Маша Трауб

Бедабеда

© Трауб М., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Моя огромная благодарность Наталии Голоденко. Спасибо за поддержку и заботу

* * *

– Добрый день. Наверное, я зря к вам пришла. Только время отниму.

– Вы уже пришли. И оплатили визит. Так что за мое время не беспокойтесь.

– А что я должна рассказать? Детские страхи? Психологические травмы? Вроде бы у меня их не было. Ну то есть как не было? Я не знаю, что считать травмой. Обычное детство. Как у всех. Если честно, я не понимаю, как рассказывать. Может, вы мне подскажете? Для меня это в новинку. Странно ведь, да – откровенничать с незнакомым человеком, пусть и врачом. Вы бы смогли?

– Наверное, нет. Но мы же бываем откровенны с попутчиками в поезде, в самолете. Так что, если вам так будет проще, представьте, что я попутчик, которого вы больше никогда не увидите, даже если обменяетесь телефонами. Ведь вы оба точно знаете, что не позвоните.

– А вы сами откровенничали? В поездах?

– Нет. Хотя, возможно, в молодости. Но у меня всегда были друзья, подруги. Им я многое рассказывала. Точнее, нет, не рассказывала. Они и без слов все понимали. И, наверное, вы правы. Я давно ни с кем не разговаривала.

– Давайте тогда у нас будет диалог. Мне будет проще. Вы мне что-то расскажете, а я вам. А можно глупый вопрос?

– Можно.

– Говорят, психологией увлекаются люди, у которых у самих не все порядке с жизнью: незакрытые гештальты, детские травмы, – и они прежде всего хотят решить собственные проблемы. Это так?

– Да, если рассматривать психологию как увлечение, хобби, то и такая мотивация возможна. Но я психиатр. Врач. Психологам не обязательно иметь медицинское образование, и они не имеют права выписывать препараты. Так что если вы вдруг…

– Нет-нет, я не собиралась идти к психологу. Просто иногда кажется, что мне очень плохо. И срочно нужна помощь, потому что я не справлюсь сама. А уже на следующий день удивляюсь, откуда такие мысли вообще появились. У вас так бывает?

– Разумеется. Это нормально. Если, конечно, вы не пережили какую-то трагедию.

– Нет, именно на ровном месте.

– На ровном месте ничего не бывает. Мне лично так кажется. Просто у каждого человека свой запас прочности и разное покрытие, что ли.

– Покрытие?

– Да, как на сковородках. Есть чугунные, тяжеленные, долговечные. Есть дешевые, китайские, через месяц можно выбрасывать. Или модные, с суперпокрытием, к которому не прикоснись – ножом не поцарапай, под холодную воду не поставь, в посудомойке не помой. Не сковородка, а нервная барышня какая-то, причем без особых талантов – в смысле толку чуть больше, чем от китайской. Ну на полгода хватит. Помните, как мы радовались, когда появились эти тефлоновые чудо-сковороды? Вот и люди так же. Есть тефлоновые, но с разной степенью изнашиваемости, что ли. Кто-то сгорает после первого же стресса, кто-то держится дольше. А есть и те счастливцы, кому повезло родиться с чугунной психикой. Не существует абсолютно здоровых людей. Не бывает жизни без потрясений. Да, есть серьезные заболевания, требующие лечения. Но никто не может считать себя нормальным, если вы об этом. Каждый человек рано или поздно попадает в ситуацию, когда ему кажется, что он сходит с ума. Еще чуть-чуть – и сорвется. Иногда это чуть-чуть отступает, и человек приходит в норму. Опять же, норма – условное понятие. Что для одного норма, для другого – настоящее безумие. Так что у меня нет ответа на ваш вопрос. И не может быть. Если вы спросите, есть ли у меня проблемы, то да, конечно. Как и у лора, гинеколога, дантиста, хирурга.

– У меня еще вопрос.

– Пожалуйста.

– Препараты. Я имею в виду антидепрессанты. Вы сами когда-нибудь принимали? Дело в том, что я побаиваюсь. А пустырник на меня давно не действует.

– А в чем заключается ваш страх?

– Не знаю. Привыкание, возможно. Голова. Я не хочу жить в аквариуме. Скажите, только честно, вы сами принимали антидепрессанты?

– Да, принимала. Надо лишь подобрать правильную дозировку. Иногда это занимает много времени, больше, чем хотелось бы.

– И вам удалось? Ну, подобрать?

– Честно?

– Да, если можно.

– Нет. Вы правильно описали – в аквариуме. Кто-то говорит, «под водой», кто-то – «в самолете, и уши заложило». Я слышала определение «будто завернули в вату» и «летишь в облаке и ждешь, кода появится чистое небо и наконец приземлишься, но этого не происходит. Облако не заканчивается». Одна моя пациентка называла это состояние «разговор с мамой». Оказалось, что она впадала чуть ли не в транс, когда мама заводила с ней разговор «на важные темы». Ей было четырнадцать, а ко мне она попала в сорок. И мама все еще вызывала у нее эти ощущения.

– А что было с вами?

– Ничего особенного. Я просто не могла работать. Мне нужна голова, и желательно светлая. Мне нужно реагировать, причем быстро, а таблетки меня тормозили. Один раз я проглядела шизофрению. Точнее, должна была заметить болезнь сеансом ранее. Ничего ужасного не произошло, но после этого я больше не пью антидепрессанты. Даже когда совсем плохо.

– А что вы делаете? Есть замена?

– Есть, но не в том смысле, о котором вы думаете. Не нужно ломать себе руку, чтобы заглушить головную боль. Нужно найти другое. То, что вас «выключит». Для кого-то это танцы или фитнес, причем жесткий, с ежедневными тренировками. Для кого-то вышивание, рисование. Не важно.

– А для вас?

– Внучка. Мой антидепрессант – внучка. Так бывает. Дочь – сплошной стресс и все виды депрессии, начиная с послеродовой, а внучка – лекарство.

– Это ведь хорошо? То есть если я найду себе увлечение, хобби, которое меня затянет, не придется пить таблетки?

– Я должна разобраться. Может, и придется. Вышивание крестиком, к сожалению, не средство от всех болезней.

– Жаль, правда?

– Давайте все же вернемся к началу. Что, собственно, вас ко мне привело? Этот вопрос, конечно, из разряда риторических. Просто начните. Говорите о чем угодно. Хоть о погоде.

– Да, я вот вдруг вспомнила… Мне было пятнадцать, когда я попала в больницу с острым перитонитом. Аппендицит успешно вырезали. Но я влюбилась в хирурга. Он молодой и красивый. У него были теплые руки. Я его стеснялась ужасно. И все время думала о том, что он видел меня голой. Еще и побритой, ну, вы понимаете. Когда он заходил меня осматривать, я краснела, бледнела, один раз даже сознание потеряла. У меня скакал гемоглобин, родители доставали икру и гранаты. Никто не мог понять, что со мной происходит. А я то с низким давлением, восемьдесят на пятьдесят, то с температурой, то у меня рвота и диарея. И никто не мог предположить, что все симптомы вызваны влюбленностью. Швы заживали, но организм сходил с ума. Анализы пугали даже молодого хирурга. И никто не догадался просто спросить у меня, что происходит, хотя мне казалось, что все вокруг должны были заметить мои чувства, настолько они были явными. И хотела хоть с кем-нибудь поделиться. Я не понимала, почему никто не видит, даже он, мой возлюбленный. Почему смотрит в бумажки, а не на меня. Моя мама, кстати, его терпеть не могла и требовала замены – она считала, что врач мне достался неопытный.

Считается, что девочка ищет себе в мужья мужчину, похожего на отца. А я нашла себе мужа, похожего на того хирурга. И вышла за него замуж только потому, что у него всегда были теплые руки. И пальцы – длинные, красивые. А вы? Почему стали психиатром, почему сейчас сидите здесь? То есть почему вы выбрали… такой путь? И вот еще вопрос. Например, вы влюбляетесь в человека, в его профессиональные качества, чуть ли не преклоняетесь перед ним, а человек вдруг оказывается полным дураком. В бытовой ситуации. Самой банальной. Вдруг вы понимаете, что ваш знакомый, которым вы восхищались, не очень умный человек, так сказать. И что тогда делать?

– У меня такого не было. Но моя дочь как раз из тех, кто очаровывается и разочаровывается. Я, в силу возраста наверное, ничего не жду. В смысле для себя не жду. Ну и это совершенно нормально с точки зрения психики. Человеку свойственно влюбляться – не важно в кого и за что. И естественно испытывать разочарование. Плохо, когда влюбленность перерастает в одержимость. Когда чужая личность вытесняет свою собственную. Моя дочь, она не просто растворяется в человеке, в которого влюблена, – она проживает его жизнь. У нее меняются вкусы, представления, убеждения, манера одеваться – абсолютно все. Я не могу назвать это мимикрией, это нечто большее. И, откровенно говоря, меня пугает ее способность меняться не просто до костей, до подкорки, а до изменений ДНК. Каждый раз, когда это происходит, я вижу перед собой другого человека, другую женщину, но уж точно не свою дочь. Ее счастье, что она выходит из этого транса так же легко, как в него погружается. Будто ничего и не было. Я ничего не могу с этим поделать. Но у меня есть свое счастье – внучка. Она как раз из тех счастливиц, что не умеют страдать. Да-да, есть такие люди. То есть они, безусловно, переживают, но лишь до того момента, пока их самих это не затрагивает глубоко. А потом ставят заслонку. Есть такой, если хотите, психический эгоизм. Раньше мне казалось, что такие люди не способны на поступки, открытия, не умеют чувствовать всю палитру эмоций, потому как им важно сохранить себя, не навредить, не сделать прежде всего больно себе. Но теперь я понимаю, что такое свойство – дар. Моя дочь может попасть в секту, может выйти из окна, отправиться с кругосветное путешествие или уйти в монастырь. Для нее это вещи одного порядка и одних эмоций – разрушения до основания, чтобы даже фундамента не осталось. А внучка никогда подобного не совершит. Потому что все экстремальные ситуации предполагают выплеск адреналина, ломку сознания, переоценку ценностей, даже сумасшествие. Внучка никому не позволит копаться у себя в голове и не будет плясать ни под чью дудку. Она, как мне кажется, будет жить счастливо с тем мужчиной, который не станет ее любить до одури и которого не станет любить она, но который будет регулярно и вовремя выносить мусор.

– Забавно, что вы сравниваете эмоции с выносом мусора.

– Это самое точное сравнение. Я так решила для себя. Вам ведь не нужны официальные теории?

– Нет, конечно, нет. Я хотела именно этого… человеческого ощущения, что ли. Так что, пожалуйста, продолжайте.

– Странная у нас встреча получается. Я говорю больше, чем вы. Ну хорошо. Почему, собственно, нет? Если я предложу вам банальные тесты, вряд ли вы откликнетесь.

– Про ведро куда интереснее.

– Наша психика устроена как мусорное ведро. Кто-то вкладывает внутрь пакет, оставшийся от покупок, а кто-то предпочитает специальные мешки для мусора. Причем цвет иногда тоже имеет значение. Некоторые предпочитают исключительно черные и большие. Другие – яркие и небольшого объема. Вот вы когда выносите мусор? Когда ведро наполовину заполнено или когда уже приходится утрамбовывать?

– Когда почти пустое. Меня раздражает полное ведро. Я еще пакеты из-под сока и коробки сминаю или разрываю.

– Ну вот, вы сами и ответили на свой вопрос. Я же выбрасываю, когда ведро идеально полное. И ничего не разрываю, но бутылки складываю в отдельный пакет. А моя дочь устроит свалку и готова складировать мусор, пока тот не начнет вываливаться и вонять. Но все равно для нее вынос мусора превращается в испытание. Так еще в детстве было. Она не выбрасывала даже сломанные и испорченные игрушки – ей казалось, будто она выбрасывает часть себя. Но потом вдруг может выбросить все и сразу, включая нужное. Будто на мусоровозе, который сгребает без разбору, проехалась по квартире. Моя внучка не может выбросить даже карандаш, если осталась хоть малейшая надежда его поточить. Рисует до огрызка. Я легко расстаюсь с испорченными продуктами. А вот моя мама не могла выбросить даже заплесневевший сыр. Не говоря уже о хлебе. Не знаю, как мы с братом выжили в детстве. Если мама затевала оладьи, значит, у нее прокисло молоко или забродил кефир. Если начинали подгнивать грибы – жди на обед грибной суп, в котором она еще и куриные крылья, выложенные для разморозки и забытые на пару дней, могла проварить. Не помню, чтобы у нас был понос, кстати. Мама собирала остатки еды в пакеты и шла кормить собак, кошек, птиц – ей было все равно кого. Лишь бы не в мусор. А я могу выбросить только что приготовленное мясо, целую сковороду, если оно окажется пересоленным или жестким. И никогда никого не подкармливаю.

– Да, никогда не думала в эту сторону. Так моя мама говорила всегда: «Подумай в эту сторону». А вы на глаз готовите или по рецепту? Я вот, даже если точно знаю рецепт, все равно достаю свои записи и сверяюсь. И ни разу не отступила ни на грамм, хотя очень хочется добавить больше масла или меньше муки.

– Ну это тоже нормально. Вы занимались спортом когда-нибудь?

– Нет, в детстве танцевала в ансамбле, но недолго.

– Я мастер спорта по волейболу. Мы все были разные. Дали задание сделать, например, десять ударов. Я делала девять. Даже не знаю, почему не могла или не хотела сделать последний. Была у нас одна девушка, Светка, она делала четырнадцать, если было положено десять. Мы терпеть ее, кстати, не могли. Моя подруга по команде Нинка или делала четыре, или вовсе стояла болтала. Но она была талантливой, исключением из правил. Даже эти четыре удара у нее получались идеальными. А были девочки, которые делали сколько положено, ни меньше ни больше. Вот как вы думаете, кого выделял тренер? А кто большего достиг в жизни?

– Ну, это понятно. Или талантливые, или трудяги-перфекционистки.

– Да, верно. Так должно было быть. Но жизнь вносит свои коррективы. Наш тренер терпеть не мог именно перфекционисток. Он обожал Нинку, у которой было редкое преимущество и качество – «плюс старт». Знаете, что это такое?

– Когда на соревнованиях выступаешь лучше, чем на тренировках?

– Именно. У Нинки – капитана нашей команды – был этот самый «плюс старт». А еще наплевательская легкость, с которой она делала и продолжает делать абсолютно все: жить, играть, воспитывать детей. Не наплевательское отношение, а именно легкость. И еще умение отпустить ситуацию и не пережевывать ее бесконечно. Да, допустим, проиграли. Бывает. Но это уже случилось, значит, надо отпустить и думать о будущем. О следующей игре. И просто играть в удовольствие. Чтобы каждый точный бросок казался будто случайным и оттого красивым. Нинка даже со спортом рассталась легко, без трагедии. Для меня – да, было тяжело принять, что я не стану, например, олимпийской чемпионкой, и в восемнадцать лет осознать, что я ничего не знаю, ничего не умею, кроме как мячик бросать. Я переживала. И не знаю, смогла бы окончить институт, если бы не Нинка. Ей не было страшно, не было обидно – почему у нас не сложилось, почему столько лет профессионального спорта пошли псу под хвост. Знаете, она ведь действительно стала отличным врачом. Ну и я благодаря ей. Нинке было интересно учиться, а я, скорее, отличалась ответственностью и свойством характера доводить дело до конца. Но я бы с тем же успехом могла стать не врачом, а, например, бухгалтером. Знаете, есть поговорка, что у каждого психиатра должен быть свой психиатр. Так вот Нинка – мой психиатр. Мне даже говорить с ней не нужно, мы думаем в одну сторону, если хотите.

– А та самая перфекционистка? Что с ней стало?

– Светка? Она убивалась на тренировках, жопу рвала, уж извините за выражение, сейчас работает тренером, и не знаю, как ее вообще к детям подпускают ближе чем на сто метров. Она не вышла замуж, не родила детей. Перфекционистка, которая издевается над детьми и мочалит их так, что я бы ей давно голову оторвала. Но ей досталась пара талантливых девочек, которые пробились в юношескую сборную. Просто случай, повезло. Из двадцати девчонок одна точно попадается со способностями. Вот и Светке повезло. Она стала вдруг популярным тренером. Это не ее заслуга, хотя кто знает? Есть мнение, что лучшими тренерами становятся не звезды, не олимпийские чемпионы, а такие вот середнячки с неудовлетворенными амбициями. Ну и ей не жалко детей. Совсем. Они для нее материал – пластилин, глина, – из которого можно лепить. А если не получается, то не жалко скомкать и выбросить. Ведь всегда можно взять новый кусок. Наш тренер, Димдимыч, кстати, ее не подпускал даже к малышам, с которыми мы иногда занимались. Светка плевать хотела на технику, стратегию, мозг, она делает из детей машин, роботов. Я видела одну ее тренировку – дети вообще не понимают, что происходит на площадке. Мне их жаль. Димдимыч учил нас думать и видеть красоту в умных и техничных комбинациях. Не знаю, что я вдруг его вспомнила и почему вообще вам об этом рассказываю.

– Мне интересно. Продолжайте, пожалуйста. А как вы стали врачом? Почему именно врачом, а не, как вы говорили, бухгалтером?

– Спортивная квота. Играла за сборную института. В тот год спорт был на подъеме, все институты старались заполучить к себе спортсменов. Просто повезло. И Димдимыч помог. Это была его заключительная игра как тренера.

* * *

Людмила Никандровна Морозова, врач-психиатр, смотрела на сидящую перед ней женщину и не понимала, с чего вдруг так разболталась и почему обычный прием превратился чуть ли не в исповедальный монолог, причем не со стороны пациента. И что вообще на нее вдруг нашло? Вряд ли дело в пациентке, которая в ее услугах, откровенно говоря, не нуждалась вовсе. Но таковы были последние тенденции, которые Людмила Никандровна как врач могла только приветствовать. Мода на психологов, большую часть которых составляли самоучки-домохозяйки, желавшие стать дизайнерами или писательницами, но вдруг решившие, что все понимают в человеческих душах, к счастью, начала проходить. Людмилу Никандровну раздражало не столько поветрие на псевдоцелителей, сколько неправильное написание специальности. У нее на приеме была одна такая доморощенная психологиня, которая тут же вручила визитку, на которой значилось «психиато́р».

– У вас ошибка, – указала Людмила Никандровна.

Дамочка что-то говорила, а Людмила Никандровна искренне ей завидовала. Этот синдром, когда ты считаешь, что абсолютно все понимаешь в профессии, обычно настигает студентов после первой сессии. После второй, летней, они спят с медицинской энциклопедией и находят у себя все болезни сразу. Но эта пациентка застыла на стадии всезнания. Людмила Никандровна поражалась, даже восторгалась, непогрешимой уверенностью этой дамы в собственных знаниях. Она считала, что на основании личного опыта – «целых трех лет брака» – может специализироваться на семейной психотерапии. И пришла на прием к психиатру, чтобы разобраться в синдроме Мюнхгаузена, который тоже вошел в моду. Все находили этот синдром или у себя, или у близких. Дамочка даже выучила слово «делегированный» и старалась использовать его в речи как можно чаще.

Людмила Никандровна тогда от усталости и раздражения повела себя некорректно – посоветовала женщине переключиться на дизайн, желательно ландшафтный, поскольку растения тоже жалко, но не так сильно, как людей. К собственному облегчению, пациентку она больше не увидела.

Так что она заранее приветствовала таких пациентов, которые за помощью и рецептом шли к врачу, а не занимались самолечением, колдовством и целительством. Но в этом случае она совершенно растерялась.

Анна – так представилась молодая женщина – пришла не с улицы, а по рекомендации давней, еще со школьных и студенческих времен, лучшей подруги Людмилы Никандровны. Нинка, Нина Михайловна Филиппова, была капитаном их волейбольной команды, а ныне врачом-косметологом, а если точнее – онкодерматологом. Тогда, сто лет назад, по той самой спортивной квоте им предложили выбрать любую специализацию. Людмила Никандровна, в те времена просто Мила, выбрала психиатрию, а Нина – дерматологию. Подоплека подобного выбора имелась только у Милы – она хотела разобраться с собой и собственной матерью. А еще хотела, чтобы ее никто не трогал – на их факультете царила скука. Среди студентов было несколько детей и внуков авторов учебников, по которым они учились. Нашлись и представители знаменитых врачебных династий. Ну и чокнутых на всю голову хватало. А Нина выбрала дерматологию только потому, что там не было конкурса, зато имелась своя рок-группа, в которой она тут же стала незаменимой ударницей, и своя команда КВН, в которой Нинка – дылда под два метра ростом, харизматичная, яркая, – тут же сделалась звездой и заводилой.

«Надо бы самой до Нинки наконец доехать», – в очередной раз подумала Людмила Никандровна, глядя на пациентку. Та была из счастливой категории женщин без возраста. Ей можно было дать от тридцати до сорока пяти, в зависимости от освещения и достижений современной эстетической медицины. Скорее всего, не больше тридцати пяти. В тридцать пять все-таки еще другая энергетика. Еще горят глаза, и в жестах прорывается импульсивность. После сорока у большинства женщин уже спокойный потухший взгляд и сквозит некая обреченность. Как правило, это никак не связано с принятием возраста и неизбежного процесса старения. Скорее, равнодушие, усталость. Многим хочется это смахнуть, стереть, пусть на время, даже короткое, и тогда случается связь. Именно случается. Как состояние опьянения в молодости, когда нахлебался дешевого вина или шампанского. Ударило в голову быстро, ярко, потянуло на подвиги, а потом голова болит так, что хочется застрелиться. Плюс побочные явления – диарея и рвота, причем одновременно. Не от алкоголя, от осознания того, что связь токсична. При крепкой психике женщина отделывается «побочкой» в виде поноса и днем, проведенным в кровати. При тонкой нервной организации на проблемы с желудком, который уже не так крепок, как в молодости, бессонницу и внеплановый поход к гинекологу накладываются стыд и прочие чувства – от предательства до брезгливости. Отрезвление от чувств наступает быстрее, чем хотелось бы. Что поделаешь – возраст, опыт.

Людмила Никандровна рассматривала сидящую перед ней молодую приятную женщину и отметала один диагноз за другим. Замужем, говорит о муже с улыбкой и нежностью. Выглядит прекрасно. Речь грамотная. Сидит ровно, спокойно, скрестив ноги на манер выпускниц католических школ – колени вместе, руки спокойные, лежат на коленях. Ни единого признака хоть малейшего расстройства. Тогда что? Зачем Нинка отправила ее на консультацию?

Нинка иногда отправляла к ней своих клиенток, которые пришли за красотой. Как правило, им помогали мягкие антидепрессанты плюс Нинкины золотые руки. Клиентки, пришедшие за порцией ботокса, и не догадывались, что Нинка онкодерматолог, причем со степенью кандидата наук. А Людмила Никандровна – не психолог-самоучка, а врач-психиатр, много лет отработавшая в наркологической клинике.

– Мила, привет, тебе позвонит женщина. Анна Смирнова. Поговори с ней, – попросила Нинка.

Людмила Никандровна состроила гримасу, которую подруга тут же почувствовала.

– Просто поговори с ней. Я тебя прошу.

– Ты что, сама не можешь ей пустырник прописать? – хмыкнула Людмила.

– Могу, конечно. Но ты же у нас психиатр, а я так, за носогубные складки отвечаю, – хохотнула Нинка.

Нет, были и особенные случаи. Как только Нинка их распознавала? Людмила Никандровна не переставала удивляться настоящему, нутряному, чутью своей подруги. Вот она была настоящим врачом. И стала бы отличным психиатром. Нина все понимала про человека, когда тот только появлялся на пороге ее кабинета. Она успевала работать в физдиспансере, в частной клинике, где женщинам обещали пусть не вечную и пусть не молодость, но достойный вид, а еще – писать научные работы, ездить на учебу, повышать квалификацию. Нинка отвечала не только за родинки, морщины, маски, чистки, уколы красоты, лазеры и прыщи, но и распознавала начальную стадию послеродовой депрессии, видела нервные тики до того, как они становились заметны окружающим, собаку съела на обсессивно-компульсивных расстройствах.

Людмила Никандровна давно потеряла интерес к профессии как к творчеству, развитию, откровению. Она всегда была ремесленником, трудягой, профессионалом высокого класса, но никогда не замечала за собой такой страсти, которая жила в Нинке. Та хотела творить, создавать, развиваться, двигаться. Защищать кандидатскую, становиться соавтором учебника. Лишь бы не стоять на месте. А Людмила Никандровна как раз хотела остановиться и замереть пусть в призрачной, но стабильности.

Людмила Никандровна стала хорошим врачом и выглядела именно так, как должен выглядеть врач, – строгая, с ранней сединой в волосах, которая вдруг вошла в моду. Нинка же ругалась матом, как в молодости, громко хохотала, рассказывала анекдоты, исключительно пошлые. В ее кабинете всегда стояла бутылка коньяка – для клиенток, которые пришли на болезненную процедуру или просто хотели вместе с порцией уколов красоты снять усталость. Постоянным клиенткам Нинка говорила: «Ну, мать, ты даешь». К молодым обращалась: «Звезда моя». Нинка, обкалывая пациенток, успевала выслушивать жалобы на любовников, мужей, детей, свекровей. Как-то Людмила Никандровна пришла к подруге по записи и сидела в общей очереди. Нинка ее даже не сразу заметила. Людмила Никандровна иногда любила приходить на прием к подруге и посидеть среди пациенток – понаблюдать. Сверить свои ощущения с Нинкиными комментариями. Людмиле Никандровне было важно убедиться, что она еще видит, слышит, чувствует.

Так происходило и раньше, во время соревнований. В какой-то момент наступал ступор, накатывал ком и сражал всю команду. Мила очень боялась именно этого состояния, когда невозможно что-либо контролировать. Кажется, ты все делаешь правильно, а ничего не выходит, и вдруг становится безразлично, что произойдет дальше. У всех этот момент наступает по-разному и проявляется тоже по-разному. У той же Светки всегда перед игрой начинался понос. Она бежала в туалет, держась за живот, и приступы повторялись снова и снова. Светка не ела, не пила перед соревнованиями, но ничего не помогало – живот крутило. Нинка же перед ответственными матчами и ела, и пила, и хоть бы одна напасть ее взяла. А с жуткого похмелья Нинка вообще играла красиво – Димдимыч аж рот открывал от восторга. Она двигалась медленно, плавно, мяч подавала с затяжкой, лениво. Комбинации тоже выстраивала вроде как примитивные на первый взгляд, ученические, но прекрасные в своей точности. А Мила впадала в ступор ближе к концу игры. У нее был особый случай – она отбивала, подавала, но на площадке не присутствовала. И за игрой наблюдала будто со стороны и сверху. И только Нинка могла всех вывести из ступора. Один раз она заперла туалет, и Светка вышла на площадку с мыслью, что обосрется. Так и сообщила.

– Ну, класс! – рассмеялась Нинка. – Если не выиграем, то хоть поржем.

А Милу в какой-то момент Нинка ущипнула за ляжку. И та вдруг очнулась, вернулась к действительности. Так что с тех пор нога Милы была в синяках, но она была благодарна подруге за найденный способ. Светке требовался закрытый туалет, а ей – щипок за ляжку.

В холле частной клиники, где работала Нинка, Мила тоже чувствовала такие щипки, чтобы вернуться к реальности. Вот подруга завела в кабинет молодую женщину, и та пробыла в кабинете ровно полтора часа. Нинка к ней так и не зашла. Но женщина вышла довольная и свежая.

– А эта женщина из первого кабинета? – уточнила Людмила Никандровна диагноз.

– Ребенку два месяца, свекровь – монстр, приходит отоспаться, – ответила подруга.

У Нинки всегда было много чокнутых на приеме, не меньше, а то и больше, чем у Людмилы Никандровны.

Например, женщина явно за семьдесят. Все лицо в глубоких морщинах, как печеное яблоко, а руки – молодые, без единого пигментного пятнышка.

– А с ней что? – спрашивала Людмила Никандровна.

– Муж ее руки любит. Он давно ослеп и чувствует только руки. Она приходит ко мне, чтобы муж думал, будто она молодая и он еще молодой. Этим его и держит. Ей восемьдесят шесть. Мужу будет девяносто. Он трогает ее руки, целует их, прижимает к лицу. Ей это важно.

– Они, наверное, больше пятидесяти лет вместе? Удивительно.

– Да они поженились пять лет назад. Встретились в парке. И не спрашивай, как он ее увидел. Не знаю. Там все дети, внуки и даже правнуки на ушах стоят, не успокоятся. А этим молодым хоть бы что. Он не видит, но чувствует. Ее руки.

Был случай, когда одна из пациенток привела к Нинке свою дочь, которая давила прыщи, жаловалась на обилие родинок, хотела исправить нос, казавшийся ей слишком курносым, и уши – девочка считала себя лопоухой. И Нинка объявила, что прием на сегодня окончен. Уж извините. Сложный случай.

Следующие три часа она читала девочке-подростку лекцию, показывая на плакатах схемы, тыча в учебник по дерматологии и объясняя все про хрящи, кости, наркоз, хирургические инструменты, включая пилу и молоток. Девчушка сидела насупившись и бубнила, что уже все решила и ее никто не переубедит. И тогда Нинка попросила маму сложной барышни выйти из кабинета, откуда вскоре послышался трехэтажный мат. Врач орала, что завтра же вместо новых сисек, носа, ушей и прочих частей тела девочка увидит больницу. Самую обычную. Но если захочет, то они еще и в психиатрическую на экскурсию заглянут, и в пластическую хирургию, а потом еще и физдиспансер. «Нина Михайловна, делайте с ней, что хотите. Я больше не могу», – всхлипнула мама девочки.

Нинка повела девочку, как и обещала, по всем больницам. Та хмыкала, равнодушно реагировала на окровавленные бинты, перевязанные лица. Но именно в физдиспансере ее подкосило – она увидела ноги фигуристок, гимнасток и других спортсменов. Молодые, красивые ноги, изувеченные кровавыми мозолями, травмами, непроходящими синяками, сорванными подчистую ногтями. Девочки ее возраста при ней сдирали приросшие к пальцам пластыри, отрывали куски ногтей. Она увидела перебинтованные груди девочек, синюшные полосы от бинтов, торчащие ребра и ужас в глазах при виде весов. После этого барышня решила, что у нее все отлично – и уши, и нос. И вообще жизнь прекрасна.

Нинка могла справиться с кем угодно, но с Настей не получилось. Людмила Никандровна часто задавала себе этот вопрос – почему не вышло с ее дочерью?

– Скажи, когда ты заметила? – спросила она как-то подругу.

– Что заметила?

– Ты понимаешь, о чем я. Настю…

– Давно…

– Почему мне не сказала?

– А ты сама не догадываешься? Как я могла сказать? Это твоя дочь, а ты – моя подруга, лучшая, как сестра. Я не хотела тебя потерять.

– Я не видела, долго не видела. Не хотела.

– Это нормально для матери.

– Не нормально для матери-психиатра!

– Мил, ну вспомни, что говорил Димдимыч. Можно сыграть на пороках, на недостатках техники, на ситуации, наконец. На удаче, репутации. Но вам оно надо? Играть нужно на собственных данных и талантах. Все остальное – фуфло. Вот так и с твоей Настей. Что бы я ни сказала, оказалось бы фуфлом. Ты должна была сама понять и признать.

* * *

Людмила Никандровна усилием воли взяла себя в руки и очнулась. Стоило ей дотронуться до ноги, она будто просыпалась и сосредоточивалась. Нинка ее давно не щипала, но мышца все помнила. Людмила Никандровна еще раз посмотрела на Анну и опять задалась вопросом: «Зачем Нинка ее к ней отправила?» Максимум – тоска заела, бытовуха. Или у мужа – кризис среднего возраста. Переоценка ценностей. Обычный страх, что жизнь проходит мимо. Людмила Никандровна продолжала размышлять, но Анна не подходила ни под один из традиционных типов ее пациентов. Людмила Никандровна даже начала злиться на Нинку – ну зачем тратить время? И ее, и этой женщины? Что Нинка вообще в ней разглядела странного? Обычная милая домохозяйка. Только от нее сама Людмила Никандровна впала в ступор, разболталась, как студентка-первокурсница, и провалила прием. Но дело даже не в этом. Диагноза нет. Женщина здорова. Тогда зачем Нинка так за нее просила?

Обычно все пациенты называли Людмилу Никандровну Людмилой Николаевной. Пару раз она была Никитишной, раза четыре как минимум Александровной и один раз Никаноровной. Пациенты не проявляли интереса к отчеству врача. Это нормально. Они могли запомнить Марьиванну, а на большее оказывались не готовы. Люди приходили со своими проблемами, а замысловатое отчество врача – еще одна проблема. Зачем его запоминать? Но Анна заметила:

– У вас необычное отчество.

– Да, папу звали Никандр, но он терпеть не мог свое имя, поэтому его все звали Коля.

– Наверняка вас тоже часто называют Николаевной. Не обижаетесь?

– Да нет.

– А меня мама называла Нюшей или Нютой. Я специально делала вид, что не слышу. Меня даже от Анютки трясти начинало. Почему нельзя называть ребенка полным именем? У нас была девочка в школе, ее звали Анна-Мария. Представляете? Так ее как только не звали – то Аня, то Маша. Наша классная издевалась над ней, называя Марией-Антуанеттой. Девочки отказывались с ней дружить. Ее мама ходила к директору и настаивала, чтобы дочь называли полным именем, а не Аней или Машей. Я завидовала этой девочке, точнее тому, что у нее такая смелая мама – не боится ходить к директору и отстаивать право дочери на полное имя. Моя мама считала, что та выпендривается. Даже сейчас она иногда называет меня Нютой. Неприятие собственного имени – это ведь тоже своего рода диагноз?

– Ну не то чтобы сразу диагноз, – рассмеялась Людмила Никандровна. – Сейчас вообще сплошное раздолье в именах. Даже у меня глаз начинает дергаться. Я вожу внучку на развивающие занятия, так там ни одной девочки с простым именем нет. Элина, Алина, Арина, Ариадна и Адриана, две Миланы, Марта. Две Евы и даже одна Сюзанна. Да что далеко ходить – мою внучку зовут Марьяна. Не Мария, а именно Марьяна – дочь тоже самовыразилась. А я на правах бабушки ласково зову ее Марьяша. А у вас есть дети?

– Есть. Сын. Ему тринадцать, – ответила Анна.

– Переходный возраст? – Людмила Никандровна все еще не понимала, зачем Нинка отправила к ней Анну.

– Нет. То есть да. Но ничего необычного. Все в рамках приличий. Я справляюсь, – ответила, улыбнувшись, Анна.

Людмила Никандровна отметила, что Анна говорит о сыне с любовью, нежностью. У многих матерей, когда они просто думают о собственном ребенке, меняется взгляд. И мало кто удерживается от соблазна достать телефон и показать фото. Так поступила и Анна – на фотографии был обычный подросток, симпатичный парень. Явно спортсмен.

– Он теннисом занимается и в футбол играет. И в баскетбол, – добавила Анна. Она явно гордилась сыном, что тоже было нормальным.

Людмила Никандровна отмела еще один диагноз. Бывают случаи, когда даже врач бессилен, да и не нужен. Вот и сейчас, перед Анной, у нее была такая пациентка, которая не нуждалась в помощи. Ирина прекрасно себя чувствовала, но пришла на прием из-за собственной матери. И как раз мать считала, что дочь точно сумасшедшая. На всю голову больная. Собственно, мать и была пациенткой Нинки и просто умоляла уговорить Людмилу Никандровну принять ее сумасшедшую дочь, у которой крыша поехала и рассудок помутился. А как не сумасшедшую, если она мужа любит больше, чем ребенка! Да-да, именно так.

Молодая женщина, пришедшая к Людмиле Никандровне только для того, чтобы ее мать уже успокоилась, прекрасно осознавала свои чувства, не отрицала их, не стеснялась. Но в ней успел поселиться комплекс вины. К тому же бабушка со своими представлениями о любви накручивала и собственного внука, каждый раз напоминая, что его мама ненормальная, раз любит мужа, а не такого прекрасного сына. Благо парень оказался достаточно здравомыслящим, увлеченным гитарой, созданием собственной группы и бабушкиных причитаний, откровенно говоря, даже не слышал, поскольку спал и ел исключительно в наушниках. Когда бабушка заставляла его снять большие профессиональные наушники, он переходил на беспроводные, которых та не замечала. Парень был счастлив, что мать занята отцом и не достает его. Да и вообще был убежден, что ему повезло с родителями – гитару новую купили, наушники подарили, колонку на Новый год обещали.

Но Ирина все же призналась Людмиле Никандровне, что иногда и сама задумывается, почему сын не вызывает у нее столько эмоций, сколько муж. Неужели она такая ужасная женщина, мать, которая не испытывает должных чувств к собственному ребенку? Или так тоже бывает? Ведь ребенка положено любить больше мужа, причем отца этого ребенка. Людмила Никандровна убедила ее в том, что ничего особенно с ней не случилось. Больше того, что ей повезло – любить. Любить мужчину, мужа, отца своего сына. И сохранять это чувство ярким и неизменным в течение столь долгого времени. Если сын не страдает, если в доме царят мир и спокойствие, если никого эта ситуация не задевает, кроме бабушки, то, значит, такая у них семья, с такими устоями. И кто сказал, что должно быть иначе именно в их случае?

Ирина ушла успокоенная, а Людмила Никандровна еще долго думала о том, что, будь она не врачом, тоже бы повела себя как та бабушка. Она искренне не понимала, как можно вообще сравнивать и оценивать любовь? И разве любовь к ребенку не должна по определению, по всем человеческим и животным законам быть в миллиард раз сильнее? И как, должно быть, странно наблюдать за этой ситуацией той самой бабушке, которая жила по другим законам: главное для женщины – ребенок. А мужчина – так, между прочим.

* * *

Анна, очевидно, пришла с проблемой, никоим образом не связанной ни с мужем, ни с ребенком в переходном возрасте, ни с самооценкой, самоопределением, принятием себя или, наоборот, неприятием. У нее все было абсолютно нормально. Но не настолько, чтобы эта нормальность могла настораживать и вызывать подозрения в более сложных диагнозах. Например, шизофреники, которыми Людмила Никандровна искренне восхищалась. Точнее, заболеванием, которое было прекрасным и чудовищным одновременно. Которое делало людей талантливыми до гениальности и безумия. И в то же время доводило до животного состояния. Более общительных, очаровательных, харизматичных людей, способных увлечь, влюбить в себя, с великолепным чувством юмора Людмила Никандровна не встречала. И от этого еще страшнее становились преображение, полная подмена личности.

* * *

– Вы давно в браке? – Людмила Никандровна сделала еще одну попытку.

– Да, давно. По нынешним временам – просто неприлично давно. Вышла замуж в двадцать один год. Родила в двадцать три.

«Двадцать три плюс тринадцать, – подсчитала про себя Людмила Никандровна. – Значит, тридцать шесть. Прекрасный возраст».

Замигал телефон. Пришла эсэмэска, и через секунду – сообщение в вотсап. И тут же завибрировал телефон, поставленный на беззвучный режим.

– Простите, – сказала Людмила Никандровна.

– Ответьте, вдруг что-то важное, – улыбнулась Анна.

Нажимая на кнопку и чувствуя себя до отвращения неловко, Людмила Никандровна думала про эту завораживающую и одновременно успокаивающую улыбку Анны. Никогда в жизни доктор Морозова не позволила бы себе ответить на звонок во время приема, но Анна так улыбнулась и таким тоном произнесла про «что-то важное», что хотелось подчиниться. Причем с облегчением и радостью. Будто кто-то наконец взял на себя ответственность и отныне будет говорить, что тебе делать, чтобы жить долго и счастливо. Кстати, мечта многих женщин и даже мужчин – переложить ответственность на кого-то, не важно, кого именно – врача, батюшку в храме, собственного мужа или жену, мать и даже ребенка. Людмила Никандровна тоже мечтала найти такого человека, но понимала, что в ее случае это совершенно, категорически невозможно. А Анна – да она будто гипнозом владела. Людмила Никандровна посмотрела на часы – прошло пятьдесят минут, но она, убей бог, не понимала, как такое могло произойти. И непонятно, что с этой Анной делать дальше. Надеяться, что больше сама не придет? А что сказать Нинке, если спросит?

Звонила дочь Людмилы Никандровны, тридцатилетняя Настя.

– У меня прием, – отчего-то шепотом, прикрывая рукой трубку, ответила Людмила Никандровна. – Да, заберу Марьяшу, конечно. Куда ты уезжаешь? Когда вернешься? Это же через две недели. Да, хорошо, спасибо, что предупредила. Да, могла и не ставить меня в известность, естественно.

– Еще раз простите, – сказала Людмила Никандровна уже Анне. – Дочь решила уехать. Неожиданно. Впрочем, как всегда. Может, и не уедет. С ней никогда не знаешь, что будет. Знаете, многим родителям хочется, чтобы их дети не взрослели и подольше оставались маленькими. А я вот уже мечтаю, чтобы моя дочь наконец перестала вести себя даже не как трудный подросток, а как шестилетка с вдруг проявившимся самосознанием.

* * *

Настя успела выйти замуж, родить дочь Марьяну, развестись, но так и не нашла времени повзрослеть. Марьяшу воспитывала Людмила Никандровна, пока Настя разбиралась с личной жизнью. Причем делала это так, как делают подростки, – бурно, каждый раз на всю жизнь, до потери сознания и желания выйти в окно. Людмила Никандровна не знала названия препарата, который помог бы ее дочери повзрослеть. Ее знания в этом случае оказались ненужными. Настя переживала сразу все кризисы, вместе взятые, – от трехлетнего до подросткового. Ее тянуло на крайности, подвиги, отрицание всего разумного и поиски смысла жизни.

– Настя, очнись, тебе уже тридцать лет. Не шестнадцать, – пыталась привести дочь в чувство Людмила Никандровна. – У тебя ребенок, ты уже разведена. Не пора ли повзрослеть? Ну сколько можно?

– Да ты в мои годы… – огрызалась Настя и повторяла жест, которым обычно оперируют дети, которые уже чувствуют себя взрослыми, но все еще вынуждены слушаться родителей. Людмила Никандровна видела этот жест, когда забирала внучку с подготовишек и какая-то бабушка выговаривала девочке лет десяти-одиннадцати, что та задержалась на продленке, опять потеряла перчатку, а ведь нужно еще успеть сделать уроки. Девочка сложила ладонь клювиком и сопровождала бабушкину речь этим клювиком, который то складывался, то раскрывался. Девочка «каркала» ладонью и приговаривала «бла-бла-бла». Бабушка собирала за внучкой сменку, искала перчатку и спрашивала, почему опять куртка грязная…

Когда Настя «чудила» в детстве, Нинка всегда предлагала один способ – «дать по жопе и отправить на сборы». Конечно, она была права. А Людмила Никандровна так и не нашла в себе силы заставить дочь заниматься спортом и уж тем более не могла поднять на нее руку. Нинкины сыновья, которым прилетало от матери-волейболистки редко, но метко, ходили шелковыми. Один раз Людмила Никандровна стала свидетельницей воспитательных методов Нинки. Ее старший восьмилетний сын Ярик на просьбу матери пойти помыть руки и идти ужинать ответил:

– Да пошла ты.

Вряд ли он полностью отдавал себе отчет в том, что значит это выражение, принесенное из детского коллектива. А если и понимал, то в силу возраста не мог оценить степень дозволенности употребления подобных слов. И уж тем более мальчик не собирался вот так прямо хамить матери. Но последствия не заставили себя ждать. Нинка развернулась и ударила Ярика по губам так, как обычно лупила мячом при подаче. Мальчик даже ойкнуть не успел, как, впрочем, и Людмила Никандровна. Он даже не заплакал. Поднес руку к губе и потом долго и с удивлением разглядывал кровь – губу Нинка сыну разбила. Людмила Никандровна кинулась к аптечке за перекисью, бинтами и успокоительным.

– Иди умойся! – рявкнула Нинка.

Ярик пулей метнулся в ванную.

– Зачем ты так? – Людмила Никандровна накапала себе валокордин, поскольку Нинка спокойно продолжала вытирать посуду.

– Затем, – ответила та.

Так было и раньше, в их спортивной молодости. Если возникал вопрос, зачем разыгрывать ту или иную комбинацию, Нинка отвечала «затем», не считая нужным пускаться в объяснения. И оказывалась права – они выигрывали именно благодаря придуманной ею схеме.

Так вышло и на сей раз. Ярик с тех пор ни разу не посмел даже ругнуться при матери. Не говоря уже о том, чтобы пропустить мимо ушей просьбу вынести мусор или помыть за собой посуду. Мать он обожал и уважал. И младший брат, Гарик, который видел поведение старшего, относился к матери с не меньшим благоговением.

Подростковый период сыновья Нинки спокойно пережили на спортивных сборах, где все гормоны выгонялись кроссами, диетами и двумя трехчасовыми тренировками в день. Мальчишки росли красивыми, самостоятельными, немногословными и, можно сказать, беспроблемными. Ну а если что-то случалось, Ярик с Гариком умоляли тренера или учителей не сообщать матери. Лучше отцу. У Нинки было аж трое мужчин, которые ее обожали, не хотели расстраивать, берегли, заботились и мечтали лишь об одном – чтобы она была счастлива.

Людмила Никандровна по-доброму завидовала подруге. Она понимала, что ни о каком везении речи нет, хотя многие говорили про Нинку, мол, «повезло ей – замуж вышла, таких сыновей родила». Подруга сама выстроила свою семью так, как выстраивала игру. И держала удар. Каждый день, каждую минуту. Она была и стратегом, и тактиком, и, естественно, капитаном. У Людмилы Никандровны играть на личном фронте не получалось. Она проиграла еще на отборочных играх. Задним умом понимала, конечно, что Нинка была миллион раз права, но, как напевал на манер песни Аллы Пугачевой их тренер Димдимыч после проигрыша, «фарш невозможно провернуть назад».

Людмила Никандровна трезво оценивала физические данные дочери. Настя не была феноменально одарена, но не без способностей. Вряд ли она стала бы баскетболисткой или волейболисткой – все-таки ростом пошла в отца, – но у нее были достаточно длинные для девочки ноги, пропорциональный торс, узкая кость. К тому же она отличалась миловидностью. Но, к сожалению, путь в гимнастки и фигуристки тоже ей был заказан – Настя природной гибкостью не обладала, чем тоже пошла в отца. Мышцы кондовые. Еще у нее оказался низкий болевой порог – совершенно не терпела боль. При попытке растянуть ее на шпагат Настя начинала орать сразу же, и это оказалось не капризом. Она действительно не могла терпеть. Так что Людмила Никандровна решила, что девочка может найти себя в другом – петь, танцевать, рисовать, играть на музыкальных инструментах, сочинять стихи, наконец. Дочь начинала заниматься вроде бы с увлечением, но теряла интерес, если занятия требовали хотя бы минимальных усилий. Людмила Никандровна не заставляла Настю, не могла надавить, отправить на занятие насильно, не обращая внимания на слезы и сопли. Девочка быстро поняла, что матерью можно манипулировать, и находила многочисленные, проверенные временем и многими поколениями детей отговорки: «спать хочу», «учительница кричит, и голос у нее противный», «живот болит».

– По жопе, – хохотала Нинка, когда Людмила Никандровна жаловалась подруге на дочь, которую невозможно было ничем увлечь. – Она лентяйка!

– Ну а вдруг ей и вправду не интересно? – Людмила Никандровна пыталась найти оправдание не столько Настиному, сколько собственному безволию.

– Ага, можно подумать, мы с тобой балдели от волейбола. Прямо спали и видели, как мяч через сетку будем кидать. Интерес приходит во время игры, как говорил наш Димдимыч.

Людмила Никандровна действительно не помнила, чтобы мечтала стать профессиональной спортсменкой и всю жизнь играть в волейбол. Да ни у кого из их команды не было такой страсти, разве что у Светки. Та – да, просто бредила волейболом. Но Нинка точно его в гробу видала.

– Ты же понимаешь, если у нас не было возможностей, то хочется, чтобы у наших детей они были, – опять оправдывалась Людмила Никандровна.

– Драмкружок, кружок по фото. Я говорю – по жопе, и пусть не выступает! – отвечала Нинка.

– Я не могу. Головой все понимаю, а толку-то. И про себя все знаю, и про Настю…

– Надо было тебе на венерологию, а не на психиатрию идти, – веселилась Нинка. – Меньше бы причинно-следственные связи искала.

Когда Настя вступила в подростковый возраст, как и сыновья Нинки, Людмила Никандровна уже на стену лезла от капризов и неконтролируемых взбрыков дочери. Та продолжала издеваться над матерью, еще в детстве уяснив, что ничего ей за это не будет. Дети пробуют край, линию, как на спортивной площадке, за которой считается «аут», но Людмила Никандровна не смогла начертить эту линию для собственной дочери. Настя становилась совершенно несносной, а ее шалости – все менее безобидными. Она, например, могла усесться на подоконник и свесить ноги с внешней стороны. Людмила Никандровна умоляла дочь так не делать, потому что опасно и вообще нельзя. Просто нельзя. Но Настя, поняв, что может произвести эффект, усаживалась на подоконник и, болтая ногами в воздухе, делала «уголок», попеременно отпуская руки.

– Слышь, звезда, если навернешься, то не сдохнешь – деревья внизу, но ноги свои красивые переломаешь и шею длинную свернешь на хрен. Ну и все, будешь овощем лежать. Мы ж тебя спасем, в лучшую больницу отвезем, – равнодушно проговорила Нинка, когда зашла в гости и увидела Настю в привычной позе в окне. Настя тут же соскочила с подоконника и никогда больше туда не садилась.

Дочь росла неряхой, что буквально выводило Людмилу Никандровну из себя. Уборка в комнате для Насти превращалась в трагедию и неизменно заканчивалась истерикой. В ее комнату вообще невозможно было зайти.

– И чё срач-то такой? – возмутилась как-то Нинка. – Не надо, что ли, ничего?

– Не надо, – огрызнулась Настя.

Нинка взяла совок, веник и начала заметать вещи в угол. Настя делала вид, что ей совсем неинтересно, но следила за действиями тети Нины – единственного человека, которого боялась, поскольку просто не знала, чего ждать от ненормальной подруги матери. Нинка взяла здоровенную сумку и засунула всю сметенную одежду, вместе с косметикой, трусами, колготками и всем, что валялось на полу. Утрамбовала и застегнула.

– И куда вы ее понесете? – спросила Настя, держась из последних сил.

– На мусорку выставлю. Кому надо, заберут. Тебе же не надо, – ответила Нинка.

А дальше было совсем смешно. Настя думала, что мать не позволит выбросить вещи, среди которых оказались и новые, дорогие. Да и не особо верила, что тетя Нина действительно выбросит все на мусорку. В реальность происходящего Настя поверила, когда Нинка дотащила сумку до мусорного контейнера, открыла сумку и к ней тут же приблизилась парочка бомжей и начала копаться в содержимом. Бомжиха даже приложила к талии Настину юбку. Тут Настя, наблюдавшая за всем с балкона, пулей слетела вниз и отобрала сумку у бомжей. Впрочем, бомжиха юбку так и не отдала. Девочка впала в истерику и кричала, что это ее любимая юбка и без нее она вообще, можно сказать, голая, надеть нечего!

– Ну кто ж знал? – хмыкнула спокойно Нинка.

Настя перестала разбрасывать вещи. В шкафу, конечно, все было свалено как попало, но хотя бы появилась возможность ходить по комнате.

У Нинки находились рецепты воспитания на все случаи жизни. Если Настя отказывалась даже тарелку за собой в раковину поставить, Нинка советовала:

– Дай ей килограмма два-три картохи, пусть сидит и чистит.

– Она не будет, – пожимала плечами Людмила Никандровна. – Как я ее заставлю?

– Элементарно. Пока не почистит, жрать не сядет.

Да, это было элементарно. Для Нинки. Она бы точно не дала своим сыновьям даже сухой горбушки, пока не выполнят поручение. Нинка – мало того, что умная, так еще и с железным характером. Людмила Никандровна не могла похвастаться ни стальной выдержкой, ни хоть каким-то характером, если речь шла о Насте. Хотя нет. Даже в молодости, на соревнованиях, Нинка билась до последнего, и только благодаря ее выдержке их команда выигрывала у противника, который расслаблялся и уже праздновал победу. Нинка никогда не сдавалась. Мила же готова была принять поражение.

– Я тебя убью в следующий раз, поняла? – орала на нее подруга. – Чего ты руки опустила? Могла взять мяч!

Нинка умела мотивировать и заряжать лучше всякого тренера. Мила играла, чтобы не расстраивать Нинку. Чтобы подруга была довольна.

– Я не знаю, как вам объяснить, – Людмила Никандровна вдруг поняла, что говорит вслух. Что ее воспоминания – не в голове, а она их проговаривает. И Анна, ее, так сказать, пациентка, по-прежнему сидит напротив и внимательно слушает. У Людмилы Никандровны начало колоть в подушечках пальцев на руках – так происходило, когда она теряла контроль над собой и ситуацией. И сейчас в ее голове Анна будто переключила тумблер, отвечающий за монологи и откровения. Или Людмила Никандровна что-то съела и у нее начался словесный понос.

– Вы играли, – улыбнулась Анна, и бедная доктор Морозова, известный психиатр, опять подумала, что пациентка наверняка владеет гипнозом. Что-то крылось в ее взгляде, в улыбке, в манере себя вести, в этой доброжелательной неспешности. Людмила Никандровна пообещала самой себе, что подумает об этом специально. Разберет этот случай.

– Да, каждый имел мотив, – продолжала Людмила Никандровна. – Нинка играла, чтобы Димдимыч был доволен. Кто-то кидал мячик за еду, кто-то за возможность уехать от беспробудно пьющих родителей. Кто-то хотел лучшей жизни, которая обычно ограничивалась естественными, даже примитивными желаниями – хоть раз наесться досыта, поспать на чистом белье и хорошем матрасе, походить в кроссовках без дырок, получить новый спортивный костюм взамен застиранного до последней нитки.

Мы, девочки, не мечтали о косметике, богатых мужьях, хорошей жизни. Мы мечтали, сейчас это покажется полной дичью, о прокладках и тампонах. Среди девчонок ходили слухи, что существуют средства гигиены, которые позволяют играть, тренироваться, выступать, не думая о том, что «протечешь». Раньше всех обо всем узнавали, естественно, наши гимнастки-художницы. Первые в своей жизни прокладки и тампоны я получила от них. И они же научили нас ими пользоваться. Это было не просто счастье, а миг абсолютного, вселенского очумения, недоумения и одновременно – злости и досады. Ну почему у нас такого нет? Почему? Зачем нужны эти куски клеенки, вшитые в трусы, или – верх мечтаний – резиновый пояс для самодельных прокладок. Мне хотелось изобретателей этих средств заставить провести в них хотя бы одну тренировку. Но стоило мне, например, приехать домой на короткие каникулы и увидеть, как мать стирает и развешивает на батарее марлю «для этих дел», я тут же прекращала винить вселенную в несправедливости. Вот кто-то ненавидит, когда пальцем по стеклу проводят, а я покрывалась гусиной кожей, когда нужно было нарвать вату из большого рулона. Мама, естественно, заявила, что все прокладки вредны и меня никто замуж не возьмет. Хорошо, что она не знала про тампоны. Как и про то, что мы были равнодушны к собственному телу, сексу и браку, в который надо вступать непременно девственницей. Спорт подразумевает не только боль, но и наготу, уважение к собственному и чужому телу. Уж в раздевалках мы чего только не насмотрелись. Мальчики видели все формы грудей, сосков, а мы знали, что огромные члены – не более чем сказки. Пот, слезы, поносы, рвоты… Мы знали, как устроено не только тело, но и организм. В анатомии разбирались все, и не только в разных видах мышц и связок. При этом мы уважали друг друга и помогали как могли. Ребята «протягивали» девочек после долгого переезда на автобусе, когда «клинило» спину: кто-нибудь из самых высоких брал в захват и как бы встряхивал – позвонки вставали на место. Если судорогой сводило ногу, да так, что встать с кровати не можешь, звали кого-нибудь из наших парней – промять. Да, наверное, мы были лишены некой романтики, флера запрещенности, не знали, что такое влюбленность, стыд, как бывает у обычных молодых людей и девушек. И сексуальная связь для нас не являлась чем-то сакральным и судьбоносным. Скорее, удобством. Всего проще иметь парня – он и сумку дотащит, и еды принесет, когда кажется, что умрешь с голодухи. Да и достаточно ранняя сексуальная жизнь заставила нас рано же повзрослеть, избавиться от иллюзий и считалась или дополнительной физической нагрузкой, или психологической разгрузкой – кому как. Нет, мы не спали с кем ни попадя и партнерами по кругу не менялись. Сложившиеся пары были крепкими. И если случался разрыв, то из команды больше ни с кем не встречались – таково было неписаное правило. Мы научились расставаться. Обязательно друзьями. Наверное, потому что с самого начала были друзьями, а только потом становились любовниками. Наша командная связь, как показала жизнь, оказалась прочнее брачных уз. В моем случае точно. Странно, но никто из наших не связал свою жизнь со спортсменом. Наоборот, мы выбирали себе в мужья и жены людей, далеких от спорта. Тех, кому и в голову не придет расспрашивать, как мы жили на сборах, как спали, что ели. А если и спросят, то все равно не поймут ни наших шуток, ни проблем, которые нас мучили. Мы выбирали себе в спутники жизни людей, которые не зайдут на нашу территорию. И наши воспоминания останутся только с нами. Многие из-за этого остались одинокими, как Светка. А многие, как Нинка, нашли своего идеального партнера на всю жизнь.

Спортсмены отличаются от обычных людей. Именно поэтому я, откровенно признаться, не хотела, чтобы Настя росла в этой среде. И именно поэтому Нинка сделала все, чтобы ее сыновья росли на сборах и воспитывались тренерами. Ярик с Гариком получали от спорта то, что и мы с Нинкой, – выдержку, характер, выносливость, адское терпение, способность преодолевать боль, самих себя. А вот Настя, моя собственная дочь, считала, что спортивная юность сделала меня монстром.

Когда дочери было лет четырнадцать-пятнадцать, она нашла новую форму манипуляций – стала падать в обморок. Сначала даже я думала, что она придуривается, но Настя действительно теряла сознание на секунду, на две. Чаще всего из-за духоты. Иногда от переживаний.

Еще на сборах мы знали, кто как реагирует на стресс, душный зал, кто когда «включается». Я, например, отлично играла с утра. На вечерних играх ползала сонной мухой. Накануне игры вообще не могла уснуть. Мне проще было выйти на пробежку, чем в кровати лежать. Я могла отправиться гулять в четыре утра, ходить до шести и в семь уже стоять под холодным душем. Нинка же всегда спала днем. Хоть полчаса. Ей нужно было поспать обязательно, иначе она всех поубивает, и если Нинка засыпала, мы на цыпочках ходили и даже дышать громко боялись. Опять же перед игрой она спала как сурок. Нинка вообще восстанавливалась сном. Могла сутки продрыхнуть, даже в туалет не вставать, а потом снова играть. Будто во время сна ее к розетке или к аккумулятору подключали и она заряжалась энергией.

Кровь носом, обмороки считались нормальным, обычным явлением. Кровь останавливали, засунув в нос скрученный кусок туалетной бумаги. А обмороки…

Когда Настя потеряла сознание, я даже не среагировала, как положено матери. Подошла, окно открыла, полотенце мокрое принесла. Настя очнулась. Второй раз я дала ей съесть кусок сахара и лимон. В третий – шоколадку с крепким и сладким горячим чаем. В четвертый уже ничего не сделала. Как бы это объяснить – мы справлялись сами. Кому-то больше помогал сахар. Кому-то лимон. Кто-то пил обычную воду, а кто-то сладкий чай. Каждый находил свой рецепт выхода из обмороков и даже контролировал начало падения. Мы отползали, чтобы не грохнуться посреди зала и не мешать остальным тренироваться. Я даже рассказала Нинке, что Настя «плыть» начала.

– Ну, сахар в рот – и нормуль, – спокойно отреагировала Нинка. – Гормон играет.

Да и я думала так же. Для Насти же мое поведение стало настоящей трагедией. Она потом часто припоминала мне именно свои обмороки, когда я, оставив ее жевать лимон, спокойно уходила заниматься своими делами. А моя дочь, оказывается, очень боялась, что снова «поплывет». Даже как-то в истерике призналась, что из-за меня заранее ложилась или садилась, чтобы не упасть и не удариться головой об угол стола. Я опять не оценила. Что в этом такого? Мы тоже ложились под форточку напротив двери в зал, чтобы оказаться на сквозняке. Еще и сказала, что головой об пол больнее, чем об ковер. Даже малышки-гимнастки быстро учились вставать на мостик, потому что тренировались на голом полу, без матов. Два раза шмякались макушкой до звездочек в глазах, на третий учились удерживаться на руках.

И тогда Настя сказала, что я чудовище. И мой спорт сделал меня такой. Что я ничего не понимаю в обычных людях. Может, она была и права. Может, поэтому я стала хорошим врачом. Мне хотелось понять и разобраться в «обычных» людях.

– Вы действительно хороший доктор, – улыбнулась Анна, и Людмила Никандровна будто вышла из транса, очнулась от гипноза.

– Что? Простите, бога ради. Давайте на сегодня закончим. И вообще, закончим. Мне кажется, я вам совсем не нужна. И не подхожу в качестве специалиста. Да, я понимаю, что рекомендации Нинки… то есть… но и она может ошибаться. Сейчас я запишу вам телефоны других специалистов, действительно замечательных…

Людмила Никандровна начала лихорадочно писать телефоны врачей, с ужасом глядя на часы. Она, именно она, а не пациентка, проговорила почти два часа. Точнее, час сорок семь минут. И как такое случилось – непонятно. Все-таки гипноз какой-то. Анна же продолжала сидеть спокойно и улыбалась. Людмила Никандровна давно так отвратительно себя не чувствовала – сорвала прием, наговорила лишнего, повела себя в высшей степени непрофессионально.

– Спасибо, – спокойно сказала Анна, взяв бумажку.

– Вот правда, совершенно не за что.

Людмила Никандровна начала собирать вещи, думая о том, что опаздывает забрать Марьяшу с подготовишек и даже в магазин не успеет заскочить, как собиралась. Придется внучку сосисками на ужин кормить, а та будет только рада. Анна ушла. Людмила Никандровна попыталась успокоиться. Да, такое случается. Это нормально. Открываются лакуны, когда сходятся все обстоятельства – врач со своими проблемами и заботами, возможно, на стадии выгорания, пациент, оказавшийся симпатичным врачу. Время суток, освещение, и хоп – все идет к чертям.

Так и с игрой – вдруг все сходится в один момент. Идеальная форма, зал, настрой, время. И играешь так красиво, как никогда в жизни. Ради этого чувства Мила и продолжала тренироваться, не бросала, а не только ради дармовых кроссовок, в чем ее всегда упрекала мать. Мила слышала от «художниц», что те тоже иногда выходят на ковер и думают не о баллах, а о том, что на них смотрят. И все опять сходится – красота, сила, плоды ежедневных тренировок. И вот происходят магия, спектакль, представление, пусть и на короткий момент. Когда живешь на ковре, площадке, когда весь мир – это ты и твоя игра или выступление.

Людмила Никандровна забрала Марьяшу, которая уже сидела в коридоре и пинала ногой свой маленький рюкзачок.

– Ты опоздала, – обиженно сказала Марьяша. – А сама говорила, что опаздывать нельзя.

– Прости, у меня была… сложная, нет, странная пациентка.

Людмила Никандровна дала себе слово не врать внучке. Никогда. Ни по какому поводу. Даже в мелочах говорить правду. Настю она обманывала, как делают многие матери, и ничего хорошего из этого не вышло. Дочь ей не доверяла, не верила и никогда не стала бы откровенничать. Даже в сложных, важных ситуациях Настя вроде как ставила мать в известность. Разговора по душам не получалось. Да, Людмила Никандровна чувствовала, что дочь ждет совета, но, стоило ей открыть рот, Настя тут же отгораживалась, обрастала шипами и защищалась от матери, как от врага. Людмила Никандровна не настаивала на близости, не ждала откровений или нежности. Настя всегда была колючкой, а Марьяша могла расплакаться, если бабушка ее не обняла или не поцеловала.

– Ты меня не любишь, что ли? – спрашивала Марьяша.

– Господи, конечно, люблю. Кого мне еще любить?

– Некого. В этом все и дело. Тебе некого любить, поэтому ты забываешь меня поцеловать. Вот я люблю тебя, маму, папу, в Колю влюбилась. Кристина Андреевна, наша новая учительница, мне нравится, я в нее тоже почти влюбилась.

Марьяша была права, как бывают правы только дети. Людмиле Никандровне некого было любить, кроме внучки. А Марьяша оказалась другой по натуре – готовой обнять весь мир. И Людмила Никандровна, ее воспитание – все это было совсем ни при чем.

Нинка часто шутила, что ей повезло с детьми, достались хорошие парни, мол, «выбрала» в роддоме лучших. Людмила Никандровна всю жизнь считала себя виноватой в том, что неправильно воспитывала дочь. Недоглядела или просмотрела, вовремя не увидела или видела, понимала, осознавала, но оказалась недостаточно твердой и сильной.

Когда же родилась Марьяша и стало понятно, что ее воспитание ляжет на плечи бабушки, Людмила Никандровна всерьез перепугалась. Она боялась повторить собственные ошибки. Она знала, что не сможет воспитывать как Нинка. С Настей не получилось, а с Марьяшей тем более. Но, наблюдая все эти годы за подругой, она поняла, что было в той и чего не хватало ей самой. Нинка умела восхищаться собственными детьми. И делала это искренне, по-настоящему, с желанием свернуть горы. Ярик с Гариком чувствовали, когда мама от них «балдеет», как они сами говорили, и потому очень хотели ее порадовать. А Людмила Никандровна никогда не «балдела» от Насти. И тогда она решила балдеть от Марьяши. Восхищаться всем, что она делает. Любой ерундовиной. Как оказалось, радоваться успехам ребенка, в миллионный раз слушать выученный стишок, плакать от умиления над его нелепыми поделками или первыми каракулями очень просто, проще, чем кажется. Надо только разрешить себе не сдерживаться.

Когда Настя в подростковом возрасте кричала, чтобы мать закрыла дверь, отстала, отвалила, и лепила на дверь листы с надписями «не входить», «это МОЯ комната», Людмила Никандровна все еще на что-то надеялась. Самые тяжелые подростковые кризисы проходят, будто их и не было. Но у Насти кризисы не проходили, а перетекали один в другой. Дочь превращалась в эгоистичное создание с нестабильной психикой и отсутствием всякой ответственности даже за собственную жизнь.

Нинкины сыновья плакаты на двери не лепили, потому что знали – мать так двинет ногой, что на фиг снесет дверь с петель. А потом свернет трубочкой все плакаты и засунет их в жопу до ушей. Нинка так и сказала как-то Насте, что, мол, если бы мои парни такое повесили и разговаривали в подобном тоне, то свернула бы трубочкой и так далее…

* * *

Ночью, после провального приема, Людмила Никандровна так и не смогла уснуть. Боролась с бессонницей чтением, пила капли, таблетки. Хотела даже позвонить Нинке, но отложила до утра. Она все размышляла об Анне, которая, наверное, нуждалась в помощи, а Людмила Никандровна не смогла понять проблему. Даже не попыталась, откровенно говоря. И не то что не помогла, а может, и навредила. Пустилась в воспоминания. А Анна слушала наверняка из вежливости. Доктор Морозова себя прекрасно знала – прокручивала в голове всю встречу и пыталась вспомнить момент, когда все пошло не так, как обычно. Ей не нужны были записи, она помнила каждую минуту. Потом она еще раз мысленно проанализировала поведение Анны в бесплодных попытках хотя бы нащупать проблему. И самое ужасное – блокнот, в котором Людмила Никандровна делала записи, по старинке, от руки, оказался чист, хотя она всегда оставляла пометки, чтобы еще раз все обдумать.

Утром первым делом Людмила Никандровна все же набрала номер подруги.

– Нин, привет, прости, я на минутку. По поводу пациентки, которую ты мне прислала. Анны…

– Давай потом, перезвоню, процедура, – ответила Нинка и нажала отбой.

Людмила Никандровна удивилась – когда у Нинки шла процедура, на звонки отвечала администратор. Нинка даже в кабинет телефон не брала. Но через два часа, когда Людмила Никандровна перезвонила, ответила уже администратор и сказала, что Нина Михайловна на процедуре. То есть получалось, что Нинка с ней не захотела разговаривать. Но куда большее удивление вызвало не странное поведение подруги, а появление на приеме Анны.

– Вы? – Людмила Никандровна чуть со стула не упала.

– Я тоже рада вас видеть. – Анна улыбалась так мягко, приветливо, что Людмила Никандровна невольно улыбнулась в ответ. Есть люди с такой мимикой… Заразительные. Марьяша так хохотала, что заражала смехом всех вокруг. Девочка смеялась вроде как басом, раскатисто. И все, глядя на нее, тоже покатывались со смеху.

– Марьяша, умоляю, только не смейся, – просила иногда бабушка, и внучка начинала хохотать специально. Людмила Никандровна тоже смеялась до колик в животе. А если Марьяша начинала хохотать на уроке в подготовишках, то урок можно было считать сорванным – педагоги не могли успокоить детей, потому что сами покатывались со смеху.

Так и Анна – ей хотелось улыбнуться в ответ.

– Но вы же… мы вроде бы договорились… я ведь дала вам телефоны специалистов. – Людмила Никандровна не знала, как себя вести.

– Да, конечно, но мне захотелось попробовать еще раз с вами. Вы же меня не прогоните?

– Нет, конечно, нет… но я…

– Да, не знаете, как мне помочь и в чем моя проблема. – Анна явно владела гипнозом или эта ее улыбка так действовала. – Просто мне нравится вас слушать. Как сказки Шахерезады, если хотите. Вам никто не говорил, что вы замечательная рассказчица?

– Вот чего-чего, а такого точно никто за мной не замечал. – Людмила Никандровна вдруг успокоилась и решила, что, возможно, и такие беседы могут иметь терапевтический эффект. Раз это помогает пациентке… И тут же себя оборвала – ну что за ерунда у нее в голове? Точно пора на пенсию или хотя бы в отпуск. Марьяшу на море вывезти. Да еще и жара стоит такая, что Гидрометцентр заикаться начал, опасаясь делать прогнозы. Опять все температурные рекорды побиты. Людмила Никандровна всегда на полную мощь включала кондиционер, когда не было пациентов, но знала, что многие мерзнут, кого-то гудящий звук раздражает, кто-то боится подхватить инфекцию, хотя кондиционеры чистились регулярно.

– Простите, у меня холодно. Выключить, наверное? – спросила она у Анны.

– Нет, оставьте, хорошо. На улице дышать нечем, – ответила та, и Людмила Никандровна готова была ее расцеловать и рассказать все, что угодно. Она бы не выдержала, если бы пришлось выключить кондиционер и сидеть в духоте.

– На море хочется, – сказала Анна. – Особенно детей жалко, когда они в городе остаются в жару.

– Да, вы правы. Я только сейчас об этом думала. Что надо плюнуть, взять отпуск и уехать с внучкой на море.

– А ее мама? Ваша дочь? Она не может уехать?

– Может, но не уедет. Кто-то меряет время рождением детей или важными карьерными вехами, а моя дочь живет от драмы к драме. Не успев пережить предыдущую, она уже планирует следующую, как многие планируют отпуск. Заранее, чтобы взять подешевле билеты, заказать лучшие номера с видом на море в отеле. Вот и моя дочь планирует трагедию заранее, чтобы наверняка, без всяких проволочек. В ее случае – чтобы не дай бог не обошлось без страданий.

– Вы переживаете?

– Естественно. Но уже не за Настю, точнее не за себя с Настей, а за Марьяшу. Хотя она растет на редкость здравомыслящей и не склонной к рефлексиям девочкой. Полная противоположность своей матери. Антипод, если хотите. Но все равно я не могу поручиться за то, что Марьяша… ну, хотя бы будет снисходительна к матери, когда вырастет. Связи у них особой нет. Марьяша считает мамой скорее меня, а маму – своей старшей, немного чудной сестрой. Это совсем ненормально. Но так сложилось. В каждой избушке, как говорится. У каждого своя картина мира и рамки дозволенного. Я имею в виду эмоции, переживания, чувства. А также то, что считать нормальным, а что нет. Единой меры не существует.

– Расскажите про дочь. Если, конечно, это не запретная тема. И про Марьяшу интересно.

– Никаких запретов. Мне поначалу тоже дочь казалась интересной. Я думала, надеялась, что ее необычность выльется во что-то большее. Так часто бывает – сложные дети становятся заботливыми и любящими родителями. Странные, неуравновешенные дети добиваются успехов вопреки всем прогнозам педагогов. Эгоисты приобретают железобетонную психику, нежные создания вдруг проявляют себя стойкими солдатами. Но Настя выбрала себе другой путь – прожить жизнь как можно бессмысленнее и бестолковее. И прожить ее исключительно для себя.

Настина личная жизнь была такой же яркой и короткой, как и увлечение музыкой и рисованием. Если музыка закончилась на «Собачьем вальсе» двумя пальцами, то с рисованием Настя, можно сказать, продвинулась немного дальше. Людмила Никандровна до сих пор с ужасом вспоминала ту историю. Отправленная в художественную студию дочь, порисовав, как все дети цветочки и листочки, вдруг стала изображать кладбищенские кресты и могилы. Еще и гробы. И покойников в гробах.

– Я сама тогда чуть с ума не сошла и, конечно, винила себя. Как раз незадолго до этого умерла моя свекровь, Ирэна Михайловна, и отец Насти, Илья, попросил, можно сказать, настоял на том, чтобы его дочь проводила бабушку в последний путь. Илья тяжело переживал потерю матери, и мне не хотелось расстраивать его еще больше. Я согласилась, подумав, что в случае чего скажу дочке, что мы просто гуляем в парке. Кладбище было хорошим, ухоженным. Рядом небольшой лес, дорожки – одно удовольствие кататься на самокате или велосипеде. Так, собственно, и получилось. Мы погуляли, Настя даже не видела, как гроб в землю опускают. Да и маленькая она была – семь лет. Потом в кафе зашли – там хорошее кафе, – поели, чай попили. Насте даже понравилось на кладбище, особенно в цветочном магазине. Там стояли букеты и разные украшения – зайцы всех видов, бабочки. Настя попросила купить ей зайчика – мягкую игрушку. Ну а после этого начала рисовать кресты и могилы.

Если бы не Нинка, я бы с ума сошла. Настя ее всегда боялась, и если мне могла соврать, то тете Нине – никогда. Да и Нинка не церемонилась. Спросила в лоб, без всяких психологических выкрутасов, пообещав в случае вранья заставить Настю делать сто выпрыгиваний – когда надо низко присесть и высоко выпрыгнуть. Настя рассмеялась и несколько раз подпрыгнула, сказав, что это ерунда. Нинка кивнула и заставила Настю прыгать. После двадцатого раза Настя призналась, что просто хотела произвести впечатление. В художественной студии тоже, как оказалось, требовалось прилагать усилия. А Настя всегда была ленивой. И вдруг моя дочь поняла, что может запросто нарисовать крест, холмик, гроб и человека без всяких пропорций, лежащего в гробу. Быстро сообразила, что этим может привлечь внимание к собственной персоне и выделиться на фоне остальных детей. Все, кто видел ее рисунки, впадали в ступор и начинали бегать и суетиться. Мне позвонила ее учительница и попросила срочно зайти. Настя все слышала и намотала себе на ус. А потом я носилась с ней по врачам, исполняла все желания, и она вдруг стала звездой. Девочкой, которая привлекает внимание без всякого усилия. Всего-то требовалось измарать очередной лист крестами и холмиками. Ну цветочки добавить. Нинка тогда хохотала и сказала, что я дура, раз сама не смогла заметить очевидного. Настя перестала рисовать могилы, как только педагог сказала, что это ерунда. Хочешь рисовать могилы, так иди на кладбище и рисуй с натуры. А сначала надо узнать, что такое линия горизонта, как соблюдать пропорции. Настя тут же стала нормальной, но отказалась ходить на рисование.

Впрочем, у Насти все-таки обнаружился настоящий талант – она «ассимилировалась», как хамелеон, принимала образ мыслей, взгляды, привычки мужчины, с которым жила. Она могла бы, наверное, стать неплохой актрисой, но и там требовалось хотя бы минимальное обучение мастерству. Людмила Никандровна, заметив способность дочери менять личность, а не внешность, испугалась не на шутку. С Настей происходили глубинные перемены – изменялись походка, манера отбрасывать прядь волос, жестикуляция, становившаяся то скупой, то бурной. Если бы Настя меняла стили в одежде, как делают все женщины, если бы экспериментировала с прической, макияжем – это было бы не так страшно. Точнее, совсем не страшно. Людмила Никандровна смотрела, как ее дочь, ее родная дочь, которую она родила, вырастила, меняется на глазах, превращаясь в другую, незнакомую женщину, которая отчего-то имеет Настину внешность и Настин голос. Людмила Никандровна даже иногда сама с собой шутила – мол, Настино тело опять позаимствовали инопланетяне. О том, что Людмилу Никандровну пугают изменения личности собственной дочери, знала только Нинка.

– Я говорила тебе, по жопе надо было вовремя дать, – говорила та. – И нашла бы ей секцию какую-нибудь, да хоть на штангу бы записала.

К счастью или несчастью, Настя так же быстро менялась в обратном направлении, если переживала драму. Естественно, все изменения были связаны у нее с любовью – в этот раз точно, на всю жизнь. Избранников Настя боготворила и не принимала ни малейшей критики в адрес очередного принца. Стоило Людмиле Никандровне хотя бы пошутить, Настя взбрыкивала, собирала вещи и уходила. Да, в этом тоже заключалась огромная проблема – дочь Людмилы Никандровны была абсолютно лишена чувства юмора. Она не умела шутить, смеяться просто так, не говоря уже о том, чтобы шутить над собой. Зато это качество в полной мере досталось Марьяше – та шутки чувствовала, любила и очень ценила.

Настя вышла замуж за отца Марьяши, будучи на девятом месяце беременности, хотя в загс вовсе не собиралась. На тот момент она, как и ее избранник, Евгений, считала, что печать в паспорте полная ерунда, а брак – изживший себя институт. Людмила Никандровна убеждала, просила, умоляла. Отчего-то ей казалось, что «официальные узы брака» заставят Настю отнестись ответственнее к предстоящему материнству и собственной судьбе. Так происходит со многими женщинами, для которых свадьба со всеми положенными атрибутами становится чем-то вроде антидепрессанта. Уходят лишние, пустые тревоги, пропадают панические атаки, и, пусть на время, наступает спокойствие. Людмила Никандровна мечтала, чтобы Настя наконец «угомонилась», почувствовала себя женой, семейной женщиной. Беременности дочери Людмила Никандровна тоже радовалась, опять же в смысле возможной переоценки ценностей. Ребенок – новый этап, другие заботы, иные страхи, новые желания, стремления. Людмила Никандровна готова была убеждать и уговаривать дочь до исступления, но Настя согласилась достаточно легко.

– А что, даже прикольно будет, если я рожу прямо в загсе.

По срокам выходило именно так – Настя имела все шансы родить прямо в свадебном платье при обмене кольцами.

Евгений тоже легко согласился на брак. Выяснилось, что его мать со своей стороны проводила беседы с сыном и настаивала на браке «из соображений приличия». Она не хотела, чтобы ее сына считали подлецом. Правда, приговаривала: «Потом, если что, разведешься. Ребенок еще никого не останавливал. Но хотя бы ты будешь считаться честным человеком». Об этом Людмиле Никандровне рассказала Настя.

– Да уж, свекровь тебе достанется с тараканами в голове, – не поняла Людмила Никандровна.

– У тебя свои тараканы, у нее свои. Какая мне разница? – Настя вдруг расплакалась, причем горько и искренне.

– Что случилось? Плохо себя чувствуешь? – тут же кинулась к ней Людмила Никандровна.

– Если я тебе скажу, что не хочу ребенка, ты же опять поставишь мне диагноз, – Настя вдруг начала говорить как прежде, в моменты «просветления», как называла их Людмила Никандровна, когда ее дочь становилась собой. – А я не хочу. Мне плохо и больно все время. Я устала от этого живота.

– Это нормально. На поздних сроках… – начала Людмила Никандровна.

– Мам, не надо, хватит. Для кого-то это нормально, для меня – нет. Я даже в детстве в кукол не играла и не придумывала, сколько у меня будет детей и как их будут звать. Я не хочу ребенка. Разве все женщины обязаны хотеть стать матерями? А если у меня нет этого долбаного инстинкта?

– Почему ты тогда решила оставить ребенка? – не понимала Людмила Никандровна.

– Откуда я знаю? Мне было все равно, – пожала плечами Настя. – А потом решила, что, если у тебя будет внук или внучка, ты от меня наконец отстанешь. Перестанешь меня лечить наконец.

– То есть ты не собираешься воспитывать собственного ребенка? – все еще не понимала Людмила Никандровна.

– Не знаю! Я ничего не знаю! Просто оставь меня в покое. Хочешь – я выйду замуж. Мне наплевать. Поскорее бы родить.

Людмила Никандровна всеми силами старалась забыть тот разговор, списывая эмоции дочери на усталость от беременности и волнение перед родами.

Не о такой свадьбе Людмила Никандровна мечтала для дочери. Настя и Женя отказались звать гостей.

– Зови сама кого хочешь, – сказала Настя.

– Но это же твоя свадьба. Разве вы не захотите отметить?

– Как ты предлагаешь мне отмечать? – отрезала Настя, показывая на свой живот.

Так что на свадьбе присутствовали жених с невестой и Людмила Никандровна. Мать жениха, будущая счастливая свекровь, в загс не явилась по причине то ли высокого, то ли низкого давления.

Да и сама Людмила Никандровна присутствовала только для того, чтобы предпринять разумные действия, если ее дочь соберется рожать. Но обошлось. Схватки начались утром следующего дня. Пришлось «кесарить» – слабая родовая деятельность, да и Настя не помогала врачам. Отказалась она и от совместного пребывания с младенцем и попросила новорожденную девочку увезти. На традиционное пожелание нянечки: «Приходи к нам за мальчиком!» – зло ответила: «Не дождетесь».

Людмила Никандровна надеялась, что если дочь не почувствует себя матерью, если пресловутый инстинкт в ней так и не проснется, то хотя бы увлечется процессом. Что Марьяша, пусть ненадолго, но станет ее страстью. Не случилось. Настя оказалась удивительно равнодушной к материнству и собственной дочери. Ее не особо трогали крошечные пинетки, рукавички, платьица, при взгляде на которые обычно замирают все женские сердца. Людмила Никандровна видела, что Настя готова сорваться и все глубже погружается в послеродовую депрессию. Но, как и прежде, дочь наотрез отказывалась принимать помощь.

– Просто забери ее, – просила она мать, стоило Марьяше расплакаться.

– Она будет считать матерью меня, а не тебя, – мягко возражала Людмила Никандровна.

– Ну и что? Какая разница? Вырастет, разберется, сейчас ей вообще все равно, кто памперсы меняет.

Лишь иногда, на очень короткий миг, Настя могла подойти и ненадолго замереть над спящей в кроватке дочкой. В один из таких моментов Людмила Никандровна сделала еще одну попытку:

– Понюхай ее, младенцы пахнут по-другому. Марьяша пахнет ромашкой или васильками, но точно полевыми цветами.

– Мам, она пахнет какашками, потому что обкакалась, – ответила Настя, но все же улыбнулась. – А я чем пахла?

– Только не смейся. Мне казалось, что одуванчиками.

– Одуванчики не пахнут.

– Да, конечно, но я думала, что если бы у одуванчиков был запах, то именно такой.

– Мать-и-мачеха противно пахнет.

– Конечно, но одуванчики…

– Мне кажется, это очередная мамская выдумка, бред, чтобы выдать желаемое счастье за действительность. А на самом деле младенцы пахнут какашками и скисшим молоком. Еще присыпкой, которой их посыпают зачем-то с ног до головы. Или детским кремом. Терпеть не могу запах детского крема. Особенно того, которым ты меня в детстве мазала. Как он назывался? «Тик-так»? Нет, «Тик-так» еще ничего, а вот был еще зеленый, на нем собака красного цвета была нарисована и кошка такая жуткая, с красными глазами и красными усами.

– Он так и назывался: «Детский крем».

– Вонял ужасно. И жирный, липкий. Руки не отмоешь.

– Смотри, какая Марьяша красивая.

– Она толстая. Почему у нее такие здоровенные ноги? У всех младенцев такие?

– Как правило. Не хочешь с ней погулять как-нибудь в парке? Познакомишься с другими молодыми мамочками. Найдешь себе компанию. Вам будет о чем поговорить.

– Я не хочу. Неужели ты еще не поняла? Я не хочу считаться «мамочкой». Бесит, когда меня так называют. Не хочу гулять с коляской и улыбаться как дурочка, слушая, как кто-то рассказывает про какашки зеленого цвета. У меня, уж прости, все в порядке с психикой. И я не собираюсь плакать над песней из мультика про мамонтенка «Пусть мама услышит, пусть мама придет…». Что ты еще мне можешь сказать? Про пресловутую пуповину? Не выйдет. Ты же знаешь, пришлось делать кесарево. Меня разрезали и вынули Марьяну. Я ничего не чувствовала. Спасибо достижениям современной медицины – за изобретение эпидуральной анестезии надо Нобелевскую премию присуждать.

– Неужели тебе совсем все равно? – не удержавшись, спросила Людмила Никандровна, хотя уже знала ответ.

– Нет, не все равно. Но не жди от меня каких-то эмоций, которые вроде как приняты и считаются нормальными. Я не сошла с ума из-за того, что дала кому-то жизнь и почувствовала себя матерью.

Людмила Никандровна кивнула. Она не стала говорить дочери, что как раз ее-то состояние и считается ненормальным. И куда в ее случае делись все положенные молодой матери гормоны – от окситоцина до эндорфинов, непонятно.

А еще стало наконец очевидно, что все заботы о Марьяше лягут на плечи Людмилы Никандровны. И никто не поможет, не подстрахует. Оказалось, что у Марьяши, при всем изобилии родственников, никого и нет, кроме бабушки.

* * *

Если во время беременности Насти Людмила Никандровна еще и опасалась, что вдруг появившаяся у нее сватья начнет активно вмешиваться в процесс воспитания, то этот страх быстро прошел. Марина, кажется, Витальевна или не Витальевна, а Викторовна – Людмила Никандровна не могла запомнить, просто затык случился – оказалась классической эгоисткой, причем истеричного склада. Внучку она увидела на выписке, чего ей оказалось вполне достаточно. Участвовать в воспитании ребенка она хотела только по телефону. Но Людмила Никандровна терпеть не могла подолгу говорить, и связь с Мариной, кажется Витальевной, не сложилась с самого начала.

Но отсутствие одних проблем сполна компенсировали другие. Поскольку молодые родители не позаботились заранее о приобретении хотя бы коляски для ребенка, а Настя так и вовсе не понимала, как из нее вылез живой ребенок, который требовал есть, плакал, какал и снова хотел есть, то из роддома все, включая молодого отца, переехали в квартиру Людмилы Никандровны. В роддоме Настю так и не заставили начать кормить грудью собственную дочь, не смогла повлиять на нее и Людмила Никандровна. Настя выпила таблетку для прекращения лактации, и никакие угрызения совести ее не мучили.

Если с Настей все было понятно, то зять вел себя по меньшей мере странно. Он как раз любил пообщаться с собственной матерью и звонил той регулярно, дважды в день. Разговаривал подолгу и с удовольствием. Людмила Никандровна могла с легкостью поставить сразу несколько диагнозов своим новоявленным родственникам – от инфантилизма и эдипова комплекса на уровне шестилетки у зятя, до классической истерии, дополненной ипохондрией – у сватьи. От зятя Жени Людмила Никандровна узнала, что мама страдает многочисленными и разнообразными фобиями – боится эскалаторов в метро, длинных переходов, в которых начинает задыхаться, туннелей и серпантинов. И именно из-за этого не может приехать в гости проведать внучку. Вот Марьяша подрастет, и тогда они будут возить ее к бабушке.

– Может, бабушка потренируется справляться с фобиями? Это лечится, если что, – сказала Людмила Никандровна.

Женя обиделся и молчал до вечера. Настя фыркнула и просила мужа «не обращать внимания, она всегда такая». Просила специально громким шепотом, чтобы Людмила Никандровна непременно услышала.

Вечером Женя долго общался с матерью, для чего закрылся в ванной.

– Пора Марьяшу купать, – напомнила Людмила Никандровна.

– А где ему разговаривать? – возмутилась Настя.

– А где мне мыть вашу дочь?

Настя опять фыркнула и начала стучаться в дверь ванной. Людмила Никандровна закрыла глаза и представила, как Нинка ударом ноги вышибает эту самую дверь.

Утром Женя сообщил, что они приняли решение воспитывать ребенка «чистым», о чем торжественно объявил за завтраком.

– Это как? – не поняла Людмила Никандровна.

– Никаких прививок и лекарств. Только травы.

– А, ну конечно, я могла бы сама догадаться, – кивнула Людмила Никандровна.

Зять, как выяснилось при более близком знакомстве, вдруг начал исповедовать вегетарианство, голодание, очистительные процедуры кишечника, детоксы и прочие чистки водой, солнцем и медитациями. А вслед за ним и Настя.

– Может, колбаски? Докторской, тонкой, как ты любишь? – спрашивала Людмила Никандровна у дочери.

– Мам, ты специально, да? – кричала Настя, которая явно не отказалась бы от куска колбасы или котлеты.

Да, Людмила Никандровна тогда частенько ловила себя на том, что делает все специально – издевается, доводит ситуацию до полного абсурда, просто чтобы самой не сойти с ума.

Новоиспеченный отец тем временем на радостях предложил Насте набить татуировку, чтобы подтвердить их духовную и физическую связь. За духовность отвечал выбранный рисунок – ящер, а за физику – место татуировки, ягодица. Задумка Евгению казалась гениальной – он хотел сделать тату на левой половине пятой точки, а Насте предложил украсить правую. Настя согласилась, поскольку Женя рассказывал, какая прекрасная получится семейная фотография, которую они будут показывать подросшей дочери – ящерицы смотрят друг на друга, когда их носители лежат жопами кверху.

Людмила Никандровна позвонила Нинке и попросила принять сбрендившую под влиянием мужа дочь и отговорить ее от ящера на попе. Нинка, ругаясь матом как сапожник, прочитала Насте, которую знала с младенчества, лекцию по дерматологии, а заодно и по смысловому значению ящеров на разных местах. Нинка хорошо подготовилась, недаром была отличницей на курсе, и провела исторический экскурс – от Северной Америки до древних славян. Естественно, все было связано с ящерицами и прочими рептилиями. По всему выходило, что ящерица – никак не символ сексуальности или мудрости, а просто изворотливая тварь. Но Настя уперлась, как делала это всегда, стоило начать ее отговаривать и взывать к здравому смыслу. Тогда Нинка предложила другой вариант, менее заметный для общества, но который свидетельствовал бы о поистине неземной связи с мужем. Настя замерла. Нинка тоже держала паузу и быстро нарисовала на бланке для рецептов ящерку.

– Какая красивая! Хочу такую! – обрадовалась Настя.

– Отлично, снимай трусы и ложись, – велела Нинка.

Нинка сказала, что самые крутые татуировки делаются на половых губах. Естественно, с обезболиванием. И даже цвет можно выбрать. Настя залилась слезами и собралась хлопать дверью.

– А если вы расстанетесь, что ты будешь делать с ящером? Сводить? Предупреждаю, это больно, долго и дорого, – сказала ей в спину Нинка.

Нинка, едва Настя скрылась за дверью кабинета, естественно, позвонила подруге:

– Ей бы делом заняться.

Верный совет, кто бы спорил. Настя, получившая приличное образование искусствоведа, ни дня не работала по специальности. Период увлечения дизайном оказался ярким, но стремительным. Как и увлечение фотографией, графикой, реставрационным делом и шитьем в стиле бохо.

– Пусть хоть ребенком займется да полы лишний раз помоет, или дай ей несколько комплектов постельного белья – пусть гладит. Физический труд облагораживает, – хохотнула Нинка.

Людмила Никандровна тяжело вздохнула. Она успешно помогала решить проблемы другим, но с дочерью справиться оказалась не в состоянии.

Марьяша росла, тьфу-тьфу, здоровой во всех смыслах, а купание в череде не было противопоказано и у веганов. Прививки Людмила Никандровна делала внучке согласно графику, просто не ставила об этом никого в известность. Но она чувствовала, что скоро тоже сорвется. Она очень уставала. Чтобы заботиться о Марьяше, пришлось взять официальный отпуск и за свой счет, и у нее не было уверенности, что она сможет в ближайшее время вернуться на работу, если не найдет няню для внучки. Все шло совсем не так, как она ожидала, а так, что хуже не придумаешь при всем желании.

Зять сидел в позе лотоса и хрустел сельдереем. Причем забывал убрать за собой ошметки этого самого сельдерея и помыть стакан после наполненного жизненной энергией смузи и исключительно веганского кокосового молока. Настя опять мимикрировала и превратилась в странное существо с пустым и вечно голодным взглядом, с мутью в голове. При этом она в очередной раз обновила гардероб, что случалось регулярно, со сменой не сезонов, а партнеров. И теперь Людмила Никандровна каждый раз в ужасе шарахалась, видя перед собой странную женщину в шароварах, с немытыми и нечесаными волосами, расписанными хной руками, кучей ниток на запястье и дешевыми побрякушками на шее.

– Не надоело еще? Ноги не затекли? Может, погуляешь с дочерью, разомнешься? Там деревья в парке есть, можешь с ними пообниматься. Говорят, помогает, – предлагала зятю Людмила Никандровна, которая за месяц такой жизни друг у друга на головах причем в позе лотоса, действительно начала срываться и искала малейший повод сказать гадость. Впрочем, поводов хватало с избытком. Зятю Людмила Никандровна быстро поставила диагноз и даже знала, как его вылечить, хотя имело смысл начать лечение лет пятнадцать назад. Тики – Женя без конца вытирал уголки рта. Плюс комплексы, целый комплект. Ну и психоз тоже присутствовал. «Два сапога – пара», – злилась Людмила Никандровна, размышляя, насколько затянется это увлечение дочери. Лучше бы уж побыстрее прошло.

Родительский энтузиазм воспитывать ребенка «чистым» у отца девочки пропал так же быстро, как и у матери. Женя понял, что грудной младенец после сеанса бейби-йоги будет орать всю ночь. А соевое молоко, предложенное вместо обычной смеси, есть откажется наотрез и зальется таким громким плачем, что никакая медитация не спасет. Настя под влиянием мужа один раз сходила на йогу, которой молодые матери занимаются вместе с грудными младенцами, купила слинг и даже пыталась засунуть в него Марьяшу. Но та опять разоралась и успокоилась лишь после того, как оказалась на руках у бабушки. Людмила Никандровна наблюдала за дочерью – та по-прежнему смотрела на Марьяшу как на куклу, которую ей вдруг подарили, сказали, что она очень дорогая и ценная, но играть в нее не хочется.

Сватья Марина, кажется Витальевна, сделала над собой усилие и приехала навестить внучку. Но к Марьяше не подошла, а долго и подробно рассказывала Людмиле Никандровне, какой пережила ужас, пока до них добралась. Ведь у нее фобия, случаются панические атаки на эскалаторах, лестницах и серпантинах.

– И где вы в Москве серпантин нашли, даже интересно, – спросила Людмила Никандровна.

Марина, кажется Витальевна, поджала губы и принялась рассказывать, как ездила в молодости в Крым, и там как раз у нее случился первый приступ панической атаки на серпантине.

– А дальше своего говенного района вы когда-нибудь выезжаете? – Людмила Никандровна даже не пыталась быть милой. С нее было достаточно. Она стала сама собой.

Нинка очень любила это состояние подруги и иногда сознательно ее доводила.

– Тебе должны все надоесть до чертиков! – кричала Нинка на тренировке. – Разозлись, тебя же уже достали!

Специально вызывать это чувство Людмила Никандровна так и не научилась, зато с момента рождения внучки пребывала в нем практически двадцать четыре часа в сутки.

Тогда она все сообщила сватье – и про невылеченные тики ее сына, и про ее псевдофобии.

– Ваша Настя тоже ненормальная! – воскликнула Марина, кажется Витальевна. – Да она вообще Жене не пара!

На этом, к счастью Людмилы Никандровны, родственное общение, можно сказать, закончилось. А вскоре и брак Насти развалился. Она подала на развод, как только Марьяше исполнился год. Людмила Никандровна, которая была свидетельницей скандалов между молодыми родителями, думала, что Насте наконец надоело жевать траву и носить дешевые бусы. Но все, к сожалению, оказалось так банально, что становилось тошно. Женя увлекся преподавательницей йоги и решил уехать на Тибет – то ли чтобы стать монахом в Шаолине, то ли чтобы взойти куда-то и очистить карму. Но в результате Женя добрался лишь до Бибирева, где снимала однушку преподавательница йоги.

Людмила Никандровна морально была готова успокаивать и поддерживать дочь в непростой для любой женщины период – в состоянии развода. Каким бы странным, нелепым, непродолжительным или мучительным ни был брак, развод всегда дается тяжело именно женщине. Подспудно, на уровне инстинктов, она винит себя за провал, несданный экзамен по предмету «Этика и психология семейной жизни», который был введен, но не прижился в обязательной школьной программе.

Особенно тяжело, если причиной развода стала измена. Невыносимо, если изменил супруг. Для любой женщины это удар – по самолюбию, самооценке. Не просто земля уходит из-под ног, а рушится фундамент, все летит в тартарары. Людмила Никандровна знала это по собственному опыту и готова была разговаривать с Настей, сколько потребуется, объяснять, как врач и как мать. Но Настя развелась легко и особо не страдала. Точнее, вообще не страдала. И вот это Людмилу Никандровну пугало уже по-настоящему. Она надеялась, что дочь все держит в себе, не выплескивает наружу, но нет. Настя плевать хотела и на свой брак, и на развод, и на измену мужа. Она не сменила прическу, не перекрасилась радикально из блондинки в брюнетку или, наоборот, не начала худеть или толстеть. То есть не делала ничего из того, что обычно делают женщины в состоянии стресса. Разве что попросила мать пожарить ей отбивную на ужин. Йога, как и вегетарианство, стояла у нее поперек горла в прямом смысле слова.

Но опять же это никак не было связано с браком. Наевшись мяса, выбросив все безразмерные шаровары и коврик для йоги, Настя пустилась на поиски новой любви всей своей жизни. Людмила Никандровна смотрела на Марьяшу и радовалась, что внучка удивительным образом росла психически здоровой, даже слишком здоровой при таких родителях. Развивалась, как по учебнику – вовремя села, поползла, начала гулить. Даже иммунитет у Марьяши оказался таким крепким, что про нее в поликлинике говорили: «Выставочный образец». Никаких аллергий – ни на лактозу, ни на пыльцу. Людмила Никандровна, помня, какой болезненной и сложной была Настя в младенчестве, не верила своим глазам. Но Марьяша оказалась редким ребенком, приносящим только счастье, которое даже сопли и колики не омрачают. Когда начали лезть зубы, Марьяша вгрызалась в предложенные прорезыватель, баранку, морковку, кусочек яблока и тут же успокаивалась.

Настя же все еще искала смысл жизни.

Людмила Никандровна опять представила себе возможное развитие событий. Тоже ее давняя привычка, еще со спортивной юности. Нинка объясняла схему игры, и Миле важно было проиграть все в голове, представить подробно, как она отбивает, как переходит, как выглядит зал. Нинка всегда хохотала над этой привычкой подруги.

– Как будет, так будет, – говорила Нинка.

Так и сейчас – Людмила Никандровна предположила, что произойдет дальше. Она, например, не сомневалась в том, что объявится сватья. Так всегда было, есть и будет. Йогиня в качестве новой невестки должна была показаться Марине, кажется Витальевне, в миллион раз хуже бывшей. Которая, опять же по законам семейного жанра, обязана была в глазах бывшей свекрови обрести если не горящую звезду во лбу, то нимб уж точно. Не говоря уже о том, что бывшие родственники при расставании очень часто вдруг начинают испытывать нежные чувства друг к другу. Приставка «экс» имеет такой магический эффект – бабушки вдруг мечтают общаться с внуками, бывшие мужья становятся идеальными отцами, а тетушки, дядюшки, сватьи и прочие троюродные племянники вдруг начинают поздравлять со всеми праздниками и даже передавать подарки. Так что Людмила Никандровна ждала звонка сватьи и возвращения с повинной зятя. Но опять ошиблась, как и в случае с дочерью. Ни Марина, кажется Витальевна, ни Женя не звонили, не умоляли пустить на порог, чтобы хоть одним глазом увидеть Марьяшу. В какой-то момент Людмила Никандровна не выдержала и спросила у дочери, не поддерживают ли с ней связь, так сказать, отец ребенка и его бабушка?

– Нет, а что? Должны? – искренне удивилась дочь.

– Вообще-то, должны, – ответила Людмила Никандровна.

Настя равнодушно пожала плечами.

* * *

Людмила Никандровна переживала за внучку. Что отвечать, когда она вырастет и станет задавать вопросы? Куда делся папа?

– Скажем, что в космос улетел, – ответила Настя.

– Настя, так нельзя.

– Откуда ты знаешь, как можно, а как нельзя? Я своего отца тоже считала космонавтом. И моя бабушка с той стороны… да я не помню, как ее звали! А твоя мама – та еще бабуля нашлась. Я ее вообще ненавидела. Она, кстати, меня била, если ты вдруг не в курсе.

– Она тебя не била, никогда.

– Откуда ты знаешь?

Людмила Никандровна опять замолчала. Наверное, чтобы не услышать подробности. Да, ее мать могла ударить. Но это считалось нормальным воспитанием ребенка. Подзатыльники, поджопники вообще не считались наказанием. Но Настя никогда, ни единого раза не пожаловалась на бабушку. Да, Нинка опять права. Как будет, так будет. А будет не так, как запланировано. Свои чувства и поступки предсказать невозможно, что уж говорить о других людях? Но Людмила Никандровна все-таки считала себя неплохим врачом и именно поэтому могла прогнозировать и предполагать. Как врач, знающий психотип человека. Но Настя подобрала себе родственников, как описала их Нинка, «поехавших». А Людмила Никандровна не умела лечить подобное заболевание.

Время шло. Настя то уезжала, то возвращалась. Где-то работала или нет. Иногда оставляла деньги. Вроде бы что-то передавал Женя в качестве алиментов. Марьяша по-прежнему росла чудесной, беспроблемной, радостной девочкой.

Людмила Никандровна водила внучку на танцы, курсы подготовки к школе, рисование и лепку. И Марьяше все нравилось. Она была усидчивой, терпеливой, настойчивой. Ей было важно довести дело до конца. Именно поэтому она добивалась успехов. Педагоги ее обожали и хвалили за трудолюбие. Настя не появлялась даже на открытых уроках, которые устраивали на кружках для обалдевших от счастья родителей. Марьяша не искала глазами маму и не спрашивала у бабушки, почему мама опять не пришла. И она все еще оставалась психически здоровой девочкой с развитой мелкой моторикой, образцово-показательным поведением, без гиперактивности или заторможенности. Марьяша продолжала развиваться по учебнику – все вовремя. Девочка легко освоила чтение, рисовала, не заходя за края рисунка. Выбирала яркие радостные цвета. Даже логопед ей не требовался. Пока остальные дети и их родители мучились от цветения ольхи, ветрянки, бесконечных ОРВИ и прочих напастей, Марьяша лишь крепла. Ей не были страшны ни сквозняки, ни кашляющие рядом дети, ни ольха с березой и даже мед с орехами и прочими аллергенами. Недолгая прогулка под скупым столичным солнцем – и Марьяша приобретала красивый загар.

* * *

– Это здорово. А у меня аллергия на тополиный пух. Глаза слезятся. И сгораю сразу же.

Людмила Никандровна очнулась от воспоминаний и с удивлением посмотрела на Анну. Да, она по-прежнему находилась в кабинете и приветливо улыбалась. Людмила Никандровна не знала, что она произносила вслух, а что проговаривала про себя. И готова была поклясться, что Анна пришла пять минут назад, не больше. Но часы показывали, что минуло почти два часа.

– Что-то с часами. Надо батарейку поменять, – сказала растерянно Людмила Никандровна, понимая, что опять опаздывает забрать Марьяшу.

– Нет, все верно. Просто я у вас засиделась. Спасибо огромное еще раз. Вы мне очень помогаете. Всего доброго. Я запишусь на ближайшее время.

Людмила Никандровна не понимала, что происходит. Она машинально убирала на письменном столе, расставляя ручки в подставке, складывая документы и журналы в ровные стопки.

Анна улыбнулась на прощание и вроде как испарилась. Людмила Никандровна не могла бы поклясться – была ли эта пациентка на приеме или ей все почудилось. Она корила себя за невнимательность. Наверное, действительно устала, раз опять так легко выключилась. Заработалась. Да и мысли были заняты то Настей, то Марьяшей. А еще мамой. Брат звонил вчера, пьяный, требовал забрать мать. Иначе он сдаст ее в местную психушку. И Людмила Никандровна ни минуты не сомневалась, что он это сделает.

Иногда по вечерам она думала о том, что заслужила проблемы с Настей. Потому что сама оказалась плохой дочерью и ей все возвращается сторицей. «Карма», – говорил бывший зять. «Ответочка прилетела», – сказал ей один пациент, который не мог найти общий язык с сыном и считал, что это закономерно – он тоже не общался с собственным отцом.

Три месяца назад Людмила Никандровна отправила свою пожилую, страдающую деменцией мать домой. И все три месяца каждую минуту корила себя за этот поступок. Но тогда, три месяца назад, ей казалось, что это единственный выход. Да и мать каждый день, каждую минуту спрашивала, когда они наконец уедут из Москвы, когда вернутся домой. Ведь там поди огород совсем зарос. А соседи наверняка яблоки обобрали и малину тоже. Но ведь ни за что не признаются.

Никаких кустов малины, никаких яблоневых деревьев у них, конечно, не было. Видимо, память сохранила совсем старые воспоминания, из раннего детства.

Мама перестала узнавать свою дочь Милу где-то полгода назад. Иногда, правда, случались проблески, но лучше бы их не было. Мать, думая, что перед ней посторонний человек, становилась ласковой и милой старушкой, бабушкой, а если знала, что с ней близкие, превращалась в злую, раздражительную старушенцию. Придиралась по мелочам, кричала, что Мила ее в гроб загонит своими таблетками, лишь бы дом оттяпать у брата. Но пусть она не рассчитывает, завещание она составила, и там все на сына. Только на него.

Людмила Никандровна говорила «да, мама», конечно, хотя никакого завещания и в помине не было, а дом давно превратился в сарай.

– Витя где? – спрашивала мать.

Она просыпалась с этим вопросом и засыпала. Людмила Никандровна обычно отвечала или «ушел» или «скоро придет». Мать тут же успокаивалась и заводила любимую песню про то, что ее сын Витя работает с утра до ночи, то одна работа, то другая, а Милка лентяйка. С детства такая. Или мячик бросает, или, как сейчас, уходит на три часа. Что ж за работа такая, чтобы на три часа уходить? Да еще и находятся дураки, которые платят Милке за то, что она им мозги промывает. Ну ладно, они больные, что с них взять? Но как у Милки рука поднимается брать деньги? За что? За языком почесать?

Людмила Никандровна давно перестала спорить, возражать, доказывать и объяснять. Когда Мила начала играть в волейбол, мать без конца причитала, что «мячик кидать много ума не надо. За что только новые кроссовки подарили? Вот Вите ходить не в чем, а вам, бездельницам, все на голову валится».

Болезнь прогрессировала, Людмила Никандровна поняла, что долго не выдержит. Витя стал для матери смыслом жизни – предметом для разговоров, воспоминаний. Но когда мать стала кричать в голос и звать сына, тут уже у Людмилы Никандровны стали сдавать нервы.

– Витя, Витя! Где ты? Забери меня! Милка меня заперла в комнате! – кричала мать, и у Людмилы Никандровны тряслись руки, когда она доставала таблетки, чтобы мама могла успокоиться и поспать.

Настя тогда дома не появлялась – съехала к очередном бойфренду. Приезжала только за чистой одеждой и обувью.

– Да отправь ты ее наконец, – сказала она матери в очередной свой короткий набег домой.

– Она не понимает, что говорит и делает. Витьке она не нужна. Ей требуются уход и препараты, – возразила Людмила Никандровна.

Настя пожала плечами:

– Зачем? Она все равно считает, что ты ее хочешь угробить. Какой смысл?

– Смысл, Настя, в том, что ты меня в ближайшую канаву выбросишь, если я буду в таком состоянии. Смысл в том, что она моя мама и твоя бабушка. И если я не привила тебе хотя бы толику сострадания, значит… Не знаю… иногда ты меня не просто поражаешь, а шокируешь.

– Делай как хочешь.

– Ты бы хоть зашла к бабушке. Может, она тебя узнает.

– Заходила. Она назвала меня шалавой подзаборной и обложила матом. Даже не знала, что бабушка умеет так ругаться.

– Так она тебя узнала?

– Нет, конечно. Я для нее была Лариской. Кто это, кстати?

– Жена твоего дяди, то есть, можно сказать, тетя. Но спасибо за то, что вообще к бабушке заглянула.

– Мне нужна была расческа. Я ее оставила у бабушки в комнате.

Когда мать стала кричать по ночам и пугать Марьяшу, Людмила Никандровна решила, что с нее хватит.

– Прабабушка опять кричала? – спрашивала утром Марьяша.

– Да, опять.

– И я опять проснулась из-за нее?

– Да.

– Если прабабушка хочет уехать, зачем ты ее держишь? – спросила девочка.

– Затем, что прабабушка болеет.

– Но ей здесь плохо, а вдруг там, куда она хочет уехать, ей будет хорошо?

– Может, ты и права.

Да, так бывает. Человек оказывается в привычном, знакомом месте, и болезнь если не отступает, то хотя бы не так явно проявляется. Бывает, что и ее течение замедляется. Если все подкрепить правильной схемой лечения, нужными препаратами, то можно держать больного в состоянии хоть хлипкого, но все же равновесия и стабильности.

Людмила Никандровна вступила в процесс переговоров с братом, которые оказались затяжными, изматывающими и бессмысленными. Виктор, страдающий не деменцией, а алкоголизмом, повторял за матерью чуть ли не слово в слово. Мол, Милке повезло – уехала в столицу, пристроилась, работа не бей лежачего. И все благодаря тому, что мячик покидала. А он, Виктор, горбатится с утра до ночи, а денег все равно нет. Так что Милке сам бог велел заботиться о матери.

– Витя, у тебя же давно нет заказов. Ты бухаешь, а не горбатишься, – напоминала Мила, – а если бы не бухал, так и заказы бы были.

– Ты своим чокнутым мозг лечи, а мне не надо. Поняла?

– Витя, маме здесь совсем плохо. Я буду присылать деньги и лекарства нужные. Если потребуется, наймешь сиделку.

– Лариска может сидеть. Буду я еще кому-то бабки за посидеть отстегивать. Это у вас там так принято, а у нас нет.

– Витя, пожалуйста. Мама только тебя помнит и зовет все время.

– Недолго ты хорошей дочерью побыла. Как прижало, так и гудбай, мамочка. Пусть Витек корячится.

– Я же сказала, все оплачу, включая продукты.

– В жопу засунь себе продукты и бабки. Ты о матери говоришь, а не на рынке. У вас там все в Москве такие? Мать за колбасу продать готова?

– Да, Витя, у нас все такие. – Людмила Никандровна поняла, что взяла брата на слабо́. В том, что Витек будет брать деньги и просить больше, она ни секунды не сомневалась. Но для всех окружающих, и в первую очередь в своих собственных глазах, Виктор должен был выглядеть героем. И получать тому подтверждение.

– Витя, ты же добрый, мама всегда тебя выделяла, любила. Ну пусть она хоть под конец будет счастлива. А меня, ты же знаешь, она терпеть не могла. Я ее только раздражаю. – Людмила Никандровна сама себя ненавидела в тот момент, когда все это произносила. – Я лекарства все передам, с ними мама спокойная, с Лариской сама поговорю, если что-то будет нужно, пришлю.

– Ладно, – согласился Витек, будто одолжение сделал.

– Только попроси Лариску или кого-нибудь, чтобы дом отмыли и все в порядок привели.

– Уж без тебя разберусь как-нибудь. Еще предложи заплатить за уборщицу.

Ровно это Людмила Никандровна и собиралась сделать – предложить вызвать соседку, дать ей денег, и пусть она отмоет все, как положено. Белье перестирает. Но она знала, что Витек не любит расставаться с дармовыми деньгами. Да и по натуре жаден. Не скряга, но прижимистый. При этом мог в один день спустить всю зарплату на гулянку.

В сущности, он был неплохим парнем. Но из тех, кто в собственных неприятностях винит других. Тут не повезло, там не повезло. И у него всегда находился миллион оправданий для своих неудач. Это Милу особенно раздражало в брате.

– Никто не виноват. Только ты, – говорила она ему, но Витек обижался и опять начинал ныть, что Миле просто повезло, а ему нет.

Брат окончил не институт, а строительный колледж. У него даже талант обнаружился – он умел класть паркетные доски и любил это дело. Выкладывал узоры, трясся над каждой доской, полировал, подбирал. Первое время Витек даже уезжал на заработки – учился, набирался опыта, узнавал про новинки. Да еще и заказы потекли стабильным потоком. Он стал прилично зарабатывать. В их поселке городского типа вдруг стали покупать землю и строиться богачи из столицы. С какого перепугу они выбрали именно их деревню, Людмила Никандровна не понимала. Земля плохая, на огороде толком ничего не растет. Картошка мелкая, фрукты дорогие. До ближайшей больницы полтора часа на машине. Из развлечений – ларек на так называемой набережной и орущее оттуда радио «Шансон». Да еще продавщица Люська – анекдоты рассказывала так, как ни один мужик не умел. Травила с утра до ночи. Хоть записывай.

Да, поселок стоял на берегу моря, но с одной стороны сливная заводская труба, с другой – тухлая заводь, а дальше, за холмом, даже местные не рисковали купаться. Окунешься, и все – либо просрешься, либо сыпью покроешься. Даже пляж не пляж, а не пойми что – не песок и не галька, а что-то среднее. Мелкие камни прилипают к телу. Песок хоть смыть можно, а камни так легко не смоешь. Море тоже странное – где-то мелкотня, пока до глубины доберешься, идти устанешь, а где-то сразу глубина – один шаг, и от неожиданности ныряешь с головой. При этом, конечно, срач – как без этого? Да и видов особых нет – ни гор поблизости, ни живописных пригорков. Зелени тоже три куста в ряд. В общем, странное место. Но кто-то из начальства решил, что оно перспективное, «незаезженное», земли – «хоть жопой ешь», как говорил Витька, гектарами продается за копейки. Витек даже хвастался, что скоро их поселок станет местной Рублевкой.

Началось строительство, брат носился с итальянскими паркетными досками, дышать на них боялся. И не признавался заказчикам, что в их климате роскошный паркет очень скоро пойдет волнами, а то и дыбом встанет. Правда, убеждал купить увлажнители воздуха, лично таскался с напольным кондиционером, чтобы создать нужную температуру. Витек тогда ходил счастливым и часто, напившись, вспоминал это время как лучшее в своей жизни. Но потом ему опять «не повезло». Одного заказчика посадили, забрав из только что построенного особняка, прямо по свежему паркету уводили. Второй сам уехал за границу, и, как оказалось, вовремя. Витек еще пару месяцев ходил и доделывал работу в надежде, что хозяин вернется. Но не случилось, естественно. Еще несколько потенциальных клиентов, которые стояли на Витька́ в очереди, отказались от идеи строительства.

Поселок так и остался засранным и убогим местом, без дорог, нормального электричества, часто и без воды. А если с водой, то вонючей и тухлой. Местные-то привыкли, а приезжие из туалета первые три дня не выползали. Виктор переквалифицировался и клал плитку в квартирах, сдающихся в аренду. Однако заказчики – местные – хотели «бедненько, но чистенько». Чтобы временные жильцы порадовались, что так дешево удалось снять квартиру, убедились, что море грязное, берег замусоренный, дети подхватывают кишечную палочку и – уехали, чтобы никогда больше сюда не вернуться. Но им на смену приезжали другие жильцы, и спрос всегда превышал предложение. И ничего в поселке не менялось годами. Разве что в ларьке теперь заправляла дочь Люськи, такая же матерщинница и поклонница радио «Шансон», как и ее мать.

Людмила Никандровна забрала маму в город, освободив для брата дом. Конечно, дом – сильно сказано. Витек, умевший и плитку класть, и сантехнику менять, в родном доме палец о палец не ударил. Дом скорее напоминал сарайчик, отапливаемый старой, чадящей печкой. Сколько раз Мила просила брата привести жилище в порядок, ну хотя бы внутри побелить, покрасить да хоть линолеумом самым дешевым прогнившие доски на полу прикрыть. Но Витьку было наплевать. Как только рухнули его планы на местную Рублевку, он загнал по дешевке кондиционер, увлажнитель и ушел в долгий, глухой запой. Пил неделю, не просыхая. Из запоя его вывела Люська из ларька, которая что-то подсыпала ему в пойло, так что он блевал и не сползал с унитаза еще неделю. После чего пообещал, что пить больше не будет. Все шло своим чередом. Как у всех в их поселке. С матом, разводами, свадьбами, рождением детей. Запоями, крестинами…

Людмила Никандровна потом часто мысленно возвращалась к тому моменту, когда решила забрать мать в Москву. Ведь та никогда не хотела жить с дочерью и уж тем более в столице. А она и не собиралась забирать маму к себе. Они перезванивались с Витьком, и тот обычно отвечал, что все нормально. Но потом Людмиле Никандровне позвонила Лариска, Витькина жена, то ли уже бывшая, то ли еще нет, и сказала, что «свекровка совсем с дуба рухнула». И раньше-то была с приветом, а тут совсем с головой поссорилась. То по поселку бегает и орет как полоумная, что ее ограбили и все из дома вынесли, то Лариску не узнала, когда та пришла порядок навести. Но звонила Лариска не из-за поведения свекрови, которую, как и все невестки, считала вселенским злом, но терпела, а из-за того, что Витька опять ушел в запой. Лариска спрашивала, нет ли какой таблетки, чтобы тайно подсыпать. Зашиваться он не хочет, хоть ты тресни. А Люська тоже отказывается помогать – тогда ведь Витек чуть не сдох от ее снадобья.

– А что с мамой, можешь поподробнее рассказать? – попросила Людмила Никандровна. И Лариска рассказала, как могла, как умела. Уже тогда стало понятно, что у матери деменция.

Людмила Никандровна уже не помнила, как уговорила мать приехать в Москву. Кажется, пообещала, что всего на неделю. И по магазинам пройтись. Да, и колбасу они обязательно купят. Кажется, мать тогда согласилась ради этой колбасы.

Поначалу все шло хорошо. Маме все нравилось – двор, чистые улицы, магазин, Красная площадь. Людмила Никандровна водила мать в театры, кино, даже в цирк. В цирке ей особенно понравилось. Не то что в их шапито, которое на лето приезжает. Людмила Никандровна подобрала терапию, подсыпала таблетки в сладкий чай, благо мать любила именно сладкий – три полные ложки сахара на чашку.

Но вскоре мать начала винить себя за то, что уехала из дому. Мол, сыну-то она нужнее. Чуть ли не каждый день звонила Лариска, плакала, говорила, что Витек, сволочь последняя, на развод подал. И уже к своей новой, Катьке, переехал. Мать всплескивала руками, хваталась за сердце и бросалась собирать чемодан.

– Мам, он взрослый человек, сам разберется, – отмахивалась Людмила Никандровна.

– Ой, как он разберется-то? Ты забыла, как он настрадался от Лариски этой? Теперь вот еще одна шалава на его голову.

Людмила Никандровна слушала причитания матери про то, какой Витя хороший, добрый, доверчивый, как он, бедный, намучился с этими бабами, и диву давалась. Ни разу мать не интересовалась, как жилось дочери.

– Мам, за меня ты так не переживала что-то… – сказала Людмила Никандровна, понимая, что эта фраза звучит как давняя детская обида.

– Да что с тобой станется? Ты ж у нас всегда самая умная, – ответила мать, но как-то зло, с презрением, даже с отвращением.

Именно этой эмоции Людмила Никандровна не ожидала и не могла понять. Она все чаще стала замечать эту гримасу на лице матери. Когда она ела яичницу, пожаренную дочерью, когда ложилась в кровать, когда шла в ванную и Людмила Никандровна помогала ей помыться. Отвращение. Родная дочь вызывала у матери это чувство.

* * *

– Наверное, это был тяжелый для вас период, – Людмила Никандровна снова услышала голос Анны.

– Да, очень. Тогда я так не считала, а сейчас не понимаю, как выдержала. Было не просто тяжело, невыносимо. Я знала, что должна делать, но наталкивалась на стену. Нет, мама не отталкивала мои руки, но я чувствовала, что ей неприятны мои прикосновения. Это убивало все. Даже крохи сочувствия. Да, я выполняла долг, не более того. Любви во мне оставалось все меньше. Или ее вовсе не было. Никогда. До того момента, пока не появилась Марьяша. Именно с ней я узнала, что такое настоящие нежность, страсть, радость, боль… Все, что заложено в каждой женщине, правда, в разной дозировке, я почувствовала сполна.

– Наверное, поэтому считается, что бабушки любят внуков больше, чем детей, – у них появляются эмоции, которые они не успели или не смогли пережить, и тут им дается второй шанс.

– Нет, не поэтому. Эмоции действительно переполняют. И захлебнуться от чувств вполне реально. Так что мне просто повезло. Я не захлебнулась, а выплеснула все на Марьяшу.

– А что было дальше? С вашим братом? И его личной жизнью?

– Ничего интересного. Мама продолжала причитать, Лариска звонила и просила повлиять на Витька, а я разрывалась между ними. Настя тогда в первый раз объявила, что не собирается жить с бабушкой, еще более ненормальной, чем мать. Марьяша стала плохо спать по ночам. Мама отказывалась добровольно пить таблетки, Настя не считала нужным помогать, а мы с Марьяшей – я после работы, она из садика – не хотели возвращаться домой и еще долго гуляли по парку.

– Вам, наверное, было страшно?

Людмила Никандровна удивленно посмотрела на Анну. Более точное определение того, что она чувствовала в тот момент, сложно было бы подобрать.

– Да, именно так. Мне было страшно. До жути. Я боялась не справиться, не выдержать.

Она замолчала. Молчала и Анна.

– Вы так ничего и не рассказали о себе, – сказала Людмила Никандровна.

– Ну, по сравнению с вашей историй, мне, можно сказать, и похвастаться нечем, – ответила Анна и начала собираться, за что Людмила Никандровна была ей благодарна. Она чувствовала себя опустошенной. Выжатой даже не как лимон, а как белье, поставленное в стиральной машинке на самый сильный отжим, а потом еще и отправленное в сушку. Видимо, Анна это тоже почувствовала.

А потом Анна пропала почти на две недели. У Людмилы Никандровны появился сложный подросток, который молчал и улыбался. И благодаря этой улыбке Людмила Никандровна часто вспоминала Анну и даже хотела, чтобы та пришла. Можно сказать, врач скучала по своей пациентке, которая оказалась не пациенткой, а собеседницей.

– Нин, привет, я опять насчет Анны, твоей клиентки. Она у тебя не появлялась? – позвонила Людмила Никандровна подруге.

– Нет, а что?

– Ничего. Просто она пропала. Хотя, наверное, даже хорошо… Просто узнать хотела, может, ты ее видела? Все ли в порядке? – Людмила Никандровна сто раз пожалела, что позвонила Нинке. Но та, слава богу, ничего странного не заподозрила.

– Не волнуйся. Если бы что-то случилось, она бы уже давно ко мне прибежала! – расхохоталась подруга. – Не появляется, значит, довольна. Ботокс на месте, филлеры тоже. Кстати, когда ты до меня доедешь?

– Как-нибудь. У меня сейчас парень сложный.

– У тебя всегда кто-то сложный, это отговорки. Давай, бери Марьяшу и приезжай в выходные.

* * *

Анна появилась уже на следующий день. Мама подростка отменила визит, и в его время пришла Анна. Людмилу Никандровну ее появление опять застало врасплох. Да еще и за парнишку она волновалась. С чего вдруг они пропустили прием? До этого ходили, как часы. И в тот момент, когда на пороге появилась Анна, зазвонил мобильный телефон. Звонила мама мальчика: все прекрасно, на препарат сын хорошо реагирует, а сегодня просто решили сходить в кино.

– Я очень рада вас видеть, – честно призналась Людмила Никандровна Анне, – даже волновалась. Вас не было две недели. Или вы нашли другого специалиста?

Последнюю фразу Людмила Никандровна произнесла случайно. И в тот момент, когда ее произносила, почувствовала укол ревности.

– Нет, что вы! Уезжала в командировку. Вернулась и сразу к вам! – с энтузиазмом заверила ее Анна, и Людмила Никандровна ей поверила. Ей хотелось верить. – Я даже помню, на чем мы остановились в прошлый раз! На личной жизни вашего брата и его жене Лариске! Видите? Так что было дальше?

– Вы все еще не хотите поговорить на другие темы? Рассказать, например, про сына, работу?

– Нет, у меня все в порядке. А наши беседы на меня отлично действуют. Видите, в каком я прекрасном настроении. И спать стала лучше. Даже сны снова снятся. Я всегда видела цветные сны, с самого детства. И вот теперь опять чуть ли не кино по ночам смотрю.

– Это, с одной стороны, хороший признак, а с другой – не очень, – рассмеялась Людмила Никандровна.

– О господи, доктор. Давайте уже рассказывайте!

Людмила Никандровна задумалась. Рассказать ведь можно по-разному. Мать считала, что Витька Лариска охмурила. И что гулять она начнет, тоже было понятно. Иначе как шалавой или проституткой свою невестку мать и не называла. А Людмиле Никандровне Лариска нравилась. Звезда поселка, слишком яркая, дерзкая, наглая. И, конечно, красивая. Лариска была при этом очень доброй и отзывчивой. Странно, но мало кто в Лариске видел доброту, в основном замечали фигуру, грудь.

Витек влюбился в Лариску в десятом классе. Впрочем, он был не первым влюбленным и не последним. Но Витек под Ларискиными окнами торжественно проорал, что никому ее не отдаст и она будет с ним. Лариска даже не выглянула.

Витек сдержал слово и регулярно приходил с разбитым лицом. Он подрался за Лариску на выпускном с лучшим другом, сломал тому нос и добился, чтобы Лариска ушла с ним на пляж. Через шесть месяцев после выпускного Ларискин живот стал слишком заметен. К Витьку пришла ее мать и потребовала срочной свадьбы. Витек был только рад. Лариска говорила, что замуж не хочет. Мол, пусть ухажер сам ее попросит и все сделает как положено. Витек купил массивное золотое кольцо, вялый, но здоровенный букет в золотой целлофановой обертке и сделал предложение, плюхнувшись на одно колено. Лариска обещала подумать, потом бегала к швее перешивать и расставлять в талии свадебное платье, в которое никак не помещался живот. Свадьба прошла в лучших традициях – с машинами, куклой на капоте, в местном, считавшемся лучшим на побережье, ресторане «Парус». На свадьбе Лариска строила глазки другу Витька, тому самому, которому тот сломал нос на выпускном. Во всяком случае, Витьку показалось, что невеста флиртует с его лучшим другом. Так что действующие лица отыграли, не отступив от сценария: Витек снова сломал другу нос, Лариске же прилетел в глаз кулак мужа.

Они жили душа в душу. Витек ревновал Лариску к каждому столбу. Напившись, обвинял в том, что сын, названный Пашкой, не от него. После чего шел драться с якобы Ларискиными ухажерами, разбивал губу Лариске, а утром валялся у нее в ногах.

Супруга, впрочем, в долгу не оставалась. Могла приложить мужа и сковородкой, и лицо ему расцарапать, и утюгом горячим заехать. Страсти кипели – они дрались, мирились, Лариска убегала, Витек шел ее искать и обещал убить. Лариска каждый день собиралась разводиться и уехать за новой жизнью. Куда? Да подальше от этого поселка и Витька.

Но первым уехал Витек – Людмила Никандровна нашла брату работу в Москве. Это случилось после того, как у Витька рухнула мечта о местной Рублевке и богатых заказчиках. Теперь уже Лариска валялась у мужа ногах и умоляла не уезжать, не бросать ее и Пашку. Лариска то рыдала, то скандалила, Пашка научился распознавать настроение матери и начинал вопить в нужный момент, да так громко и отчаянно, что сбегались все соседи, гадая, кто кого на сей раз убивает – жена мужа или муж жену. Но Витек, которому сестра прислала даже деньги на билет, причем не на поезд, а на самолет, уже нарисовал себе светлое будущее без обязательств и «прицепа» в виде жены и ребенка. Мать встала на сторону сына и всячески его поддерживала. Лариску жалели соседи, но не вмешивались – в каждой избушке свои погремушки. А у Витька с Лариской эти погремушки были слишком громкими и надоели всему поселку.

Мать в открытую говорила, что Витечка себе в Москве и получше женщину найдет, а не такую шалаву, как жена. При этом все знали, что Лариска за все время ни разу налево даже не посмотрела. Верная оказалась баба. Но что поделаешь? Раз уж ее назначили в местные шалавы, то приходится терпеть. А могли и в дурочки назначить. Или в старые девы. Поселок-то маленький, жизнь однообразная, так что у каждого имелась своя роль, чтобы не сдохнуть со скуки.

Витек отметил отъезд хождением по бабам, каждой обещая золотые горы и выезд в столицу в ближайшее время. В Москве он тоже пустился во все тяжкие, не выполнил вовремя работу, поскандалил с прорабом, дал тому в морду и благополучно вернулся в поселок. Людмила Никандровна оплатила прорабу неустойку и моральную компенсацию, чтобы тот забрал заявление из милиции. Вернувшись, Витек узнал, что его ждут не только Лариска с сыном, но и Катька с новорожденной дочкой. Витек во время прощального загула не помнил, как вообще мог добраться до Катьки? Та ведь была известной недотрогой, чуть ли не в монастырь собиралась уходить, такая правильная-расправильная. Но Катьке просто тоже роль такая досталась, и она не могла поклясться, что дочка от Витька. Возможно, и от Коляна. Но Колян молчал, слава богу. Не в его интересах было трепать языком – жена и трое детей, четвертый на подходе. Так что Катька была спокойна, что Колян не сболтнет лишнего, и в отцы назначила Витька. Все то время, что Виктор отсутствовал, Лариска вела битву с Катькой. Она выпивала и шла к сопернице выяснять отношения – к кому вернется ее муж? Бабы ругались, рвали друг дружке волосы, но, когда пришло время рожать, в роддом Катьку повезла Лариска. А к кому еще было Катьке бежать? Они же с ней за одной партой сидели, лучшие подруги. Да и про Коляна только Лариска знала.

Лариска просто устала от бесконечной битвы. Да и толку-то? В одном поселке жить, не вырваться. Так что вернувшегося из столицы ни с чем мужа Лариска выгнала к Катьке. А до этого она, посмотрев на новорожденную девочку, которую назвали Софкой, убедилась, что отец Витек. Если Пашка был похож на мать, то Софка – копия отец. Даже свекровь ахнула:

– Ну Витя маленький. Даже щеки те же – смешные, как у хомячка.

Катька, прожив месяц с Витьком и наткнувшись глазом на его кулак, велела ему возвращаться к Лариске. Тот так и ходил туда-сюда, благо жили через дорогу. Все односельчане привыкли к тому, что у Витька две бабы, двое детей, так и живут. Вроде как счастливо. Да и что удивительного – все так живут, только скрывают. Еще и завидовали – повезло Витьку с бабами. Сами обо всем договорились, дети дружат, в одной песочнице растут. Лариска работала в сезон официанткой, а сына подбрасывала Катьке. Та подрядилась вязать на продажу всяких зайцев, мишек и, когда отвозила товар, дочку оставляла с Лариской. А что было делать? Выживали как могли. Если Витек брал заказ, то обе по очереди следили, чтобы он не напивался и доделал работу. Семейный бюджет делили поровну. Официально Витек развелся с Лариской, но на Катьке не женился. Она и не бежала в загс.

Мать была, конечно, и рада, и не рада, что сын вернулся. Она считала, что Мила недостаточно сделала для брата. И что выбрала ему не ту работу, где его не понимали и не ценили. Людмила Никандровна рассказала матери, что ее любимый сын устроил и сколько пришлось заплатить, чтобы избежать скандала, но мать все равно считала виноватой дочь. Как, впрочем, и Витя. Он всем рассказывал, что прораб был жулик, недоплачивал, паркет привез бракованный. И в Москве все такие – жулики, лишь бы кусок урвать. А ему, Витьку, профессиональная честь и репутация не позволили класть дешевый паркет вместо дорогого. Вот за это морду прорабу и набил. В общем, Витек выглядел чуть ли не героем, который указал столице, что не в деньгах счастье, а в честных людях. Позже Витек придумал себе, что вернулся не из-за работы, а из-за семьи, чтобы с Пашкой на рыбалку ходить, а Софку на качелях качать. Ведь семья-то дороже. Никто, конечно, в эти россказни не верил, но все привычно одобрительно кивали, и Витек себя в такие моменты очень уважал.

Скандал все равно случился, как же без этого? Когда мать еще жила с Витьком, Людмила Никандровна каждый месяц посылала брату деньги – «на маму». Купить лекарства, продукты. Порадовать новым комплектом постельного белья, к которому та всегда была неравнодушна. Мать радовалась, рассматривала броский рисунок – особенно любила с цветами, – гладила ткань и, аккуратно сложив и снова запечатав упаковку, убирала комплект на верхнюю полку шкафа. Сама же спала на старой, давно застиранной и расползающейся на нитки простыне. Убедить мать пользоваться новым комплектом и наконец выбросить старый было невозможно. Присланные Людмилой Никандровной деньги Витек считал своими. Если зарплату он до копейки – ну почти до копейки – отдавал Лариске с Катькой, то про денежный перевод от сестры молчал и даже спьяну ни разу не проболтался. Конечно, если бы Лариска с Катькой узнали, что Людмила Никандровна раз в месяц отправляет крупную сумму, то быстро бы разобрались с расходами. Да, Витек покупал матери рассаду, саженцы, удобрения для огорода – еще одна ее страсть. По первому требованию менял шланги для полива и прочую хозяйственную утварь. Да, тратился на лекарства. Но большая часть оседала в его кармане, что позволяло ему чувствовать себя комфортно и уходить в запой по первому желанию, несмотря на тщательный контроль со стороны аж двух жен.

Когда Людмила Никандровна забрала мать в столицу, то перестала присылать Витьку деньги. Тот, не получив пятого числа перевод, к чему уже успел привыкнуть, позвонил сестре и спросил, с чего вдруг задержан обязательный денежный транш.

– Так я же забрала маму, – ответила, обалдев от такой наглости, Людмила Никандровна.

– Ну и что? – искренне не понял Витек. – Тебе жалко, что ли? Обеднеешь? А мне что делать? На что жить?

– В смысле? Я же отправляла деньги на мать, а не тебе на жизнь. – Людмила Никандровна все еще пыталась держать себя в руках.

– Какая разница? Мне нужны мои деньги! – потребовал Витек. – Ты там со своих психов гребешь лопатой, а я тут корячусь на заказах.

– Витя, я не пришлю тебе деньги.

– Вот ведь стерва, – процедил Витек, прежде чем положить трубку.

Еще где-то в течение полугода брат звонил пятого числа и требовал перевод. Несколько раз они сильно ругались. Убедить Виктора, что он взрослый мужчина и должен сам зарабатывать на жизнь, а она не обязана высылать ему пособие, к которому он привык, Людмила Никандровна оказалась не в силах. Обвинения в том, что он тратил деньги не на мать, а на себя, Виктор не принимал. Он был свято уверен в том, что старшая сестра ему должна, раз она богатая. Рассуждал пошло и банально – ей деньги на голову падают, так что должна делиться. Да и что за работа такая – мозги вправлять? Вот ему каждая копейка потом и кровью достается.

– Я тебе еще в детстве твердила, что умственный труд оплачивается выше физического. Ты не хотел учиться, – на автомате в сотый раз повторяла Людмила Никандровна.

Брат давил на жалость, рассказывал про подрастающих детей – «твоих родных племяшек, между прочим», которым нужны одежда, обувь и все остальное. Людмила Никандровна напоминала, что на каждый день рождения, все праздники присылает племянникам и деньги, и подарки. Так что ее совесть чиста.

Витек, видимо, понял, что сестру не переломить, и больше вообще не звонил. Даже не интересовался, как себя чувствует мать. Не говоря уже о том, что ни разу за все время не спросил, как там поживает его родная племянница. А о существовании Марьяши он вообще, кажется, не помнил. Когда девочка родилась, Людмила Никандровна позвонила брату в порыве чувств и поздравила:

– Ты стал двоюродным дедом!

– Ты че, совсем с дуба рухнула? Какой я дед? – ответил Витя и положил трубку.

Людмила Никандровна тогда удивилась подобной реакции. Но связала это с кризисом среднего возраста, который у мужчин может наступить в тридцать лет и никогда не закончиться. Но позже выяснилась причина, оказавшаяся, как всегда, банальной и пошлой. Лариска, позвонив Людмиле Никандровне с поздравлениями, сообщила, что Витек, так сказать, не всегда теперь может. Вот и бесится. Да еще и Людмила Никандровна сообщила, что он дедом стал. У него крышу-то и снесло на этой почве. Мало того, что импотент, так еще и дед. В запой ушел от расстройства.

Людмила Никандровна переключилась на заботы о матери – старалась сделать так, чтобы той было хорошо. Надеялась, что прабабушка прикипит к правнучке, но та осталась равнодушной. Маленькая Марьяша ее раздражала, что было заметно. Настю бабушка вроде как любила, но как любят собак или кошек люди, которые не имеют их в собственном доме. Любовь на расстоянии. Погладить и пойти дальше. Почесать за ухом и побыстрее сбросить с колен. А потом, счищая шерсть с брюк или пальто, радоваться, что дома нет ни собачки, ни птички, ни рыбок.

С каждым днем мать все больше начинала раздражаться. Как-то она позвонила дочери на работу и потребовала срочно приехать. Перепуганная Людмила Никандровна ехала в такси и не знала, что и думать, поскольку мать ничего не объяснила и отключила телефон. Людмила Никандровна сто раз пожалела, что оставила Марьяшу под присмотром прабабушки. Хотя поначалу все было хорошо – ведь они оставались вдвоем не в первый раз. Марьяше нравилось скручивать клубки ниток для прабабушки, которая вдруг увлеклась вязанием. Еще ей нравилось делать домик из стула и пледов и прятаться там от прабабушки, играя в прятки. Опять же прабабушка научила правнучку раскладывать пасьянс, и та с радостью помогала его собирать «на желание». Марьяша была разумной девочкой, и скорее она следила за прабабушкой, чем та за правнучкой. Марьяша, которой Людмила Никандровна провела инструктаж, чувствовала себя взрослой и очень этому радовалась. Она проверяла, выключила ли прабабушка плиту, закрыла ли кран в ванной. Не разрешала открывать дверь незнакомым людям, даже если те представлялись социальными работниками. Но Марьяша все-таки была ребенком, и могло случиться все что угодно.

За то время, пока Людмила Никандровна ехала домой, она успела вспомнить всех старых знакомых – коллег, которые работали хирургами и кардиологами в разных больницах, предполагая самое страшное. Она не выпускала из рук телефон, собираясь сразу звонить Нинке, которая через клиентов и собственные связи могла достать черта лысого, а не только нужного специалиста. Людмила Никандровна продолжала набирать номер матери, но телефон так и оставался отключенным, хотя она сто раз просила так не делать.

Дверь в квартиру оказалась закрыта. Людмила Никандровна звонила, стучала кулаком и ногой.

– Кто там? – услышала она испуганный голос Марьяши. От сердца немного отлегло.

– Марьяша, это я, открой! – закричала Людмила Никандровна.

Мать сидела в комнате и вязала под бубнеж телевизора.

– Что случилось? – кинулась к ней Людмила Никандровна. – Сердце? Давление? Тебе плохо?

– При чем здесь давление? – возмутилась мать, сбившись со счета петель. – Но мне надо с тобой серьезно поговорить.

– То есть ты позвонила мне и сорвала с работы, чтобы серьезно поговорить? – опешила Людмила Никандровна.

– Естественно.

– Хорошо. Говори. – Людмила Никандровна сделала глубокий вдох и подумала, что, слава богу, все хорошо, все живы и здоровы.

– Надо объяснить Марьяше, что она должна носить дома тапочки. Она все время бегает, и громко. А сюда, в эту комнату, надо купить ковер, желательно с ворсом. И велеть Марьяше бегать в тапочках по этому ковру. Но никак не голыми ногами по полу.

– Она кому-то мешала? Соседи снизу жаловались? – Людмила Никандровна сделала еще один глубокий вдох и медленный выдох. Но все еще не могла прийти в себя. Переволновалась. И испугалась сильно, конечно же.

– Никто не жаловался. Но она мешает. Мне. Я слышу, как она бегает. Разве нельзя приучить ребенка к тапочкам? И бегать, если ей так хочется, исключительно по ковру. От твоих паласов никакого толку. Вообще не понимаю, зачем ты их положила. Можно же купить нормальный ковер, а в коридор – ковровую дорожку. Мне всегда нравились дорожки. Даже у Лариски ковровая дорожка в квартире лежит.

Людмила Никандровна сидела перед матерью, разглядывала свои руки – появился тремор – и не понимала, что ей делать.

– Да, мама, хорошо, – ответила она, чтобы не провоцировать скандал.

Конечно, она не заставила Марьяшу ходить в тапочках и ковер с ворсом не купила. Но потом, вспоминая тот случай, Людмила Никандровна думала, что именно тогда появились первые явные звоночки – признаки ухудшающегося состояния матери. Людмила Никандровна отматывала назад дни, недели, месяцы, надеясь вспомнить момент, который проглядела. Понять, где совершила ошибку. И, несмотря на то что, как врач, она миллион раз говорила родственникам, что болезнь неизлечима, нет волшебной таблетки, сама же искала ответы на вопросы, которые ей задавали. А если бы увидела раньше, могла бы что-то сделать? Хотя бы замедлить развитие болезни? И как заметить, что болезнь уже запущена и начала свой отсчет? А можно было ее предупредить? Если бы человек жил в других условиях, было бы все по-другому? Возможно, он и вовсе бы не заболел? Если бы кто знал…

– Ну хватит себя изводить, – сердилась Нинка. – Ты ничего не могла заметить. Твоя мать, уж прости, что я так говорю, всегда была с придурью. Так что ни один врач не заметил бы. Если бы она была профессором в университете и читала лекции, а потом вдруг перестала узнавать буквы, то да.

Нинка была права. Мать вроде бы вела себя как обычно. Брюзжала по поводу и без, шла на ближайший рыночек – пообщаться с продавщицами и купить себе двести граммов домашнего творога и баночку ряженки. Поругаться по поводу дороговизны мяса или устроить скандал у овощного прилавка – мол, в прошлый раз ей подсунули мятый помидор. Мать так развлекалась, разряжалась. Дома, в своем городке, она спускала всех собак на бедную Лариску, потом на Катьку, на терпеливую как сто чертей соседку тетю Машу. А здесь, в Москве, она нашла себе этот рыночек. Людмила Никандровна ходила на рынок, извинялась, объясняла про болезнь и еще раз извинялась.

После скандалов на рынке мать уже в хорошем настроении заходила в ларек, в котором какими-то неведомыми силами пополнялся запас косметики еще советских времен. Мать верила в чудодейственную силу белорусского крема для рук, маски для лица на основе огурца и радовалась, как ребенок, когда покупала розовую воду – вонючую и ядреную, которой протирала лицо на ночь. От давно просроченных масок от морщин у матери начиналась аллергия, но переубедить ее было невозможно. Она покупала себе крапивный шампунь и шла счастливая домой. Половина дня пролетала, мать уставала, ложилась вздремнуть, а там наступало время телесериалов. Счастливый, спокойный день.

Вторым местом, который полюбила мать, стал ближайший салон красоты, который тоже застрял в советском прошлом. Там выщипывали брови в ниточку, делали химию по старинке и покрывали клиенткам ногти лаком с перламутром – без перламутра просто не было. Прабабушка любила брать в салон Марьяшу. Девочке тоже красили ногти розовым лаком с блестками или накручивали тугие, как у Мальвины, локоны. В такие дни – поход на рынок или в салон – Людмила Никандровна оставляла матери деньги на все, что захочется. Лишь бы та вернулась довольная. Лишь бы ее вечер прошел под просмотр очередного эпизода сериала или передачи про потусторонние силы, в которые она вдруг начала верить. У матери даже появилось новое увлечение – она следила за фазами Луны и Юпитера, что-то шептала в чашку с водой и учила слова заговоров. Людмила Никандровна была только рада – пусть проводит время в свое удовольствие.

Если бы не Марьяша, которая росла очень педантичной девочкой, Людмила Никандровна ничего бы не заметила.

– Бабушка, ты не оставила деньги, сегодня же десятое число, – сказала Марьяша, когда Людмила Никандровна стояла в дверях, опаздывая на работу, и разглядывала зонт, оказавшийся сломанным.

– Да, а что у вас десятого числа? – Людмила Никандровна пошутила, доставая из кошелька купюры.

– Десятого у нас рынок и сберкасса, а двадцать пятого – салон и сберкасса, – ответила Марьяша.

Людмила Никандровна выронила из рук зонтик.

– Какая сберкасса, Марьяша? – спросила она.

– Которая рядом с магазином. Где почта, – ответила внучка.

– И вы туда с прабабушкой ходите? Часто?

– Десятого и двадцать пятого. Когда прабабушка берет меня на рынок и в салон.

– А что она делает в сберкассе?

– Отправляет деньги моему двоюродному дедушке Вите. Те, которые она в своей ночнушке хранит. Ночнушка лежит в шкафу, на второй полке. Но бабушка ее никогда не надевает. Она для хранения, а не чтобы спать.

Людмила Никандровна, не разуваясь, зашла в комнату и выдвинула бельевой ящик. Достала ночнушку и вытряхнула купюры.

Мать отправляла сыну деньги. Дважды в месяц. Небольшими суммами, чтобы Людмила Никандровна не заметила.

– Мам, зачем ты это делаешь? – спросила Людмила Никандровна, хотя на вопрос не было хоть сколь-нибудь разумного ответа. Мать насупилась и молчала. Она молчала так и на следующий день.

– Мам, пожалуйста, хватит, – сказала Людмила Никандровна уже за ужином.

– Что я тебе сделала? Почему ты меня так ненавидишь? Ты всю жизнь меня ненавидела! Я и так стараюсь быть идеальной, как ты хочешь. Под тебя подстраиваюсь. Ты думаешь, мне легко? Да поперек горла уже все. И ты тоже. За что ты со мной так?

– Мам, ты хочешь сказать, что тебе плохо со мной живется? – Людмила Никандровна поняла, что сейчас сорвется.

– А кому с тобой хорошо? Твоему мужу, который от тебя сбежал? Насте, которая от тебя тоже сбежала? Подожди, и Марьяша сбежит. Ты всех душишь своими правилами! Туда не пойди, тут не стой, не дыши. Разве это жизнь?

– Ты хочешь вернуться домой, к Вите?

– Хочу! Да!

– Только, боюсь, он не хочет. Ты ему не нужна. Он страдал только из-за того, что лишился денег, которые я ему отправляла для тебя. Но теперь, видимо, у него все отлично.

– Вите деньги нужны. Тебе на голову сыпется, а он здоровье на работе гробит. У него дети, твои, между прочим, родные племянники.

– Да, да… Витя то же самое говорил. И про племянников. Тоже требовал делиться… – Людмила Никандровна посмотрела на руки. Опять начался тремор. Пока незаметный для окружающих, но она его чувствовала. Как чувствовала начинающуюся с легкого покалывания, почти невидимого раздражения и зуда экзему на руках. В последнее время экзема стала появляться все чаще и хуже поддаваться лечению. – Знаешь, о чем я думаю? Слава богу, прошли те времена, когда вы могли бы написать на меня донос и упечь в тюрьму, чтобы все забрать. Кажется, так сделал наш с Витей дедушка, твой отец? Написал донос на соседа и получил ту квартиру, в которой ты родилась? А сосед даже до лагеря не доехал, на допросе сердце не выдержало. Его жену тоже забрали – десять лет лагерей. Двоих детей в детдом отправили. Все по справедливости, да? Отобрать у богатых и отдать бедным? Так? Только ты забыла, что твоя мать вышла из окна этой самой квартиры. Потому что не могла жить ни в этих стенах, ни с мужем, который одной писулькой уничтожил целую семью. Вам с Витей, видимо, достались гены дедушки-доносчика, который спокойно спал на кровати того соседа и ел из его тарелок. А мне, наверное, достались гены бабушки, которая предпочла самоубийство такой жизни.

– Не смей так говорить. Что ты понимаешь? Тварь неблагодарная. Каждый выживал как мог! – закричала мать, как кричала всегда, когда речь заходила о ее отце и матери. – Лучше бы я от тебя избавилась, как хотела! Нашлась мозгоправка великая! Как ты вообще смеешь так со мной? Про деда так?

Мать зашлась в приступе кашля. Людмила Никандровна сходила на кухню и принесла воды.

– Да, мама, я знаю, что не была желанным ребенком и сто раз еще в детстве слышала про то, как ты всеми способами пыталась избавиться от нежелательной беременности. Но я выжила. И теперь ты живешь со мной. Вот ведь ирония судьбы? Да, ты всегда любила Витю, а не меня, я это чувствовала с раннего детства. Ты и не скрывала, хоть за это тебе спасибо.

– Я дала тебе образование! – закричала мать.

– Нет, образование я дала себе сама. И вырвалась сама. Добилась всего сама. И я всегда была хорошей дочерью. Мне не в чем себя упрекнуть. Так вот, я буду о тебе заботиться так, как положено, буду делать все, что требуется, но не жди от меня чего-то большего.

– Я тебе не подружка! Ты не имеешь права со мной так разговаривать!

– Да, хорошо, не подружка. Мне жаль, что мы так и не смогли подружиться.

Людмила Никандровна позвонила брату и спросила, как у него рука поднялась принимать от матери переводы? Совсем стыд потерял? Брат никакого стыда не испытывал.

Скандал вроде бы утих. Мать, которая перестала получать деньги на салон и рынок, сидела дома. Она забросила вязание, не смотрела сериалы, за Марьяшей не приглядывала вовсе. И опять же девочка оказалась первой, кто заметил, что с прабабушкой творится совсем неладное.

– Что вы делали? – спросила в один из вечеров Людмила Никандровна.

– Я рисовала, а бабушка рассказывала про то, как вы жили с дядей Витей, когда были маленькими.

– И как мы жили?

– Хорошо. А вы правда в октябре купались в море?

– Правда, – улыбнулась Людмила Никандровна.

– А правда ловили удочками рыбу на ужин?

– Правда.

– Вот здорово! Я тоже так хочу.

– Это действительно здорово, когда не каждый день. Когда на каникулах или в отпуске. Тебе бы быстро надоело. Знаешь, у нас в садике и в классе были мальчики, которые даже плавать не умели. Когда море далеко, то очень хочется поплавать. А когда оно под боком, каждый день, то не хочется.

– Это как?

– Как детская площадка. Тебе ведь не всегда хочется играть на нашей детской площадке. А хочется пойти на другую. Или возле школы на роликах или на самокате покататься. Ты когда в последний раз качалась на качелях, которые у нас рядом с домом?

– Не помню.

– Вот так и с морем. Ты же в любой момент можешь сходить поплавать, но тебе хочется разнообразия.

– Прабабушка странная, – сказала задумчиво Марьяша.

– Да, прабабушки и бабушки часто кажутся странными. Просто они уже старенькие.

– А ты можешь вылечить прабабушку?

– Наверное, нет. От старости нет таблеток. Еще не придумали.

– Но прабабушка по-другому болеет. Не от старости.

– Это как?

Людмила Никандровна очень ценила разговоры с внучкой, стараясь поддерживать с ней связь, но не придавала особого значения ее рассказам. Даже сейчас ее поначалу ничего не обеспокоило.

– Бабушка говорит так, будто она там, – продолжала Марьяша.

– Где там? – Людмила Никандровна не знала, куда кинуться – то ли перемывать сложенную в раковину гору посуды, то ли мыть пол, к которому она прилипала тапочками.

– Это прабабушка компот разлила. И не вытерла. Сказала, что ты придешь и вытрешь, – объяснила Марьяша. – А говорила она так, будто вы с дедушкой Витей маленькие. То есть ты уже взрослая, а дедушка Витя еще ребенок. Это как?

– Я старшая сестра, поэтому всегда считалась взрослой. А Витя был маленьким, потому что он мой младший брат. И я, как старшая, за ним присматривала, – ответила Людмила Никандровна, думая, что надо нанять домработницу. Мать, всегда следившая за чистотой, вдруг перестала даже мыть посуду. Каждый вечер, возвращаясь с работы, Людмила Никандровна заставала дома такой срач, что иногда закрадывалась мысль, что мать специально так делает.

– Прабабушка думает, что она живет не здесь и она молодая.

– Ну, наверное, ты просто не поняла прабабушку. Иногда пожилые люди заговариваются.

Вскоре Людмила Никандровна забыла о словах внучки, поскольку жизнь снова вошла в привычную колею. Людмила Никандровна, пусть ненадолго, но все же получила передышку.

Она наняла домработницу, активную женщину в предпенсионном возрасте, тетю Галю, и стало значительно легче и спокойнее. Людмила Никандровна возвращалась с работы в чистую квартиру. Марьяша хвасталась красивыми косами, которые ей заплела тетя Галя. Плюс и мать, и внучка были под присмотром, что тоже важно. Сначала Людмила Никандровна договорилась на раз в неделю, а потом просила тетю Галю приходить дважды. И на эти дни назначала прием тяжелых пациентов или просто могла в одиночестве гулять, не дергаясь от телефонных звонков. Тетя Галя умела управиться и с уборкой-глажкой, и с Марьяшей. Мать домработницу терпеть не могла, но и побаивалась.

Это было хорошее время. Даже Настя стала чаще появляться дома, играла с Марьяшей, сидела с бабушкой. Та вдруг увлеклась садоводством и заставила весь балкон саженцами. Настя научила бабушку пользоваться планшетом, и они вместе читали про рассаду, удобрения и пересаживали цветы, травы. Людмила Никандровна накупила красивых горшков и удивлялась, что Настя тоже с увлечением пересаживает, копается в земле. Марьяша ходила счастливая, не без удовольствия возилась с цветами и все время жалась к матери. Настя вроде бы стала ласковее и нежнее.

Позже, когда все стало совсем плохо, Людмила Никандровна вспоминала именно эту картинку – как три ее самые близкие женщины – мать, дочь и внучка – колдуют над одним цветочным горшком. Людмила Никандровна четко запомнила тот момент – все стоят к ней спинами, и эти спины так похожи, что дрожь берет. И наклон головы у всех трех в одну сторону.

Но рано или поздно это должно было закончиться. Просто такой жизненный закон. Не объяснимый ни с точки зрения психиатрии, ни с какой другой точки. Как говорила Нинка – «это еще не жопа, а всего лишь копчик».

Людмила Никандровна тогда сама себе выписала психотропные препараты. Тремор, как и экзема, беспокоили уже всерьез. Она не справлялась сама с собой. И – самое мучительное – она перестала спать. Днем, в собственном кабинете на работе, она могла вздремнуть в кресле полчасика. Могла позволить себе поспать в те дни, когда приходила домработница. Ее не беспокоил ни шум пылесоса, ни грохот посуды. Она ложилась и тут же отключалась. Но в остальные дни и ночи Людмила Никандровна не могла даже читать – просто лежала и разглядывала потолок. Тогда-то она и стала пить таблетки, отчего погружалась пусть не в глубокий сон, а хотя бы в мучительную дрему.

* * *

Людмила Никандровна вдруг очнулась оттого, что кто-то громко хлопнул дверью.

– Николавна, ты чего еще здесь? – Уборщица тетя Валя затащила ведро, разлила воду, начала тереть пол тряпкой.

– Который час? – Людмила Никандровна не понимала, что случилось и почему она сидит в темноте. Да и за окном уже темно.

– Так восемь уже. Я все перемыла, одна ты осталась, – ответила тетя Валя. – Я уже круги наматываю, а ты все не выходишь.

– А где моя пациентка?

– Почем мне знать? Ты уснула, что ль? Бывает. Я тут давеча тоже срубилась, прямо в подсобке. Давление скачет.

– Господи, Марьяша. – Людмила Никандровна с ужасом посмотрела на телефон, ожидая увидеть миллион пропущенных звонков и сообщений. Телефон, поставленный на беззвучный режим, вдруг завибрировал. Людмила Никандровна от неожиданности чуть из рук его не выронила. Но с облегчением увидела, что звонит Нинка.

– Ты вообще где? Уснула, что ли? – Нинка была в шумном месте и орала в трубку.

– Не знаю, наверное… Нин, прости, я не могу сейчас говорить… Надо за Марьяшей… Не понимаю, что случилось.

– Так я и звоню за этим! Я с Марьяшей в кино! Мы в торговом центре! Хочешь, пили к нам!

– Как это? Почему?

– Ну ты же на подготовишках для экстренной связи оставила телефон не Марьяшкиной родной матери, а мой! Так что тебе не дозвонились и позвонили мне. А у меня как раз клиентка отменилась, так что мы решили в кино рвануть. Слушай, ты слышала, какой у их музычки голос противный? Это ж как дети выдерживают? Я чуть не вскрылась! Да, Марьяш, можно! Бери большое ведро! Прости, я разрешила ей попкорн. В общем, мы мульт пошли смотреть, а ты бибикни – к нам приедешь или мне ее домой забросить.

– Пожалуйста, привези ее домой. Я что-то совсем не в себе. Отключилась. И твоя Анна была на приеме как раз. Я не заметила, как она ушла. Ничего не понимаю. Если бы не баба Валя, наша уборщица, я бы до утра проспала.

– Ладно, пока, нам пора! Марьяшу закину!

Людмила Никандровна заставила себя встать и подошла к раковине – умылась, причесалась, но морок не отступал. Баба Валя елозила шваброй.

– Это все от нервов, – сказала уборщица. – Пообщаешься с такими и сама станешь трехнутой. Они ж все жилы вытянут. Я слышала, что шизофреники вообще вампиры энергетические! Вот у вас, Никалавна, они и выпили все соки.

Баба Валя упорно называла Людмилу Никандровну Никалавной. Людмила Никандровна не спорила.

– Слышь, Никалавна, а давай я тебе чайку сделаю. Крепкого, сладкого. А то ты такого цвета, что краше в гроб кладут. Аж с зеленцой. У тебя есть что плеснуть-то в чаек?

– Нет.

– О, у Сергеича есть. Я отолью, он не заметит.

– Спасибо, баба Валя. Мне что-то и вправду нехорошо.

Баба Валя принесла Людмиле Никандровне чай с явным привкусом коньяка, а если уж откровенно, то коньяк, лишь немного разбавленный чаем. В общем, бурда бурдой, но Людмила Никандровна сделала глоток, и ей стало немедленно легче дышать.

– Идиотов-то развелось. Вроде не сезон – не осень, не весна, никакого обострения, а у вас прям аншлаг каждый день. И как вы их не боитесь? У них же такие тараканы в голове! Или у вас есть дихлофос для мозга? – хохотнула баба Валя.

– Я идиотов боюсь, – улыбнулась Людмила Никандровна. Она, вдруг подумала о сватье, Марине, кажется Витальевне, и даже подумала той позвонить – мало ли, что случилось? С чего вдруг Людмила Никандровна о ней вспомнила? Вот кто был счастливой идиоткой. Женщиной до мозга костей, как говорится.

Когда родилась Марьяша, сватья – Марина, кажется Витальевна, – пыталась давать Людмиле Никандровне советы по медицинской части. Людмила Никандровна впадала в ступор, когда сватья рассказывала про чудодейственное свойство гомеопатических таблеток, которые способны вылечить все болезни на свете, включая неизлечимые. Марина, кажется Витальевна, переживала, что внучке уже в роддоме успели сделать положенную прививку, и свято верила, что волшебными шариками можно победить коклюш, мононуклеоз, свинку, корь, вирус Коксаки и лихорадку Зика. А также все виды аллергии, включая самые редкие. Например, на желтых тараканов.

– Вы это серьезно? – уточнила Людмила Никандровна и, не сдержавшись, рассмеялась.

– Ну конечно! – возмутилась Марина, кажется Витальевна.

– Ваш сын не говорил вам, кем я работаю? – еще раз уточнила Людмила Никандровна.

– Нет, а что, это важно? – спросила сватья. – Вы гомеопат? – В ее взгляде вспыхнула надежда.

– Нет, я не гомеопат, и это не важно. – Людмила Никандровна решила просто молчать и не связываться. Но не удержалась и спросила, представляя, как пересказывает этот разговор Нинке и та падает от смеха под стол: – А откуда вы узнали про аллергию на желтых тараканов?

– Как откуда? Это же самый страшный и опасный вид аллергии! Вот у меня она, например, есть. Ни на что нет, кроме желтых тараканов.

– И вы, так сказать, проверяли? В смысле, сталкивались с желтыми тараканами? – Людмила Никандровна поняла, что сейчас сама начнет истерично хохотать.

– Нет, конечно! Не дай бог! – воскликнула Марина, кажется Витальевна.

Один-единственный своего рода семейный ужин Людмила Никандровна потом в красках пересказывала Нинке, и Марина, кажется Витальевна, стала для них нарицательным персонажем. Как ни удивительно, они часто ее вспоминали и тут же начинали хохотать. Но смеялись не зло, а по-доброму и скорее удивляясь, чем с издевкой. Людмила Никандровна иногда бессознательно использовала слова, подхваченные от Марины, кажется Витальевны, и Настя немедленно взрывалась, думая, что мать смеется над ней:

– Не надоело еще?

– Если честно, нет. – Людмила Никандровна, безусловно, знала, что сватья не «кажется Витальевна», а именно Витальевна, но это «кажется» тоже вошло в обиход, что Настю особенно выводило из себя.

Сватья говорила «полотенчико», и у Людмилы Никандровны начиналась падучая. Как и от «пельмешков». Но самое ужасное было дра́же, которым она называла гомеопатически шарики. Именно с таким ударением.

Так вот, так сказать семейный ужин, который состоялся еще до рождения Марьяши. Людмила Никандровна понимала, что идея изначально обречена на провал, но решила не спорить и соблюдать традиции, приличия и все, что потребуется. Ужин решили устроить на территории Марины, кажется Витальевны, чтобы той не пришлось преодолевать фобии. Настя под присмотром Жени приготовила вегетарианские блюда – что-то обильно сдобренное кунжутом, сыром тофу и политое сливками из кокосового молока.

– А еда будет? – спросила Людмила Никандровна, когда увидела праздничный стол. Она хотела пошутить и разрядить обстановку. Хотя нет – она и вправду была голодной и думала, не сбегать ли в местный магазин за вином и сосисками. Или лучше сразу за коньяком. На столе в графине стоял напиток мутного болотного цвета.

Настя же обиделась и пошла рыдать. Она, как потом выяснилось, тоже не хотела никакого ужина, но отчего-то согласилась и с утра была на нервах. Еще и с Женей поругалась, потому что он принес не миндаль, как требовалось, а кунжут.

Наконец Марина, кажется Витальевна, вышла из комнаты – торжественная, потная, с поплывшим макияжем и прической, смятой на затылке. Людмила Никандровна увидела уже внушительный горбик на шее сватьи – отложение солей. Отметила и запущенный варикоз на ногах. Как и отекшие пальцы: Людмила Никандровна, разглядывая массивный перстень на руке сватьи, гадала, что произойдет быстрее – палец посинеет и отвалится или кольцо лопнет под давлением?

Людмила Никандровна знала, что Марина, кажется Витальевна, не ест мясо и делает по утрам дыхательную гимнастику. Но она никак не ожидала, что сватья, сев за стол, начнет крестить все, что на нем стояло, – блюда, напитки, вазу с фруктами и тарелку с сухофруктами. Даже зеленую жижу перекрестила.

Позже Людмила Никандровна поняла, что Марина, кажется Витальевна, осеняет крестом все, что видит на расстоянии ста метров без всякого разбору. Но тогда, после ужина, Людмилу Никандровну тронуло, что сватья перекрестила такси, в которое они садились с Настей и Женей. Еще подумала, стала бы сватья так истово трижды крестить машину с водителем, явно мусульманином, судя по вывешенным на обзорном стекле и на торпеде выдержкам из Корана, если бы не Женя? Наверняка нет. Таксист, привыкший ко всему, никак не ожидал, что его машину еще и перекрестят, поэтому вел медленно, аккуратно и явно ожидал конца света на середине пути.

– Что творится у людей в голове? – спросила, ни к кому не обращаясь, Людмила Никандровна.

Таксист посмотрел в зеркало дальнего вида и кивнул, найдя хоть в одной пассажирке единомышленника.

Ну а дальше уже известно, что было. Настя, свекровь и муж стали активистами антипрививочного движения, адептами лечения светом, воздухом и прочими энергиями. Людмила Никандровна, продолжая тайно делать Марьяше прививки, в споры не вступала. Марина, кажется Витальевна, настаивала на крещении внучки, с обязательной процедурой причащения перед таинством. Но Женя отказался причащаться, сообщив собственной матери, что исповедует буддизм. Настя честно объявила, что ей лень. Потом как-нибудь. Если для Людмилы Никандровны Настино «мне лень, потом» было привычным, то Марина, кажется Витальевна, чуть своими гомеопатическими шариками не подавилась. Она позвонила Людмиле Никандровне с надеждой найти у той поддержку в этом святом деле. Людмила Никандровна выслушала и спокойно сообщила:

– Марина… э… Витальевна. Я психиатр. Понимаете? Врач. Свою гомеопатию можете засунуть себе куда угодно, хоть в рот, хоть в задницу. Марьяше я делала прививки, положенные по возрасту. И сделаю ей все прививки, которые существуют на сегодняшний день, – и от ветрянки, и от гриппа, и даже от вируса папилломы человека. Вы можете крестить все, что вам вздумается, но я даже не агностик – я воинствующая атеистка. Так что разбирайтесь со своим сыном сами, но держитесь подальше от Марьяши со своими заряженными шариками и боженькой. Я понятно говорю? Доступно?

Марина, кажется Витальевна, заклокотала, шумно задышала и сообщила Людмиле Никандровне, что бог ей этого не простит. Людмила Никандровна ответила, что как-нибудь договорится с апостолом Петром при входе в райские врата, и положила трубку.

Настя позвонила в тот же вечер и сообщила, что у свекрови гипертонический криз, в котором виновата Людмила Никандровна. Марине, кажется Витальевне, так плохо, что она умирает. Вот прямо в этот самый момент.

– Что ты ей наговорила? – кричала Настя, которая еще верила в свою счастливую семейную жизнь. – Как ты могла ее так довести? Тебе не стыдно?

– Нет, ни капельки, – честно ответила Людмила Никандровна. – Ни малейшего угрызения совести.

После этого отношения со сватьей закончились. После развода Насти с Женей бывшая сватья не выказывала ни малейшего интереса к судьбе родной внучки. И даже не поздравляла девочку с днем рождения. Настю это не особо заботило, так что Людмила Никандровна выдохнула, избавившись не только от безумного зятя, но и не менее безумной его мамаши.

* * *

С чего вдруг Людмила Никандровна сейчас вспомнила про сватью? Почему она вообще ударилась в воспоминания, которые забылись, стерлись, потерялись. А оказывается, вот они – на поверхности лежат. И память услужливо подбрасывает все новые.

– Нин, со мной что-то неладное творится, – призналась она подруге, когда та привезла Марьяшу, счастливую, облопавшуюся попкорном и чипсами.

– Просто устала. Тебе в отпуск надо. Бери Марьяшу и уезжай на море, – ответила подруга.

– Да, наверное, ты права.

Уже засыпая, Людмила Никандровна подумала, что все это странно – неужели она и вправду оставила номер телефона Нинки на Марьяшиных подготовишках? В анкете был точно ее телефон. Хотя, могла, конечно, – Нинкин телефон значился у нее во всех анкетах на случай экстренной связи – как близкой родственницы. Может, она и на подготовишках записала по привычке не Настин телефон, а Нинкин?

Людмила Никандровна набрала номер дочери. Телефон отключен. Да, Настя предупреждала, что уедет на несколько дней. То ли в Коломну, то ли в Клин. Людмила Никандровна решила утром же все перепроверить и наконец уснула.

Утром она, естественно, забыла о странном вечере – она уснула прямо на приеме, Нинка забрала Марьяшу. Отчего-то в памяти застряло только то, что она никак не могла вспомнить, в каком именно городе находится Настя – в Клину или все же в Коломне? Людмила Никандровна еще несколько раз звонила дочери, пока та не перезвонила сама.

– Что? – Настя всегда начинала так разговор, без всяких приветствий.

– Ты в Клину или в Коломне?

– Мам, ты с ума съехала? Я в Москве, – ответила Настя, – сегодня заеду.

Да, Людмила Никандровна вспомнила, что Клин или Коломна были в планах, которые рухнули вместе с очередным Настиным романом. Дочь так широко кидало из стороны в сторону, с такой удивительной амплитудой, так естественна и глубока стала ее мимикрия, что Людмила Никандровна старалась вообще об этом не думать. Бывший зять-вегетарианец с поисками мест силы казался уже счастьем.

Но если на дочь Людмила Никандровна смотрела скорее со стороны, предоставляя ей право самой разбираться с собственными чувствами, интересами, желаниями, наконец, то мать находилась под боком. Как и Марьяша. И если Марьяша с каждым днем становилась все более рассудительной, аккуратной, внимательной, что тоже нельзя было считать нормальным для ее возраста, то прабабушка направлялась в прямо противоположном направлении, впадая в детство. Людмила Никандровна смотрела на внучку и не понимала, от кого той достались педантизм, пунктуальность, режимность и стремление к упорядоченному миру вокруг себя. Это проявлялась натура, заложенные гены или все же попытка ребенка найти хоть какую-то точку опоры в их сумасшедшей семье с разрушенными связями?

Марьяша привязалась к домработнице тете Гале, которая заплетала ей косы, следила, чтобы та ходила опрятная, и разрешала помыть посуду, заведя для нее персональную тряпочку, губку и даже маленькие веник и швабру. Марьяша очень гордилась, что помогала убирать, и расцветала, когда тетя Галя нахваливала ее при Людмиле Никандровне. Когда тетя Галя подарила Марьяше огромные перчатки красного цвета с цветами на отворотах, доходившие девочке до плеч, та была настолько счастлива, что даже спать в них легла. Девочке нравилось мыть посуду. Нравилось сидеть и смотреть, как тетя Галя гладит постельное белье, аккуратно складывая ровными стопками. Нравился Марьяше и порядок, который с появлением тети Гали царил в шкафах, причем во всех без исключения. Даже столовые приборы лежали ровными рядами, неперепутанные – ложки отдельно, вилки отдельно. Марьяша переняла манеру тети Гали расставлять тарелки на сушке в определенном порядке – от маленьких к большим, и если Людмила Никандровна ставила тарелку не по росту, внучка переставляла как положено.

А мать невзлюбила домработницу с первого взгляда и мечтала от нее избавиться.

– Нос сует свой куда не следует, – жаловалась она Людмиле Никандровне. – В моем шкафу рылась. И кричит на меня.

– Она не рылась, а пыталась убрать. И она не кричит. У нее голос такой.

– В мои вещи пусть не лезет, – говорила мать и начинала плакать. Она стала плаксивой.

– Что опять стряслось? Почему ты плачешь? – спрашивала Людмила Никандровна.

– Ничего. Живу тут как затворница. Света белого не вижу. Почему ты велела своей Галке меня запирать в комнате?

– Мам, никто тебя не запирает, – отвечала Людмила Никандровна, все еще гоня от себя дурные мысли. В дверях не было замков. И в маминой комнате тоже.

– Неправда. Я вчера пыталась выйти и не смогла. Даже кричала. Не веришь? Я тебе докажу! Она и Марьяшу подговорила меня запирать. Я слышала!

Мать подошла к двери и начала тянуть ручку на себя.

– Вот, убедилась? Они нас заперли! – Мать ликовала.

– Хорошо, я скажу Галине, чтобы больше не закрывала двери, – сказала Людмила Никандровна.

– Галине… – передразнила ее мать. – Галка она. И точно воровка. Сначала притираются, в доверие входят, а потом квартиры обносят подчистую.

– Откуда тебе знать? И у нас брать нечего. Если найдешь что ценное, мне скажи. Я только рада буду. – Людмила Никандровна старалась говорить с матерью как с больным человеком, но у нее плохо получалось. Совсем не получалось. Хотелось поставить мать на место, накричать на нее, заставить извиниться перед домработницей, и… Людмила Никандровна останавливала себя усилием воли.

Двери в комнатах открывались наружу. Мать дергала ручку на себя, даже не пробуя толкнуть дверь. Людмила Никандровна вышла из комнаты, гадая, как уговорить мать пройти обследование. Та панически боялась врачей и твердо была убеждена, что дочь мечтает от нее избавиться, уложив в психушку. С ее-то связями это раз плюнуть. Напишет диагноз – и все. А Галка тоже на ее стороне, все подтвердит, как пить дать. Это мать сообщила Лариске, а та, естественно, позвонила Людмиле Никандровне. Ей-то наплевать, а весь поселок гудит – Милка, мол, мать упекла в дурку. Мать, оказывается, не только Лариске звонила, а всем соседкам.

– Передай всем, что скоро я в дурку лягу из-за нее, – ответила Людмила Никандровна.

– Ага, в это все точно поверят, – рассмеялась Лариска.

Но вдруг мать опять стала вроде бы нормальной и даже старалась вежливо разговаривать с домработницей. Людмила Никандровна боялась предположить, что будет дальше. А дальше, естественно, случился скандал. Оказывается, мать решила вывести тетю Галю на чистую воду и доказать дочери, что та наняла воровку. Мать вытаскивала купюры из кошелька Людмилы Никандровны и подкладывала их под ковер. Два раза в неделю. После ухода тети Гали поднимала ковер и убеждалась, что купюра пропала. Когда сумма «украденного» стала приличной, мать устроила собрание. В присутствии тети Гали мать показала Людмиле Никандровне, куда она клала купюры, которые исчезали аккурат после визита домработницы. Людмила Никандровна подошла к тумбочке и открыла ящик – все купюры лежали там. И сообщила матери, что тетя Галя сразу же, как только нашла деньги под ковром, рассказала об этом.

– Она специально! А ты – гадина! Ты на ее стороне! – кричала мать.

Дальше стало еще хуже. Марьяша спросила у матери, что такое психушка. Настя посоветовала спросить у бабушки, не вникая, почему у ребенка вообще возник подобный вопрос и откуда она знает это слово. Людмила Никандровна никогда дома не произносила ни «психушка», ни «дурка». Она говорила «учреждение», «больница», «клиника». Так что Марьяша спросила у Людмилы Никандровны.

– Откуда ты знаешь это слово?

– От прабабушки, – ответила Марьяша.

Девочка стала свидетельницей разговоров прабабушки с соседками. Та жаловалась, что родная дочь хочет упечь ее в психушку. Соседки качали головами и поджимали губы. С одной стороны, сочувствовали, а с другой – считали, что матери Людмилы Никандровны там самое место. Совсем ненормальная стала. Вроде бы еще не возраст. Но то ходит скандалит с соседями снизу – ей музыка мешает, причем днем. А днем в той квартире вообще никого не бывает. То прибежала к соседке сверху с криком, что она их затапливает. Все проверили, все краны закрыты. А сумасшедшая бабка утверждала, что на потолке на кухне разводы. И вода капает. Когда пришли сантехник и соседка сверху, они увидели, что весь кухонный пол заставлен кастрюлями, тазами и пустыми цветочными горшками.

– Капает ведь! Не видите? – кричала мать Людмилы Никандровны, показывая на идеально сухие потолок и пол.

Вырванные с корнем из горшков цветы валялись тут же, на полу. Марьяша стояла с совком и веником и пыталась смести землю.

Соседки хотели рассказать все Людмиле Никандровне, но не стали вмешиваться. Все-таки она врач, да еще и психиатр, так что наверняка заметила странности и что-то пытается с этим делать. Может, больница и вправду лучшее решение, раз уж все совсем плохо.

Про эти случаи Людмиле Никандровне тоже рассказала Марьяша. А тетя Галя доложила, что бабуля, как домработница всегда называла мать Людмилы Никандровны, начала ходить под себя.

– Пеленки надо купить, – сказала тетя Галя. – Она же день через день то обмочится, то обосрется прямо в кровать. Мне-то что, не на руках стираю, машинка есть, но я же два раза в неделю прихожу, а бабуля на мокром и грязном спит. Или вам перестилать. Делать, что ли, больше нечего? Пеленку-то проще подложить.

– Она только перед вашим приходом так делает, думаю, специально, – ответила Людмила Никандровна.

Тогда она признала проблему для самой себя: мать действительно больна, а не просто как обычно «с придурью». Попытка отвезти ее на обследование закончилась дикой истерикой. Мать кричала, вырывалась, ее невозможно было посадить в такси. Безобразная сцена – платье матери задралось до пояса, она кричала так, что все соседи выбежали на улицу, Марьяша плакала. Людмила Никандровна с помощью тети Гали уговаривала мать сесть в такси, но она кричала, что родная дочь ей сломала руку, пытается со свету сжить, упечь в психушку.

Соседи смотрели с осуждением. Да, бабуля была странноватой, но кто в таком возрасте без странностей? Зачем уж так-то, насильно? Вроде и не всегда она совсем больная – здоровается, собак любит, ребенка всегда конфеткой угостит. Соседи стояли, смотрели, но не вмешивались. Шептались, конечно, сплетничали, как без этого. Мол, Людмила Никандровна, конечно, врач, но все же знают – сапожник без сапог. Вот и дочка у нее с прибабахом, может, в бабку пошла?

– Все, не могу больше, хватит: – Людмила Никандровна отпустила руку матери. Тетя Галя тоже ослабила хватку.

Мать вырвалась и побежала по улице. Кричала, что пусть дочь подавится домом, пусть все отберет! А Галка-воровка с ней в сговоре, естественно. Милка ей наверняка заплатила. Но не на ту нарвались, она так просто не сдастся. Сыну позвонит, он за ней приедет. И сестру в милицию сдаст и за решетку упечет. За то, что над матерью так издевается. Силой в Москву притащила и измором берет. А все потому, что дом ей приглянулся.

– Чё делать-то? – спросила тетя Галя, глядя, как мать села на скамейку на детской площадке, продолжая кричать, и раскачивалась из стороны в сторону, как неваляшка.

– Не знаю, – ответила Людмила Никандровна. Это было чистой правдой. Такое с ней было всего один раз в жизни. С Настей. Она не знала, что делать с собственной дочерью. А теперь не знала, что делать с матерью. Два профессиональных провала за всю жизнь.

Марьяша подошла к прабабушке, села рядом и просто сидела. Потом взяла чьи-то забытые в песочнице формочки и на лавочке стала делать кулички, украшая их листочками и палочками. Потом начала кормить воображаемыми блюдами прабабушку. Та покорно открывала рот и делала вид, что жует песочный тортик. Марьяша взяла прабабушку за руку и повела домой. Та подчинилась сразу же. Они шли, как ходят прабабушки и правнучки, с той лишь разницей, что внучка вела прабабушку, а не наоборот.

Людмила Никандровна поняла, что сейчас задохнется. Сделала шумный вдох, поперхнулась слюной, закашлялась. Тетя Галя начала бить ее по спине. Людмила Никандровна оглянулась – домработница плакала, не пытаясь вытереть слезы.

– Вот ведь беда, беда, – причитала она тихонько. – Беда, беда.

Они пошли следом, и тетя Галя так и твердила, как метроном: «Беда, беда… беда, беда…» Людмила Никандровна поняла, почему никогда не любила неваляшек. За этот звук, который ложился как раз на короткие слоги. Качок в одну сторону – бедабеда, в другую – бедабеда.

Людмила Никандровна стала подсыпать матери препараты в еду и питье, что считала неправильным – обследования нет, результатов анализов тоже. Даже банальной биохимии крови нет! Давление мать, слава богу, позволяла измерить, но не современным тонометром, который надевается на запястье, а старым способом – обмотать предплечье, накачать грушу и слушать удары в фонендоскоп. Электронный градусник мать тоже отвергла сразу же, как и глюкометр.

– Не доверяю я им, – отвечала она на все уговоры.

Старый тонометр принесла тетя Галя, спасибо ей. Людмила Никандровна подобрала схему лечения.

– Это неправильно, так нельзя делать, – объясняла она тете Гале. – Препараты серьезные, нужен контроль, анализы. Я не знаю, как отреагирует печень, сердце. Я ничего не знаю. У меня нет даже семейного анамнеза!

– Ну пусть срется в кровать, бегает по двору и кричит, что ее убивают. Пусть Марьяшу пугает, – отвечала тетя Галя.

Мать под действием лекарств стала спокойнее, но превратилась в комнатный цветок. Соглашалась есть, пить, ложиться спать, идти в душ, одеваться. Если ей включали телевизор, она его смотрела. Если давали в руку книгу, она ее читала. Она прекратила справлять нужду в кровать. Тетя Галя была только рада.

– Она превращается в растение или в овощ, – делилась с домработницей своими опасениями Людмила Никандровна.

– Ну так, может, ей хорошо? – Тетя Галя не понимала, что беспокоит Людмилу Никандровну. Радоваться вроде должна.

Людмила Никандровна пыталась подобрать адекватную, разумную дозировку, но уменьшение дозы даже на четверть ничем хорошим не заканчивалось. Мать начинала плакать и могла проплакать целый день, не понимая, почему плачет. Или вдруг проявляла активность, решив разобраться в старых альбомах с фотографиями. Иногда ее внезапные приступы энергии и активности выливались на Марьяшу, и прабабушка учила правнучку читать, писать и решать примеры. А Марьяша терпела, хотя все это давно умела делать.

Но активности матери хватало ненадолго. Вещи так и оставались разбросанными по комнате, как и альбомы с перемешанными фотографиями. Марьяша самостоятельно дочитывала положенное или решала до конца примеры, которые задала бабушка. Но только благодаря собственным ответственности и педантизму.

– Нинка, я что-то совсем устала, – призналась подруге Людмила Никандровна, когда заехала к ней в гости – просто посидеть и поговорить. – Ну как тебе удается двигаться?

Людмила Никандровна по-прежнему восхищалась подругой. Той, казалось, не составляло ни малейшего труда съездить на две работы, заехать в супермаркет за продуктами, забрать вещи из химчистки и испечь здоровенный пирог с капустой. И сделать еще миллион дел с неиссякаемым энтузиазмом.

– Я даже говорить уже не могу, – призналась Людмила Никандровна.

– Депрессняк?

– Точно.

– Пить будешь? – Нинка уже наливала вино.

– Даже это уже не помогает.

– Смотря сколько выпить, – рассмеялась Нинка.

– Что мне делать? Не могу. Даже резервное питание закончилось.

– Не говори так. – Нинка вдруг стала серьезной. – Ты же знаешь. Как только решишь, что больше не можешь вытянуть, жизнь тебе такой финт подкинет, что прошлые заботы покажутся ерундой.

– Не каркай, – отмахнулась Людмила Никандровна.

Но Нинка опять оказалась права. Людмила Никандровна сто раз потом вспомнила предупреждение подруги – не жаловаться на усталость. Проблемы вдруг не посыпались, а полились, как вода из прорванной водопроводной трубы. Людмила Никандровна понимала, что надо звать аварийную бригаду, но все еще пыталась удержать воду тряпками. Так бывает в стрессовых ситуациях, в самых банальных и бытовых. Обычная реакция, нормальная – страх, надежда на то, что само как-нибудь рассосется, нежелание признавать очевидное. Проводя аналогию с той же банальной протечкой – ну кто сразу бежит к телефону и звонит в аварийку? Нет, сначала все без исключения бросаются перематывать трубу полотенцем, даже если прорвало горячую воду. Ошпариваются, естественно. Это Людмиле Никандровне рассказал сантехник Петька, который пришел по вызову на подтекающий кран на кухне. Если человеку вдруг становится плохо, редко кто из родственников или находящихся рядом людей сразу звонит в «Скорую». Сначала пытаются привести в чувства подручными средствами. По щекам хлопают, валокордин капают, мокрое полотенце на лоб кладут. Спрашивают: «Что с тобой?», «Все хорошо?». И теряют драгоценное время. Но это нормально. Цинично, равнодушно, быстро и хладнокровно ведут себя только профессионалы-врачи.

– А что с краном-то? – спросил Петька, туда-сюда поворачивая вентиль. – Не сорван, все текет нормально.

– Не знаю. Мама жалуется, что капает, – ответила Людмила Никандровна.

– Сухо, – пожал плечами Петька и посветил фонариком, чтобы Людмила Никандровна могла сама убедиться – никаких подтеков и даже следов воды.

– Да он без денег ничего не сделает. – На кухне появилась мать. – Или без водки. У них всегда все сухо, пока не заплатишь или не нальешь. Жулье.

– Мам, пожалуйста, иди в комнату, отдохни, – предложила Людмила Никандровна.

– А я говорю, капает. Весь день. Уснуть не могу от этого звука. Как по мозгам! – Мать продолжала настаивать. Людмила Никандровна снова попыталась снизить дозировку, поскольку давление у матери скакало – то высокое, то слишком низкое. Вот и результат. Начались слуховые галлюцинации. Или же просто захотелось выпустить пар, как она всегда делала на рынке. Но на рынок Людмила Никандровна мать давно не отпускала.

– Мам, пойдем, я тебя уложу. – Людмила Никандровна отвела мать в комнату и вернулась на кухню. – Петь, прости. Мама не в себе. Отказывается лечиться.

– Да я уж слышал. Держись.

– А что еще остается? Мать домой просится все время. А брату моему она зачем? Я перестала Витьку деньги присылать, когда маму забрала. Так она ему тайком отправляла. Копила, врала, из кошелька моего таскала. Витек считает, что я сука, а брать у матери деньги – нормально. А я считаю, что он сволочь и подлец, раз материнские деньги тратил на бухло и баб. Не знаю, что делать, честно. Хотела как лучше, а все хуже становится. И Марьяша стала… изменилась очень. Спит плохо. От каждого звука вздрагивает. Я ее уже боюсь с прабабушкой оставлять. Получается, ребенок несет ответственность, как взрослый, за жизнь и здоровье другого, причем близкого человека.

– Так в чем проблема-то? Заплати бабе Витька, пусть она за матерью ходит, – пожал плечами Петька.

– Петь, ты гений, – Людмиле Никандровне не приходило в голову такое очевидное решение проблемы. – Но с другой-то стороны, здесь хоть больницы, я на подхвате. А там? Деревня. До ближайшей больницы пока доедешь, по дороге помрешь. В местной поликлинике, кроме анальгина, ничего нет и никогда не было. Да и мы с Витьком опять не разговариваем. Он обидчивый и злопамятный.

– Мил, давай я тебе прокладки оставлю, скажешь матери, что я все поменял, она и успокоится, – предложил Петька. – И я бы ребенка выбрал.

– В смысле? – не поняла Людмила Никандровна.

– Если выбирать пришлось бы, как тебе, я бы ребенка выбрал, – пожал плечами Петька.

Сантехник оставил шелуху, какие-то тряпки, прокладки и ушел. Мать вышла на кухню с инспекцией и осталась довольна. Больше капли из крана ее не беспокоили.

Между тем она быстро сдавала, стала совсем плоха. Ей уже требовалось не просто обследование, а госпитализация. Она приставляла стул к двери и, если кто-то пытался войти, поднимала крик, на который сбегались соседи. Мать кричала: «Убивают! Помогите!» Марьяша сначала плакала и не знала, можно ли ей открывать входную дверь, в которую звонили и стучали соседи. Она набирала номер телефона бабушки, Людмила Никандровна срывалась с работы и неслась домой. Врывалась вместе с соседями в квартиру и обнаруживала плачущую внучку и прабабушку, которая успевала отодвинуть стул от двери и сидела за вязанием как ни в чем не бывало. Марьяша рассказывала, что бабушка долго кричала, соседи подтверждали. Когда мать закричала во второй раз, Марьяша сразу же открыла соседям дверь. Те ворвались в комнату прабабушки. Та смотрела телевизор и кричала что есть мочи: «Убивают!»

– Мам, ты хоть понимаешь, что на твои крики больше никто не прибежит? – пыталась воззвать к остаткам рассудка матери Людмила Никандровна. – А если действительно что-то случится? Если по-настоящему потребуется помощь?

– Ты только и ждешь, что со мной что-то случится, да? – Мать тут же начинала заводиться.

– Нет. Я не жду. Но подумай хотя бы о Марьяше. Ты ее пугаешь. Она плачет.

– Марьяша твоя ненормальная. Шалава выросла, куда ты только смотрела? Да еще и наркоманка. Вот вынесет все из дома, тогда помянешь мое слово. Ты бы деньги прятала от нее.

Людмила Никандровна поняла, что мать говорит не о правнучке, а о внучке.

– Мам, тебе нужно в больницу. Давай хотя бы на несколько дней. Я буду рядом все время. И больница хорошая, я договорюсь. Палата отдельная.

– Да, ты договоришься, чтобы мне укол сделали, и я окочурюсь. Как это у вас, врачей, называется? Автозия какая-то.

– Эвтаназия, – машинально ответила Людмила Никандровна.

– Вот-вот. Ты небось уже все организовала!

– Мам, я даже слушать тебя не хочу.

Как только Людмила Никандровна принимала решение вколоть матери успокоительное и все-таки ее госпитализировать, та вроде бы приходила в себя. Приступы агрессии уступали место слезам, раскаянию и проблескам душевности, которые пугали Людмилу Никандровну не меньше криков.

– Ты у меня умница, я всегда тобой гордилась, – говорила мать Людмиле Никандровне, – сама выбилась в люди, врачом стала. А я все на Витька потратила – и любовь, и силы. А он вырос – оторви да выбрось. У него одно – дай, подай. Ты никогда не просила, только отдавала. Вот думаю, если ты у меня такой выросла, может, не зря я свою жизнь прожила? Не такая у меня пропащая судьба получилась? И Марьяша – чудо, а не ребенок. В тебя пошла. Такая же ответственная. Все у нее по полочкам, аккуратистка. И посуду помоет, и в комнате всегда идеальный порядок. Ты такая же в детстве была. Один в один. Куклы у тебя по росту сидели. Мягкие игрушки тоже. Ни одного карандаша не потеряла, ни одного фломастера. Остальные дети все время все забывали в школе, только не ты. Помнишь, как тебе бойкот в классе объявили? Я-то помню, как ты страдала. Русичка ваша задала задание, а никто не записал. Никто, кроме тебя. Ты одна и сделала. Как ее звали-то?

– Ворона. На самом деле Венера Ивановна. Но все ее звали Ворона из-за черных волос и длинного носа.

– Да, точно, – рассмеялась мать. – Так эта ваша Ворона устроила скандал. Всем в году оценки снизила, только ты одна отличница оказалась. Ну и с тобой весь класс перестал разговаривать. Прямо накануне летних каникул. Ты ходила как неприкаянная. Всегда одна. Везде компании, гуляют, плавают, а ты в одиночестве. Только из-за того, что задание выполнила. Ты тогда мячик и начала бросать. Витя всегда в твоей тени был. Все учителя удивлялись – такая умная сестра. Тяжело ему было учиться.

– Потому что он не учился.

– Это-то да. Но разве он виноват? Тебе способности достались. Да и волейбол твой помог. А кто тебя в секцию записал?

– Я сама себя записала.

– Да, правда. Но я тебе и кроссовки достала, и форму. И на тренировки ты убегала вместо того, чтобы с младшим братом сидеть да мне помогать.

– Мам, ты уже определись, я хорошая дочь или плохая? А то я никак не пойму. Витя тоже в футбол играл, надежды подавал, только он раздолбай был. Вот его и выгнали из секции.

– У него палец болел. Разве ты забыла? Ноготь черный слезал! А если бы он калекой остался на всю жизнь?

– У меня тоже были все шансы стать калекой, – тихо сказала Людмила Никандровна, – когда связки порвала и через боль играла. И кроссовки не ты мне купила, а их выдали, потому что у меня, кроме шлепок, другой обуви не нашлось.

Мать ее уже не слушала, погрузившись в полудрему, что стало с ней случаться все чаще. Иногда, очнувшись, она удивлялась, что рядом сидит дочь.

– Ты чего здесь? – спрашивала мать.

– Мы с тобой разговаривали, – отвечала Людмила Никандровна.

– Разве?

Так было и в этот раз. Мать ушла в свою память, в свой анабиоз, а выпроставшись, спросила:

– Витя ел сегодня? Ты его покормила? Или он опять голодный в школу убежал? Ну что тебе сложно сварить ему кашу? Или яичницу пожарить? Ты же старшая сестра!

– Мам, Витя уже взрослый.

– Придешь из школы, суп свари. И проследи, чтобы он поел. А то запру тебя дома, и на тренировку не пойдешь.

– Да, мама, конечно, – ответила Людмила Никандровна, вспоминая, что Марьяша уже не раз рассказывала ей про прабабушкины повторяющиеся «странности» – то она в этом времени, то в прошлом. Болезнь прогрессировала. Людмила Никандровна в очередной раз твердо решила госпитализировать мать, пусть и против ее воли, пусть с криками и скандалами. Тем более что Марьяша стала бояться любых громких звуков и подскакивала от страха на стуле, когда кто-то заходил в ее комнату.

Но с внучкой Людмиле Никандровне было проще справиться – Марьяша послушно пила таблетки и витамины. Если она падала и разбивала коленку, тут же шла и сообщала бабушке. Не жаловалась, а констатировала – сухо, по делу. Марьяша удивительным для ребенка столь юного возраста образом могла объективно оценить собственное самочувствие. Если внучка жаловалась на головную боль, Людмила Никандровна ни секунды не сомневалась, что у нее болит именно голова, а не живот, например. И если Настя в детстве придумывала себе миллион заболеваний, активно симулировала болезнь, чтобы не идти в детский сад или в школу, если мама тоже любила пожаловаться на давление и ломоту во всем теле, то Марьяша никогда не обманывала. Ни единого раза. Иногда Людмилу Никандровну внучка даже пугала.

Когда Марьяше было года четыре, их пригласили на детский день рождения. Девочка, разыгравшись, упала и очень больно ударилась. Людмила Никандровна видела, как внучка упала, и могла оценить силу полученного удара. Но Марьяша даже не расплакалась. Она посидела минутку на стуле, сжав зубы, и снова пошла играть. Разве что бегать перестала. Было еще несколько случаев падения, когда у Людмилы Никандровны чуть сердце не останавливалось, но Марьяша старалась не плакать, хотя ей было больно. Если она плакала, значит, боль была нестерпимой или почти нестерпимой. Людмила Никандровна связывала такую особенность внучки с болевым порогом, но нет – Марьяша просто не хотела расстраивать бабушку. И научилась терпеть.

Шкала оценки интенсивности боли – от одного до десяти – кстати, очень подошла Марьяше. Людмила Никандровна случайно догадалась, что внучке так будет понятнее, хотя сама она не очень понимала, как можно оценить боль в шесть или в семь баллов. И чем боль в восемь баллов отличается от десятки и как понять – умеренная боль или сильная? У них в спортивной юности существовало два критерия – умираешь или нет. В остальных случаях идешь играть. А боль присутствовала всегда. Марьяша же не могла ответить на обычные вопросы, которые задают детям: «Болит? Сильно? Или очень сильно?» Внучка не знала, как отличить «сильно» от «не очень сильно». И тогда Людмила Никандровна вспомнила про систему оценок. Марьяша обрадовалась и всегда оценивала по этой шкале не только уровень боли, но и уровень своих и чужих эмоций.

– Прабабушка сегодня нормальная была. На твердую шестерку, – докладывала она. – Арина в садике упала. Плакала, будто на десять баллов, а на самом деле там и тройки не было. Бабушка, у меня нога болит. На восемь.

Единственный раз Марьяша оценила собственную боль на десять баллов. И Людмила Никандровна тут же повезла ее в травмпункт – внучка жаловалась на руку. В травмпункте дожидались своей очереди дети с разбитыми носами, переломанными ногами и разбитыми головами. Марьяшина рука выглядела нормально. Может, слегка припухла. На них смотрели с удивлением.

– Марьяш, как рука? – спросила Людмила Никандровна.

– Бабушка, десять, – ответила внучка.

Рентген показал перелом лучевой кости, так что Марьяша не ошиблась, и даже врач удивился, как вовремя они приехали.

На подготовишках возникли сложности. Детям не ставили оценки, а за работу в прописях или решение примеров клеили смайлики или цветочки. Эти наклейки доставались всем детям без исключения. Марьяша не понимала, насколько хорошо она выполнила задание. Людмила Никандровна подошла к учительнице и попросила ставить Марьяше оценки. Только ей, никому больше. Учительница пустилась в объяснения, что оценки не важны, тем более на подготовишках, а маленьким детям оценки могут нанести непоправимый вред и так далее.

– Просто ставьте Марьяше оценки, – строго, как доктор, разговаривающий с больным, велела Людмила Никандровна. И Марьяше тут же стало спокойно. Она, даже получая четверку, понимала, что должна сделать лучше. И кивала, видя тройку: «Заслужила». Ей было важно, что учительница не завышает и не занижает оценки (о чем опять же просила Людмила Никандровна), а ставит «справедливо».

Мать Людмилы Никандровны, напротив, терпеть не умела и не хотела. Так было еще в то время, когда они с братом были маленькими. Если Мила сама себе промывала раны, мазала зеленкой, терпела здоровенные гематомы на ногах, то мать страдала от банального пореза на руке. Она могла целый день провести в кровати, жалуясь на нестерпимую головную боль. Мила не понимала, как так бывает – нестерпимая боль? Один раз она закончила игру с вывихом плеча. Нинка после тяжелого перелома играла на обезболивающих. Их учили терпеть боль.

За переживаниями о матери и внучке Людмила Никандровна забыла, что ей стоит волноваться еще и за дочь. Хотя та в последнее время вела себя практически идеально, если можно так сказать в ее случае. Много времени проводила с Марьяшей, даже гулять с ней выходила. Правда, стала слегка «прибабахнутой», как заметила прабабушка в период просветления.

– Что это с Настей? – спросила она.

– А что с ней? – не поняла Людмила Никандровна, поскольку с Настей всегда все было что-то не так, и это считалось нормой.

– Прибабахнутая ходит все время. И взгляд ненормальный. Опять на наркоту подсела? – хмыкнула мать.

– Настя никогда не принимала наркотики, – ответила Людмила Никандрновна.

Мать поджала губы и кивнула:

– Ну да, ты ж у нас доктор великий, а наркоту и не заметила.

Настя – Людмила Никандровна могла голову дать на отсечение и сжечь диплом – никогда не употребляла наркотики. Ну, может, марихуану курила, но не более того. Даже энергетики не пила. С детства ненавидела все напитки «с газиками». Ее от минеральной газированной воды могло вырвать. У Насти был свой наркотик – любовь или то, что казалось ей любовью.

Но после замечания матери Людмила Никандровна стала наблюдать за дочерью. Да, та действительно вела себя немного странно. «Страньше», как говорила Марьяша, чем обычно. Во-первых, стала ночевать дома. Ложилась с Марьяшей и всячески ее тискала, обнимала и целовала. Марьяша скорее терпела вдруг вспыхнувшую материнскую нежность, чем была счастлива. Спать с мамой она не привыкла и уходила на диванчик в гостиной. Людмила Никандровна стала застилать диван на всякий случай. Настя, естественно, не замечала, что дочь уходит от нее и не хочет с ней спать. Поговорить с дочерью Людмила Никандровна не решалась. А Марьяша говорила, что захотела пить, в туалет и случайно уснула на диванчике.

– Тебе неудобно с мамой? – спросила Людмила Никандровна внучку.

– Удобно, но… она же все равно уйдет. И она пахнет странно… – как всегда, спокойно и по делу констатировала Марьяша.

Людмила Никандровна на мгновение подумала, что, может, ее мать и права. Но запаха марихуаны не чувствовала. Она достала из стиральной машинки брошенную дочерью в стирку футболку и понюхала. Нет, точно не травка. А что тогда? Знакомый вроде бы запах.

Людмила Никандровна никак не могла понять, чем пахла Настина футболка. И этот запах не давал ей покоя.

К пищевым странностям дочери Людмила Никандровна давно привыкла, а вот ее гардероб действительно снова претерпел изменения. Настя, предпочитавшая джинсы и футболки, кроссовки и куртки, вдруг стала наряжаться в юбки и кофты, будто снятые с чужого плеча, на пару размеров больше. Худющая, она в них утопала и выглядела чудовищно. На вешалках в шкафу появились несколько юбок-парашютов и безразмерных блузок с рукавами. Они подошли бы матери Людмилы Никандровны, но никак не Насте.

– Что с тобой происходит? – спросила Людмила Никандровна, когда Настя однажды объявила, что не будет на завтрак омлет, потому что не ест молоко и яйца, а на обед съест гречку, но без масла и тем более мяса.

– Ничего, – ответила та.

– Ты опять вегетарианка, веганка или что-то другое? – уточнила Людмила Никандровна. – Я должна знать, чтобы не готовить лишнего.

– Сейчас пост, – призналась Настя, поняв, что мать от нее не отстанет без объяснений.

– Какой пост? – не сразу поняла Людмила Никандровна.

– Великий.

– В смысле православия? – Мозг Людмилы Никандровны все еще отказывался принимать полученную информацию.

– Да, в смысле православия.

– Ты же некрещеная, – удивилась Людмила Никандровна, – или уже успела покреститься и стать воцерковленной?

– Какая разница – крещеная или нет? – огрызнулась Настя.

– Ну для меня – большая. Если ты вдруг во что-то уверовала, то хочу тебе напомнить – все обряды на тебя вроде как не действуют. И ты наполовину еврейка, хоть и по отцу. Так что сообщи своему батюшке, или кто там у вас за главного, эту информацию.

– Я сказала, что не помню – крестили меня или нет. Но, скорее всего, крестили во младенчестве, как всех. – Настя насупилась, что не предвещало ничего хорошего.

– Тебя не крестили, как всех, и ты это прекрасно знаешь. И дочь твоя, кстати, тоже некрещеная, если что. А можно узнать, с чего вдруг такая тяга к православной религии? Прости, мы ведь сейчас официальную религию имеем в виду, не адвентистов или сайентологов?

– Да, официальную. Я стала ходить в церковь, – заявила Настя.

– Подожди, ты ничего не перепутала? Правильно поняла? Православие? Не католицизм? Не мусульманство? А то у нас в магазине появился отдел с халяльной бараниной. Берут все. Очень хорошее мясо, кстати. – Людмила Никандровна поняла, что готова сорваться. К очередному жизненному эксперименту дочери она опять оказалась не готова.

– Мам, ну что ты как всегда? Ну какая халяльная баранина? – Настя начала заламывать руки.

– Ну не хочешь баранину, у них и говядина есть. Но если что – животные там не страдали, мук не испытывали. Так что и с буддизмом, и с веганством вроде как это сочетается. – У Людмилы Никандровны началась истерика. Она понимала, что с Настей не справится, да и не хочет справляться. Ну сколько можно? На ней мать и Марьяша. – Насть, пожалей меня. Давай не сейчас ты кинешься в очередную новую счастливую жизнь. На мне твоя бабушка и твоя дочь. Большего я не выдержу. Пожалей меня.

Настя заплакала.

– Что ты плачешь? Только твоих слез не хватало!

Настины слезы тоже были маячком. Она легко могла заплакать крокодильими слезами, без всякого усилия, но Людмила Никандровна знала, какие слезы настоящие. Так Настя плакала, когда узнала, что беременна Марьяшей. Но не плакала после развода с Женей. Настя лила те самые искренние и чистые слезы, когда впервые взяла на руки дочь, но не когда расставалась с очередным мужчиной всей своей жизни. Сейчас слезы были настоящими, что испугало Людмилу Никандровну до приступа тахикардии. Она опять посмотрела на свои руки – тремор вернулся и усилился.

Настя рассказала, что теперь ходит в церковь, намерена в ближайшем будущем найти свое счастье с семинаристом духовной академии и стать матушкой.

– Кем стать? – Людмила Никандровна впала в ступор. Она была готова к самому страшному, к тому, что дочь признает болезнь и попросит о помощи. К тому, что захочет вернуться домой и воспитывать Марьяшу. Людмила Никандровна сто раз прокручивала в голове возможный сценарий развития жизни дочери и подготовила себя к тому, что та пойдет покорять Эверест, где замерзнет насмерть, займется дайвингом и найдет свою смерть от кессонной болезни на дне впадины. Но Людмила Никандровна никак не ожидала услышать про семинариста. Она была готова к трагедии, но никак не к новой любви своей дочери.

– Матушкой. Я хожу в церковь и на спевки. Если я выйду замуж за семинариста и он станет батюшкой, то я стану матушкой. Это очень почетно. Знаешь, сколько девушек претендуют на это место?

– На куда, прости, ты ходишь? – Людмила Никандровна пыталась оценить тремор в руках по шкале от одного до десяти. Получалось пятнадцать.

– Спевки. Мы поем в хоре при церкви, – ответила Настя.

– Ты не умеешь петь. – Людмила Никандровна лихорадочно вспоминала все, что знала про религиозные секты, прикрывающиеся или выдающие себя за православные. У нее была одна пациентка, которую муж чудом вытащил из секты. Оля. Точно, Оля. Она была молодая и очень красивая, просто писаная красавица – копна угольно-черных волос, брови, глаза вполлица. К Людмиле Никандровне ее привел за руку муж. Он то и дело твердил, что не понимает, как такое могло произойти. Жена была замечательная во всем. Двое детей, занималась домом, детьми – спорт, музыкальная школа, участвовала в родительском комитете. Активная, миллион знакомых. И вдруг «это». Муж называл то, что произошло, «это».

Ничем хорошим эта история не закончилась. Дело не в том, что психика Оли была сломана – в секте точно практиковали гипноз и использовали психотропные препараты. Еще и жертва оказалась идеальной, мимикрирующей. Как Настя. Людмила Никандровна вспомнила Олю. Она ведь ее почти вытащила. Но, как говорила Марьяша, «почти – не считается».

Олин муж устал ждать. И это было понятно и объяснимо. Он сражался за жену два года. Не всякий выдержит и недели. А дети… Нет, он их не забирал, а просто увез на все лето к дальней родственнице на море. Чтобы остаться с женой вдвоем, чтобы дети хотя бы три месяца жили обычной жизнью. Но Оля не слышала мужа. Она решила, что он забирает у нее детей. Оля сорвалась. Муж положил ее сначала в одну клинику неврозов, потом перевел в другую, в третью. Людмила Никандровна звонила, пыталась разговаривать, но Олин муж сначала перестал отвечать на ее звонки, а потом заблокировал ее номер. Людмила Никандровна каждый раз, когда Настя пускалась в очередной роман, шептала: «Только не секта, только не секта».

– Ладан! Это ладан! – закричала она, поскольку решилась загадка последней недели – чем пахнет одежда Насти. Ладаном.

– Ну да, а что? – Настя не понимала, что происходит с матерью.

– Ничего, просто голову сломала, что за запах такой знакомый. А ты еще упомянула про желающих стать матушками. Там конкурс какой-то, как при поступлении в институт? – Людмила Никандровна принялась мыть посуду, чтобы скрыть от дочери тремор. Руки в последнее время дрожали так, что иногда она чашку не могла удержать.

– Ты зря смеешься, – серьезно ответила Настя. – Это другой уровень, понимаешь?

– Нет, не понимаю. – Людмила Никандровна терла сковороду так, будто собиралась стереть тефлоновое покрытие.

– Там меня все любят и поддерживают. В церкви можно познакомиться с приличными молодыми людьми, которые рассчитывают на серьезные отношения, а не просто так. Коля учится в семинарии. И ему обязательно нужно жениться. Я ему нравлюсь. Мы гуляем, разговариваем.

– Ну допустим, для тебя это в новинку, даже экстрим и ролевая игра – держаться за руки, первый поцелуй на свадьбе, а секс только после брачной ночи, а ему-то что за радость? Он хоть знает, что ты была замужем и у тебя есть ребенок?

– Не знает. Но я ему скажу. Покаюсь, и он меня простит.

– Ну если простит, то да. А покаешься в чем конкретно? В том, что у тебя ребенок есть? Или в том, что на дворе двадцать первый век? Заодно, чтобы два раза не вставать, покайся в том, что у тебя мать врач, которая считает, что аборт – выбор женщины, а оральные контрацептивы – гениальное изобретение медицины, впрочем, как и методы лечения венерических заболеваний. Да, и все-таки не забудь упомянуть, что твой отец еврей.

– Мама, ты опять начинаешь! Ты всегда против. Кого бы я ни выбрала, тебе заранее он не нравится! – закричала Настя.

– Ну а чего ты ждала? Почему тебя все время заносит в крайности? А если с семинаристом не сложится, то кто следующий? Байкер? Хотя нет, байкер уже был. Ты отделалась сотрясением мозга, хочу тебе напомнить. Художник – непризнанный гений? Так у тебя уже был один гений, правда, поэт. И он сам тебя бросил. Так что этот опыт можно считать «сотрясением души». Вот скажи честно, тебя твой буддистско-вегетарианский – или какой он там был – брак с Женей ничему не научил?

– При чем тут Женя? Вообще никакой связи! Это другое! Совсем! И ты жестокая!

– Ну естественно, другое, кто бы спорил. – Людмила Никандровна с грохотом бросила в раковину сковороду. – Прости, конечно, а Марьяшу ты тоже обрядишь в платок и заставишь в церковь ходить? Может, ты ее еще в церковную школу отдашь?

– Я об этом пока не думала.

– Естественно, не думала! Ты вообще о ком-нибудь, кроме себя, когда-нибудь думаешь?

– Ты меня не переубедишь. Я уже все решила.

– Лучше бы в синагогу пошла, честное слово. Посмотри на себя – какая из тебя матушка? – Людмила Никандровна начала смеяться. Это была истерика. Усилием воли она заставила себя выпить капли. – Я не знаю, что ты делаешь со своей жизнью. И у меня нет сил ни уговаривать тебя, ни жалеть, ни поддерживать. Не хочу.

* * *

– Вы начали принимать таблетки, – сказала Анна в очередной свой визит.

Она приходила дважды в неделю. Садилась напротив и слушала. Людмила Никандровна оставила попытки вернуть их общение в привычное, профессиональное русло врач – пациент. Она уже испытывала необходимость в таком слушателе, как Анна, и как-то призналась себе, что ждет ее. Анна всегда помнила, на чем они остановились в прошлый раз, но Людмиле Никандровне не нужны были подсказки. Она все равно не знала, куда выведут ее воспоминания и о чем еще она вдруг начнет рассказывать Анне. Многого даже Нинка не знала. Но Людмила Никандровна все еще винила себя в том, что выплескивает на пациентку, которая обратилась за помощью, ведро своих проблем. Прямо льет, как из ушата. Но Анна заверяла ее, что стала лучше спать, настроение тоже заметно улучшилось и рассказы Людмилы Никандровны действуют на нее, как хорошее кино или книга. И уж точно лучше всяких таблеток, которые бы ей прописал другой врач и отправил восвояси.

– Если бы я не хотела, не приходила бы, правда? – улыбалась Анна, стоило Людмиле Никандровне вспомнить про врачебный долг и совесть. Впрочем, кое-что не давало ей покоя. У Анны был очень внимательный, можно сказать, профессиональный глаз, и она всегда чувствовала настроение Людмилы Никандровны. Каким-то чудом выводила ее на больные темы, которые много лет сидели в подкорке. Ну кто знал про мать? Нинка, конечно, знала, но не в таких подробностях. Людмила Никандровна снова почувствовала какое-то сомнение, когда Анна спросила про таблетки. Она действительно стала принимать витамины и препарат, снимающий тревожность. На нем Людмила Никандровна могла и работать, и жить.

– Таблетки? – Людмила Никандровна решила, что доза все-таки нуждается в корректировке, раз Анна спросила про таблетки.

– Упаковка на столе. – Анна показала на лежащую на столе облатку, одинокую таблетку и налитый, но так и не выпитый стакан воды.

– Да, собиралась принять, а вы пришли. – Людмила Никандровна быстро выпила препарат. – Ужас, конечно. Вы должны подать на меня жалобу – врач пьет в присутствии пациентки таблетки, снижающие тревожность.

– Знаете, я иногда задумываюсь о том, что, возможно, не мы виноваты в наших проблемах, – отозвалась Анна. – То есть, конечно, стресс, напряжение, безусловно, сказываются. Но ведь есть еще и наследственный фактор. Я, когда выходила замуж, спросила у свекрови, были ли в роду наследственные заболевания. Не психические, а вообще, любые. Так она на меня так обиделась, что, кажется, год со мной разговаривала, поджав губы. Почему у нас подобные вопросы считаются неприличными и бестактными? Почему, если я боюсь, что мой сын имеет хоть малейший процент вероятности унаследовать болезнь по отцовской линии, я не имею права хотя бы знать об этом проценте? Странно, вы не находите?

Людмила Никандровна понимала, что на этот вопрос нет и не может быть ответа. Общество не придет к единому мнению. Да, теперь делают генетические анализы, скрининги на разных сроках беременности, УЗИ в формате 3D и прочее. И это огромный, невероятный прорыв. Но сидящей в очереди на скрининг женщине соседки по банкетке обязательно расскажут, что были такие случаи – диагноз не подтверждался. Что знакомая родила совершенно здорового ребенка, хотя все анализы показывали обратное. И любая мать будет до последнего верить в то, что в ее случае гены, звезды, провидение – не важно, что – сойдутся так, как надо. И ребенка минуют все болезни. А как часто матери говорят: «Я чувствовала, что все хорошо. Просто чувствовала».

Людмила Никандровна вспомнила, что тоже задавала матери подобный вопрос, когда поняла, что с Настей будут проблемы. И дело не в воспитании, избалованности или характере. А в чем-то другом.

– Мам, у нас в роду были шизофреники или сумасшедшие? Может, самоубийцы? Или женщины, считавшиеся ведьмами, на худой конец? Ну не считая твоих родителей. – Людмила Никандровна не особенно рассчитывая на честный ответ. Мать никогда не рассказывала ни про свою семью, ни про семью своего мужа. Про то, что ее дед был доносчиком, считай убийцей, а бабушка покончила жизнь самоубийством, Мила узнала не от матери, а от соседки. Баба Маша дружила с бабушкой Милы, и именно она рассказала ей эту историю. Про деда упомянула вскользь, лишь сообщив, что он убил целую семью. Зато про бабушку Мила узнала от бабы Маши много – что та была удивительной красавицей, честной, доброй. И никто понять не мог, почему она выбрала себе такого мужа. Ошиблась и поплатилась за это жизнью.

– Опять ты у бабки Маши крутилась во дворе? – ругалась мать. Она соседку терпеть не могла.

– А правда наш дедушка целую семью убил? А это как? – спросила мать маленькая Мила.

Мать надавала ей ремнем и запретила заходить на участок к бабе Маше. Мила плакала от обиды и непонимания, за что ее наказали. И она точно знала, что мать наврала – никакая баба Маша не выжившая из ума старуха, которая всякий вздор несет. Мила все равно тайком бегала к соседке, считая ее единственным близким человеком в их поселке. Когда Миле нужно было что-то решить или посоветоваться, она всегда бежала к бабе Маше. И жалела только об одном – что баба Маша умерла тогда, когда Мила особенно в ней нуждалась. В тот момент, когда она стала играть в волейбол и делать успехи.

Но тот давний случай прочно засел у Милы в голове. Больше она не спрашивала мать о дедушках, бабушках и других родственниках. И вряд ли бы спросила, не начнись вдруг у Насти на пустом месте истерические припадки.

– Сумасшедших не было. Несчастных много, – вдруг ответила мать. – Тетя Надя, родная сестра моей мамы, твоей бабушки, попала в аварию. Ее муж, дядя Толя, был за рулем. На нем ни царапины, а она осталась парализованной до конца дней. Дядя Толя ее бил и насиловал, а все им восхищались – не бросил, заботится, хотя вроде как его вины в аварии не было. В общем, герой. Мама моя об этом знала, но не вмешивалась. Дядя Толя ей сказал, что, если проболтается, он убьет и ее, и жену. А он был на это способен. Потом дядя Толя завел себе постоянную женщину. Любка, кажется, ее звали. Она тетю Надю кормила, мыла, белье перестилала. Жалела очень. Хорошая была женщина, добрая. Тетя Надя к ней привязалась и всегда ее звала. Дядя Толя сначала хохотал, его очень веселили эти отношения, а потом разозлился и велел любовнице не подходить к тете Наде. Но та все равно приходила, еду тайком приносила. Красила маме волосы, брови выщипывала. Даже когда дядя Толя бросил Любку, та не перестала ходить за тетей Надей. Тетя Надя умоляла ее убить, но Любка не смогла. И моя мама не смогла. Тетя Надя мучилась двенадцать лет.

– О господи, почему ты мне никогда не рассказывала? – Людмила Никандровна застыла на месте.

– А зачем? Тетя Надя умерла. Дядя Толя ее достойно похоронил, по всем правилам, поминки шикарные устроил. Портрет ее всегда в комнате стоял. Ну и деньги со сберкнижки все снял, а тетя Надя много скопила. Но ты же не поэтому спрашиваешь? Ты же у нас умная, ученая. Ищешь, на кого вину переложить, что Настька у тебя шизанутая получилась? Так не там ищешь. У тети Нади и дяди Толи детей не было.

– Я не собираюсь ни на кого перекладывать ответственность, – ответила Людмила Никандровна, которая много раз видела фотографию тети Нади в старом альбоме. Красивая девушка. Умный, чуть с хитрецой взгляд. За что двум родным сестрам такая судьба досталась? За какие такие грехи они расплачивались? У Людмилы Никандровны все похолодело внутри. Неужели их роду выпали такие мертвые души? Равнодушные, жестокие, эгоистичные.

– Совсем забыла! – Мать аж подскочила на месте. Казалось, что этот разговор и воспоминания доставляли ей настоящее удовольствие. Или она специально издевалась над дочерью, видя, что та в шоке. – У твоего отца младший брат был. То есть твой дядька, получается. Тот да, сумасшедший точно. Со справкой. Вроде как это ему по отцовской линии перешло. У них там девочки нормальные рождались, а мальчики – как карта ляжет. Его Антон звали. В детстве нормальный был, так все говорили, а потом странный стал. Его в психушку положили, там он и умер. Семнадцать лет, до восемнадцати три дня оставалось. Ну а чего удивляться? Свекровка моя родила Антона уже в сорок шесть. До последнего не верила, что беременна. Думала, климакс наступил, вот и растолстела. И в жар тоже от климакса, а не от беременности кидает. Да она всем врачам до последнего твердила, что у нее климакс, а не беременность. И, веришь, не могла вспомнить, как с мужем переспала. Поклясться была готова, что за последний год – ни одного раза не случилось. Даже в непорочное зачатие поверила. Ну не помнила, хоть ты тресни. Не спала с мужем, и все тут. Врачи сначала смеялись, а потом увидели, что пациентка не врет, искренне говорит. Конечно, ничего хорошего за все время она не услышала. Когда ребенок родился вроде как здоровым, все удивились. «Ну, молитесь всем богам теперь! – говорили врачи. – В сорок шесть надо с внуками нянчиться, а не рожать».

– Антоша хороший мальчик был, – продолжала мать. – Добрый, нежный, ласковый. Когда он в третьем классе учился, умер его друг, прямо на его глазах. Мальчишки вроде как обряд посвящения проходили – через железную дорогу перед поездом перебегали. Ну и малышню за собой притащили. Антоша побоялся бежать, над ним все смеялись, а его друг побежал. Его поездом по путям и размазало. В закрытом гробу хоронили. Антон тогда замкнулся, стал совсем тихим. Но никто внимания особого не обратил. Мальчик сидит, никому не мешает, вот и хорошо. Учится нормально, за поведение всегда «отлично» в дневнике стоит. Не дерется, с уроков не сбегает. В шестом классе умерла девочка из их класса. Тоже банальность, никто не удивился. Девочку клещ укусил, энцефалитный. Ну вовремя не заметили, не вытащили – и все. От клещей тогда многие умирали. От всего умирали. Утопленников так и вовсе было не счесть. Нормально все к этому относились. Привыкли. Антоша, видимо, еще тогда слетел с катушек. А потом он влюбился. Нормально, шестнадцать лет, самый возраст. Только не ту девушку выбрал. Валька, шалава, красивая до жути, но и гуляла с кем ни попадя лет с четырнадцати. И мамаша ее такая же. Антоша же не спал и не ел. Валька по пьяни да из жалости переспала с ним один раз. Когда Антон увидел ее с другим, срыв у него и случился. Ну а прошлое только наложилось. Ладно бы напился или морду Вальке набил – все бы поняли. Антон же плакал, как девчонка, разговаривал сам с собой, писал что-то, кричал, бил сам себя. Вот все и решили – точно умом тронулся. Было бы кого возвращать. Как справляться с маньяками, пьянчугами, хамлом – все знали, а как реагировать на тихого сумасшедшего – нет. Сдали в психушку от греха подальше. А там быстро разобрались, диагноз припаяли, простынями к кровати привязали – Антон ведь вырывался – и таблетками, уколами залакировали, пока он в овощ не превратился.

– Почему ты мне никогда не рассказывала? – спросила Людмила Никандровна, не зная, как реагировать на неожиданно полученный семейный анамнез. Иногда и вправду лучше не знать.

– А зачем рассказывать-то? – удивилась мать. – Ты нормальная, Витек тоже. Настя трехнутая, но это ты ее распустила. Еще и наркоманит как пить дать.

Людмила Никандровна даже не нашлась, что ответить.

– Я больше не могу, – сказала мать. – Ты хочешь отправить меня в больницу, но это не поможет. Отправь меня домой, к Вите. Сердце за него болит. Может, я там не такая сумасшедшая буду. Дом ведь. Да и Лариска с Катькой за мной присмотрят. Они шалавы, конечно, но добрые. Витьку любят. Разреши мне уехать. Я хочу успеть со всеми внуками побыть, хотя бы недолго. Марьяша меня боится. Не меня, а за меня. Она не знает, чего ждать. Да и не могу я с Марьяшей, не понимаю ее. Другая она совсем. Будто не дите вовсе. Она меня не любит, я же вижу. А за что меня любить? Кому нужна сумасшедшая прабабушка? Отправь меня к Вите, ради себя, ради Марьяши. Не хочу, чтобы она видела, как я схожу с ума. Отправь, пока не поздно. Я скоро умру, так пусть Витя всем займется. Не ты.

– Мамочка, – Людмила Никандровна расплакалась и обняла мать. Это был последний их нормальный разговор. Именно его потом всегда вспоминала Людмила Никандровна, – я тебя отправлю, обещаю. Только сначала ты полежишь в больнице, мы сделаем все анализы. Я куплю лекарства и дам Вите инструкции, что сделать, чтобы тебе стало полегче. Хорошо? И сразу после обследования я тебя отвезу к Вите. Лично отвезу. Договорились?

– Хорошо, – согласилась мать, и Людмиле Никандровне оставалось только надеяться, что она не забудет этот разговор к утру следующего дня.

Наверное, впервые за долгое время Людмила Никандровна спала спокойно. Даже не помнила, как уснула. Но утро принесло новые проблемы. Настя объявила, что вечером уйдет, потому что праздник. Крещение. И она собирается окунуться в прорубь.

– И что ты от меня хочешь? Родительского благословения? – съязвила, не удержавшись, Людмила Никандровна.

– Дай мне свою ночную рубашку. Или бабушкину, ту, с кружевом, – вдруг совершенно по-детски попросила Настя.

– Дочь, умоляю тебя, – Людмила Никандровна вылила кофе мимо чашки, – ну где ты и где прорубь? И какая разница, в чем задницу морозить? В кружевах или без?

Настя вдруг расплакалась, обвинила мать в том, что та ее не крестила в детстве, как всех нормальных детей, и прокричала в начинающейся истерике про косность и узость мышления.

– Ладно, ныряй, куда угодно, раз ты считаешь, что в этом твое счастье. У меня только один вопрос: твой семинарист таких же широких взглядов, как и ты? Кстати, кто его родители?

– Отец Коли священник. Очень уважаемый, кстати. К нему в храм знаменитости приходят.

– Я очень рада, что твой Коля не будет пробивать себе восхождение по карьерной лестнице, а воспользуется отцовскими связями, но ты ведь с его родителями не знакома еще?

– Сегодня должны познакомиться, – призналась Настя и снова расплакалась.

– А ты чего боишься – знакомства или процесса окунания в ледяную воду? Или ты из-за наряда для крещения страдаешь? – хмыкнула Людмила Никандровна.

– Воды, – сказала Настя, которая и дома ходила в носках и теплой кофте. Даже летом мерзла. Бывший муж связывал ее мерзлявость с какой-то особой энергией, которая не позволяла телу нагреться. И для этого Настя должна была заниматься йогой и медитировать. Но сидеть в позе лотоса – это не погружаться в ледяную прорубь.

– Да, морж из тебя не выйдет. А представь, что такое каждый год придется делать… Господи, ну зачем тебе все это? – недоумевала Людмила Никандровна.

– Коля говорит, что надо с молитвой… – промямлила Настя.

– Да ты хоть подготовься к встрече с будущими родственниками. Историю религий изучи. Имена святых. Кто за что отвечает. Ну так же нельзя, в самом деле. У тебя жизнь, можно сказать, решается, а ты только о ночнушке с кружевами и печешься. Кстати, я видела фотографии – в купальнике тоже можно. Даже в раздельном.

– Мам, перестань, пожалуйста. – Настя сграбастала в кучу гору купальников, ночнушек, комбинаций, совершенно неприличных, но очень эффектных, над которыми стояла уже битый час. Примеряла, в каком не стыдно окунуться в прорубь, чтобы произвести впечатление на родителей избранника. – Что мне делать-то? Лучше посоветуй!

– Я считаю, что до Крещения нужно признаться твоему Коле, что у тебя есть дочь и был муж. А то еще получится, что ты зря страдала. – Людмила Никандровна едва сдерживалась, чтобы не наговорить лишнего.

– Мама уезжает? – В комнату вошла Марьяша и увидела гору купальников. – На море? Я тоже хочу.

– Нет, мама не уезжает, она идет плавать на нашу грязную речку, в которой столько бактерий, что там даже рыбы не водятся. Но сейчас зима, мороз, так что все бактерии заморозились. И в речке прорубили дырку, чтобы люди могли окунуться.

– С головой, что ли? – Марьяша выпучила от ужаса глаза.

– Именно что с головой. Причем три раза, не меньше, – ответила Людмила Никандровна.

– А зачем? – Марьяша продолжала таращиться на мать, которая крутилась перед зеркалом, примеряя очередной неприличный купальник.

– Считается, что тогда у тех, кто окунется, не будет грехов. Никаких. И можно снова грешить, как с чистого листа. – Людмила Никандровна не скрывала сарказма.

– А что такое грехи? – спросила Марьяша.

– Плохие поступки. Вот человек сделал много плохого, а потом нырнул в прорубь, и вроде как ему все простили. И он теперь хороший.

– Надо просто извиниться, – строго проговорила Марьяша. – И вести себя хорошо.

– Тоже верно, – рассмеялась Людмила Никандровна.

– Мам, я на тебя не сержусь. Ты хорошая, – сказала Марьяша. – Не надо тебе в прорубь. Ты же не щука. В сказках только щуки из проруби выглядывают. А люди на теплой печи лежат.

Настя, едва успокоившись, опять заплакала. Людмила Никандровна пошла на кухню за успокоительным.

– Не буду, – отрезала Настя.

– Это просто пустырник. Вряд ли религия выступает против пустырника.

– Мама, хватит! – Настя начала кричать. – Ты всегда такая! Ты можешь быть нормальной?

Настя бросила в сумку первый попавшийся под руку купальник, нацепила длинную юбку и ушла.

– Бабушка, а в ледяной воде можно замерзнуть? – спросила Марьяша, глядя на дверь, которой, уходя, громко хлопнула ее мать. Настя всегда любила подобные театральные жесты.

– Можно, конечно.

– А вдруг мама замерзнет насмерть?

– Не замерзнет. Она же не будет плавать в проруби. Только окунется. И там всегда врачи дежурят. Потом можно зайти в теплый дом и согреться. Еще и чай дают горячий.

– Бабушка, а все взрослые делают странные вещи?

– Нет, наверное, не знаю, – ответила Людмила Никандровна, думая, что Марьяша имеет в виду свою сумасшедшую семью.

– А мне кажется, что все. Даже наша воспитательница в детском саду. И учительница на подготовишках. Они тоже странные.

– И что они делают? – Людмила Никандровна прекрасно знала и воспитательницу, и всех учительниц и никаких странностей за ними не замечала. Или не хотела замечать?

– Воспитательница заусенцы на пальцах до крови обдирает, хотя даже маленькие дети понимают, что так делать нельзя. А потом ходит в резиновых перчатках и говорит, что боится бактерий. И что ей нельзя болеть. Но все же знают, что у нее пальцы ободранные. А учительница на занятиях – очень хорошая, только иногда как Снежная королева. Она застывает и молчит. Может долго молчать и смотреть в одну точку. Даже не моргать. Как ты думаешь, она к весне оттает? А у учительницы голос, как у ребенка. И она букву «эл» не выговаривает. Разве так бывает, что учительница и не выговаривает?

– Марьяш, как бы тебе объяснить? У каждого человека свои проблемы, свои мысли, в которые он погружается. Это нормально, – попыталась успокоить внучку Людмила Никандровна. – Грызть заусенцы, конечно, плохо и нельзя. А что касается буквы «эл», то да, бывает, что и взрослые не все буквы выговаривают.

– Бабушка, а ты сойдешь с ума или уже сошла? – немного подумав, спросила Марьяша. – А ты думаешь, что я тоже ненормальная?

Людмила Никандровна сделала глубокий вдох. У внучки была особенность – она всегда спрашивала и говорила в лоб о том, что ее действительно беспокоило. Никогда не юлила, не подбирала слова. Не потому, что была маленькой, прямота была в ней заложена. И Людмила Никандровна очень ценила в Марьяше это качество. Пусть и неудобное для жизни, но правильное в смысле психического здоровья.

– Марьяш, почему ты так решила? Ты что-то услышала?

– Да, – ответила внучка, – услышала и сама подумала. Если ты считаешь мою маму ненормальной, прабабушку хочешь в психушку положить, значит, я тоже больная?

– Но я же нормальная. Почему бы и тебе не быть нормальной?

– Прабабушка говорит, если человек все время с больными на голову общается, то становится таким, как они. Ты тоже сумасшедшая?

– Нет, если я и сойду с ума, то точно не из-за работы. Это моя профессия. Если врач лечит болезни, это ведь не значит, что он тоже больной? А вот твоя прабабушка может кого угодно довести до белого каления.

– Прабабушка говорит, что ты не врач. Что голову нельзя вылечить. Еще прабабушка говорит, что раньше такие врачи, как ты, над людьми издевались. Они запирали разных талантливых людей в клиники и проводили над ними опыты. Вставляли в нос трубки, чтобы добраться до мозга. Это правда? А что такое белое колено?

Людмила Никандровна догадалась, что ее мать успела рассказать правнучке про карательную медицину и наговорить еще бог знает что, и решила завтра же взять отгул и положить мать в клинику.

– Нет, все не совсем так. Прабабушка напутала. Она не хотела тебя напугать. Просто она старенькая и иногда сама не понимает, что говорит. Ты ее поменьше слушай.

– Прабабушка говорила, что если упасть в прорубь, то задохнешься через две минуты и умрешь. Потому что кишки замерзнут и ко дну потянут. А кишки – это где?

Людмила Никандровна взяла телефон и принялась искать в контактах номер клиники. Так дальше продолжаться не может. Мать своими россказнями еще и внучку до нервного тика доведет.

– Послушай меня. Твоя мама не замерзнет в проруби, я тебе обещаю, просто клятву даю. – Людмила Никандровна говорила серьезно и твердо.

– Почему? – уточнила Марьяша.

– Потому что до проруби твоя мама не дойдет! А останется в теплом доме пить чай с сушками.

– Тогда точно не дойдет, – рассмеялась Марьяша. – Мама любит чай с сушками. Особенно с моими, маленькими, с маком и сахаром.

Людмила Никандровна оказалась права. И Настя тоже обрадовалась, когда увидела маму – живую и здоровую. Более того, нормально одетую – в джинсы и футболку. Настя сообщила, что дико хочет есть, и съела три котлеты, доела за Марьяшей пюре и слопала полпачки печенья, хотя еще накануне рассказывала, что перед Крещением нельзя есть ни мяса, ни рыбы и вообще следует воздержаться.

– Ну и что стряслось? – спросила Людмила Никандровна.

– Послушалась твоего совета, – ответила Настя и прыснула.

Людмила Никандровна очень ценила в общении с дочерью именно эти моменты, когда та была смешной, забавной, легкой. Жаль, что их становилось все меньше. Но иногда, вот как сейчас, Людмила Никандровна любовалась Настей. Она с аппетитом уминала печенье, клянчила у Марьяши кусочек шоколадки, сидела, подложив под себя ноги, так же, как любила сидеть Марьяша. Сейчас Настя казалась Людмиле Никандровне совсем маленькой девочкой. Ребенком, который не понял, что случилось и как нужно реагировать – то ли смеяться, то ли плакать.

Настя призналась своему Коле, что ходила в церковь, будучи некрещеной. Рассказала о бывшем муже – вегетарианце и йоге – и о дочке. О маме – психиатре по профессии и бабушке – больной на всю голову по призванию, так сказать.

– И что Коля? – спросила осторожно Людмила Никандровна.

– Он смотрел на меня так, будто у меня рога и копыта вдруг выросли, – рассмеялась Настя. – Такое дурацкое у него было лицо. Даже не понимаю, чем он меня привлек. Бороденка куцая, волосы вечно сальные, перхоть сыплется. Когда он от меня шарахнулся, правда, как ошпаренный отскочил, я будто… не знаю. Нет, не очнулась. Другое. Как будто смотрела в кинотеатре длинный фильм, а потом вдруг резко вышла на улицу, на свет. И глаза сначала заболели, а потом все показалось ярким. Вот и здесь так же. Пока Коля что-то там лепетал, я на него смотрела. Знаешь, у него все как-то «недо» – недогубы, недоброви, недоборода. Вроде бы имеются, но в зачатке. Коля, когда нервничает, всегда краснеет. Но не красивым румянцем, а пятнами. Ужас. Вот он стоял пятнистый, бороденку свою щипал, а я думала: ну что я в нем нашла? Господи, я же так гордилась, что он именно меня выбрал! Ты права была – бред какой-то. У нас такие девчонки красивые в хоре пели, все как на подбор, и этот – недомужчина. Ну еще до того, как он подбирал слова, чтобы сообщить, что знакомство с родителями не состоится, я сама ему об этом объявила. Что не собираюсь плавать в проруби, лучше горячую ванную приму. Не знаю, как он в обморок не грохнулся. Нет, не потому что я прорубь на ванну променяла, а потому, что вроде как его бросила. Знаешь, у него такое раздутое самомнение оказалось. Только с чего? За счет отца ведь выплывает. Отец его и в семинарию пристроил, и приход ему обеспечит. Вот отец, говорят, у него действительно очень классный. Жаль, не познакомились. Знаешь, мам, я даже не переживаю. Просто не понимаю. Может, ты мне как врач объяснишь? Почему со мной вечно происходит всякая фигня? Ну почему я не могу встретить нормального мужчину?

– Тебе неинтересно с нормальным. Тебе нужен адреналин, страсти, кипение, бурление. Состояние влюбленности, трагедии. Некоторые на подобные яркие, острые, больные чувства не способны. Знаешь, это как с болевым порогом – низкий и высокий. Или как со слезными каналами. Говорят «у него всегда слезы близко». Кто-то может терпеть адскую боль, кто-то может разрыдаться, глядя на красивый цветок. Так и ты – у тебя чувства близко. Эмоции оголены. Ты без изоляции, что ли, без предохранителя, напрямую подключена к источнику тока.

– Да, ты права. Так всегда будет? То есть, получается, я зависима? Как с твоей точки зрения? Я мазохистка?

– Нет. Просто ты такая. Если тебе тяжело справиться самой с собой, я могу тебе помочь. Как врач. Но только если тебе это нужно.

– Нет, я в норме. Особенно после котлет и печенья. Я облопалась как удав. Даже дышать не могу. Ну почему у меня вечно крайности – или я голодная, как сто чертей, или наемся так, что тошнить начинает.

– Потому что ты живешь крайностями. Между, середина на половину, тебе скучно.

– Знаешь, мам, я ведь пошла в церковь… не из-за себя. То есть из-за себя, конечно. Но еще из-за тебя, из-за Марьяши. Я правда хотела стать нормальной, как все. Чтобы ты за меня не волновалась. Чтобы Марьяша не смотрела на меня, как дети смотрят на клоуна – что он учудит: то ли пукнет, то ли фокус покажет. Я думала, там, в церкви, рядом с богом, по-другому, а там так же, как везде. – Настя говорила спокойно, искренне. Людмила Никандровна видела и чувствовала, что дочери на самом деле очень больно. – Там, в этом сообществе, тоже нет любви. Одна ненависть. И зависть. Все друг друга ненавидят. Тот же змеиный клубок. Но все прекрасные актеры и лицемеры от бога. Это я точно теперь знаю. Коля ненавидит родителей, особенно отца. Мать презирает, братьев и сестер тоже, они для него чужие люди. Да он вообще всех людей ненавидит. Коля ведь не хотел поступать в семинарию, его отец заставил. Он всегда в тени отца – был, есть и будет. Он сам рассказывал, что у его отца талант, а он средненький. У отца настоящий дар, харизма. А у Коли… Он, наверное, в мать пошел – безвольный, хлипкий, вялый, податливый. И покорный. Его раздражало в матери именно это качество – покорность. Наверное, потому что он видел это качество в себе. Я ему понравилась, потому что не такая, как все остальные воцерковленные девушки – потенциальные жены. Его это и привлекло – мои опытность, необычность. А может, я сама себя так успокаиваю и все придумала. Не знаю. Мам, ты знаешь, что творится в голове у людей? Должна знать.

– Должна, но не знаю, – ответила Людмила Никандровна. – Мне бы с собственной головой разобраться. Иногда лишние знания мешают. Может, в случае с тобой мне стоило выключать врача, а быть просто матерью. И может, тебе требовались не препараты, а что-то другое, банальное, на уровне инстинктов: целовать, обнимать лишний раз. Сидеть рядом и молчать. Или настоять на том, чтобы ты занималась спортом, и найти тебе подходящего тренера.

– А у тебя был такой тренер? – спросила Настя.

– Димдимыч. Они с Нинкой чем-то похожи. Димдимыч любил гульнуть, выпить, хорошо поесть. С чувством юмора, циничным, резким и очень точным. Он мог быть жестким, даже жестоким, мог так приложить словом, что сидишь и не знаешь, как жить дальше. Но он был, безусловно, талантливым человеком, ярким, харизматичным. И честным. Принципиальным. И смелым, конечно. Наверное, поэтому он и не сделал великую карьеру, хотя мог. Димдимыч не умел, не считал нужным молчать. Мог нахамить начальству, послать на три буквы того, кого не следовало. Он был бескомпромиссный. Нинка им восхищалась, смотрела на него как на бога, отца и святого духа, спустившихся на землю. И даже злилась на меня за то, что я не до конца разделяю ее чувства. Нет, я восхищалась Димдимычем, была ему благодарна, даже, наверное, любила по-своему. Но не боготворила. Меня коробило, когда Димдимыч ругался матом. И шутки его ниже пояса не воспринимала. Но он был легким, как и Нинка. А я нет. Они все делали, когда к ним прилетала муза, нападало настроение или звезды вдруг сходились. А я оставалась педантом и занудой. Даже не знаю, как меня Нинка терпела и терпит до сих пор. Димдимыч с Нинкой были гениями, рысаками, а я рабочей лошадью. Так что в одной упряжке мы хорошо взаимодействовали. Ты никогда не интересовалась моим спортивным прошлым. С чего вдруг сейчас? Ты же знаешь, я про Димдимыча могу часами рассказывать.

* * *

Ровно эти же слова Людмила Никандровна повторила на очередной встрече с Анной.

– Почему вы хотите, чтобы я рассказала вам про тренера. Вы многого не поймете. Вы не из спорта. Это другой вид юмора, другие отношения, не всегда понятные обывателям.

– Да, я понимаю, о чем вы говорите. В прошлом году мы семьей отдыхали в Греции. И там в отеле стояла такая корзина – красивая, огромная, в которую все могли положить ненужные или уже прочитанные книги и взять понравившуюся. Буккроссинг такой. Вот в этой корзине я и наткнулась на книгу, автором которой была концертмейстер в хоре. И да, я практически ничего не поняла. Истории, которые она рассказывала как анекдот, не вызывали смех. Я не могла разделить эмоции автора, поскольку просто не владела темой. Наверное, в спорте так же. Как и в любом профессиональном сообществе – свои шутки, свои темы, свои правила. Но вы же рассказываете о себе, а не о спорте. Так что мне интересно. Правда.

То же самое сказала Настя в тот вечер:

– А ты о себе расскажи. О том, когда ты почувствовала, что все заканчивается. Что конец. Ты же чувствовала, правда?

– Да, чувствовала. Нет, это не была пресловутая интуиция или какие-то знаки, которые я считывала. Не вещие сны, а банальный анализ действительности. Если Нинка верила в лучшее, то я всегда смотрела трезво. Просто просчитывала варианты. Так было и в тот раз, когда к нам в группу попала Настя Самойлова. Я первой поняла, очень четко осознала, что все скоро закончится. Наши сборы, беззаботная жизнь, игры, планы. С появлением Насти наступило начало конца. Может, дело было и в том, что мы взрослели, десятый класс. Предстояло определяться – уходить в большой спорт, связывать с ним свою жизнь или пытаться стать нормальными людьми, обычными девушками, не спортсменками. Поступать не в институт физкультуры, а в другой вуз. Думать не только о связках, коленях и спине, не только об ударах и комбинациях. Но и о том, что можно выйти замуж и родить ребенка. Варить суп и жарить сырники. Мы ведь были как детдомовские дети. Ничего не умели толком. Готовить уж точно. Всегда была столовая, где нас кормили. Прачечная, куда мы сваливали тренировочную форму вместе с нижним бельем. Нам говорили, куда идти, в какое время. Да я только один маршрут и знала – от дома до школы, от школы до спортшколы. Как-то мы с Нинкой решили поехать в центр Москвы, где были на соревнованиях, просто погулять. И что? Пока в метро вошли, опозорились. Мы ничего не знали о жизни. Мы были спортивным инвентарем, о котором заботились, отвозили, привозили, а когда он становился изношенным, выбрасывали. Нас тоже выбрасывали. Кто-то сам уходил, кого-то Димдимыч выгонял, а потом страдал из-за несдержанности. Но принципы не позволяли ему признать ошибку, извиниться. Правда, Димдимыч тогда находился в расцвете своей тренерской карьеры, нам стали разрешать выездные соревнования. Даже за рубеж – в Болгарию, например.

Вот накануне поездки в Болгарию я и поняла, что все кончилось. Мы кончились. И Димдимыч. Я даже поделилась своими опасениями и предчувствиями с Нинкой. Она рассмеялась и сказала, что у меня паранойя. Ведь все так здорово. Все только начинается. И посоветовала мне помолчать, чтобы не портить настроение ни ей, ни Димдимычу.

В Болгарию на соревнования мы так и не съездили. Туда вместо Нинки поехала Самойлова, а я отказалась по доброй воле, сославшись на травму. И в следующие разы, когда предстояла поездка в Мухосранск на игру, ехали мы с Нинкой, а если выездные соревнования за границей, то в списках оказывалась Самойлова. Нинка все еще была уверена в светлом будущем. И утверждала с пеной у рта, что в следующий раз точно Самойлову, которая была записана капитаном команды и они «просрали» пять игр подряд, не выпустят на соревнования. А отправят нас.

– Нин, не отправят. Прекрати уже. Ты ведь не дура, – говорила я.

– Я не дура, Димдимыч тоже не дурак. Зачем ему так позориться?

– Незачем, но он же позорится.

Нинка хмыкала и замолкала.

– Нин, просто подумай. Димдимыч – главный тренер, он мог сказать, что не поедет без меня. Без меня нормально. Но ты для него главный игрок и капитан. Почему он не стал отстаивать твою кандидатуру? Почему назначил Самойлову капитаном? И почему еще не оторвал ей ноги за проигрыши, а ходит и улыбается как дурачок.

– Я думаю, он знает, что делает, – огрызнулась Нинка.

– Господи, да все же понятно было сразу! – возмутилась я. – Твой Димдимыч такой же, как все: слабый человек, которому нужны деньги, связи и магнитофон, а не зефир в шоколаде из Мухосранска. Он тебя предал, сдал, слил. Как хочешь это называй.

Тогда мы с Нинкой впервые и всерьез поругались. Не разговаривали почти три месяца. Я подошла мириться первой, потому что больше не могла без нее. Нет, она не разочаровалась в Димдимыче, но как-то отпустила и его, и свою к нему привязанность. Можно сказать, самостоятельно перерезала пуповину. Тогда, помирившись, мы стали планировать, что будем делать дальше. И обе решили, что надо просто жить.

Дальше события развивались по запланированному сценарию. Отец нашей новой звезды Самойловой, которая попадала мячом в поле в лучшем случае раз из двадцати, стал организовывать выездные соревнования и лоббировать, чтобы дочь получала разряды. Отец имел для этого и связи, и средства. Бывший, откровенно говоря, случайный чемпион, папаша Самойловой потом стал видным функционером и оказался на своем месте. Мать Самойловой преподавала в институте физкультуры. Самойлову двигали со всех сторон, а мы с Нинкой и Димдимычем ездили в Мухосранск, отстаивая честь клуба. Потом Димдимыч сорвался: сообщил, что папаша Самойловой – сволочь и гад, а самой Самойловой нужно оторвать не только руки, но и голову. Отец-функционер, естественно, хамства не стерпел, но поступил по-номенклатурному мудро. Убрал Димдимыча, но не своими руками. Димдимыч тогда стал выпивать все чаще и все больше – с ним иногда случалось. Во время выездных соревнований, где мы разгромили наголову местных чемпионов, Димдимыча поймали в совсем неприличном состоянии. Мало того что пьяного вдрабадан, так еще и с проституткой в номере. Ситуацию явно подстроил папаша Самойловой. Димдимычу дали подписать заявление по собственному желанию. Он подмахнул не глядя и вернулся к выпивке и проститутке. Последнее, что он успел сделать, – дать нам с Нинкой образование.

– Девки, только не институт физкультуры. Куда хотите, только не туда! – орал тренер. – Если туда пойдете, достану с того света!

– Димдимыч умер? – спросила Настя, а вслед за ней на приеме и Анна.

– Да. Умер. Рак горла. Он до последнего хохотал и нас винил в своей болезни. Мол, должен был умереть от цирроза печени, потому что бухал, а умрет от рака горла, потому что орал на нас. Димдимыч был главным человеком в моей жизни. Он сделал для нас с Нинкой больше, чем родные родители. Он нас родил, вырастил и поставил на ноги.

– Давно хотела спросить: а почему вы с тетей Ниной в медицинский пошли? – уточнила Настя.

Людмила Никандровна посмотрела на дочь. Она вдруг стала такой, какой должна была быть, – милой, отзывчивой, улыбчивой. Доброй и нежной. Марьяша сидела на коленях у матери и задремала от нежности и переживаний. Настя обнимала дочь, хотя рука у нее явно уже онемела.

Настя никогда не интересовалась, почему мама стала психиатром, а тетя Нина дерматологом. Настя вообще мало интересовалась семейной историей и уж тем более жизнью собственной матери. Те вопросы, которые обычно мучают шестнадцатилетних подростков, то, что заставляет их открывать шкафы, в которых хранятся семейные скелеты, искать документы, чтобы убедиться в том, что эти ненормальные, чужие люди, называющие себя родителями, действительно являются таковыми, Настя начала задавать только сейчас. Очевидный диагноз – инфантилизм. Неочевидный – Настя наконец повзрослела. Узнала, что такое боль, страх, несправедливость, разочарование, – то, что положено узнавать опять же в подростковом возрасте, а то и раньше. Но Людмила Никандровна всеми силами препятствовала раннему развитию и социализации дочери, не хотела, чтобы она повзрослела раньше времени, как всегда случается с детьми из спорта. И добилась обратного – Настя выросла, вышла замуж, родила ребенка, но так и не осознала, что детство закончилось. Людмила Никандровна не научила дочь главному – ответственности, которую нужно брать на себя. Тому качеству, которым сама владела в совершенстве. На Миле лежала ответственность за исход игры. Нинка планировала, задавала тон, брызгала энергией, но именно от Милы зависело, как закончится игра. Пока все бились в истерике, Мила доигрывала. Спокойно, уверенно и точно.

– Мам, ты не ответила, почему медицина? – напомнила Настя.

– У Димдимыча был роман с Лидией Ивановной, которая преподавала в нашей школе химию. А биологичка, Наталья Ивановна, вела биологию. И у нее была, так сказать, связь с нашим Димдимычем, но раньше. Эти две женщины, работавшие в одной школе, обе оставшиеся одинокими и бездетными, каждый день встречались в коридорах и в учительской и умудрялись не разговаривать последние лет десять. Когда Димдимычу поставили диагноз и сообщили, что жить ему осталось несколько месяцев, химичка и биологичка столкнулись в больничном коридоре. Они установили четкий распорядок, по очереди дежуря у постели больного. Димдимыч не оставался один ни на минуту. Он и попросил своих Ивановн – он так в шутку их называл: «мои Ивановны» – подготовить нас с Нинкой в медицинский. Они обещали и сдержали слово. Гоняли нас как сидоровых коз, только не по стадиону, а по учебникам. Я ныла, говорила, что вообще в мед не собиралась, даже не думала. И вообще, с чего вдруг Димдимыч за меня попросил? За Нинку – да, понятно, но меня он особо не выделял.

– Он считал тебя очень умной, восхищался твоим умением просчитывать игру, – сказала мне как-то Лидия Ивановна. – А ты капризничаешь, как маленький ребенок. «Буду учить – не буду, хочу – не хочу». Ты должна, понятно?

– Какая разница, почему он тебя выделил? Главное – результат. Ты не имеешь права его подвести, – воскликнула возмущенно Наталья Ивановна, когда я тоже сказала, что не собираюсь в мед и Димдимыч ошибся, наверное.

Мы с Нинкой занимались дополнительно химией и биологией, причем бесплатно – жесткое условие Димдимыча. И в голове была только одна мысль: если мы не поступим, тренер нас убьет. Было уже совершенно не важно, что Димдимыч умер. Мы все равно считали его живым. Но даже если дух наставника не стал бы являться нам по ночам, чтобы напугать до смерти в случае непоступления, то Лидия Ивановна и Наталья Ивановна точно бы нас укокошили. Не задумываясь. Биологичка бы нас на свою любимую указку насадила и, как бабочек, к стене бы пришпилила. А химичка просто взорвала бы, и дело с концом.

Надо было поступать любой ценой – мы это осознавали. Использовать все возможности. И возможность появилась – квота на профессиональных спортсменов-разрядников. Возникшая мода на студенческие спортивные команды, спартакиады, соревнования между факультетами заставляла приемную комиссию закрывать глаза на оценки спортсменов на вступительных экзаменах. Мы же с Нинкой отлично все сдали – преподаватели удивлялись, что «квотницы» сдали экзамены на высшие баллы. Оказалось, мы бы поступили и без квоты.

Но на этом наши мучения не закончились. Димдимыч взял со своих любимых женщин слово, что они не только помогут нам поступить, но и проследят, чтобы мы непременно получили диплом. И две Ивановны продолжали нас с Нинкой опекать. Димдимыч так не мучил нас, как они. Мы отчитывались после каждой сессии, и, если получали «хор», это считалось позором.

– Пойдешь в институт физкультуры, – фыркала Наталья Ивановна, – пусть Димдимыч в гробу перевернется.

Никакие объяснения – что приходится подрабатывать, чтобы не умереть с голоду, – не действовали. Нужно было учиться так, чтобы тренеру не было за нас стыдно.

– Жаль, что ты не заставила меня заниматься спортом, – сказала Настя, – может, и из меня что-то получилось бы. Ты вырастила из меня домашнего хомячка, который бегает в колесе. А куда бежит и зачем, не понимает.

– Иногда мы все немного хомячки. Хотела у тебя спросить… можешь не отвечать…

– Ты про церковь? Буду ли я туда еще ходить? Не знаю. У меня такой банальный бабский интерес: что будет дальше? То есть я, конечно, знаю, но просто убедиться.

– Ну это уже хорошо. Любопытство – признак здоровья, – улыбнулась Людмила Никандровна.

Настя пошла на следующую спевку в церковном хоре и рассказала матери, что все случилось так, как и ожидалось, – прямо по нотам. Коля демонстративно ее не замечал и стал оказывать знаки внимания солистке – девушке со всех сторон, как ни посмотри, правильной. Да еще и с богатым приданым – ее отец пожертвовал церкви какую-то редкую икону. И обещал, что дары на этом не закончатся. На спевке присутствовал и Колин отец – священник. Девушка была ему представлена. Остальные претендентки грызли концы своих платков от зависти и отчаяния.

– И что тебя удивляет? Ты же была готова к такому финалу истории? – заметила Людмила Никандровна.

– Да, – ответила Настя, – только одного я не могу понять. Почему он выбрал именно Дашу?

– Потому что у нее богатый отец. Разве этого не достаточно?

– Мам, от нее пахнет. Не просто пахнет, а воняет. По́том. И изо рта тоже пахнет, будто она зубы не чистит. Я даже стоять рядом с ней не могла. Она не бреет подмышки, да и ноги тоже. И мам, она правда страшная. Толстая и прыщавая. Да как он с ней спать будет?

– Как, как? Помолясь! – не удержалась от шутки Людмила Никандровна.

* * *

Настя жила дома. Мать вроде бы тоже находилась в стабильном состоянии. А Людмила Никандровна готова была уверовать в любого бога и молиться хоть березе с ясенем, хоть писать запросы во Вселенную, чтобы этот период спокойствия продлился еще немного.

Каждый вечер Настя читала Марьяше на ночь, а потом приходила Людмила Никандровна поцеловать внучку и пожелать ей спокойной ночи. Но Марьяша просила: «Бабушка, расскажи что-нибудь! Ну пожалуйста!» Настя перебиралась к стенке, Людмила Никандровна ложилась с краю, а Марьяша оказывалась посередине – между мамой и бабушкой. Людмила Никандровна прикрывала глаза, будто думая, какую историю рассказать, но загадывала запомнить этот момент – как они втроем лежат на узкой детской кровати и как это удивительно хорошо и спокойно.

Людмила Никандровна рассказывала Марьяше и Насте про Димдимыча, тренировки, море. Она вспоминала, как пахнет волейбольный мяч – особый, ни на что не похожий запах. А запах утреннего моря отличается от вечернего. Людмила Никандровна пыталась передать внучке и дочери те ощущения, которые удивляли ее в детстве. Рядом с домом был заброшенный пустырь. И соседи собирались покосить траву, выполоть бурьян и навести порядок. Но все ограничивалось разговорами. А маленькой Миле очень нравился этот заросший пустырь. Она придумывала себе героев, которые могли там поселиться, – мышек, птиц, насекомых. Людмила Никандровна рассказывала про то, как страшно слушать вой ветра и как в детстве она боялась шторма. Не из-за волн – из-за звуков. Рассказывала, каким теплым бывает дождь, и купаться в море во время дождя – непередаваемое удовольствие. Будто в теплой ванне, когда еще сверху льется вода из душа. И каким бывает холодный дождь – острый, бо́льный. Капли бьются о воду со стуком, будто кто-то в дверь стучит. Людмила Никандровна рассказывала только правду – Марьяша тут же чувствовала, если бабушка «придумывает».

– Не придумывай, я уже большая, – обижалась внучка, если Людмила Никандровна начинала сочинять про волшебных рыб, которые водятся в море, или про птиц, которые умеют говорить и всегда помогают человеку.

И Людмила Никандровна никогда не придумывала для внучки «сказки». Бакланы кричат громко и противно. Медузы бывают красивыми, но не те, которые в море, а те, что обитают в океанах. Морские медузы – противные. Когда их много, кажется, что море похоже на надувной матрас. Грязный, будто в песке. Медузы ведь тоже не белые, как на картинках, а серые. Щупальца не голубые, а чернильные. Марьяше все было интересно, и она могла замучить вопросами: «А что было, когда мне было два годика?», «А что ты любила есть в детстве?», «А какая была прабабушка раньше?».

Как-то, когда Марьяша уже уснула, Настя шепотом спросила у матери:

– Мам, скажи, почему я живу будто без корней, без памяти? Марьяша все помнит. У нее ранняя память, а у меня нет. Или мне так кажется. Я не понимаю, почему меня все время куда-то несет, будто я без опоры, без фундамента, без балласта. Хотя у меня есть ты, и Марьяша, и бабушка, и дом. Знаешь, чего я по-настоящему боюсь? Из таких, как я, получаются идеальные фанатки-террористки. Или самоубийцы. Знаешь, что меня останавливает? Нет, не вера, не какие-то моральные устои, даже не ты и не Марьяша. Единственное, что меня держит на земле на двух ногах: страх, лень и комфорт. Да, я собиралась залезть в прорубь. Но ведь то, что Коля меня бросил, было совсем ни при чем. Кто мне мешал нырнуть без него? Так нет же. Я в тот момент думала только о том, что мне холодно. А будет еще холоднее. Почему у меня так развиты животные, а не человеческие инстинкты? Да, я держала пост, пыталась быть веганкой. Но ты же знаешь, когда мы с Женей жили, я тайком меняла соевое молоко на обычное. Просто потому что мне так вкуснее. А с Колей… Я увидела себя в зеркале и поняла, что выгляжу страшилой. Мне ведь совершенно не идут длинные юбки и платки. Когда я занималась йогой, думала не о дыхании, застряв в позе, а о том, что пора сделать маникюр. Помнишь Дэна? Ну который Денис? Байкер. Ты еще с ума сходила, когда я с ним встречалась. Волновалась за меня. Знаешь, почему мы расстались? Не из-за сотрясения мозга, а из-за мухи. И моей постоянной тошноты. Представляешь, меня все время тошнило, просто выворачивало кишки. В машине никогда не тошнило, а на мотоцикле хоть сразу пакет для рвоты подставляй. Я терпела как могла. А потом в очередную поездку проглотила муху. Меня наконец вырвало так, как в старых фильмах ужасов про изгнание дьявола. Все – мотоцикл, Дэн, я сама, – все в блевотине. Только я думаю, а вдруг мои животные, жизненные инстинкты, которые меня спасают и защищают, ослабнут? Вдруг мои эгоистические потребности – есть, спать, находиться в тепле и комфорте – однажды не станут превалировать над остальными? Я не знаю, в какую сторону меня унесет. Мне нужен балласт, в прямом смысле слова. Груз, который не давал бы мне ни уйти под воду, ни вынырнуть на поверхность. Или я сама такой балласт, который держит тебя и не дает возможности оторваться и жить свой жизнью?

* * *

– И вот тогда я, лежа в Марьяшиной кровати, решила рассказать Насте о том, что в ее жизни была баба Нюся, которую она совершенно не помнила. Это ведь тоже удивительное свойство детской памяти. Многие взрослые сохранили эту способность – стирать воспоминания. Спасительное свойство психики на самом деле. Мы действительно не помним – людей, собственные чувства, обстоятельства, которые принесли нам боль. Настя тоже вычеркнула бабу Нюсю из своей памяти, хотя ближе у нее никого не было. А может, и вправду была слишком мала, чтобы запомнить. А я иногда думаю: забудет Марьяша свою прабабушку или будет помнить?

Людмила Никандровна замолчала. Молчала и Анна.

– О чем вы думаете сейчас? – спросила Людмила Никандровна.

Анна не ответила.

– А я думаю о том, что уже мне пора в клинику, – рассмеялась Людмила Никандровна. – Сейчас я должна рассказать вам о своем муже, первом и единственном, отце Насти. Да я про бабу Нюсю, если честно, сама забыла. Ну что вы со мной делаете? Так мы точно дойдем до моих детских травм, кошмаров и фобий.

– А у вас есть фобии? – спросила Анна с искренним интересом.

– Конечно. У каждого человека есть.

– Мне кажется, у меня нет. То есть стандартных нет – высоты не боюсь, глубины тоже. К паукам, змеям отношусь спокойно.

– Люди. Главная человеческая фобия. Все люди боятся себе подобных. Антропофобия. И речь не обязательно идет о незнакомцах. Многие боятся детей, родственников, мужа… то есть самых близких. Страх может быть безотчетным, беспочвенным. Вот у меня он есть. Незнакомые люди, пациенты с тяжелыми диагнозами меня не так пугают, как мои близкие. Свекровь, муж – началось все с них. Конечно, не в форме острой болезни. Тремор. Он впервые появился тогда, после знакомства со свекровью. А еще я в туалет все время хотела. Свекровь даже думала, что у меня хронический цистит.

– Вы развелись из-за свекрови? – спросила Анна.

– И да, и нет. На самом деле ни одна семейная пара не может назвать причину развода. У мужчины будет одна версия, у женщины другая. Ни разу за всю свою практику я не слышала, чтобы пара сошлась во мнении, из-за чего произошел разрыв. Даже если случилась измена, ставшая официальной версией и причиной, всегда находилось что-то еще. У меня была пациентка, которая ушла от мужа. Она мне сказала: «Я устала». И устала она не от мужа, не от его похождений, а от дома. Ей не хотелось жить в доме, который они с мужем построили. Надоело отмывать два этажа и стирать пыль с ваз, любовно выбранных и привезенных из поездок. Ей было все равно – ходит муж налево или направо. Она мечтала опять поселиться в квартире, своей собственной. В городе, а не в загородном прекрасном поселке. Жить в шуме и гаме. Ей хотелось дышать выхлопными газами, курить в форточку и вернуться в то время, когда она бегала, дышала, курила, ела на ходу, пила мерзкий кофе из картонного стакана. А муж сказал, что все из-за того, что у них не было детей. И его измена тоже от бездетности. Вот если бы жена родила, он бы не пошел на сторону.

– А у вас? Вы знаете, в чем причина вашего развода? Наверняка да, – спросила Анна.

– Нет, не знаю. До конца не знаю. Не было непримиримых противоречий или еще чего-то. Все как-то само собой завершилось. А баба Нюся была тем человеком, который примирял меня с действительностью, благодаря ей я могла нормально дышать, не ронять чашки из рук, не покрываться липким потом от приливов жара и не сидеть на унитазе с приступами то цистита, то диареи.

У меня ведь был счастливый брак на самом деле. С Ильей, мужем, мы, можно сказать, хорошо жили. Да, свекровь, конечно, не подарок судьбы, но редко кому везет со свекровями. Ирэна Михайловна была не против меня конкретно. Я ей даже нравилась, как мне кажется. Но как бы это объяснить? Я в качестве невестки для нее была как яблоки на рынке. Она купила первые попавшиеся на глаза, с виду хорошие, а потом сожалела, что не попробовала другие. Возможно, у другого прилавка лучше. Или как блузка в магазине. Купила, потому что понравилась, а потом увидела другую. И ведь знала, что не надо покупать первую попавшуюся, а поискать еще.

Свекровь дала согласие на брак, потому что боялась, что ее сын вовсе не женится. Илья ведь действительно не интересовался матримониальными узами. Ему исполнилось уже тридцать пять, когда он на мне женился, пограничный возраст. Еще чуть-чуть – и начнут косо смотреть: что за мужчина, оставшийся неженатым и бездетным к, например, сорока годам? Или другой ориентации, или больной, или сумасшедший. У нас ведь женщины рассуждают как – если мужчина разведен пять раз к тем же сорока годам или у него пятнадцать детей по всем городам разбросано, то это хорошо. То есть плохо, конечно, но и хорошо – значит, опыт есть, детей иметь может. Ну и каждая женщина надеется, что именно она станет «той самой, ради которой». И даже лестно выйти замуж за ловеласа и удерживать его. Адреналин плюс пребывание в постоянном тонусе. Ирэна Михайловна согласилась с выбором сына и была даже рада первое время. Но потом решила, что есть более достойные кандидатуры в невестки. Тем более что рейтинг сына, женившегося и вскоре ставшего отцом, лишь вырос.

Мы с Ильей поженились по любви. Одинаково смотрели на жизнь, пусть и с разных сторон – я с более прагматичной, он оставался романтиком. Но у нас были одинаковые вкусы, чувство юмора и, что немаловажно, ценности. Что такое хорошо, а что такое плохо – важный вопрос для брака. Если у людей одинаковые критерии, они точно уживутся. Если есть хоть малейшие расхождения – кого и за что считать подлецом, как реагировать на предательство, ложь, испытывать ли чувства благодарности, верности, привязанности и ответственности, – тогда не стоит и начинать.

Я училась, работала. Моя мама тогда жила дома, я ее еще не забрала в Москву – до этого было очень далеко. Свекровь приезжала по выходным лишь для того, чтобы сообщить, что я все неправильно делаю – не так готовлю, не так за ребенком ухаживаю. Но я на нее даже не обижалась, просто слушала вполуха. После рождения Насти мне стало легко. Не знаю, как объяснить. Легко жить, легко все выдерживать, успевать. Илья говорил, что меня будто подменили и я вдруг стала похожа на Нинку. А мне просто хотелось бежать в разные стороны одновременно, причем с удовольствием. Хотелось свернуть горы. Не накатывала апатия, я не чувствовала усталости. Нет, крылья у меня не выросли. Скорее, штепсель включили в розетку. Так у меня бывало перед играми, когда гормоны зашкаливают и ты играешь легко, без всякой усталости. Удивительное чувство на самом деле. А тогда, после рождения Насти, я все время находилась в таком состоянии. Почти те же эмоции дает ощущение влюбленности, в первые пару месяцев. А потом все проходит, гормональный фон стабилизируется, и все, чего человек не замечал, вдруг вылезает из всех щелей. Как правило, наступает разочарование, в некоторых случаях – депрессия.

– Что-то ты активная какая-то, – удивлялась Ирэна Михайловна. – Слишком много кофе пьешь. Или таблетки какие употребляешь? Ты же у нас спортсменка – вы же все на допинге с детства.

Я тогда даже ходить спокойно не могла – бегала. Без кофе, без допинга. Я улыбалась свекрови, как дурочка из переулочка, и показывала шкафчики – кофе в доме просто не было. Я не дерзила ей, не отвечала, когда она говорила очевидные глупости или пыталась меня задеть. Мне было хорошо. Я свято верила в то, что мир прекрасен, все люди – замечательные, а проблемы решатся сами собой. Кстати, все так и получалось – будто падало мне на голову. Нужна коляска для Насти? Как раз знакомая по детской площадке отдавала свою, почти новую. И даром. Санки? Пожалуйста – соседка принесла. Одежда? Еще одна подруга купила и не угадала с размером. Илья зарабатывал стабильно. Вот тогда я и наняла для Насти нянечку. Бабу Нюсю. Она мне тоже на голову свалилась, причем в прямом смысле слова – соседка, жила двумя этажами выше. Мы сталкивались в лифте или во дворе, иногда в магазине. Баба Нюся, кстати, терпеть не могла мою свекровь, а вот Илью обожала. Всегда про него спрашивала.

– Ну что, свекровка та еще бабка оказалась? Прям умирает над внучкой, да? – шутила баба Нюся.

– Она имеет право на личную жизнь. Не обязана она сидеть с внучкой, – улыбалась я.

– Илюше-то успеваешь готовить или он на сосисках сидит? – волновалась баба Нюся.

– На сосисках, – радостно докладывала я.

Можно сказать, баба Нюся сама себя наняла к нам нянечкой, сама установила зарплату и день выплаты. Провела ревизию холодильника, выбросила в мусорное ведро привезенные свекровью ее фирменные сырники, и быстро заграбастала в свои объятия Настю, которая вдруг затихла и уснула, хотя до этого орала как резаная.

У бабы Нюси, естественно, имелось на все собственное мнение и свои взгляды на воспитание младенца. Наша новая нянечка быстро освоилась, поняв, что я полоумная счастливая мать, вся в работе и учебе, но при этом не заполошная, а скорее с легкой придурью, а Илья вообще идеальный мужчина – ни во что не вмешивается, только деньги дает. Баба Нюся взяла на себя ответственность за все – питание Насти, график прикорма, даже походы в детскую поликлинику на взвешивание. И однажды она решила покрестить свою воспитанницу.

– Ребенку ангел-хранитель нужен, защита. Ангел раскроет крылья и убережет от бед, – сказала баба Нюся, но я не придала значения ее словам.

При любом удобном случае нянечка заводила речь о том, что нужно начать поиски крестных для Насти и определить наконец дату. Надо же столько купить: и рубашку крестильную, и крестик – и все подготовить. Когда Настя заходилась в плаче, баба Нюся качала головой и авторитетно замечала:

– Если покрестить, спокойнее станет.

Я уже говорила, что совместная жизнь возможна, когда люди в одну сторону не только смотрят, но и думают. Так вот мы с Ильей в сторону крещения вообще не думали. Не из-за религиозных соображений, а просто потому, что других забот хватало.

– Давайте потом, – отвечала я. С бабой Нюсей мне не хотелось ссориться, поскольку она за короткое время стала для меня подарком судьбы. Она успевала и за Настей смотреть, и за продуктами ходить, и борщ варить.

Да еще Настя стала плевать грудь. Немного сосала и сразу отворачивалась и начинала плакать. Я вкладывала ей грудь в рот, но все без толку. Я сцеживалась, но молока все равно не хватало. Но я же упертая – надо кормить, значит, буду. Пила какие-то травы для усиления лактации, придерживалась диеты. И дико завидовала Нинке, которая могла и кормить, и есть все, что захочется, и вино пить. Нинке даже материнство давалось легко и без усилий. Ее старший, Ярик, пошел в мать – ел, спал, всегда улыбался, рано сел, рано пополз, пошел, заговорил. Нинка, правда, с рождения каждый день делала с сыном гимнастику, освоила массаж для младенцев и бросала Ярику игрушки, чтобы тот их ловил. Хватательный рефлекс у ребенка был развит прекрасно. А поймать он мог все, что пролетало мимо него. Ну и младший, Гарик, глядя на старшего, ел, спал, не капризничал, терпел, когда мать делала ему массаж, развивая плечевой пояс. Нинка могла уснуть днем, уложив рядом сыновей, и те тоже покорно засыпали без всяких укачиваний и песней-плясок с бубнами. Вечером мальчишки тоже быстро засыпали, согласно режиму. Иначе Нинка устроила бы им еще и вечернюю тренировку с ползаньем за игрушками или заплывом в ванне. Нинка освоила не только массаж. Она учила детей плавать под водой, задерживать дыхание. Мальчишки не имели возможности просто сидеть в ванне, шлепать ладошками по воде и ждать, когда им мама польет на голову водичку, да так, чтобы не попала в глазки. Нинка надевала сыновьям на головы шапочки – обычная ткань, проложенная пенопластовыми вставками, – и заставляла проплывать четыре ванны. Я когда это видела, всегда хохотала. Она оставалась спортсменкой – три ванны, пять ванн. Отдых – это ныряние на месте.

Я же не могла заставить Настю делать хоть что-то. Она боялась воды, и процесс купания всегда сопровождался слезами. Массаж с профессиональной детской массажисткой тоже начинался слезами, и к концу Настя уже закатывалась в истерике. Ей было неинтересно ползать за игрушками или пытаться перевернуться на живот. У нее с рождения было такое выражение лица, что все хохотали – мол, оставьте меня в покое. Опять же кормление и укладывание превращались в пытку – те самые танцы с бубнами. И только с появлением бабы Нюси Настя начала оттаивать. Она тянулась за половником, который положила для игры баба Нюся, стучала ложкой по кастрюле. Няня купила для своей воспитанницы пеленку, завязала на ней узелок, и Настя не расставалась с ней – таскала за собой повсюду, как любимую игрушку, как оберег. Но это было позже.

А когда баба Нюся только появилась в нашей семье, Настя продолжала плевать грудь, отказывалась пить сцеженное молоко из бутылочки и заходилась в истерике по любому поводу. Я уже и в пустырнике ее купала, и в валерьянке, и в валерьянке, смешанной с пустырником, ничего не помогало. Настя начала путать день с ночью – как только утром приходила баба Нюся, Настя тут же засыпала, но стоило той уйти вечером, как моя дочь просыпалась, активно бодрствовала и начинала плакать.

Я понимала, в чем причина. Баба Нюся приходила рано, часов в семь, и я тоже тут же засыпала, зная, что Настя под присмотром. Если я оставалась дома, могла проспать целый день. Баба Нюся своим присутствием действовала на нас с Настей лучше всяких валерьянок. Когда наша няня уходила, я начинала нервничать из-за того, что дочь не спит, не ест и опять орет, ну и Настя, чувствуя мое настроение, выдавала истерику.

– И что мне делать? – спрашивала я у Ильи.

– Вина выпить, – шутил он.

– Не могу, ты же знаешь. Я пытаюсь ее кормить.

– Ну я вырос на смеси, видишь, не умер. Пусть ест одобренную Минздравом молочную смесь, страдает диатезом, как все мы в детстве, а ты наконец выпьешь вина и расслабишься. У нас саперави до сих пор в шкафу стоит. Помнишь, собирались выпить по очень торжественному случаю?

Я послушалась и перестала истязать себя и ребенка. Мы с Ильей открыли бутылку, выпили, потом муж сбегал еще за одной. В общем, я напилась в тот вечер в хлам. Но нам с Ильей было весело и легко. Да и Настя, будто что-то почувствовав, спала всю ночь.

Утром Илья сбегал в магазин и вернулся с коробками. Заодно узнал, где молочная кухня, кого-то там очаровал, договорился и принес кефир. Я, чувствуя, что голова взорвется, сообщила бабе Нюсе, что больше Настю кормить не буду. Наша няня кивнула, но промолчала.

Пробираясь по стенке в ванную, кляня себя за то, что напилась, я увидела, как наша нянечка брызгает на Настю водой из бутылки.

– Может, вы еще всю квартиру обрызгаете? – пошутила я неудачно, но баба Нюся сообщила, что как раз собиралась это сделать. Только не знала, как я к этому отнесусь.

– Мне все равно. Хуже не будет, – ответила я, доползла до туалета, и меня наконец вырвало.

Наверное, баба Нюся решила, что я на ее стороне. Спустя несколько дней она сообщила, что договорилась со священником и как-то убедила его, что Настю надо крестить тайно, без присутствия родных и даже крестного отца. А крестной матерью решила стать сама баба Нюся.

У меня начался мастит. Я лежала с температурой, грудь болела так, что разрывало все тело. И баба Нюся меня спасла. Принесла траву, заварила, заставила выпить. Потом сцедила меня – я уже находилось в полубезумном состоянии и плохо соображала. А потом перевязала мою грудь, приложив капустные листы. Еще два дня я лежала с капустой на груди, пила какую-то гадость, которой меня выпаивала баба Нюся, и терпела, когда она мяла мою грудь, сцеживая остатки молока.

Но однажды утром я встала совершенно здоровая. Грудь болела, но не сильно. Настя спала. Баба Нюся успела перевести ее на кашу, заявив, что смеси – гадость и отрава. Я поплелась на кухню, чтобы сварить себе кофе. О кофе я мечтала много месяцев. Мне до одури хотелось сварить себе в турке кофе – очень сладкий и очень крепкий. А сначала включить любимую кофемолку и намолоть зерна, насладившись запахом. И звуком перемалывающихся зерен. Этот звук меня всегда успокаивал и даже вводил в транс. Когда нужно было принять важное решение, я всегда принималась молоть кофе.

– Это ребенкино, – рявкнула на меня баба Нюся, когда я взяла свою кофемолку с остатками какой-то белой пыли, помыла ее и собиралась насыпать зерна.

– Что? – не поняла я.

– Кофемолка. Она для Насти. Я в ней мелю овсянку и гречку на каши.

– Я кофе хочу, – призналась я.

– Потерпишь. Или вон, цикорий выпей. Нельзя теперь туда твой кофе. Запах останется и привкус. Я еле отмыла, – грозно сказала баба Нюся.

Я стояла над плитой и чуть не плакала. Наверное, все случилось из-за того, что я лишилась кофе.

Пока я соображала, как растолочь зерна, баба Нюся одевала Настю. Я вдруг заметила, что наша нянечка выглядит не так, как обычно – в нарядном платье, платке.

– Вы куда-то собрались? – спросила я.

– Я же тебе говорила, – шепотом ответила баба Нюся.

– Не помню, простите.

– Настю сегодня крестим, – торжественно сообщила баба Нюся.

– Что делаете? – ахнула я.

– Ты же согласилась. – Баба Нюся одевала Настю во что-то белое в рюшах. – Вот, смотри, какое я ей крестильное платье купила.

– Я была больна, не понимала, что говорю. Я хочу кофе, я имею право на чашку кофе. А вы не разрешаете мне воспользоваться кофемолкой. Я сейчас просто умру, если не выпью кофе.

Баба Нюся застыла на месте и схватилась за сердце. У нее был такой жест – сложить руки над грудью, вдохнуть и задержать дыхание. Потом шумно выдохнуть и снова задержать дыхание. Я взяла пакет с зернами и побежала к соседке. Звонила в дверь, пока она не открыла.

– Что случилось? С Настей что-то?

– Нет, мне нужна кофемолка, срочно.

Наверное, у меня был безумный вид. Соседка молча выдала мне кофемолку. Я насыпала зерен, включила. Из спальни вышел сонный муж соседки, с вопросом, почему в семь утра в субботу в его квартире стоит шум. Но соседка его остановила, показав на меня и покрутив пальцем у виска. Мол, молодая мать не в себе, лучше не вмешиваться.

Я намолола кофе, сказала спасибо, вернулась в квартиру и наконец поставила турку на плиту.

Знаете, так бывает у алкоголиков. Когда долго не пьешь, а потом вдруг срываешься. И одного глотка хватает, чтобы сойти с ума, потерять связь с реальностью. Так случилось и со мной. Кофе подействовал молниеносно. Меня будто посадили на электрический стул.

Стало плохо, начало тошнить, голова закружилась, пульс зашкаливал, бросило в жар. Я добежала до туалета, и меня вырвало только что выпитым кофе. И вдруг я увидела себя со стороны. Счастливую дуру. Гормоны пришли в норму, мозг получил кофеин вместо пролактина. Я вернулась на кухню, допила кофе, маленькими глотками, смакуя, и вдруг потянулась за сигаретой – пачку на подоконнике оставил Илья. Он курил в форточку под присмотром бабы Нюси. Я взяла сигарету, прикурила и выпустила дым.

– Совсем с ума сошла. – Баба Нюся кинулась открывать не только форточку, но и всю фрамугу.

Я побежала в ванную – меня снова вырвало. Я чувствовала, что наконец стала прежней.

– Баба Нюся, не обижайтесь, но Настю крестить нельзя, – сказала я, выйдя из ванной.

Няня расплакалась, опять схватилась за сердце и побежала в нашу спальню.

– Илюша, ну хоть ты скажи! – закричала она, и Илья послушно сел на кровати.

– Что сказать? – спросил он.

– Насте нужен ангел-хранитель! – держалась за сердце баба Нюся.

– Пусть с ангелами Мила разбирается. – Илья плюхнулся на подушку.

– Илюша, ты же мне как родной, ты такой хороший, умный, приличный молодой человек. Вот подумай – дите-то в чем виновато?

– Ни в чем. – Илья снова сел в кровати и отвечал с серьезным видом.

– Так ты разрешаешь? – Баба Нюся забыла про сердце и начала поправлять платок.

– Давайте попозже. Я еще часик посплю. Ангелы же никуда не денутся? Они же… это… вневременные, в смысле у них нет рабочего дня или выходного, да? Потом договоримся и с ангелами, и с херувимами, и кто там еще летает? Амуры вроде бы. Нет, это из другой сферы. Перепутал, простите. Баба Нюся, вы прекрасно выглядите, кстати. Сегодня праздник какой-то? – На этом вопросе Илья снова рухнул на подушку и уснул.

Наша нянечка стала раздевать Настю, заливаясь слезами и причитая, что подвела батюшку, поскольку «было назначено, и исключительно ради нашего случая, и как же теперь объясняться?».

После неслучившегося таинства крещения баба Нюся долго не могла успокоиться. То тяжело вздыхала, то хваталась за сердце, то принималась причитать над Настей, дескать как же теперь девочка жить будет? Бабе Нюсе, как любому человеку, требовалось найти виноватого. Ну и этим человеком оказалась я. Наша нянечка рассуждала так, как рассуждали все женщины – что взять с мужика? Конечно, во всем женщина виновата! Да и что я за мать такая, раз собственными руками лишила дочери защиты высших сил? Баба Нюся всем соседкам доложила, как я умело притворялась, как разрешала святой водой окроплять и ребенка, и даже квартиру. И как она на меня рассчитывала и жестоко обманулась. Я же оказалась этой… агностичкой! Баба Нюся, видимо, запомнила, как я объясняла ей, кто такие агностики, и придумала женский род. Но произносила так, что «проститутка» показалась бы ласковым прозвищем. Причем всегда переходила на шепот. Соседки и церковные товарки ахали, закрывали ладонями рты и начинали часто креститься.

Баба Нюся после долгих обсуждений придумала целую историю, нашла главного злодея и наконец поняла собственную миссию в нашей семье: оберегать Настю от меня, то есть родной матери. И вместе с Настей назначила страдальцем Илью, который попал под мое пагубное влияние. И его тоже необходимо было спасать как можно скорее. Соседки, которые, естественно, только ждали случая, чтобы сплетня обросла подробностями и получила сюжетное развитие, докладывали мне, что именно баба Нюся говорит про меня, что про Настю, а что про моего мужа. И удивлялись, как я еще не выгнала няньку – это же за спиной такие гадости разносить!

Неожиданно нянечка обрела союзника в лице моей свекрови, которая приехала в воскресенье проведать сына и внучку. Баба Нюся заглянула как бы случайно, под предлогом погладить Насте пеленки, чтобы не пересохли – я ж, как известно, к утюгу близко не подхожу, не то что с двух сторон пеленку прогладить, – и встретилась с Ирэной Михайловной. Когда свекровь наносила визит, я старалась сбежать из дома под любым надуманным предлогом. Ирэна Михайловна любезно предложила бабе Нюсе чай, и та согласилась. Но когда из спальни вышел Илья, баба Нюся кинулась жарить для него сырники, чем сразу покорила сердце Ирэны Михайловны. Попробовав один сырник, свекровь оценила качество продукта.

– Да, жаль, что Мила такие сырники не умеет жарить, – осторожно прощупала почву Ирэна Михайловна, и баба Нюся тут же воспряла духом. Она сообщила, что любит Илюшу как родного сына, что сердце за него болит, и если она не покормит и рубашку не погладит, то мужик, считай, голодный и грязный ходить будет.

– Ваша правда, – согласилась Ирэна Михайловна, попросив себе еще один сырник. – Не всем женщинам дано вести дом, вкусно готовить и ухаживать за мужем как положено.

– Такой у вас прекрасный сын. Обходительный, вежливый. И красивый! Ну дурашливый, так все мужчины такие! А вот сейчас вижу – глаза-то ваши и лоб! – воскликнула баба Нюся.

Ирэна Михайловна расплылась в улыбке – ну какой матери не будет приятно слышать комплименты в адрес сына, пусть и взрослого. Тем более что Ирэна Михайловна действительно считала, что родила удивительного, просто писаного красавца.

– Очень на вас похож, просто вылитый, – горячо заверила баба Нюся и попала в самое уязвимое место в душе моей свекрови. Та считала, что сын красотой пошел в нее, впрочем, как и всеми остальными достоинствами. А я всегда смеялась и говорила, что Илья, к счастью, совсем не похож на свою мать. Ну, ничего общего ни в характере, ни во внешности. Настя тоже пошла в мою породу, а не в отцовскую, не считая тугих мышц, что я тоже подчеркивала не без удовольствия и сарказма. Свекровь тут же находилась с ответом – девочке позволено быть глупой и не такой уж красивой. А вот если бы я родила сына, то он бы взял все лучшие качества своего отца.

– Что вырастет из этого ребенка? Если уже сейчас она лишена матери? Вот где она ходит? – завела любимую пластинку Ирэна Михайловна. – Ну какая такая необходимость бежать на работу, едва родив? И ведь даже грудью Настю не кормила. Молока у нее было мало. Да если бы постаралась, было бы молоко! Так ей же лень, зачем? Я уверена, что она не о дочери думала, а грудь хотела сохранить!

– Вот и я про то же! – Баба Нюся чуть ли не целовать ринулась мою свекровь, хотя ведь прекрасно знала и про молоко, и про мучительные сцеживания. – Еще сырничек? Ну какая вы мудрая женщина! Ну что б вас Мила не слушала, как раньше невестки свекровей во всем слушались и подчинялись?

Ирэна Михайловна согласилась с тем, что она мудра, и позволила положить себе на тарелку еще один сырник.

– Ну вот что он в ней нашел? – воскликнула баба Нюся. – Есть же достойные молодые женщины. Да, ребенок, я все понимаю. Но Илья же никогда не бросит ребенка! Так и ему счастье нужно! Женщину приличную, скромную, хозяйственную. Чтобы место свое знала и долг несла. Чтобы на первом месте у нее муж, ребенок, дом были, а не работа – усвистела с утра и вернулась вечером.

– Ой, баба Нюся, как вы правы. Ваши слова да богу бы в уши, – согласилась Ирэна Михайловна. – Я уж и сама об этом задумывалась, как бы Илью свести с приличной девушкой. Если будет любить его, то полюбит и его ребенка. Так ведь? Так что лично я не вижу никаких моральных проблем с разводом. Мила самодостаточная, активная, даже чересчур активная женщина, она не будет заламывать руки и страдать. Да и вы правы – Илюша очень порядочный человек, и Настя ни в чем не будет нуждаться или страдать от отсутствия отцовской любви.

– Ох, как же я вас раньше не встретила! – Баба Нюся чуть не плакала от счастья. – Есть у меня на примете девушка, которая вам понравится. Хозяйственная, рот, когда надо, закрывать умеет, не жена будет, а сокровище. Дочь нашей соседки. Да, не так чтобы красавица, но и хорошо ведь. Гулять не начнет, на мужа молиться станет. Вас уважать, как должно. Слова поперек не скажет. Да и чистая, вы же понимаете, о чем я говорю, а где сейчас такую сыскать? Днем с огнем не найдешь! Это ж поколение распущенное. А тут Илюша ваш уверен будет.

– Да уж, интересный вариант, – оживилась Ирэна Михайловна. – А что, совсем не красавица?

– Ну если намажется, намулюется, так и красавица. А она воцерковленная. Коса ниже попы, ни грамма косметики, скромная. Все посты держит, все службы стоит. Это уж я свидетельница.

Тут Ирэна Михайловна переменилась лицом и отставила тарелку с недоеденным сырником.

– Что такое? Подгорел? Не пропекся? – ахнула баба Нюся.

– Баба Нюся, а разве Мила вам не сказала, что Илюша еврей?

– Может, и говорила, так я думала, специально наговаривает… – Баба Нюся схватилась за сердце. – Так вы, получается, тоже?

– Именно. Отец Илюши русский. Илья – галахический еврей, по матери.

– А Настя? – Баба Нюся зачем-то стала доедать сырник, оставленный Ирэной Михайловной.

– Нет, ведь ее мать не еврейка.

– Тогда что же получается? – спросила баба Нюся.

– Все хорошо получается. Вы будете заботиться о Насте, а я подберу достойную жену Илюше.

Баба Нюся после разговора с Ирэной Михайловной впала в ступор. Переговорив с соседками и подругами по приходу, баба Нюся не нашла для себя решения. Никто не мог ее понять. А баба Нюся забыла определение «галахический» и говорила то «галактический», то «антарктический».

– А как же агностичка? – спрашивали товарки, и баба Нюся только отмахивалась. Запутали ее совсем.

Но уже через несколько дней нянечка смогла сама с собой договориться и решила, что какая разница, если мужик все равно пропадает. А уж кто он там – не важно. Не татарин – и ладно. «Татаринов», как говорила баба Нюся, она отчего-то не любила. Наша нянечка с новыми силами развила бурную деятельность по сватанью дочки соседки за Илью, решив посоперничать с моей свекровью.

Баба Нюся поставила на стол тарелку с пирожками, приготовленными Наденькой, – так звали кандидатку номер два у в жены для Ильи. Мой пока еще муж слопал пирожки и передал огромное спасибо Наденьке. Баба Нюся сделала следующий шаг – Наденька как бы случайно попалась Илье на входе в подъезд. Илья расшаркался, открыл и придержал дверь, еще раз поблагодарил за пирожки, что баба Нюся сочла верным знаком симпатии. Благодаря Наденьке – перезрелой прыщавой девице, ближе к тридцати, со сдобным вялым телом и взглядом дойной коровы, в нашей квартире появились закрутки и засолы. Малосольная капуста, варенье-пятиминутка, джем, сушеные грибы, лично собранные Наденькой и развешанные гирляндой на суровой нитке. Когда Илья открывал дверь и видел Наденьку с очередным подношением, сразу же рассыпался в комплиментах. Дочь соседки лепила пирожки с луком и яйцом, которые нахваливал Илья, в промышленных масштабах, чтобы доказать свою хозяйственность. Баба Нюся каждый день ставила свечки за счастье Надежды и Ильи. Наденька заказала портнихе свадебное платье.

Ирэна Михайловна, которая вдруг зачастила с визитами, приезжая не только каждую субботу, но и по средам, поступила мудрее. Она вдруг встала на сторону законной жены, то есть меня, молодой матери ее единственной внучки, и разве что дифирамбы мне не пела, когда видела Наденьку. А с Наденькой она старалась встречаться часто, подкарауливая ее то около подъезда, то на тропинке в булочную. Наденька краснела, бледнела, покрывалась нервной сыпью, обильно потела и старалась побыстрее убежать. Но Ирэна Михайловна добилась своей цели – Наденьке стало стыдно за то, что она пытается увести мужа из счастливой семьи, оторвать отца от грудного ребенка, сделать несчастной не только меня, но и еще как минимум троих человек, включая невинного младенца. Ирэна Михайловна умела убеждать, когда ей требовалось, и Наденька в результате не просто прекратила носить пирожки, а вообще уехала к тетке в деревню, куда-то в сторону Нижнего Новгорода. Даже бабу Нюсю не предупредила. Ирэна Михайловна одержала победу в этой битве, но последнее слово все равно осталось за нашей нянечкой.

Она крестила Настю в ванной. Сама. Прочитала молитву, побрызгала водой и надела на шею девочки простой крестик. Баба Нюся думала, что я или Илья увидим крестик и как-то отреагируем, но мы просто его не заметили.

Баба Нюся, убедившись в том, что никакой родительской реакции не дождется, позвала нас на кухню и призналась в содеянном.

– А это разве считается? – спросила я.

– Ну и ладненько, – сказал Илья.

Баба Нюся ждала чего угодно, но не подобной реакции. Она сняла с Насти крестик и положила в коробочку, где хранились квадратики из роддома, нарезанные из старой пеленки, – с указанием роста и веса новорожденного младенца – и Настины первые волосики. Мне, если честно, не пришло бы в голову хранить подобные вещи, но баба Нюся подарила мне, или самой себе, или Насте, шкатулку, куда вкладывала памятные вещицы. Поскольку нянечка после обряда, проведенного в ванной, стала считать себя нашей родственницей по праву крестной матери, то в доме появлялись то святая вода, то веточки вербы. Ну а пасху, и куличи, и крашеные яйца Илья уминал за милую душу. Да и я, если честно, очень любила именно творожную пасху бабы Нюси. Ничего вкуснее с тех пор не ела.

Только однажды баба Нюся обиделась, причем не на меня, а на Илью. Он как-то назвал кулич «вкусным кексиком» и съел целиком, запивая чаем. Да еще на день раньше окончания поста. А свечку и вовсе выбросил. Баба Нюся обиделась на «кексик», на выброшенную свечку и на то, что Илья съел тот самый кулич, который баба Нюся собиралась освятить в церкви. Но в тот же вечер Илья принес нянечке бутылку кагора, и та растаяла, простив все обиды. Ну что взять с мужчины, да еще при такой неудачной жене-агностичке? Не повезло, так не повезло, остается только пожалеть. Тем более что до Пасхи Илья, можно сказать, держал пост – за обе щеки уписывал гречку с грибами, рис с овощами или сухофруктами и прочие крупы, которые, надо признать, очень вкусно готовила баба Нюся. Особенно ей удавалась пшенка. Вот честно, не понимаю, как она ее готовила. Пшенку даже Настя уминала за обе щеки.

Но душа бабы Нюси так и не обрела покой. Ее беспокоили тайный обряд крещения в том смысле, считать ли его официальным, равнодушие родителей крещеного младенца. Но особенно она переживала из-за Наденьки. Вроде бы соседка говорила, что у тетки той хорошо живется. Даже жених там сразу же нашелся подходящий. Но баба Нюся чувствовала свою вину. Не за то, что пыталась свести Надю с Ильей, а за то, что девушка уехала, сильно ограничив себя в выборе достойной партии. Ну понятно же – в большом городе выбор женихов больше, а в деревне за кого замуж идти? Три калеки на два дома – вот и весь выбор. Баба Нюся считала, что ответственна не только за Настю, но и за Надю. И не знала, как поступить. Считать ли Настю крещеной, а ее – крестной матерью, хотя она младенцу даже не в бабки, а в прабабки годится? Винить ли себя в том, что Надя, считай, сбежала? Как жить с нами, родителями ее крестной дочери, которые готовы соблюдать традиции, но бездуховно, без веры, а потому что вкусно? У бабы Нюси накопилось много вопросов. На местного батюшку она не рассчитывала – совсем молодой, сорок лет только исполнилось, младенец считай, жизни не знает. Ну какой он даст совет? И тогда она решила съездить к старцу, который обитал в ближайшей доступности – на электричке можно доехать.

В один из выходных баба Нюся поехала в монастырь, где вел прием знаменитый старец. Три часа тряслась в электричке, еще два отстояла в очереди, но старец, приняв ее, вроде как уснул, пока баба Нюся рассказывала про Настю и Наденьку, про Илью и меня. Точно уснул, баба Нюся поклясться была готова – своими ушами слышала, как он храпит. Баба Нюся даже громко кашлянула и сказала «эй». Ну а что скажешь в подобной ситуации? Ничего сокровенного очнувшийся от сладкого сна старец не открыл, не посоветовал, на путь не наставил, потому как вовсе не слушал, а спал.

– Да чтоб я так спала! – рассказывала потом соседкам баба Нюся. – Да что там младенец по сравнению с ним? Храпел, как тот боров!

Старец скороговоркой посоветовал молиться, соблюдать посты и не прелюбодействовать. Тут наша нянечка задохнулась, поперхнулась собственной слюной и долго не могла откашляться. Женщина, помощница старца, дала ей воды и вывела из комнаты. Баба Нюся пила воду, показавшуюся ей кислой, явно с привкусом соды – смывали налет и чашку плохо ополоснули, о чем не преминула сообщить помощнице.

– Бесы в вас, – строго ответила та, – вот и чистая вода кажется кислой. Не изгоните бесов, любая еда будет горькой и поперек горла встанет.

Баба Нюся перепугалась и достала из кармана яблоко, которое всегда носила с собой для перекуса. Очень любила яблоки. Откусила с осторожностью, но никакой горечи не почувствовала.

– Нет во мне бесов, – твердо сказала она женщине. – А старец ваш ошибся.

– Да тебя точно бесы попутали, раз такое говоришь, бабка! – прикрикнула на нее помощница.

– Не попутали. И я не бабка. Старец сказал про прелюбодеяние. А я уж сколько лет как без мужчины.

– Бог все видит. Ты забыла, а он помнит. – Помощница не сдавалась.

– Так я бы точно запомнила! – Баба Нюся стояла на своем твердо. – Не было за мной этого греха. Другие, может, и были, но не этот!

– Так, значит, в молодости грешила и не замолила грехи, не отпустили тебе. Очухалась? Иди с богом. – Женщина стала ее насильно подталкивать к двери.

Баба Нюся вышла расстроенной. Нет, неверное слово. Не расстроенной, а обескураженной, разочарованной. Ее вера была подорвана, а давление явно скакнуло выше нормы. Нянечка покопалась в сумке и выпила таблетку. Святая вода давление не снижала, в этом она давно убедилась. Да еще и на «бабку» как-то сильно обиделась. Нельзя же так. И на «ты». Баба Нюся хотела вернуться и сообщить помощнице старца, что ее даже агностичка на «вы» называет, и еврей антарктический тоже ей «выкает».

Баба Нюся оглядела стоявшую к старцу очередь, оценивая шансы на то, чтобы еще раз попасть на прием. Ей вдруг стало очень жаль подношений – варенья домашнего, которое она хотела Ирэне Михайловне подарить в знак примирения, насушенных яблок, из которых нянечка собиралась сварить для Насти компот. Но все старцу отвезла и отдала этой злой тетке, которая отвечала за открывание и закрывание дверей, доступ к телу старца и прием съедобных даров. Так и за что заплатила? Старец ошибся, ничего не посоветовал, так что поездка оказалась пустой тратой времени, не говоря уже о сильном разочаровании, которое постигло бабу Нюсю. Старец, выходит, ничем не лучше местного батюшки-юнца. Такой же дурной и неразумный, даром что немолодой.

Баба Нюся застыла на месте. Не вера и не бесы, а острое чувство несправедливости не давало ей двинуться с места. В корзинке, что она передала для старца, помимо варенья лежала ветка лаврового листа. «Лаврушечки», которую бабе Нюсе привезли с оказией в подарок, ей стало особенно жаль. Так, что мочи нет. Просто жаба душила. Наша нянечка хранила ветку для особого случая, листики не обдирала, любовалась. А тут как раз такой случай приключился, и баба Нюся решила пожертвовать лавровой веткой. Так бездарно и бесполезно растраченная лаврушка придала нашей нянечке решимости снова зайти в дом и пройти прямиком на кухню.

– Что надо? – зло спросила помощница.

– Продукты вернуть, – честно ответила баба Нюся и сразу же заметила, что женщина стоит над веткой лавра и уже принялась обдирать листья. Баба Нюся подошла и молча вырвала из рук тетки свою лаврушку.

– Совсем страх потеряла? – заорала помощница и грязно выматерилась. Баба Нюся готова была поклясться, что подобный мат слышала только в исполнении грузчика овощного магазина Толика, бывшего урки. Его так все и звали – Уркатолик.

Отчего-то именно в тот, самый неподходящий для обдумывания дальнейших жизненных планов, момент, хозяйственная баба Нюся решила, что надо бы уговорить Илью купить пианино, чтобы Настя занималась музыкой. Со стороны эта мысль и могла кому-то показаться крамольной, но у бабы Нюси имелась четкая логическая цепочка – мат, Уркатолик, грузчик, пианино. Как раз соседка из третьего подъезда продавала, считай даром отдавала, хороший инструмент. А Уркатолик его бы перетащил. Его всегда вызывали, если требовалась грубая мужская сила. Шкафы-то сами двигали, подкладывая под основание куски картошки или обрезки сала. А если диван поднять или стенку дефицитную, так лучше Уркитолика никого и не сыскать. Материться будет всю дорогу, но так поднимет, что ни царапины. Лучше магазинных грузчиков работает и лишнего не возьмет, честный и принципиальный. Баба Нюся, крепко зажав в руке ветку лавра и держа ее как флаг, задумалась, куда в нашей квартире можно поставить музыкальный инструмент.

– Что застыла-то? Пошла отсюда! – услышала она крик помощницы старца и вернулась к реальным проблемам – забрать провизию. Но решение уже успело созреть – баба Нюся задалась целью поставить в нашу квартиру пианино. И это решение снова придало ей сил и избавило от пиетета к месту, старцу и его помощнице. Более того, баба Нюся профессиональным взглядом заметила, что на кухне в раковине лежит гора грязной посуды, полы давно не мыты, а помощница старца вроде как пьяненькая. Наша нянечка никогда не говорила «пьяная», а именно «пьяненькая» или «пьяненький». Даже Уркатолик расплывался в улыбке, когда баба Нюся его отчитывала: «Толик, ну ты опять пьяненький!»

Тут же, на грязном рабочем столе, она приметила и свою корзину. Нянечка молча взяла корзину и спокойно вышла. Уркатолик, если с ним скандалить начинать, сразу заводился, а если внимания не обращать, то сразу сдувался. Так и эта помощница – сдулась. Баба Нюся вышла и не помнила, как добралась до станции. Только в электричке осознала, что все еще держит в одной руке ветвь лавра, размахивая ею как флагом, а в другой – корзинку. Оставшуюся часть дороги баба Нюся очень радовалась, что смогла забрать подношение. И уже на следующий день, наварив для Насти компот из сушеных яблочных долек, накормив Илью вареньем и бросив, не жалея, в борщ лаврушки с ветки, нянечка завела разговор «за пианину». Илья быстро согласился, даже поблагодарил нянечку за заботу и хлопоты. Баба Нюся сияла, как эмалированный таз, лично принесенный специально для мытья Насти, выдраенный и ополоснутый в пяти водах, – ванне она отчего-то не доверяла.

Мысли устроить Илье счастливую личную жизнь как-то улетучились из головы бабы Нюси, поскольку их место заняли другие заботы – «пианина», Уркатолик и рассказы всем соседкам и особенно подругам по приходу про старца и его помощницу. Рассказ всегда заканчивался геройским поступком бабы Нюси, которой удалось вернуть подношения. И все соседки, а особенно подруги по приходу, ахали, крестились и совершенно искренне заверяли бабу Нюсю – они бы так точно не смогли.

– Лаврушку особенно жаль было, – говорила баба Нюся, чувствуя себя Жанной д’Арк. Так ее назвал Илья, которому, естественно, тоже была рассказана история про поездку. Баба Нюся про Жанну ничего не знала, но решила, что умный Илья не станет сравнивать нянечку с какой-то простой женщиной. Наверняка эта Жанна была героем.

Учитывая тот факт, что баба Нюся считалась в приходе непререкаемым авторитетом в вопросах религии, старец совершенно точно должен был перейти на хлеб и воду, лишившись регулярных и щедрых продовольственных подношений. Все бабы-Нюсины подруги по церкви, собиравшиеся к старцу, отказались от этой идеи. Да еще и принялись пересказывать историю поездки бабы Нюси подругам из других приходов. Как всегда это бывает, поездка нашей нянечки стала легендой, передаваемой из уст в уста, обросла подробностями и обрела дополнительные краски. Так выходило, что старец вовсе никакой не старец, а проходимец. Говорят, бывший алкоголик, да и лет ему меньше, чем он говорит. А живет он со страшной женщиной, которая и назначила его «старцем». Он ее боится ослушаться, вот и обманывает людей. Народная тропа к обители старца если и не заросла, то сильно сузилась.

Баба Нюся же никак не могла успокоиться. Вдруг она решила, что нужно сделать генеральную уборку, и вся квартира оказалась перевернута вверх дном – подушки распороты, перо из них выпотрошено, все постирано и выставлено на просушку. Баба Нюся залезла во все шкафы, перемыла все парадные сервизы, включая подаренные на свадьбу и ни разу не использовавшиеся. Она добралась даже до библиотеки Ильи и пропылесосила каждую книгу. Илья, которому срочно требовалась литература для работы, и он мог с закрытыми глазами найти на полке нужную книгу, впал в истерику – книги после генеральной уборки были перепутаны и стояли не там, где обычно.

– Просто выдохни, – сказала я. – Надо это пережить. Скажи спасибо, что она не заставила нас ремонт делать.

Активность бабы Нюси коснулась и церкви, в которой она тоже организовала уборку, посадку на территории цветов и кустарников и покраску забора. Батюшка ходил по стеночке и старался не попадаться бабе Нюсе на глаза.

– А что с пианино? – Анна хохотала, вытирая слезы. – Баба Нюся доставила его к вам в квартиру?

– А как вы думаете? Естественно. Инструмент, кстати, очень хороший, так и стоит. Мне жаль его продавать или отдавать. Может, Марьяша захочет заниматься. Она иногда подходит, аккуратно открывает крышку и нажимает клавиши. Кажется, ей нравится. Ну и в память о нянечке я не хочу с ним расставаться. Вот что удивительно: даже зимой, когда холодно, крышка инструмента всегда теплая. Инструмент не мертвый, живой, хотя на нем много лет никто не играл. Жаль, Настя не захотела заниматься. А как мы «эту пианину» вносили! Даже Уркатолик пообещал, что если доставит инструмент в целости, то завяжет с пьянкой. Он говорил, гробы в хрущевках легче выносить, чем этот инструмент.

– Гробы? – удивилась Анна.

– Да, вы, наверное, не знаете. Но в пятиэтажках оказалась неудачная планировка лестничных пролетов. Они, как выяснилось, были очень узкими. Поначалу это никого не смущало, естественно, как и сидячие ванны, крохотные кухни, в которых не развернуться, не повернуться. Люди после коммуналок, общежитий радовались, что хоть маленькое жилище, но свое. А когда стали заболевать или умирать, вот тогда проблема и вскрылась. Носилки с больным, как и гробы, так сказать, «технически невозможно» оказалось заносить и выносить. Лифты, естественно, в пятиэтажках не подразумевались. И чтобы вынести гроб, требовалось открыть дверь в квартиру, там развернуться и спускаться уже… другой стороной. Ну то есть сначала, допустим, гроб спускался головой вниз, а при развороте, проходил уже ногами вниз, и так на каждом пролете. Представьте себе лица соседей, которые должны были открыть дверь и впустить в свою квартиру гроб с санитарами, дав им возможность для маневра.

– Но вы же живете не в пятиэтажке? – удивилась Анна.

– Нет, не в пятиэтажке. Но грузового лифта в нашем доме нет. И седьмой этаж. Да еще баба Нюся обмотала инструмент одеялами, старыми полотенцами и ковровыми дорожками для сохранности, увеличив вес, объем и непроходимость ноши. Это еще полбеды. В тот же злополучный день скончался сосед с шестого этажа. Дедушке Роме исполнилось восемьдесят шесть, так что родственники были готовы к его смерти и заранее купили гроб.

– Как это – заранее?

– Тогда многие так делали. Все доставали – стенки, кресла, тахты, кухонные уголки. Ну и гробы, конечно. Более дешевые, по знакомству. Мы, наше поколение, было не людьми, а хомячками или сусликами – запасались на всякий случай всем, чем можно. Знаете, это даже смешно. Когда Марьяша пошла в детский сад, мне очень хотелось делать с ней поделки, клеить аппликации. Ну и я перестала выбрасывать коробки от торта, куски проволоки, резинки и прочий хлам – крышки от бутылок, сами бутылки, старые рваные носки, – решив, что нам все это может понадобиться для поделок. Я все складывала в Марьяшину тумбочку и остановилась, когда тумбочка просто упала под весом вещей, место которым на мусорке.

Тогда все хранили, доставали, откладывали… Старые газеты складывались в стопку, чтобы потом стать вкладышем в туфли – газету комкали и заталкивали, чтобы сохранить объем. Узнать, у кого в доме имелась кошка, не составляло труда – «кошатники» выписывали больше всего газет, которые шли на кошачий туалет. Коробки из-под конфет служили семейными фотоальбомами – в них хранили фотографии и письма. В жестяных банках из-под чая обычно прятали деньги. Плоские банки из-под монпансье вообще считались неслыханной ценностью – лучшей биты для игры в классики невозможно придумать. Но сначала надо было упросить маму отдать жестянку, в которой она хранила золотые серьги и кольца.

Вот и родственники дедушки Ромы «оторвали» гроб по блату, да еще и почти даром. И даже дед успел увидеть собственный гроб и одобрить покупку, чему все очень радовались. Дедушка только переживал, что слишком большой для него и слишком «нарядный» – обитый алой тканью. Но родственники заверили его, что он этого достоин. Дедушке Роме было не страшно умирать. Он даже выходил в «зал», как тогда все называли гостиную, где стоял гроб, и любовался им.

Но родственники оказались не готовы к тому, что столкнутся с пианино. Слава богу, дедушка ничего не знал про наше пианино, а то бы вышел из гроба и сам спустился по лестнице. Дедушку Рому санитары сносили с шестого этажа, а Уркатолик с подручными как раз дотащил инструмент до третьего, где и остановился на перекур. Встреча была неизбежной. Конечно, Уркатолик не отказался бы пропустить санитаров с дедушкой Ромой, но инструмент занимал весь пролет, как ни двигай его ближе к стене. Так что или санитары должны были вернуть дедушку в квартиру, чтобы Уркатолик мог занести инструмент, или сподручным Уркатолика пришлось бы спускать инструмент на первый этаж, чтобы дать проход санитарам. Вот в тот момент Уркатолик и пообещал завязать с пьянкой раз и навсегда, потому что такую ситуацию можно было оценить исключительно как божью кару, насланную на его грешную голову. К тому же баба Нюся, даже из уважения к умершему, отказалась платить Уркатолику за дополнительные три этажа вниз плюс снова три этажа вверх, а санитары сказали, что им вообще все равно – могут дедулю на любом этаже оставить. У них еще два вызова на сегодня. В случае чего за покойным обещали вернуться, но назад точно не понесут. Родственники дедушки Ромы побежали по соседям с просьбой подержать покойника в красивом гробу некоторое время у себя, пока Уркатолик не затащит пианино. Соседи, что понятно, отказывались, ссылаясь на наличие маленьких детей, которые испугаются мертвого дедушки, или собак, которые тут же начинали выть. Родственники уже отчаялись, но вдруг одна соседка спокойно согласилась приютить покойного, не видя в этом никакой проблемы. Родственники, убедившись, что в квартире одинокой соседки дедушке ничего не угрожает – все чисто, детей нет, животных тоже, бросились оформлять документы, обзванивать родственников и устраивать прочие дела, связанные с похоронами. Санитары пообещали, что отвезут дедушку Рому в лучшем виде по любому адресу, да еще и бесплатно. Раз уж такая ситуация сложилась. Не каждый день с «пианиной» встретишься.

Так что инструмент был благополучно доставлен в нашу квартиру, а Уркатолик, получив деньги и водку, пошел в церковь ставить свечку за упокой души раба божьего Романа. Баба Нюся ходила вместе с Уракатоликом и убедила его, что в подобной ситуации выпить сто граммов не грех. Даже двести – не грех. Я в этот момент разматывала инструмент, заботливо укутанный бабой Нюсей. Илья обещал исполнить «Собачий вальс».

Поскольку весь подъезд оказался включенным в транспортный коллапс и каждая соседка задним числом предлагала способы разрешения необычной дорожной ситуации, крик Лидии Николаевны, вдовы покойного дедушки Ромы, услышали, естественно, все. Позже все поголовно утверждали, что именно они сразу почувствовали неладное и бросились на помощь.

Лидия Николаевна, это упоминание важно для полноты описываемой картины, активно участвовала в самодеятельности местного Дома культуры – пела народные песни. И даже считалась звездой и незаменимой солисткой районного ансамбля песни и танца «Крапивушка». Почему «Крапивушка»? Потому что «Рябинушка» была занята конкурентами из Дома культуры соседнего района. «Калинушка» тоже имелась. Как и «Малинка», «Калинка», «Березонька» и прочие «Сосенки», «Журавушки», «Лебедушки». Так что у нового коллектива особого выбора не было.

Несмотря на почтенный возраст – в прошлом году отмечали юбилей, семидесятилетие, – Лидия Николаевна и пела, и притоптывала, и лихо круги по сцене наворачивала. Голос, конечно, был не тот, что в молодости, но сейчас она кричала так, что без всякого преувеличения услышал весь подъезд. Все соседи без труда нашли, откуда раздавался профессионально поставленный вопль, и ввалились в квартиру соседки – той, что согласилась приютить покойного дедушку. Про эту одинокую соседку, кстати, известно было немного. Вроде бы имелся сын, но жил в другом районе. Вроде бы муж тоже когда-то числился в жильцах дома, но куда делся, никто не знал. Соседка не ходила в местную булочную, церковь, с внуками или собакой не гуляла, в самодеятельности не участвовала. Жила затворницей, но сказать о ней что-то плохое тоже никто не мог, за неимением дополнительных данных.

– Рома! – голосила Лидия Николаевна на одной ноте, профессионально брала воздух, следила за диафрагмой, думала, что стоило выпить коньяку для связок, и снова выводила: «Рооомааааа!»

– Что с ним? – спросил муж дочери Лидии Николаевны, то есть зять, первым ворвавшись в квартиру соседки. Он оглядел помещение – гроб на месте, дедушка тоже.

– Он живой! – с новой силой заголосила Лидия Николаевна. – Такой красивый! Никогда таким не был! Даже в молодости!

– Ну да, хорошо выглядит для покойника, – согласился зять. – А что не так-то?

– Это не мой Рома! – кричала Лидия Николаевна, почувствовав необычную, давно забытую силу в голосе и получая наслаждение от присутствия благодарной публики, которая все прибывала и уже не помещалась в квартире, напирая с лестничной клетки.

– А кто? – уточнил на всякий случай зять, предположив, что теща от горя тронулась умом.

– Рома! Но не мой! Подменили! – Лидия Николаевна сделала вдох и вдруг взяла ту ноту, которую не могла взять последние лет двадцать, а то и тридцать.

– У него что, губы накрашены? – уточнила дочь Лидии Николаевны, придирчиво разглядывая покойного папу.

Соседи зашумели и начали выдвигать версии – кто-то соглашался с дочерью, кто-то говорил, что точно подменили дедулю. Кто-то даже авторитетно заметил, что душа дедушки Ромы отлетела раньше положенного, вот он и изменился в лице.

Наконец все посмотрели на притихшую соседку, имени которой никто не знал, приютившую покойного.

– Если хотите, я все сотру, – сказала тихо она.

– Что – сотру? – Лидия Николаевна резко перестала кричать с народными интонациями.

– Все сотру, – ответила соседка. – Я как лучше хотела, чтобы потом в морге вам не тратиться. Я гример, раньше работала гримером. В кино. Мы из живых могли сделать мертвых, а из мертвых – живых. Профессия такая. Вот и хотела сделать вам приятно.

Тут снова все затихли.

– Мам, ну папа правда как живой, – нарушила тишину дочь Лидии Николаевны. – Давай так оставим.

– Да у меня у самой чуть сердце не остановилось! – ответила Лидия Николаевна. – У него румянец, какого у меня сроду не было!

– Мам, смотри, папа улыбается, – сказала дочь. – Может, ему хорошо? Может, ему нравится?

– Ненавижу эту его ухмылку. Каким живой был, таким и после смерти остался. Даже в гробу не может сдержаться.

– Да, я тоже это сразу заметила, – вступила в разговор соседка-гример. – Очень выразительная мимика. Поэтому и оставила вашему Роману эту ухмылку. Она многое о нем говорит.

– В смысле, оставила? – уточнил зять.

– Есть такой способ, я у патологоанатома училась, – застеснялась соседка. – Он меня научил делать так, что покойники улыбаются. Одно движение – надо просто челюсть правильно вправить – и все. Ничего сложного.

– Как это – «вправить»? – Лидия Николаевна размышляла, не начать ли снова голосить.

– Лицо такое ровное, ни одной морщины не видно, мне бы такой тональный крем, – тихо заметила дочь покойного.

– Обычный крем, надо только губкой наносить, а не пальцами, – ответила соседка.

– Губкой? – уточнила с неподдельным интересом дочь покойного.

– Поролон. Обычный. Мы или обивку стульев распарывали и доставали, или детские игрушки. Из игрушек, конечно, лучше, он мягче. Потом нарезали на меленькие квадратики. И если не мазать по лицу, а как бы вбивать крем в кожу, то и достигается такой эффект. Обычно в плюшевых медведях много хорошего поролона.

– Сегодня же попробую, – решила дочь покойного. – А можно я к вам еще приду? Может, вы мне что-нибудь посоветуете. Вот как вы папе глаза так накрасили?

– Немедленно прекрати! – Лидия Николаевна подошла к дочери. – Нашла время! Хоть какие-то приличия соблюдай!

– Мамуль, представляешь, тоналку надо губкой наносить, а не пальцами! – воскликнула дочь.

– Правда? А какой губкой? – Лидия Николаевна тут же забыла про покойного мужа и приличия.

– Надо старого медведя распотрошить, помнишь, на шкафу сидит. Или стул, – ответила дочь. – Но из игрушки лучше.

– Не надо распарывать, вот держите, у меня остались запасы. – Соседка выдала вдове и дочери несколько квадратиков. Лидия Николаевна смотрела на кусок поролона, как на чудо.

– Так, хватит, – строго вмешался зять Лидии Николаевны, поскольку уже давно хотел выпить.

Дедушка Рома произвел фурор на похоронах. На него приходили смотреть вдовы других усопших и восторгались, какой красивый мужчина умер. Дедушка такого внимания, как в те часы, что лежал в гробу, не получал за все годы своей долгой жизни. Лидия Николаевна рассказывала про секретный рецепт нанесения макияжа и предлагала всем желающим сравнить результат – вот, на фото, ее супруг без макияжа, и вот он в гробу. На парадном фото дедушка Рома не был таким эффектным мужчиной. Просто другой человек. Несколько женщин даже уточнили, а того ли мужчину оплакивают?

– Даже не знаю, – отвечала Лидия Николаевна. – Мой Рома всегда для меня живым останется. А так даже легче. Будто не мужа хороню, а чужого человека.

Тут все начинали плакать. А Лидия Николаевна улыбалась. Ей и вправду было легче.

– Потом я часто вспоминала похороны дедушки Ромы – странные, легкие, даже радостные, – продолжала рассказывать Анне Людмила Никандровна. – Когда умер наш тренер Димдимыч, у него тоже были такие похороны. Легкие. Шумные, веселые и пьяные. Собрались почти все его воспитанники. Димдимыч, оказывается, оставил четкие распоряжения на случай своей смерти – кремация и никакого захоронения. Развеять прах между двух автобусных остановок – спортивной школой и общеобразовательной, в овраге, где мы, его воспитанники, прогуливали то уроки, то тренировки. Вокруг росли новостройки, но на овраг пока, к счастью, никто не покушался.

Собрались все, включая водителей автобусов, которые знали нас и Димдимыча как облупленных. Удивительно, но даже водители на этом маршруте не менялись годами. Мы росли на их глазах. Они следили, чтобы мы, когда еще были маленькими, успели добежать до автобуса и выйти на нужной остановке. Эти водители – дядя Паша и дядя Коля – знали, с кем мы впервые поцеловались на заднем сиденье, с кем сбежали в овраг, с кем не хотим видеться. Дядя Паша мог закрыть дверь перед носом докучливого ухажера. А мог и подождать, если видел, что мы от усталости еле ковыляем до остановки. Дядя Коля, точнее его жена, нас подкармливала. Мы всегда заходили в переднюю дверь, рядом с водителем, и дядя Коля выдавал каждому по пирожку. Не знаю, как бы мы выжили без этих пирожков, жирных, румяных, размером с ладонь – с мясом, капустой и яйцом или яблоками. А дядя Паша кормил нас конфетами. Пирожки, как и конфеты, стали таким же неизменным, стабильным явлением нашей жизни, как сами дядя Коля с дядей Пашей, как маршрут автобуса, как овраг, в котором проходили свидания, расставания, примирения и где случалось все самое важное в жизни.

Наши родители могли разводиться и снова жениться или выходить замуж. У нас появлялись братья или сестры, мы переезжали в другие районы, но все жизненные потрясения переносили достаточно спокойно. Мы крепко стояли на ногах, отличались завидным психическим здоровьем и точно знали, что с нами ничего плохого не случится, пока есть пирожки дяди Коли, конфеты дяди Паши и тренировки Димдимыча.

Только один раз мир не то чтобы рухнул, но пошатнулся. Я тот случай очень хорошо помню. Мы с Нинкой забежали в дверь автобуса, привычно сунули руку в пакет с пирожками, схватили по одному и откусили. Вкус был другой. Совершенно. Вслед за нами в автобус забежали наши ребята, точно так же схватили по пирожку и откусили. Нинка догадалась первой, недаром считалась самой умной и остро чувствовала настроение не только своей команды, но и соперника.

– Дядя Коля, что случилось? – спросила она.

– Ничего не случилось, садитесь уже, – строго велел водитель. Но никто и с места не двинулся. – Попадаете, как кегли, – пригрозил дядя Коля.

– Дядя Коля… – тихо сказала Нинка.

– Тата моя в больнице. Она до последнего отказывалась ехать – за вас переживала. Как вы без пирожков останетесь. Ну я ей и пообещал, что заеду куплю готовые. Она рассмеялась и сказала, что вы сразу догадаетесь – пирожки не ее. А я сказал, не догадаетесь – такие голодные, что вам все равно, что жрать. Даже вкуса не чувствуете. Как удавы. Что ни дай, все мало. Она обиделась и согласилась на операцию. Чтобы доказать мне – ее пирожки вы ни на какие другие не променяете. Оказалась права. Вы вон по куску откусили и сразу все поняли. А я за ними на вокзал ездил, всех спросил, у кого самые вкусные пирожки. Ну и взял у тетки, которая чуть ли не великой себя считала в пирожках-то. Тата обрадуется…

– Как операция прошла? – спросила Нинка.

– Хорошо. Когда Таточка узнает, что вы чужие пирожки выплюнули, так сразу на поправку пойдет. Она же боялась, что наркоз не перенесет. Сердце у нее слабое. Поеду после смены сегодня к ней, расскажу, как вы тут мне допрос устроили и пирожками подавились.

– Мы тоже поедем.

– Только вас там не хватало!

После тренировки мы двумя сборными – и женской, и мужской – поехали навестить жену дяди Коли в больнице. Мы ведь и не знали, что ее зовут Тата, Татьяна. Никогда ее не видели.

В больнице нас не пускали в палату, но потом сдались – две команды волейболистов, здоровенных, галдящих подростков-переростков проще пустить, чем что-то им объяснить. Тата оказалась удивительно красивой женщиной – тонкой, нежной, с прозрачной кожей, казавшейся намного моложе дяди Коли. А мы-то думали, что жена дяди Коли – толстая и старая. С собой мы притащили едва надкусанные пирожки и предъявили их Тате. Она улыбалась. Дядя Коля не смог сдержать слез. Тата обещала поправиться и снова печь для нас пирожки. Дядя Коля потом говорил, что мы спасли его жену, врачи не верили, что она выкарабкается. Значит, не зря он столько лет проработал на этом маршруте, хотя сто раз собирался уволиться, и не зря Тата пекла свои пирожки, на которые дядя Коля уже смотреть не мог. Выходит, все ради этого момента. Ради того, чтобы его любимая жена смогла выздороветь.

– Никогда не знаешь, что тебя спасет, – любил повторять дядя Коля, – иногда и пирожка хватает.

И этот рецепт я тоже выучила на всю жизнь. Никогда не знаешь, что тебя может вытащить и заставить жить.

В тот день, когда развеивали прах Димдимыча, дядя Паша и дядя Коля остановили автобусы и вышли вместе с нами. Мы собрались в шесть утра. Открыли коробку, взяли по горстке и одновременно раскрыли ладони. Еще минуту постояли, глядя, как быстро разлетается прах, а потом разъехались по своим делам. Димдимычу это бы понравилось. Он считал, что единственной уважительной причиной не явиться на тренировку может быть смерть. Остальное – не повод для прогула. Вечером мы снова собрались в буфете нашей спортшколы, просто так. Такое пиршество не смог бы организовать ни один ресторан. Тата напекла свои знаменитые пирожки. Буфетчицы наделали салатов. Дядя Паша принес ящик коньяка, который не пойми какими путями ему достался, и здоровенный кулек разных конфет. Мы смеялись, вспоминая любимые шутки тренера. И спорили, кого он любил сильнее и кого больше гонял на тренировках.

Только один раз повисла тишина. Когда Нинка сказала, что он любил всех нас, потому что мы и были его семьей. Как мы не знали, что жену дяди Коли, много лет кормившую нас пирожками, зовут Тата, так не задумывались о том, что у Димдимыча нет семьи. Да, про его романы с нашими биологичкой и химичкой все, естественно, были наслышаны. Лидия Ивановна и Наталья Ивановна сидели тут же, рядом, а когда развеивали прах, держались вместе. Но из законных родственников у Димдимыча имелась только сестра, то ли двоюродная, то ли троюродная, которую с трудом нашли и вызвали в столицу как единственную родственницу и наследницу. Эта странная женщина – грузная, одутловатая, откровенно неприятная – жила в Белгороде и ничего про своего брата не знала и знать не хотела. Но она быстро собралась и приехала, видимо, рассчитывая на богатое наследство. Ведь Наталья Ивановна, которая ее нашла, сказала, что ее скоропостижно скончавшийся брат был великим тренером, а Лидия Ивановна предложила возместить расходы за проезд и пообещала, что родственнице не придется платить ни за место на кладбище, ни за поминки. Ну и женщина смутно припомнила, что к ее матери в Белгород действительно приезжала дальняя родственница, вроде как тетка, с сыном Димкой. Они пожили дня три-четыре и уехали. Больше ни о тетке, ни о ее сыне эта женщина ничего не слышала. Родственница, обильно потевшая, с одышкой, согласилась на все странные условия захоронения – кремацию, развеивание праха. Ее потрясло количество собравшихся проводить Димдимыча в последний путь людей. Но еще больше потрясло то, что все стали спускаться в овраг, включая водителей автобусов, заблокировавших движение. Родственница, конечно, сообщила Лидии Ивановне, что все это странно и безбожно, не по-христиански, не по-людски, но Лидия Ивановна не стала ее слушать. Тогда женщина обратилась к Наталье Ивановне с вопросом о наследстве. Та выдала ей несколько листков, исписанных мелким почерком Димдимыча.

– Я не понимаю, – сказала родственница.

– Здесь то, что вы должны передать его воспитанникам – книги, пластинки, мячи, фотографии. Остальное – ваше. Вот ключи. Но я проверю по списку. – Наталья Ивановна произнесла это тоном учительницы, от которого даже у нас потели ладони.

Наверное, родственница была сильно разочарована. Она рассчитывала на нежданно свалившееся ей на голову огромное состояние, а досталась крошечная квартирка в пятиэтажке, в которой не было ни ценной мебели, ни хоть какого-нибудь приличного ковра. Книги, бесчисленное количество кассет с записями игр, старый видеомагнитофон, старый же телевизор и мячи. Много мячей. Никаких средств на сберкнижке, никаких заначек в книгах – уж их-то родственница проверила в первую очередь. Даже в гардеробе нечем было поживиться – старые спортивные костюмы, ни одного приличного пиджака.

Пока родственница гадала, сколько может выручить с продажи этой халупы, в которой ремонт делался в момент сдачи дома, мы сидели в буфете и думали, как так могло произойти, что Димдимыч не обзавелся ни семьей, ни детьми.

– У него был сын, – сказала Наталья Ивановна. – Но мать ребенка – она не была женой Димдимыча – увезла мальчика. Димдимыч пытался его найти, но не смог. Вроде бы эта женщина на Урал уехала.

– На Алтай, кажется, – подала голос Лидия Ивановна.

– Не важно куда. Страх у Димы остался на всю жизнь. Он не хотел заводить семью, не хотел детей. Потому что не верил. Никому. Думал, если с ним одна женщина так поступила, то поступит и другая – лишит его возможности видеть собственного ребенка.

– Да, все так, – согласилась Наталья Ивановна. – Сколько сейчас его сыну должно быть? Уже за сорок, наверное. Взрослый мужчина.

– Вы же знаете Димдимыча, упертый как баран. Никто не мог его переубедить. Он решил, что вы его дети, – сказала Лидия Ивановна. – А теперь мы должны за вами приглядывать, чтобы вы не накуролесили и бед не натворили. Слово с нас взял. Так что, девочки и мальчики, придется вам нас терпеть и учить биологию с химией. А еще людьми становиться – достойными, успешными, честными, чтобы не подвести вашего тренера.

В тот момент до нас дошло, что именно вкладывал в нас Димдимыч. Мы все выбились в люди. Все до одного. По-разному, конечно. Но никто не спился, никто не сел в тюрьму, все обзавелись семьями. И мы до сих пор дружим. Я всегда знала, что за мной стоит команда. Все наши девочки это знали. Ребята из мужской сборной по первому зову могли собраться и навалять нашим обидчикам так, что мало не покажется. А мы, девчонки, тоже всегда собирались, когда были нужны нашим парням. До сих пор так. Мы можем не видеться месяцами, но стоит сделать один звонок, у меня в квартире через час появится вся наша сборная. И мы всегда отмечаем день рождения Димдимыча. Не день его смерти, а именно рождения. Лидия Ивановна умерла, к сожалению. Онкология. А Наталья Ивановна еще держится, у нее и собираемся. Она совсем старенькая, конечно, но голова светлая. И взгляд молодой – как посмотрит, так поджилки начинают трястись, будто у доски стоишь.

– Вам повезло, – сказала Анна, – редко у кого так бывает. Даже у спортсменов.

– Ну мы не были профессионалами, так что нам не пришлось друг друга возненавидеть и идти по трупам друзей. Не знаю, почему я вдруг о Димдимыче стала вам рассказывать. Рефлекс. Когда не знаю, как поступить, всегда Димдимыча вспоминаю. Тренер ведь всегда все знает. Мы безгранично ему верили. Не могли ослушаться. Это плохо, с одной стороны, – возлагать ответственность за собственные поступки на другого человека. У кого-то есть вера, бог, а у нас был Димдимыч. Мы ведь даже предположить не могли, что он тоже может ошибаться. Или это хорошо? Иметь наставника, который ведет по жизни? До сих пор не могу найти ответ на этот вопрос, несмотря на все знания. Я рассказывала Насте про Димдимыча, но ей не было интересно. А Марьяша слушает с удовольствием и, кажется, понимает. Мне ведь даже тренировки снятся до сих пор. Игры важные. Каждую секунду могу вспомнить. И до сих пор просыпаюсь в холодном поту, если приснилось поражение. Но я люблю эти сны, даже если они кошмарные. Это был адреналин, счастье. Сложно найти замену столь острым ощущениям, поэтому спортсмены и ломаются. Они еще в раннем детстве узнают, что такое слава, выплеск гормонов, орущие трибуны, настоящее горе от поражения, неимоверное счастье от победы. Такие чувства – как наркотик. Хочется получать снова и снова. А это невозможно. Человеческий организм не может работать только на адреналине. Передозировка тоже случается. Но ничего более яркого, мощного, сильного по ощущениям я не испытывала с тех пор, когда мы выиграли игру, в которой все было против нас. Нам заранее отвели пятое место, все было просчитано. И вдруг у соперников один игрок получает травму, другую команду подкашивает кишечная инфекция, они пропускают игру, и им засчитывается техническое поражение. И мы чудом выходим в финал. А в команде соперников – звезды, мощные игроки. Даже наши мальчики их женской сборной проиграли в товарищеском шутливом матче. Никто, правда, не шутил, играли в полную силу, наши парни уж точно. И продули. Нинка тогда все просчитала. И мы выиграли. Трибуны орали. У Димдимыча чуть инфаркт не случился от счастья. Выиграли чисто. На стратегии, на мозгах. Нинкиных мозгах. Это было такое ощущение, я передать не могу…

Кстати, я поняла, почему у меня Димдимыч в последнее время из головы не выходит! Не дает покоя мысль, что я вам не смогла помочь. Иногда я остро чувствую, что ничего не знаю ни про болезни, ни про людей, ни про собственную профессию. Чем больше понимаешь про болезнь, тем более становишься никчемен. Вот и с вами так получилось. Вы должны пойти к Мишке, то есть Михаилу Давидовичу. Он замечательный врач, один из лучших. И мой очень хороший друг. Как и Нинкин…

Людмила Никандровна начала писать телефон Мишки на листке, думая, как же ей раньше это не пришло в голову. Давно надо было Анну к нему отправить. Женщины его обожали. Он мог бы вообще наложением рук лечить, а не препаратами, как всегда шутили Мила с Нинкой.

– Передайте ему от меня привет. Мне кажется, он именно тот врач, который вам нужен.

Людмила Никандровна быстро записала телефон Мишки, с которым у нее был короткий, но бурный роман еще в сборной и с которым они сохранили самые хорошие отношения. Мишка – ее первая любовь, первый мужчина, родной человек. Они даже собирались пожениться, но Димдимыч отговорил. Мишка пустился во все тяжкие, а Людмила Никандровна встретила Илью и родила Настю. Иногда она думала, может, Димдимыч и ошибся на их счет.

Мишка тоже окончил медицинский. Официально он был травматологом, но освоил мануальную терапию, а спортивный массаж делал так, что мог мертвого заставить ходить. А потом увлекся психотерапией, работал в частной клинике. У Мишки имелись жена, трое детей, мотоцикл, богатые клиентки и то самое ощущение, когда гонишься за острыми чувствами, а их нет. Он откровенно скучал. На встречах в день рождения Димдимыча напивался в хлам, признавался Миле в вечной любви, лез с поцелуями и почти сразу же засыпал на ее плече. Людмила Никандровна с Нинкой везли его домой и сдавали на руки жене, которая боялась мужа как огня. Мишка – нежный, податливый, ласковый подкаблучник – оказался в семье тираном и держал жену в строгости. Дети у него получились красивыми, умными и воспитанными. Они тоже боялись папу, его неодобрения и все делали, чтобы он ими гордился.

– Мишка, ну зачем ты так с женой? – каждый раз спрашивала Людмила Никандровна, когда Мишка ей звонил на следующий день после встречи и перепоя.

– Ну а как? Вот с тобой бы я другим был! – посмеивался Мишка.

– Господи, мы уже старые, я вообще бабушка, а ты все шутишь! – тоже смеялась Людмила Никандровна. Ей не хватало Мишки, его, пусть и дурацких, шуток, его заботы. Хотя, если бы они поженились, давно бы развелись. А если нет? Если именно Мишка был ее суженым? Тем самым, который на всю жизнь? Теперь уже не узнаешь и не проверишь.

Людмила Никандровна даже повеселела, и от сердца немного отлегло – надо было давно Анну к Мишке переправить. Странно, что Нинка сама недодумалась. Мишка специализировался на женском поле, а Мила – на тяжелых состояниях. У нее лучше получалось лечить мужчин.

– То есть вы опять от меня отказываетесь? – спросила, улыбаясь, Анна.

– Ну нет, конечно!

– Да вы прямо светитесь от счастья.

Людмила Никандровна посмотрела на Анну и поняла, что та шутит.

– Меня действительно тревожило, что вы не получили профессиональную помощь. И как я раньше про Мишку не вспомнила? Мне так будет спокойнее. Кстати, вы первая пациентка, которой занимаются сразу три воспитанника Димдимыча и лучшие друзья, – призналась Людмила Никандровна.

– Хорошо, я обязательно обращусь за консультацией к вашему чудесному коллеге, но можно сначала дослушаю про бабу Нюсю?

– Баба Нюся от нас ушла, – ответила Людмила Никандровна.

– Почему? Как же так? – искренне удивилась Анна.

Людмила Никандровна еще раз внимательно посмотрела на сидящую напротив женщину. Анна спрашивала и слушала не из вежливости.

– Я теперь не уйду, пока не узнаю конец истории! – Анна поудобнее устроилась в кресле. А Людмила Никандровна поймала себя на ощущении, что ей хочется рассказать все именно Анне, а не кому-то другому.

– Это целиком и полностью была наша вина. Мы с Ильей были в гостях, слишком много выпили. А утром проснулись и перепутали банки.

– Какие банки? – Анна уже начинала подхихикивать, ну в точности как Марьяша, предвкушая смешную историю.

– Трехлитровые банки, – продолжала Людмила Никандровна. – Вы, возможно, застали то время. У всех на подоконнике стояли банки – одна с грибом, другая с серебряной ложкой – старый способ фильтрации воды. У нас тоже была серебряная ложка, мне ее свекровь подарила, когда родилась Настя. Я еще удивилась – ложки обычно дарят на первый зубик, а тут здоровенная ложка, явно не предназначенная для кормления младенца. Поскольку у меня не имелось столового серебра, передающегося из поколения в поколение, от бабки к внучке, свекровь пожертвовала свое, чтобы Настя пила отстоянную воду и ела кашу, суп и прочие блюда, приготовленные именно на серебряной воде. Банку с чайным грибом завела сама баба Нюся, считая, что гриб полезен и помогает от запоров и повышенного давления. Так было всегда: две банки – одна с водой, другая с грибом.

Утром мы открыли кран, но вода из крана текла желтая – так часто случалось, когда кто-то из соседей отключал воду из-за ремонта или прорыва трубы. Хотя нет – из крана почти всегда текла вода разной степени окрашенности, от едва желтой до почти охряной. Кран похрипел, несколько раз плюнул ржавой водой и затих. Воду, видимо, опять отключили.

Ну, мы с Ильей выпили и остатки гриба, и все, что было в чайнике, и остатки кефира, и дошли до серебряной воды, которая считалась детской, только для Насти. Илья еще шутил, что именно эта вода хорошо утоляет жажду.

Баба Нюся пришла, чтобы сварить Насте кашу как раз в тот момент, когда Илья допивал воду из банки. Она застыла на пороге кухни, пыталась что-то сказать, но вдохнула, и у нее вдруг перехватило дыхание. Я кинулась к ней и усадила на табуретку. Баба Нюся открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, но не могла произнести ни звука.

– Что? Сердце? Воды дать? – спросила я.

Баба Нюся, услышав про воду, зашлась еще больше. И даже начала заваливаться на стол.

– О господи! – Я накапала в чашку валокордин, отобрала у Ильи банку и разбавила капли. Баба Нюся закатила глаза, начала чашку отпихивать, но я заставила ее выпить. Илья снова взял банку и продолжал пить.

– Оставь хоть немного. Неизвестно, когда воду включат, – попросила его я. – Хоть бы объявление повесили.

Илья сделал еще несколько глотков и, как часто с ним случалось, поперхнулся. Я еще шутила, что он умрет от простой воды, а не от водки или чего-то другого. Илья мог и слюной поперхнуться. А тут он вдруг начал размахивать руками, я подскочила к нему, стучала по спине, он задыхался и никак не мог откашляться. Я стучала, Илья кашлял. Про бабу Нюсю я временно забыла – муж мог умереть от удушья в любой момент. Такая особенность у него была с детства. Свекровь меня предупреждала. Кое-как Илья пришел в себя.

– Бесы. Точно бесы. А я не верила, – послышался голос бабы Нюся.

Мы с Ильей повернулись и заметили, что нянечка осеняет себя крестом.

– Какие бесы, баба Нюся? Воду отключили не бесы, а сволочи, – сказала я. – Илья просто поперхнулся. Вы же знаете, с ним так бывает.

– Бесы, прости меня, Господи, за прегрешения. – Баба Нюся продолжала часто и суетливо креститься.

– Надо Насте кашу сварить, – напомнила я.

– Как же так-то? А если бесы и в Насте? Как же изгонять-то? Или во младенцев бесы не вселяются? Надо у батюшки узнать, – причитала баба Нюся.

– Баба Нюся, давайте мы позже всех изгоним, а пока из остатков воды сварим Насте кашу. – С этими словами я ушла в спальню. Безумно хотелось спать. Я и не помнила, как провалилась в глубокий сон. Проснулась, от-того, что кто-то больно сжимал мой нос. Мне снилось, что я не могу дышать, задыхаюсь, как поперхнувшийся водой Илья, и проснулась от этого ощущения. Дышать я и вправду могла с трудом.

Настя сидела на кровати и тянулась рукой, чтобы снова сжать мой нос.

– Баба Нюся! – позвала я. – Баба Нюся!

Ответа не последовало. Я взяла на руки дочь и пошла на кухню, где застала Илью, доедавшего остатки колбасы.

– Где баба Нюся? – спросила я. – Настя ела?

– Баба Нюся ушла в церковь, – ответил Илья. – Каша на плите.

Я кормила дочь кашей, а муж рассказывал, что, собственно, случилось.

Вторая банка, которая считалась Настиной, оказалась не простой и даже не серебряной, а святой. Настоянная на ложке вода закончилась еще вчера, а другой тары в доме не нашлось. Вот баба Нюся и налила в эту банку воду, набранную в святом источнике и дополнительно освященную в церкви. Эта вода предназначалась для того, чтобы брызгать на Настю в экстренных случаях – повышения температуры, сглаза и прочих напастей в виде плохого сна. Этой же водой баба Нюся собиралась профилактически опрыскать всю нашу квартиру – от нечистей, бесов, проказы и уж заодно всех детских болезней.

А мы с Ильей, оказывается, выпили святую воду, не заметив, что ложки в ней нет. Видимо, выхлебанная банка святой воды переполнила чашу терпения бабы Нюси – такого святотатства она не ожидала и объявила, что уходит. Удивились все соседки – они считали, что бабе Нюсе с нами повезло. С дитем сидит, да еще и деньги за это получает. Ест за чужой счет сколько влезет и, считай, ничего не делает. Тоже работа нашлась – за младенцем присматривать и готовить. Неужели за это еще и деньги платят? Подруги по церковному приходу во мнении не сошлись – кто-то встал на сторону бабы Нюси и верил во вселившихся в нас бесов, кто-то говорил, что полная ерунда – ну перепутали молодые родители банки, при чем тут бесы-то?

Но только Илье нянечка призналась, что дело не в выпитой им святой воде, а в ней, в бабе Нюсе. Ее мучили бессонница и тяжелые мысли, вопросы, на которые она не находила ответа. Все сошлось разом – поездка к старцу и горькое разочарование, самовольное крещение Насти в ванной, которое и крещением не считается, накопившаяся усталость, наконец. Илья привычно хотел свести все к шутке, но интуитивно понял, что момент не тот. Баба Нюся страдала по-настоящему.

Илья сказал мне, что наша нянечка уволилась из-за святой воды и вопросов религиозного толка. Тогда я даже обрадовалась, решив, что баба Нюся, какой бы чудесной ни была, может плохо повлиять на Настю. Забьет ей голову не пойми чем или напугает, чего доброго, россказнями про ад с кипящими котлами для грешников.

Я, например, прекрасно помнила, как меня в детстве напугали. В нашем поселке городского типа имелась всего одна церквушка, мимо которой я каждый день проходила – в школу, из школы, в дальний магазин. Церковь я считала таким же обычным учреждением, как школу, почту, поликлинику. Моя мама не была верующей. Золотой крестик на золотой же цепочке она носила исключительно в качестве украшения.

Рядом с церковью однажды появилась побирушка. Ее никто не прогонял, и все, проходя мимо, обязательно бросали в картонную коробку хоть копейку. Побирушка считалась странницей, но никто не знал, откуда она пришла и когда уйдет из нашего города. Слухи у нас придумывать любили и умели делать это мастерски, так что нищенка-странница вскоре обросла биографией. Вроде бы она родила семерых сыновей, которые умерли один за другим. И после этого она дала обет ходить по разным городам, но нигде не жить. Местные женщины утверждали, что если странница помолится за кого-то, то молитва приобретет такую силу, что сбудется все, о чем просишь. Опять же, по слухам, особенно страннице удавались молитвы на удачную дальнюю поездку, размен квартиры и решение других жилищных проблем и споров. Но странница как-то обосновалась в нашем поселке, уходить не спешила и стала брать за специальные молитвы сначала двойную, а потом и тройную плату, учитывая востребованность и загруженность.

Вот она меня и напугала. Я шла из школы и около церкви всегда переходила дорогу на теневую сторону улицы. Вдруг меня кто-то схватил за руку и больно дернул. У странницы оказалась твердая, цепкая, как клешня, рука. Она потянула сильнее, и мне пришлось наклониться. Пахло от нее не ладаном, не лечебными травами, хотя она считалась еще и травницей, а банальной водкой, запах которой мы знали чуть ли не с младенчества. В нашем поселке не пили, а бухали. Пьяные для нас были таким же повседневным явлением, как утопленники. Мы с детства знали, что тонут чаще всего вусмерть напившиеся, те, кто пошел в море охладиться или нырнуть в пьяном угаре с пирса, чтобы воткнуться головой в дно и сломать позвоночник. Впрочем, был еще один вариант – пойти повеситься. Ни одного висельника не вынули трезвым из петли. В нашем городе, кстати, многие кончали жизнь самоубийством. Тоже нормальным считалось. И все почему-то именно вешались. Сначала напивались, естественно, а потом шли вешаться. Никто не резал себе вены, не выходил в окна. А вот на веревке поболтаться – лучше не придумаешь. Хотя это я как раз могу объяснить. Ножи считались детской забавой – любой пятилетка мог похвастаться персональным перочинным ножиком с несколькими лезвиями, включая открывалку для бутылок. Из окна выйти, чтобы обязательно насмерть, тоже пришлось бы изловчиться – в городе не было ни одного здания выше пятого этажа. Ноги переломаешь – это да, обязательно. Многие пьяные выходили в окна и вообще без последствий – вставали, отряхивались и шли дальше. А вот повеситься считалось надежным способом свести счеты с жизнью.

Пожалуй, только один случай в истории города, пусть и не на долгое время, остановил череду самоубийств, утопленников стало в разы меньше. Но даже тогда висельник был пьяным – к патологоанатому не ходи.

Я иногда задумывалась, почему мне удалось вырваться, почему я вообще решила уехать из поселка? Да, у многих из нас были мечты – уехать в большой город, поступить в институт. Но я не хотела становиться профессиональной спортсменкой, не хотела получать высшее образование. Я вообще не знала, чего хочу. Но точно знала одно – что хочу жить. И никогда в жизни не наложу на себя руки. Буду калекой, больной, какой угодно, но живой. Потому что самоубийство – это высшее проявление эгоизма. Я видела, как ломались судьбы жен, детей, родителей висельников. И они хотели вернуть самоубийцу к жизни хотя бы на пять минут, чтобы убить его лично за все, что он натворил. За то, что превратил жизнь близких в ад.

Я это рассказываю потому, что мы все иногда думаем, будто слетаем с катушек, нас окружают сумасшедшие, вокруг одни стрессы и фобии. Но когда ты сталкиваешься с настоящей болезнью, горем, ужасом, бытовухой, организм не реагирует. Он словно переходит на резервное питание. Нервы, мозг, эмоции – все притупляется. Только это и позволяет выжить и выдержать. Я спокойно относилась к смерти, болезням, несчастным случаям, но, когда повесился батюшка, отец Афанасий, будто очнулась. Его смерть… она всех подкосила. И верующих, и атеистов. Тогда я и решила уехать и начала играть в полную силу. Чтобы вырваться и больше никогда не ходить по улице мимо церкви.

Об отце Афанасии до сих пор помнят. Еще бы не помнить. Он похоронен на кладбище рядом с церковью. За оградой, естественно. Но тогда прихожане собственными силами, не сговариваясь, пристроили на кладбище для могилы батюшки дополнительную ограду, прикрепленную к основному забору. Участок получился большой. Бабули-прихожанки посадили деревца, цветы, которые прижились и цвели. Яблоня набирала силы и обильно плодоносила. Из яблок варили варенье, считавшееся целебным. Не знаю, как насчет излечения, но то, что яблоки были вкуснейшими, как и варенье из них, – это точно. И даже местные пропойцы не срывали ни яблочка, чтобы закусить, и мальчишки не обносили дерево.

Отец Афанасий считался прогрессивным и современным батюшкой. Его все любили. Я думала, так не бывает, а оказывается, бывает – когда тебя все любят. Добрый, честный, красивый, статный. Голос у него был тоже удивительно красивый и, не знаю, как называется этот эффект, – гудящий, что ли. Иногда голос отца Афанасия звучал так, что заполнял каждый уголок церкви, выдавал такую акустику, какую никакими техническими средствами не создашь. Это удивительное «гудение» проявлялось в основном на крестинах, когда взрослые плакали, улыбались, младенцы замирали и затихали. Голос батюшки заполнял душу.

Афанасия знали не только в нашем поселке, но и, наверное, во всех деревнях, городках на побережье. Была страшная тайна, о которой, естественно, все знали – батюшка отпевал самоубийц. Родственники ведь желали хоть какого-то покоя не для залезшего в петлю спьяну, не для нырнувшего с пирса от безнадеги и беспросветности отца, мужа, дядьки, а для себя в первую очередь. Отец Афанасий это понимал и проводил обряд ради живых, а не мертвых. А сам он полез в петлю не из-за грехов, а из-за любви. Греховной любви. Только вот непонятно было – считать ли это грехом, который нельзя отмолить? Или бывает так, что простить можно, если любовь настоящая, какая редко у кого бывает. Отец Афанасий, как говорили, влюбился насмерть, несмотря на наличие матушки и троих детей. Полюбил не прихожанку, а женщину другой веры. Даже строгие бабули-прихожанки его оправдывали – молодой ведь, всего сорок лет. Разве не человек, не мужик, как все под рясой-то? Да и девушка эта, которая в грех ввела, – немыслимой красоты. Мусульманка. Восемнадцать лет. Семья в поселок переехала, обосновалась вроде бы временно на окраине, собираясь отправиться дальше. Но куда – никто точно не знал. Наш поселок видел много красоток всех мастей, но такую уникальную, удивительно тонкую, нервную и чистую красоту наблюдал впервые. Девушку звали Лала. Отец Афанасий потерял голову, когда увидел Лалу на улице. Он пригласил ее в храм, она вошла. Рассматривала иконы, спрашивала про свечи, святую воду. Бабули утверждали, что любовь их чистой осталась, безгрешной. Но кто знает? Свечку никто не держал, как говорится. Это и не важно. Важно то, что слухи по поселку поползли, обросли подробностями, и уже не доберешься до правды. У каждого своя.

Самоубийство отца Афанасия сломало две семьи. Родные Лалы – мать, отец, два брата – уехали той же ночью, как только узнали о случившемся. Собирались впопыхах, оставили посуду и вещи.

Матушка, ставшая вдовой, закрылась в дальней комнате и не выходила. И детей из дома не выпускала. Прихожанки приходили, стучались и оставляли еду на пороге, не дождавшись ответа. Да еще вдруг чуть ли не через день новый батюшка приехал, и получалось, что вдове нужно съехать из дома, принадлежащего церкви. А съезжать некуда, кроме как в дом, в котором жила семья Лалы.

Тут, конечно, весь поселок очнулся от дремоты, протрезвел на время и принялся решать, что делать – стихийные собрания устраивались на школьном дворе.

Кто-то нашел подозрительным, что так быстро на место прибыл новый батюшка. Может, отец Афанасий повесился не из-за, так сказать, личной жизни, а из-за работы? Может, его давно планировали сместить? Кто-то говорил, что все уже не важно, а важно батюшку в последний пусть проводить достойно. С этим никто не спорил, конечно. Ну и, понятно, гадали – было ли у Афанасия с Лалой или нет? И если было, то как теперь вдова в тот дом переедет? Получается, к любовнице? Но или туда, или на улице оставаться.

В общем, наш поселок вдруг зажил полной жизнью, в которой кипели страсти, интриги, решались вопросы морали и нравственного выбора.

Бабули-прихожанки оказались самыми стойкими и последовательными – они чуть ли не митинг устроили и заставили нового батюшку провести отпевание отца Афанасия, безвременно ушедшего, скончавшегося так внезапно – от инфаркта. А чего ждать? Молодые сейчас мрут как мухи, это старики свой век доживают, ничего их не берет. А сейчас вон, тридцатилетние с инсультами падают, такое время, такие продукты и экология.

– Отец Афанасий… от сердца? То есть инфаркт? – переспросил новый батюшка.

– Ну конечно! – заверили его бабули и предъявили справку, час назад нарисованную главным врачом местной больницы, у которого в прошлом году повесился младший брат, а отец Афанасий его отпел. В церковном дворике собралась уже толпа – родственники самоубийц, благодаря отцу Афанасию отпетых и похороненных по всем правилам, успели приехать кто откуда и продолжали прибывать. Новому батюшке прихожане вроде как и выбора не оставили – или скандал раздувать, или сделать все по-тихому, согласно официальному документу, то есть справке. Новый батюшка оказался умным – не стал спорить и провел панихиду, выделил место для захоронения и закрыл глаза, когда за воротами кладбища образовался участок. Прихожане нового батюшку приняли и готовы были полюбить. А вдова отца Афанасия переехала в дом, откуда сбежала семья Лалы, и жила вроде бы спокойно.

– А странница? Что стало со странницей? Она ушла? – спросила Анна.

– Да, исчезла, будто ее и не было. И вот ведь странно. Не перестаю удивляться тому, как устроена наша память. Отца Афанасия я совсем не помню. Ну только то, что он был высоким и часто шутил, что тоже должен был стать или баскетболистом, или волейболистом, а так приходится одежду на заказ шить из-за роста. Я улыбалась, потому что он был единственным, кто понимал мои проблемы.

Так вот, его лица не помню, а странницу будто вчера видела. С точностью могу описать внешность. От нее пахло не только водкой, но еще какой-то гадостью, вроде протухшей вяленой рыбы. Она всегда сидела в черном платье, черном платке. Все думали, что она старая. И только в тот момент, когда она меня к себе притянула, схватив за руку, я заметила, что странница – молодая. Ну не старше моей мамы. Не старуха, какой ее все считали. И колготки. Меня потрясли именно колготки. Ее платье задралось, и я увидела, что на ней не старые рваные чулки, а новехонькие колготки с лайкрой. На солнце эти колготки сверкали так, что не заметить невозможно. Моя мама такие хранила для особых выходов. Надевала раз в год, чтобы не дай бог не зацепить и не получить стрелку. И волосы. У странницы не было ни одного седого волоска. Черные, как смоль, волосы.

– Вы испугались того, что внешность не соответствовала образу? – спросила Анна.

– Наверное, да. Но я только потом об этом стала задумываться. А тогда странница стала рассказывать, как я попаду в ад и меня будут варить заживо в кипящих котлах, но я не умру, а буду нестерпимо страдать. Как мне придется ходить по горящим углям и стопы окажутся сожжены до костей. И я стану лысой, потому что волосы сгорят быстрее всего.

Я пыталась вырвать руку, но странница продолжала меня удерживать, рассказывая, как грешники мучаются в аду. Наконец мне удалось сбежать. Больше я той дорогой не ходила, шла в обход. А спустя несколько дней побирушка-странница напугала маленькую дочь нашей соседки. Тоже схватила девчушку за руку и какие-то ужасы стала рассказывать. Девочке всего пять лет было, она по ночам после этого кричать начала. Но все молчали, никто не жаловался. Думали, раз странница, травница, то ей простительно, что ли. Странница же пошла вразнос. Перестала ставить свечки, молитв не читала и в дорогу тоже не собиралась. Зато испугала бабу Тоню, верную прихожанку, рассказав о пришедших видениях, в которых все умрут: дети, внуки, правнуки – в общем, вся ее семья. Только бабу Тоню бог не заберет, чтобы мучилась, и ей придется хоронить собственных внуков. Баба Тоня слегла сначала с давлением, а потом пришлось ее в больницу отвезти – бедная бабуля три недели в кардиологии пролежала. Сын и внук бабы Тони хотели пойти и помочь страннице собрать манатки, да и проводить с почестями куда подальше, но бабушка запретила. Сказала, что сама виновата, раз уши развесила, и надо было к батюшке идти, а не проходимку стоять и слушать.

Родственники бабы Тони пошли к батюшке, но тот развел руками – прогнать странницу он не мог. Не в его власти и силах. Но попытался с ней поговорить.

Когда странница испугала беременную дочь главы райсовета и у той случился выкидыш, общественность наконец взбунтовалась. Припомнили и случай с дочкой соседки, и мой, и, естественно, бабу Тоню. Родственники пострадавшей, имевшие связи, влияние и рычаги управления, соединили церковь с государством и отправили к страннице и милицию, и батюшку. Да еще и народные массы сами подключились. Странница, как выяснилось, не очень разбиралась в местной политике и не понимала, кого можно хватать за руку, а кого нет.

Пропала она в одночасье, будто и не было. Исчезла. Ходили слухи, что вроде утопленницу нашли, сильно похожую на нее.

– Ваша нянечка тоже пропала? – спросила Анна.

– Да, в один день. И никто не знал, куда она уехала и когда вернется. И вернется ли вообще, – ответила Людмила Никандровна. – Все у меня спрашивали, куда уехала баба Нюся. А мне нечего было ответить. Потом соседки стали интересоваться, не случилось ли чего у нас с ней. И что я должна была рассказать? Про выпитую случайно святую воду? Но я поначалу даже радовалась, что баба Нюся исчезла из нашей жизни. Все-таки посторонний человек в доме, каждый день, это… не всем подходит. Вот и я наслаждалась одиночеством в собственной квартире. Знаете, не все могут находиться в социуме постоянно. Когда у меня родители спрашивают, отдавать ли ребенка в детский сад или на продленку в младшей школе, я всегда их спрашиваю: «А вы можете оставаться целый день на людях? В коллективе? Не иметь возможности ни в носу поковыряться, ни зевнуть, ни, извините, пукнуть?» Вот я, оставшись без постоянного пригляда бабы Нюси, поняла, что мне это было необходимо. С нянечкой я старалась держать себя в руках – вставала, шла в душ, одевалась. Даже если не нужно было ехать на работу и рано вставать. Каждый ведь по-своему отдыхает – мне для восстановления нужны кровать, сон и не вылезать из ночнушки до обеда. А кому-то требуются утренняя пробежка, активные действия.

Баба Нюся с восьми утра начинала специально громыхать посудой и, стоило мне встать в туалет, уже заправляла кровать. Нянечка требовала от нас режима, а мы – я и Илья – его не соблюдали. Илье она делала скидку, а мне нет. Если я не шла на работу, баба Нюся начинала переживать и причитать: «Как же так? Как же можно не пойти на работу? Как это – взять отгул?» Проще было встать и уйти, чем объяснить бабе Нюсе, что хочется полежать на диване и почитать книгу. Кстати, если я лежала и читала, баба Нюся вообще впадала в панику – она считала, что это ненормально. Ну как можно просто лежать с книгой два часа? Тем более женщине. Мужчина да, пусть себе лежит, ему вроде как положено. Но женщина не имеет права. Хотя, когда наша нянечка видела Илью с книгой, переживала не меньше и включала ему телевизор. Чтобы он соответствовал ее представлениям о том, что до́лжно делать главе семейства. Так что исчезновение бабы Нюси я поначалу восприняла как счастье. Нет, свободой я начала наслаждаться дня через два. А до этого подскакивала, бежала в душ и собиралась на работу. И только уже когда стояла в коридоре, до меня доходило, что в квартире слишком тихо, нянечки нет и, значит, Настю оставить не с кем. И именно я должна сварить кашу и накормить дочь завтраком. На работе меня отпустили легко – я взяла отпуск, поменявшись с коллегой. Илья, оставшийся без привычных сырников на завтрак, не роптал, а пил кефир из бутылки при открытом холодильнике, как любил делать всегда и что категорически запрещала баба Нюся. Мы наслаждались давно забытым вкусом сосисок, ложились за полночь, валялись целый день. Илья жарил на ужин картошку, и мы ее ели, хватая прямо со сковороды. Вдруг стало легко, спокойно и весело. Даже Настя веселилась – Илья подбрасывал ее до потолка и ловил. Баба Нюся считала, что так делать нельзя, иначе мы ребенку растрясем мозг. Я купила соску, которая при бабе Нюсе тоже была под запретом – у ребенка будут кривые зубы, и Настя радостно сосала пустышку.

Кажется, целую неделю мы наслаждались жизнью, как школьники на каникулах. Мы будто почувствовали себя молодыми, не обремененными ответственностью, бытом и еще раз ответственностью, о чем неустанно твердила баба Нюся. Но через неделю я готова была поступиться собственной свободой и пересмотреть взгляды на воспитание младенцев. Настя, которой мы сбили режим, стала плохо спать, капризничала, плакала, плевала еду. Соска не помогала, как и игрушки. Илья рассматривал внутренности холодильника, в котором ничего не осталось, – мы подъели все припасы нашей нянечки.

– Даже колбасы нет? – спросил удивленно Илья.

– Нет. Сходи в магазин и купи, – рявкнула я, пытаясь угомонить Настю, которая плевалась кашей.

– Можешь мне яичницу пожарить? – попросил Илья.

– Не могу. Сам жарь. И когда пойдешь за колбасой, купи еще яйца, сыр, хлеб, молоко и все остальное, включая картошку, морковку. Да, еще лук. И мясо какое-нибудь.

Илья обиделся и забрал со стола горбушку. И за эту горбушку я его чуть не убила – я давала Насте ее помусолить, и она хоть на пять минут затихала.

– Это Настина горбушка! – заорала я.

Вот тогда до меня дошло, что каша для ребенка каждый день в одно и то же время, горячая еда для семьи и порядок в доме никак не предполагают активную жизненную позицию – работать, учиться, строить карьеру. Нужно выбирать. Миф и обман, что можно все успевать. Нельзя, невозможно. Быт убивает. Это я тоже осознала. Поскольку Илья сбежал, и не в магазин, а по вдруг появившимся срочным рабочим делам, мне пришлось идти за продуктами с Настей, стоять в очередях, слышать со всех сторон, какая я плохая мать и почему не могу успокоить ребенка. Потом готовить, убирать квартиру, гладить, чистить ванную. Я умела трудиться, была приучена к тяжелому труду. Да, я со всем справлялась, кроме одного – от усталости не могла читать, учиться, работать. Возможно, кому-то и это удается, но не мне. Ну и от Ильи я не ожидала такого наглого побега. Он в тот же день сбежал к маме. Позвонил сообщить, чтобы я его не ждала – останется у матери на ночь.

– Ты не хочешь мне помочь? – спросила я, отчетливо осознавая, что в этот самый момент уже могу считать себя незамужней женщиной, что мы с Ильей как ячейка общества больше не существуем. Илья не ответил. А как ответишь? Правду? Нет, не хочу?

Да, со стороны это может звучать дико и странно – подумаешь, осталась с ребенком на руках. Не в деревне, а в квартире. Воду таскать не надо, печь топить не приходится. Магазин рядом, вода горячая из крана льется. Вот ведь какая цаца – осталась без няньки. Ох, тоже мне трагедия – муж к матери сбежал. Значит, плохо о нем заботилась, сама виновата. Да и что за женщина такая, раз за одним ребенком и мужем не может присмотреть. Так про меня говорили соседки. Все верно, спорить сложно.

Наверное, у меня все-таки была послеродовая депрессия, хотя тогда и диагноза такого не существовало, не говоря уже о препаратах. Это сейчас модно, а раньше максимум, что могли посоветовать, – задницу оторвать от дивана и перестать ныть или лечь в клинику неврозов. Если исчезновение бабы Нюси я могла объяснить и даже понять, то бегство к маме Ильи расценивала как предательство. Тот факт, что он не принес в дом ни картошки, ни хлеба с молоком, стал для меня ударом, и очень болезненным. Я не могла на него рассчитывать в самом простом. Если баба Нюся перед уходом оставила забитый продуктами холодильник, перестиранное и переглаженное белье, образцовый порядок, то Илья сбежал, оставив после себя грязную чашку с опивками кофе и грязные же носки, валявшиеся на полу в ванной, – он их даже в корзину для грязного белья не потрудился бросить. А я наконец поняла, что хочу работать – до истерики, до одури. Хочу учиться, читать, ходить на работу, подскакивать рано утром и променять лежание на диване на утренние пробежки. Лежать мне надоело. А Настя засыпала только в одном положении – если лежала животом на моей груди.

– Нинка, я не справляюсь, – позвонила я подруге.

– Физический труд убивает клетки мозга! – как всегда расхохоталась подруга. – Помнишь, так всегда Лидия Ивановна говорила. А Наталья Ивановна возражала, мол «поле попашет, попишет стихи». Они еще спорили все время – Лидия Ивановна просила Димдимыча «не убивать» нас на тренировках перед экзаменами, а Наталья Ивановна, наоборот, считала, что мы на «уставших» мышцах включим наконец мозг.

– Я не могу, понимаешь? Не в одном лице, – призналась я.

– Никто не может на самом деле. Я, думаешь, могу? Да если бы не Юрасик, я бы давно двинулась.

Юра, муж Нинки, которого она всегда называла только Юрасик, любил готовить, специальным образом, по схеме мыл посуду и Нинке на кухню заходить не разрешал, если только речь не шла о фирменном капустном пироге, который моей подруге удавался как никому. Зато Нинка любила гладить и могла, задумавшись, перегладить не только постельное белье, но и занавески во всех комнатах, а заодно и ковры. Юрасик любил пылесосить, а Нинка – мыть полы. Юрасик обязательно перетирал до блеска каждую тарелку, каждую вилку, а Нинка с той же маниакальной тщательностью вытирала пыль.

Илья оказался совсем не Юрасиком. Мой муж хотел иметь в одном лице и жену, и мать его ребенка, и заодно бабу Нюсю со свежими сырниками каждое утро. А я хотела работать, мне было неинтересно варить борщ для мужа. Баба Нюся полностью избавила меня от быта, а я этого не ценила. Наша нянечка все взяла на себя.

Но так просто я не готова была сдаться. Я снова вставала по будильнику, делала зарядку, чтобы очнуться и проснуться, шла в душ, одевалась, наводила порядок в доме, варила кашу Насте. Потом мы выходили на прогулку, заходили в магазин, покупали продукты. Я готовила, убирала, гладила, стала идеальной домохозяйкой. Оказалось, что жить по графику, по режиму намного проще, если в доме есть младенец – Настя стала спокойной, я знала, когда у нее дневной сон, когда купание, и могла поспать днем вместе с ней или лечь пораньше. Илья наконец позвонил и сказал, что пока останется у мамы – что-то у нее опять начались приступы мигрени. Может, на неделю, вряд ли больше. И я легко согласилась, рационально понимая, что присутствие мужа доставит дополнительные хлопоты.

– Ну ты как? – позвонила Нинка.

– Лучше всех, естественно, – ответила я. – Только пока не поняла, какую команду обыграла и обыграла ли?

– То есть ты хочешь застрелиться. – Нинка всегда чувствовала меня лучше, чем я сама себя.

Нет, застрелиться мне не хотелось. Но увольнение нашей нянечки точно пошло мне на пользу – я избавилась от иллюзий. Я оказалась не готова к материнству, как и многие молодые женщины, но, к сожалению, не смогла этого понять и проанализировать. Самой себе поставить диагноз.

Илья все-таки вернулся – не ради меня, не ради Насти. Наверное, его заставила мать, которая хотела видеть своего сына идеальным мужем и отцом. Или просто устала от совместной жизни пусть и с обожаемым, но взрослым сыном, который вел себя хуже ребенка. У Ильи «зарубили» проект, и он пребывал в дурном настроении, не зная, на кого сорваться. Под руку как раз попалась я. Он придирался ко всему, что видел. Недосолила котлеты, пюре получилось с комочками, его любимые носки не постираны, ворот на рубашке не так заглажен. Поскольку я уже все для себя решила, то мне казалось странным, что я живу с этим чужим мужчиной, который рассказывает мне про воротнички. Илью я воспринимала как зудящую на окне муху, которую давно пора прихлопнуть газетой, но лень вставать с дивана. Иногда муха затихала, переставала гудеть на одной ноте и биться о стекло, и вдруг казалось, что она улетела в форточку, но нет. Так и Илья – иногда умолкал, но лишь для того, чтобы начать зудеть с новой силой. С внеочередным визитом приехала свекровь и, изобразив на лице трагедию, спросила:

– Ну а чего ты ожидала? Не приучена ни о ком заботиться, кроме себя. Сделай уже наконец выбор, что для тебя важнее – семья или работа?

Я хотела напомнить свекрови, что наша семья живет фактически на мою зарплату, а Илья не сможет нас содержать, если я встану к плите, но сдержалась. Баба Нюся меня этому научила – помалкивать.

– Ты должна быть мудрее, если хочешь удержать мужа. Какому мужчине будет приятно, если его станут попрекать копейкой? – Свекровь жаждала скандала, эмоций и лишнего подтверждения тому, что я не пара ее Илюше.

– Я не попрекаю. Всего лишь хочу, чтобы Илья взял на себя часть забот. Если он пока не может зарабатывать, пусть сидит с Настей – готовит, убирает. И даст мне возможность работать.

– Я всегда была против вашего брака, – вдруг резко объявила свекровь, – и этого не скрывала. Ты не веришь в своего мужа, хотя должна, обязана. Он опережает время своим талантом, поэтому и остается невостребованным. Но ты должна в него верить, поддерживать. А ты предлагаешь ему заниматься пеленками! Как же мы справлялись? У нас не было баб Нюсь! Нам и в голову не приходило заставить мужа заниматься бытовухой!

– У вас и мужа не было, – напомнила я свекрови, хотя это было жестоко, что я прекрасно осознавала и хотела обидеть специально. – У отца Ильи была другая семья, из которой он не ушел ради вас.

– Я больше не приеду. – Ирэна Михайловна поджала губы.

– Да пожалуйста, вы тоже не особо помогаете.

Я была не права в тот момент. Не должна была говорить то, что сказала. Но мне вдруг полегчало. Не оттого, что сделала больно свекрови, а оттого, что встала на ноги и наконец смогла оценить «положение в игре» – у меня никого нет. Не от кого ждать помощи. И так было всегда, с самого начала, а всю свою счастливую жизнь я себе придумала. Единственным человеком, на которого я могла рассчитывать и которому могла доверять, как выяснилось, оказалась баба Нюся. И тогда мне вдруг стало наплевать, кто во что верит. Я хотела вернуть нашу нянечку. Насте тоже, как показали эти недели, нужна была баба Нюся, а не папа и не бабушка. Я пыталась соблюдать режим, установленный няней, но у меня плохо получалось. Я вывозила дочь на прогулку, выдерживала сорок минут вместо положенных двух часов и бежала домой, поскольку просто не могла себя заставить бездумно катать коляску. Мне хотелось вырваться из замкнутого круга счастливого материнства. Настя то температурила, то заходилась в плаче. Отказывалась есть. Я сама заболела и ходила вареная, как та морковка, которой безуспешно пыталась накормить дочь. Мне было плохо, кидало то в жар, то в холод, глаза болели, сил никаких не осталось. Я не кашляла, насморка тоже не наблюдалось, но общее состояние пугало даже меня. Как при гриппе, которым я однажды переболела. Меня тогда Димдимыч лично довез до больницы и заставил персонал выделить отдельный бокс. Я думала, не выживу, настолько плохо себя чувствовала.

Сейчас я тоже умирала, но знала, что выживу. Потому что стерильный бокс для меня никто не организует.

– Слышь, мать, ты там чего, кони собралась двигать? – Нинка позвонила, услышала мой голос и через два часа стояла на пороге со здоровенной кастрюлей бульона, своим фирменным пирогом и педиатром, оказавшейся второй женой нашего Митьки – друга и соратника по сборной. Настя температурила из-за прорезавшихся зубов, а я – на нервной почве. Насте был прописан пустырник внутрь и в виде ванн, а мне – баба Нюся.

Врач оказалась права – в нянечке я нуждалась больше, чем в ком бы то ни было. Настя не могла уснуть, и мне приходилось подолгу ее укачивать. Я вспомнила, что Нюся перед сном пела колыбельную, но слов, естественно, не знала. А когда запевала что-то другое, дочь опять плакала. Она отказывалась пить обычную воду, требуя компота, который варила нянечка. Я металась по кухне, которая тоже стала чужой, а я этого раньше не замечала. В шкафах появились крошечные кастрюльки, многочисленные ситечки, терки всех видов. В жестяных банках, которые хранились на всякий случай – из-под чая, конфет, – обнаружились порошки. Я пробовала каждый – сода, горчица, соль, сахарная пудра, марганцовка. Господи, зачем столько марганцовки-то?

– Ты там осторожнее! – хохотала Нинка. – А вдруг баба Нюся еще и мышьяком запаслась!

Я бы не удивилась и мышьяку. В литровой банке, например, обнаружился керосин. Хорошо хоть, я его не глотнула сразу, по запаху узнала. В холодильнике на дальней полке нашла два свертка. Попробовала – сливочное масло, но разное. Одно обычное, другое – желтое, пахнущее. Я рассматривала кастрюли, масло, какие-то тряпки и куски марли разных размеров, предназначенные для чего-то нужного и важного, я не знала для чего именно.

Признаться, я даже не удивилась, когда однажды в шесть утра раздался звонок в дверь. Я поплелась и открыла, не спрашивая «кто там?». Мне было, если честно, все равно. Настя уснула дай бог часа полтора назад. На пороге стояла женщина.

– А где баба Нюся? – спросила она строго и требовательно.

– Хотела бы я знать, – ответила я.

– Вы Мила? – так же строго поинтересовалась женщина. – Мама Насти?

– Да, а вы кто?

Незнакомка молча вошла в нашу квартиру как в свою собственную и стала доставать из объемной тележки на колесиках бутылки, свертки и банки.

– Что это? – Я плохо соображала.

– Как что? Молоко, масло, творог, яйца. Неси.

– Что нести?

– Куда переливать молоко будешь! Я ж тебе свои банки не отдам!

– Ничего не понимаю, – призналась я.

– Болеешь, что ли? – участливо, но все так же строго спросила незнакомка.

– Болею. И у Насти зубы режутся.

– Молодая, а хилая. Все вы такие. – Женщина бурчала, но, пройдя на кухню, удивительным образом находила на полках и нужные банки, и лотки для творога. Будто знала, где что стоит. Наконец я поняла, для чего предназначены куски марли – процедить, откинуть, подвязать, прикрыть. Я смотрела на женщину так, будто та исполняла цирковой номер. А иначе как я могла объяснить, что она открывала шкаф и доставала нужную кастрюлю и даже в банках не запуталась. Открыла, насыпала, налила, поставила на плиту, и уже через десять минут я ела манную кашу.

– Ну вот, так-то лучше. Сейчас тебе сырников еще нажарю, а то творог жалко. А вот здесь для Насти, поняла?

Кажется, я даже кивала, но, если честно, меня больше занимала каша. Я собиралась попросить добавки.

Женщина, Марина, оказавшаяся давней знакомой бабы Нюси, все и объяснила. Она торговала на рынке уже десять лет, и наша нянька была у нее постоянной клиенткой. Брала то творожка двести граммов, то масла совсем немного, ряженку очень любила, чтобы непременно с пенкой. А еще бутылку молока козьего иногда себе позволяла. Приходила только к Марине, потому что доверяла – ведь у нее и корова своя, и коза. Марина чистоплотная, каждую марлю в десяти водах отстирает, каждый таз и поддон отмоет. Корма для животных такие, что сам бы ел.

Так вот, в последнее время баба Нюся оставляла специальный заказ, за которым являлась вовремя каждый вторник. Как часы. Если сама не могла, то кто-то из ее подруг приходил и забирал.

– Она не пришла во вторник, – сказала Марина, – и никто за заказом не явился. Конечно, я начала волноваться. А вдруг баба Нюся заболела? Вот и пришла сама. Сегодня среда же. Дошла до церкви, там подсказали, где баба Нюся живет. А уже соседки к тебе отправили. Она мне много про Настю рассказывала. Души в девочке не чаяла. Выхаживала ее. На молоке моем козьем Настя и в весе прибавлять стала. И творожок я для нее отдельный делаю. Нежирный. Вот, смотри, сюда ставлю. Не забудь. Простоквашу. Вот, в банке будет. Баба Нюся говорила, что у Насти диатез был, так сразу все прошло на моей простокваше. А я рада, что дите здоровое растет.

– Диатез? – удивилась я.

– Так это ж не сразу заметишь! Баба Нюся-то увидела! А врачи ничего не делают, пока лялька коркой красной не покроется с ног до головы! С моим внуком так же было. Я невестке своей твердила: диатез, надо простоквашу, яички домашние, да разве молодежь нас послушает? Так что с бабой Нюсей? Заболела, не дай бог? Или уехала куда? Может, старца нового нашла? Где она? В следующий вторник ждать ее?

– Не знаю, она от нас ушла. – Я вдруг заплакала. Роняла слезы в кашу и не могла остановиться.

– Как это ушла? От Насти? Не могла она Настю бросить. Она ж только в ней свою жизнь видела, – ответила Марина. – Да и такие, как баба Нюся, не уходят просто так, за здорово живешь.

– Видимо, смогла. Я не знаю, куда она уехала, и соседки не знают, я всех спросила.

– Обидела ты ее, что ли?

– Наверное, обидела, но не специально. Не со зла. Если бы я знала, где баба Нюся, сама бы за ней поехала и вернула. Да пешком бы за ней пошла, знать бы дорогу.

– Да, бывает так. Скажешь что-то в сердцах, а потом сама себя съешь. Ну кто за язык-то тянул? Я сама такая – сначала как скажу, а потом не помню, что и говорила. Вот с невесткой поругалась, не разговариваем. А спроси меня, из-за чего, так не помню. Беда, беда. Вот уж беда. А муж твой где? Почему одна-то?

– Муж к маме ушел.

– А свекровка, что, не помогает?

– Нет.

– Ох ведь. И что, приняла его? Да неужто? И назад не отправила? Мой сын тоже уходил, когда внук родился. Говорил, выспаться хочу. Так я его пинками из дома вытолкала и велела к жене и ребенку возвращаться. Выспаться он хочет – на том свете все отоспимся. Ладно, пойду я. Так как со следующим вторником теперь?

– Не знаю.

– Тогда я знаю. Я принесу, но рано. Часов в шесть. А потом на рынок. Но ты это, бабу Нюсю найти надо. Ради совести собственной. Вдруг она заболела и в больнице лежит? Или еще что пострашнее случилось, не дай бог? А ты знать не знаешь. Надо найти. Не бывает такого, чтобы никто не знал. Надо у людей поспрашивать.

В тот момент я вдруг поняла, что должна делать – сохранить то, что создала наша нянечка. Домашнее молоко, масло, простоквашу для Насти. Связи на рынке. Мне хотелось думать, что баба Нюся вернется. И я не могла ее подвести хотя бы в такой малости, как еда для Насти. Марина провела мне инструктаж – что прокипятить, что не хранить без обертки, чтобы не заветрилось, куда баба Нюся добавляла домашнее масло и как подсыпала немного сахарку в простоквашу, чтобы стало послаще.

Я накормила Настю остатками манной каши, сваренной Мариной. Настя ела так, что чуть ложку не проглатывала, узнав привычный вкус. На полдник я дала ей творожок с запеченным яблоком, как научила Марина, и Настя тоже все съела.

Марина объяснила мне и про кастрюли – в этой молоко кипятить, в той, что самая маленькая, – варить кашу, в средней компот из сухофруктов, но жиденький, поменьше кураги и чернослива, чтобы понос у ребенка не случился. А вот эта тарелка для домашнего масла. Не перепутай с обычным. Вот в ящике у бабы Нюси резинки аптечные, бумажки и карандаш простой. Это чтобы подписывать банки и бутылки – когда молоко прокипячено, когда масло появилось в холодильнике. Все четко.

– А я гадала, зачем эти бумажки! – Я наконец успокоилась и смогла рассмеяться.

– Ох, забыла спросить, а что с ряженкой-то делать будем? Нести? Ты же не пьешь, баба Нюся для себя брала, – задумалась Марина.

– Буду пить ряженку, – ответила я.

Ряженка оказалась такой вкусной, что я даже не заметила, как выпила всю банку. И пенка была вкуснейшей.

Я отсчитывала деньги для Марины и удивлялась, как всегда экономная, даже прижимистая, баба Нюся могла покупать так дорого.

– Да, дороговато, знаю, – Марина заметила мое удивление. – Баба Нюся говорила, что нельзя экономить на еде для ребенка. Пусть нас пучит от голода, но ребенок получит лучшее. Баба Нюся – мудрая женщина.

– Да, это так, – признала я.

– Мы, когда росли, многого не понимали. Думали, все как-то выживают. Дети вечно ходили полуголодными. Я с цыплятами из одного таза пшенную кашу ела. Один раз яйцо из-под курицы тайком стащила, так мать меня потом по всему двору гоняла веником. У нас в огороде грядка щавеля росла. Я эту грядку обдирала, но никак не могла наесться. Теперь на щавель даже смотреть не могу и суп не могу щавелевый есть. Сразу во рту кисло становится и живот крутит. Муж мой мясником на рынке работает. Так он вообще дома мясо не ест. Рыбу любит. Он в детстве как-то съел свиную отбивную, которую его мать для отца пожарила. За отбивную свое золотое кольцо не пожалела, отдала, хотела мужа порадовать. А мой муж, мяса не видевший месяцами, разве что кости суповые, съел эту отбивную. Мать его избила ремнем так, что он неделю сидеть не мог. Вот с тех пор даже от запаха свинины его тошнит. Но стал мясником. Еще в детстве решил, что станет именно мясником, чтобы есть мясо, когда захочется. Вот ведь как бывает.

– Да, я тоже в детстве голодная ходила, – призналась я, – но все равно полегче было. Я выросла не здесь, в Крыму. Мы и яблоки воровали, и рыбу ловили. Да и огородов хватало. Картошку всегда могли накопать и запечь в золе. Но все равно есть хотели. Я спортом стала заниматься, потому что нас там кормили бесплатно и сытно. Стимул был – играть хорошо, выигрывать. Меня сюда, в Москву, забрали, чтобы за сборную играла. Так я многие продукты только здесь впервые и увидела. Бананы попробовала, когда мне уже лет четырнадцать было. И омлет. У нас никто омлет не жарил, только яичницу. Ну и хлеб черный тоже только здесь попробовала. У нас только серый лежал, а черный, бородинский, никто и в глаза не видел. Меня подруга научила – на бородинский хлеб соль насыпать и есть. Или корочку чесноком намазать. Мы в Крыму сахар на масло сыпали и с белым хлебом, а с черным и солью – в сто раз вкуснее. До сих пор для меня это лакомство. Еще вафли, самые простые. Когда Настю рожала и в роддоме лежала, мне все было вкусно. Другие девочки капризничали, жаловались, родным звонили, чтобы принесли еду, а я их порции каши забирала. У меня все в роду полные, с бюстом, а я с узким тазом, без груди, выше среднего роста. Мать злилась, говорила, что ей надоело солитера кормить.

– Ох, дай бог, чтобы наши дети голода не знали. Ты это, верни бабу Нюсю. Поищи ее. Сходи в церковь, там поспрашивай, может, кто и знает. Мне не сказали, а тебе, глядишь, и признаются. Еще дочку свою возьми. Тогда точно у кого-нибудь сердце не выдержит – расскажут по секрету. А если не расскажут, так найдут того, кто передаст бабе Нюсе, что ты ее ищешь и вернуть хочешь. Знаешь, она ж только про Настюшу и рассказывала. Про родную внучку так не рассказывают, как она про твою девочку.

– Да, буду искать, – пообещала я.

И не обманула. Вскоре я была готова принять православие, иудаизм, мусульманство и любую другую религию, лишь бы Настя перестала надрываться от крика. Она стала плаксивой и беспокойной. Педиатр в поликлинике не нашла никаких проблем и пожала плечами – все дети плачут. Вторая жена Митьки, которую я опять вызвала, посоветовала побольше гулять, делать зарядку, массаж и устраивать ванные дважды в день с нагрузкой. Да, стало полегче – я выматывала Настю массажем, упражнениями, которые ей пошли на пользу. Она хотя бы стала лучше есть. Но я не могла понять, с чего вдруг дочь может заплакать. Истерика начиналась ни с того ни с сего. Еще секунду назад дочь могла улыбаться и спокойно грызть погремушку, как вдруг заходилась криком.

Соседки сверху и снизу и даже сбоку то и дело заявлялись и спрашивали, почему Настя так плачет и что случилось. Я даже дверь перестала закрывать, чтобы лишний раз не бежать на звонок. Моя квартира превратилась в проходной двор, а заодно и в хлев – я не успевала навести порядок, помыть полы. Как уж это удавалось бабе Нюсе – ума не приложу. К тому же я страдала от собственного бессилия. Ничего не успевала, бралась за одно дело и не могла довести его до конца. Я решила строго следовать рецептам бабы Нюси и кормить Настю как положено. У плиты убивалась. Что-то без конца процеживала, перемалывала, перемешивала. В результате получалась порция на две столовые ложки и гора грязной посуды.

И только потом до меня дошло, что за все время ни Илья, ни свекровь даже ни разу не позвонили узнать, жива ли я вообще. Впрочем, внимания мне хватало, даже в избытке. Соседки не оставляли меня без присмотра, заходя с проверкой и жизненно необходимым советом – чашки баба Нюся всегда чистила содой. Кастрюли – горчицей. Пеленки для Насти с двух сторон проглаживала. Впрочем, от соседок была и польза: одна принесла натертое на терке детское мыло – специально для стирки детских вещей. Другая конфисковала у мужа из гаража медицинский спирт и принесла мне – на всякий случай. Спирт в хозяйстве всегда пригодится. Третья пришла и перемыла все окна.

Собственно, одна из соседок и подсказала способ, как угомонить младенца – выдала Насте кастрюлю и половник, и дочь с остервенением принялась бить половником о кастрюлю. Еще соседка собрала Настины погремушки, прицепила их к бельевой резинке, а резинку к стульчику, так что мне больше не приходилось по сто раз наклоняться, чтобы поднять погремушку. Я постепенно узнавала секреты, которыми, кажется, владели все женщины, кроме меня: Настю надо держать не лицом к себе, а спиной, тогда ей будет интересно разглядывать окружающий мир, кашу можно сварить с вечера, и утром встать на полчаса позже.

Как-то я уснула днем, даже не помню, как это случилось. Просто провалилась в сон. И очнулась в холодном поту, потому что в доме было тихо. Слишком тихо. У меня чуть сердце не остановилось. Я подскочила и только после этого заметила, что Настя спит рядом, у меня под боком. Видимо, кто-то из соседок положил ее мне в кровать. Я легла и проспала еще час. Как и Настя. С тех пор я спала с ней в одной кровати. И ночью, и днем. Мы обе стали наконец высыпаться. И я даже не думала о том, где будет спать Илья, когда вернется от мамы. Его половина кровати оказалась занята, и я бы и дальше предпочла спать с дочерью, а не с мужем. И отчего-то знала – Илья больше не вернется. Разве что за вещами.

Постепенно я приходила в себя. И однажды увидела собственное отражение в зеркале. В голове появилась только одна мысль: «Хорошо, что меня не видит Димдимыч. Убил бы». Я тогда начала хохотать как ненормальная. Даже Нинке позвонила, и мы смеялись вместе. Оказывается, у нее было точно так же, когда она увидела свой живот после родов. Тоже первая мысль была про Димдимыча. Я начала делать зарядку, выпрыгивания, качать пресс, и, как ни удивительно, активная утренняя гимнастика приводила меня в чувство, заставляла проснуться. Тело отзывалось с благодарностью.

И как раз в тот момент, когда я качала пресс, приехала свекровь, хотя обычно она раньше двенадцати из дома не выходила. Я думала, что это соседка, и привычно крикнула «открыто», продолжая делать наклоны. Ирэна Михайловна, видимо, рассчитывала на другое – застать меня нечесаную, немытую, в старом халате, заплаканную. А тут увидела, как я бодренько качаю пресс и сияю свежим румянцем – результат ежеутреннего холодного душа по завету Димдимыча.

– Вижу, у тебя все в порядке, – процедила она сквозь зубы. – Я Илюше говорила. Но он переживал за тебя и просил меня заехать, помочь.

– Просто решила потихоньку восстанавливать форму, – ответила я.

Ирэна Михайловна вернулась в коридор к телефону и позвонила сыну.

– Я же говорила, что все прекрасно, – вызывающе громко сказала она. – Качает пресс.

Ирэна Михайловна говорила с такой интонацией, будто я как минимум в тот самый момент собираюсь отдать ребенка в дом малютки, а как максимум – быстро найти замену мужу и пуститься во все тяжкие. Причем, с точки зрения Ирэны Михайловны, – разгульное поведение считалось более страшным грехом, чем отказ от ребенка. Судя по лицу моей свекрови, Илья не понял, в чем проблема. Качает пресс? Ну и хорошо. А что не так? Ирэна Михайловна поняла, что ждать от сына поддержки не придется, и пошла искать, к чему придраться. Но на кухне царил порядок – спасибо соседке, на плите стояла каша, в холодильнике – чего только не пожелаешь, спасибо Марине. Свекровь, поджав губы, объявила, что я эгоистка, раз мне наплевать на собственного мужа, которому лучше жить с матерью, чем с женой, и уехала.

Я продолжала делать наклоны и стоять в планке. Я улыбалась. Ирэна Михайловна сбежала из-за себя. Илья был не готов к роли отца, а моя свекровь к роли бабушки. Напротив, она всегда подчеркивала, как прекрасно выглядит, хотя у нее такой взрослый сын. Но никогда не говорила, что она стала бабушкой. И даже мне успела поставить условие – чтобы Настя называла ее не бабушка, а Ирэна. Свекровь могла отстоять безумную очередь в театральную кассу, чтобы попасть на премьеру. С легкостью отправлялась на другой конец города, чтобы забрать билет на концерт в консерваторию. Но с внучкой ей было тяжело и неинтересно. Свекровь утомлял быт и все, что с этим связано.

Но я на нее не сердилась. Мама ведь тоже тогда приезжала. И тоже не ради меня и внучки. Получилось, что ради себя. Ей никогда не нравились подарки, которые я ей отправляла, и она хотела сама походить по столичным магазинам, выбрать понравившийся комплект белья, купить колбасу. Отчего-то мать думала, что я специально беру для нее плохое. А тут я ей позвонила и сообщила, что болею. В тот день мне стало совсем нехорошо, лишь этим я могу объяснить свой звонок. Все-таки дочь всегда ждет помощи именно от матери. Если честно, о звонке я забыла уже на следующее утро, поэтому удивилась, что мать решила приехать. Но я была очень рада ее видеть и испытывала благодарность. Ровно до того момента, пока не распознала главную цель визита.

Мать быстро убедилась в том, что я присылаю ей самое хорошее. Она увидела, сколько стоят в Москве комплекты постельного белья и колбаса. Что хорошие конфеты не лежат на полках, а их нужно доставать. Она стала считать деньги, причем мои, и обвинять меня в неразумных тратах. Зачем я ей подарила серебряную цепочку, например? Лучше бы деньгами отдала. А ту колбасу на Новый год? Тоже лучше бы деньгами.

– Мам, цепочку ты носишь и радуешься. А деньги все равно проедятся.

Мать собиралась пробыть со мной недели две, но уже через два дня попросила купить ей обратный билет. На ближайшую дату. За эти два дня она разве что один раз подержала Настю на руках.

Билеты, что мать тоже не знала, не покупались, а доставались, как и колбаса, тем более на южное направление. И ближайшая возможная дата, даже учитывая связи и переплаты, оказывалась через три недели. Не раньше. Да и то – верхняя полка плацкартного вагона. Мать согласилась, но эти три недели превратились для меня в настоящий кошмар. Даже Ирэна Михайловна показалась ангелом во плоти, а вовсе не мегерой. Мать страдала, хотя тогда о болезни речи еще не шло. Она оказалась не настолько легкой в общении, чтобы сразу завести подруг, знакомых. От соседок, которые проявляли участие, шарахалась. Даже поход в магазин вызывал у нее стресс – другие полки, другие продукты, непонятно, что брать. Все другое, даже картошка. У нас в квартире стояла электрическая плита, а мама привыкла к газу. С легкостью могла поменять газовый баллон, но никак не могла отрегулировать ручку электрической плиты. Подолгу стояла над кастрюлей, то снимала ее, то снова ставила. Проверяла рукой нагрев, ругалась, что опять час пройдет, пока вода закипит. Или она ставила на полную мощность, и вода выкипала, гречка или рис подгорали. Если Ирэна Михайловна просто не любила бытовые заботы, они ее утомляли и раздражали, то моя мама элементарно не справлялась. И главное – она совершенно не собиралась мне помогать, не считала это своим долгом бабушки. Даже когда Настя плакала, а я была в душе, мать никогда не подходила к внучке, чтобы ее успокоить.

– Поплачет и перестанет. Нечего к рукам приучать, – отвечала она, когда я выскакивала из ванной мокрая, в мыле и кидалась к Насте.

Я, едва очнувшись от депрессии, болезни и ощущения одиночества, опять погружалась в свои самые темные страхи и тревоги. Опять оказалась привязана к дому, поскольку следить приходилось не только за Настей, но и за матерью, а заодно и за тем, чтобы она не забыла выключить плиту, закрутить кран и не покалечиться о гладильную доску. Мать привыкла гладить на большом письменном столе, разложив одно на другое байковые одеяла. От раскладной доски она шарахалась и считала, что невозможно гладить на такой узкой поверхности. Подходящего же стола у нас не имелось.

Я старалась не вникать и одним ухом слушала про доску, газ и прочие неудобства. По утрам оставляла Настю соседке и бежала в парк. Сорок минут пробежки возрождали меня к жизни. Но раз появилась родная бабушка, я должна была оставить Настю ей, а не соседке. Так я считала. Когда я вернулась из парка, в квартире собралась толпа. Оказывается, Настя рыдала, а из нашей квартиры точно пахло горелым.

– Я газету сожгла, что такого-то? – удивлялась мама.

– А зачем? – спросила я.

– Не скажу. – Мама замолчала.

Я успокоила и выпроводила соседок. И снова спросила, зачем маме приспичило жечь газету.

– Посрать сходила, запах остался! – рявкнула мать.

– Там освежитель воздуха есть. – У меня просто слов не нашлось.

– Ох, ну прости, не по-вашенски сделала, а по-колхозному! – Мать, естественно, обиделась. – Сама-то давно бумагой, а не листьями начала жопу подтирать? Нашлась цаца.

Постепенно мать раздражалась все больше и по малейшему поводу. Любое столкновение с реальностью обещало закончиться нервным срывом. И мать будто специально притягивала происшествия. Один раз застряла в лифте и, когда ее вытащили, поклялась больше не заходить в кабину. Поднималась по лестнице, тяжело дыша, останавливаясь отдохнуть в пролетах. Еще и тяжелые сумки за собой волокла. Никакие силы в мире не могли убедить ее в том, что лифт да, бывает, застревает, но ведь ничего катастрофического не случилось. Поскольку у нее развилась фобия, я спускала Настю в коляске на лифте и ждала, когда спустится мама. Поднимались тоже в два приема – я с коляской на лифте, мать по лестнице. И каждый раз она смотрела на меня так, будто я своими руками хочу убить собственного ребенка. Мне, если честно, стало еще тяжелее. Она плакала, жаловалась на жизнь, снова плакала. Спасибо Мишке – он вдруг через знакомых чудом нашел билет, причем в купе и на нижнюю полку. Я готова была переплатить в три раза, но даже этого не потребовалось.

– Миш, спасибо! – Я чуть не плакала от благодарности.

– Ага, – как всегда легко ответил он, – сочтемся, подруга. Вот выйдешь за меня замуж, я за все отыграюсь.

Когда я сообщила матери, что она уезжает через три дня, да еще в купе и на нижней полке, та устроила скандал. Кричала, что я ее на улицу выгоняю. Родную мать выставляю из дома. В оставшиеся до отъезда три дня я сама была готова повеситься или сбежать с Настей куда угодно. Я предлагала матери сходить в кино, в театр, да хоть в цирк. Она отказывалась. Сидела и смотрела в одну точку.

За день до отъезда мать поехала на рынок, чтобы купить «нормальную капусту». Ходила и говорила, что нужно непременно купить капусту и засолить. А магазинная – подгнившая. И она не уедет, пока не засолит для меня капусту. Хотя бы один таз. На рынке она купила сразу четыре кочана. Хваталась за сердце, что дорого. Но вышла довольная и дошла до автобусной остановки. Как назло, подъехал не обычный автобус, а длинный, с гармошкой посередине. Мать очень боялась именно гармошки. Считала, что, если случится авария, именно из-за подобной конструкции автобус сложится пополам и все умрут. Она пропустила один автобус с гармошкой, второй, но обычный никак не приезжал. И уже в третий, тоже с гармошкой, ей пришлось сесть. Потом она не могла объяснить, отчего встала не в салоне, а прошла именно в середину и встала на круг, который движется, когда автобус поворачивает. Вроде бы держалась за поручень. Но когда автобус стал поворачивать на кругу, мать не удержалась и упала – сумка с капустой улетела в одну сторону, она в другую. Кочаны, естественно, выкатились из сумки. Матери добрые люди помогли подняться, собрали по салону капусту и под руки вывели на нужной остановке. Она села на лавочку на остановке, поставила рядом с собой сумку, вынула один кочан, второй, третий, четвертый – все были грязные, помятые. Она так и оставила свою авоську с капустой на лавке. Вернулась домой с пустыми руками. Легла на диван и заплакала. Я не могла ее успокоить. Капуста стала последней каплей. Илья, которому я в кои-то веки позвонила и велела срочно поехать на рынок и привезти ровно четыре кочана, даже не стал спорить. Видимо, мой тон не предполагал дополнительных вопросов. Но даже свежие кочаны маму не успокоили. Она сказала, что не сможет их засолить после всего, что случилось. Засолка получится или горькой или кислой, как настроение хозяйки.

– Зря я приехала, – сказала мама, и мне было очень больно это слышать.

Я проводила ее на вокзал, а до этого забила сумку продуктами, подарками и всем тем, что имелось в столице, но считалось дефицитом в нашем городке, – хорошим мылом, косметикой, колбасой, колготками. Мне очень хотелось, чтобы мама была рада, но оказалось, что я опять во всем виновата.

Мать, вернувшись домой, первым делом сообщила всем соседкам и подругам, что я ее выгнала. Буквально выставила за порог. В три дня достала билет, да еще и в купе на нижнюю полку. Вот как сильно хотела избавиться от родной матери. Соседки спрашивали, как она провела время с внучкой, но мамина память сохранила только самое плохое – застрявший лифт, автобус, в котором она упала, испорченную капусту, электроплиту вместо газовой.

Соседки ахали и говорили, мол, правильно уехала. Мать, заполучив благодарную аудиторию, продолжала сыпать страшилками – что дети в Москве не могут ходить дома в тех же ползунках, что и на улице. Надо переодевать. Что колбаса не лежит на полках в магазине, а продается только в специальном отделе. Соседки снова ахали и жаждали новых подробностей. Мама вдруг стала популярной рассказчицей и получала от своей славы удовольствие. Она в красках описывала, как я сплю с Настей, что категорически неправильно и вредно. Рассказывала про зятя, который живет с матерью, а не с женой, и это считается нормальным. А я, то есть жена, даже не переживаю по этому поводу. Мать рассказывала соседкам, какие бешеные деньжищи я плачу за творог и молоко, которые мне приносят на дом. Лишь бы самой на рынок не ходить. Что днем я заваливаюсь спать. В рассказах, становившихся все красочнее и подробнее, я превращалась в чудовищную мать, мой муж – то в инфантильного идиота, который живет с матерью, то в богатея, который швыряется деньгами почем зря. Моя свекровь, которую мать видела один раз в жизни, да и то мельком, в ее описании обрастала кольцами с бриллиантами на каждом пальце. Начес на голове сватьи становился все выше, а наряды – все богаче. Мол, даже летом в шубе ходит.

Мать придумала себе историю, в которую сама же и поверила. Она демонстрировала соседкам содержимое сумки, которую я забила вкусностями и дефицитными товарами, истратив последние деньги, и, потрясая палкой дефицитной колбасы, говорила, что такую даже собаки не станут есть. Гадость. Что сыр воняет так, будто год пролежал. А комплект постельного белья наверняка покрасится при первой же стирке. Еще мать со слезами признавалась всем желающим ее слушать, что я стала не нормальным врачом, как она думала, а не пойми кем. Мозги людям прочищаю. Нет чтобы гипс накладывать, аппендицит вырезать – это достойно, нужно. А как мозги лечат – все знают. Вон, психушка на выезде из поселка. Мимо проезжать страшно, не то что туда попасть. Больных ремнями к кровати привязывают, вату в рот засовывают, чтобы не орали, и пичкают таблетками. И я, со слов матери, именно этим и занималась – привязывала людей и доводила их до состояния овоща. Мать утверждала, что и ее я пыталась довести до психушки, но ей удалось спастись, потому что она не пила, а тайком выплевывала таблетки, которые я ей подсовывала.

Соседки, прежде слушавшие с интересом, начали сомневаться в правдивости рассказов и за спиной матери судачили, что как раз психушка моей матери не помешает, раз такое про дочь рассказывает. Забрали колбасу, сыр, постельное белье и все, что было в сумке, – мать демонстративно выставила мои подарки рядом с помойкой. И соседки говорили, что колбаса хорошая, когда еще такую увидишь. Белье шикарное, ткань на ощупь, что шелк настоящий. Да и не бывает такого, чтобы летом в шубах ходили и с бриллиантами на каждом пальце. Так что точно наговаривает почем зря.

Я очень хотела приехать летом домой, чтобы Настя увидела море, получила дозу витамина D, походила по нашей полугальке-полупеску. Я строила планы на этот отдых, думала о нем, даже мечтала. Как мы с Настей уедем в мае, будем нюхать розы, бросать камушки в воду, а я буду плавать в ледяной воде.

О россказнях матери я узнала от Катьки, которая еще не была второй женой моего брата. Мы учились в одной школе, Катька на четыре класса младше. Наглая, но совсем не дура. И добрая, что я особенно ценила. Вот она мне и позвонила.

– Не надо вам с Настькой сюда ехать, – сказала она и пересказала, о чем судачат в поселке.

– Всегда все сплетничают. Мне не привыкать, – ответила я. – Поговорят и забудут.

– Не надо ехать, – настаивала Катька, – хуже будет. Мать твоему брату голову дурит про завещание, про деньжищи ваши несметные рассказывает. А тот опять бухает. Ну и как напьется, давай шляться по поселку и орать на каждом углу, как он тебе удушит собственными руками, чтобы тебе даже грядка картошки не досталась. Уже все мозги пропил – поверил ведь, что ты мать хотела отравить или в психушку сдать. Ну и чё твоя Настька здесь увидит? Да если бы я могла, сама бы отсюда свалила. И это… мне кажется, у матери твоей с головой точно того.

– Спасибо, что сказала, – ответила я. – У нее всегда того.

– Так я не за этим звоню, – Катька всегда была прямолинейной. – Мне вообще-то платье нужно, свадебное.

– И в чем проблема? – не поняла я связи.

– Я хочу городское, модное, а не нашенское, – ответила Катька.

– Катя, я все еще не понимаю, – призналась я.

– Чё непонятного? Я буду тебе все рассказывать, а ты мне пришлешь платье. Это будет подарок. Я же за Витька замуж выхожу.

– А Витек в курсе?

– Пока нет. Но если у меня будет платье, он никуда не денется.

– То есть за информацию ты требуешь платье?

– Не, я просто хочу платье.

Катька действительно вышла замуж за Витька. В платье, которое я ей прислала. Мать позвонила и спросила, с чего вдруг я решила подарить этой шалаве дорогущее платье? Позвонила Лариска, обиженная. Мол, у нее такого платья не было. Я просто перестала отвечать на звонки.

Катька, что меня потрясло, честно отрабатывала подарок – звонила и сообщала, как моя мать устроила скандал на свадьбе, назвав ее шалавой, раз она продалась за платье. Как продолжала рассказывать про меня всякие ужасы, но ей уже никто не верил – разве плохая дочь, раз на платье не поскупилась и еще деньги прислала? Про деньги, отправленные мной, Катька тоже всем растрындела незамедлительно. Даже заставила Витька позвонить мне и поблагодарить. Так что Катька, можно сказать, спасала мою репутацию, но все равно не советовала приезжать. Ведь мать, ее новоявленная официальная свекровь, совсем сошла с ума. Уже все заметили. То сидит в доме и не выходит, не докричишься. То уйдет вроде в магазин, уже стемнело, а ее нет. И бегай ищи потом. Они с Лариской и бегают, ищут – одна в одну сторону, другая в другую. А мать в огороде в темноте сидит и грядку с клубникой пропалывает. Хотя клубнику «никогда не садили». Утром мать могла выйти во двор и начать кричать, что опять обнесли огород. В общем, они с Лариской установили график – кто когда к свекровке заходит и проверяет, не пора ли в дурку ее отправлять.

Я поняла, что мои планы на летний отдых рушатся – я просто не смогу жить с матерью в одном доме, не смогу каждый день видеть Катьку с Лариской и слышать, что говорят за моей спиной. Я решила последовать совету Марины и начала поиски бабы Нюси с церкви. Все прихожанки заглядывали в коляску и делали козу Насте, восхищались и угощали баранкой. Но про бабу Нюсю рассказывать отказывались. Будто в рот воды набрали.

– Просто передайте, что я ее жду, – просила я. – Никого не осталось. Свекровь и моя мама не помогают. Муж тоже ушел. Просто передайте, что я совсем одна. И еще скажите, что ряженку у Марины для нее беру каждый вторник.

Кажется, даже все собаки в районе знали, как я жду возвращения бабы Нюси, а ее ждет ряженка. Уж как до нее дошла весть, не знаю, но дошла.

Настя тем временем перевернулась на левый бок, проползла задом на четвереньках почти метр, встала на ноги, держась за шкаф, упала, расплакалась от обиды.

От телефонных звонков я дергалась – звонили то Лариска, то Катька. Слава богу, что не каждый день. Междугородняя связь оставалась дорогой. Так что тот звонок я могла и пропустить. Звонил друг Ильи и интересовался, когда я или он заберем фотографии? Уже месяц лежат. Выбрасывать или как?

Да, я совершенно об этом забыла. Именно благодаря моей матери состоялась лишь одна, как сказали бы сейчас, фотосессия времен младенчества Насти. Мать устроила скандал зятю и потребовала организовать съемку. Она хотела пойти в ателье и сделать торжественный семейный снимок. Но я отказалась тратить на ателье время, считая затею дуростью – наряжаться, пыхтеть в нарядах, сидеть ровно. А Илья расхохотался и сказал, что это давно не модно. А модно – любительская съемка. Будто случайная. Без выверенных поз и строгих лиц. Он выпросил у друга фотоаппарат и несколько раз нажал на кнопку. Снимать, естественно, не умел, никогда не увлекался. Сидение в темной подсобке у приятеля, который что-то без конца проявлял, сушил, перекладывал карточки из одной емкости в другую, подвешивал на прищепках, Илью никогда не увлекало. Про горизонт, фокус и прочие правила съемки он, конечно, представления не имел. Так что на одном из снимков, которые я забрала, запечатлена попа Насти, младенческая, в складочках, больше ничего в кадр у Ильи не поместилось. На другом фото Настины ноги кажутся огромными по сравнению с крошечной головой. Не ребенок, а инопланетянин. Но матери я не собиралась их отправлять. Вряд ли Настина попа украсила бы сервант, где за стеклом всегда стояла наша с братом совместная фотография. Остальные фотографии тоже можно было считать неудачными.

Я прекрасно помнила тот день, когда было сделано то фото. Еще бы не помнить. Вите месяца четыре исполнилось, не больше. Ну а мне уже пять лет было. Мама меня нарядила в платье, которое взяла взаймы у соседки. Платье поражало – в рюшах, складках, с рукавами-фонариками, пронзительно-голубого цвета. Мне оно сначала понравилось, а потом я уже не знала, как его побыстрее с себя стянуть. Оно оказалось мало да еще и сшито из ткани, от которой я начала чесаться. Витьку было не легче. Мама обрядила его в парадный зимний костюм, шерстяной, с шапочкой, с вывязанной на груди Снегурочкой. Мало того что на улице стояла жара, так еще и комплект был мой, перешедший Витьку по наследству, розового цвета оттенка вырви глаз. Маме он очень нравился. Сама она тоже отличилась и накануне столь важной съемки сделала химическую завивку и покрасилась. Но в парикмахерской завивку передержали, и мама вышла в кудельках, которые невозможно было хоть немного выпрямить, да еще и красного цвета вместо каштанового.

Маленький Витя не признал в женщине собственную мать, перепугался, закричал и начинал надрываться, стоило маме к нему приблизиться. Выбранная для фотографии красная кофта с люрексом оказалась одного цвета с мамиными волосами, но другую блузку мама решила не надевать. Если уж она один раз что-то выбрала, то решение было окончательным, сколь бы неразумным оно ни казалось. Конечно, мы выглядели так, что нас облаивали все собаки, кошки разбегались с шипением, задрав от возмущения хвосты, соседки из последних сил пытались подавить хохот, а фотограф чуть не сшиб фотоаппарат в тщетной попытке сбежать в подсобку. Он сразу почувствовал, что съемка предстоит непростая, хотя имел железные нервы и прошел путь от скамейки на набережной, мучительных хождений по пляжу с обезьянкой и удавом до собственного ателье в центре поселка.

Ну почему я запомнила именно тот день, а не какой-нибудь другой? В памяти остались все ощущения и страдания поминутно, до мелочей. Начиная с того момента, когда натянула на себя платье и мама велела не размахивать руками, чтобы наряд не треснул по швам. Я пыталась натянуть платье хотя бы спереди, чтобы оно казалось подлиннее и прикрывало трусы, но мама запретила. Так что я шла эдакой безумной Мальвиной, правда, без синих волос, а с короткой стрижкой – результат эпидемии педикулеза, случавшегося у нас как минимум трижды в год, – и катила коляску с младшим братом, одетым в шерстяной зимний костюм розового цвета со снегуркой на груди. Витя орал всю дорогу – ему было жарко. Стоило маме подойти, чтобы его успокоить, как Витек закатывался новым приступом истерики, не признавая в страшной красной женщине собственную мать.

Помимо красной кофты с люрексом, мама надела красные шорты, в которых обычно пропалывала огород, считая их единственным подходящим вариантом под нарядную кофту. С чего ей это взбрело в голову, было не понять. Шорты и кофта совпадали разве что цветом. Мы производили впечатление чокнутого семейства. В ателье мама объяснила, как должна выглядеть парадная фотография – я сижу на стуле, держу на коленях младшего брата, а мать стоит за нами. Тогда и шорты будут не видны.

– Цветную будете делать? – уточнил фотограф, надеясь на лучшее и здравый смысл заказчицы.

– Естественно, – ответила мама, фыркнув. Разве и так не понятно? Конечно, цветную, раз девочка в голубом платье, мальчик в розовом, а мать в красном.

Фотограф несколько раз щелкнул затвором. На фотографиях я сижу с таким лицом, будто готова убить младенца, которого держу на руках. Мама запретила мне улыбаться, потому что фото – торжественное. Витя доорался до того, что стал такого же цвета как мамина кофта и волосы. Мама же, сверкая люрексом, тоже стоит с кровожадным видом. Она не успокоилась и помимо семейного фото заставила фотографа отдельно сделать Витин портрет. Поскольку мой брат в силу возраста еще не умел сидеть, мама спряталась за стулом и держала его. Витя сползал, кричал, плакал. На получившейся фотографии прекрасно видны мамины руки, которые держат младенца, ее нога за стулом. И Витя, зареванный до такой степени, что похож на китайчонка.

Отдавая матери эти карточки, фотограф ожидал скандала, крика и всего остального – сам, когда проявлял, вздрагивал. Это была худшая съемка в его жизни. Даже пьяные отдыхающие с обезьяной в юбке получались лучше, чем мы на семейном фото. Даже старый удав, который уже сам готов был себя удавить, лишь бы избавиться от обязательного сезонного позирования с детьми и взрослыми всех возрастов, выглядел здоровее нашего Вити. Ну а расцветкой мама вполне могла соперничать с попугаем Карошей, который раз в год приезжал с цирком шапито.

Но мать была счастлива. Она поставила фотографии за стекло в сервант и любовалась. Ей было наплевать, что соседка, у которой она взяла для меня платье, перестала с ней разговаривать. Ведь я все же разорвала платье по шву, и Витя дважды надул мне на подол, оставив характерные желтые разводы. Мать платье не отстирала, а отдала как есть.

Я рассказывала Илье про ту съемку, он хохотал. Но в чем-то я могла понять мать, когда увидела фотографии себя с Настей, Насти с мамой, Ильи с Настей и со мной. Любительские, смытые. На всех фото я улыбаюсь во весь рот, как дурочка из переулочка или как если бы у меня случился спазм лицевого нерва. Илья высовывает язык и подставляет рожки, надувает щеки и корчит рожи. Настя куксится, плачет, явно обкакалась. Мама сидит, скорбно поджав губы. На всех фотографиях с одинаковым выражением лица. Будто вокруг враги, а она партизан на допросе.

Я раскладывала на столе фото, и одно меня потрясло по-настоящему. Его я никому не показывала – ни матери, ни Илье, ни даже Насте. Только Нинке. Я прижимаюсь к дочери, платье задралось, Настя отвернулась, но Илье удалось случайно поймать мой взгляд – полный любви, счастья и того состояния, которое бывает, когда мать смотрит на собственного ребенка. Взгляд, в котором есть Бог, как сказала Нинка.

– Ты должна думать о ребенке, когда снимаешься. У тебя даже внешность меняется. Другое лицо. Космос в глазах, – заметил друг Ильи, когда передавал мне конверт с фотографиями.

И он был прав. На всех фотографиях я получалась замечательно. Мне только стоило подумать о Насте, а потом о Марьяше. Во мне появлялись свет, космос, радуга в глазах, которые равнодушно и всегда четко фиксировала камера.

Эту фотографию я вставила в собственный альбом, рядом со снимком матча, в котором принесла команде решающие очки, и кто-то нас сфотографировал после победы. Мы всей командой на снимке дурные, веселые, адреналин даже сквозь старую фотокарточку хлещет. На соседней странице – фотография, когда я впервые взяла на руки Марьяшу. Внучка. Тот же свет. Те же ощущения. Та же магия. На фото я выгляжу такой красавицей, что сама себе нравлюсь. Марьяшу в конверте и не видно, а меня будто к розетке подключили, и я свечусь изнутри, как новогодняя елка. В свой альбом я вставляла снимки тех моментов, которые были по-настоящему дороги. Их было не больше десяти за всю жизнь. Этот альбом не видела даже Нинка. Когда я болела или становилось тяжело, я доставала его и пересматривала. В моем альбоме нет ни одной фотографии с Ильей.

* * *

– Баба Нюся вернулась? Наверняка вернулась! Ну, скажите, что да! – Анна смотрела на меня с видом ребенка, которому был обещан торт в честь дня рождения, но тот в последний момент могли заменить на пирожки с мясом.

– Вернулась, – ответила я.

– Я так и знала! Не могла она пропасть с концами! – воскликнула Анна, едва не подпрыгивая на стуле от восторга и желания узнать продолжение истории. – А когда? Почему? Кто ее нашел?

Исходив всех соседок, кинув клич на рынке, в церкви, у соседок в поисках бабы Нюси, я не знала, чего ждать. В какой-то момент даже свыклась с мыслью, что, возможно, и не очень нуждаюсь в няньке, поскольку со всем научилась справляться. Только по вечерам заедала тоска. Я хотела работать, и банально требовались деньги. Илья, заработав приличную сумму на проекте, очень быстро сумел этой суммой распорядиться. Отдал часть денег маме на ремонт дачи. Там давно сбоил водопровод, трубы требовали замены, но Ирэна Михайловна решила отложить ремонт на потом, а вместо этого построить беседку, о которой, как оказалось, всегда мечтала. И построила. Беседка, выкрашенная в задорный желтый цвет, смотрелась неуместно рядом с туалетом, выкрашенным в желто-зеленые цвета. Илья уговорил меня съездить на дачу. Не знаю, что на меня нашло, но я согласилась. Ради Насти. Чтобы она хотя бы глотнула свежего воздуха. Да еще Ирэна Михайловна позвонила, что делала в исключительных случаях, и попросила нанести ей визит. Она вырастила кинзу на собственной грядке, помидоры в парнике. Огурцы, правда, купила на рынке. Мечтала угостить меня салатом. И, естественно, продемонстрировать беседку.

Илье было хорошо, я это видела. Планировалось, что мы переночуем на даче, а утром вернемся в город, как выспимся и спокойно позавтракаем. Но уже через десять минут пребывания на даче со столь любимой свекровью и мужем я готова была сбежать куда угодно и как угодно. Да, в том месте, где я выросла, в поселке на берегу моря, понятие дачи отсутствовало в принципе. Я не могла понять, в чем прелесть подмосковных сосен, грязной, мелкой, вонючей речушки, неспелых помидоров, зудящих комаров, которые покусали не только меня, но и Настю. Дочь плакала, а на ее ножках раздувались все новые красные следы от укусов. У меня начал болеть живот, я хотела в туалет и спросила у мужа, где у них принято справлять нужду.

– Мне было лет двенадцать, когда я его покрасил, – торжественно сообщил Илья, с гордостью показывая на деревянное сооружение во дворе, служившее отхожим местом. Да, потом туалет появился и в доме, но уличный решили не сносить, а использовать для крайних случаев. Крайние случаи происходили часто – теплый туалет в доме засорялся, и в ожидании сантехников все бегали в уличный. Илья, увлекавшийся футболом, покрасил туалет в цвета любимой команды, и за все годы краска не смылась, лишь поблекла. Аккурат рядом с туалетом Ирэна Михайловна и поставила беседку. Можно сказать, дверь в дверь, стена к стене.

Я пошла в уличный туалет и поняла, что надо уезжать немедленно – живот крутило, мне было плохо. Между щелей я видела свекровь, которая шла к беседке. Естественно, я ничего не могла поделать с собственным организмом.

Мне стало совсем нехорошо. Я оставила рыдающую от укусов Настю в коляске и пошла в дом. Второй этаж оказался под потолок завален хламом – старой мебелью, игрушками, посудой, вещами. Туда даже невозможно было зайти без страха, что на голову что-нибудь не свалится. Я перекладывала вещи, чтобы освободить диван, на который собиралась прилечь. И автоматически откладывала в сторону сломанные предметы мебели, вещи, которые даже на тряпки не годились.

– Ты тут решила навести порядок? – спросила свекровь, поднявшись.

– Нет, просто пытаюсь очистить место. А вам все это точно нужно? – Я показала на внушительную кучу вещей.

– Это память. Моя память! – заламывая руки, воскликнула свекровь и вырвала из моих рук вышедшую из моды лет пятьдесят назад и не имевшую ни малейшего шанса вновь стать модной сумку со сломанным ремешком и застежкой.

– Ну зачем вам эта сумка? – допытывалась я.

– Ты не понимаешь, потому что тебе не хватает образования. Ты не чувствуешь природу вещей! – кричала свекровь.

– Да по мне, так у вас просто срач, а вы пытаетесь выдать его за музей. – Я оставалась категорична.

– Ты выросла в хлеву, поэтому не в состоянии отличить антикварную вещь от дешевки, – стояла на своем Ирэна Михайловна.

– Зато я знаю, что и в хлеву надо мыть полы.

Своеобразные представления свекрови о чистоте не переставали меня удивлять. Всегда тщательно следившая за внешним видом, не позволявшая себе выйти даже в магазин без маникюра и укладки, Ирэна Михайловна полы мыла дай бог раз в месяц, да и то, если подошва тапочек начинала липнуть к полу. Безупречно отутюженные блузки висели в шкафу, на котором лежал как минимум годовой слой пыли. Мою свекровь беспокоил неудачный тон краски для волос, но ей было наплевать, что окна в квартире настолько грязные, что уже не пропускают дневной свет.

Я была приучена к порядку. Во время спортивных сборов Димдимыч лично ходил по комнатам и проверял качество уборки. И если видел разбросанные по комнате вещи или незастеленную кровать, мог отправить зубной щеткой чистить унитаз. Кстати, из своего спортивного детства я вынесла и ценное знание – зубной щеткой можно отчистить что угодно. Самые трудновыводимые пятна исчезают. Если у вас есть всего один комплект формы для соревнований и никаких спецсредств, которые могут вытравить и отчистить пятна пота и крови, вы меня поймете. Перекись водорода – «военное» средство от всего, включая пятна. Перекисью мы могли хоть залиться. От похмелья – две капли на литр, от порезов, ссадин – наружно. От грязных окон – тоже перекись.

Свекровь, у которой даже для дачи имелся отдельный гардероб с непременными шляпами разных цветов и фасонов, устроилась в кресле в новой беседке, сложила на груди руки и задремала. Илья, налюбовавшись туалетом, пошел в сарай в поисках мангала и шампуров. Я стояла с Настей на пороге дачи и не понимала, как выдержу до завтрашнего утра. Настя закапризничала, и я пошла по участку, чтобы ее отвлечь. Но тут же зацепилась за какую-то корягу и чуть не рухнула. И вдруг расплакалась. Со мной, как и с любым человеком, так бывает – на пустом месте, из-за ерунды, становится так плохо, что боль выходит лишь со слезами, которые не поддаются контролю.

– Ты чего? – спросил Илья, но без особого волнения и интереса. Он разглядывал проржавевший мангал, который достал из сарая и, видимо, гадал, сможем ли мы пожарить мясо.

– Мяса у нас все равно нет, – напомнила ему я, – как и еды для Насти. Твоя мама сказала, что ничего брать не надо, я и не взяла. А у нее даже овсянки не нашлось.

– Она солянку сварила. Всегда, когда мы на дачу приезжаем, мама солянку варит, – ответил Илья.

– Ну да, и Настю я тоже солянкой накормлю, – хмыкнула я, продолжая плакать.

– Сейчас съезжу в магазин, куплю тебе овсянку. Чего ты сцену закатила?

Илья вытащил из сарая старый велосипед и стал разглядывать ржавую цепь. Я думала, почему все еще считаю мужем человека, который называет мое состояние «закатила сцену» и не испытывает даже легкого беспокойства?

– Давай мы вечером уедем, пожалуйста, – попросила я, стараясь прийти в себя.

– А смысл было приезжать? Мама так рада, что нам с ней удалось тебя уговорить. Просто у тебя дачи никогда не было, вот ты и не понимаешь.

– Илюха! Это ты? – Какой-то мужик на мопеде, который он сам явно считал крутым мотоциклом, зарулил в калитку.

– Здоро́во! Мил, это Женек, друг детства и сосед по даче. Слушай, а в магаз сгоняем? Хотели шашлык сделать, а мясо забыли. И мангал ржавый.

– Так без проблем. Поехали.

Илья посмотрел на меня так, как смотрит ребенок на мать, прося разрешение погулять. И мать, хоть и не хочет, вынуждена отпустить. Потому что если запретит, то все – обида на всю жизнь. Сын обязательно скажет, что мать его опозорила перед друзьями и вообще он уже взрослый.

– Конечно, – сказала я, – овсянку не забудь.

Илья вернулся через два часа без мяса, без овсянки, зато пьяный в хлам. Он прошел в дом и рухнул на кровать.

– Отлично, – буркнула я. До этого я успела найти у свекрови старую банку, на дне которой распознала нечто похожее на манку. Оставалось надеяться, что у Насти не начнется понос от такой каши.

Не знаю, что произошло бы дальше, но, видимо, сама судьба в тот день была на моей стороне. Я почувствовала запах аммиака. А попросту говоря, говна.

– Чем пахнет? Тут всегда так? – спросила я свекровь.

– Нет, конечно, что ты выдумываешь? – ответила та, но тоже стала принюхиваться. – Наверное, с соседнего участка несет. – Но несло явно с нашего. И запах усиливался.

Я вышла во двор и дошла до уличного туалета. Позади сооружения находилась выгребная яма, прикрытая кусками шифера, которая и источала запах.

– Мне кажется, яма переполнилась, а вы давно не вызывали ассенизаторов, такое может быть? – спросила я свекровь.

– Ты уже не знаешь, к чему придраться. Тем туалетом давно никто не пользуется, как могла яма переполниться?

– Посмотрите сами.

– Даже не собираюсь. Мне не пахнет. А ты злишься на Илью, вот злость и срываешь. Ну и что с того, что мальчик со старым другом повидался?

– Он не повидался, а нажрался. Вместо того чтобы привезти еды для жены и дочери.

– Ну и что? Должен человек расслабиться? Илюша и так без продыху работает, света белого не видит. Ты, дочь, семейные заботы…

– Ирэна Михайловна, у Ильи нет никаких забот. Он жил у вас, если вы забыли. Работы давно не было. Как меня и Насти в его жизни.

– Откуда в тебе столько злости? – ахнула свекровь. – И не говори, что тебя без еды оставили. Я с утра у плиты стояла, солянку для вас варила.

Все бы закончилось скандалом, если бы в дверь не постучала соседка:

– Ирка, у тебя, что ли, говно протекает?

Ирэна Михайловна переменилась в лице. А я даже рот открыла – неужели мою свекровь кто-то называет Иркой, а не Ирэной, и она это терпит?

– Ирка, ты сдурела? Еще и дите тут говно нюхает. – Соседка подошла к Насте, достала из кармана фартука сушку и протянула ей. Настя вцепилась в сушку и тут же начала грызть. – А это твоя невестка? Нормальная девка, а ты ее описывала, будто у нее три ноги и горб, – продолжала женщина.

– А можно мне тоже сушку? – вдруг попросила я. Даже не знаю, с чего вдруг. Просто поняла, что до одури хочу есть. И за сушку жизнь отдам.

– Ирка, ты опять свою солянку кислючую наварила небось? – спросила соседка, выдавая мне из кармана фартука несколько сушек, в которые я вгрызлась с не меньшим энтузиазмом, чем Настя. – Так я тебе давно говорила, что ее жрать нельзя. И девку голодом уморила. Илюха чё, опять набухался с Женьком?

Ирэна Михайловна, поджав губы, молчала.

– Ладно, я пойду говновозку вызову, а ты своего Илюху в чувство приведи. А ты со мной пойдешь. Собирайся давай.

Я была готова через две минуты. Сумку разобрать, к счастью, не успела. Ирэна Михайловна делала мне знаки, что я должна задержаться, она хочет со мной поговорить, но я послушно пошла за женщиной. Соседка, имени которой я так и не узнала, накормила меня, Настю, помыла и перепеленала ее. А потом еще один вызванный по тревоге сосед отвез нас домой. Мы с Настей спали всю дорогу, и я даже не помнила, как поднялась в квартиру.

Утром я долго не могла понять, где нахожусь. Всю ночь мне снились кошмары. Будто я вместе с Настей тону в выгребной яме, а Илья стоит над нами и не собирается вытаскивать. Но проснуться меня заставили другие, очень знакомые запахи. Я села в кровати и вспомнила, что сбежала с дачи, оставив пьяного мужа, свекровь, явно меня проклинающую, и саму дачу, которую вот-вот должно было затопить дерьмом. Но самое ужасное – в комнате я находилась одна. Я настолько привыкла, что сплю с дочерью, что она всегда лежит рядом, на моей кровати, что чуть не умерла от ужаса.

– Настя! – закричала я, будто дочь могла мне ответить.

Я побежала на кухню, совершенно не соображая, к чему готовиться. И уж точно не ожидала увидеть бабу Нюсю, которая жарила блины, и Настю, сидевшую в своем стульчике и уплетавшую блин за обе щеки.

– Оставила вас ненадолго, думала, ты хоть руки из жопы выймешь да справляться начнешь, – начала говорить баба Нюся, увидев меня.

– Баба Нюся! Вы нашлись! – закричала я и кинулась к ней обниматься.

– Ну хватит уже, вся заляпалась маслом, мне ж стирать потом, – отбивалась баба Нюся, стараясь держать половник, которым наливала на сковороду тесто, на вытянутой руке.

– Баба Нюся! Не уходите больше никогда! – Теперь уже я превратилась в маленькую девочку, которая наконец обрела мать, добрую фею и принца на белом коне в одном лице.

– Садись давай, ешь, – велела мне баба Нюся. – Истощала так, что смотреть страшно. Доска два соска.

– Меня так в детстве дразнили, – радостно сообщила я, уминая блин.

– А муж твой где? – спросила баба Нюся.

Я рассказала ей про приезд и отъезд матери, про свекровь и дачу, про соседку по даче и соседа, который нас сюда привез, про сон, который мне снился. Мне так много хотелось рассказать бабе Нюсе, что я тараторила без остановки.

– Говно к деньгам снится, – внимательно выслушав всю историю, сказала баба Нюся.

– И все? – спросила я. – Больше вы ничего не скажете?

– Ну если целая выгребная яма, то к большим деньгам.

– А кто вас нашел? Я в церковь ходила, всем соседкам передала, что жду вас. Уже не надеялась, что вернетесь. Я даже кашу могу сносную сварить. Сначала Настя плакала, а потом перестала. И спасибо вам за Марину – она просто меня спасала все это время. Ой, а как вы в квартиру попали? Я и не слышала? А вы когда вернулись? Где жить будете? Может, здесь, со мной и Настей? Илья переехал к маме, кажется, насовсем. А мне и проще – Настя теперь со мной спит.

– Да, я заметила. Это правильно, что ребенок с мамкой. И говорить ты стала больше, – рассмеялась баба Нюся. – Раньше и слова из тебя не вытащишь, а сейчас тарахтелка стала.

Настя после появления своей нянечки снова стала смешливым радостным ребенком. Вообще не плакала. Я позвонила на работу и сказала, что выхожу.

Так потекло мое счастливое время. Я спокойно работала, зная, что Настя накормлена, квартира убрана, а меня ждет на ужин гречка. За гречку бабы Нюси я жизнь была готова отдать. Она ее сначала слегка поджаривала на сухой сковороде, потом заливала водой и выпаривала. Лук, грибы всегда жарила отдельно и только потом смешивала. Ну и масла сливочного, Марининого, не жалела. И уже в самом конце – немного сахара. В общем, повторить невозможно.

– А как там с дачей? Говно-то убрали? – уточнила баба Нюся как-то вечером.

– Понятия не имею, а что? – спросила я, поскольку про дачу давно забыла.

– Так уже две недели прошло. А он к ребенку ни разу не приехал. Да и свекровка твоя не появлялась, как обычно. И не звонили.

– Как две недели? Уже? – ахнула я.

– Вот тебе и уже.

На следующий день я позвонила в квартиру свекрови. Ответил Илья. Сообщил, что дерьмом затопило всего пол-участка, и на затопленной половине, к несчастью, оказалась и новая беседка. Он пытался отмыть беседку, поливая шлангом, но следы остались. Ирэна Михайловна, естественно, расстроилась. Запах еще стоит. Но соседки маму успокаивают и советуют грядки сделать: на таком-то компосте все заколосится. Илья взял новый заказ, так что сможет привезти мне деньги недели через три, не раньше. Но сразу много. Заказ хороший, поэтому он еще поживет у мамы.

– Хорошо, договорились, – ответила я.

И, только положив трубку, поняла, что Илья не спросил ни про то, как у меня дела, ни про Настю. Баба Нюся стояла в дверях, сложив на груди руки, и думала о том же, о чем и я. Но промолчала.

– Ну не могу же я его заставить приезжать к дочери! – воскликнула я.

Баба Нюся не ответила.

Илья заехал в тот момент, когда я была на работе, а Настя спала. Отдал деньги бабе Нюсе. Расшаркался и убежал.

Свекровь приехала через три месяца, привезла дачные овощи. Баба Нюся сумки приняла, поблагодарила, похвалила уродившиеся огурцы, послушала про компостную яму, почмокала губами, снова поблагодарила. Ирэна Михайловна зашла в детскую, где играла Настя, ахнула, что девочка слишком крупная и высокая для своего возраста, что точно пошла в меня, а не в Илью. После чего нависла над Настей и выдала ей подарок – неваляшку.

– В нее еще я играла, – сообщила чуть ли не со слезами свекровь. – И Илюша, конечно. Раритетная игрушка. Разбирала чердак и нашла.

Ирэна Михайловна толкнула неваляшку, и та, издавая мучительный стон, начала раскачиваться. Настя от испуга заорала так, что баба Нюся схватила ее на руки и унесла на кухню. Но даже на руках своей нянечки девочка продолжала плакать.

– Почему она так себя ведет? – спросила свекровь.

Только я открыла рот, чтобы сообщить Ирэне Михайловне, что тоже готова заорать от вида неваляшки – со стертым лицом, одноглазой, потрескавшейся, раскачивавшейся медленно, будто страдавшей от боли, издававшей такие же страдальческие звуки, но баба Нюся меня опередила:

– Зубы у нее, зубы лезут, сразу четыре, вот и плачет по пустякам.

– Ох, да, у Илюши когда зубы лезли, я ночами не спала, – тут же пустилась в воспоминания Ирэна Михайловна. – Сутками с рук не спускала.

Я открыла рот и забыла его закрыть. У Насти уже вылезли четыре зуба.

Наша нянечка еще раз двадцать поблагодарила свекровь за помидоры, патиссоны, огурцы, клубнику и аккуратно выпроводила ее за дверь. Да так аккуратно, что свекровь даже обняла бабу Нюсю на прощание.

После чего нянечка вернулась на кухню и стала вытряхивать содержимое сумок, которым минуту назад восторгалась, в мусорное ведро.

– Баба Нюся, вы что делаете? – ахнула я.

– Земля там плохая, и все, что на ней родится, – плохое. Не дам Насте, – объявила баба Нюся. – Твоя свекровка развлекается, а ни воду, ни землю не чувствует. Да и не от души отдала, а чтобы вину загладить.

– Баба Нюся, это всего лишь патиссоны, кстати, терпеть их не могу, как их вообще можно есть? Что вы сразу делаете глобальные выводы?

– Попробуй сама. – Баба Нюся сунула мне в руки еще не выброшенный помидор.

Он оказался недозрелым и кислючим, несмотря на вполне привлекательный вид. Петрушка с грядки отчаянно горчила, а клубника пахла чем угодно, но не клубникой. Огурцы внутри оказались водянистыми, с крупными косточками и тоже горькими.

– Как твоя свекровь. Сверху намарафетится, а внутри – горечь, – прокомментировала баба Нюся. – Что я, нормальный огурец от плохого не отличу?

– Так что вы ее тут расхваливали и благодарили? – не поняла я.

– А зачем мне с ней врагами быть? Уже ведь воевали, прости меня, господи, за этот грех. Когда Илье новую жену искали. Так что второй раз на граблях я танцевать на собираюсь. И тебе незачем. Свекровка твоя только с виду дурочка из переулочка, с клумбой в волосах и в шляпках своих придурошных. А когда ей надо, так очень умная. И на сына влияние имеет. Она тут не просто так объявилась. У мужа твоего точно новая женщина есть. Вот свекровка и приехала почву разведать, чтобы Илюшу своего защитить. Ты же имеешь право.

– Ох, баба Нюся, ну вы даете. По качеству помидоров сделали вывод о личной жизни моего мужа. Да вам судьбу по этим патиссонам, господи, кто вообще их вывел, предсказывать надо! Ну приехала свекровь, помидоры привезла, что с того-то? Ну кислые. Бывает. И на что я такое право имею? На квартиру? Дачу? Да мне приплати, я не возьму, – расхохоталась я.

– Тебе Илья-то нужен? – вдруг серьезно спросила баба Нюся.

– В каком смысле?

– Ты уже все решила, да?

– Решила. Я поняла, что без мужа могу, а без вас не могу. Без мамы могу, без свекрови. А без вас совсем плохо. – Я старалась не расплакаться. Но баба Нюся заметила, что у меня глаза на мокром месте, подошла, обняла меня и стала гладить по голове.

– Илья и свекровка твоя хотят хорошими выглядеть в собственных глазах. Вот увидишь – они по себе судят, еще придут выяснять, вдруг ты на их квартиру позаришься.

– Баба Нюся, не нагнетайте. Не преувеличивайте масштабы бедствия.

– У твоего мужа новая женщина.

– Ага, это вам патиссоны сообщили. Да даже если и так, что с того? Пожелаю им счастья в личной жизни.

– Молодая ты и глупая. Я бы присоветовала тебе хоть что-то с мужа взять при разводе, но ты же не станешь. Гордая и независимая. А может, ты и права. Настя только твоя останется. Родственники, они же такие – попрекнут при удобном случае, не задумываясь.

– О, вот это я точно знаю. Мать такое про меня говорит, что волосы дыбом встают.

* * *

Людмила Никандровна посмотрела на висевшие в кабинете часы и не поверила собственным глазам. Потом перевела взгляд на наручные и сверилась с телефоном. Прошло два часа. Через полчаса нужно было забирать Марьяшу с подготовишек.

– Да, и мне пора. – Анна встала. – Спасибо вам огромное. Кстати, а вы никогда не думали, что раз все считают вас плохой, то можно и вести себя соответствующим образом? Ну а смысл переубеждать людей в том, что ты не такая?

– Думала и не один раз. Но в этом случае все зависит от натуры. Как ты хочешь выглядеть в собственных глазах и где границы лично твоих порядочности и честности. Да и не в этом дело. Все должно быть органично, что ли. Если вам плохо от того, что вы вынуждены держать лицо, прилично себя вести, соблюдать нормы, то все бесполезно. Но если это заложено в характере, то никаких проблем не возникнет. Да и темпераменты у людей разные. Кто-то не может жить без скандалов, а кто-то страдает, причем невыносимо, от случайно брошенного замечания постороннего человека.

– А вы?

– Теперь уже не знаю. Опять это со мной повторилось – выпала из реальности и потеряла счет времени. А ведь меня сам Димдимыч называл «швейцарские часы». Я всегда чувствовала время игры и могла включиться в решающие минуты и повести за собой команду. Моя пунктуальность граничила с паранойей – я никогда, ни разу не опоздала на тренировку. Зато в тот один-единственный раз, когда это случилось – тренировка шла уже три минуты, а я так и не появилась в зале, – Димдимыч тут же побежал в жилой корпус. Меня увезли в больницу с перитонитом. Как потом сказали врачи, еще час, и не откачали бы. Так что моя пунктуальность оказалась спасительной. У меня всегда было странное чувство, будто время течет сквозь меня. Проснувшись до будильника, я могла с точностью сказать, который час. Да, бывали периоды, когда меня отключали от секундной стрелки или я заставляла себя расслабиться, но почти никогда, кроме того времени, когда была молодой матерью, не выпадала из времени, как сейчас.

– Я приду к вам еще раз. Последний, обещаю. Просто дослушать историю. – Анна улыбнулась, и Людмила Никандровна снова поймала себя на мысли, что ни разу у своих пациентов не замечала такой улыбки. Хотя повидала она много – некоторые хохотали до истерического состояния, некоторые плакали! Кто-то подолгу молчал, а потом не мог удержать поток слов и слез. Но никто не улыбался так спокойно и мягко, как Анна.

– А вы ни разу за это время не задумывались о том, что раз врач, то есть я, расписывается в собственной некомпетентности да еще и предлагает себе замену, значит, точно пора бежать от такого специалиста? – спросила Людмила Никандровна.

– Ну или вы просто особенный врач, который нашел тот подход к пациенту, который нужен. И если Марьяша пошла в вас, то у этой девочки большое будущее – упрямая вырастет точно. Сколько раз вы меня выгоняли? – Анна расхохоталась.

* * *

Марьяша объявила, что больше не пойдет на подготовишки, потому что ее «наругала» учительница.

– Отругала, – автоматически поправила Людмила Никандровна. – А за что?

– За слова и цифры. – Марьяша заплакала.

– Это как?

– Вот так.

Марьяша показала тетрадку, в которой дети тренировались писать печатные буквы. Марьяша путала букву «Б» с цифрой «5», а «С» писала в обратную сторону. Людмила Никандровна разглядывала каракули внучки, и ей вдруг стало хорошо, будто накрыли радость и спокойствие. А еще нежность и благодарность судьбе. Какое счастье, что у нее есть Марьяша.

– Ралиса Гавниловна сказала, что у меня нет способностей и я не смогу учиться на пятерки. – Марьяша все же заплакала. А Людмила Никандровна едва не поперхнулась от смеха. Внучка от волнения говорила Ралиса Гавниловна.

– Не волнуйся, больше ты к Ралисе Гавниловне не пойдешь, – нарушая все педагогически правила, пообещала внучке Людмила Никандровна.

– Правда? – Та сразу же перестала плакать. – А я смогу учиться на пятерки?

– Конечно. Ты все сможешь. Потому что, как сказала одна моя пациентка, а скорее, я ее пациентка, – ты такая же упрямая, как я. И если ты похожа на меня, то далеко пойдешь! – торжественно объявила Людмила Никандровна.

На следующий день Людмила Никандровна пошла на подготовишки вместе с внучкой. Вызвала директора, Ралису Гавниловну и, вспомнив свое спортивное прошлое, объяснила, как не стоит говорить с детьми и что не следует судить, кто способен, а кто нет. Учительница покрылась пятнами, что-то пыталась лепетать про то, что «Людмила Никандровна казалась такой приличной женщиной, а выражается, извините, матом». Тем не менее она поклялась Марьяшу и других детей хвалить и способности вслух не оценивать. Решив вопрос с Марьяшей, Людмила Никандровна выдохнула.

Но стоило ей успокоиться, как сюрприз преподнесла Настя. После разрыва с семинаристом она все-таки не остановилась и объявила себя зожницей. У нее завязывался новый роман.

– Может, делом займешься? Не надоело балду пинать?

Настя, естественно, вскинулась, на «балду пинать» отреагировала слезами, переходящими в истерику, но Людмиле Никандровне вдруг стало все равно. Она сама испугалась этого чувства – равнодушия, причем искреннего.

– Делай что хочешь. Я позабочусь о Марьяше, но от меня ты больше ни копейки не получишь. Иди зарабатывай, – сказала она, и по ее тону и настрою Настя поняла: решение окончательное.

Настя взбрыкнула и ушла «в ночь». Так всегда называла побеги дочери Людмила Никандровна. Обычно дочь возвращалась дня через два – голодная, как сто собак, грязная и невыспавшаяся. Отмывалась, отъедалась, бросала одежду в стиральную машину, брала у матери деньги и снова пропадала, чтобы появиться еще через несколько дней – за чистыми вещами и деньгами. Людмила Никандровна вдруг осознала, что устала – следить, беспокоиться, переживать, давать деньги, кормить, стирать, развешивать вещи, гладить их, чтобы к неожиданному появлению блудной дочери все висело на вешалках. Людмила Никандровна, глядя на дочь, поняла, что она уже не девушка, не молодая женщина без всякого житейского опыта, а тридцатилетняя бабища, которая сидит на ее шее.

– Настя, я тебя люблю, конечно, но даже это чувство не бесконечно, а имеет свойство иссякать. Да, ты моя дочь, но я не обязана, понимаешь? Давай ты дальше сама как-нибудь? – сказала Людмила Никандровна. – Я должна заботиться о Марьяше, она ребенок, но и ты должна о ней заботиться. И обо мне, кстати. Возможно, ты когда-нибудь это поймешь. Хочешь искать себя – ищи, но без моего участия и материальной помощи. Только предупреди, когда начнешь обнимать деревья и разговаривать с цветочками на глазах у всех. Да, и сообщи, если вдруг отправишься прикладываться к какому-нибудь магическому валуну, который что-то там дарует и от чего-то избавляет.

– Зачем? – не поняла Настя.

– Это лечится. Есть таблетки, которые снимают желание возлежать на камнях и тереться о деревья, – спокойно сказала Людмила Никандровна. – Да и членовредительство тоже, кстати, успешно лечится. Если решишь что-нибудь себе отрезать или пришить, это сначала ко мне, к психиатру.

– Дай мне денег, – попросила Настя.

– Не дам. Обратись к Будде или к фее леса. Можешь у Юнга или Фрейда попросить. Или кто там у вас сейчас в моде? О, точно, обратись к Заратустре!

– Дай хоть проездной! – Настя, обалдевшая от того, что мать не ведет себя как обычно, стала говорить, как маленькая девочка, которая выпрашивает деньги на мороженое.

– Не дам. Все к этим, вашим. У нас с метрополитеном другие отношения, – отрезала Людмила Никандровна, удивлясь, как она вообще может произносить такие слова.

Настя ушла, опять хлопнув дверью. Она всегда хлопала дверью. Потом, правда, возвращалась раза три, забыв расческу, зонтик или телефон. Сразу она уйти почти никогда не могла. Если Людмила Никандровна замечала за собой расстройство другого толка – сто раз проверяла, выключены ли утюг, свет, плита, но не возвращалась с проверкой, а мучилась целый день, то Настя всегда находила повод вернуться. Например, за гигиенической помадой, сообщив, что без нее не проживет. Или за коробочкой теней. Не важно за чем. Но она заходила, шла, не разуваясь, в комнату, копалась в косметичке или в шкафу, уходила и снова возвращалась за бессмысленной ерундой.

Диагноз – расстройство, к доктору не ходи. Людмила Никандровна поняла, что с ней тоже произошли перемены, причем необратимые. Так бывало после игры, тяжелой и позорной, закончившейся сокрушительным проигрышем. А до этого – череда побед, эйфория, самоуверенность. Но эта игра расставляла все на свои места – они видели соперниц, сильную команду и понимали, что им до них еще прыгать и прыгать. А может, вообще не допрыгнуть. Так получилось и с Настей – Людмила Никандровна увидела реальное положение вещей: у дочери наметились первые морщинки вокруг глаз, а уголки губ опустились чуть ниже положенного. Настя немного прибавила в весе, и ей это, конечно, шло, придавало женственности. Но были заметны усталость, круги, залегшие под глазами. Дочери уже не так легко, как раньше, давались путешествия по разным постелям, поиски истины, шаманские практики и бессонные ночи.

В тот раз Настя, обалдевшая, оттого что мать вдруг ей отказала даже в проездном, вернулась за зонтиком. Потом еще раз за шарфом. А на третье возвращение прошла на кухню, села и вдруг начала рассказывать. У нее появился новый бойфренд, который в свои сорок лет продолжал внутренние искания. У бойфренда имелись жена и двое детей, но ни его, ни Настю этот факт особенно не беспокоил. Настя чересчур эмоционально начала доказывать матери, что жена ее нового возлюбленного, которая, конечно, скоро станет бывшей, не понимает этого прекрасного мужчину и, какой кошмар, требует, чтобы он ходил на работу с девяти до шести. Людмила Никандровна ответила, что не видит в регулярных походах на работу ничего ужасного, а напротив, очень даже полезно иметь работу, чтобы прокормить своих детей, тем более двоих. И раз мужчина к сорока годам этого не понял, то это диагноз. Самый банальный – инфантилизм и безответственность. Но наверняка и другие психозы-неврозы найдутся. Настя буркнула, что «там все сложно» и мама, как всегда, ничего не понимает.

– Настя, все сложно бывает в пятнадцать лет, и это – переходный возраст, а в сорок это называется «кризис среднего возраста». И то, и другое проходит. А если не проходит, то, извини, это опять ко мне на прием.

Настя вдруг начала хохотать, причем не как обычно, а искренне, от души. Так она смеялась разве что в детстве. Или так смеется Марьяша? Да, конечно, это ее смех – искренний, заливистый. Один в один. Людмила Никандровна вдруг поняла, что невольно путает дочь с внучкой.

Настя ведь росла настоящей букой. Нет ни одной фотографии, на которой бы она улыбалась или смеялась. Разве что в раннем детстве, рядом с бабой Нюсей. Стоило нянечке взять ее на руки, Настя расплывалась в счастливой улыбке.

– Ну что ты лыбишься? – ворчала баба Нюся. – Я же уже старая, не могу тебя тягать.

А потом Настя улыбаться перестала. Максимум – изображала кривую ухмылку. Людмила Никандровна, по натуре смешливая, да и в спортшколе не выживешь, если без юмора, удивлялась собственной дочери. «Очень серьезная девочка», – говорили окружающие, но Людмила Никандровна уже тогда понимала, что дело в другом. А в чем – так и не выяснила. Не было у Насти таких уж бед, которые бы отучили ее от естественной потребности человеческого организма смеяться. Марьяша же просыпалась с улыбкой, хохотала так, что могла описаться, очень любила, когда бабушка шутила.

– Ну пошути, пожалуйста, – просила внучка, и Людмила Никандровна придумывала историю, в которой Спящая красавица храпела во сне, а прекрасный принц не умел скакать на белом коне, а умел только на маленьком пони. Или волк из сказки про Красную Шапочку не съел бабушку, а заставил ее печь пирожки, налопался этих пирожков и чуть не лопнул.

– А пошути правду, – просила Марьяша, что означало: бабушка должна рассказать что-нибудь из своей жизни. Особенно Марьяшу завораживали рассказы про спортивные сборы и еду.

Людмила Никандровна рассказывала и не понимала, как могло пройти так много лет. Ведь ощущения, запахи, чувства все те же. И она еще Милка, а не Людмила Никандровна. И воспоминания свежи настолько, будто все случилось пусть не вечера, но не больше года назад.

Историю про то, как на сборах спортсмены передавали друг другу еду, Марьяша могла слушать до бесконечности. Даже сама подсказывала, что произошло дальше.

– Мы жили на верхнем этаже, под нами гимнастки, а еще ниже – хоккеисты. После отбоя начинался перестук, – в миллионный по счету раз рассказывала Людмила Никандровна.

– И ты три раза стучала мячом в стену, – подсказывала Марьяша.

– Да, а гимнастки стучали булавами. Другой звук получался.

– А хоккеисты – клюшкой! – продолжала Марьяша. – Тоже другой звук!

– Точно. Это означало, что мы можем передать друг другу еду. Сначала передавали на скрученных простынях. Но тренеры нас быстро раскусили. Потом на клюшках. Но до верхнего, нашего этажа, не хватало длины клюшки. Удобнее всего было передавать припасы и заначки на скакалке. Гимнастки скручивали несколько скакалок в одну длинную веревку, и мы наладили передачу. Хоккеистов хорошо кормили, даже пирожки им доставались – они же все здоровенные, крепкие. Но пирожки тут же съедали гимнастки. Они вообще за любую булку жизнь готовы были отдать. Зато нам «художницы» передавали яблоки – их сажали на диету и кормили вместо ужина яблоками. Так что на яблоки они вообще смотреть не могли. Ну а хоккеисты были всеядны – что ни передашь, все отлично.

– И вас ни разу не поймали? – восторгалась Марьяша, будто речь шла о приключении.

– Ловили, конечно. У гимнасток тренер даже скакалки иногда на ночь забирала, – смеялась Людмила Никандровна. – Но хоккеисты выручали. Они пластырем клюшки одну к другой догадались приматывать.

– А вы что делали? У вас же только мячи! Как вы еду передавали? – переживала Марьяша, которая с раннего детства считала, что все должно быть по справедливости.

– Мы не передавали! Мы давали условный знак! – торжественно, выдержав театральную паузу, объявляла Людмила Никандровна. – Тренеры ведь начинали обход с нашего, верхнего, этажа. И селился весь тренерский состав тоже на нашем этаже. Считалось, что за нами, волейболистками, следить не надо. Что мы не такие прекрасные, как «художницы», и проблем с кавалерами у нас не возникнет. Так что от наших ударов мячом в стену все зависело. Мы считались самыми главными. Один удар – обход начался. Два – тренеры спускаются. Три – разошлись по комнатам. Четыре – экстренная ситуация, когда еду нужно прятать.

В первый раз, когда Людмила Никандровна рассказывала внучке эту историю, Марьяша заплакала.

– Почему ты плачешь? Это же смешно! – удивилась Людмила Никандровна. – Ну представь, как спортсмены, каждый со своим предметом, стоят у стены и стучат.

– Жалко вас. Вы, бедные, голодные были. А почему не попросили еды? Тренеров боялись? – не могла успокоиться Марьяша.

– Да, тренеров мы боялись. Но ты же знаешь, иногда нельзя есть то, что хочется.

– Знаю, у меня из-за карамелек зуб заболел и пришлось вырывать, – согласилась девочка. – Больно не было, но очень обидно.

– Вот и у нас так – не больно, но обидно, когда из-за лишнего веса мы не могли бегать по площадке, а кто-то даже травму получал. Мы-то ладно, в команде играли, а «художницам» совсем тяжко становилось. У них взвешивания регулярные, за лишних двести граммов могли из команды выгнать.

– А почему нельзя есть?

– Ну а ты попробуй – поешь блинчиков, а потом попрыгай на скакалке или просто на месте.

– Я попробую.

Уже на следующее утро Марьяша, позавтракав блинчиками с медом, прыгала на скакалке.

– Бабушка, у меня блины в животе прыгают и чай булькает, – сообщила она.

– Вот, теперь ты понимаешь, каково это, – ответила Людмила Никандровна.

– Лучше не есть. Я попробую не есть, – сказала внучка.

И утром отказалась от еды и сразу принялась прыгать.

– Бабушка, у меня в животе так больно, как будто я внутри ножом порезалась, – доложила Марьяша.

– Да, так и у нас было.

Людмила Никандровна забывала, что разговаривает не сама с собой, а с внучкой, маленькой девочкой, которая, с одной стороны, многого не понимает, а с другой – понимает то, что вроде бы и не должна.

– Мы не столько есть хотели, сколько ждали этого вечера перестукиваний. Как игры, что ли.

Марьяша не понимала.

В следующий раз Людмила Никандровна собиралась рассказать внучке, как эти стуки она слышит до сих пор – остались в памяти навсегда. Как они стали частью ее жизни, возможно, самой счастливой. Три удара, которые заставляли сердце биться чаще. Есть, кстати, действительно хотелось сильно, Марьяша правильно описала ощущения – будто живот изнутри режет. Но стоило получить вожделенную чуть подсохшую булочку или заветренный бутерброд с сыром, как аппетит тут же пропадал. Наступали удивительное спокойствие, умиротворение и облегчение. Смертельно хотелось спать. А уже утром дожевать остатки булки, сунуть за щеку куски сахара-рафинада. Стуки, звуки, тайное общество, дружба, скрепленная скакалками, клюшками и мячами, – Людмила Никандровна вспоминала то время с грустью, тоской, радостью, болью. За эти вечерние минуты они, спортсмены-подростки, успевали пережить всю гамму чувств, включая опустошение, подобие катарсиса. И познанные в высшей точке или степени эмоции делали их сильнее, мудрее и, самое главное, счастливее. Мила была по-настоящему счастлива в тот момент, когда в окне появлялась клюшка, на которой болтался пакет с едой.

Марьяша, даже засыпая, улыбалась. Наверное, она представляла себе, как стучит хоккейной клюшкой в стену. А Настя не улыбалась. Людмила Никандровна как-то достала старый альбом и убедилась: Настина фирменная ухмылка, которая сообщала миру, что все идиоты и она не имеет с этими людьми ничего общего, появилась уже в четвертом классе. Девочка на фото делает вид, что вынуждена терпеть из последних сил.

Настя закрепила выработанную в раннем детстве ухмылку и пронесла ее через всю жизнь. Даже сейчас, сидя на кухне, она не могла стереть с лица гримасу, которая могла выражать недовольство, презрение, обиду, сарказм, а могла ровным счетом ничего не значить. Настя «наклеивала» на себя эту полуулыбку, защищаясь от всего мира и, наверное, от самой себя.

– Чего ты от меня ждешь? Поддержки? Одобрения? Благословения? Или правды? Может, я должна тебе сказать, что все будет хорошо? Или что твой избранник бросит жену, детей и вы будете жить долго и счастливо? Насть, я устала, правда. – Людмила Никандровна смотрела на дочь, которая, насупившись, драла заусенец на большом пальце, и чувствовала, что наконец разорвала с ней пуповину. Перед ней сидела малоприятная, говоря откровенно, странная женщина, побывавшая в браке, разведенная, мать шестилетней дочери, воспитанием которой не занималась.

Людмила Никандровна хотела привычно одернуть дочь – Настя всегда раздирала заусенцы до крови, – но не стала. Пусть дерет. Не горчицей же ей пальцы мазать, как иногда делают ненормальные мамаши, чтобы отучить ребенка сосать палец.

Настя, поймав взгляд матери, демонстративно сложила руки на коленях.

– Ты меня все равно никогда не понимала. – Дочь все же завела любимую пластинку. – У тебя все вокруг психи.

– А почему я должна тебя понимать? Да, я твоя мать, но к пониманию это не имеет никакого отношения. У нас могут быть разные взгляды на жизнь. Генетически взаимопонимание не передается. И да, ты права, все вокруг психи. Но благодаря тебе я утратила способность удивляться. Что у тебя случилось? Твой новый избранник зовет покорить Эверест? Хочет, чтобы ты стала доброй мачехой его детям? Он шизофреник? Маниакально-депрессивный психоз? Ну или как вариант, которого у тебя еще не было, – зануда, абсолютно адекватный, образованный молодой человек, со стабильной работой и расписанными планами на две пятилетки вперед?

– Я так и знала… – Настя опять принялась за заусенец и наконец оторвала его. Схватила салфетку, чтобы остановить кровь.

– Да, я могу только шутить. В этом мое спасение. Мне, ты не поверишь, тоже бывает плохо так, что выть хочется, как и всем людям. Может, тебя это удивит, никто не счастлив, но все как-то живут. Я нашла свою таблетку от депрессии – Марьяша, ее жизнь, забота о ней. И, конечно, моя работа. Мне жаль, что ты не в состоянии понять, насколько интересно работать, заниматься делом, которое любишь.

– Мам, скажи, а ты папу любила? – вдруг спросила Настя.

– О боже, дети задают этот вопрос лет в одиннадцать, двенадцать, а не в твоем возрасте. Нет, не любила, в твоем понимании. Не умирала от страсти, не теряла себя, не подстраивалась. И, откровенно говоря, твой отец не сделал ничего для того, чтобы вызвать у меня хотя бы чувство благодарности. Я любила бабу Нюсю, тебя, Нинку, Димдимыча, Витю, когда он был маленький. Твой отец… Мне с ним было весело, легко. Я была в него влюблена. Мне нравилось проводить с ним вечера – играть в карты, в шашки, в домино. Нравилось лежать на диване и читать. Смотреть кино – он всегда смешно комментировал игру актеров и сюжетные линии. Он умел меня рассмешить. Мне нравилось смотреть на него со спины – у него была очень красивая спина, широкие плечи. Но к любви это не имеет никакого отношения. Иногда я восхищалась его работой, талантом. Оказалось, этого недостаточно для семейной жизни. И для того, чтобы быть родителем. Возможно, нам как раз не хватило той самой любви, о которой ты говоришь.

– Я думала, мы ему мешали. То есть ты мешала. Работать. Не понимала его, не поддерживала.

– Мне кажется, он сам себе мешал. Илья всегда считал, что достоин большего, что его просто не понимают или завидуют. Ирэна Михайловна, царствие ей небесное, внушала это сыну с раннего детства. Ну и прибавь к этому свойство характера – во всех неудачах винить других. Да, Илью никак нельзя было назвать бесталанным, но, к разочарованию моей свекрови, ее сын до гения недотягивал. К тому же Илья был ленивым. Он окончил архитектурный институт, где находился на хорошем счету, но к реальной жизни оказался не готов. Не мог устроиться на постоянную работу. Брался за проекты, которые благополучно заваливал, потому что был не в состоянии довести работу до конца. Ирэна Михайловна свято верила, что ее Илюша еще скажет свое слово, что его талант наконец пробьет ему дорогу. Но однажды он напился и признался мне, что лучшей работой для него оказалась студенческая стажировка в архитектурном бюро. Он отвечал за сейф и печать. Ему выделили большой стол, абсолютно пустой. В ящике стола лежал ключ от сейфа. Несколько раз в день к нему подходили сотрудники с бумагами, требующими заверения официальным штампом. Илья открывал ящик, доставал ключ, открывал сейф, дул на печать и шмякал на лист. После чего клал печать в сейф, закрывал его на ключ и убирал ключ в ящик стола. Даже если сотрудники вдруг приходили в одно время, Илья не нарушал ритуала. Он возвращал печать в сейф и в том случае, если следующий в очереди человек умолял «шмякнуть побыстрее». Я, когда это услышала, была потрясена. Оказалось, работа мечты моего мужа – ставить печать и отвечать за сейф. А вовсе не создавать, творить, ломать стереотипы, прорываться, плевать в вечность, что всегда ожидала от сына Ирэна Михайловна. Он так и не смог признаться матери, что не просто не хочет, а не может соответствовать ее представлениям о нем. Заказы, которые он получал все реже, ему доставляли настоящие страдания. Илья боялся ответственности, сроков, в которые требовалось уложиться. Если на заказ отводилась неделя, шесть дней из семи Илья страдал от того, что должен сделать этот заказ – ужасный, тупой, бессмысленный, никому не нужный. Ирэна Михайловна, кстати, всегда поддакивала, убеждая и себя, и сына в том, что он не должен размениваться по мелочам. Но, к сожалению, семейная жизнь подразумевает мелочи, регулярные гонорары, а лучше стабильную зарплату с авансами и премиями. Так что, поверь, не я виновата в том, что твой отец не стал великим архитектором.

– Мам, ты думаешь, я опять совершаю ошибку? – спросила Настя, сражаясь с заусенцем, на этот раз на указательном пальце.

– Думаю, да, но мы с тобой миллион раз это проходили.

– Мне кажется, что сейчас все по-другому.

– Конечно, по-другому. У тебя каждый раз не похож на предыдущий. Раньше ты с женатыми мужчинами не встречалась.

– Он не скрывал, сразу предупредил. Он честный! – воскликнула Настя.

– Ну естественно, еще скажи, что порядочный, – отмахнулась Людмила Никандровна.

Она ждала, когда Насте наскучит разговор, но та продолжала сидеть на своей любимой табуретке. Обычно еще и раскачивалась, и Людмила Никандровна удивлялась, как еще табуретка не сломалась. Сейчас Настя опять начала качаться.

– Насть, перестань, пожалуйста, – попросила Людмила Никандровна, не выдержав.

* * *

– Почему мне кажется, что вам страшно? – спросила Анна, и Людмила Никандровна внутренне замерла. Все было именно так – даже когда все казалось благополучным, она испытывала страх. Не тревожность, не повышенное беспокойство, а страх.

– Да, мне страшно. Почти всегда. Даже с Марьяшей. Я сейчас счастлива, с ней, тем, что она рядом. Я ее безумно люблю, но к любви примешивается страх. Я боюсь навредить Марьяше, совершить те же ошибки, что с Настей. Боюсь опять провалить этот экзамен. Ведь, положа руку на сердце, матерью я оказалась никудышней. Да и дочерью, выходит, тоже, раз моя мать меня ненавидит. Сестра из меня тоже так себе – с братом я не стала близка. Разве что подруга из меня получилась, но опять же не моя заслуга, а Нинкина – это она меня когда-то выбрала. Не знаю, что бы я без нее делала. Домохозяйкой, в смысле семьи, я тоже не стала – семью мне всегда заменяли Димдимыч, Нинка, наши учительницы Ивановны. А еще Мишка и вся наша сборная. Потом баба Нюся и Марьяша стали моей семьей. Так что, получается, я завалила все главные экзамены, и остался последний – вырастить Марьяшу. Сделать так, чтобы она была счастлива.

– А Настя?

– Настя… Надо было Нинку слушаться. Вы же знаете: ее сыновья выросли отличными парнями. Настоящие мужики. Я все убеждала себя в том, что у нее мальчики, а у меня девочка. Нельзя сравнивать. А теперь думаю – какая разница? Я вот себя подвела, получается… Когда мы бездарно проигрывали, Димдимыч говорил: «Вы не команду подвели, вы себя подвели». Нинкины сыновья женились, но внуками пока мать не порадовали. Зато невестки панически боятся свекровь и стараются ей угодить. Обе умом не блещут, зато по хозяйству шуршат и мужей встречают не просто готовым ужином, а уже на тарелки выложенным. Разве что тапочки на груди не греют к возвращению мужей. Нинка смеется и говорит, что ее сыновья предпочитают женщин с лоботомией мозга. А Ярик с Гариком до сих пор смотрят на мать, как на тренера, который сейчас отправит делать сто отжиманий или заставит бежать три километра за пятнадцать минут. Впрочем, все детство Нинка так и воспитывала сыновей, по секундомеру. Я вам рассказывала. Юрка, Нинкин муж, всегда держался за сердце, когда жена устраивала детям выволочку, и как мог прикрывал сыновей. Те тоже быстро разобрались, кто в доме самый добрый, и в случае чего бежали к отцу. Ведь только своего мужа – ипохондрика, зануду, пессимиста – Нинка слушалась беспрекословно. И любила его искренне, все годы, считая, что он лучший мужчина на свете. До сих пор так считает. Знаете, я всегда по-хорошему ей завидовала: ее способности любить, принимать и не утраченной с годами легкости. Как и неутерянному желанию гулять, пить, есть, да и просто жить на всю катушку.

Нинка всегда была зачинщицей всех побегов и гулянок. Именно она первой попробовала курить. И учила меня. Мы дымили за забором, держа сигарету в левой руке. Обязательно в левой. Как-то на тренировке после «перекура» Нинка сделала замах для подачи, а Димдимыч стоял рядом. Естественно, он сразу почувствовал табачный запах.

– Нинка, быстро подошла! – заорал Димдимыч. – Руку протянула! С кем курила? Сказала немедленно!

Нинка молчала как партизанка.

– Так, или признаешься и вечером бежишь полтора километра с ускорением или бежишь одна за всю компанию трешечку.

– Со мной, – призналась я вместо Нинки.

– Вот, сразу видно – командный дух! – обрадовался Димдимыч. Вечером мы бежали с Нинкой полтора километра с ускорением. Тренер следил, попивая из фляжки коньяк, и орал на нас в матюгальник на весь стадион.

– Матюгальник? – удивилась Анна.

– Да. Как у милиции. Тогда же микрофонов не было, вот у тренеров тоже были такие матюгальники, – рассмеялась Людмила Никандровна. – Знаете, что дают спорт и сборы? Ощущение силы, того, что ты не умрешь. Потому что уже давно бы умер на марафоне или после шестичасовой тренировки. Но попил водички, и снова играешь, или бежишь, или пресс качаешь. Мы были сильными, наглыми, ничего не боялись. А еще было ощущение свободы. Немыслимое. Мы сидели, запертые в пансионате, не могли шаг влево сделать без разрешения тренера, а чувствовали себя свободными. Не знаю, к чему вдруг я это вспомнила.

– А этот Юрасик, муж Нинки, он тоже спортсмен? – спросила Анна.

– Нет. Он врач-офтальмолог, – рассмеялась Людмила Никандровна. – Нинка поклялась не выходить замуж за спортсмена. Была у нее первая несчастная любовь.

Мы же вообще с мальчиками общаться не умели. С нашими парнями из команды – да. Но они были друзьями. Если нас задирали другие ребята, то мы или мячом могли влупить, или нашим парням пожаловаться, и тогда они могли «случайно» задеть мячом так, что обидчик в раздевалку улетал и головой все шкафчики пересчитывал. Конечно, нас дразнили – «доска два соска», «жирафа», «достань воробушка», «каланча». А тут Нинка влюбилась по уши, да еще и в Сашку Петрова, фигуриста, главного красавца на сборах. Все девочки от него млели. Что уж в этом Сашке находили, неизвестно – может, челку и достаточно длинные волосы. Наши парни все ходили бритые, с куцым чубчиком. Воняли страшно, хохотали, матерились, могли шлепнуть нас по попе в качестве приветствия. А Сашка – нежный одиночник, челочка эта, вихры на затылке. Модный – мать работала переводчицей, сопровождала группы и привозила сыну шмотки и всякие ручки, ластики, фломастеры. Сашка считал себя чуть ли не принцем. Нинка, выше его на полторы головы, просто с ума по нему сходила. Ну и призналась ему в чувствах, зажав в раздевалке между шкафчиками: мол, выбирай – или я, или все эти тощие фигуристки.

– Ну ты же это, жирафа и доска два соска. – Сашка, видимо, от страха и неожиданности совсем мозгами тронулся, раз решил соединить в одном предложении два самых надоевших прозвища.

Нет, Нинка не убила его сразу. Она знала, что он придет в зал – сыграть в шашки или в шахматы с Димдимычем. Сашке льстило внимание чужого тренера, нравилось играть с ним на равных, как взрослые, да и перед нами хотел покрасоваться. Мы-то считались почти полными дебилками. Хуже были только футболисты, у которых все интеллектуальные способности уходили в ноги, а до мозга импульсы не доходили. Вот Сашка, уже тогда с задатками карьериста, старался всем понравиться. Он и был на особом счету в школе – мог прогуливать общеобразовательные уроки, даже тренировки. Считался звездой, подавал надежды. И родительницы в очередь выстраивались, чтобы предложить ему девочку, если он вдруг решит уйти из одиночного катания в парное. Но наши парни считали, что Сашка таскается к нам, девкам, на тренировки, потому что извращенец – нравятся ему бабы покрупнее да повыше. И всегда встречали его появление дружным хохотом:

– О, Санек опять пришел на нормальных девок поглазеть! Слышь, ты только с Нинкой не связывайся, она если на тебя ляжет, ты не встанешь.

Мы-то привыкли, не реагировали, знали, что парни шутят не зло, а по-доброму, они за нас кому угодно голову оторвут, а Сашка всегда краснел и злился. Но тут подходил Димдимыч с шахматной доской, и Сашка снова чувствовал себя особенным. Нашего тренера мы тоже понимали – Сашкина мать обещала ему привезти магнитофон.

Нинка дала такой пас, что даже Димдимыч залюбовался. И еще один. Третий мяч прилетел аккурат в Сашкину голову. Все было как в замедленной съемке – и полет мяча, подкрученного. И попадание в голову. И Сашкина голова, которая вместе с мячом прилетела в стену.

– Нинка, зае… сь! – выдохнул Димдимыч, отмечая подкрутку и силу удара.

Потом он продолжал орать матом, увидев, как Сашка сползает со скамейки. Нинка вырубила парня, который не ответил ей взаимностью, на месяц. Как уж Димдимыч выкручивался, мы не знали. Но Сашка молчал как партизан – не признался, что именно Нинка виновата в сотрясении.

Так что мой вам совет, не как врача, а как подруги, старшей по возрасту – наслаждайтесь жизнью, забросьте все диеты и, если совсем невмоготу, бегайте, прыгайте, танцуйте, пойте. Что угодно. Нинка вот до сих пор в шесть утра на пробежку выходит. Каждый день.

– А вы?

– Я тоже начала. Две недели назад, – призналась Людмила Никандровна. – Даже забыла, насколько это хорошо.

– А что было дальше с бабой Нюсей? Расскажете? – попросила Анна.

– Поначалу все было замечательно. Мы с Ильей развелись, тихо и спокойно. Баба Нюся оказалась права – у него появилась новая женщина. Но мы развелись не из-за этого. Я сама предложила подать на развод. Отчего-то мне хотелось зафиксировать наше расставание и собственную свободу. Мне было важно закончить жизнь с Ильей, чтобы начать жить так, как я сама хотела. Илья обрадовался. Делить нам было нечего. Ирэна Михайловна позвонила, произнесла торжественную речь, сводившуюся к тому, что она все знала заранее, предполагала, что так и случится. Ну и заверила меня в том, что останется для Насти бабушкой, если я того, конечно, пожелаю. Я поблагодарила, но мы обе прекрасно знали, что ни я не воспользуюсь предложением, ни Ирэна Михайловна не захочет снова «играть в бабушку». А потом я стала замечать, что баба Нюся иногда плачет. Стала вставать чуть позже обычного. Бродила по дому, не в силах уснуть. Но в остальном нянечка оставалась прежней. Насте было тогда года четыре, пять. Я предложила отдать ее в садик, а баба Нюся обиделась, расплакалась и еще два дня со мной не разговаривала. Она была категорически против.

Потом я обратила внимание, что наша нянечка расстраивается, причем по пустякам, чего раньше я за ней не замечала. Баба Нюся могла подолгу причитать над убежавшим молоком или стухшими помидорами, которые она вовремя не пустила на борщ. Могла убиваться из-за прокисшего молока или вздувшегося пакета кефира. Раньше бы она или оладьи напекла, или тесто замесила на пирожки. А тут вдруг стояла и плакала над пакетом, не зная, то ли выбросить, то ли оставить.

Как-то у нее в магазине вытащили из сумки кошелек. Денег в нем было совсем немного, кошелек старый, хоть и удобный, но баба Нюся убивалась так, будто лишилась целого состояния. Я подарила ей и новый кошелек и выдала рубль взамен украденного, но нянечку это не успокоило. Ей было не жаль денег. Она себя винила в том, что недосмотрела, не заметила, не схватила вора за руку. Нянечка могла заплакать, если засыхала ее любимая традесканция. Или если видела зацепку на моих новых, купленных пару дней назад колготках. Поначалу я пугалась, старалась утешить бабу Нюсю как могла, а потом, если честно, привыкла. Чего не могу себе простить до сих пор. Я привыкла, что у нянечки глаза на мокром месте, что у нее опять случилось что-то ужасное и непоправимое, и перестала реагировать.

Но после одного случая я поняла, что баба Нюся больна, а я не заметила очевидных симптомов. Я собиралась на работу. Раздался телефонный звонок, и незнакомая женщина сказала, что надо идти к церкви и забрать бабу Нюсю.

Баба Нюся сидела на бордюре около церковных ворот и плакала так, будто потеряла близкого родственника. Настя играла на детской площадке рядом с церковью. Люди подходили и спрашивали, что случилось. Баба Нюся раскачивалась из стороны в сторону, обняв себя руками, и не издавала никаких звуков. Просто сидела и качалась, а из ее глаз текли слезы. Я подняла ее и повела домой. Оказавшись в квартире, наша нянечка легла на диванчик, который стоял в детской комнате, и отвернулась к стене. Прибежали соседки, накапали капли, попытались выяснить, что случилось, но баба Нюся не отвечала. Наконец, когда все ушли, а я уговорила нянечку выпить чай, она объявила, что не может считаться крестной матерью Насти. И в Бога больше не верит.

Оказалось, баба Нюся решила показать Насте службу и постепенно вводить ее в лоно церкви, заниматься духовным воспитанием и даже подумывала об уроках для малышей в воскресной школе. Они немного припозднились и зашли в храм в тот момент, когда священник ходил с кадилом.

– Этот дядя пукнул, поэтому плохо пахнет? – спросила Настя настолько громко, что слышали все прихожане. – Пойдем отсюда.

Баба Нюся покраснела. Кто-то из прихожан хихикнул. Священник страдал обильным потоотделением, и к тому же у него всегда пахло изо рта. Стерпеть это амбре могли только верные бабули, вроде бабы Нюси. Многие чувствительные к запахам прихожане вовсе переставали ходить в эту церковь, поскольку даже запах ладана не всегда перебивал смрадный дух батюшки. Ему уже и врачей советовали, и куски мыла дарили, а все никак.

– Давай к иконам подойдем, свечку поставим, – предложила баба Нюся.

– Это же просто картинки. Я тоже так могу нарисовать, – ответила Настя.

Да, церковь старинными иконами похвастаться не могла, а Настя, каким-то детским чутьем уловив фальшь, даже не грубую подделку, поняла, что это попросту картинки, развешанные по стенам. И опять вердикт ребенка услышали все находившиеся в церкви.

Но последней каплей стало то, что Настю взяла за руку матушка и повела к батюшке. В воспитательных целях она рассказала воспитаннице бабы Нюси про чертей и буквально засунула в Настин рот просвиру и заставила ее выпить глоток вина. Все, что матушка успела затолкнуть ей в рот, Настя благополучно фонтаном на нее и выплюнула.

– Вы глупая, раз в такую ерунду верите, – сказала девочка совершенно спокойно.

Тут уже самые стойкие прихожане начали прыскать в кулак – матушка действительно не отличалась особым умом и сообразительностью. Так что буквально за несколько минут, проведенных в храме, Настя высказала все, о чем все молчали. И сделала это без всякого страха или смущения, которых ждут от детей.

– Атеистка, – сказала баба Нюся и с тех пор так Настю и называла. Кличка приклеилась. Нянечка больше не пыталась привести девочку в храм и рассталась с планами на воскресную школу.

Но я знала, что бабу Нюсю потрясло не то, что она не смогла привить ребенку веру, а то, что Настя говорила правду. Нянечка плакала, осознав, что ее воспитанница растет девочкой, которая видит то, что не должен видеть и понимать ребенок.

Баба Нюся с того дня следила за Настей очень пристально, но ничего особенного не происходило. Та по-прежнему любила держать нянечку за руку, когда они шли в магазин или гулять. Жалась к ней, когда мимо пробегала собака. Настя вела себя как обычная девочка, залюбленная, оберегаемая от всех бед и напастей. Когда ей исполнилось шесть лет, баба Нюся стала готовить мою дочь к своей смерти. Нянечка все чаще стала повторять своей воспитаннице, что скоро уйдет на небеса.

– Ты не уйдешь на небеса, тебя в землю зароют, – отвечала Настя.

– Тело зароют, а душа отлетит.

– Куда? В облака?

– Да, и еще выше.

– Хорошо, тогда сначала научи меня, – спокойно потребовала Настя.

– Чему? – удивилась баба Нюся.

– Готовить. Если ты умрешь, что я буду есть? – пожала плечами Настя.

Баба Нюся стала учить мою дочь готовить, разрешая стоять рядом, лепить из теста кружочки для пирожков, вырезать чашкой кругляшки для пельменей. Настя, которую до этого я не могла засадить за стол и заставить писать хотя бы печатными буквами, быстро освоила этот навык и старательно записывала за своей нянечкой рецепты.

Иногда я невольно слышала, о чем разговаривали баба Нюся и Настя.

– Ты пойдешь в школу, там будет продленка. Зачем тебе няня? Ты уже станешь взрослой, – говорила нянечка.

– Ты не няня. Ты бабушка, – резко отвечала Настя. А потом, подумав, добавляла: – Ты не бабушка. Бабушки у меня вроде есть, но их нет. Ты старенькая мама.

Я стала переживать за здоровье бабы Нюси. Боялась, что вдруг что-то случится с сердцем, а я буду на работе. Или что нянечка умрет на глазах, а то и на руках у Насти. Поделиться мне было особо не с кем. Нинка и та сказала, что я переживаю на пустом месте. Но неожиданно я нашла понимание у Мишки. На очередной встрече однокурсников я призналась, что беспокоюсь за бабу Нюсю.

– Баба Нюся так никогда не сделает, – улыбнулся Мишка. – Она, судя по твоим рассказам, настолько любит Настю, что точно не станет при ней умирать. Сделает все, чтобы оградить ее от бед. И она еще не все рецепты продиктовала. Кстати, гениальная идея – заставить бабу Нюсю жить, пока она не надиктует все, что знает. Твоя дочь умнее нас всех, вместе взятых.

– Все девочки интересуются готовкой, – не согласилась я. – Когда я вижу в Настиных руках нож, мне плохо становится. Баба Нюся уже почти ничего не видит.

– Ну а что ты хочешь? Возраст. Вы же два года назад ее юбилей отмечали. Сама рассказывала, как баба Нюся водку пила, будто воду. Вот и считай. – Мишка помнил дни рождения однокурсников, преподавателей и всех дальних родственников по всем линиям. Людмила Никандровна всегда восхищалась этим свойством его памяти.

«Это ведь тоже расстройство своего рода, да?» – улыбался Мишка. «Расстройство, конечно, но всем кажется, что ты ужасно милый, внимательный и чуткий», – отвечала Людмила Никандровна.

– Только мой тебе совет, – продолжал Мишка. – Когда баба Нюся умрет, не скрывай это от Насти. Она не поймет. И отложи деньги на похороны. Тебе придется всем заниматься.

– Ой, давай не будем об этом. – Я отмахнулась, но Мишка как в воду глядел.

Баба Нюся умерла раньше, чем Настя успела заполнить рецептами свою тетрадку. Но умерла так, как и предсказывал Мишка: не на глазах у Насти. Она уложила свою воспитанницу спать, поцеловала, дождалась, когда та уснет глубоким сном, и ушла к себе в квартиру, чего не делала много лет. Она давно к нам переехала, перевезла все вещи, принесла посуду и всегда ела из «своей», хотя я не понимала, почему нельзя пользоваться общим сервизом. Даже обижалась. Но баба Нюся упрямо наливала суп, который сама и сварила, в собственную тарелку. Для меня она тоже завела отдельную посуду и, если я случайно наливала чай в чашку, считавшуюся гостевой или Настиной, вырывала ее из моих рук и выливала чай в раковину. После чего заваривала новый – в «моей» чашке. Баба Нюся завела для Насти отдельное белье и даже мне не разрешала ложиться на детскую подушку. Если я собиралась почитать дочери книжку на ночь, баба Нюся застилала часть кровати пледом и только после этого разрешала мне лечь. На плед, но не на Настину подушку. Не на детское одеяло и, не дай бог, – простыню.

Баба Нюся вела наш дом – я полностью и безоговорочно передала ей все полномочия. Ужины, стирка, глажка, уборка – нянечка управлялась со всем. Я, когда мыла посуду, тут же клала вымытые столовые приборы в ящик. Баба Нюся доставала весь ящик, перемывала ножи, вилки, ложки и тщательно вытирала, чтобы все сверкало и не было разводов. Баба Нюся и меня приучала к порядку. Во взглядах на порядок в шкафах мы с нянечкой были едины – складывали по цветам, развешивали. Настя же все разбрасывала, запихивала, комкала, и мы с бабой Нюсей не знали, как приучить ее быть аккуратной.

– Я вас прекрасно понимаю! – вдруг воскликнула Анна, до этого молчавшая. – Моя мама считает, что я странная, потому что ножи и вилки раскладываю бочком. Понимаете? Ровно, а не кучей. И терпеть не могу сколы на тарелках.

– Сколы… Я все гадаю, есть ли взаимосвязь Настиных странностей с влиянием бабы Нюси?

Я вдруг поняла, что у Насти отсутствуют страхи, присущие всем людям, а детям особенно. Да, вроде бы считалось, что дочь боится собак. Но она могла целоваться с соседским лабрадором. Настя не боялась тараканов, пауков, пчел. Могла подойти и спокойно прихлопнуть насекомое. Ее отец, кстати, ужасно боялся пчел, до истерики просто. Настя не боялась и смерти.

Я начала с ней разговаривать о том, что баба Нюся уже старенькая, плохо себя чувствует и, возможно, ей придется лечь в больницу. Настя выслушала спокойно и сказала:

– Ты хочешь сказать, что она умрет? Я знаю. Только не плати врачам, чтобы ее лечили. Пусть лучше один раз отмучается.

Мне стало плохо, я начала задыхаться. А Настя вдруг начала рассказывать то, что узнала от нянечки.

Баба Нюся часто рассказывала ей про смерть и как именно хотела бы умереть. Ее родной брат долго мучился, тяжело болел почти шесть лет. Онкология. Врачи давали не больше года, но он протянул дольше благодаря заботе семьи. Однако его смерти ждали как облегчения от непосильной ноши – все ценные вещи давно были проданы, семья жила впроголодь, чтобы продлить ему жизнь хотя бы еще на несколько месяцев. На похоронах никто не плакал, даже вдова. Все ожидали избавления и начала новой жизни. Усталость – вот что чувствовалось на похоронах.

Баба Нюся все время повторяла Насте: «Если я заболею или у меня остановится сердце, ты должна сказать маме, чтобы ничего не делала». Нянечка не хотела, чтобы ее остановившееся сердце снова заставляли биться.

Ее тетя по материнской линии страдала от другого недуга – деменции. И это оказалось не менее страшным, чем онкология. Баба Нюся рассказывала, как ее тетя не узнавала близких, могла уйти не пойми куда в одной комбинации. Как изводила своего мужа. Но вдруг случались моменты просветления, когда тетя становилась прежней. И тогда ее муж был счастлив. Никто не знал, когда тетя не узнает любимую племянницу, когда бросится на родного мужа с кулаками. Никто, даже врачи, не давали прогнозов – сколько продлятся мучения тети и ее близких. На этот случай Настя тоже получила четкие инструкции от бабы Нюси, которые она, как и рецепты, аккуратно записала печатными буквами в свою тетрадку. Я должна была отправить бабу Нюсю в психушку. Даже если она будет сопротивляться. Тетку моей нянечки родные, естественно, в психушку не отправили, и она превратила их жизнь в ад.

Тетка бабы Нюси прожила долгую жизнь в беспамятстве, но у ее мужа уже были другая жизнь и другая женщина. И они тоже ждали, когда деменция заберет ту, которая уже никому не была нужна, не узнавала близких и жила в своем мире, где кругом были враги. Когда тетка моей нянечки в очередной раз бродила по округе в сорочке, босая, в поисках не пойми чего, ее мужу звонили соседи и говорили, где ее видели. Но муж больше не бежал ее искать и уводить домой. Однажды он просто положил телефонную трубку. От усталости и отчаяния. От того, что дальше так продолжаться не могло. И тетка бабы Нюси замерзла в сугробе. К ее счастью, она не понимала, что умирает и что лежит в сугробе, а мимо идут люди. И никто, даже муж, не ищет ее и не спешит спасать. Наверное, она умерла, думая, что проснется утром в своей кровати, а рядом будет сидеть муж и протягивать чашку горячего чая с лимоном. Баба Нюся надеялась, что в последний момент ее тетка думала про чай с лимоном.

Я настояла на том, чтобы баба Нюся прошла полное обследование. Договорилась с поликлиникой и лично водила ее по врачам. Мы сидели в очередях, ждали приема, а я старалась запомнить, зафиксировать все, что видела. Я будто находилось в кино и смотрела фильм. Или вернулась в молодость, когда проходила практику и наблюдала, остро чувствовала, переживала за каждого пациента. Отчего-то я думала, что мне необходимы эти наблюдения, эта жизнь в коридорах поликлиники, бесконечные разговоры.

Для светских выходов в поликлинику у нашей нянечки имелись специальные платья и блузки. На ночь она накручивалась на бигуди. Меня баба Нюся заставляла надеть парадное платье и сделать солидную прическу.

Нянечка всегда встречала в очереди знакомых. Разговоры повторялись, но мне они не надоедали:

– Ну что, совсем зрение потеряла? – спрашивала баба Нюся у сидящей в очереди к окулисту старушки, тоже нарядной, с маникюром и кольцами чуть ли не на каждом пальце.

– Да я с физиотерапии, вот и решила заглянуть сюда для профилактики, – отвечала старушка. – Ой, ты знаешь, Наташка Смирнова умерла.

– Да, слышала, жалко Наташку, – отвечала баба Нюся. – А как там Ленька? Жив еще?

– Звонил недавно. Еще как жив. В ресторан приглашал. Ему уже восемьдесят три, а никак не успокоится. Он же опять вдовец, – хихикала старушка.

– Да сволочь он, что с ним станется, с пескоструйщиком? – отвечала баба Нюся.

– Сволочь, конечно, но я согласилась, – снова хихикнула старушка.

– Он и тебя в могилу сведет, ты и пикнуть не успеешь. Мухомор. Ленка-то тоже умерла, которая Коростылева.

– Да ты что? А я и не знала.

– Да и я не знала. Там родственники никого не позвали на похороны.

– Вот ведь люди.

– Да, Ленку жалко. Хорошая была. Но смерть дочери ее подкосила. Такая девочка была талантливая.

– Говорят, пила сильно.

– Может, и так. Любка-то как?

– Жива. Что с ней станется? Видела ее здесь, на процедуры какие-то приходила. Та еще фифа.

– Понятно, что жива. Та еще сучка.

– Сучка не сучка, а выглядит хорошо. Что-то с собой сделала точно. Глазками хлопает, не признается.

Меня завораживали слова бабы Нюси – «мухоморы, пескоструи, трухали».

Про смерть баба Нюся всегда говорила красиво, с уважением, даже нежностью. Чаще всего называла «смертонькой» или «смердушкой».

– Почему, баба Нюся? – спрашивала я.

– Так от слова «смердеть», «пахнуть». Старики плохо пахнут. А когда умирают, так смрад идет такой, что задохнешься.

А потом случилось то, за что я не могу себя простить до сих пор. Моя вина, которую не загладить, не отмолить, не забыть. И много лет я не могла в этом признаться даже самой себе. Я совершила колоссальную ошибку. Когда умерла баба Нюся, я сделала вид, что ее в нашей с Настей жизни вроде как и не было. Будто ее и не существовало. Я хотела защитить Настю, а теперь думаю, что все надо было сделать по-другому – заставить ее страдать, плакать, переживать. Может, тогда бы она научилась если не любить, то хотя бы испытывать сострадание.

Так вот, баба Нюся ушла поздно вечером в свою квартирку, где не было ни вещей, ни одежды, ни посуды. Она легла на кровать, голую сетку без матраса. Без подушки и одеяла. Ее любимая подушка лежала на диванчике в Настиной комнате, как и ее любимое пуховое одеяло – старое, теплое. Она давно отдала его Насте, а сама прикрывалась детским. И в тот вечер никто из всевидящих и всезнающих соседок не заметил, что баба Нюся вернулась домой.

Я проснулась рано утром от непривычной тишины – никто не громыхал тарелками на кухне, не шаркал тапочками по коридору. Я зашла в детскую и увидела, что дочь спит, хотя давно должна была завтракать. На диванчике нашей нянечки лежал лишь аккуратно сложенный плед.

– Баба Нюся, баба Нюся! – Я прошлась по квартире, хотя понимала, что нянечки нет.

– Она тебе ничего не говорила? – Я разбудила Настю.

– Нет.

Иногда баба Нюся рано уходила из дома, чтобы отстоять утреннюю службу или съездить на кладбище, но всегда предупреждала. Только не в этот раз.

«Может, у соседки?» – спросила я сама у себя.

Баба Нюся дружила со всеми соседками и могла забежать рано утром за мукой или яйцами и задержаться. Но она всегда с вечера говорила, куда собирается пойти утром.

Не зная, что предпринять, я позвонила Илье – все-таки он знал бабу Нюсю лучше, чем многие.

– Если волнуешься, иди в милицию, пиши заявление, – ответил равнодушно Илья. – Или она, как в прошлый раз, обиделась и пропала.

– Я не могу написать заявление! Я не знаю ни имени, ни отчества, ни фамилии бабы Нюси!

– Как это? – не понял Илья.

– Так это! Да, за эти годы я не удосужилась даже в паспорт ее заглянуть. Для меня она всегда была бабой Нюсей. Что я скажу в милиции? «Пропала баба Нюся»?

Я заплакала. Мне стало стыдно. Да и сердце было не на месте. И тогда я созвала нашу команду.

– Чегодайкина Анастасия Петровна, – прочитала Нинка в записях в Настиной тетрадке.

– Анастасия? Не Анна? – удивилась я.

– Чегодайкина? – переспросил Мишка.

Баба Нюся умерла, как и обещала, – тихо, спокойно, не причиняя никому беспокойства, не на глаза у Насти, не на моих руках.

Уже поздно вечером Нинка с Юрасиком, Миша, Марина с рынка собрались у нас на кухне.

– Что делать дальше? Я ведь даже не знаю, есть у нее близкие или уже все умерли. Наверное, надо заказать отпевание, она ведь верующая была, – сказала я.

Настя, крутившаяся на кухне, вдруг вскочила из-за стола и убежала в свою комнату. Вернулась она с чемоданом, который, как выяснилось, хранился под диваном, на котором всегда спала наша нянечка. Настя поставила чемодан посередине кухни, открыла его, достала свою тетрадку, встала так, чтобы ее все видели, и начала зачитывать из тетрадки последнюю волю бабы Нюси. Мы все были в шоке – нянечка оставила распоряжения, в малейших подробностях и, как оказалось, отрепетировала с Настей этот самый момент.

Настя доставала из чемодана платье, туфли, нижнее белье, иконы и показывала собравшимся на кухне взрослым. Даже Нинка сидела раскрыв рот. Выложив вещи, моя дочь достала из чемодана папку с документами и по своим записям рассказала, на каком кладбище у бабы Нюси находится семейное захоронение, в какой церкви устроить панихиду и кого именно позвать на поминки – с указанием не только имен и отчеств, но и адресов, и телефонов. Баба Нюся оставила и комментарии, которые Настя педантично зафиксировала в тетрадке: «Анна Леонидовна будет проситься, но ее не звать. Устроит представление. Не хочу, чтобы она падала на мой гроб и рыдала. Все испортит своим концертом. Лешку Заславского надо контролировать – начнет говорить, не остановишь. Подключите Елену Петровну, только она сможет его выключить. Он же как радио может. Люди в возрасте, еще помрут, пока Лешка речь закончит. Если возникнут проблемы – обращайтесь к Наталье Степановне, которая из церкви, она все организует, договорится, правильно рассадит. У нее терпение что канаты. Если что – у нее всегда в сумочке целая аптечка: валокордин, валидол под язык. Если кому-то станет плохо на кладбище, тут же ее зовите. Она врач, знает, что делать. Да, не сажайте рядом с Еленой Петровной Светку, Светлану Геннадьевну. Та, если выпьет, начнет сплетни вспоминать, кто с кем и когда. Особенно про мужа Елены Петровны любит порассказать. Светка знала еще первую жену и все норовит поделиться подробностями – как те жили, кто первый от кого ушел. Елена Петровна женщина вежливая, воспитанная, но если с Лешкой Заславским она справляется, то от Светки начинает с ума сходить. Пыхтит, но молчит. Тем более мужа этого она сама выгнала лет тридцать назад, он еще раз женился. Даже не знаю, жив еще или нет. Да, и отставьте от Светки водку подальше. Она крепкая – выпьет бутылку в одно горло, и ни в одном глазу. Мужики уже под столом валяются, а ей хоть бы хны. Мне только скандала на поминках не хватало».

Настя по слогам зачитывала указания, а я видела, как меняются лица Нинки, Юры, Миши. Они улыбались. Дочь продолжала читать. Далее шли указания мне: «Настю на кладбище не водить ни в коем случае. И на панихиде ей делать нечего. Оставьте с соседкой из тридцать четвертой квартиры, я уже договорилась. Она присмотрит столько, сколько потребуется. Насте я все объяснила. Мила, ты сейчас хмуришься, потому что не знаешь, кто живет в тридцать четвертой квартире. Вот и познакомишься с Ириной. Она может забирать Настю из школы вместо продленки. Я договорилась».

Настя продолжила читать: «Мила, не волнуйся, гробовые деньги у меня есть. – В этот момент Настя достала конверт из чемодана и отдала его мне. – Распорядись разумно. Должно на все хватить. Если захочешь купить для меня гроб подороже, то не надо. Какая разница, в каком гробу гнить? Я думала о кремации, но оставляю это на твое усмотрение. После панихиды делайте со мной что хотите. Захоронить урну встанет дешевле. Если останутся деньги, а они останутся, положи их на книжку – на приданое Насте. На платье. Пусть выберет себе самое красивое. У меня не было свадебного платья, у тебя тоже, так пусть у нее будет».

Я заплакала.

Баба Нюся оставила распоряжения и насчет своей крошечной квартирки. Которую тоже завещала моей дочери.

«Пусть Настя всегда знает, что у нее есть свой угол. Но если сочтешь нужным, то продай, и пусть Настя получит образование. Это ее деньги. Если появится Галка, а она обязательно появится, гони ее ссаными тряпками. Она будет скандалить, кричать, та еще скандалистка, но она мне не родня. Нервы вам потреплет, но ее нужно сразу урезонить. Она хамка, не церемонься с ней. Не имеет она права на мою квартиру, пусть хоть оборется. Так и знайте. Документы прилагаются».

Настя достала из чемодана еще одну папку и отдала мне. Я плакала, уже не сдерживаясь.

Все случилось так, как и предсказывала баба Нюся. Появилась и Галка, и Анна Леонидовна, которая выспрашивала про время панихиды и поминок. Я все устроила так, как велела баба Нюся. Думаю, она была бы мной довольна.

Людмила Никандровна замолчала, вспоминая то время – с благодарностью, нежностью и тоской. Анна тоже замолчала. Вдруг замигал телефон врача.

– Посмотрите, – сказала Анна.

– Что? Да, конечно, простите. – Людмила Никандровна нехотя вернулась к реальности.

Настя не могла найти ключи от квартиры, а ей срочно нужно было уходить на какую-то якобы деловую встречу. Она собиралась оставить Марьяшу одну, но не могла, потому что Марьяша устроила истерику и заявила, что одна оставаться не хочет. Людмила Никандровна положила телефон экраном вниз. Пусть делают, что хотят.

Когда Людмила Никандровна пришла домой, дверь оказалась заперта. Она звонила в звонок, но никто не открывал. Дверь была закрыта с внутренней стороны, что не позволяло открыть ее снаружи. Людмила Никандровна давила в дверной звонок, думая, что сейчас будет звонить в МЧС, «Скорую» и полицию. Сердце стучало так, что отдавало в барабанные перепонки. Она несколько раз судорожно сглотнула слюну. Во рту пересохло. Сто раз прокляла себя за то, что проигнорировала Настины звонки и сообщения и решила, что больше не позволит дергать себя с работы.

Наконец дверь открылась. На пороге стояла незнакомая девица лет восемнадцати от роду по виду, в наушниках. Один наушник она все-таки вытащила.

– Здрасте, – сказала она.

– Ты кто? Где Марьяша? – ахнула Людмила Никандровна, сдвинула девицу с порога и ворвалась в комнату. Марьяша смотрела мультики, от которых у Людмилы Никандровны обычно начинал дергаться глаз. Кажется, там был Губка Боб с окровавленным лицом и бензопилой в руках.

– О, ба, привет.

– Что случилось? Все в порядке? – Людмила Никандровна подскочила к внучке, автоматически проверила пульс, зрачки, голову, руки, ноги на предмет травм.

– Мама нашла ключи и ушла, – сказала Марьяша, – а со мной Виолетта сидит.

– Какая Виолетта? – У Людмилы Никандровны все еще стучало в висках.

– Я из службы бебиситтеров. Поставите мне оценку в приложении? И отзыв напишите, – вмешалась девица в наушниках.

– Какой службы? – не поняла Людмила Никандровна.

– Мне нужен отзыв, – поджала губы Виолетта. – Я окончила курсы, сегодня мой первый ребенок. Я пойду, да? А можно я сфоткаюсь с девочкой? Ну типа первый раз. Если вы против, я ее лицо смайликом залеплю.

– Сфотографируюсь, – поправила Людмила Никандровна. – Кстати, а как девочку зовут?

– В смысле? – опешила Виолетта, оторвавшись от телефона.

– Девочку, с которой вы сидели, как зовут? Это же важно! А то спросят вас в инстаграме имя, а вы не знаете.

– Точно. А как зовут? Ща, у меня было. – Виолетта начала копаться в телефоне.

– Вон пошла отсюда, – тихо сказала Людмила Никандровна.

– Чё? – не поняла Виолетта.

– Правильно говорить «что».

Виолетта исчезла.

– Бабуль, она нормальная. С мальчиком по телефону болтала. У нее свидание сегодня, – сообщила Марьяша.

– Мама не сказала, когда придет?

– Не-а. Мне, наверное, больше нельзя такие мультики смотреть, да? Пойду порисую.

Ночью Марьяша пришла в комнату к бабушке и забралась в ее постель. Людмила Никандровна обняла внучку, погладила по голове, думая, что надо бы подавать ей хотя бы пустырник на ночь. Засыпая, она гадала, в какой момент упустила дочь и как сделать так, чтобы ее внучка не пошла по пути матери. Но, гладя Марьяшу, Людмила Никандровна вспоминала, как Настя точно так же лет до двенадцати приходила к ней, залезала под одеяло и наконец спокойно засыпала. Людмила Никандровна гладила Марьяшу, а под рукой чувствовала спину Насти. Дочка, внучка. И она – мать и бабушка, которая так ничему и не научилась, ничего не поняла в жизни, в воспитании, в детях.

* * *

Утром позвонила Нинка.

– Привет, твоя красотка у меня нарисовалась, ты в курсе?

Людмила Никандровна в первую минуту подумала про Анну и была рада, что Нинка ее видела.

– Да? Давно хочу у тебя про нее спросить. Зачем ты ее ко мне отправила? – спросила Людмила Никандровна.

– Ты про кого вообще? Чего, мать, совсем кукухой поехала? Не в курсе, что ли? Ты когда свою дочь в последний раз видела?

– Ты про Настю?

– А про кого еще-то?

– Не хочу ничего знать. Она бросила Марьяшу на какую-то малолетку, которая объявила себя бебиситтером. Я звонила ей, телефон не отвечает.

– Ну она заявилась ко мне и потребовала ящера на жопе ей свести. Я ее предупреждала.

– Я даже не знала, что она все-таки сделала татуировку. Ну пусть сводит.

– Ты хоть знаешь, сколько это стоит?

– Ну отговори ее.

– Ха, отговоришь твою засранку, как же. Я чего, собственно, сказать хотела. Я с головы начала, до глаза дошла. Рубец точно останется. Не моя вина. Я ее обезболила, конечно, но она все равно вопила как резаная. В общем, пока договорились, что она будет с ящером ходить. Но ящер из-за рубца вроде как подмигивает. – Нина хохотала так, что Людмила Никандровна чуть не оглохла.

– И чего ты ржешь?

– А ты посмотри на жопу своей дочуры, и тоже ржать начнешь. Ну прости. Что у нее в башке-то творится?

– Не знаю. В башке хрен знает что, еще и на заднице одноглазый ящер. Нормально. Как раз в ее стиле, – тоже рассмеялась, не сдержавшись, Людмила Никандровна.

– Ты это, мать, поговори с ней. По мне, лучше так пусть ходит. Всего ящера сводить – геморрой надолго. На спине спать не сможет, только на животе. Болеть точно будет. Еще подсядет на анальгетики. Или рубец на все мягкое место останется.

– Не буду я с ней разговаривать. Пусть делает, что хочет. Ничему жизнь не учит. Помнишь, как она пупок себе проколола в какой-то частой лавочке? Потом гной вымывали. Я думала, она успокоится. Так нет же. Ну почему мы с тобой такими не были?

– Ты представляешь, если бы Димдимыч увидел ящера на твоей или моей жопе? Мы бы с тобой не только марафоны бегали. Он прибил бы сразу, чтобы не мучились. Помнишь, как я с накрашенными ресницами на игру вышла? Еще месяц после этого одни яблоки вместо ужина жрала. Вы по залу расслабленно бегаете, а я отжимаюсь и пресс качаю. А Димдимыч стоит надо мной и считает.

– Ты тогда в прекрасной форме была.

– Ага, чуть не сдохла.

– Слушай, а Анна к тебе не приходила?

– Какая Анна?

– Ну женщина, которую ты ко мне отправила.

– Приходила. Лоб подколола. А что?

– Она нормальная была?

– По сравнению с твоей Настей – нормальнее не бывает. Что-то случилось?

– Давно. С самого начала. Я, можно сказать, расписалась в собственном непрофессионализме. Понимаешь, что-то на меня нашло, и вроде как я у нее на приеме оказалась, а не она. Я ей к Мишке советовала обратиться, но она все равно приходила. А потом мне ее стало не хватать. Просто зависимость какая-то. Да я ей такое рассказала, чего ты не знаешь. В общем, я переживаю. Просто подумала, что у тебя ведь чутье, а я не разобралась, что к чему. Зато она со мной разобралась – я и таблетки теперь пью, и бегать начала по утрам. И с Настей, знаешь, мне вдруг стало спокойно. Она названивала тут, а я трубку не взяла. Правда, потом у меня чуть сердце из-за Марьяши не остановилось, когда я в собственную квартиру не могла попасть. Но это как раз нормально.

– Мать, значит, все правильно мы с Мишкой просчитали! – расхохоталась Нинка.

– Что вы просчитали? – не поняла Людмила Никандровна.

– Только не ори сразу, ладно? Это была моя идея, если честно. Ты мне совсем перестала нравиться. На тебя смотреть стало страшно. Да еще тремор.

– Ты видела?

– Конечно! Сложно не заметить. Как сейчас, кстати?

– Прошло. И экземы нет.

– Вот. Этого я и добивалась. Ну ты бы меня не послушала, Мишку тоже. Нам нужен был незнакомый тебе человек. Вот Мишка и нашел Анну. Она врач, мы еще переживали, что ты догадаешься.

– Врач?!

– Ну конечно. Твоя коллега, кстати. Успокоила нас с Мишкой, сказала, что ты препараты себе подобрала правильные. Ну и бегать начала, чему я очень рада. И наконец Настю от себя отпустила.

– То есть вы с Мишкой… а я как дура… Господи, я ведь переживала… Ты, Нинка, сволочь. Не могла мне сказать, чтобы я с ума не сходила из-за того, что не могу помочь человеку? Я же себя съела всю, решила, что мне на пенсию пора.

– Не сердись, пожалуйста.

– Ну как я могла не догадаться? Почему не заметила? Нет, конечно, я замечала, что Анна задает те вопросы, которые я сама бы задала пациенту. Нинка, ну зачем вы так со мной?

– Затем, – отрезала Нинка, – ну, скажи, что у Анны гипнотическая улыбка? Как у удава? – расхохоталась она. – О, кстати, если у Насти целлюлит появится, то ее ящер получится с чешуей! Представляешь?

Нинка продолжала смеяться. Людмила Никандровна сначала подхихикивала, а потом начала хохотать вместе с подругой.

– Спасибо, Нин.

– Ну мать, а как иначе? Кстати, Мишка тут предложил встретиться командой и мячик покидать. Так, по-пенсионерски.

– Когда?

– В эту субботу. День рождения Димдимыча отметить товарищеским матчем. Давай, мать, сто лет ведь не играли.

Content

Маша Трауб
Бедабеда