из кухни показался Сандерман. В первые мгновения он с любопытством и даже приветливо посмотрел на нее – пока не понял, кто перед ним.

– Миссис Питт. – Сандерман вытер руки грубым лоскутом, который нес с собой. Кожа его была красной, как будто мыло оставляло на нем ожоги. – Чем я могу быть вам полезен?

Увы, голос его был начисто лишен любезности, взгляд сделался колючим. Впрочем, иного она и не ожидала и была к этому готова. И все же внутри ее как будто что-то оборвалось. Она попыталась улыбнуться, но улыбка умерла на ее губах, еще даже не родившись.

– Доброе утро, мистер Сандерман, – тихо ответила она. – Я вернулась к вам. Дело в том, что с момента нашего предыдущего разговора обстоятельства изменились. – Зная, что он ей не поверил, Шарлотта умолкла. Ради Тильды она была готова открыть ему сегодня чуть больше правды и, если понадобится, даже слегка преувеличить.

– Мои не изменились, – сухо ответил Сандерман, в упор глядя на нее. И вновь его внутренняя сила поразила ее: его разум как будто был островом абсолютного знания, и его не касались никакие превратности бытия и страсти других людей. – Извините, – быстро добавил он, чтобы смягчить отказ.

Шарлотта заговорила дальше – было бы просто нелепо, придя сюда, просто так сложить оружие и уйти без всякой борьбы.

– Я и не ожидала, что они изменятся, мистер Сандерман. Но поскольку после нашего с вами разговора мой муж вернулся из Александрии и рассказал мне… – Шарлотта умолкла. Лицо Сандермана сделалось белым как мел. Тогда она посмотрела на его руки: те были сжаты в кулаки с такой силой, что грубый лоскут, который он держал, врезался ему в кожу. Она поспешила ухватиться за этот шанс. – И рассказал мне многое из того, что он узнал, будучи там, о службе мистера Ловата в Египте, и другие вещи… – Шарлотта не стала вдаваться в подробности, чтобы он не понял, как мало на самом деле она знает. – Мистер Сандерман, у меня есть все основания полагать, что жизнь Мартина Гарви в опасности. Один высокопоставленный джентльмен из Особой службы предупредил меня, что я занимаюсь весьма опасными вещами, которых мне лучше не касаться, но я не могу себе этого позволить, зная, что только так я могу спасти другого человека. Я боюсь, что Мартина Гарви убьют, ибо он не представляет для них никакого интереса.

Сандерман сделал огромные глаза, как будто увидел нечто такое, что приковало к себе его взгляд.

– Особая служба? – произнес он сухими губами. – Но какое дело им до Мартина Гарви?

– Вам наверняка известно, что Эдвин Ловат убит. Об этом писали все газеты, – ответила Шарлотта. – И что эту египтянку теперь судят в Олд-Бейли. Думаю, даже здесь, в Севен-Дайлз, об этом идут разговоры. Ведь это громкий скандал, в который втянут крупный политик. Это может привести к отставке всего кабинета.

– Да, – тихо согласился Сандерман. – Разумеется, до меня дошли слухи. Но для нас здесь это совершенно другой мир. Это просто история и ничего больше, – добавил он, как будто пытался убедить самого себя сложить всякую ответственность.

Увы, ее единственный мимолетный шанс ускользал из ее рук, и, что еще обидней, Шарлотта не знала, как его вернуть. Внутри ее шевельнулась паника. Нет, она просто обязана что-то предпринять, иначе он откажет ей снова, и тогда будет уже поздно. Она вспомнила, что Питт сказал про четвертого их друга.

– Мистер Йейтс тоже мертв, – бросила она Сандерману в лицо.

Казалось, будто она влепила ему пощечину. Он открыл рот и попытался втянуть в себя воздух, но не смог. По его реакции Шарлотта поняла: она сказала ему нечто такое, чего он не знал, и это глубоко задело его. Возможно, в будущем она в этом раскается. Но сейчас… сейчас она должна любым способом вытянуть из него то, что рассказал ему Мартин Гарви. Шарлотта открыла было рот, чтобы заговорить, но что-то в лице Сандермана остановило ее.

– Как… как он умер? – выдавил он. Их роли поменялись: теперь он спрашивал у нее и наверняка понимал всю иронию этого положения.

– Сражаясь, – ответила она. – Где-то в Индии. Похоже, он был храбрый солдат… порой даже слишком… – Видя, как последняя кровь отлила от его лица, Шарлотта умолкла.

– Сражаясь? – Сандерман буквально вцепился в это слово, как будто оно вселяло в него некую отчаянную надежду. – Вы хотите сказать, в бою?

– Да.

Он отвернулся.

– Прошу вас, мистер Сандерман, – произнесла она с мольбой в голосе. – Мой муж – умный и решительный человек. Он наверняка выяснит то, что вам известно, но, боюсь, помочь Мартину Гарви будет уже поздно. Или мистеру Гаррику – если они вместе. – Шарлотта не знала, мудро ли она поступает. Вдруг она зашла слишком далеко и выдала собственное неведение? Но на его лице читалась внутренняя борьба, и она с замиранием сердца ждала, что он скажет ей в ответ.

В его глазах промелькнуло решение, однако он поспешил отвернуться и вместо этого посмотрел на свои руки.

– Вряд ли в ваших силах что-то изменить, – произнес он, и Шарлотта услышала в его голосе боль. – Даже если я расскажу вам все, что поведал мне Мартин, боюсь, что уже слишком поздно.

Внезапно ей сделалось зябко. Холод как будто проникал ей под кожу, и она чувствовала, что ее начинает бить дрожь. Она вся напряглась.

– Вы считаете, что Мартина тоже убили? Кто следующий? Вы? – с вызовом в голосе спросила она. – И вы намерены сидеть и ждать, когда с вами тоже что-то случится?

Ее голос дрожал от гнева и страха. А также от осознания того, что она сражается в одиночку. И это при том, что он был с ней рядом – так близко, что она ощущала исходивший от его рук запах карболового мыла, хотя те уже давно высохли. Движимая внезапным порывом, она взмахом руки обвела комнату.

– Неужели все эти люди вам безразличны в той же мере, в какой вам безралична собственная судьба? Кто позаботится о них, если не вы?

Он поднял глаза. Похоже, она задела самое больное место.

– Это ваша работа! – с жаром продолжила Шарлотта, понимая, что она несправедлива и не права. Она фактически ничего о нем не знала и не имела права на такие заявления. Рассердись он на нее, она не стала бы его в этом обвинять.

– Мартин услышал обо мне, – тихо произнес Сандерман. Казалось, он глубоко о чем-то задумался, но колебаний в его голосе она не услышала. – Я знаком со многими солдатами, которые переживают не лучшие свои времена. Которые выпивкой пытаются заглушить душевную боль, все те ужасы, которые преследуют их и которые они не в силах забыть. Или потому, что они не знают, как им вернуться к прежней, мирной жизни, которую они вели до войны. – Сандерман глубоко вздохнул. – Когда человек живет дома, жизнь для него практически одинакова каждый день – скромные мечты и надежды, и так из года в год. Мир для него почти не меняется.

Шарлотта слушала его, не прерывая. Пока что Сандерман произносил общие фразы, однако что-то подсказывало ей, что он постепенно подходит к чему-то важному.

– В армии все совершенно не так. Порой даже самый короткий срок кажется целой жизнью, – продолжил он.

Интересно, что он имеет в виду? Египет? Себя? Стивена Гаррика? Ловата? Или всех тех несчастных, страждущие души которых он окормлял здесь, в темных закоулках Севен-Дайлз?

– Мартин пытался помочь Гаррику, – произнес Сандерман, глядя в пол, как будто не решался посмотреть ей в глаза. – Но не знал как. Кошмары Гаррика становились все мрачнее и случались все чаще. Он пытался искать спасение от них в алкоголе, но с каждым разом это получалось у него все хуже и хуже. И тогда он начал принимать опиум. Его здоровье резко пошатнулось, и он больше не владел собой. – Последние слова Сандерман произнес еле слышно. Шарлотта была вынуждена наклониться к нему ближе, чтобы услышать, что он говорит. – Он никому не доверял, – продолжил тот. – Кроме Мартина, так как был уже за гранью отчаяния. Мартин подумал, что если Гаррик придет ко мне… или если я приду к нему, то я смогу ему помочь.

– Почему же вы не пришли? – спросила Шарлотта, причем довольно резко, за что тотчас же мысленно отругала себя. Впрочем, Сандерман был слишком глубоко погружен в свои мысли и, похоже, этого не заметил. – То, что он живет на Торрингтон-Сквер, а не в подворотне Севен-Дайлз, вовсе не значит, что он менее нуждается в вашей помощи! – возмутилась она. – Ведь наверняка его жизнь была не жизнью, а кромешным адом!

Сандерман посмотрел на нее пустым взглядом.

– Да, это был кромешный ад, – выдавил он. – Но я ничем не могу ему помочь. Он не желает слышать ту единственную вещь, которую я знаю, как сказать.

Смысл его слов Шарлотта не поняла.

– Если вы не можете облегчить его кошмары, то кто? Разве не то же самое вы делаете для этих людей? Тогда почему вы не желаете сделать то же самое для Стивена Гаррика?

Сандерман ничего не ответил.

– И что это за кошмары? – не унималась Шарлотта, зная, что делает ему больно, но остановить себя не могла. – Мартин говорил вам? Почему вы не помогли Стивену справиться с ними?

– Вы говорите так, будто это так легко сделать. – В голосе Сандермана слышался гнев. Он весь напрягся, как будто тело его свело судорогой. – Вы понятия не имеете!

– Тогда скажите мне. Из того, что я слышала, я поняла лишь одно: он на грани безумия! Какой же вы тогда священник, если вы отказываетесь протянуть ему руку? Если вы отказываетесь помочь и мне?

Сандерман посмотрел ей в глаза. Взору Шарлотты предстала гримаса гнева и бессилия.

– Скажите, миссис Питт, у вас есть лекарство от помешательства? Как вы способны прекратить ночные кошмары – видения крови, языков пламени, душераздирающих криков, которые преследуют вас даже тогда, когда вы бодрствуете? – Сандермана била дрожь. – Что вы можете сделать с жаром, который обжигает вашу кожу, но стоит вам открыть глаза, как вы просыпаетесь в холодном поту и мерзнете? Это внутри вас, миссис Питт. И никто не может вам помочь! Мартин Гарви пытался, и это едва не передалось ему самому. Когда он пришел ко мне, он сказал, что боится за Гаррика, но я видел, что ему страшно и за самого себя. Безумие поглощает не только самого безумца, но и тех, кто находится с ним рядом.

– Вы хотите сказать, что Стивен Гаррик сошел с ума? – резко спросила Шарлотта. – Тогда почему его родные его не лечат? Или им стыдно признаться, что с ним что-то не так? – Наконец все начало обретать смысл. Многие люди отрицают болезнь рассудка. В их глазах это скорее грех, нежели заболевание. Будь это, например, холера, никто бы не стал этого скрывать. – Они поместили его в лечебницу для душевнобольных? – Она не собиралась повышать голос, но тот сам сорвался на крик. – Скажите, это так? Но почему также и Мартина?.. Так вот почему он не написал сестре и не сказал ей, где он находится?

Лицо Сандермана было исполнено жалости столь глубокой, что казалось, та доставляла ему боль, причем боль эта никуда не уйдет и продолжит терзать его даже тогда, когда он оставит попытки что-то ей объяснить.

– Из Бедлама? – тихо спросил он.

Это слово пронзило ее, словно удар током. Ни для кого не было секретом, что лечебница для душевнобольных – это сущий ад. Ее название, искаженное имя священного города Вифлеем[11], давно стало ругательным словом, а сама она являла собой узилище самых жутких кошмаров, где, запертые в темнице собственного помутненного рассудка, несчастные люди заходились в крике, пытаясь отогнать от себя мучившие их видения.

Несколько мгновений Шарлотта пыталась вновь обрести голос.

– И вы позволили этому случиться? – прошептала она. Нет, она не пыталась его ни в чем обвинять, по крайней мере, все не сводилось лишь к обвинению. Она по-своему восхищалась Сандерманом. Она видела в нем сострадание и потому не могла поверить в его безразличие к Гаррику, что бы ни было тому причиной. Его благородство было неподдельным: взять, к примеру, то, с каким достоинством он обращался с пьяным в тот день, когда она впервые нашла его.

– А как, по-вашему, я мог это предотвратить? – Он посмотрел на нее с обидой и вызовом. – У нас у каждого свой собственный путь к спасению, миссис Питт. Я еще много лет назад сказал Гаррику, что ему делать, но заставить его внять моему совету я не могу.

Она собралась было возразить, сказать ему, что в первую очередь ее заботит судьба Мартина Гарви, но затем его намек дошел до нее.

– Вы хотите сказать, что Стивен Гаррик сам виноват в своем безумии? – спросила она, отказываясь верить собственным ушам.

– Нет… – Сандерман отвернулся, и впервые она поняла, что он лжет.

– Мистер Сандерман! – воскликнула она, не зная, что еще сказать ему.

Он поднял голову и в упор посмотрел на нее.

– Миссис Питт, я сказал вам больше, чем хотел сказать, лишь затем, что вдруг вы сможете помочь Мартину Гарви. Он хороший человек, который, в свою очередь, пытается помочь другому человеку, чьи страдания выше его понимания… и сам может жестоко за это пострадать. – В его голосе слышалась мольба. – Если у вас есть возможность обратиться к влиятельному лицу, чтобы его освободили, пока еще не поздно… если он все еще там…

– Я сделаю все, что смогу! – страстно заявила Шарлотта, даже если сама не до конца в это верила. – По крайней мере, я знаю, с чего мне начать. Спасибо вам, мистер Сандерман. – Она на миг умолкла. – Скажите, вам что-нибудь известно о смерти мистера Ловата?

По его лицу скользнула тень улыбки.

– Нет. Но если вы попросите меня высказать предположение, то я, пожалуй, скажу то, что видно на первый взгляд, – его убила эта египтянка, по каким-то ведомым только ей одной причинам. Возможно, причина эта кроется в чем-то таком, что произошло между ними в Александрии. Тогда мне казалось, что он ничем не обидел и не оскорбил ее. Теперь я склонен считать, что ошибался.

– Понятно, спасибо вам.

На этот раз он не стал провожать ее из Севен-Дайлз. Она ушла одна, исполненная решимости как можно скорее найти Питта, чтобы сообщить ему, где находится Мартин Гарви, и убедить его, что они должны добиться скорейшего освобождения Мартина из Бедлама, каких бы усилий это им ни стоило.

***

Всю вторую половину дня она начинала, но так и не доводила до конца самые разные домашние дела, бросая их всякий раз, когда ей казалось, что Питт вернулся домой, чтобы рассказать ему то, что она узнала.

Когда же он наконец пришел, то, как обычно, снял обувь и в одних носках прошел в кухню, отчего она услышала его, лишь когда он заговорил. Это стало для нее такой неожиданностью, что она даже выронила картофелину, которую держала в руке. По-прежнему сжимая во второй нож, она резко обернулась на его голос.

– Я знаю, что случилось с Мартином Гарви, – сообщила она. – По крайней мере, мне так кажется. А также что со Стивеном Гарриком. Томас, мы должны что-то предпринять. Причем немедленно!

Его лицо помрачнело.

– Как ты это узнала? Где ты была? Снова ходила к Сандерману?

Шарлотта вызывающе вскинула подбородок. Если они поспорят или даже хуже, поссорятся, это может подождать.

– Конечно, ходила. Он единственный, кому это известно.

– Шарлотта… – начал было Питт.

– Мартин в Бедламе! – перебила она.

Ее слова возымели эффект. Питт побледнел и растерянно посмотрел на нее.

– Ты уверена? – тихо спросил он.

– Нет, – честно призналась она. – Но это вписывается в известные нам факты. Стивен Гаррик страдал от жутких кошмаров, гораздо худших, чем то обычно бывает у людей. Более того, они преследовали его, даже когда он бодрствовал – видения крови, языков пламени, криков. С ним случались приступы ярости или, наоборот, рыданий. – Шарлотта говорила быстро, как будто боялась не успеть сказать все, что ей известно. – Чтобы избавиться от терзавших его наваждений, он много пил и позже начал курить опиум. Мартин Гарви знал обо всем этом, потому что он единственный мог с ним сладить. Но даже он постепенно ощутил свое бессилие и потому обратился за советом к Сандерману. Увы, тот ничем не смог ему помочь. Именно вскоре после этого Стивен Гаррик и Мартин Гарви ранним утром, без надлежащего багажа вышли из дома на Торрингтон-Сквер, однако при этом, насколько нам известно, так и не покинули пределов Лондона. Карета вернулась на Торрингтон-Сквер через пару часов, так что они либо воспользовались общественным транспортом, либо не уезжали далеко.

Питт застыл неподвижно, с серьезным лицом, пытаясь осмыслить то, что только что от нее услышал. Если он и отчитает ее за то, что она осмелилась вторично наведаться в Севен-Дайлз, это произойдет лишь после того, как он все основательно взвесит и обдумает.

– Мы можем вызволить его? – тихо спросила Шарлотта. – По крайней мере Мартина, потому что ему там не место. Я понимаю, он оказался там, чтобы помочь Гаррику, но сделай он это добровольно, то наверняка сообщил бы об этом Тильде. А значит, в этой истории что-то явно не так.

– Пожалуй, – согласился Питт, все еще пребывая в задумчивости. – Но мы должны проявлять осторожность. Тот, кто поместил туда Гаррика, наверняка человек влиятельный. И, скорее всего, это его отец.

– Что касается Стивена Гаррика, возможно, он поступил правильно. Но он не имел права отправлять туда Мартина! – с жаром возразила Шарлотта. – По крайней мере, морального права. Но тот был его лакеем, и юридически…

– Я знаю, – перебил ее Питт. – И мы должны проявлять осторожность.

– Попроси мистера Наррэуэя помочь тебе! – воскликнула Шарлотта. – Хотя бы проникнуть туда. Ведь Стивен Гаррик тебе нужен. Он служил в Александрии вместе с Ловатом, и теперь, поскольку Йейтса нет в живых… – Она не договорила. В голову ей пришла жуткая мысль. По глазам Питта она поняла, что не ей одной. – Ты считаешь, что отец нарочно отправил его в Бедлам? – прошептала она. – Чтобы его уберечь? Эта египтянка охотится за ними всеми? Вдруг его кошмары – это просто проявление страха?

– Не знаю, – хмуро ответил Питт. – Однако я не стал бы отмахиваться от этой версии.

По его голосу Шарлотта поняла: ее муж этому вовсе не рад.

– Ты не хочешь, чтобы это была она, ведь так? – спросила она.

– Не хочу. Но с каждым днем все больше похоже на то, что это именно так. Я был сегодня в суде и слышал, что там происходило, – добавил он с нескрываемым отвращением в голосе. – Не знаю, нужно ли это самому Райерсону, но его адвокат делает все для того, чтобы очернить Ловата. Думаю, это делается для того, чтобы вселить в присяжных и судей сомнение, что за ним мог охотиться другой. Иного смысла я в этом просто не вижу. Аеша Захари была в Иден-Лодж. Вряд ли тот, что хотел убить Ловата, стал бы преследовать его в три часа ночи до чужого сада.

По голосу мужа Шарлотта поняла: тот признает свое поражение. Он не хотел, чтобы Райерсона и Аешу признали виновными. Он всячески пытался найти иное объяснение случившемуся, но в конце концов выдохся и оставил любые попытки убедить себя в их невиновности.

– Да, все это печально, – мягко сказала она, протягивая к нему руку. – Но, по крайней мере, мы должны спасти Мартина Гарви.

– Да-да, конечно. Я прямо сейчас пойду и разыщу Наррэуэя. Спасибо тебе за помощь. – Он печально улыбнулся и с нежностью взял ее руку в свою. – А о твоем походе в Севен-Дайлз мы поговорим позже.

С этими словами он нежно поцеловал ее, затем повернулся и ушел.

Глава 11

Питт покинул Кеппел-стрит, обуреваемый самыми разными мыслями. Бедлам! Если Фердинанд Гаррик отправил собственного сына в заведение, одно название которого стало символом ужаса, значит, у него имелись веские на то причины. Неужели Стивен Гаррик безумен? В его послужном армейском списке не было никаких упоминаний о проблемах с психикой. Это был образцовый офицер! Мужественный, инициативный, сильный телом и стойкий духом. Из всех четырех он, пожалуй, подавал самые большие надежды.

Пешком дойдя то Тоттенхэм-Корт-роуд, Питт остановил кеб и, сев в него, назвал адрес Наррэуэя. Если Гаррик действительно сошел с ума, то что довело его до помешательства? Злоупотребление опиумом? Почему он пристрастился к спиртному, почему стал курить вещество, искажающее чувства и восприятие мира?

Что, если в Египте он видел нечто такое, что в конечном итоге вынудило Йейтса искать смерти на поле брани, Сандермана – стать отшельником в трущобах Севен-Дайлз, и что оборвало жизнь Ловата? Что, если Фердинанд Гаррик отправил сына в лечебницу для душевнобольных лишь затем, чтобы спасти ему жизнь? Но от кого? Неужели от Аеши Захари? Боже мой, но почему? Эта мысль по-прежнему претила ему, однако он больше не мог отмахиваться от нее. От фактов никуда не уйдешь.

Доехав до улицы, на которой жил Наррэуэй, он вышел из кеба, расплатился с извозчиком и зашагал по влажной дорожке. Густой туман глушил все звуки, и Питт ступал совершенно неслышно. Дойдя до крыльца, он позвонил в колокольчик в виде львиной головы. Дверь ему открыл пожилой седовласый лакей, который тотчас его узнал и впустил в дом.

– Добрый вечер, мистер Питт, – произнес он, пропуская его в прихожую. Ему не было надобности спрашивать Питта, что привело того сюда в столь поздний час и насколько срочное его дело. Ответы на оба вопроса читались на лице Питта. Повернувшись, он повел Питта за собой по коридору и, подойдя к двери кабинета, коротко постучал.

– Мистер Питт хочет видеть вас, сэр, – объявил он, открывая дверь.

Наррэуэй расположился в кресле, положив ноги в одних носках на табурет. На небольшом столике рядом с его локтем стояла тарелка с сэндвичами, а рядом с тарелкой – бокал вина.

– Надеюсь, что по делу, – ответил он с полным ртом. Лакей с легким поклоном вышел и закрыл за собой дверь.

Питт подтянул к себе второе кресло и, развернув его так, чтобы быть лицом к Наррэуэю, сел. Тот вздохнул.

– Налейте себе кларета. – Он взмахом руки указал на бутылку на серванте. – Бокалы в буфете.

Питт снова встал и, подойдя к серванту, послушно налил себе вина, глядя, как темная жидкость, наполняя бокал, заставляет хрустальные грани играть бликами света.

– Шарлотта нашла Мартина Гарви и Стивена Гаррика, – объявил он.

От неожиданности Наррэуэй ахнул и даже подавился куском сэндвича, попавшим не в то горло. Чтобы запить его, он потянулся за бокалом вина. Питт самодовольно улыбнулся. Именно на это он и рассчитывал. Проглотив застрявший кусок, Наррэуэй прокашлялся и вновь откинулся на спинку кресла.

– Неужели? – произнес он, правда, не столь язвительно, как наверняка бы сделал, если бы не подавился. – Похоже, вы не в состоянии найти управу на собственную супругу. Вы пришли сюда, чтобы сообщить мне, где он, или же я должен это угадать?

Прежде чем ответить, Питт с бокалом кларета в руке вернулся к креслу и сел.

– Вообще-то она снова ходила к Сандерману, – произнес он, не став комментировать ее самоуправство и самонадеянность. Небрежно скрестив ноги, он сделал глоток вина. Кларет действительно был превосходным. Но иного у Наррэуэя просто не могло быть. – Она уговорила его сказать правду, пусть даже не всю. Гарви признался Сандерману, что Гаррика мучают ночные кошмары и белая горячка. Сандерман почти не сомневался, что их обоих отправили в Бедлам. – Не обращая внимания на ужас в глазах Наррэуэя, Питт продолжил: – Гарви, судя по всему, против его воли, лишив возможности поставить в известность сестру. Это соответствует известным нам фактам. Вопрос в другом: что является причиной кошмаров Гаррика? То, что он курил опиум? Некая семейная предрасположенность к безумию? Или – что гораздо серьезнее – нечто случившееся во время его службы в Египте? И…

– Я понял вас, Питт, – перебил его Наррэуэй. – Можете не вдаваться в подробности. – Держа в руке сэндвич, он одним быстрым плавным движением поднялся на ноги. – Йейтс мертв, Сандерман прячется в трущобах Севен-Дайлз, и вот теперь, преследуемый кошмарами, Гаррик, похоже, заперт в лечебнице для душевнобольных. – Наррэуэй поднял бокал с кларетом и осушил его до дна. – Думаю, мы просто обязаны вытащить его оттуда. Вдруг у нас получится узнать от него что-то стоящее? – Он многозначительно посмотрел на бокал в руке Питта.

Тому хотелось растянуть удовольствие, насладиться изысканным вкусом темного напитка. Увы, времени на это у него не было. Быстро осушив свой бокал, он поставил его на столик рядом с Наррэуэем. Тот, в свою очередь, почти на ходу быстро доел свой сэндвич и в прихожей снял с вешалки пальто. Выйдя за дверь, он решительным шагом дошел до конца улицы и остановил кеб. Питт отставал от него лишь на один шаг.

– Бедлам! – единственное слово, которое он крикнул извозчику.

Кеб стремительно взял с места, и Питта откинуло на спинку сиденья. Он молчал. К тому моменту, когда они приедут в Бедлам, он наверняка отыщет ответы на все свои вопросы, поймет, как им поступить дальше.

Путь был неблизкий. Лишь когда колеса кеба загромыхали по Вестминстерскому мосту, а фонари на окутанной туманом набережной начали бросать на воду тусклые отражения, Наррэуэй наконец заговорил:

– Соглашайтесь со всем, что я скажу, и будьте готовы при необходимости действовать быстро, – приказал он. – Все время держитесь рядом со мной и ни в коем случае не отходите куда-то один. Сохраняйте самообладание, что бы ни случилось. Не позволяйте эмоциям взять над вами верх, даже если ваше сострадание к несчастным будет вполне оправданным.

– Я уже бывал в Бедламе, – сухо ответил Питт, отгоняя, однако, от себя любые воспоминания. Наррэуэй пристально посмотрел на него. Они уже переехали мост, и теперь кеб вез их вверх по холму на другом берегу реки, мимо железнодорожных путей, что вели к вокзалу Ватерлоо. Вскоре они свернули на Кеннингтон-роуд, и на фоне ночного неба перед ними замаячила громада Бедлама – печально известной лечебницы для душевнобольных.

Кеб остановился. Наррэуэй дал извозчику соверен и велел ждать.

– Получите еще четыре, когда я вернусь, – мрачно сказал он. – Если же я не застану вас здесь, это может стоить вам лицензии. Дождитесь нас, сколь долго вам ни пришлось бы ждать. Может, мы вернемся через несколько минут, а может – часов. Если я не вернусь к полночи, возьмите эту карточку и поезжайте в ближайший полицейский участок и привезите сюда с полдесятка констеблей в штатском. – С этими словами Наррэуэй вручил кебмену карточку. Тот сидел, растерянно вытаращив глаза, и, похоже, был не на шутку напуган.

Дав указание кебмену, Наррэуэй прошел по дорожке и поднялся по ступеням крыльца ко входу в больницу. Питт отставал от него всего на полшага. В дверях их встретил служитель, который вежливо, но твердо перегородил им дорогу. В ответ на это Наррэуэй заявил, что его привело дело государственной важности – речь идет о безопасности страны, никак не менее, – и что у него имеется специальный ордер королевы, дающий ему право находиться где угодно. Один из больных располагает нужной ему информацией, и он должен поговорить с ним. Немедленно.

При мысли о том, на какой риск они идут, Питту стало слегка не по себе. От волнения неприятно свело живот. Почему-то он безоговорочно поверил, что Шарлотта права и что Гаррик действительно здесь. Но что, если она ошиблась и Стивен Гаррик в каком-то другом заведении? Например, в Спитфилде или в частной клинике? Наррэуэй ни за что не простит ему ошибки. Внезапно Питт со всей ясностью осознал, каким безграничным доверием он пользуется у Наррэуэя, и это при том, что в данном случае они полагались лишь на слова Шарлотты.

– Да, сэр. И кто он такой? – осведомился служитель.

– Он прибыл сюда рано утром во вторую неделю сентября, – ответил Наррэуэй. – Молодой человек, и с ним его личный лакей. Возможно, он страдает белой горячкой и кошмарами от последствий курения опиума. Вряд ли тогда поступил кто-то еще с такими же симптомами.

– Вы не знаете его имени, сэр? – Служитель подозрительно посмотрел на них.

– Разумеется, знаю! – огрызнулся Наррэуэй. – Но я не знаю, под каким именем он прибыл сюда. Не стройте из себя дурака. Я уже сообщил вам, что я здесь по делу государственной важности и уполномочен Ее Величеством! Что еще я должен вам объяснить?

– Ничего, сэр. Я… – Он явно не знал, что ему сказать дальше. Резко развернувшись, он поспешил через вестибюль, а затем свернул направо, в первый широкий коридор. Наррэуэй не отставал от него ни на шаг.

Во рту у Питта пересохло. Жадно хватая ртом воздух, он спешил за ними по пустым коридорам с глухими стенами и крепко запертыми дверями по обе стороны, из-за которых до него доносились сдавленные стоны или, наоборот, безумный хохот, с каждым мгновением звучавший все пронзительнее, пока не переходил в визг. Питту хотелось заткнуть уши и закрыть глаза, но, увы, это было невозможно. Наконец они дошли до конца крыла. Здесь служитель остановился и, нащупав на поясе ключ, нервно покосился на Наррэуэя. Тот, в свою очередь, одарил его ледяным взглядом. Служитель дрожащими руками на ощупь попытался засунуть ключ в замочную скважину. Увы, все его попытки оказались безуспешными. Питт заметил, что Наррэуэй готов выхватить у него ключ и сделать это сам.

Наконец служителю удалось попасть в замочную скважину. Поворот ключа – и дверь в камеру распахнулась. Питт приготовился услышать душераздирающий вопль, ожидая, что на него вот-вот накинется сумасшедший. Вместо этого его взору предстали два соломенных матраса на полу. На одном, накинув на голову колючее серое одеяло, сидел, сгорбившись, мужчина с всклокоченными волосами и, судя по той части лица, что оставалась видна, небритый.

Увидев вошедших, лежавший на втором матрасе мужчина присел и испуганно замигал. Глаза его были полны страха и отчаяния, как будто он уже ничего не ожидал от жизни, кроме боли и страданий. Впрочем, взгляд его был вполне осмысленным, по крайней мере, в данный момент.

– Как ваше имя? – спросил Наррэуэй, выходя вперед и не давая служителю опередить его. Его вопрос был адресован сидящему мужчине. Голос его был тверд, но не резок, однако было понятно, что он требует ответа на свой вопрос.

– Мартин Гарви, – глухо ответил молодой мужчина. В его взгляде читались мольба и страх. Питту как будто полоснули ножом по сердцу.

Наррэуэй глубоко вздохнул, и когда заговорил снова, голос его слегка дрожал, хотя лицо по-прежнему сохраняло каменное выражение.

– И, насколько я понимаю, это ваш хозяин, Стивен Гаррик? – Он взмахом руки указал на сгорбленную фигуру на втором матрасе.

Гарви опасливо кивнул.

– Прошу вас, не делайте ему больно, – взмолился он. – У него нет злого умысла. Он не ведает, что творит. Он болен. Прошу вас…

– Я не собираюсь делать ему больно, – ответил Наррэуэй и судорожно втянул в себя воздух, как будто задыхался. – Я пришел, чтобы отвезти вас в другое… безопасное место.

– Вы не имеете права, сэр! – запротестовал служитель. – Мало того, что я впустил вас сюда…

Гневно сверкнув глазами, Наррэуэй повернулся к нему.

– Только попробуйте мне помешать! – прошипел он. – Если вы будете стоять на своем, я дождусь полиции, однако обещаю вам, вы пожалеете, если вынудите меня это сделать. Не стойте, как идиот, иначе вас тоже упекут сюда!

Угроза была явно надуманная, однако ее хватило, чтобы служитель затрясся, как осиновый лист.

– Нет, сэр! Клянусь, я честный гражданин. Я…

– Отлично, – перебил его Наррэуэй и повернулся к Питту. – Поднимите вон того и помогите ему выйти отсюда. – Он кивком указал на Гаррика. За все это время тот ни разу не пошевелился, как будто появление в камере посторонних людей прошло для него незамеченным.

Памятуя слова Наррэуэя о беспрекословном выполнении его приказов, Питт подошел к Гаррику.

– Позвольте, я помогу вам встать, сэр, – мягко произнес он, подражая интонации слуги, фигуры, Гаррику хорошо знакомой и привычной, не несшей в себе угрозу. – Вам следует подняться на ноги, – для пущей убедительности добавил он, просовывая руки ему под мышки. Обмякшее тело показалось ему тяжким грузом. – Прошу вас, сэр. Вставайте, – повторил он, напрягая спину.

Гаррик простонал, как будто любое движение доставляло ему мучения. Питт замер. А в следующий миг рядом с ним вырос Мартин Гарви и тоже согнулся над Гарриком.

– Позвольте, сэр, я вам помогу, – произнес он. – Нас выпускают отсюда! Вставайте. Вы должны постараться. Нас увезут в безопасное место!

Гаррик издал сдавленный стон, и его тело выгнулось дугой. Он вскинул руки и прикрыл лицо, как будто защищаясь от нападения. Питт не ожидал такой реакции, и та застала его врасплох. Потеряв равновесие, он неловко повалился на Гарви. Он едва ли не спиной чувствовал нетерпение Наррэуэя.

– Вставайте, мистер Стивен! – строго произнес Мартин. – Нам нужно уходить отсюда. Поторопитесь, сэр!

Похоже, его слова возымели воздействие. Хныча от страха, Гаррик, пошатываясь, поднялся на ноги. Сначала он покачнулся в одну сторону, затем в другую, однако, поддерживаемый Гарви и Питтом, вышел мимо Наррэуэя и служителя за дверь и, шаркая ногами и спотыкаясь, двинулся дальше по коридору.

Питт обернулся всего лишь раз, чтобы убедиться, что Наррэуэй идет за ними. Он увидел, как его начальник что-то написал на карточке и, вручив ее служителю, поспешил вслед за ними: в пустом коридоре его торопливые шаги уже гулко раздавались за их спинами.

Не то неся, не то таща Гаррика, который почти не помогал им, Питт и Гарви проделали путь ко входу в лечебницу. Несколько раз Питт останавливался, не зная, куда им сворачивать, налево или направо, однако шедший позади Наррэуэй властным шепотом направлял их в нужную сторону. Питт напряг слух, чтобы улавливать каждый звук. Услышав в какой-то момент, как где-то рядом закрылась дверь, он резко обернулся и едва не уронил Гаррика.

Наррэуэй рявкнул на него и ускорил шаг. Питт снова подхватил свою ношу. Наконец, обогнув последний поворот, они оказались в вестибюле больницы. Там дежурили два служителя. Питт почти остановился, но Гаррик ничего вокруг себя не замечал и своим весом потянул их дальше. Гарви ничего иного не оставалось, как двигаться вместе с ним дальше или же выпустить хозяина. Но тогда Гаррик рухнул бы на пол. Питт ускорил шаг и двинулся вперед вместе с ними.

Служители посмотрел в их сторону.

– Эй, куда это вы собрались? – крикнул один из них.

– Не останавливайтесь, – сквозь зубы процедил за спиной у Питта Наррэуэй, после чего повернулся к служителям.

Питт покрепче схватил Гаррика и, поддерживая под мышки, вытолкнул за дверь, затем вниз по ступеням крыльца прямо к поджидавшему их кебу. Слава богу, Наррэуэй сумел вырваться из лап служителей и тоже вышел наружу. Правда, Питт не знал, куда он их повезет.

Когда они приблизились к кебу, Гаррик внезапно остановился. Его била сильная дрожь. Он вытянул вперед руки, как будто защищался от нападения.

Гарви бережно, но крепко обнял его обеими руками за талию, и вместе с Питтом они подсадили его в кеб. Извозчик сидел, глядя перед собой, как будто происходящее за спиной его не касалось или же ему лучше этого не знать, если ему дорога его жизнь.

Питт обернулся, чтобы посмотреть, где Наррэуэй. Оказавшись внутри кеба, Гаррик принялся махать руками, выть и рыдать от ужаса. Питт сел с ним рядом, чтобы он не сбежал или в своем горячечном бреду не причинил вреда Гарви.

– Все хорошо, сэр, – попытался успокоить он Гаррика. – Вы в безопасности. Здесь никто не сделает вам больно. – С тем же успехом он мог говорить на иностранном языке.

Самообладание, похоже, изменило Гарви. В свете газовых фонарей было видно, что он бледен; в глазах читались паника и беспомощность. Если Наррэуэй не придет сию же минуту, они будут вынуждены ехать без него. Секунды бежали одна за одной.

– Поезжайте вокруг больницы и назад! – крикнул Питт кебмену. – Немедленно!

Кеб резко рванул с места, и всех троих откинуло назад, на спинку сиденья. Несколько мгновений Гаррик пребывал в растерянности, не зная, как ему реагировать. Прошу тебя, Всевышний, мысленно взмолился Питт, пусть, когда они снова окажутся перед фасадом больницы, Наррэуэй уже будет их ждать. А пока он судорожно соображал, куда, в случае, если Наррэуэя не будет, ему отвезти Гаррика. Единственным местом, которое пришло ему на ум, где он мог рассчитывать на помощь и на то, что история эта останется в секрете, был его собственный дом. Но что они с Шарлоттой смогут сделать с безумцем в белой горячке? Кстати, если на то пошло, то как там с душевным здоровьем Гарви?

Наррэуэй что-то говорил о местном полицейском участке, однако Питт был уверен, что это не более чем блеф. Да и в любом случае Питт не обладал полномочиями, чтобы что-то им доказывать. В лучшем случае полицейские вернут их всех в Бедлам и вызволят Наррэуэя, что поставит их в еще более незавидное положение, нежели в самом начале, ибо теперь начальство Бедлама наверняка уже в курсе случившегося.

Так что ему ничего другого не остается, как поехать домой, а Наррэуэй пусть выпутывается из этой истории сам. Они вновь были перед фасадом больницы. На дорожке, что вела к крыльцу, было пусто. Питту тотчас сделалось не по себе. Желудок как будто сдавила чья-то железная рука, по телу пробежал неприятный холодок.

– Кеппел-стрит! – крикнул он кебмену. – Только помедленнее! Не надо так гнать!

Кеб слегка покачнулся – это они свернули на Брук-стрит, а затем почти сразу же на Кеннингтон-роуд и покатили назад, к Вестминстерскому мосту.

Поездка обернулась сущим кошмаром. Туман сгустился, и они были вынуждены ехать с черепашьей скоростью. С тем же успехом они могли идти пешком. Стивен Гаррик завалился вперед. Он то плакал, то стонал, как будто его везли на казнь и он не знал, что ждет его по ту сторону роковой черты. Гарви время от времени пытался его успокоить. Увы, все его усилия были тщетны, а звучащее в его голосе отчаяние однозначно свидетельствовало о том, что он и сам это понимал.

Питт был занят тем, что пытался придумать, что ему делать, если Наррэуэй не появится в самое ближайшее время. Воображение рисовало куда более страшные картины, стоило Питту подумать о том, что могло случиться с ним. Вдруг Наррэуэя арестовали за попытку похищения пациента? Или же просто заперли в Бедламе как помешанного? Причем в одной из этих обитых ватой палат, откуда не доносится ни звука? Или же ему дали сильное снотворное, отчего он потерял сознание и не смог доказать, что он в своем уме?

Они переехали реку и теперь держали курс на северо-восток. С одной стороны, Питт желал, чтобы они ехали быстрее – хотелось поскорее оказаться дома, в родных стенах, где Шарлотта наверняка сможет ему чем-то помочь. С другой стороны – он старался растянуть эту поездку как можно дольше, чтобы Наррэуэй мог догнать их и взять инициативу в свои руки.

В данный момент они ехали по оживленной улице. Проезжая часть была буквально забита экипажами. В тумане раздавались гудки рожков, бряцала упряжь, мигали фонари, отражаясь в начищенной до блеска меди.

Внезапно Гаррик сел прямо и завопил как резаный. По коже Питта тотчас побежали мурашки. На какой-то миг он окаменел, а затем резко наклонился вбок и, схватив Гаррика за руку, рывком притянул его к себе. Кеб покачнулся из стороны в сторону на мокром булыжнике, а в следующий миг на всей скорости понесся вперед. Им было слышно, как кебмен что-то кричит, пока они, громыхая колесами, неслись по неровной мостовой. Впрочем, ярдов через двадцать кеб перестал трястись и раскачиваться, а еще через сто лошадь перешла на обычную рысь.

Питт опасался, что его сердце вот-вот выскочит из груди. Он попытался взять себя в руки и крепче ухватить Гаррика. Тот, несмотря на все уговоры Гарви, дергался и нес какую-то околесицу. Наконец кеб остановился, и извозчик громко, хотя и дрожащим голосом, объявил, что они приехали на Кеппел-стрит и должны немедленно освободить экипаж.

Им ничего другого не оставалось, кроме как подчиниться его требованию. От длительного сидения в тесном кэбе тело Питта как будто окаменело. Он кое-как поднялся и сошел на тротуар. Увы, ноги его затекли, и он едва не упал. С трудом сохраняя равновесие, он протянул руку, чтобы помочь Гаррику. В отличие от него, Гаррик споткнулся и полетел лицом вниз на булыжник, однако сумел довольно проворно вскочить на ноги и, несмотря на разболтанную походку, которая, однако, не мешала ему развить на мокрой мостовой умопомрачительную скорость, бросился наутек.

Гарви, не говоря ни слова, бросился за ним в погоню. Питт – следом за ним. Увы, Гаррик уже добежал до конца квартала и собирался перебежать дорогу, как вдруг на какой-то миг, махая руками, словно мельница, застыл на месте, а затем – без видимых на то причин – полетел лицом вперед на мокрый булыжник.

Питт бросился на него сверху. Гаррик скулил, словно раненое животное, однако не имел ни силы, ни воли, чтобы оказывать сопротивление. Питт довольно грубо поставил его на ноги и едва выпрямился сам, как в следующий миг увидел в нескольких ярдах от себя какого-то человека. Он открыл было рот, чтобы придумать хоть какое-то мало-мальски сносное объяснение, однако, к своему великому облегчению, понял, что худощавый силуэт в туманном свете фонарей принадлежит Наррэуэю. От неожиданности он на какой-то миг даже утратил дар речи и застыл на месте, жадно хватая ртом воздух. Его всего била дрожь, руки, которыми он вцепился в Гаррика, были влажными от холодного пота.

– Отлично, – произнес Наррэуэй. – Поскольку мы на Кеппел-стрит, думаю, нам есть резон зайти в дом и поговорить. Надеюсь, миссис Питт не откажет нам в чашке чая? Думаю, Гарви это не помешало бы.

Питт даже не стал пытаться что-то сказать в ответ и молча последовал за элегантной фигурой Наррэуэя по дорожке к двери, где их уже поджидал Гарви. Все вместе они шагнули внутрь.

Увидев их, Шарлотта и Грейси в первое мгновение застыли от неожиданности, но затем ужас на их лицах сменился жалостью.

– Да вы оба ходячие скелеты! И окоченели от холода! – пылко заявила Грейси. – Что случилось с вами? – Она посмотрела сначала на Гаррика, затем на Мартина Гарви. – Сейчас принесу вам одеяла. А вы пока посидите здесь! – С этими словами она резко развернулась и исчезла за дверью.

Питт усадил Гаррика на один из стульев. Мартин уселся на другой – вернее, рухнул без сил, как будто ноги не держали его. Шарлотта поставила на плиту чайник и велела Питту поворошить угли. Наррэуэя обе женщины как будто даже не заметили.

Грейси вернулась с ворохом одеял и, немного поколебавшись, завернула в одно из них дрожащего Гаррика, а второе предложила Мартину.

– Я скажу Тильде, что с тобой все в порядке, – произнесла она с сомнением в голосе. – По крайней мере, руки и ноги у тебя целы.

Внезапно глаза Гарви наполнились слезами. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

– Все хорошо, – поспешила успокоить его Грейси. – Я ей скажу. Она будет очень рада. Мы нашли тебя лишь благодаря ей. – Она нарочно сказала «мы». Хотя Наррэуэй, по всей видимости, не догадывался о ее роли в успехе поисков и спасении Мартина, что, кстати, ее вполне устраивало, – именно она подсказала Телману главные факты, которые помогли тому обнаружить новые. Она исподтишка и с подозрением разглядывала Наррэуэя – обычно так смотрят на неизвестное насекомое, которое может оказаться ядовитым: тварь весьма любопытная, но никогда не знаешь, что от нее ждать, так что лучше держаться на расстоянии.

Самого Наррэуэя это позабавило. Заметив усмешку в его глазах, Шарлотта, которая была занята приготовлением чая, осталась весьма довольна тем, что Наррэуэй, пусть молча, однако отдал дань уважения храбрости Грейси, чего та вряд ли от него ожидала. В свою очередь, поймав на себе взгляд Наррэуэя, Шарлотта заметила в них нечто такое, что, как ни странно, заставило ее слегка смутиться. Она поспешила вернуться к своему занятию и налила им всем по чашке горячего чая, добавив в него сахару. Одна чашка была полна лишь наполовину. Взяв ее, Шарлотта добавила в нее молока, чтобы слегка остудить, после чего с кружкой в руках подошла к Гаррику; тот сидел, тупо глядя в пространство.

Она поднесла кружку к его губам и слегка наклонила, предлагая отпить. Дождавшись, когда Гаррик сделает первый глоток, она тотчас предложила ему сделать другой. Посмотрев на нее, Грейси поднесла кружку к губам Мартина, но тот был в состоянии держать ее в руках самостоятельно.

Так продолжалось несколько минут. Никто не проронил ни слова. Первым заговорил Наррэуэй. Поняв, что вытянуть что-то из Гаррика ему вряд ли удастся, он обратился к Мартину, тем более что тот, похоже, сам горел желанием все рассказать.

– Как вы попали в Вифлеемскую лечебницу, мистер Гарви? – резко спросил он. – Кто вас туда поместил?

Мартин ответил не сразу. Его лицо было бледным как мел, под глазами залегли темные круги – результат недоедания и бессонных ночей.

– Мистер Гаррик болен, сэр. Я поехал туда, чтобы присматривать за ним. Не мог оставить его там одного.

Услышав такой ответ, Наррэуэй даже бровью не повел.

– В таком случае почему вы не сочли нужным поставить в известность вашу сестру? Она от неизвестности не находила себе места, переживая за вас.

Мартин вздрогнул. На его лбу выступили капли пота. Он наполовину повернулся к Гаррику, но затем передумал и несчастным взглядом вновь посмотрел на Наррэуэя.

– Я не знал, куда мы едем, – едва ли не шепотом произнес он. – Я думал, что нас отправляют куда-то за город, откуда я смогу написать ей. Я понятия не имел, что мы едем в… Бедлам. – Он прошептал это слово еле слышно, как будто оно было проклятием и если произнести его громко, то можно вновь оказаться в том кошмарном месте.

Наконец Наррэуэй вытащил от стола стул и тоже сел, лицом ко всем остальным. Питт остался стоять.

– Был ли мистер Гаррик безумен в самом начале, когда вы только стали его лакеем? – спросил у Мартина Наррэуэй.

Мартин поморщился, как будто опасаясь, что Гаррик услышит их.

– Нет, сэр, – с возмущением в голосе ответил он.

Наррэуэй терпеливо улыбнулся. Мартин покраснел, но спорить не стал.

– И что же случилось с ним? Я должен это знать, чтобы спасти его жизнь.

Мартин не стал протестовать, что ни от кого не скрылось. В свою очередь, Шарлотта заметила, как с лица Наррэуэя исчезла последняя тень сомнения. Тогда она посмотрела на Питта и увидела на лице мужа понимание. Мартин колебался, не спеша с ответом.

Питт сделал шаг вперед.

– Я отведу мистера Гаррика туда, где он может прилечь, – сказал он.

– Останьтесь с ним! – приказал Наррэуэй и в упор посмотрел на Питта.

Тот ничего не ответил. Не без усилия он кое-как поднял Гаррика на ноги и с помощью Грейси повел его из кухни.

– Так что же случилось с ним, мистер Гарви? – повторил Наррэуэй свой вопрос.

Мартин покачал головой.

– Не знаю, сэр. Он никогда не был трезвенником, но со временем стал пить еще больше, как будто ему становилось все хуже и хуже.

– Хуже в каком смысле?

– Его преследовали кошмары. – Мартин поморщился. – Такое бывает со многими из тех, кто пьет. Но у него они случались наяву. Он лежал в постели, широко открыв глаза, и кричал про кровь, огонь… задыхался, как будто ему было нечем дышать. – Говоря эти слова, Мартин дрожал всем телом. – Я тряс его, кричал ему, чтобы он проснулся… И тогда он плакал, как ребенок… Раньше я ни разу такого не видел и не слышал… – Он умолк. Лицо его было бледным, в глазах застыла мольба. Он как будто просил Наррэуэя пощадить его.

Шарлотта сидела рядом. Сцена эта была ей крайне неприятна. С другой стороны – иного выхода не было. Наррэуэй вопросительно посмотрел на нее. В свою очередь, она с вызовом посмотрела на него, давая понять, что никуда не уйдет. Поняв и приняв ее отказ, он вновь повернулся к Мартину Гарви.

– Вам известно, что за события были причиной его кошмаров? – спросил он.

– Нет, сэр, не знаю, – ответил Гарви, однако Наррэуэй уловил в его голосе нотку неуверенности.

– Но вам известно, что что-то было? – твердо произнес он.

– Думаю, да, – едва слышно прошептал Мартин.

– Вы знали лейтенанта Ловата, которого застрелили в Иден-Лодж? Или мисс Захари?

– Мисс Захари я не знал, но я знал, что мистер Гаррик знаком с мистером Ловатом. Когда мы узнали, что мистер Ловат убит, мистер Гаррик страшно расстроился… таким я его ни разу не видел. Мне кажется, тогда он окончательно тронулся рассудком. – Мартин явно смутился, говоря эти слова. И хотя это был очевидный факт, произнести это вслух – значит совершить предательство.

В глазах Наррэуэя промелькнула жалость, но лишь на миг. Его лицо вновь сделалось каменным.

– В таком случае нам нужно срочно поговорить с мистером Гарриком и выяснить, что именно стало причиной его душевных терзаний…

– Нет, сэр! Только не это! – взмолился Мартин, вскакивая со стула. – Прошу вас… он… – Увидев холодный взгляд Наррэуэя, он осекся. Шарлотта бережно взяла его за руку.

– Мы должны это знать, – сказала она. – От этого зависит жизнь одного человека. Ты можешь нам помочь.

– Благодарю вас, миссис Питт, – перебил ее Наррэуэй. – Но это будет весьма тягостная процедура, и я бы не хотел подвергать ваши чувства испытанию.

Однако Шарлотта даже не сдвинулась с места. На губах ее играла легкая вежливая улыбка.

– Я весьма благодарна вам за ваше стремление пощадить мои чувства, – не без сарказма произнесла она. – Но поскольку я в курсе первоначальной истории, то вряд ли рассказ мистера Гаррика будет содержать для меня какие-то сюрпризы. Я останусь.

Как ни странно, Наррэуэй не стал с ней спорить. Вместе с Мартином они перешли в гостиную, где Гаррик, под присмотром Питта и Грейси, лежал в полузабытьи на диване.

У них ушла целая ночь, чтобы вытащить у этого несчастного его жуткую историю. В иные моменты они были вынуждены поддерживать его, и Гаррик говорил почти связно, целыми предложениями. В другие – молча лежал, дрожа и свернувшись калачиком, словно дитя в материнской утробе. И тогда они, как ни старались, не могли вытащить из него ни слова.

Когда же он плакал, Шарлотта обнимала его и по-матерински прижимала к груди, пока рыдания сотрясали его исхудавшее тело. Питт с гордостью наблюдал за ней, вспоминая робкую застенчивую девушку, в которую он когда-то влюбился. Сострадание сделало ее еще прекрасней. Он даже мечтать не мог, что со временем она станет такой красавицей.

Было похоже, что четверо молодых людей подружились уже при первой же встрече, так как имели много общего – и социальное происхождение, и интересы. Неудивительно, что почти все свое свободное время они проводили вместе.

Трагедия возникла, когда они узнали, что христианское святилище у реки является также священным и для мусульман, то есть людей, которые в их глазах отрицали Христа. Однажды вечером, осмелев от алкоголя, они решили осквернить его так, чтобы мусульмане больше никогда не пришли бы туда. Пылая, как им казалось, праведным гневом, они украли свинью, животное, нечистое для мусульман, и зарезали ее прямо на алтаре, после чего для надежности все вокруг забрызгали ее кровью, чтобы окончательно отвадить мусульман от этого места.

Говоря это, Гаррик впал в истерику, и даже Наррэуэй с его бесконечным терпением не смог больше вытащить из него ни одного разумного слова. Гаррик повалился вперед и чуть вбок, на сидевшую рядом с ним на диване Шарлотту. Лишь широко открытые глаза, с ужасом взиравшие на видимое только ему одному жуткое зрелище, свидетельствовали о том, что он все еще жив. Шарлотта подумала, что не забудет его леденящие душу крики до конца своих дней.

– Думаю, вам было бы интересно узнать подробности, – с улыбкой сказала она, обращаясь к Наррэуэю. Тот пристально посмотрел на нее.

– Вы имеете в виду Сандермана?

– Но ведь вам все равно придется это сделать, не так ли?

– Да, к сожалению, – ответил Наррэуэй, и Шарлотта услышала в его голосе искренние нотки раскаяния, как будто он извинялся перед ней. Ей показалось, что он хочет сказать что-то еще, однако передумал, и она вновь переключила все свое внимание на Гаррика, но не за тем, чтобы поговорить с ним – он все равно совершенно ничего не слышал, но чтобы просто положить руку ему на плечо и осторожно погладить волосы.

Что бы он в свое время ни натворил, содеянное терзало его, ежечасно подвергая нестерпимым мукам. Так что она не имеет права судить его – ни она сама, ни кто-то другой не способны подвергнуть его наказанию столь же тяжкому, какому он подверг самого себя.

Между тем на часах было уже четыре утра. Наррэуэй повернулся к Питту.

– Здесь мы ничем не можем ему помочь. Я знаю один дом, в котором он будет в безопасности, пока мы не подыщем ему постоянное пристанище.

– За ним будет кому ухаживать? – спросила Шарлотта, когда они подошли к двери, и распахнула ее для них. Что-то тихо нашептывая на ухо своему хозяину, Мартин помог вытащить Гаррика в коридор. Несмотря на все заверения Наррэуэя, что он не вернется в Бедлам, и обещания Мартина всегда быть с ним рядом, было видно – Гаррик не хочет никуда уходить. Они уже шли по дорожке к карете, когда Гаррик обернулся и полным тоски и отчаяния взглядом посмотрел назад. Питт понял: он обернулся не на дом, а чтобы бросить прощальный взгляд на Шарлотту: по его лицу промелькнула тень горького сожаления, однако тотчас исчезла.

Шарлотта повернулась и, закрыв дверь, тяжело навалилась на нее, жадно хватая ртом воздух. Она почти задыхалась. Ей казалось, что, позволив Наррэуэю увести Гаррика, она тем самым предала его. И даже резонный довод, что иного выхода просто не существовало, был бессилен стереть из ее памяти боль, которую она увидела в его глазах, когда он понял, что она не пойдет вместе с ним.

– Вы снова пойдете к тому священнику? – тихо спросила Грейси, когда они вернулись в кухню. – Вы хотите узнать всю правду?

– Да, – ответила Шарлотта без колебаний. – Здесь явно кроется нечто большее. Я в этом уверена. – Она потерла глаза. От усталости и бессонной ночи их начинало саднить. – А ты скажи Тильде, что с Мартином все в порядке.

***

Питт и Наррэуэй вернулись на Кеппел-стрит в половину десятого, усталые и разбитые. Они быстро позавтракали, после чего Шарлотта отвела их в Севен-Дайлз. Они прошли узким переулком и вышли во внутренний двор. На этот раз она уже не сомневалась, какую дверь ей открывать, и уже буквально в следующий миг они стояли перед тлеющим камином, а бледный как смерть Сандерман смотрел куда-то за их спины полными ужаса глазами.

Шарлотте казалось, что она предала и его тоже. И все же, рассказывая ей о кошмарах Гаррика, он наверняка знал: она еще вернется к нему, причем не одна, а по крайней мере с Питтом. Она посмотрела на мужа: на лице ее супруга читалась жалость. Он перехватил ее взгляд, и она поняла: он ее не винит. Более того, он понимал ее боль, а также причину этой боли.

Чувствуя, как к глазам подступили слезы, Шарлотта поспешила отвернуться. Сейчас не время давать волю чувствам – им здесь просто не место.

– Я должен знать, что тогда произошло, мистер Сандерман, – сурово сказал Наррэуэй, без малейшей капли сострадания в голосе. – Каковы бы ни были мои собственные чувства или желания, в данный момент меня интересует только правда.

– Понимаю, – ответил Сандерман. – Я всегда знал, что рано или поздно, но это всплывет. Можно похоронить мертвых, но нельзя похоронить вину.

Наррэуэй кивнул.

– Нам известно про ритуальное убийство свиньи и осквернение святилища. Но что случилось потом? – спросил он.

Сандерман заговорил так, как будто боль все еще жгла его, физически разъедая его внутренности.

– Одна женщина, которая ухаживала за больными, возвращалась домой и заметила свет факела. Решив проверить, в чем дело, она заглянула в святилище… При виде представшего ее взору зрелища она закричала.

Сам того не замечая, он машинально зажал ладонями уши, как будто спасая их от этого крика.

– Ловат схватил ее. Она попыталась вырваться. – Сандерман говорил еле слышно. – И снова зашлась в крике. Боже, это был жуткий, леденящий душу крик… полный ужаса. Он сломал ей шею. Не думаю, что он сделал это нарочно…

Шарлотта, Питт и Наррэуэй слушали его, не перебивая.

– Но ее крик услышали, – прошептал Сандерман. – Вскоре туда прибежали другие… самые разные люди…они увидели мертвую женщину… и Ловата…

В помещении пылал камин, однако казалось, что там царит лютый холод.

– Они набросились на нас, – продолжил Сандерман. – Не знаю, что было у них на уме… но мы запаниковали. Мы… застрелили их. – Он умолк. Казалось, он попытался добавить что-то еще, но, похоже, зрелище, представшее его мысленному взору, лишило его дара речи.

У Шарлотты перехватило дыхание.

– Их так и не нашли, – уточнил Наррэуэй.

– Нет… потому что мы подожгли здание, – хрипло произнес Сандерман. – Мы сожгли их всех… как мусор. Сделать это было легко, ведь там были факелы. Мы решили, что все сочтут это несчастным случаем.

Наррэуэй на мгновение задумался.

– И сколько их там было? – спросил он.

Сандерман вздрогнул.

– Человек тридцать пять, – прошептал он. – Их никто не считал. Разве что имам, который их похоронил.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Наррэуэй побледнел не меньше самого Сандермана, чье лицо было пепельным.

– Имам? – хрипло переспросил он. Сандерман поднял на него взгляд.

– Да, их тела достойно предали земле по мусульманскому обряду.

– Боже милостивый! – с болью в голосе воскликнул Наррэуэй.

В сердце Шарлотте впилась игла страха. Она не могла сказать почему, но что-то явно было не так, как будто за всем этим таилось нечто огромное и невидимое. Она поняла это по лицу Наррэуэя, по тому, как он весь напрягся, чего не мог скрыть даже его элегантный костюм.

– Кто это сделал? – спросил он дрогнувшим голосом. – Кто организовал похороны? Кто нашел имама?

– Командующий, – ответил Сандерман, – генерал Гаррик. Это святилище пылало адским пламенем, но что-то наверняка осталось. – Он сглотнул комок в горле. Его бледное лицо блестело каплями пота. – Любой, кто увидел бы эти тела, понял бы, что людей застрелили и что это никакой не несчастный случай.

– Кому еще об этом известно? – уточнил Наррэуэй.

– Никому, – ответил Сандерман. – Генерал Гаррик все замял. Нашел имама, и тот похоронил тела. Они были завернуты в саваны. Имам прочел над ними все положенные молитвы и совершил все обряды.

– И это довело Стивена Гаррика до помешательства? – продолжал Наррэуэй. – Чувство вины? Раскаяние? Или же страх, что в один прекрасный день кто-то придет и отомстит ему за содеянное?

– Раскаяние, – без колебаний ответил Сандерман. – В своих кошмарах он раз за разом переживал случившееся. Если за ним кто-то и пришел, так это убитые нами люди, мужчины и женщины.

Наррэуэй посмотрел на него немигающим взглядом.

– А вы? Эти мертвые преследуют и вас тоже?

– Нет, – ответил Сандерман, твердо глядя Наррэуэю в глаза, пусть даже полным боли и душевных терзаний взглядом. – Я сдался им. Я признал свою вину. Пусть я не могу исправить того, что сделал, но я проведу остаток отпущенных мне дней, помогая другим людям. И если тот, кто убил Ловата, придет за мной, он всегда найдет меня здесь. И если он убьет меня, что ж, пусть так и будет. Если вы захотите меня арестовать, я не стану сопротивляться. И хотя здесь от меня больше пользы, нежели в петле, я без всяких слов приму свою судьбу.

Грудь Шарлотты стиснула такая сильная боль, что она едва не задохнулась.

– Бог вам судья, а не я, – произнес Наррэуэй. – Но если вы понадобитесь мне снова, думаю, вам хватит мудрости быть здесь.

– Я буду, – пообещал Сандерман.

– И никому ничего не рассказывайте, – добавил Наррэуэй. Внезапно его голос прозвучал гораздо резче, с нотками угрозы. – Я не советую вам портить со мной отношения, мистер Сандерман. И если вы шепнете хотя бы одно слово этой истории кому бы то ни было, я достану вас даже из-под земли, и тогда петля покажется вам великим благом по сравнению с тем, что я сделаю с вами.

Сандерман испуганно посмотрел на него.

– Боже! Неужели вы думаете, что я повторю это по своей воле?

– Я знал людей, которые только и делали, что рассказывали о своих преступлениях, в надежде на то, что это отпустит им грехи, – ответил Наррэуэй. – Но если вы повторите ваш рассказ, это будет вам стоить в тысячу раз больше жизней, нежели те, которые вы отняли. Если вдруг вы ощутите соблазн исповедоваться и тем самым облегчить душу, вспомните мое предостережение.

По лицу Сандермана промелькнуло нечто вроде сарказма.

– Я вам верю, – ответил он. – Думаю, именно поэтому вы не арестовали меня.

Его ответ, похоже, смягчил Наррэуэя, но лишь на миг.

– Да, также и милосердие, – произнес он. – Или, может, справедливость? Что кто-то другой может сделать для вас, что было бы равносильно той честности, с какой вы наказали сами себя? – С этими словами Наррэуэй повернулся и медленно побрел по коридору к входной двери. Питт взял Шарлотту за руку. Она заупиралась: ей хотелось напоследок обернуться на Сандермана, улыбнуться ему, убедиться, что он видел ее и понял, однако затем позволила Питту увести ее прочь.

Никто из троих не проронил ни слова, пока они не дошли до площади, где, свернув на Литтл-Эрл-стрит, зашагали к Шафтсбери-авеню. Первой молчание нарушила Шарлотта.

– Убийство Ловата наверняка связано с этими событиями? – сказала она, посмотрев сначала на одного, затем на другого.

Лицо Наррэуэя осталось каменным.

– Думать иначе значило бы погрешить против истины, – ответил он. – Что, однако, не устраняет наших трудностей. Более того, осмелюсь сказать, что это радикально меняет масштабы дела, что я, пожалуй, предпочел бы увидеть Райерсона в петле, чем… – Наррэуэй не договорил.

Питт схватил его за плечо и резко развернул, отчего Шарлотта едва не налетела на них обоих. Впрочем, Наррэуэй тотчас убрал с себя его руку, причем с такой силой, что Питт от удивления и боли даже поморщился.

– В противном случае, – процедил он сквозь зубы, – мы будем вынуждены придать это дело огласке, и тогда весь Египет восстанет. После восстания Ораби, обстрела Александрии, после Хартума и Махди эта страна сидит на пороховой бочке. Всего одна искра, и та рванет. И тогда прощай, Суэцкий канал, а с ним не только торговля в Египте, но и во всей восточной части империи. Все товары вновь придется доставлять вокруг Африки – не только чай, пряности, лес или шелк, но и продукты нашего экспорта. Издержки возрастут, а значит, цены взлетят почти вдвое. Я уже не говорю о военных и колониальных проблемах.

Увидев на лице Наррэуэя страх, Шарлотта повернулась к Питту. Тот, похоже, был напуган не меньше своего начальника. Казалось, он наконец осознал масштабы трагедии или же знал их всегда, но отчаянно цеплялся за надежду, что они лишь плод его воображения, его личный кошмар.

– Четверо пьяных британских солдат расстреляли тридцать пять мирных мусульман в их же собственном святилище, – прошептал Наррэуэй едва различимым шепотом. Понять, что он говорит, можно было лишь по губам. – Вы можете представить, что будет в Египте, Судане и даже Индии, если правда об этом станет известна?

– Вы хотите сказать, что Аеша убила Ловата в отместку за своих соотечественников? – медленно произнес Питт. По его лицу было видно, как глубоко эта мысль ранила его.

Шарлотта попыталась придумать, чем она может его утешить, но так и не придумала. Кто смог бы упрекнуть за это Аешу? Никто в Англии даже пальцем не пошевелил бы, чтобы наказать виновных, зато английские судьи, вне всякого сомнения, отправят ее на виселицу… а возможно, вместе с ней и Райерсона. Но что, если ей было все равно?

– А Райерсон с этим как-то связан? – спросила она вслух. – Или же ему просто не повезло? Он влюбился не в ту женщину, не в то время…

Шарлотта не ожидала увидеть на лице Наррэуэя гримасу боли – острой и, похоже, очень личной. Впрочем, как будто почувствовав ее взгляд, он тотчас попытался ее замаскировать.

– Возможно, – согласился он и зашагал вперед.

Они свернули за угол и, перейдя улицу, оказались на Шафтсбери-авеню. Шарлотта понятия не имела, куда они идут, однако подозревала, что Наррэуэй и Питт также этого не знают. Владевший ими ужас стер из их сознания все остальное. С ней самой было то же самое. Она слышала грохот проезжавших мимо экипажей, но видела лишь размытое пятно какого-то мельтешения. Александрия являла собой совершенно иной мир, который она до этого видела лишь на картинках или благодаря описаниям Питта. Однако теперь этот город был связан со всем, что окружало ее здесь, как будто находился совсем рядом, по ту сторону некой невидимой границы. Случись там вооруженный мятеж, и туда отправят сражаться и умирать британских солдат, точно так же, как то было в Судане. Она отлично помнила газетные репортажи о тех событиях. Она лично была знакома с женщиной, чей сын погиб при штурме Хартума.

И если падет Суэц, последствия этого падения затронут в Британии буквально каждого. И все равно, как можно отправить на виселицу невиновного человека? Если, конечно, он невиновен. Тете Веспасии очень хотелось в это верить, но верить еще не значит, что так оно и есть на самом деле. Даже Веспасия может ошибаться. Влюбленные люди порой способны на самые неожиданные поступки.

Наррэуэй внезапно остановился и посмотрел на Питта.

– Гаррику в обозримом будущем ничего не грозит. Чего я не могу сказать про Сандермана. Впрочем, я уверен, что он осознаёт грозящую ему опасность и потому будет держать рот на замке. Если бы для успокоения своей совести он хотел стать мучеником, то уже давно бы это сделал. Для него важно жить в Севен-Дайлз. Это его путь спасения души. Думаю, он скорее умрет, чем пожертвует ею. А Йейтс и Ловат мертвы.

– Так, значит, это Аеша? – неуверенно уточнил Питт. – Это ее месть?

– Возможно, – ответил Наррэуэй. – И да видит бог, я ее не виню… разве только за то, что она втянула в это дело Райерсона. И то, возможно, у нее не было иного выхода. Той ночью он оказался в ее доме по чистой случайности, как раз в тот момент, когда она собиралась избавиться от тела и потому не могла знать, что он поможет ей, а не позвонит в полицию – как он наверняка бы и поступил, возобладай в нем инстинкт самосохранения.

– Но почему она ждала целых пятнадцать лет? – перебила его Шарлотта. – Если бы убили кого-то из моих родных, я бы точно не стала ждать так долго.

Наррэуэй с любопытством посмотрел на нее.

– Я бы тоже, – с чувством произнес он. – Возможно, этому долго что-то мешало. Например, неведение? Или отсутствие помощи? Власти? Содействия со стороны других, их убежденности, денег? – Он посмотрел сначала на Питта, затем на Шарлотту, как будто ждал от них подсказки. – Что бы вас вынудило ждать, миссис Питт?

Она на мгновение задумалась. Мимо по булыжной мостовой прогрохотала запряженная шестеркой тяжеловозов телега с пивными бочками. Лошадиные гривы развевал ветер, солнце играло на начищенной сбруе.

– Если бы я вообще об этом не знала, – сказала она. – Или если бы это не касалось моих родных, или если бы я не знала, кто это сделал или где этого человека искать. Или же ситуация не позволила бы мне уехать…

– Что за ситуация? – перебил ее Наррэуэй.

– Например, болезнь, – сказала она. – Кто-то, за кем бы я должна была ухаживать, ребенок или кто-то из родителей. Или кто-то, кто был под моей опекой, и, уехав, я бросила бы его на произвол судьбы. Или же кто-то, кто мог пострадать от моих действий. Скажем так, заложник судьбы.

Наррэуэй кивнул и вопросительно посмотрел на Питта.

– Только если бы я ничего не знал, – ответил тот. Стоило ему это сказать, как в его памяти как будто что-то шевельнулось. – Я слышал про этот пожар, но все, с кем я разговаривал, считали, что это был несчастный случай. По крайней мере, так они все говорили. Но как Аеша узнала, что это не так?

Лицо Наррэуэя приняло суровое выражение.

– Что ж, хороший вопрос, Питт. И я бы очень хотел получить на него ответ. Вот только, увы, я понятия не имею, где его искать. Я вообще хотел бы узнать обо всем этом как можно больше. Например, действовала ли Аеша Захари в одиночку или же за ней кто-то стоит? Кто еще мог знать об этой резне? И почему этот человек не разоблачил преступников еще в Египте? Зачем было ждать, зачем убивать кого-то в Лондоне? – Говоря эти слова, Наррэуэй слегка понизил голос. Было видно, что его душит гнев и ему с трудом удается держать себя в руках. – И самое главное – это только личная месть, которой все и ограничится, или же начало чего-то большего?

Томас и Шарлотта молчали. Вопрос был слишком велик, а ответ на него – страшен. Питт машинально положил Шарлотте на плечо руку и привлек ее к себе. К сожалению, слов у него не нашлось.

Глава 12

Веспасия была в гостиной – составляла в букет белые хризантемы и медно-желтые листья бука, плававшие в плоской вазе от Лалик, – когда в вестибюле послышались сердитые голоса. Она удивленно обернулась, и в следующий миг двери распахнулись, и мимо горничной в гостиную ворвался Фердинанд Гаррик и встал на край дорогого обюссонского ковра. Лицо его было перекошено гневом, а также чем-то очень похожим на отчаяние.

– Доброе утро, Фердинанд, – невозмутимо произнесла Веспасия и кивком головы показала горничной, что та может идти. Ей ничто не мешало добавить в голос льда, в количестве достаточном, чтобы остановить даже принца Уэльского, если бы не искренность чувств, которые она прочла на его лице. Несмотря на глубочайшую неприязнь, которую Веспасия питала к нему, она не стала этого показывать.

– Как я понимаю, случилось что-то серьезное, если вы решили, что я могу вам чем-то помочь.

Гаррик растерялся. Он отлично понимал, что, ворвавшись к ней, он нарушил все мыслимые приличия, и теперь наверняка был готов услышать от нее гневную отповедь, а не слова участия. Его самонадеянности как не бывало. Он застыл, жадно хватая ртом воздух. Даже стоя на другом конце комнаты, Веспасия видела, как вздымается и опускается его грудь.

Отломав последние два стебля, она положила цветочные головки на плавающие в плоской вазе листья, а саму вазу поставила на низкий столик. Композиция получалась прекрасная – летом она любила делать такие же с цветами пиона.

– Расскажите мне, что случилось, – сказала она. – Если хотите, я велю принести для вас чай, но, возможно, сейчас это будет излишним?

Гаррик махнул рукой, отказываясь от чая.

– Жизни моего сына угрожают те же люди, которые убили Ловата. А теперь этот идиот-полицейский похитил его и увез из единственно надежного места, где он был в полной безопасности! – воскликнул он, возмущенно сверкая глазами, после чего дрожащим голосом, жадно хватая ртом воздух, продолжил: – Ради бога, скажите им, чтобы они оставили нас в покое! Они понятия не имеют, во что вмешиваются. Это чревато… – Похоже, у старого Гаррика не нашлось слов, чтобы описать, чем именно это чревато, и он просто уставился на Веспасию в бессильной ярости.

Веспасия поняла: переубеждать его бесполезно. Было видно, что он охвачен паникой и в этом состоянии своем глух к любым доводам разума.

– Если вашего сына увез Питт, в таком случае мы должны поставить его в известность о грозящей ему опасности, – спокойно ответила она. – В это время утром его вряд ли можно застать дома, однако я попробую его разыскать. И если смогу, то буду вынуждена сказать ему, какая конкретно опасность угрожает вашему сыну, чтобы он мог принять все меры предосторожности.

– Этот человек – круглый болван! – выкрикнул Гаррик срывающимся голосом. – Он сует свой нос в то, чего совершенно не понимает! Из-за него целый континент может рвануть, как пороховая бочка!

Веспасия не ожидала от него такой ярости. Гаррик рвал и метал, однако при всей ее неприязни к его гонору и самонадеянности она была вынуждена признать: когда-то он был отличным солдатом. И не в его правилах впадать в истерику.

– Фердинанд, прошу вас, успокойтесь и скажите мне то, что я должна передать ему, – твердо произнесла она. – Я не могу ему приказывать, но могу постараться его убедить. Где был Стивен? Когда вы узнали, что его увезли оттуда и что это сделал именно Питт?

Гаррику стоило неимоверных усилий взять себя в руки. Правда, голос его по-прежнему дрожал от переполнявших его эмоций.

– Люди, которые убили Ловата, не остановятся, пока не убьют и моего сына, а также Сандермана, если, конечно, они его найдут. Стивен это знал! – Лицо Гаррика сделалось пунцовым. Ему явно было неловко перед ней, однако он взял над собой верх и продолжил: – Он был… нездоров.

Веспасия не стала уточнять характер нездоровья Стивена. Ей были известны внешние проявления его болезни. Однако в данный момент ее в первую очередь интересовали причины его хвори, поэтому она не стала перебивать Фердинанда.

– С ним случались приступы белой горячки и бреда, – продолжил тот уже более твердым голосом. – Я был вынужден отправить его в лечебницу. – Гаррик судорожно втянул в себя воздух. – В Вифлеемскую лечебницу для душевнобольных.

Репутация Бедлама была Веспасии отлично известна. Чтобы представить царивший там ад, не нужно было никаких слов. И то, что Гаррик отправил туда своего сына, говорило о многом. И в первую очередь о его страхе.

– Значит, Питт нашел его там и увез оттуда? – сказала она, и это было скорее утверждение, а не вопрос. – А вам не кажется, что он в первую очередь искал Мартина Гарви? Насколько мне известно, вместе с сыном вы отправили туда и его лакея. Не так ли?

На миг у Гаррика от удивления отвисла челюсть, но затем он вновь принял невозмутимый вид.

– Похоже, вам известно больше, нежели я предполагал. Да, я подумал, что будет лучше, если Гарви… – Он не договорил, внезапно осознав, что своим признанием может только ее оттолкнуть, чего он никак не мог позволить. – Найдите его! – с мольбой в голосе воскликнул он. – Я очень вас прошу.

Веспасия посмотрела на его страдальческое лицо.

– И что при этом я должна сказать Питту или кто там еще причастен к этой истории? – спросила она. – Чем вы так напуганы, Фердинанд? – С этими словами она подошла к дивану и жестом предложила ему сесть. Однако он остался стоять.

– Верните его мне, а дальше я сам знаю, что мне делать, – процедил он сквозь зубы.

Веспасия села.

– Думаю, будь он им не слишком нужен, они вернули бы его мне по первой же моей просьбе. Но тогда, ответьте мне честно, зачем им было забирать его из Бедлама? – резонно рассудила она. – Мне кажется, вам давно пора посмотреть правде в глаза.

Фердинанд открыл было рот, но так ничего и не сказал. Веспасия ждала. Она не собиралась повторять свой вопрос. Фердинанд знал факты. Стивен был его сыном.

Гаррик уставился в пол.

– Ему известно нечто такое, за что некоторые люди готовы его убить, лишь бы вырвать у него правду, – ответил он.

Ответ получился уклончивый, далекий от правды. Однако это был какой-никакой, но ответ. Веспасия поняла, что вряд ли сможет вытащить из Гаррика что-то большее. Пусть этим займется Виктор Наррэуэй. Она уже приняла для себя решение, что обратится именно к нему.

– Хорошо, я передам вашу просьбу, – пообещала она.

Получив от нее обещание, Гаррик на миг расслабился, однако, поскольку победа была одержана, принялся нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, желая услышать, что она скажет дальше.

Веспасия смерила его ледяным взглядом.

– В мои намерения не входит позволить вам сопровождать меня, Фердинанд. Вы сообщили мне все, что требовалось. И, как вы сами дали понять, в данном случае время на вес золота. Желаю вам доброго утра.

– Благодарю вас, – натянуто ответил он. На его лице одновременно читалось облегчение, благодарность и нечто похожее на разочарование, как будто у него отняли право самому отстаивать свою правоту. Он ненавидел чувствовать себя зависимым от кого бы то ни было, и уж тем более от женщины. – Да-да, спасибо огромное. Всего доброго. Я…

– Я сообщу вам о результатах, – холодно ответила Веспасия. – Если я не застану вас дома, то оставлю записку.

– Я буду ждать.

Она едва заметно кивнула. Фердинанд густо покраснел, однако спорить не стал. Веспасия поднялась с дивана, давая ему возможность уйти, не нарушив правил приличия.

Когда Гаррик ушел, Веспасия вновь воспользовалась телефоном. Она довольно быстро привыкла к этому изобретению и отказывалась понять тех, кто по-прежнему не желал пользоваться столь удобным и быстрым средством связи.

Она не сомневалась, что Виктор Наррэуэй вновь присутствует на слушании дела Райерсона и этой египтянки и что в час дня суд закроется на обеденный перерыв. То есть в ее распоряжении еще целый час, и она должна убедить Наррэуэя, что ей срочно требуется его видеть.

Когда она прибыла к зданию суда, они встретились на ступенях крыльца. Наррэуэй со свойственной ему галантностью вышел к ней с приветливой улыбкой на лице, однако стоило ему заговорить, как ей тотчас бросилась в глаза печать тревоги на его лице и некая внутренняя напряженность. Он как будто был чем-то озабочен, а может, даже напуган.

– Добрый день, леди Веспасия, – негромко произнес он.

– Добрый день, Виктор. Извините, что я отрываю вас от куда более важных дел, но сегодня утром мне нанес визит Фердинанд Гаррик, причем в расстроенных чувствах. – Она сделала вид, что не заметила его удивления. Увы, времени на объяснения у нее не было. – Ему известно, что Питт нашел Стивена Гаррика в Бедламе и забрал его оттуда. Я полагаю, что он не мог этого сделать без вашего согласия и, вероятно, без вашей помощи.

Наррэуэй предложил ей локоть, и Веспасия оперлась на него. Судя по всему, он хотел отойти от крыльца, чтобы их разговор никто не подслушал.

– Вообще-то, начнем с того, что нас в первую очередь интересовал Мартин Гарви, – ответил он.

– Да, я в курсе. Шарлотта очень переживала по поводу его исчезновения. Можете мне не объяснять.

По губам Наррэуэя скользнула тень улыбки и тотчас исчезла.

– Собственно, это миссис Питт первой узнала местонахождение Гарви, – сухо продолжил он. – От священника в Севен-Дайлз. – Они бок о бок шагали по дорожке, что вела прочь от Олд-Бейли в направлении Ладгейт-Хилл, а затем дальше на восток к громаде собора Св. Павла, чей темный купол резко выделялся на фоне ослепительно-синего неба.

– Это в духе Шарлотты, – ответила Веспасия.

Наррэуэй глубоко вздохнул, как будто хотел что-то сказать, но затем мысль ускользнула, уступив место другой, куда более мрачной и гнетущей.

– В Египте было совершено зверское преступление, – произнес Наррэуэй так тихо, что Веспасия едва разобрала его слова. – Двенадцать лет назад. А совершили его Ловат, Гаррик, Сандерман и еще один человек, четвертый, по имени Йейтс. Фердинанд Гаррик покрыл их тогда. Но если теперь правда всплывет, Египет рванет, как пороховая бочка, что, в свою очередь, может стоить нам Суэцкого канала. Чтобы скрыть правду, есть те, кто готовы убивать.

– Понятно. – Веспасия глубоко вздохнула. Его слова не стали для нее неожиданностью. Похоже, в этой истории смешалось все – деньги, власть, политические страсти.

– То есть следует понимать, что Ловата покарали за его злодеяние?

– Похоже на то. Помоги им бог… их можно понять. Но Стивена Гаррика я буду оберегать столько, сколько понадобится. Можете так и сказать его отцу. У меня не меньше причин для того, чтобы постараться сохранить младшему Гаррику жизнь, чем у него. Прошу вас, не пытайтесь меня переубедить. Мне пока неизвестны все участники этой игры и кто из них на чьей стороне. Я бы с великим удовольствием спас Райерсона, но, увы, сделать это выше моих возможностей.

Веспасия на мгновение задумалась.

– А могу я навестить его, предложить ему услуги друга? – спросила она.

– Это можно будет сделать сегодня вечером, – пообещал Наррэуэй. – Тогда вы сможете сказать ему все, что пожелаете. Боюсь, что позже, по окончании суда, у вас больше не будет такой возможности.

– Понятно, спасибо, – поблагодарила она, внезапно дрогнув голосом.

– Леди Веспасия! – Наррэуэй не рискнул обратиться к ней лишь по имени, без титула.

– Да? – К ней вновь вернулось самообладание.

– Мне действительно жаль. – Лицо Наррэуэя на миг исказила гримаса неподдельной боли. Веспасия не знала, почему он принимает судьбу Райерсона так близко к сердцу и даже верит ли он в его вину. Однако она твердо знала одно: все его эмоции были глубокими и искренними, частью его «я», а отнюдь не притворством.

Под темной тенью собора Св. Павла она остановилась и повернулась к нему лицом.

– Есть вещи, которые выше нас, – тихо произнесла она. – Как бы страстно мы их ни желали.

Ей показалось, что Наррэуэй смутился, чего за ним она раньше не замечала.

– Приходите ко входу Ньюгейтской тюрьмы в восемь, – сказал он, после чего повернулся и зашагал назад, к зданию суда.

***

Даже при всем своем влиянии Наррэуэй сумел добиться для Веспасии лишь короткого визита. Она ожидала увидеть у Райерсона признаки упадка духа, который он наверняка испытывал. Однако, несмотря на свою внутреннюю готовность, увидев его, она была потрясена. Она помнила его как крупного, крепкого мужчину. От него всегда исходила некая внутренняя сила, которая была его отличительной чертой – даже больше, нежели его ум, характер и шарм.

Он стоял перед ней у входа в камеру – бледная тень былого человека. Его кожа была бледна и напоминала высохший пергамент, и хотя на нем была та же самая одежда, в которой она видела Райерсона в последний раз, сегодня та болталась на нем как на вешалке.

– Веспасия, как хорошо, что вы пришли, – глухо произнес он, протягивая для рукопожатия руку, однако тотчас отдернул ее – еще до того, как Веспасия успела к ней притронуться, – как будто испугался, что, возможно, ей это будет неприятно.

Ее, в свою очередь, пронзила ужасная мысль: возможно, перемены в нем объясняются тем, что он больше не верит в невиновность Аеши Захари. Он не был похож на страстотерпца, скорее на человека, чьи мечты разбиты вдребезги.

Веспасия заставила себя улыбнуться – совсем чуть-чуть.

– Мой дорогой Сэвил, – ответила она. – Этим я обязана многим людям, – что было неправдой, однако она знала, что пусть на миг, но ему станет легче. – И у меня есть всего несколько минут, прежде чем несчастный надзиратель придет за мной, как то велит ему сделать его долг, – добавила она. – Мне подумалось, что я могла бы чем-нибудь вам помочь. Сделать для вас нечто такое, о чем до сих пор вы не могли просить кого-то другого. Если у вас есть такая просьба, не стесняйтесь, говорите, ибо, боюсь, второй такой возможности поговорить наедине у нас больше не будет.

Это была суровая правда, времени же ходить вокруг да около тоже не было. Если он мог о чем-то просить, то только сейчас, этим вечером.

Усилием воли он взял себя в руки и с завидным спокойствием заговорил. Он уже отдал распоряжения относительно тех надзирателей, что хорошо с ним обращались. Тем не менее он хотел бы также выразить некоторым личную благодарность, а перед кем-то извиниться. Последнее лежало на его душе тяжким грузом, и он был благодарен Веспасии, когда та пообещала это сделать, если вдруг в этом действительно будет необходимость. Райерсон не сомневался: она сделает это красиво, искренне и скромно, как он того и хотел.

Вскоре вернулся надзиратель. Веспасия холодно велела ему подождать в коридоре, однако тот остался стоять в дверях.

– Есть еще какие-то просьбы? – спросила она у Райерсона. – Что-то личное, что я могла бы вам принести?

По его лицу скользнула и погасла тень улыбки.

– Нет, спасибо. Мой лакей делал это для меня каждый день. Я так…

Веспасия подняла руку, приказывая ему молчать.

– Знаю, – быстро произнесла она и посмотрела на надзирателя. Тот придержал для нее дверь. – Прощайте, Сэвил. По крайней мере, на данный момент.

С этими словами она, не оглядываясь, вышла в тюремный коридор. Ей было слышно, как у нее за спиной с лязгом захлопнулась дверь его камеры, как проскрежетал в замочной скважине ключ, как на место встали замки.

Она уже шагала к выходу, когда мимо нее, ступая почти неслышно и косясь в сторону, в противоположном направлении проскользнул скромно одетый темнокожий мужчина. В руках у него была небольшая мягкая сумка. Судя по всему, это был личный слуга Аеши Захари, который нес ей чистое белье и то другое, что еще она просила его принести. Он так хорошо владел искусством быть незаметным, что не сразу бросался в глаза. Встреть его Веспасия в другой раз в другом одеянии, она бы вряд ли узнала его. Она была вынуждена напомнить себе, что этот человек принадлежал иной культуре.

Внезапно, к ее великому удивлению, ее посетила мысль, что она никогда не видела Аеши Захари. По крайней мере, не помнила такой встречи. Хотя если даже они где-то встречались, разве вспомнила бы она об этом? И все же эта женщина была в самом сердце шторма, который в ближайшие дни уничтожит Райерсона, а возможно, и Стивена Гаррика.

Глубоко погруженная в свои мысли, Веспасия зашагала по улице к поджидавшей ее карете. Лакей помог ей сесть и удобно расположиться на подушках, но она этого даже не заметила.

***

Грейси была дома одна, когда в дверь черного хода постучали. Время было позднее, вечер был сырым и ветреным. Шарлотта и Питт уехали проведать ее мать, которую они уже давно не посещали. Стук повторился, причем весьма настойчиво.

Грейси взяла в руки скалку, но затем положила и вместо нее схватила мясницкий нож. Спрятав его в складках юбки, она на цыпочках подошла к задней двери и резко ее распахнула. На крыльце, подняв руку, чтобы постучать еще раз, стоял Телман. Было видно, что он замерз и чем-то встревожен.

– Вам следовало спросить, кто там, прежде чем открывать дверь, – укоризненно произнес он. Его слова задели ее.

– Хватит приказывать мне, Сэмюэль Телман! – сердито воскликнула Грейси. – Вам никто не давал на это права.

Не успели эти слова слететь с ее губ, как ее сердце застучало от страха и она поняла: Телман прав. Ведь это так просто – спросить, кто там, но она даже не подумала это сделать. Все ее мысли были заняты Мартином Гарви и всеми другими людьми, которые против своей воли оказались заперты в Бедламе. Ей также не давала покоя мысль о том, что полиция так и не смогла разрешить загадку – кто же убил Ловата той ночью в саду этой женщины. Кстати, а что он сам там забыл? Нехорошо по ночам подглядывать из кустов!

Телман шагнул внутрь. Лицо его было бледным и осунувшимся. На лбу залегли глубокие морщины.

– Кто-то же должен сказать вам, что делать, – произнес он, закрывая за собой дверь. – Куда подевался ваш разум? А это еще что такое?

Грейси положила на стол мясницкий нож.

– Нож. Разве вы сами не видите? – огрызнулась она.

– Вижу. Грабителю будет очень удобно отнять его у вас и приставить к вашему горлу, – ответил он. – Если, конечно, вам повезет.

– И вы явились сюда, чтобы меня поучать? – сердито спросила Грейси, разворачиваясь к нему лицом. – Если у кого-то и нет мозгов, то уж точно не у меня.

– Разумеется, я пришел сюда не за этим! – Телман встал рядом со столом. Его тело было так напряжено, что это мешало ему сесть. – Однако вам стоило бы проявить благоразумие.

Скажи это кто-то другой, она отмахнулась бы от его слов, но прозвучав из уст Телмана, они задели ее за живое. Он одновременно был как будто слишком близок и слишком далек. Грейси не нравилось, что она приняла это слишком близко к сердцу – это сбивало с толку, будило в ней чувства, над которыми она была не властна и которые были для нее в новинку.

– Не смейте мне приказывать, как будто я ваша собственность! – гордо заявила она, подавляя в себе всплеск эмоций, нечто вроде одиночества, которые грозили захлестнуть ее.

Телман на миг растерялся, затем нахмурил брови.

– А разве вам, Грейси, не хотелось бы кому-то принадлежать? – спросил он.

Его вопрос лишил ее дара речи. Она никак не ожидала услышать от него такое, и у нее не нашлось на него ответа. Или нет, неправда. Ответ у нее был, просто она была не готова признаться в этом ни ему, ни себе. Ей требовалось время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Сглотнув комок в горле, она открыла было рот, чтобы все отрицать, однако на нее как будто разлилась какаято волна, и она поняла, что не сможет этого сделать. Это была бы ложь. Телман же мог ей поверить, и тогда он больше никогда не задаст ей этот вопрос. Более того, вдруг он уйдет?

– Ну… в общем… – заикаясь, пролепетала она. – Наверно, да… хотелось бы.

Она сказала это! Сказала вслух!

Телман глубоко вздохнул. Грейси не заметила в нем сомнения, лишь страх, что она может его отвергнуть.

– В таком случае для вас самой лучше, если вы будете принадлежать мне, – ответил он. – Потому что никто не желает этого так сильно, как я!

Грейси вытаращила глаза. Вот он, самый главный момент. Вопрос стоял так: сейчас или никогда. Внезапно ее бросило в жар, как будто она соскользнула в сладкую, горячую волну и теперь покачивалась на ней. Она даже не сразу поняла, что молчит, так ничего и не сказав в ответ.

– Да, вы упрямы и своенравны, и вас посещают самые странные идеи по поводу того, где кому место, – продолжил он, нарушая молчание, – но, да поможет мне господь, я не знаю, есть ли на свете кто-то другой, кого бы я хотел так сильно… И если вы примете меня… – Он умолк. – Вы ждете, когда я скажу, что люблю вас? Возможно, у вас и отшибло мозги, но не настолько, чтобы этого не понимать.

– Я знаю, знаю, – пролепетала она. – И… и… – Она должна дать ему честный ответ, каких бы усилий над собой ей это ни стоило. – И я тоже люблю вас, Сэмюэль. Просто вы позволяете себе слишком многое! Это не дает вам права указывать мне, что я могу делать, а чего нет!

Его лицо осветилось огромной улыбкой.

– Вы поступите так, как я вам скажу. Но я хочу в своем доме мира и тишины, поэтому не стану говорить того, что вам не по нраву.

– Отлично! – Она перевела дыхание. – В таком случае все будет хорошо… когда придет время. – Она жадно втянула в себя воздух. – Не желаете ли чашку чая? Глядя на вас, видно, что вы озябли.

– Да, – ответил он, отодвигая от стола стул и наконец садясь. – С великим удовольствием. – Телман временно решил не продолжать больную для него тему. Грейси ответила согласием, и этого было достаточно.

Вздохнув с облегчением, Грейси прошла мимо него к плите. Собственно, дальше ей отступать было некуда.

– Вы именно за этим и пришли? – спросила она.

– Нет. Но я думал об этом… какое-то время. Я пришел сказать мистеру Питту, что у полиции появился новый свидетель по делу об убийстве в Иден-Лодж и что, похоже, все обстоит гораздо серьезнее.

Грейси поставила на плиту чайник и обернулась к Телману.

– И что это за свидетель?

– Он утверждает, что эта египтянка посылала мистеру Ловату записку, в которой приглашала его прийти к ней, – хмуро ответил Телман. – Его наверняка призовут дать показания в суде… В этом не приходится сомневаться.

– И что можем сделать мы? – с волнением в голосе спросила Грейси.

– Ничего, – ответил он. – Однако знать об этом не помешает.

Она не стала спорить, однако не на шутку встревожилась за Питта. И даже теплое ощущение внутри ее, эта легкая щекотка победы, которую она испытала в момент принятия решения, и все те огромные перемены, которые в один прекрасный день оно принесет с собой, были бессильны развеять ее тревогу. Как ни печально, но в данном случае они бессильны чем-либо помочь делу.

***

Вскоре после этого вернулись Питт и Шарлотта. Выслушав все, что поведал ему Телман, он поблагодарил полицейского, вновь надел пальто и тотчас же вышел из дома, чтобы уже сегодня поставить в известность Наррэуэя. Он не мог и не стал ждать до утра. Ведь сегодня был вечер пятницы.

До возобновления слушания дела в их распоряжении оставалось два дня – слишком короткий срок для того, чтобы надеяться успеть что-то сделать. Питт не привык к таким полным провалам. Это было холодное, неприятное ощущение, и оно, по-видимому, не покинет его еще слишком долго. Разумеется, у него и в прошлом бывали нераскрытые случаи или же такие, когда ответ был ему известен, но он не мог его доказать, – однако не столь огромных масштабов.

Оставив Питта стоять посреди комнаты, лакей закрыл дверь. Наррэуэй поднял глаза и тотчас прочел по лицу Питта все, что тот хотел ему сказать.

– Итак? – спросил он, подаваясь вперед, как будто хотел встать.

– У полиции есть новый свидетель, который утверждает, будто Аеша посылала Ловату записку, в которой просила его прийти к ней, – честно ответил он, не видя никакого резона пытаться смягчить этот удар. Он понял, что это значит, еще до того, как Наррэуэй заговорил.

– То есть она нарочно заманила его в сад, – с горечью произнес тот. – Он либо уничтожил эту записку сам, либо она забрала его у него до того, как туда прибыла полиция. Это не было непредумышленное преступление. Она все спланировала заранее. – Наррэуэй задумчиво наморщил лоб. – Она нарочно хотела запятнать честь Райерсона или же это вышло по чистой случайности?

– Если да, – Питт сел, не дожидаясь приглашения, – то она была в нем странным образом уверена. Откуда ей было знать, что он будет у нее до приезда полиции? И что согласится помочь ей избавиться от тела? Имелся ли у нее альтернативный план на тот случай, если он, наоборот, поднимет тревогу?

Наррэуэй скривил губы.

– Считается, что полицию вызвала она сама или же поручила это сделать слуге. Если это была месть за ту египетскую резню, то, возможно, он тоже причастен к этой истории.

Наррэуэй нахмурил лоб. Его лицо было перекошено гримасой ужаса. Он смотрел прямо перед собой, на некое жуткое зрелище, видимое лишь его внутреннему взору.

– Насколько я понимаю, суд вызовет этого свидетеля в понедельник, – сказал он, не глядя на Питта.

– Думаю, да, – ответил тот. – И он подтвердит наличие умысла.

– И тогда она возьмет слово и поведает всему миру почему, – закончил его мысль Наррэуэй тихо, но твердо. – А потом газеты наперебой повторят ее рассказ. Не пройдет и нескольких часов, как эта история станет достоянием всей страны, а потом и всего мира. – Говоря эти слова, Наррэуэй выглядел каким-то побитым. – Египет рванет, как пороховая бочка. По сравнению с этим Махди и суданская резня покажутся детскими играми, как если бы Гордон в Хартуме просто играл в солдатики. И мы неизбежно потеряем Суэцкий канал.

Наррэуэй весь напрягся и сжал кулаки.

– Боже! Какое жуткое фиаско. Мы были обречены на него с самого начала, не так ли?! – Это был не вопрос, а возглас отчаяния.

– Ничего не понимаю, – медленно произнес Питт, как будто нащупывая в потемках догадок верную дорогу. – Почему именно сейчас? Если даже она приехала в Лондон не просто так, если втянула в это дело Райерсона, якобы задавшись целью вернуть в Египет хлопкопрядильную промышленность, если убила Ловата, чтобы разоблачить резню двенадцатилетней давности, – зачем ей было все это делать? – Он посмотрел на Наррэуэя. – Не проще ли было во всеуслышание заявить об этом в Египте? Факты налицо. Тела можно было найти и эксгумировать. Три с половиной десятка людей, застреленных, а затем преданных огню. На их останках наверняка бы нашли следы пулевых ранений, осколки костей, которые бы свидетельствовали о том, что тот пожар не был случаен. Зачем ей понадобилось это убийство и этот суд? К чему рисковать собственной жизнью? Если им известно про те давние кровавые события, то по сравнению с разоблачением резни, которую устроила наша четверка, убийство одного солдата, замешанного в этой истории, – это ничего не значащая ерунда. Я бы даже сказал, величайшая глупость.

Наррэуэй в упор посмотрел на него.

– Что, собственно, вы хотите сказать, Питт? Что ею кто-то манипулирует? Что она лишь орудие в чьих-то руках?

– Похоже на то, – согласился Питт. – Какой смысл кому-то втягивать в это дело Райерсона?

– Ради громкого скандала, – тотчас ответил Наррэуэй. – Убийство второстепенного дипломата мало кого заинтересует. А вот причастность к этой истории Райерсона заставит взяться за перо всех журналистов Европы. Если египетская резня получит на суде в Олд-Бейли огласку, можно быть уверенным: о ней узнают не только Британия и Египет, но и почти весь остальной мир. Такое невозможно замять. Станут известны не только зверство, нечеловеческая жестокость, весь ужас происшедшего, но и то, какими глупыми или, наоборот, некрасивыми способами с тех пор кое-кто пытался замять эту историю.

– Поэтому Аеша приехала в Лондон, уверенная в том, что помогает вернуть в Египет хлопкопрядильные фабрики, но тот, кто отправил ее сюда, наверняка имел на уме нечто другое? – Для Питта теперь это была лишь половина вопроса. Наконец то, что он узнал про Аешу в Александрии, начало складываться в целостную картину. В Египте он буквально открыл для себя эту женщину. И вот теперь ее предали снова, на этот раз ценой ее собственной жизни. Оставался один-единственный вопрос.

– Каким образом ее убедили убить Ловата? Что ей сказали? – задумчиво произнес он вслух. – Или же она его не убивала?

Наррэуэй уставился на него растерянным взглядом.

– Не знаю, – ответил он, когда вновь обрел дар речи. – Но если не она, то кто?

– Я тоже не знаю. – Питт встал со стула. Его душил гнев – за Аешу, за Райерсона, которых явно подставили, за всех людей, которые будут втянуты в водоворот новых кровавых событий в Египте, получи эта история огласку. От красоты и гостеприимства Александрии ничего не останется, как ничего не останется от жизни людей, чьи лица он видел там, пусть даже не зная их имен. И как жаль, что он их не знал! В его душе кипел настоящий котел эмоций. Он чувствовал, как разрывается между жалостью то к Аеше, то к Райерсону, сам не зная, во что ему верить.

– Добейтесь для меня разрешения, я навещу ее в тюрьме! – произнес он, и это была не просьба, а требование.

– Я смогу это сделать только утром, – ответил Наррэуэй. – Вам придется подождать, – добавил он, посмотрев на Питта. – Ее еще не признали виновной, и у нее есть права. Она все еще находится под защитой египетского посольства. Обещаю, что завтра во второй половине дня вы получите пропуск.

Питт не стал спорить, ибо выбора у него не было.

***

На следующий день после бессонной ночи, наполненной обрывочными кошмарами и почти невыносимым напряжением, он уже в полдень был в кабинете Наррэуэя. Он прождал в одиночестве почти два часа. Наконец Наррэуэй вернулся с конвертом в руках, который вручил ему без каких-либо объяснений.

– Спасибо, – поблагодарил его Питт. Посмотрев на написанные от руки строки, он слегка оторопел, хотя и не подал виду. – Я отправлюсь туда прямо сейчас.

– Ступайте, – согласился Наррэуэй, – прежде чем они передумают. И еще, Питт, будьте осторожны. На карту поставлено слишком многое. Тех, кто стоит за всем этим, вряд ли будут мучить угрызения совести, если им понадобится избавиться от какого-то там полицейского.

Питта как будто ударило током.

– Отлично знаю! – огрызнулся он и, бросив через плечо слова прощания, поспешил выйти вон. Не хотелось, чтобы Наррэуэй догадался, какие страшные мысли обуревают его. Питту и раньше доводилось смотреть в лицо опасности. Патрулировать темные закоулки лондонских трущоб и ни разу с ней не столкнуться было просто невозможно. Но теперь это была совершенно иная ситуация – заговор таких гигантских масштабов, которых раньше он даже не мог себе представить. На карту были поставлены не амбиции одного человека, а судьба целой страны, которая легко может превратиться в бурлящий котел смерти и бессмысленного саморазрушения.

Остановив первый же кеб, он велел извозчику как можно скорее отвезти его к Ньюгейтской тюрьме. Прибыв к ее воротам, он прямиком направился к старшему надзирателю и показал полученный от Наррэуэя пропуск. Надзиратель дважды прочел бумагу, после чего посовещался с начальником. Наконец, когда терпение Питта грозило вот-вот лопнуть, надзиратель проводил его к камере, в которой содержалась Аеша Захари, и отомкнул дверь.

Питт шагнул внутрь. Тяжелая стальная дверь с лязгом закрылась за ним. Женщина, которая обернулась к нему, потрясла его до глубины души, и он на миг утратил дар речи. На основе того, что он знал и что видел в Александрии, он уже составил для себя ее мысленный портрет, даже не заметив при этом, как древние городские предания повлияли на его воображение. Он ожидал увидеть смуглянку с блестящими, цвета воронова крыла волосами, томную, с полным соблазнительных изгибов телом, среднего роста, а может, даже чуть ниже.

Она же оказалась очень высокой, лишь дюйма на три ниже его самого, стройная и изящная. На ней было светлое шелковое платье, какие он видел на женщинах в Александрии, однако более аккуратного кроя. Но больше всего его поразила ее кожа – почти черная; ее волосы напоминали шапочку, темную и гладкую, плотно облегающую идеальной формы голову. Черты ее лица были не просто прекрасными, они были утонченными, делая ее похожей на некое произведение искусства. Однако все ее тело дышало жизненной силой. Питт не сомневался: перед ним живая женщина, египтянка. Но не дочь современного средиземноморского исламского Египта, а Египта куда более древнего – коптского. Перед ним была даже не Клеопатра, а сама Нефертити.

– Кто вы? – Ее голос вернул его к действительности. Он был низкий и слегка хрипловатый, однако никакого акцента он в нем не заметил – лишь то, что ее дикция была чуть более четкой, нежели дикция англичанки. За исключением разве что тетушки Веспасии.

– Извините за вторжение, мисс Захари, – машинально произнес он. – Мое имя Томас Питт. Мне нужно поговорить с вами, прежде чем в понедельник суд возобновит работу. Стали известны некоторые обстоятельства, которые, по всей вероятности, не известны вам.

– Можете говорить мне все, что угодно, – ровно ответила она. – Мне нечего вам сказать помимо того, что я уже сказала суду. Поскольку я не могу этого доказать, то не вижу смысла повторять сказанное. Боюсь, вы напрасно тратите свое время, мистер Питт, и мое тоже. У меня его осталось не слишком много, – добавила она без всякого сожаления. И все же под маской мужества Питт прочел на ее лице глубочайшую боль.

Он остался стоять, тем более что сесть было просто не на что, разве что на койку, но чтобы подойти к ней, ему нужно было пройти мимо Аеши, а потом разговаривать с ней, глядя снизу вверх.

– Примерно три недели назад я отправился в Александрию, – начал он. От него не скрылось, как от неожиданности она вся напряглась, однако не проронила ни слова. – Я хотел больше узнать о вас, – продолжил он. – И скажу честно, то, что я узнал, меня удивило.

По ее лицу промелькнула тень улыбки, но тотчас исчезла. Казалось, она обладала неким даром замирать на месте, причем он не сводился лишь к отсутствию движения. Скорее то был внутренний контроль, умиротворение духа.

– Я полагаю, вы приехали в Англию, чтобы убедить Райерсона повлиять на хлопкопрядильную промышленность, чтобы египетский хлопок обрабатывался там, где он произрастает. Чтобы в стране вновь возникли хлопкопрядильные и ткацкие фабрики, как то было во времена Мухаммеда Али[12].

И вновь его слова застали ее врасплох. И хотя она лишь на миг задержала дыхание, Питту этого мига хватило, чтобы уловить ее растерянность.

– Чтобы труд приносил вашему народу процветание, – добавил он. – Увы, это было верхом наивности. Знай вы, какие деньги вложены в хлопкопрядильные фабрики Англии, сколько влиятельных людей заинтересованы в их работе, вы бы наверняка поняли, что никто, даже такой высокопоставленный человек, как Райерсон, не в состоянии что-либо изменить.

Аеша открыла было рот, как будто хотела возразить, однако передумала и молча отвернулась от Питта. Свет мерцал на ее безупречно гладкой коже, словно полированный шелк. Питт отметил ее высокие скулы, длинный прямой нос, чуть раскосые глаза. Это было лицо, полное страсти и безграничного достоинства и одновременно, как ни странно, юмора. Тоненькие лучики морщинок, которые он сумел рассмотреть, будучи рядом с ней, были как бы отпечатками смеха, впрочем, не только от смеха, но также от острого ума и склонности к иронии.

– Думаю, тот, кто отправил вас сюда, знал, что вам никогда не достичь успеха, – продолжил Питт. Он не был уверен, то ли за окном пробежала тень, то ли же ее тело окаменело под шелковыми складками платья. – Думаю, его цель была иной, – добавил он. – И судьба хлопкопрядильной промышленности была нужна ему лишь в качестве предлога для вашего приезда сюда, ибо он понимал, что вы посвятите этому делу все свои усилия.

– Вы ошибаетесь, – ответила она, не глядя на него. – Если я была наивна, то заплатила за это высокую цену. Однако я не убивала лейтенанта Ловата.

– Но готовы пойти за это на виселицу? – удивился он. – И не одна, а вместе с Райерсоном?

Она сжалась, как будто Питт ударил ее, однако не издала ни звука и не сдвинулась с места.

– Вы считаете, что поскольку он министр, то это сойдет ему с рук и его отпустят на свободу? – спросил Питт.

Наконец она повернулась к нему. Ее глаза были широко раскрыты и казались почти черными.

– Неужели вы не понимали, что у него могут быть враги? – спросил Питт громче, нежели намеревался. Увы, ему было не до учтивости. Будь он с ней вежлив, она наверняка попытается уйти от правды. – Однако тот, кто послал вас сюда, преследовал цели куда более далекоидущие, нежели Египет или Манчестер.

– Неправда. – Она произнесла это как само собой разумеющийся факт. В первый миг Питт не заметил ни в ее голосе, ни в глазах сомнения. Но только в первый. Впрочем, она тотчас поспешила овладеть собой.

– Если Ловата убили не вы, то кто? – тихо спросил он. Он пока еще не решил для себя, рассказывать ей про устроенную Ловатом и его приятелями резню или хотя бы намекнуть. В данный момент он внимательно наблюдал за ней в надежде уловить на ее лице выражение, пусть самое мимолетное, которое выдало бы ненависть, подтолкнувшую ее к убийству Ловата. Увы, пока что он ничего не увидел, даже легкой тени.

– Я не знаю, – просто ответила она. – Но вы говорите, что это никак не связано с хлопком. Тогда с чем?

Было невозможно поверить, что она знала. А если нет, и скажи он ей правду, заставит ли любовь к родной стране – или же простое желание справедливости – ее заговорить, возможно, даже найти оправдание своему преступлению? Смягчит ли судья ей приговор, когда узнает об этом? Лично он сам наверняка бы смягчил.

– С иными политическими причинами, – уклончиво ответил он. – С желанием предать гласности одно старое преступление с тем, чтобы спровоцировать беспорядки, даже восстание.

– Вроде восстания дервишей в Судане?[13] – упавшим голосом спросила она.

– А почему нет? Зная то, что известно вам сейчас, неужели вы считаете, что у вас имелся хотя бы малейший шанс повлиять на ситуацию с хлопком до того, как изменится ситуация политическая и финансовая, независимо от того, во что верил и на что надеялся мистер Райерсон?

Аеша Захари на несколько мгновений задумалась.

– Нет, – еле слышно призналась она.

– В таком случае тот, что прислал вас сюда, тоже про это знал и преследовал совершенно иные цели? – гнул свою линию Питт.

Аеша не ответила, однако он по ее глазам понял, что она с ним согласна.

– И ему было наплевать, что вас отправят на виселицу за убийство, которого вы не совершали, – продолжил он. – Вместе с Райерсоном, если на то пошло.

Его слова ее явно задели. Она вся напряглась, а ее темная кожа сделалась бледнее, как будто кровь отлила от нее.

– Этот некто мог убить Ловата? – спросил Питт.

Она едва шевельнула головой, но это был знак согласия.

– Каким образом? – уточнил Питт.

– Он… он выдает себя за моего слугу…

Ну разумеется! Тарик эль-Абд, молчаливый, почти невидимый! Ему ничто не мешало взять ее пистолет, застрелить Ловата, после чего самому вызвать полицию, чтобы те нагрянули на место преступления и застали там Райерсона! Он легко мог все подстроить, ведь именно ему Аеша поручила передать Ловату ее записку! Полиция никогда не заподозрит его – ведь тень подозрения падет на других. Да, это был идеальный план.

– Спасибо вам, – искренне поблагодарил ее Питт. По крайней мере, пусть не сама проблема, но загадка наконец разрешилась. Вплоть до этого момента он не отдавал себе отчета в том, как же для него важно, чтобы Аеша была невиновна. У него как будто с души свалился камень.

– Что вы намерены делать, мистер Питт? – спросила она, и он уловил в ее голосе страх.

– Намерен доказать, что вас использовали в корыстных целях, мисс Захари, – ответил Питт, отлично понимая, что выбор слов наверняка заставит ее вспомнить другой раз, много лет назад, когда ее точно так же использовали в своих целях, а затем предали. – Ни вы, ни мистер Райерсон не виновны в убийстве. И я попытаюсь это доказать, но так, чтобы при этом не потопить Египет в крови. Но боюсь, что вторая цель возьмет верх над первой.

Она ничего не ответила, неподвижно застыв, словно статуэтка из черного дерева. Питт на прощанье улыбнулся ей и постучал в дверь, подзывая надзирателя. Он несколько мгновений колебался, не зная, пойти ли ему одному или же найти Наррэуэя и сообщить и ему тоже. Если за планом сделать учиненную четверкой резню достоянием гласности и тем самым подвигнуть Египет на мятеж стоит Тарик эль-Абд, то он не сдастся в руки Питту или кому-то еще. Если прийти в Иден-Лодж, этот визит насторожит араба и, возможно, тем самым лишь приблизит трагедию, которой Питт так страшился.

Остановив на Стрэнде кеб, Питт назвал извозчику адрес офиса Наррэуэя. Боже, прошу тебя, пусть он будет на месте!

– В чем дело? – спросил Наррэуэй, как только увидел его лицо.

– За Аешей стоит ее лакей, Тарик эль-Абд, – ответил Питт и по лицу Наррэуэя понял: дальнейших объяснений не требуется.

Наррэуэй глубоко вздохнул, как будто злился на самого себя за то, что сам не понял этого раньше.

– Черт возьми, да мы сущие слепцы! – выругался он, вскакивая на ноги. – Слуга и иностранец. Мы даже не замечали его. Проклятье! – Резким движением он вытащил ящик стола, достал оттуда пистолет, снова задвинул ящик и шагнул к Питту. – Надеюсь, вам хватило соображения велеть кебмену подождать? – довольно грубо поинтересовался он.

– Безусловно! – ответил Питт, шагнув вслед за ним к двери, а затем сбежал по ступенькам крыльца на тротуар, где их ждал кеб. Как будто чувствуя напряженность извозчика, лошадь нетерпеливо пританцовывала на месте.

– Иден-Лодж, – коротко бросил Наррэуэй, садясь первым, и, не дожидаясь, когда Питт устроится рядом с ним, жестом велел извозчику ехать. Кеб покатил вперед.

Всю дорогу, пока они ехали по многолюдным улицам, пока огибали скверы и парки, оба молчали – вплоть до того момента, когда кеб остановился у входа в Иден-Лодж.

– Обходим дом, – приказал Наррэуэй, первым бросаясь вперед.

Увы, в Иден-Лодж никого не было. Когда они вошли в него с черного хода, дом был совершенно пуст. Плита в кухне была холодна, пепел в каминах – серым, съестные припасы в кладовой начали портиться. Взбешенный, Наррэуэй снова бессильно выругался. Увы, ни он, ни кто-либо другой не мог ничего поделать.

Глава 13

Полиция, как ни старалась, не нашла никаких следов Тарика эль-Абда, равно как и всех других, к кому Наррэуэй обратился за помощью. Воскресенье выдалось унылое – холодное и ветреное, как будто погода испортилась в ожидании неминуемой катастрофы. Питт весь день безвылазно просидел дома. С одной стороны, ему было некуда пойти, с другой – совершенно нечем заняться. Рассмотрение дела возобновится утром. Предполагалось, что Тарик эль-Абд появится снова и откроет жуткую правду о кровавой резне. Это станет началом конца мирной жизни в Египте, концом британского правления и всего того, что Суэцкий канал означал для империи.

Он рассказал Шарлотте все, что ему было известно. Что-то от нее скрывать не имело смысла, ибо самое страшное она знала сама, причем еще до него.

Днем они вместе съели воскресный обед. Это был самый чинный обед в их семье за всю неделю. Дэниэл и Джемайма одновременно побаивались и обожали его, ибо были вынуждены вести себя как взрослые. Но хотя в их глазах сам воскресный обед был неотъемлемой частью семейной жизни, это вовсе не значило, что он должен состояться непременно сегодня.

После обеда Питт сидел у камина, делая вид, будто читает, хотя на самом деле не перевернул в книге ни единой страницы. Шарлотта сидела за вышиванием. Но поскольку она украшала вышивкой кромку салфетки, то особого внимания это не требовало. Грейси и дети надели пальто и отправились на прогулку.

– Как он поступит? – спросила Шарлотта, когда молчание сделалось невыносимым. – Придет в суд в качестве свидетеля защиты и расскажет, что убил Ловата в отместку за то, что из-за него потерял всех своих близких или что-то в этом роде? После чего опишет подробности той резни?

Питт оторвал от книги глаза.

– Думаю, да, – согласился он. Заметив на ее лице страх, он с горечью подумал о том, что все их надежды на то, что этого не случится, что они еще смогут что-то придумать, тщетны и ему нечем ее утешить.

Желание защитить Шарлотту было глубоким. С другой стороны, как ни странно, ему было приятно поделиться с ней своими самыми сокровенными думами. Она понимала его. В душе он был благодарен тому, что ему не нужно от нее ничего скрывать. Да ей и самой это было не нужно. Он с трудом представлял, как другие мужчины утаивают многое от своих жен. Да, можно оберегать ребенка. Но жена – это спутник жизни, она идет по ней с вами рядом, не только легкими тропами, но порой – извилистыми и крутыми.

– Надеюсь, мистер Наррэуэй предупредит адвоката, – сказала она, хотя в глазах ее застыл вопрос. – Или же… его вызовет сам адвокат. Как ты думаешь? – Было видно, что эта мысль ей неприятна. Она была чужой в их теплой и уютной гостиной с ее слегка изношенной мебелью, спящими у камина кошками, с подрагивающими отблесками пламени на стенах.

Но права ли Шарлотта? Что, если защищавший Райерсона адвокат был в курсе всего с самого начала? Питт понятия не имел. Но если адвокат все-таки знал? От этой мысли Питту сделалось не по себе. В происшедшем ему виделась некая жестокость, не имевшая ничего общего с понятной человеческой страстью преступления на личной почве. И если это так, похоже, это намеренное предательство.

Часы показывали без нескольких минут три, когда раздался звонок в дверь. Грейси все еще гуляла с детьми, поэтому дверь открыл сам Питт. Стоило ему увидеть перед собой лицо Наррэуэя, как он тотчас понял: случилось нечто из ряда вон выходящее.

– Он мертв, – произнес Наррэуэй, хотя Питт еще ни о чем не спросил его.

– Кто мертв? – на мгновение растерялся Питт.

– Тарик эль-Абд! – резко ответил Наррэуэй и, шагнув мимо Питта в прихожую, отряхнул пальто. Хотя в данный момент дождя не было, холодный ветер пробирал до мозга костей, а по небу с востока летели стаи тяжелых туч. Наррэуэй в упор посмотрел на Питта; в его глазах застыл ледяной ужас. – Речная полиция обнаружила его тело… висело под лондонским мостом! Похоже, он сам наложил на себя руки.

Питт лишился дара речи. Всего несколько слов, сказанных Наррэуэем, и от его рассуждений не осталось камня на камне. Что это? Решение всех их проблем или нечто гораздо худшее?

– Самоубийство? – ошарашенно уточнил Питт. – Но почему? Он ведь только выиграл бы! Завтра утром он бы осуществил все свои планы!

– И получил бы в качестве награды петлю, – парировал Наррэуэй.

– Испугался в последний момент? – спросил Питт, все еще отказываясь верить.

– Кто знает, – ответил Наррэуэй с каменным лицом.

– Но ведь это полная бессмыслица! – воскликнул Питт. – Ведь он так ловко провернул это дело! Ему оставалось лишь явиться в суд в качестве неожиданного свидетеля и во всеуслышание рассказать о кровавых событиях двенадцатилетней давности.

Наррэуэй нахмурился.

– Вчера вы разговаривали с Аешей Захари. Она знала, что теперь вам известно, что эль-Абд убил Ловата…

– Даже если она ему это сказала, – перебил его Питт, – вряд ли бы он решил наложить на себя руки. Ведь она все равно не могла этого доказать. Ему было достаточно явиться в суд в качестве свидетеля и заявить, что это она потеряла тогда всех своих близких, или возлюбленного – да кого угодно! – и по этой причине убила Ловата. Даже попробуй она это отрицать, заяви она, что Ловата убил сам эль-Абд, доказать это она не смогла бы. Смерть Ловата похожа на признание, а сама резня остается секретом.

Они стояли в прихожей, когда дверь гостиной распахнулась и на пороге, с тревогой глядя на них, возникла Шарлотта. Оба как по команде обернулись к ней. В свете газовой лампы она увидела, что муж не один. Не скрылось от нее и то, что лицо Наррэуэя на миг как будто смягчилось, стоило ему увидеть ее.

– Слугу мисс Захари нашли мертвым, – пояснил Питт.

Шарлотта перевела взгляд на Наррэуэя – хотела убедиться, что в словах мужа не кроется более глубокий подтекст.

– Похоже на самоубийство, – добавил Наррэуэй. – Хотя мы не видим этому причин.

Она шагнула в сторону, жестом приглашая их войти в теплую, уютную гостиную. Приглашать их дважды не пришлось. Войдя, Питт закрыл за всеми троими дверь и, поворошив тлеющие угольки, добавил в камин угля, но не потому, что сильно замерз. Просто ему нравилось яркое, новое пламя.

– Значит, или мы чего-то не знаем, – произнесла Шарлотта, садясь на диван рядом со своим рукоделием, – или же это не самоубийство. Кто-то нарочно лишил его жизни.

Питт посмотрел на Наррэуэя.

– Я даже словом не обмолвился в разговоре с Аешей про резню. Если тогда она о ней ничего не знала, то не знает и теперь.

– Прошу прощения, – извинился Наррэуэй, садясь в кресло Питта рядом с камином, и слегка вздрогнул. – Но мне бы и в голову не пришло заподозрить вас в такой неосмотрительности.

– Зачем кому-то понадобилось убивать слугу? – спросила Шарлотта, переводя взгляд с Наррэуэя на мужа. – Такая смерть не может быть случайной. И даже не должна была таковой выглядеть.

– Вы правы, миссис Питт, – хмуро согласился Наррэуэй.

– Значит, это дело рук того, кто доподлинно знал, кто такой на самом деле эль-Абд, какое отношение он имеет к убийству Ловата и планам спровоцировать в Египте мятеж. – Наррэуэй посмотрел на Питта. – Нет, эль-Абд отнюдь не ключевая фигура. За всей этой историей стоит кто-то еще, и по какой-то неизвестной нам причине он убил эль-Абда. – Говоря это, Наррэуэй машинально сжал кулаки. – Но почему? Почему именно сейчас? Ведь им оставался всего один шаг до победы!

Питт встал прямо напротив камина, как будто замерз и хотел согреться.

– Возможно, эль-Абд испугался и отказался явиться в суд в качестве свидетеля? – предположил он. Впрочем, не успели эти слова слететь с его губ, как он сам в них усомнился. – Нет, это тоже бессмыслица. Ему не было причин отказываться. Ведь ему нечего было терять. И вряд ли он собирался брать вину на себя. Наоборот, он бы только подтвердил вину Аеши Захари, подарив суду идеальный мотив для убийства.

Шарлотта посмотрела на Наррэуэя.

– Это поможет Райерсону? Можно ли, не раскрывая правды о резне, доказать, что Ловата убил этот Абд? Ведь наверняка можно. У эль-Абда могло иметься множество мотивов, восходящих к временам службы Ловата в Александрии… не так ли?

– Пожалуй, – задумчиво произнес Наррэуэй. – Да… похоже, теперь у нас появилась возможность снять вину с Райерсона и Аеши Захари… при условии, что мы согласимся с тем, что смерть эль-Абда – это самоубийство.

В голове у Питта шевельнулась одна мысль, неприятная и болезненная, и он поспешил убить ее в зародыше.

– И вы так и поступите? – спросила Шарлотта.

Питт промолчал.

– Пока что это единственное, что мы можем сделать, – ответил Наррэуэй.

Мужчины остались сидеть, греясь у камина. Шарлотта принесла из кухни чай. Они еще около часа разговаривали о том о сем: обсудили недавнюю кончину лорда Теннисона и даже попробовали угадать, кто теперь удостоится звания поэта-лауреата, после чего Наррэуэй поднялся и откланялся.

Как только он ушел, Питт, который не находил себе места, тоже вышел из дома. Он не стал ничего говорить Шарлотте: не хотел облекать в слова поселившийся в его душе страх. Как будто если тот останется невысказанным, он сможет еще какое-то время отрицать его.

Сев в омнибус, он доехал до набережной Темзы, где располагались офисы речной полиции. Там его встретил лишь дежурный сержант, который, однако, сказал ему, в какой из моргов увезли повешенного. Спустя полчаса Питт уже стоял в чистой, безликой комнате с кафельным полом и стенами, в которой, щекоча ему горло, висел знакомый запах карболки и смерти. Он стоял, глядя на распухшее, багровое лицо Тарика эль-Абда. След от веревки глубоко врезался в шею – кривой, полумесяцем изогнутый к одному уху, отчего голова покойника лежала под неестественным углом.

Питт дотронулся до головы, чтобы слегка сдвинуть ее и проверить, нет ли на ней каких-либо других отметин, вмятин или синяков, – любых признаков того, что перед смертью его ударили.

Услышав за своей спиной шаги, он резко обернулся, как будто ощутил некую опасность. Сердце его бешено колотилось в груди, дыхание перехватило.

Макдейд удивленно посмотрел на него.

– Смотрю, вы нынче слишком пугливый, Питт. Что вы хотите узнать? Он умер вчера ночью. Трудно сказать, в котором часу, так как вода повлияла на температуру тела.

– Виноват прилив? – уточнил Питт.

– Я тоже об этом подумал. – Макдейд слегка поджал губы. – Ибо всегда считал, что вода в Темзе поднимается и опускается с предсказуемой регулярностью. Чего я, однако, не могу утверждать, – накрыло ли его случайно волной от проходившего мимо судна, отчего он намок выше, чем, по идее, должен был намокнуть, или же поскользнулся сам и намок?

– Скажите, можно ли утверждать, что он повесился сам? – спросил Питт.

И хотя ответ на этот вопрос вряд ли чем мог ему помочь, в глубине души Питт очень надеялся услышать от Макдейда: да, это несомненное самоубийство.

– Увы, нельзя, – сухо, без колебаний ответил его собеседник. – Небольшие подкожные кровоизлияния говорят о том, что его немного поколошматили. Причем либо перед смертью, либо сразу после. Но настоящих синяков нет, кровь просто не успела собраться. Есть также глубокая рана в волосистой части головы, но это вовсе не значит, что его кто-то ударил. Он мог сам, падая, удариться головой. Впрочем, это могло произойти как угодно: его могло волной бросить на опоры моста, могло задеть проходящее судно и даже какое-нибудь плавающее бревно. – Макдейд пожал широкими плечами. – Я не исключаю убийство, однако, увы, не могу привести никаких доказательств этого предположения.

Питт оттянул простыню, чтобы посмотреть на торс покойника. Грудь эль-Абда была в синяках и ссадинах, как будто он несколько раз ударился обо что-то твердое, а что-то острое или шершавое в нескольких местах содрало с него кожу. Питт вернул на место простыню и отвернулся.

– Кто-то уже выразил готовность предать его земле по обычаям его веры? – спросил он.

Макдейд удивленно поднял брови.

– Никто не обратился за телом?

– Насколько мне известно, пока никто. Думаю, суд решит, что это он стрелял в лейтенанта Ловата.

Макдейд покачал головой, и его многочисленные подбородки затряслись.

– Вы говорите, будто не сомневаетесь, что так и есть, – заметил он.

– Верно, не сомневаюсь, – ответил Питт. – Но я не уверен, что это вся правда. Благодарю вас, – закончил он разговор и повернулся, чтобы уйти. Почему-то в обществе Макдейда он чувствовал себя неуютно. Наверное, потому, что тот слишком наблюдательный. К тому же Питт хотел еще раз поговорить с представителями речной полиции о том, где именно было найдено тело, в каком состоянии была одежда эль-Абда, а также точный график прилива и отлива вчерашней ночью. Время смерти было крайне важно. Более того, в данный момент этот вопрос затмил собой все остальное в его голове.

Спустя два часа, без четверти девять, у него имелись все ответы. Он стоял на набережной Темзы, под порывистым ветром. Полы пальто хлопали вокруг его ног, шарф то и дело разматывался на шее. Он смотрел на стремительно текшую мимо него воду, которую ветер гнал со стороны моря. Пенистая поверхность реки была сплошь усеяна лодками, пароходами, баржами, одинокими прогулочными судами с полудюжиной пассажиров на палубе.

Тарик эль-Абд умер между часом ночи и пятью часами утра. Точнее никто сказать не мог. В это время большинство людей были дома, в постели. Питт мог легко доказать, что ночью он был дома, ведь Шарлотта всегда просыпалась на любой шорох. Человек, живший один, сказать о себе такого не мог.

Он поймал себя на том, как мало он знает о личной жизни Наррэуэя. Почему-то раньше он об этом даже не задумывался. Более того, он практически ничего не знал о его прошлом, семье, убеждениях. Его личная жизнь была тайной за семью печатями. Единственное, в чем Питт не сомневался, – так это что Наррэуэй всем сердцем предан своему делу и целям, которым служил. Кроме того, между ним и Райерсоном были личные отношения, отчего он принимал случившееся так близко к сердцу и, несмотря ни на что, отказывался его осуждать. Именно это сейчас грызло Питта изнутри тупой, но настойчивой болью, на которую он больше не мог не обращать внимания. Вопрос стоял так: сейчас или никогда. Завтра суд возобновит работу, так что времени у него в обрез. Главное, застать Наррэуэя дома.

Питт встретил его на пороге дома. Как обычно, одетый в свой безукоризненно сшитый темно-серый костюм, Наррэуэй резко остановился. Он был бледен, глаза – широко раскрыты.

– В чем дело? – хрипло спросил он, переводя дыхание.

Питт еще ни разу его не ослушался, ни разу не поставил под сомнение его слова или приказ, отдавая себе отчет в том, что зависит от Наррэуэя, причем не только в том, что касалось его работы в Особой службе. Более того, он был искренне благодарен ему за его советы и защиту, пока он сам лишь овладевал новым для него мастерством. Увы, владевшие им в данный момент эмоции вынудили его отбросить прочь все соображения на этот счет.

– Входите! – резко бросил он.

Ветер дул холодный и пронизывающий; как будто этого было мало, накрапывал мелкий дождь. Лицо Наррэуэя сделалось каменным.

– Надеюсь, это что-то важное, Питт, – сказал он наконец, взяв себя в руки, и его глаза вновь приобрели стальной блеск.

– Безусловно, – процедил сквозь зубы Питт. Возможно, с его стороны было куда разумнее высказать все прямо здесь, на пороге. Он осознал это, когда вслед за Наррэуэем шагнул в дом и услышал, как за ним закрылась дверь.

Наррэуэй по коридору привел его в кабинет, где резко повернулся к нему лицом.

– Итак? – произнес он. – В вашем распоряжении десять минут. После чего я уйду, независимо от того, закончили вы свой рассказ или нет. Заседание суда возобновляется в десять. Я должен быть там. – В утреннем свете, который лился в огромное окно, его бледное лицо имело пепельный оттенок. Вокруг глаз и рта залегли резкие морщины – следствие напряжения и бессонных ночей.

– Но ведь новый свидетель по делу мертв, – ответил Питт. – Теперь никто не поведает миру об истинных мотивах Аеши. Самоубийство эль-Абда говорит само за себя.

– Почти никто, – коротко согласился Наррэуэй. – Тем не менее я должен присутствовать при оправдании обвиняемых. Так чего вы хотите, Питт?

– Что заставляет вас думать, что эль-Абд совершил самоубийство? – спросил Питт. В эти мгновения он мечтал быть где угодно, но только не здесь. – Ведь ему до победы оставался всего один шаг.

– Мы знали, что убийца – он, – произнес Наррэуэй. Правда, в его голосе промелькнула тень сомнения, которую мог заметить только Питт.

Он, не веря своим ушам, посмотрел на Наррэуэя.

– И он испугался? Внезапно? Испугался чего? Что мы арестуем его по пути в суд и не дадим ему выступить там в качестве свидетеля?

Наррэуэй медленно набрал полную грудь воздуха и так же медленно выдохнул.

– К чему вы клоните, Питт? Сейчас не время для игр.

Если он не скажет этого прямо сейчас, момент будет окончательно упущен, и тогда Питта до конца его дней будут терзать сомнения.

– Как удобно для нас! – ответил он. – Теперь можно спать спокойно. Ведь Суэц остался в наших руках. – Он, не мигая, смотрел на Наррэуэя.

Лицо Наррэуэя стало мертвенно-бледным.

– Возможно, – согласился он, однако по его лицу промелькнула тень.

– Почему эль-Абд это сделал? – спросил Питт.

– Не знаю. Это полная бессмыслица, – признал Наррэуэй, по-прежнему стоя как вкопанный посреди кабинета.

– Если бы мне… – произнес Питт. – Или вам…

Наконец до Наррэуэя дошло. От его лица отлила последняя капля крови, отчего его кожа сделалась серой, как бумага.

– Боже милостивый! Вы считаете, что я убил эль-Абда?

– А разве нет?

– Нет, – быстро ответил Наррэуэй. – Я его не убивал.

Он не стал задавать Питту тот же вопрос, ибо уже знал ответ. Знал он и то, что Питт спрашивает его искренне и что ему больно это делать. Но шевельнувшееся в его груди сомнение заставило его заговорить.

– Его убили?

– Вы уверены, что его убили?

– Не на все сто процентов, но полагаю, что да, – ответил Питт. – Это было сделано весьма умело, я бы сказал, мастерски. Невозможно определить, когда эль-Абд получил травмы – до или после смерти, ударил его кто-то или же он сам, падая, случайно ударился, или же его задело проходившее мимо судно. Невозможно ничего доказать.

По лицу Наррэуэя вновь промелькнула тень.

– Но кому понадобилось его убивать и почему?

– Думаю, это сделал тот, кто знал о резне, – предположил Питт. – Кто был готов пойти на что угодно, даже на преступление, лишь бы отправить Райерсона на виселицу и не допустить, чтобы правда всплыла. Ибо это дорого бы стоило ему самому.

Наррэуэй был искренне ошарашен.

– Вы так считаете? – спросил он надтреснутым от удивления голосом. – Что я хочу видеть Райерсона в петле?

– Нет, я так не думаю, – честно признался Питт. – Думаю, вам это самому неприятно. Думаю, вас терзает вина. Но вы скорее отправите его на эшафот, чем позволите правде получить огласку, ибо в этом случае мы теряем Египет.

Наррэуэй ничего не ответил. Молчание повисло между ними, словно бездонная, темная пропасть.

– Не тратьте понапрасну мое время, – произнес Питт, делая шаг к двери и отрезая Наррэуэю к ней путь. В его планы не входило применять физическую силу. Более того, он не был уверен, что он на нее способен. Пусть Наррэуэй легче и ниже его ростом, однако он поджар и, возможно, искушен в способах самообороны, которые ему самому неизвестны. Возможно, даже вооружен.

Тем не менее Питт поклялся себе, что не сдвинется с места, пока не получит ответ. Им владели чувства, а не разум. Он даже не задумался о том, как поступит, если Наррэуэй признается в убийстве эль-Абда.

На какой-то миг тучи за окном рассеялись и в комнату проникли солнечные лучи.

– Это никак не связано с Египтом, убийством Ловата или резней, – наконец произнес Наррэуэй глухим, сдавленным голосом.

Питт ждал, что он скажет дальше.

– Черт побери, Питт! Это не ваше собачье дело! – взорвался Наррэуэй. – Это случилось много лет назад. Я… я… – Он снова запнулся.

Питт даже не пошелохнулся.

– Двадцать лет назад, – продолжил Наррэуэй, – я работал над ирландской проблемой. Я знал, что готовится восстание, акты насилия, убийства…

По спине Питта пробежал холодок.

– Я должен был узнать, что происходит, – продолжил Наррэуэй. Он немигающими глазами посмотрел на Питта. Впрочем, взгляд его был исполнен внутренней муки. – У меня был роман с женой Райерсона. – Его голос дрогнул. – Она погибла по моей вине.

Так вот оно что! Наррэуэя терзало раскаяние. А Ловат, или Аеша, или что-то еще были здесь совершенно ни при чем. Внезапно Питт поймал себя на том, что верит Наррэуэю.

Тот ждал, пристально глядя ему в глаза. Он не стал ничего спрашивать. Питт медленно кивнул. Он все понял. Более того, внезапно, к его великому изумлению, до него дошло нечто такое, что наверняка никогда не будет произнесено вслух даже в виде намека: Наррэуэю не все равно, что он подумает.

– Так мы едем в суд? – внезапно рявкнул Наррэуэй. Он видел: Питт поверил ему, и этого было достаточно. Мучительное напряжение ушло, и он поспешил этим воспользоваться. Он должен был вернуть старый долг и сгорал от нетерпения это сделать.

– Да, – ответил Питт, вновь поворачиваясь к двери, и, даже не обернувшись на Наррэуэя, вышел из кабинета.

***

На этот раз зал суда Олд-Бейли не был набит битком. В последние дни интерес к громкому процессу явно пошел на спад. Газеты сообщили о смерти Тарика эль-Абда, но лишь как о смерти неизвестного иностранца, который, по всей видимости, совершил самоубийство. Ни о какой связи с делом Райерсона даже не упоминалось. Вердикт присяжных воспринимался как само собой разумеющееся, хотя и будет вынесен не раньше завтрашнего дня. Считалось, что адвокат обвиняемых должен сделать некое объяснительное заявление, высказать собственное сомнение – что угодно, лишь бы все подумали, что он сделал все, что мог.

Наррэуэй и Питт вошли в зал в тот момент, когда этот самый адвокат, сэр Энтони Маркхэм, встал, чтобы выступить с речью.

Судья раздраженно посмотрел на Наррэуэя. Он не знал, кто перед ним. В его глазах это был некий незнакомец с дурными манерами, который опоздал и своим появлением нарушил чинный ход заседания.

Питт заколебался. Маркхэм явно знал Наррэуэя, однако никакого интереса на его лице Питт не заметил, скорее наоборот. Слегка покачав головой, адвокат вновь повернулся к судье.

Наррэуэй замер на месте. Знает ли Маркхэм про Тарика эль-Абда или нет? Если нет, то наверняка станет цепляться за любую спасительную соломинку. Внезапно он, к своему ужасу, понял, что толком не знал, свидетелем какой стороны, обвинения или защиты, должен был выступить эль-Абд – должен ли он подкрепить убийство идеальным мотивом или же, наоборот, сообщит суду некие смягчающие обстоятельства?

Но что, если этим неожиданным свидетелем был вообще не эль-Абд, а кто-то другой? Что возвращало его к вопросу, на который у них до сих пор не имелось ответа – кто стоит за всей этой историей? Кто организовал убийство Ловата, кто пытался отнять у Британии Суэц и разрушить всю восточную половину империи? Был ли один из присутствующих в зале адвокатов им подкуплен? И кто убил эль-Абда и почему?

В зале суда на миг воцарилась гробовая тишина. Питт огляделся по сторонам. Галерея для зрителей была заполнена лишь на три четверти. Он увидел Веспасию. Свет падал на ее бледное лицо, бликами играл на ее седых волосах. Сегодня на ней была маленькая, весьма скромная шляпка. Возможно, это было сделано ради сидящих позади нее, чтобы не заслонять им зал. На следующем за ней ряду с каменным лицом сидел Фердинанд Гаррик. Взгляд его был неподвижно устремлен куда-то в пространство, как будто он был загипнотизирован действом, что вот-вот должно было развернуться внизу. Присяжные сидели на своей скамье, печальные и усталые, слушая и наблюдая за ходом дела лишь потому, что таков был их долг.

Наррэуэй подошел к Маркхэму и встал с ним рядом. Питт – лишь на шаг позади.

– Найденное под мостом тело приналежит Тарику эль-Абду, – произнес он так тихо, что Питт улавливал лишь каждое второе слово. – Это он убил Ловата. Мисс Захари это признала, и этот факт служит идеальным доказательством ее невиновности.

Маркхэм застыл в неподвижности.

– Как, однако, удобно для мисс Захари и, разумеется, для мистера Райерсона, – ответил он, не скрывая сарказма. – Но зачем этому слуге-египтянину понадобилось убивать лейтенанта Ловата? Это вам тоже известно?

– Нет, это мне неизвестно, но это не имеет значения, – холодно ответил Наррэуэй. – Возможно, Ловат обесчестил его дочь или сестру, или, возможно, даже жену. Откуда мне знать. Главное, воспользуйтесь этим. Вызовите представителя речной полиции! И тогда Питт опознает для вас покойника.

Маркхэм вопросительно посмотрел на Питта. Тот кивнул. Лицо Маркхэма сделалось каменным. Он терпеть не мог получать приказания – от кого бы то ни было.

– Вы собираетесь продолжать, сэр Энтони? – раздраженно поинтересовался судья.

Маркхэм поднял на него взгляд, как будто уже позабыл про Наррэуэя.

– Да, милорд. Я только что узнал нечто такое, что бросает совершенно иной свет на обстоятельства смерти лейтенанта Ловата. С вашего разрешения, я хотел бы пригласить для дачи показаний Томаса Питта.

– При условии, что ему есть что сказать, сэр Энтони, – устало буркнул судья. – Я не потерплю в этом зале дешевых спектаклей.

– Свидетельство сразит вас наповал, милорд, – холодно ответил Маркхэм. – Но я бы не назвал это дешевым спектаклем.

– Тогда не тяните время! – огрызнулся судья.

– Я вызываю Томаса Питта! – громко заявил Маркхэм.

Наррэуэй быстро посмотрел на Питта и, резко развернувшись на пятках, сделал два шага к ближайшему ряду, где имелось свободное место. Питт же прошел через весь зал, поднялся к свидетельской трибуне, где назвал свое имя и адрес и подождал, когда Маркхэм задаст ему вопросы, касающиеся эль-Абда. Если он и нервничал, то совсем чуть-чуть. Он впервые давал свидетельские показания не как офицер полиции. Теперь он был человеком из мира теней, без чина или рода занятий.

– Вы знали лакея мисс Захари, Тарика эль-Абда, мистер Питт? – спросил адвокат.

– Да.

– В каком качестве?

– Как слугу в Иден-Лодж, – ответил Питт. – Но я не знал его лично.

– Но вы когда-нибудь разговаривали с ним? – задал Маркхэм свой второй вопрос.

– Да, в общей сложности около часа.

– То есть вы бы узнали его, если бы увидели его снова?

– Да.

– Вы его видели после того?

Присяжные уже начинали нетерпеливо ерзать. Прокурор вскочил на ноги.

– Милорд, боюсь, что представление моего друга о полном драматизма спектакле отлично от моего. Я ни разу не слышал ничего более скучного. Какое имеет значение, провел этот… джентльмен какое-то время, обмениваясь слухами с лакеем мисс Захари… или же нет?

– Я всего лишь хотел установить, что мистер Питт в состоянии опознать Тарика эль-Абда, милорд, – возразил Маркхэм с видом оскорбленного достоинства и, не дожидаясь ответа судьи, снова повернулся к Питту. – Где вы в последний раз видели его и когда, мистер Питт?

– В морге, – спокойно ответил Питт. – Вчера.

Присутствовавшие в зале дружно ахнули. Судья подался вперед. Лицо его было искажено гневом.

– Вы хотите сказать, что он мертв, мистер Питт?

– Да, милорд.

– И что стало причиной его смерти?

Прокурор поднялся с места.

– Милорд, мистер Питт не имеет медицинского диплома. Не в его компетенции давать показания относительно причин смерти кого бы то ни было.

Судье возражение прокурора явно пришлось не по нутру, однако, понимая его правоту, спорить он не стал. Окинув последнего сердитым взглядом, он вновь повернулся к Питту.

– И где же его нашли?

– По словам представителя речной полиции, висящим в петле под лондонским мостом, – ответил Питт.

– Это самоубийство? – рявкнул судья.

– Утверждать это не в моей компетенции, – ответил Питт.

На миг в зале установилась гробовая тишина, а потом по рядам пробежал нервный смешок. Судья сделал каменное лицо и посмотрел на Маркхэма.

– Вы можете продолжать вашу линию защиты ввиду смерти этого человека? – процедил он сквозь зубы. Его лицо порозовело от злости. Нет, он не забудет, как Питт выставил его на посмешище перед всем залом.

– Безусловно, милорд, – с жаром ответил Маркхэм. – Я не могу доказать, что смерть Тарика эль-Абда наступила в результате самоубийства, однако я не в состоянии привести убедительное доказательство тому, что человек, найденный висящим в петле под лондонским мостом, оказался там по чистой случайности. Я убежден, что каждый из двенадцати членов уважаемой коллегии присяжных сочтет это доказательством его причастности к убийству лейтенанта Ловата и, следовательно, невиновности моих подзащитных. Эль-Абд легко мог заполучить в свои руки пистолет, из которого был убит лейтенант Ловат. В его обязанности входило его чистить. И у него были все возможности использовать его в нужный ему момент в собственных целях. Справедливость и здравый смысл требуют, чтобы вы рассмотрели его вину. Его смерть, которую, скорее всего, он принял из собственных рук, служит тому убедительным доводом.

– Но ведь не Тарик эль-Абд пытался избавиться от тела! – возмущенно выкрикнул прокурор, вскакивая с места. – Если Аеша Захари не убивала Ловата, то почему ее застали в саду с тачкой, в которой лежал его труп? Разве это действия невиновной женщины?

– Это действия испуганной женщины! – моментально парировал Маркхэм. – Как бы вы поступили на ее месте, найди вы мертвое тело, рядом с которым лежит ваш пистолет? Вашим первым порывом наверняка было от него избавиться!

– Я бы вызвал полицию, – возразил прокурор.

– В чужой стране? – В голосе Маркхэма звучала насмешка. – Будучи иной национальности, иного языка, иной культуры, вы были бы твердо уверены в справедливости ее системы правосудия? – Он не стал продолжать. По лицам присяжных было видно, что его довод возымел действие.

Прокурор, разведя в жесте бессилия руки, резко повернулся к судье.

– Но почему, милорд? Что, ради всего святого, могло подвигнуть слугу-египтянина убить в центре Лондона английского дипломата?

На галерее возникло движение; с места встал какой-то человек. Он был худощав, элегантно одет, густые волосы волной открывали благородное лицо с орлиным носом. Питт остолбенел. Это был Тренчард! По всей видимости, он прибыл в Англию в отпуск.

– Милорд, – произнес он с подчеркнутой учтивостью. – Мое имя Алан Тренчард. Я представитель британского консульства в Александрии. Полагаю, что у меня есть ответы на вопросы суда. Я прожил и проработал в Египте два с половиной десятка лет. С того момента, как мистер Питт уехал из Александрии, мне стал известен ряд фактов, напрямую связанных с рассматриваемым в этом зале делом, которые на момент его пребывания в Египте были мне неизвестны, и потому я не мог сообщить их ему.

Судья нахмурился.

– Если сэр Энтони пожелает вызвать вас на трибуну для дачи показаний, то в интересах справедливости мы вас выслушаем.

У Маркхэма не было выбора, и он отпустил Питта. Тренчард поднялся на свидетельскую трибуну и повернулся лицом к залу.

Питт занял место рядом с Наррэуэем. Маркхэм снова вышел вперед и привел Тренчарда к присяге. Питт почувствовал, как Наррэуэй весь напрягся. А вот Маркхэм, похоже, был на редкость спокоен. Его клиенты, которым еще вчера грозила виселица, внезапно были в одном шаге от того, чтобы быть оправданными, пусть даже его собственной заслуги в этом не было. Ибо это было дело случая, неожиданно всплывших обстоятельств, которых ни одна душа не могла предугадать. И тем не менее для него это была внушительная победа.

– Мистер Тренчард, – начал он, – вы были знакомы с лейтенантом Ловатом во время его службы в Египте?

– Лично – нет, – ответил Тренчард. – Я нахожусь на дипломатической службе, в то время как он был военным. Возможно, мы с ним встречались, но я этого не помню.

Судья нахмурился. Присяжные переглянулись, как будто не услышали для себя ничего принципиально важного. Питт машинально сжал кулаки – с такой силой, что ногти впились в мякоть ладоней. Маркхэм перевел взгляд на свидетельскую трибуну.

– Вы знали покойного, Тарика эль-Абда?

– Лично нет, но я многое о нем узнал, – ответил Тренчард. Он застыл, напряженно вцепившись в перила трибуны. Было видно, как побелели костяшки его пальцев.

Внезапно Питта пронзил страх, безумный, не поддающийся логике. Он повернулся и посмотрел на скамью подсудимых. Райерсон был весь внимание. Никакой надежды, тем более облегчения, Питт на его лице не заметил. Впрочем, надеяться еще было слишком рано.

А вот Аеша взволнованно подалась вперед, глядя на Тренчарда полными изумления глазами. Питт с ужасом понял: она его знает. Причем не понаслышке, как он сказал, а лично.

Теперь присяжные начали внимать не только каждому слову, но и каждому взгляду.

В зале суда было жарко, но Питт словно окоченел, скованный изнутри лютым холодом. Ему вспомнились слова Тренчарда о том, что тот любил одну египтянку, но та какое-то время назад погибла в результате несчастного случая. Внезапно, как будто вновь перенесшись в ту ночь, когда он сидел на земле и его тело ломило от неудобной позы, а за стенами хижины тихо плескался Нил, он словно наяву услышал, как Исхак рассказывает о своем отце, имаме, о мучивших того ночных кошмарах, в которых фигурировали мертвецы и языки пламени, о дочери, которая ухаживала за отцом и слышала все его слова, слова горя и раскаяния, и которая тоже погибла вскоре после отца.

Питта, словно острый нож, пронзила страшная мысль, которая, однако, все расставляла по своим местам. Дочь имама и возлюбленная Тренчарда – это одна и та же женщина. Да, это был последний фрагмент мозаики. Тренчард, с его страстной любовью к Египту, знал Аешу, знал ее мечты и чаяния. Он также знал про страшное злодеяние в святилище. Ему ничего не стоило, сложив кусочки мозаики вместе, обо всем догадаться. Четверо солдат покинули Александрию не по причине болезни. Этих четверых ради спасения их шкур отправил домой Фердинанд Гаррик. Но не только ради них самих, а также по причине своей беззаветной преданности стране, стремясь защитить интересы Британской империи в Африке и на Востоке.

Питт повернулся к Наррэуэю.

– Он сейчас расскажет суду о резне, – прошептал он, слыша, как дрожит его собственный голос. – Возможно, он с самого начала собирался сделать это сам, чтобы поставить в этой истории точку. Ведь если поручить это кому-то еще, человек мог дрогнуть, пойти на попятную. Нет, он пришел сказать не о том, что двигало Аешей, а о том, что двигало эль-Абдом. Тот вовсе не был ключевой фигурой. Скорее наоборот, козлом отпущения. Чтобы привлечь внимание всего мира, Аеша должна была втянуть в это дело Райерсона. Вина же должна была лечь целиком и полностью на эль-Абда.

Кровь отлила от лица Наррэуэя.

– Боже всемогущий! – выдохнул он. – Вы правы!

Маркхэм по-прежнему разговаривал с Тренчардом.

– И что же вы узнали о Тарике эль-Абде, что имеет отношение к смерти лейтенанта Ловата? – спросил Маркхэм, не скрывая своего любопытства. Он буквально сиял предвкушением победы – та была так близка, что он, казалось, уже ощущал ее вкус.

– Я узнал, почему он его застрелил, – ответил Тренчард.

Питт приподнялся с места. Он не отдавал себе отчета в своих действиях, но он не мог позволить, чтобы это произошло. В противном случае Египет утонет в крови. И не только Египет – Британская Индия, Бирма, пол-империи! Заметив его, Тренчард повернул к нему голову и улыбнулся.

– Тарик эль-Абд потерял всех своих близких во время ужасной… – начал он.

Послышался громкий хлопок, затем другой. Тренчард упал навзничь и соскользнул с трибуны на пол. Питт обернулся на галерею в тот момент, когда раздался третий хлопок. У него на глазах голова Фердинанда Гаррика взорвалась фонтаном крови, а сам он, с пистолетом в руке, рухнул на пол.

Судья окаменел. Колени Маркхэма сделались ватными, и он неуклюже повалился на стул.

Питт шагнул вперед, Наррэуэй – следом за ним. Вместе они подошли к свидетельской трибуне, где лежал мертвый Тренчард. Обе пули Гаррика попали ему в голову, снеся половину черепной коробки. Последняя глава в истории о египетской резне наконец была завершена. Египет и весь Восток могут спать спокойно.

Наррэуэй на миг отвернулся от тела, затем посмотрел на галерею. Сидевшие там зрители шарахались прочь от лежавшего на полу мертвого Гаррика – все, кроме Веспасии. Не обращая внимания на кровь, которой был вымазан подол ее платья, она опустилась рядом с ним на колени и бережно сложила его руки. На первый взгляд – совершенно бессмысленный жест, который, однако, был знаком уважения, как если бы она внезапно разглядела в нем нечто достойное, а также жалости, которая выше любого осуждения.

На скамье подсудимых Райерсон протянул к Аеше руку и взял ее руку в свою. Пока это было все, что он мог сделать, но этого было достаточно.

– Я позабочусь о том, чтобы Стивену Гаррику был обеспечен надлежащий уход, – тихо сказал Наррэуэй. – Думаю, это наш долг перед его отцом.

Все еще глядя на Веспасию, Питт кивнул.

– Безусловно, – убежденно ответил он. – И Мартин Гарви с готовностью возьмет на себя эту обязанность.

Наррэуэй посмотрел на Райерсона. Питту показалось, что владевшее им напряжение оставило его, как будто он сбросил со своих плеч тяжкий груз.

Примечания

1

Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) – английский государственный деятель, неоднократно возглавлявший правительство.

2

Перечисляются британские литераторы.

3

Перекрестье семи улиц в центральном лондонском районе Ковент-Гарден и кварталы возле него, во время описываемых событий бывшие жуткими трущобами; букв. – «Семь циферблатов» (англ.): в центре стыковой площади стоит колонна с шестью солнечными часами, сама служащая гномоном (предметом, чья тень выступает «стрелкой») большого седьмого циферблата.

4

Чарльз Джордж Гордон (1833–1885) – британский военный и политический деятель, бывший в 1877–1879 гг. генерал-губернатором Судана, а позднее, во время антиколониального Махдистского восстания (1881–1898) на этой территории, возглавивший провалившуюся операцию по спасению египтян и погибший в ходе осады восставшими столицы Судана, Хартума.

5

Копты – египетско-ближневосточная этноконфессиональная группа, подавляющее большинство которой исповедует так называемое древневосточное православие, а очень малая часть – католицизм восточного обряда.

6

Сражение британского и наполеоновского флотов в 1798 г., закончившееся решительной победой первого, после чего Наполеон отказался от планов распространить влияние Франции на Ближний Восток.

7

Здесь: вежливое обращение, принятое в Османской империи, примерно соответствующее английскому «мистер», «сэр».

8

Мухаммад Ахмад ибн ас-Сайид ибн Абдуллах (1844–1885) – египетско-суданский религиозно-политический деятель («махди» – близкий аналог слова «мессия»), вождь Махдистского восстания (см. выше), создатель Махдистского государства на территории Судана (1881–1898).

9

«Будем здоровы»; букв. тост «за жизнь» (идиш).

10

Здесь: достойный ответ (фр.).

11

Первоначально там располагался монастырь под покровительством Вифлеемской епархии (диоцеза) Римско-католической церкви.

12

Мухаммед Али (1769–1849) – паша Египта (наместник турецкого султана), проведший там широкомасштабные реформы, результатом которых стала стремительная модернизация страны; в 1831 году восстал против Османской империи с целью полностью отложиться от нее, однако был принужден Британской и Австрийской империей согласиться лишь на некоторую автономию.

13

Упомянутое ранее Махдистское восстание.

Content

Энн Перри
Трущобы Севен-Дайлз

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания