Александр Тамоников

Группа специального назначения

Глава первая

Машина переваливалась через кочки, буксовала в жидкой грязи. К ночи прояснилось, мерцали звезды. Тарахтел надсаженный мотор. В свете полной луны выделялись очертания «ГАЗ-4» — кабина, как у полуторки, укороченный кузов, малая грузоподъемность. Кузов был затянут брезентом.

Машина проползла вдоль леска и встала. Водитель выключил зажигание. Стало тихо. Только справа от дороги глухо ухал филин, стрекотал полуночный кузнечик под завалившейся оградой хуторских строений.

— Тиха украинская ночь… — пробормотал молодой водитель в кепке, озираясь по сторонам.

— Тиха, — согласился коренастый пожилой мужчина со щеточкой седых усов. — Только здесь тебе, Фомин, не Украина.

— Да знаю я, товарищ капитан, так, к слову пришлось…

Пассажир потянул носом, прислушался. Не нравилось ему это дело — привередлив стал, во всем подвох видел. Слишком легко все складывалось: вот клиент на блюдечке, подходите и берите. Только и дел-то — набраться терпения да лишних звуков не издавать. Он повернул голову, отодвинул заслонку за спиной.

— Все к машине…

Двое высадились из кабины, трое — из кузова. Все носили штатское, все — молодые, крепкие. Оперативники достали пистолеты, ждали дальнейших указаний. На открытом месте не маячили, отступили за кузов, настороженно озирались.

Умолк филин в чаще. Кузнечик в траве продолжал беззаботно стрекотать. Дул прохладный ветерок — по ночам в это время года было не жарко.

— Все тихо, товарищ капитан, — прошептал кто-то. — Не похоже, что нас здесь накормят и напоят.

— Пива нет, — пошутил другой.

— Разговорчики, — буркнул капитан.

Он колебался, чувствуя предательскую нерешительность. Странно все как-то складывалось. Но нет, он, старый опытный лис, почуял бы подвох сразу. Тем более надежный человек подкинул этот адресок в необитаемой глуши приграничного пространства.

— Фомин, остаться у машины, — негромко приказал капитан. — Как зайдем во двор, переставь ее вперед метров на сто, замаскируй за дорогой, чтобы не маячила, и бегом к нам. Да не торчи тут, как тополь, сгинь куда-нибудь.

— Есть, товарищ капитан…

Четверо пересекли заросшую подорожником колею, рассредоточились за плетнем. Ограда была ветхая, свое уже отслужила — не являлась больше ни преградой, ни украшением. Обитатели хутора давно съехали: приказ по пограничному округу полуторагодичной давности — освободить от населения территории в непосредственной близости от границы. А она совсем рядом — на западе за маленьким леском обрывистый спуск к воде. Середина фарватера — граница. Буг — река полноводная, глубокая, хотя и не широкая — метров семьдесят от берега до берега…

Группа растянулась вдоль дощатого строения. Завалинка осыпалась, крыша просела. Распахнутые ставни держались на честном слове. В окнах кое-где сохранились стекла.

— Внимание сюда, товарищи оперативники, — проговорил капитан. — В доме как будто никого, но убедиться надо. Осмотреть окрестности, двор, сараи. Как осмотрим, устраиваем засаду. Один на улице, двое — на чердак, остальные… куда там — за печку? Романчук, я сказал что-то смешное? Упыри через пару часов придут. У них тут вроде перевалочного пункта. Есть информация, что они этот хуторок постоянно используют. Наши сюда почти не приезжают, местечко уединенное, опять же крыша над головой…

— Товарищ капитан, может, лучше на границе их подождать? — неуверенно заметил худощавый оперативник. У него в полумраке настороженно поблескивали глаза. — Придут сюда или нет — вилами на воде писано, а там мы их враз засечем…

— Не фантазируй, Мищенко, — поморщился старший, — не засечешь. Длинная у нас граница, батальона не хватит, чтобы перекрыть весь подозрительный участок. Ты же не думаешь, что они напротив хутора переправятся, да в полный рост с песнями пойдут? А здесь мы их точно накроем. Давай, Мищенко, вперед, осмотри хату, двор, да помни: береженого бог бережет…

Оперативник что-то буркнул в ответ, приподнял тяжелую жердину плетня, перекатился в палисадник, почти не издав при этом шума. Пригнувшись, обогнул молоденькую липу. Потом присел и направился к хате на четвереньках.

— На полный ход перешел, — сострил кто-то.

Мищенко замер, потом перекатился за угол и пропал в слепой зоне. Люди молчали в ожидании. В окружающем пространстве ничего не менялось.

Капитан обернулся. За капотом машины переминался с ноги на ногу Фомин. В зыбкой и тревожной тишине прошло несколько минут.

В доме скрипнула половица. Оперативники затаили дыхание. Что-то упало, покатилось. Капитан выругался сквозь зубы. Снова что-то скрипнуло, но уже глухо. Луч фонарика мелькнул в одном окне, потом в другом. Прошла еще минута. Наконец знакомый силуэт выскользнул из-за угла и махнул рукой.

— Все в порядке, товарищ капитан, пусто в доме. И во дворе никого, в сараи я не заходил, там черт ногу сломит…

Старший группы перевел дыхание. Примерещится же всякая бесовщина — накрутил себя. Мелькнула мысль: «Нахрапом работаем, наудачу, не оповестив вышестоящее начальство. Ладно, победителей не судят…»

Он первым перебрался за чахлый палисадник, за ним последовали остальные.

Когда за углом хаты исчез последний человек, Фомин, оставшийся у машины, расслабился, подтянул рукав, под которым прятал тлеющую папиросу. Затянулся в последний раз, растоптал окурок. Машинально похлопал по карманам — пусто, ключи от зажигания остались на сиденье. Машину следовало отогнать. Он двинулся вокруг капота и вдруг застыл. Тихий звук за спиной в кустах — словно веточка под ногой переломилась. Екнуло сердце, он начал оборачиваться, сунул руку в карман, но упустил драгоценное время! Второй оплошности враг себе не позволил.

Человек выкатился из кустарника, набросился сзади на опешившего оперативника. Крик застрял в горле, сильная рука сдавила шею. Перехватило дыхание, револьвер выскользнул из ослабевшей руки на землю. Он ударил локтем назад — тоже оружие. Но локоть пробил пустоту, а в следующий миг неизвестный провел ножом по горлу Фомина. Тело обвисло, забилось в судорогах. Фомин еще мог хрипеть.

— Тихо, товарищ, тихо, — вкрадчиво урчал убийца. — Все хорошо…

Следующий удар пробил трахею — брызнула кровь. Фомин повалился под капот, продолжая подрагивать. Убийца схватил его за воротник, отволок подальше от проезжей части…

Группа капитана рассредоточилась во дворе. Он был фактически замкнутый — большой пустырь, поросший сорняками и заваленный мусором, пара сараюшек в глубине двора, просевший амбар. Дровяная поленница перед ветхим сараем. Вход в дом находился здесь — крыльцо провалилось, торчали доски. Справа от крыльца лежала пара заржавевших бочек, непригодных для хозяйства, развалившаяся телега. Позади строений чернел лес.

— Растянуться, не маячить… — сипло командовал капитан. — Романчук, Гуревич — внутрь… — Он присел, напряженно всматривался в очертания сараев. Снова кольнуло в сердце — какое-то дурацкое чувство беззащитности… — Эй, Мищенко, а ну, присел…

Две тени скользнули к крыльцу. Романчук споткнулся, ругнулся сквозь зубы.

— Товарищ капитан, вы слышите, чтобы Фомин машину уводил? — выдохнул Мищенко. — Вроде должен уже. Ключи, что ли, потерял?

Предчувствие опасности сдавило грудь. Да это же засада, ядреный корень! Поздно ты все понял, старый дурак!

Романчук и Гуревич уже подбегали к крыльцу.

— Мужики, назад! — ахнул капитан. Все подстроено, их заманили в ловушку! А Мищенко, пока тот шарил по хутору, трогать не стали — больно мелковата мишень.

И в этот момент разразилась суматошная автоматная пальба! Стреляли как минимум с трех точек. Оперативники попали под перекрестный огонь. Люди метались, кричали. Гуревича сразило наповал — он покатился с крыльца, зарылся носом в землю. Романчук присел от неожиданности, метнулся в дом. Пули раскрошили косяк рядом с ухом. Он прыгнул через порог. Из дома грянула другая очередь — плохо Мищенко его осматривал! Там тоже кто-то прятался. Романчук далеко не ушел, пули прошили ему грудь. Верхняя часть туловища вывалилась на крыльцо, ноги остались за порогом.

Мищенко нырнул за бочку, пуля попала в голень, уже на излете. Он возился в груде железа, стонал от боли, полз за бочку, отталкиваясь здоровой ногой.

Капитан метался по двору, рыча от бессилия. Прыжок — он покатился за остов телеги, демонстрируя неплохую для своего возраста прыть. Пистолет он не выронил, но повредил левую руку — от боли в плече глаза полезли из орбит. Капитан выматерился, скорчился в три погибели, пришлось опереться на пострадавшую конечность — и чуть сознание не потерял от ослепляющей боли.

В мозгах сумятица. Запорол дело, допустил грубейшую ошибку, погубил людей, да и себя, похоже… Автоматчики перезарядили оружие, снова открыли огонь из укрытий. Режим тишины их больше не волновал — местечко отдаленное, если и услышат, то среагируют не сразу. Пули крошили землю, выбивали щепки из остова телеги. Долго так не выдержать — телега насквозь дырявая и не железная!

Капитана трясло, он не думал о себе. По-любому конец. Он попытался высунуться, хоть что-то разглядеть, сориентироваться по вспышкам. Пуля свистнула рядом, оторвала мочку уха. Кровь полилась за воротник, но капитан не чувствовал боли. Он рычал, как медведь, рука висела плетью, он стал стрелять, не видя мишеней, — вспышки плясали перед глазами, вертелись каруселью. Очередь пропорола грудь у солнечного сплетения, еще одна пуля пробила лобную кость. Капитан повис на переломанной оглобле, кровь ручьями потекла в притоптанную траву…

Пальба прервалась. Послышались щелчки — бандиты меняли опустевшие магазины. Стрельбу вели из советских «ППШ» — совсем недавно поступивших на вооружение. Двор озарялся лунным мерцанием.

Из полумрака появились стрелки. Зашевелился силуэт в районе амбара, выступил вперед. Обрисовалась голова за поленницей с дровами. Из-за угла, со стороны дороги, возник третий — тот, что зарезал Фомина. Заскрипела половица в доме, четвертый отодвинул ногой перегородившего проход Романчука, но выйти не успел, отпрянул к косяку. Снова грянули выстрелы! Раненый Мищенко нашел в себе силы приподняться и теперь выпускал пулю за пулей в ближайшую мишень. Стонал раненый за поленницей, его отбросило к сараю, он сползал по стене. Остальные запоздало среагировали, но снова открыли огонь. Пистолет загремел в пустую бочку, Мищенко осел на землю, затих.

Злоумышленники глухо ругались по-русски, подходили ближе. Тот, что прятался за углом, побежал к раненому. Высунулась голова из дома, выбрался приземистый тип в длинной овчинной безрукавке. Он поднял автомат, прошил очередью тело под ногами — Романчук еще подавал признаки жизни.

Бандит спрыгнул с крыльца, бросил пару слов идущему от амбара сообщнику — рослому, подтянутому. Тот односложно ответил, ткнул ногой мертвого Гуревича, убедился, что с Мищенко все кончено. Схватил за шиворот висящего на оглобле капитана, опрокинул на землю. Пнул в сердцах:

— Спокойной ночи, товарищ капитан, в следующий раз умнее будете…

Они побрели за поленницу, где третий сообщник возился с раненым. Вспыхнул фонарь. Это был еще молодой худощавый мужчина с глубокими залысинами. Лицо посерело, сморщилось от боли. Пуля пробила левый бок. Сочилась кровь. Раненый тяжело, со свистом дышал, блуждали мутные глаза.

— Леонтий, ты как? — рослый мужик опустился на корточки, уставился на раненого.

— Все нормально, Архип, это не смертельно… — с хрипом выдавил пострадавший. — Перевяжите чем-нибудь… вот черт, столько крови потерял…

Он начал материться слабеющим голосом, откинул голову. Кровь сочилась сквозь пальцы, пропитывала рубашку, брюки. Сообщники переглянулись. Перевязывать рану было нечем. Пошарить в машине оперативников? Но сколько времени это займет?

— Терпи, Леонтий, все нормально будет, — пообещал рослый. — Берите его, тащите к лесу, там что-нибудь придумаем. Да живее давайте, не всю же ночь тут торчать.

Подельники взяли раненого за руки и за ноги. Обогнули сарай, понесли в поле. Приземистый тип постоянно спотыкался и выражался «по матери». Рослый досадливо поморщился — мелочь, а все же неприятно. Он встал с корточек, осветил фонарем землю. Снова поморщился, свалил с поленницы верхний слой заплесневелых осиновых чурок, разбросал ногами. Подумал — еще навалил. Хоть как-то эту лужу прикрыть. Посмотрел по сторонам — все тихо. Есть же в летних белорусских ночах свое особенное очарование…

Луна освещала мертвые тела приглушенным светом. Небритые губы субъекта исказила ухмылка. Он закинул автомат на плечо и поспешил за своими…

Глава вторая

— Заключенный, на выход! — прогремело с порога.

Полный охранник в новенькой форме, с двумя треугольниками в красных петлицах, показался на пороге камеры, надменно посмотрел на единственного ее обитателя. Спать в это время суток запрещалось. Да и какой тут сон, если много дней — сплошная бессонница.

Человек в арестантской робе поднялся с нар. Плечистый, ростом выше среднего, волосы колтуном, с редкими седыми прядями. Кожа серая, глаза запали. Он сильно сутулился, передвигался неуверенно.

Надзиратель посторонился, пропуская сидельца. В коридоре стоял еще один, автоматчик, он тоже внимательно посмотрел на арестованного.

— К стене! Руки за спину!

На запястьях защелкнулись наручники. Разве тут сбежишь или помашешь кулаками? Сил осталось — разве что признательные показания подписать. Полный осмотрел камеру — не такие уж вместительные квадратные метры, ободранные стены без окон, скомканный матрас, параша в углу — каждое утро заключенный под конвоем выносил ее самостоятельно. Хмыкнул, прикрыл стальную дверь с двумя оконцами — для надзора и подачи пищи.

— Вперед! — прозвучала команда.

Заключенный потащился по давно освоенному маршруту. Внутренняя тюрьма НКВД в Варсонофьевском переулке не отличалась ухоженностью и домашним уютом. Все серое, казенное. Подъем по винтовой лестнице в кирпичном мешке — надзиратель приотстал. Кто знает, что придет в голову этому выродку. Инциденты редки, но все возможно.

Уровнем выше были те же серые стены, лампы в мутных плафонах, часовые в форме НКВД с каменными лицами. Подавляла сама обстановка, даже если ничего не происходило. Помещение для допросов располагалось недалеко от лестницы.

— Лицом к стене! — приказал надзиратель и постучал в дверь. — Разрешите?

Помещение было просторным. В футбол не поиграешь, но развернуться можно. Табуретка перед столом. Следователь новый: лысоватый, опухший, с маленькими глазками.

Заключенный помялся на пороге — куда, интересно, подевался предыдущий следователь? Тоже арестован и уже дает признательные показания, раскрывая свою контрреволюционную суть?

Конвоир незатейливо подтолкнул его в спину.

— Спасибо, можете идти. — Человек в форме оторвался от бумаг, мельком глянул на арестанта. — А вы, пожалуйста, присядьте… — Он заглянул в лежащее под рукой дело. — Максим Андреевич…

Заключенный, кряхтя, пристроился на табурете. Неудобно сидеть со скованными за спиной руками. После предыдущего допроса болели суставы. «Стреляла» боль в лобной части головы.

Следователь разглядывал доставленного врага народа — пока нейтрально, без предвзятости — как обычную вещь. Под глазом у заключенного синела припухлость — пару дней назад она была ярче и болела сильнее. Разбитая губа обросла коркой, но уже не саднила. Но все время хотелось ее облизать.

— Добрый день, гражданин Шелестов, — сказал следователь. У него был неприятный голос и неспешная манера общения. — Моя фамилия Хавин, я старший следователь Главного управления Наркомата Государственной безопасности, буду вести ваше дело. Надеюсь, с вашей помощью мы доведем его до победного конца. Следователь Каширин, с которым вы общались ранее, переведен на другую работу. Теперь вам придется общаться со мной.

Заключенный молчал. Его мало волновало, с кем общаться. До февраля 1941-го они представлялись следователями Главного управления Государственной безопасности НКВД СССР. Теперь управление вывели в самостоятельный наркомат, отчего заключенным было ни холодно ни жарко.

Шелестов с трудом разлепил пересохшие губы:

— Наручники снимите… Я на вас не брошусь, не бойтесь…

— За какие, позвольте спросить, заслуги? — Хавин манерно приподнял клочковатые брови. — Может, еще попросите прекратить физические воздействия, предоставить особые условия проживания, скажем, ввиду вашего крайне болезненного состояния? Уверяю вас, гражданин Шелестов, ваше состояние не настолько болезненное. Но мы же не будем доводить до греха, верно? Так что давайте без просьб и пожеланий. Захотите что-нибудь подписать — тогда другое дело…

Он еще не вышел за пределы такта, но в глазах уже поблескивали льдинки. Арестант молчал. За восемь месяцев заключения он повидал немало подобных лиц. Были нервные, резкие, были спокойные, даже интеллигентные, с приятными манерами. Попадались занудливые канцеляристы. Но суть у всех была одна, она не менялась — ни с корректировкой курса партии, ни с личностью наркома.

«Позапрошлый» нарком внутренних дел Генрих Ягода был не подарок к Новому году, но в сравнении со сменившим его Ежовым — милый и не опасный человек. Ежов выкосил весь аппарат Ягоды — приговоры при этом не отличались разнообразием — обезглавил и ослабил армию, прошелся катком по партийному и хозяйственному аппарату. Человек перестарался, не смог остановиться и поплатился именно за склонность к чрезмерности.

Сменившему Ежова Берии пришлось выкорчевывать весь аппарат предыдущего наркома, исправлять многое из того, что тот натворил. Но полностью остановить раскрученный маховик репрессий Лаврентий Павлович не мог (а может, и не хотел) — что и испытал на собственной шкуре восемь месяцев назад Максим Шелестов…

— Вот читаю ваше дело и искренне удивляюсь, — покачал головой Хавин, — вы не желаете сотрудничать со следствием. Вину не признаете, сообщников по фашистской организации не называете. Продолжаете упрямо твердить, что ни в чем не виноваты, невзирая на изобличающие вас доказательства. Другой бы на вашем месте давно все подписал, признал и покаялся. Вы же… только время отнимаете у следствия. Признайтесь честно, вы изменяли Родине?

— Нет, не припомню… — слова давались с трудом. — Я никому и никогда не изменял, гражданин следователь… Даже собственной жене и даже в те моменты, когда имел на то основания…

— Ну, что ж, чувство юмора — это хорошо, — хмыкнул Хавин. — Удивлен, что вы его сохранили, искренне рад за вас. Надеюсь, это ненадолго. Хорошо. Итак, что мы имеем. — Хавин пододвинул к себе дело. — Шелестов Максим Андреевич, 1903 года рождения… хм, как мило, вчера у вас был день рождения, примите поздравления… Уроженец города Красноярска, учился в техническом училище, затем в среднем механико-строительном, имеет диплом техника-строителя… С 1928 года — в органах ОГПУ, затем перевод в военные структуры… Принимал участие в разгроме белокитайцев в 1929 году на Дальнем Востоке; за проявленное мужество представлен к ордену Красной Звезды… Если не ошибаюсь, во время конфликта на КВЖД красными частями командовал враг народа Блюхер? — Следователь пристально смотрел в глаза заключенному. — Можете не отвечать, вопрос риторический. В ту пору заговорщик и изменник Родины рядился под порядочного советского военачальника. А вы командовали батальонной разведкой… Далее послужной список, можно сказать, безупречен. Участие в операции 1938 года на озере Хасан — на этот раз вам доверили разведку 119-го стрелкового полка… — Следователь хищно осклабился. — А командовал советскими войсками тот же маршал Блюхер, причем командовал из рук вон плохо, неоднократно нарушая приказы высшего командования и допуская непростительные просчеты. Признайтесь, Максим Андреевич, к 1938 году вы уже были знакомы с Блюхером, выполняли его преступные приказы, состояли с ним в одной фашистской организации?

Спорить было бесполезно. Какие еще подтверждения нужны? Исчерпывающие и убедительные доказательства виновности. Придавили, как говорится, тяжестью улик. Василий Константинович на озере Хасан явно не покрыл себя неувядающей славой. Ошибки в руководстве операцией были налицо. Красная армия выполнила поставленные задачи, но делала это долго, тяжело, с большими потерями. Блюхер фактически провалил операцию. Предателем Шелестов его не считал, но ряд ошибочных действий признавал. По завершении операции Главный Военный совет РККА обнаружил в состоянии Дальневосточного фронта крупные недочеты. Управление фронта расформировали, Блюхера отстранили от должности, обвинив в некомпетентности (а тот действительно смещал границы и ликвидировал важные оборонительные укрепления), а вскоре арестовали, обвинив в шпионской деятельности в пользу Японии. Сюда же добавили антисоветскую организацию «правых» и военный заговор.

Блюхера сломали — он все признал и подписал. Умер в камере в ходе следствия — тромб в легочной артерии, как объяснила судмедэкспертиза. Это не помешало задним числом лишить его звания маршала и приговорить к смертной казни — к упомянутым обвинениям добавили саботаж, пьянство на рабочем месте и моральное разложение. А выпить, если честно, Василий Константинович любил…

— Вы избежали ответственности осенью 1938-го, — бубнил следователь, — когда арестовали все ближайшее окружение Блюхера и воздали каждому по заслугам. Вас перевели в Ленинградский военный округ, и тогда у правосудия до вас не дошли руки. С 1939 года вы прикрывали свою преступную деятельность службой в Разведывательном управлении Генштаба. Арестовали вас только в сентябре 1940 года. Так, исключен из ВКП(б) за потерю классовой бдительности, уволен из РККА по служебному несоответствию… С тех пор следствие с вами безуспешно нянчится — детский сад какой-то, Максим Андреевич, право слово… — Хавин осклабился. — Какова же ваша истинная роль в побеге Люшкова? Есть ряд убедительных доказательств, что именно вы помогали ему перейти границу.

Начальник Управления НКВД по Дальневосточному краю Люшков бежал к японцам летом 1938-го, когда понял, что ареста не избежать. Перешел границу в районе города Хуньчунь и сдался японским пограничникам. Политическое убежище ему с удовольствием предоставили. Дотянуться до ренегата советские разведчики не могли — его грамотно прятали. Молчать в эмиграции Генрих Самойлович не стал — активно сотрудничал с японской разведкой, «разоблачал» методы НКВД, сдавал внедренную агентуру.

— Извините, гражданин следователь, ничем не могу вам помочь в этом вопросе, как и вашим предшественникам… Люшкова не знал, мы служили в разных ведомствах…

— Серьезно? — удивился Хавин. — А как же вот это? — Он вынул из пухлого дела желтоватый листок. — Подробное донесение вашего тогдашнего коллеги капитана Круглова. Он лично видел вас с Люшковым в городском парке за день до его побега. Тот передавал вам бумаги, вы беседовали очень долго…

— Да, мне уже предъявляли эту бумажку… — проскрипел Максим. — Во-первых, я не мог разговаривать с Люшковым, поскольку не имел чести его знать. Во-вторых, в тот день я находился в расположении своей части. В-третьих, капитан Круглов в означенный день тоже не мог посетить тот злосчастный парк, поскольку отбывал наказание за драку на офицерской гауптвахте. А писал это после своего ареста осенью 1940-го, когда уже не помнил таких мелких подробностей…

— Но вы-то запомнили? — Взгляд следователя пронзал, как шило.

— Разумеется, я сам их разнимал.

— Не надо юлить, Шелестов. — Следователь начал раздражаться. — Необоснованным репрессиям в нашей стране никого не подвергают. И ваши уловки в надежде сбить следствие с правильного пути никого не смутят. Ну, хорошо, будем считать, что мы с вами познакомились… — Следователь отодвинул дело и воззрился на арестанта. — Вы женаты?

— Уже нет… Жена умерла во время родов в 1937-м… Ребенка не удалось спасти… Второй раз я не женился…

— Родители?

— Только мать, проживает в подмосковном городе Видное, у нее вторая группа инвалидности… Об этом написано в деле…

— Не надо указывать, где и что написано, — резко выплюнул Хавин. — Что с отцом, с другими родственниками?

— Родственников нет… Уже нет… Отец работал по дипломатической линии, пропал без вести в Харбине в 1933 году…

— Знаем мы этот Харбин, — едко усмехнулся Хавин. — С его небезызвестной японской военной миссией… Продолжаю удивляться, Максим Андреевич, против вас такая масса свидетельств. Вот, полюбуйтесь: «… был коммунистом, но коммунистических взглядов не разделял», «крайне отрицательно высказывался о советском государстве, порядках в Красной армии и политике, проводимой партией»… А вы продолжаете запираться и выгораживать себя. Подытожим для первого раза. Вы участвовали в антисоветском фашистском заговоре?

— Нет, никогда.

— Вы занимались антисоветской пропагандой в войсках?

— Нет.

— Вы занимались шпионажем в пользу иностранной, в частности японской, разведки?

— Нет.

Тяжелый удар обрушился арестованному на голову. Помощник следователя по работе с заключенными приблизился неслышно и, вообще, непонятно откуда взялся. Отказало не только зрение, но и слух. Боль взорвала череп. Максим повалился с табуретки. Мелькнуло разъяренное лицо младшего лейтенанта госбезопасности с засученными рукавами. Такие мускулы накачал на работе с иродами…

— Встать! — Истязатель не стал дожидаться, пока Максим сам поднимется, схватил его за шиворот, водрузил обратно на табуретку. Шелестов поплыл, тело не слушалось.

— Сидеть! Куда это мы собрались? — Второй удар опять обрушился на голову. Экзекутор перестарался, с малого надо было начинать. Все дальнейшее Шелестов помнил смутно. Трещала голова, сознание болталось на ниточке. Удары следовали по нарастающей. Выскочил из-за стола Хавин — глаза сверкали бешенством. Закончился период «учтивости и деликатности» — он тоже пинал упавшего заключенного, надрывно орал:

— Получай, бешеный шакал, сука, контрреволюционный выродок! Гнида антисоветская! Ты мне, падла, еще признаешься, что состоял в организации «правых»! Шумилов, какого хрена встал? Продолжай работать!

Взгромоздить на табурет его уже не пытались — били лежачего, входили в раж, выкрикивали оскорбления. Шелестов задыхался, пытался пригнуть голову, подтягивал под себя колени. Мучитель наступил ему на руки, скованные за спиной, — пронзительная судорога побежала по телу. Лежащий извивался, пытался что-то делать. Только бы не по почкам — потом всю оставшуюся жизнь кровью ходить. Впрочем, долго ли продлится эта жизнь?

Он плохо помнил, чем закончился допрос, но он точно ничего не подписывал. Это раздражало и бесило мучителей. Последнее, что он помнил, — удар под нос носком сапога. Сознание захлопнулось, как том Большой советской энциклопедии. Прибыл конвой, арестанта потащили в камеру…

На этом текущие прелести тюремной жизни не закончились. Он потерял счет времени, несколько раз приходил в себя и снова терял сознание. Лежать приходилось на голом полу, свернувшись калачиком, наручники сняли. Любые попытки прилечь на нары оборачивались вторжением надзирателей и новыми ударами. Лежать на нарах в течение дня конвойные запрещали.

Наверное, была глубокая ночь, когда заскрежетала дверь, и охранники вытолкали заключенного в коридор. Он стоял, держась за батарею парового отопления — иначе упал бы.

— Ну все, сука, отмучился, — процедил конвоир.

Именно эти слова придали сил. В ногах появилась упругость, расправились плечи. Он равнодушно взирал на конвойных, на невесть откуда взявшегося следователя Хавина — тот громко зевал и перекатывал во рту тлеющую папиросу.

Шелестов шел самостоятельно, сворачивал, куда приказывали, спускался по лестнице. Здешние подвалы были глубокие, в несколько ярусов. Кружилась голова, он хватался за стену, но спускался. Конвоиры дышали в затылок.

Очертился каменный коридор, в нем сновали люди. Было душно, накурено, ощущались странные запахи. Серые лица сотрудников НКГБ, пустые глаза — такое ощущение, что они годами не выходили из подвалов, только здесь протекала их служба и личная жизнь. Его вели по коридору — навалилась тяжесть, он с трудом переставлял ноги.

— На месте, — скомандовал охранник, Шелестов застыл посреди коридора.

Его толкнули в сторону — там была ниша, жесткая скамья, пара стульев, на которые никто не предложил присесть. «Зал ожидания», — проползла равнодушная мысль. Сотрудники висели над душой, один исподлобья разглядывал жертву, другой отводил глаза. У каждого на ремне кобура с «наганом».

Ждать пришлось недолго. Послышались шаги. По коридору брел сутулый мужчина. Он постоянно сглатывал, губы его дрожали. Слезы блестели в запавших глазах. Арестанта сопровождал офицер. Рука его потянулась к расстегнутой кобуре…

Взгляды заключенных пересеклись. Мужчина шмыгнул носом. Его лицо было смутно знакомо. Встречаться не приходилось, но где-то они виделись — возможно, на митинге или групповом фото в газете. Товарищ из ВЦСПС или из наркомата труда…

Процессия ушла по коридору, потерялась в сумраке. Освещение в дальней части подвала было неважным. Прогремел выстрел, глухо упало тело. Кто-то завозился, скрипнула железная дверь.

— Пошел, — кивнул подбородком Хавин. — Приятно было познакомиться. Хоть не валандаться с тобой…

— Не припомню, чтобы меня судили… — выдавил Максим.

— Решение «тройки», — скупо отозвался Хавин. — Вас слишком много, антисоветских мразей, никакие суды не справятся, даже если будут круглосуточно штамповать приговоры. Вперед! — Хавин ядовито оскалился.

— Покурить хоть дайте.

— Иди уж. Людей задерживаешь. На том свете покуришь.

Он пошел вперед, подволакивая ноги. Стены расплывались, поблескивали мутноватые лампы накаливания. Не было ни горя, ни отчаяния — только ожидание облегчения и досада непонимания. Суды не справляются, это факт. Им в помощь возникли «тройки НКВД» — по репрессированию антисоветских элементов. В каждой области и крае — своя «тройка»: начальник управления НКВД, секретарь обкома и прокурор. Но даже о внесудебном решении должны известить, а не ставить перед фактом в последний момент. И отменили, если помнится, эти «тройки» — слишком много злоупотреблений выявили. Или заново ввели, пока он по тюрьмам скитается? А как же видимость соблюдения законности?..

Тишина звенела в ушах, усиливался неприятный запах. За спиной поскрипывали сапоги палача расстрельной команды. Отчетливый спиртной душок — без горячительного в их работе никак… Звук взводимого курка — почему так быстро?

Он уткнулся в стену — она возникла внезапно, будто вынырнула из тумана. Тупик, справа железная дверь, мутная лампа. Он, как слепой, обшаривал стену. В одном месте было что-то накорябано — проступала надпись. Даже смешно — и когда только успевают? «Здесь был Петя» или что другое? Он застыл, дыхание перехватило. Стал поворачивать голову.

— Не оборачиваться! — бросил палач.

Тишина звенела, рвала барабанные перепонки. Не вся жизнь пронеслась перед глазами, но он увидел отца, чей образ с годами потускнел, — седой, в добротном костюме, сшитом на заказ. Мама призналась пару лет назад, что дед по линии отца был обедневшим потомственным дворянином, служил офицером в царской армии. Отец порвал с семьей, жил отдельно, имел революционные взгляды, посещал нелегальный марксистский кружок. Прошел мировую войну в звании подпоручика, получил Георгиевский крест 4-й степени, а после Гражданской войны устроился на работу в ведомство Чичерина — Литвинова. Дворянское происхождение отца удалось утаить — можно представить, как обрадовались бы органы… Он видел мать, сильно сдавшую за последние годы, — она ходила с палочкой по квартире, постоянно виновато улыбалась. Увидел жену — красавицу Риту, ощутил на губах ее последний поцелуй перед тем, как отправиться в роддом. Он тогда суетился, вызвал шофера с «эмкой», кричал, чтобы вез осторожно, но быстро, и не дай бог женщине станет плохо в дороге! Сам поехать не мог — срочное совещание в управлении…

«Сейчас увидимся», — возникла странная мысль. Хотя вряд ли — воспитали безбожником, вбили в голову, что после смерти — только тьма. Тишина затягивалась, звенела. Онемела кожа на затылке. Ну давайте же! Он слышал, что тела таких, как он, сжигают, а то, что остается, отвозят на полигон «Коммунарка», ссыпают в канавы и закапывают…

Прогремел выстрел. Он не должен был его услышать — но услышал. Пуля ударила в стену, срикошетила от стальной двери. Промазали? Ноги потеряли чувствительность, потянуло к холодному полу, а дальше он ничего не помнил…

Узник валялся в камере, приходил в себя. Периодически рвало. Еду организм не принимал, только теплую воду — казалось, ее специально набирают в подмосковных болотах. Об имитациях расстрела он слышал, но самому участвовать в подобных спектаклях не приходилось. По мнению следователей, они неплохо способствуют признанию — как и разрешенные ЦК ВКП(б) методы физического воздействия. Главное, чтобы подписали предъявленные обвинения, а потом на суде не вздумали от них открещиваться…

Он метался в бреду, мысли путались. В какой-то миг Шелестов осознал, что лежит на нарах в дневное время и никто на него не орет. По коридору ходили, иногда заглядывали в окошко. Он устал жить видениями из прошлого. От них невозможно было избавиться. Лица родных, из которых осталась только мама, твердо убежденная, что сын ее давно погиб в тюрьме или сгинул в лагерях. Как она живет? И живет ли вообще? Прочно засел в памяти день 7 июня 1937 года, когда перед строем зачитали приказ Наркомата обороны за номером 072. До личного состава РККА доводилось, что в армии выявлена контрреволюционная фашистская организация, стремящаяся ликвидировать существующий строй, свергнуть Советскую власть и восстановить в СССР капитализм. Верхушка заговорщиков уже обезврежена: Тухачевский, Уборевич, Якир, Корк, Гамарник… Но щупальца заговора расползлись по всей армии, разъедают ее, как плесень, и органы НКВД будут с этой заразой нещадно бороться. Тогда еще не знали, какие масштабы приобретет такая борьба…

За восемь месяцев бывший майор Шелестов сменил несколько тюрем, его пытали, били, предъявляли ложные обвинения. Все, что городили следователи, рассыпалось в прах, концы не сходились — даже для советского суда это дело выглядело нелепо. Но органы старались. Несколько суток без сна — в глаза бьет слепящий свет, сознание путается. Только начнешь засыпать — резкий окрик: «Не спать!», тычок в спину. Горячий карцер, холодный карцер, стоячий карцер — где стены настолько близко, что невозможно присесть, и ты торчишь, как столб, часов двенадцать кряду. Пытка водой, голодом, пресловутая «ласточка» — руки и ноги скованы за спиной, через рот пропущена веревка, завязана сзади на щиколотках — это тетива, а туловище — лук, постоянно находящийся в напряженном состоянии. Пытка продолжается несколько часов, за это время тебя еще пинают и матерят…

На следующий день допросов не было. Узника оставили в покое. Он понемногу приходил в себя, даже поел. Дважды приносили еду, и в этот раз кормили не тухлятиной. Досадная пауза в заведенном ритуале — всякое бывает. Он пытался вспомнить, какой сегодня день — бесполезно. Еще весна или уже начало лета 1941-го? Что происходит в стране? Что творится в мире? Он безнадежно отстал от жизни.

Странное событие случилось ночью — через сутки или двое после последнего допроса. Он метался в полусне-полубреду, боролся с демонами. Заскрежетал дверной засов, он очнулся. В камере свет не включали. Освещение работало в коридоре — тусклое, ночное, а еще у человека, отпершего дверь, был фонарик.

Происходило что-то странное — а вернее сказать, НЕ ПРОИСХОДИЛО. За порогом стояли двое, просто стояли и смотрели, внутрь не заходили. Охранник мялся сбоку, держал фонарь. Максим сощурился, поднялся, застыл посреди камеры. Лица людей съедал полумрак. Тот, что справа, был выше среднего роста, широк в плечах, русоволос, носил военную форму. Ромб в петлицах. Тот, что слева, пониже, хотя и не карлик, среднего сложения. Он был одет в длинный кожаный плащ, под ним — полувоенный френч, застегнутый на все пуговицы. У человека было круглое лицо, и очки, блестящие на носу, тоже имели круглую форму. Он кого-то напомнил, но Максим бы не поручился… С какой стати?

Становилось не по себе. Тянущее чувство в правой лопатке, предельно глупая ситуация. Говорить не хотелось, да никто и не требовал. Люди пристально его разглядывали. Загадочно поблескивали очки.

Наконец тот, что слева, шевельнулся, бросил с небольшим акцентом:

— Хорошо, я все понял.

Повернулся и ушел. Рослый в форме задержался на несколько секунд и заспешил вслед за первым. Надзиратель выключил фонарь и запер дверь. И все.

Почему краска прилила к щекам? Он стоял, пытаясь собраться с мыслями. Что за смотрины? Кого сопровождал майор госбезопасности? Человек был похож на наркома внутренних дел, хотя его лицо и скрывалось в тени. Лично не знаком, но слышал голос по радио, видел фотографии в газетах. У каждого следователя в кабинете его портрет. Отретушированный, он все равно обязан передавать черты живого лица. Нет, абсурд. Слишком далеко нарком, чтобы снизойти до рядового заключенного…

Он постарался выкинуть из головы этот случай. Но все равно остаток ночи ворочался, не мог уснуть…

Допросы прекратились. Его никто не тревожил. По утрам он по-прежнему выносил парашу — охранник следовал тенью, а однажды расщедрился: на вопрос, какое сегодня число, неохотно ответил: шестое июня. Заключенный основательно отстал от жизни. Еда улучшилась: появилась капуста с сальной свининой, жидкий куриный суп, почти неограниченное количество хлеба. Он старался не думать, принимал действительность, какой она была. О хорошем лучше не загадывать — не так больно будет падать. Но иногда терзала мысль: неужели убедились, что он невиновен? Чушь, это было так же фантастично, как романы Александра Беляева. Но вдруг?

7 июня за ним пришли и вывели в один из внутренних дворов-колодцев на прогулку. Какой ни есть, а свежий воздух. Глухие стены вздымались с четырех сторон, а над ними было небо — практически голубое, с бегущими облачками. Он стоял посреди колодца, дышал полной грудью, у него кружилась голова. Заключенного сторожил боец НКВД с карабином, а рядом курил лейтенант и нетерпеливо поглядывал на часы.

— Лейтенант, покурить оставь, — попросил Максим. Ей-богу, та самая ситуация, когда «полжизни за затяжку»! Лейтенант нахмурился, с сомнением уставился на свою папиросу, потом поколебался и достал портсигар.

Максим извлекал папиросу дрожащими пальцами, бормотал слова благодарности, прикурил от поднесенной спички. Жадно затянулся, пока лейтенант не передумал, затем еще раз, едва успев выдохнуть дым. Голова закружилась еще сильнее, пришлось опереться о стену. Лейтенант выказывал признаки нетерпения. Пришлось выкуривать папиросу длинными затяжками…

На следующий день его опять вывели на улицу. Теперь без папиросы, но время прогулки увеличилось. Возвращаясь в камеру, в глубине коридора Максим обнаружил следователя Хавина. Тот смотрел в его сторону с явным раздражением: любимую игрушку отняли у человека!

Ночью удалось поспать только час. Распахнулась дверь. «Подъем! На выход!» Рукоприкладством не занимались, но промедления не терпели. Внутренний двор, часовые на воротах — синие фуражки с красными околышами. Небольшой грузовик со стальным кузовом — для доставки явно не хлеба. Его подогнали прямо к выходу из подвала. Лаконичная команда: «В машину!» Других арестантов поблизости не было. Не много ли чести для одного заключенного? Максим самостоятельно забрался в кузов, отыскал на ощупь лавку вдоль борта. Захлопнулась дверь, конвой забрался в кабину.

Он трясся в кузове один, в полной темноте, вцепившись в какой-то кронштейн над головой. Асфальт на выезде из города сменился грунтовым покрытием. Безбожно трясло. Потом опять был асфальт, потом снова трясло. Водитель часто сворачивал. Возникало ощущение, что его везут окольными путями, хотя могли бы добраться напрямую. Переводят в другую тюрьму? В этом нет ничего нового. Доставляли, разумеется, не в санаторий.

По примерным расчетам, ехали минут сорок. Его выгрузили в небольшом дворе, окольцованном высоким забором. За оградой — ели, сосны. Уже не Москва, пригород. И воздух не такой, как в городе. Охранники были другие, но очень похожие. Задняя сторона невысокого здания, дверь, утопленная в цоколь. Его вели по узкому коридору, в спину угрюмо бросали: «Направо, прямо». Снова одиночная камера — охранник дождался, пока он войдет, и захлопнул дверь.

Шелестов озирался с невольным интересом. Происходило что-то любопытное. Мутная лампочка на двадцать ватт озаряла крашеные стены, зарешеченное окно под потолком, откидные нары. В цементный пол вмурованы стол и табурет, нары откинуты. За простенком отхожее место со смывом, закрытое деревянным поддоном. Окно — из толстого гофрированного стекла с впаянной арматурой — сомнительно, что в светлое время суток оно пропускает дневной свет. Духоты не было — имелась решетка вентиляции. Он обратил внимание, что все углы стола и табурета закруглены и сглажены — очевидно, не просто так. Зашевелилось в голове что-то смутное, но ответа не было. Как ни крути, он сидел в тюремной камере — пусть и лучше обустроенной…

Простыня на матрасе была почти сухой, одеяло — не пыльное. Остаток ночи он спал мертвым сном. Очнулся утром от шума в соседних камерах. Кого-то выводили, бренчали миски. Свет поступал сквозь окно и расползался белесой мутью в пространстве. В оконце, прорезанное в двери, подали завтрак — кашу, чай и кусок коричневого хлеба. Он насилу заглатывал тягучую субстанцию — понимал, что надо. Когда надзиратель забирал пустую посуду, Максим прилип к окошку.

— Подожди, товарищ… Скажи, где мы? — пришлось согнуться в три погибели, вытянуть шею, как на плацу в присутствии маршала. Сержант поколебался, глянул по сторонам.

— Твои товарищи кобылу в овраге доедают… товарищ, — ворчливо отозвался он, — Спецобъект 110. — Надзиратель забрал посуду и с треском захлопнул окошко.

Другого пояснения и не требовалось. Максим присел на нары. Тяжелая муть заползала в голову. И чему обрадовался? Он не был полным профаном. Спецобъект 110 — другое название Сухановская тюрьма. Бывшее Сухановское имение, монастырь к югу от Москвы, а ныне — тюрьма особого режима для особо важных политических преступников, курируемая лично наркомом. «Дача Берии», как мрачно шутили в кулуарах. Место, где он содержит своих личных врагов и куда приезжает, как на работу, чуть ли не через день.

В апреле 1939-го арестовали Ежова, предшественника Берии на посту наркома. Слишком много натворил Николай Иванович — переусердствовал. Как рассказывал про него один функционер в начале тридцатых: всем хорош, прилежный, исполнительный, выполнит любой приказ. Единственный у товарища недостаток: не умеет остановиться. «Остановка» произошла на Старой площади, в кабинете Маленкова, куда Ежова вызвали для беседы.

«Несгибаемый» нарком имел бледный вид, трясся от страха. Обвинение оригинальностью не отличалось: руководство заговорщической организацией в войсках и органах НКВД, шпионаж в пользу иностранных разведок, подготовка терактов против руководителей партии и государства, а также вооруженного восстания против Советской власти. Особо изолированная тюрьма специального назначения была готова и распахнула перед ним двери. Для расправы с Ежовым и его аппаратом ее и построили. Большинство узников в первый год — это сотрудники высшего и среднего звена НКВД. Здесь коротал время до суда опальный нарком, здесь общался по душам с бывшим товарищем Лаврентием, признаваясь в содеянных злодеяниях. Еще три года назад — четвертый человек в стране, могущественный нарком — те самые «ежовые рукавицы» с плаката, которыми он давит многоголовую змею контрреволюции. «Сталинский нарком», «любимец народа», всенародная известность.

Маленькое сообщение в газете «Правда»: товарищ Ежов освобожден, согласно его просьбе, от обязанностей наркома внутренних дел с оставлением его народным комиссаром водного транспорта. Преемником уволенного стал Лаврентий Берия. Вскоре покатились головы Ежова и его окружения. Обвинения стандартные: подготовка государственного переворота, теракты в отношении первых лиц государства. Попутно Ежову инкриминировали мужеложство, и он признавался в гомосексуальных связях — что тем самым действовал в антисоветских корыстных целях. В начале февраля 1940 года Военная коллегия Верховного суда приговорила Ежова к расстрелу. Приговор исполнили мгновенно. Труп кремировали в Донском монастыре.

Занятно, что о расстреле Ежова в советской печати не сообщалось. Человек исчез без всяких объяснений. Еще вчера был народным любимцем, беспощадно выкорчевывающим антисоветскую заразу, а сегодня — словно и не было его вовсе. Те, кто знали о происходящем, выдохнули облегченно — невозможно жить в постоянном страхе. Но, видимо, поспешили. Накал репрессий спал — это очевидно. Но тем не менее они продолжались…

Шелестов сидел в оцепенении. Он не важный государственный преступник — за что такая честь? Зреет новый разоблачительный процесс, и органы ищут кандидатов на скамью подсудимых? Он не мог ни на что повлиять. Оставалось только ждать.

Остаток дня он лежал, глядя в потолок, слушал, как гремят двери, звучат отрывистые команды. Трижды в день приносили еду. На все наводящие вопросы охрана незатейливо бросала: «Не положено». К вечеру он несколько раз отжался от пола — получилось. Потом закружилась голова, но скоро все прошло.

Наутро он делал зарядку, с удовлетворением отмечая, что постепенно приходит в норму. Организму требовалось многое, но это был уже не прежний полутруп. Силы, властные над ним, хранили молчание, мотали нервы. Он продолжал выполнять физические упражнения, с аппетитом ел. К вечеру третьего дня его отвели в душевую комнату. Зловонную робу приказали выбросить. Он стоял под напором теплой воды и не мог поверить такому счастью. Бешено оттирался мочалкой с мылом, потом привередливо изучал свое отражение в огрызке зеркала. Он был еще не воин, это несомненно — серое лицо, запавшие глаза, постарел на десять лет, но это был живой человек, а не пародия на него. Охранник передал комплект одежды — серую чистую и отглаженную робу. Изделие новое, в нем еще никто не умирал…

Максим натянул обновку, скептически оглядел себя в зеркале. Вздрогнул, когда опять приоткрылась дверь. Надзиратель протянул безопасную бритву.

— Побрейтесь, смотреть страшно.

Ночью за ним пришли. Он знал, что что-то произойдет — сна не было ни в одном глазу. Лежал и ждал.

— На выход, — скомандовал надзиратель.

Глава третья

Помещение, куда его доставили, имело приличную кубатуру. И самое интересное — оно находилось не в подвале. В комнате было два окна, плотно задернутые шторами. Видимо, их скрывали решетки. Помещение напоминало комнату для совещаний: серые стены, на дальней — карта Союза ССР и ближайшего зарубежья; вдоль той же стены — канцелярский стол со стопками папок; к нему приставлен еще один — вытянутый, со стульями.

В комнате сидели трое — в одинаковых тюремных робах. Охранник подтолкнул Максима в комнату и удалился, закрыв за собой дверь. Присутствующие хотели подняться, но передумали. Шелестов помялся, покосился на дверь.

— Проходи, мил человек, располагайся, гостем будешь, — пробормотал плечистый невысокий мужчина с седоватым «ершиком» на голове. Он исподлобья смотрел на прибывшего. Максим поколебался и сел за тот же стол — на краю было свободное место. Все молчали.

— Давно ждем? — спросил Шелестов.

— Не очень, — отозвался сидящий напротив — человек лет тридцати пяти, чернявый, с вытянутым лицом и выпуклыми глазами. Синяк под глазом уже заживал, но неделю назад он, видимо, был роскошным.

— Минут десять, — сообщил третий — заметно моложе остальных, но сильно помятый и бледный. — По очереди доставляют. Ждем дальше, может, еще кого приведут…

Прошла минута, разговаривать не хотелось. Но таращиться друг на друга тоже было неприятно.

— Знакомиться будем? — вздохнул Шелестов.

— Подождем еще, — крякнул обладатель «ершика». — Вот соберут всех, тогда и познакомимся…

Шелестов, по-видимому, был последним. Открылась дверь, появился подтянутый рослый мужчина в форме. С порога обозрел аудиторию. Люди вразнобой поднимались. Шелестов отметил про себя: все присутствующие — военные. По крайней мере, имеют отношение к вооруженным силам или органам госбезопасности. Рыбак рыбака, как говорится…

— Здравствуйте, можете садиться, — произнес мужчина и деловой походкой направился к канцелярскому столу, по ходу бросив задумчивый взгляд на карту. Сел, подтянул к себе стопку папок и стал въедливо разглядывать присутствующих. У него были внимательные серые глаза, аккуратный пробор, выступающие скулы. Ничего отталкивающего во внешности — в какой-то мере она даже располагала. Чего-то похожего Максим и ждал — именно этот тип приходил к нему на «смотрины» в камеру несколько дней назад. С ним был человек в очках, внешность которого заставила напрячься и вызвала сумбур в голове…

— Давайте знакомиться, — сказал мужчина, — меня зовут Платов Петр Анатольевич, майор государственной безопасности, заместитель начальника Управления НКГБ СССР. Обращаться ко мне следует «гражданин майор». — Он пристально обвел взглядом напряженные серые лица, слегка смягчился: — Ну, хорошо — «товарищ майор».

Реакция последовала незамедлительно. Серые лица расслабились, щеки молодого парня подернулись румянцем. Метаморфозы не остались незамеченными. На губах майора заиграла усмешка — впрочем, недолгая. Он стал просматривать бумаги, потом поднял глаза.

— Шелестов Максим Андреевич.

Максим поднялся, чувствуя сухость во рту. Платов зачитывал вслух основные данные: когда и где родился, краткая биографическая справка, последнее место службы, причины ареста, суть предъявленных обвинений. А также, что вину не признает, со следствием не сотрудничает и сообщников не выдает.

— Садитесь. Буторин Виктор Алексеевич. — Платов глянул на поднявшегося мужчину с «ежиком» и невозмутимо продолжил: — 37 лет, уроженец поселка Воровск Пермской области, женат, есть ребенок 12 лет… Мать скончалась в 1936-м, отец трудился в местной МТС, теперь на пенсии, имеет инвалидность по причине ампутированной ноги… Супруга с ребенком в данный момент отбывают срок в колонии-поселении на Урале… Так, имеем ускоренные курсы повышения квалификации среднего комсостава, знание немецкого языка, награды за Халхин-Гол… Служили также в армейской разведке — Средняя Азия, Северная Буковина с Бессарабией… Последнее звание — капитан. Арестован девять месяцев назад, проходит по делу антисоветской троцкистской военной организации как ближайший сообщник и порученец репрессированного два года назад комдива Бурякова. Свою вину не признал, сотрудничать со следствием отказался…

Буторин молчал — приказа разговаривать не поступало.

— Ясно с вами, — хмыкнул Платов, — садитесь. Коган Борис Михайлович. — Он глянул на поднявшегося из-за стола человека с вытянутым лицом. — 34 года, женат, детей нет, родители умерли в 1932-м и 1934-м… Жена по ряду причин не репрессировалась… Уроженец города Николаев Украинской ССР, с 1929 года — служба в органах ГПУ. До ареста участие в Финской кампании — был оперуполномоченным особого отдела действующего полка… До кампании и после — следователь особого отдела ГУГБ НКВД в Псковской области… По отзывам коллег и начальства, не во всем согласен с линией партии, имеет особое мнение по вопросам проведения следствия; были случаи необоснованного закрытия дел и освобождения подследственных из-под стражи… — Платов оторвался от писанины и устремил долгий взгляд на фигуранта дела. Тот не шевелился, прямо смотрел ему в глаза. — Арестован в ноябре 1940-го за измену Родине, террористическую деятельность и шпионаж в пользу одного из иностранных государств. Исключен из партии, снят с должности, лишен правительственных наград и уволен из рядов НКВД… Что характерно, тоже не признал свою вину, невзирая на интенсивное физическое и моральное воздействие. Присаживайтесь, Борис Михайлович. Сосновский Михаил Юрьевич.

Поднялся последний из приглашенных. Как-то причудливо смотрелись пятна румянца на его мертвенно-бледном лице. Он сглатывал, усиленно подавлял рвущийся из груди кашель.

— Рожден в 1910 году в Петербурге в семье служащих. Мать преподавала в институте благородных девиц, отец — инженер-путеец… Не женат. В органах ОГПУ с 1934 года, после окончания Ленинградского государственного университета им. Бубнова. Диплом по специальности «Международные отношения». Прошел подготовку на специальных курсах НКВД… Последнее звание в органах — капитан государственной безопасности. Несколько лет работал под дипломатическим прикрытием, выполняя важные задания — в советских посольствах в Германии, во Франции… Принимал активное участие в поимке белогвардейского генерала Миллера… — Платов поднял глаза, с любопытством посмотрел на фигуранта. Тот справился с позывами к кашлю, стоял, опустив руки по швам. Остальные тоже уставились на парня с невольным уважением.

Белогвардейский генерал Миллер, злейший враг советского государства, бежал в Европу в 1920 году. В эмиграции продолжал разнузданную контрреволюционную деятельность, был уполномоченным Врангеля в Париже, старшим помощником председателя так называемого РОВС — Русского общевоинского союза, объединившего бывших белогвардейцев. Осенью 1937-го началась операция НКВД по похищению генерала и замене его на посту в РОВС советским агентом Скоблиным. Операцию разрабатывали долго и тщательно, с привлечением «особого контингента» в Парижском посольстве. Миллера заманили на встречу с сотрудниками НКВД, действующими под видом немецких дипломатов. Проницательный Миллер почувствовал неладное, оставил записку своим соратникам, но на встречу все же отправился. Планы заменить его Скоблиным провалились. Но Миллера выкрали, доставили в Союз теплоходом «Мария Ульянова» и в 1939 году приговорили к высшей мере социальной защиты.

— Осенью 1940-го, — продолжал Платов, — был арестован по доносу коллеги, работающего при посольстве в Вене. По утверждению последнего, гражданин Сосновский неоднократно вступал в контакт с представителями польской и английской разведок… На допросе уверял, что стал жертвой ложных показаний, этой линии придерживался все время следствия, с присущим ему изощрением тормозя его. При этом имелись полностью изобличающие его доказательства враждебной деятельности… У вас такой вид, Михаил Юрьевич, будто вы хотите что-то сказать, но врожденная скромность не позволяет. — Платов с любопытством склонил голову. — Хорошо, сделаем исключение, что вы хотите сказать?

— Возможно, это неуместное замечание, гражда… виноват, товарищ майор… — голос у парня подрагивал, — произошла нелепая ошибка, которую никто не заметил. Львиная доля изобличающих меня свидетельств приходилась на показания моего коллеги Суровцева, который к моменту моего ареста был мертв уже в течение недели, а органы на сигнал среагировали моментально… Я считаю, что кто-то прикрылся моим хорошим знакомым, имели место подтасовки с фальсификацией, но этого предпочли не заметить…

Сосновский смутился, замолчал. Платов разглядывал его все с тем же любопытством.

— Виноват, товарищ майор, — выдавил заключенный, — конечно, это несущественно…

— Присаживайтесь, — кивнул Платов. — Будем считать, что мы познакомились… товарищи офицеры. Всех вас, конечно, интересует мысль: что происходит? Варианты — от самого худшего до самого лучшего. Прошу запомнить: обвинения с вас не снимаются, вы по-прежнему виновны перед Родиной. Вас не восстанавливают в званиях, должностях, не возвращают награды. Но у вас есть шанс искупить вину и даже полностью ее смыть… надеюсь, не кровью. Давайте забудем, что с вами происходило и что вам пришлось пережить. Это не имеет отношения к тому, что будет. У нас не репрессируют без оснований, и вы это ясно должны понимать. Существует нечто большее, чем судьба отдельно взятого человека.

Никто из вас не признал свою вину, не подписал показания и не свидетельствовал против коллег. Не буду говорить, хорошо это или плохо. Но вы упрямы, стойки и последовательны в своей позиции. У вас неплохие послужные списки… до ареста, разумеется. Вы имеете заслуги, можете работать головой, руками, участвовали в боевых действиях либо по роду деятельности имели к ним отношение. Все вы хорошо владеете немецким языком, можете работать в разных условиях. С сегодняшнего дня вы — специальная группа для выполнения особо важных заданий. Группа подчиняется лично наркому внутренних дел. Непосредственное руководство осуществляю я. Забудьте про свое прошлое — его нет и никогда не было. Действовать будете под собственными именами — незачем плодить сущности и все усложнять. Но это будете уже не вы — прошу вслушаться в мои слова. Прежние личности сгинули в тюремных камерах и отдаленных исправительно-трудовых лагерях. Их нет, про них забыли. Повторяю — у вас ОСОБАЯ группа. Особые полномочия, особая поддержка, право игнорировать любые приказы, если они исходят не от меня или наркома. В работе руководствоваться только целесообразностью. Про остальные категории, включая мораль и совесть, рекомендую забыть. На кону безопасность государства. В случае провала вам никто не поможет — это вы тоже должны понимать. Вы исчезнете, вместо вас придут другие. Предвосхищаю ваш вопрос: почему именно вы? Да, выбор не случайный, вы — результат долгого отсева. Мы присматривались к кандидатам, наводили справки. Родина дает вам шанс. Если кто-то решит отказаться — его право. Он вернется в камеру. Есть вопросы?

Люди застыли, боясь пошевелиться. Такое ощущение, что они перестали дышать. Ожидали чего угодно, но только не этого. Максим почувствовал, как по спине стекает липкий пот. Но дышать становилось легче, расправлялись плечи.

— То есть нас освободят, товарищ майор? — Он не узнал собственного голоса.

— Да, — кивнул Платов. — В случае согласия все ваши уголовные дела откладываются в дальний ящик, производство по ним замораживается, и вы выходите на свободу. Обещаю, что в случае успешного выполнения задания вы в тюрьму больше не вернетесь. В случае неудачи… сами понимаете. Но работать придется постоянно и упорно, ваша намечающаяся командировка — не единичная. Только так вы сможете искупить свою вину и стать полноправными членами общества. Еще один нюанс — как бы неприятно мне было об этом говорить. У вас есть родственники, и они постоянно будут находиться под нашим контролем. Постарайтесь не допустить необдуманных действий. Есть желающие отказаться?

Желающих не было. Люди смотрели друг на друга большими глазами, с волнением переводили дыхание.

— Отлично, — кивнул Платов, — на это мы и рассчитывали. На восстановление сил можем дать вам не больше трех-четырех дней. Еще вопросы?

— Мы можем увидеться с родными? — спросил Коган.

— Вопрос неуместный, Борис Михайлович, — поморщился Платов. — Вспомните, что я говорил две минуты назад. Вас нет, вы сгинули во мраке сибирских лагерей. По крайней мере, в ближайшее время об этом даже не думайте. Предупреждение — единственное и последнее. В случае попытки с кем-то связаться вас расстреляют незамедлительно. Еще вопросы?

— Но мы не можем не встретить знакомых, товарищ майор, — заметил Буторин. — Мы же не в вакууме будем работать, верно? Подобные ситуации крайне вероятны. К тому же мы остаемся под своими именами. Какие инструкции на этот счет?

— Стараться избегать щекотливых ситуаций, — усмехнулся Платов. — Уверяйте товарищей, что они ошиблись. О каждом подобном случае докладывать мне. Специалисты проанализируют возможные последствия. Надеюсь, в предстоящей работе такого не случится. Вы направляетесь на западную границу. Никто из вас в тех местах не работал. Будем надеяться, что обойдется. Шелестов в вашей группе назначается старшим. Не возражаете, товарищ майор? — В серьезных глазах Платова заблестела ирония.

— Никак нет, товарищ майор.

— Хорошо. — Платов поднялся. Все остальные тоже. — Посидите несколько минут, с вами проведут инструктаж.

Майор госбезопасности поднялся из-за стола, широким шагом пересек комнату и вышел из кабинета. Люди продолжали стоять. Мысли кипели в головах, чувства зашкаливали.

— Вот черт… Ну и ну… — первым выдохнул Сосновский и рухнул на свой стул. — Это происходит на самом деле? Не могу поверить…

— Да уж, занятная история, — сдержанно пробормотал Коган и тоже сел — в отличие от товарища мягко и осторожно. — Расстрел иногда заменяют исправительно-трудовыми лагерями… а вот чем его нам заменили?

— Пока непонятно, — признал Максим, пристраиваясь на кончик своего стула. Было опасение, что сидеть придется недолго. — Добрый совет, товарищи офицеры: постарайтесь сдерживать эмоции и не говорить ничего лишнего — пусть даже вам оно и видится уместным. Что бы ни случилось — это лучше, чем к стенке.

«Хотя как сказать», — мелькнула странная мысль.

— Виктор Михайлович, вы коленвал проглотили? — спросил Сосновский.

— Ах да… — Буторин вышел из оцепенения и плюхнулся на стул.

Ожидание не затянулось. В комнату вошел мужчина среднего роста в легком кожаном плаще и фуражке. За ним следовал Платов.

Все резво поднялись и снова застыли по стойке «смирно». Мужчина подошел к канцелярскому столу, бросил на него фуражку. У него были кавказские черты лица и круглый лысоватый череп. Глаза смотрели внимательно, обезоруживающе.

— Кто Шелестов? — спросил он с небольшим акцентом.

— Я, товарищ Берия.

— Узнали? Хорошо… — Всемогущий нарком мягко подошел, посмотрел в глаза, протянул руку. — Здравствуйте, товарищ Шелестов. Вас зовут…

— Максим Андреевич, товарищ Берия.

Взгляд наркома испепелял. В нем чувствовался какой-то магнетизм. Мысли снова закружились вихрем, пришлось приложить усилия, чтобы лицо осталось невозмутимым.

В ноябре 1938-го Лаврентий Павлович был назначен наркомом внутренних дел. Двумя месяцами ранее получил звание комиссара государственной безопасности 1-го ранга. С марта 1939-го — кандидат в члены Политбюро. С января 1941-го — генеральный комиссар государственной безопасности. Через месяц — заместитель председателя Совета народных комиссаров, курировал работу НКВД, НКГБ, ряда других наркоматов, держал на контроле внешнюю разведку, армию, промышленность, все, чем жила и дышала огромная страна. Возможно, единственный человек, которому доверял Сталин, он сконцентрировал в своих руках огромную власть, мог влиять на все происходящие процессы…

— Выдержка хорошая, одобряю, — похвалил нарком, прошелся по комнате, поздоровался за руку с каждым членом группы. Никто не оплошал: в глаза заискивающе не смотрел и не мямлил.

— Поздравляю, товарищи, сегодня вас будет инструктировать сам нарком, — сдержанно пошутил Берия. — Оно того стоит, дело крайне важное. Петр Анатольевич, — он повернул голову, — рассказал мне о вас, и мы пришли к выводу, что стоит попробовать. Нельзя в этом деле использовать кадровый состав наших органов, со временем вы поймете почему. Будем откровенны: ситуация на западной границе тяжелая и неустойчивая. Руководство страны принимает отчаянные меры, чтобы избежать войны, но все идет именно к этому. Гитлеровская Германия выводит войска из Западной Европы и направляет их к советской границе. Над нами висит огромная армия — обученная, вооруженная, обладающая всеми современными средствами ведения боя. Не прекращаются провокации на границе. Разведка сообщает, что война может начаться уже в этом месяце. Мы стараемся не нервировать немцев — все-таки имеем с ними договор о дружбе и ненападении, войска отведены, в пограничных зонах — только заставы. Прошу внимания. — Карандаш ткнулся в точку на западной границе. — Вы направляетесь в Западную Белоруссию, в город Берестов. Он находится на самой границе, крупный районный центр. Территория города и области вошла в состав СССР осенью 1938 года, о чем вы, безусловно, знаете. Но я не считаю лишним это напомнить. В западной части города — крепость с гарнизоном. В ней несколько так называемых фортификаций, а в средней части — хорошо укрепленная цитадель. Граница проходит по реке Буг — он фактически омывает западный вал крепости. Город Берестов — важный объект: автодорожный узел, аэродром, железная дорога, речной порт. Сам город — немаленький. Войны не избежать, и данный район будет местом главного удара. Формально немцы — наши друзья, но это никого не должно обманывать. — Нарком сделал паузу, цепкий взгляд пробежал по лицам. — Вы это ясно понимаете, товарищи?

— Так точно, товарищ генеральный комиссар 1-го ранга… — нестройно отозвались присутствующие.

— Хорошо, — кивнул Берия. — Восточнее Берестова дислоцирована наша стрелковая дивизия, ее части растянуты на два десятка километров. Артиллерии немного, танков немного, авиации — нет. Есть приказ не усиливать войска, чтобы не давать немцам повода нас в чем-то обвинить. Войска пополняются, но явочным, так сказать, порядком. Хотя, конечно, немцы обо всем знают… — Тень досады пробежала по лицу наркома. — Местность наводнена агентурой противника. С ней борются местные органы контрразведки. Ваша задача в чем-то схожа и все же — другая.

Операция предстоит секретная, в город необходимо прибыть поодиночке, адрес я дам. Временные документы, чтобы добраться до места, вам выдадут. На месте получите новые. Никакой формы — только в штатском. Не доверять никому. Единственное лицо в городе, которому вы можете доверять, — это первый секретарь горкома Малютин Павел Егорович. Он мой человек, я хорошо его знаю. Работает в городе несколько месяцев, совмещая службу в органах с обязанностями по партийной линии. Только он будет в курсе, кто вы такие и в чем суть предстоящей операции. Жить будете у него, в загородном доме. Он предоставит вам документы, прикрытие, транспорт, людей для связи с силовыми структурами. У Павла Егоровича полная информация по всему, что происходит в районе, обширные связи. Запомните, он вам не начальник, а только лицо, обеспечивающее всем необходимым. Ваш непосредственный руководитель — товарищ Платов. — Майор госбезопасности кивнул. — Звоните в Москву из дома Малютина в любое время, на телефоне всегда будет наш человек.

Теперь о двух задачах, которые вам надо решить. В руководстве дивизии, дислоцированной в округе, засел «крот». Эта информация от нашей закордонной разведки неоднократно подтверждалась. Есть подозрение, что это высокопоставленный штабной военный. Информация, подрывающая боеспособность Красной армии, регулярно поступает в структуры абвера. Это данные о количестве и дислокации войск, все тайные распоряжения и циркуляры, шифры радиосвязи, копии секретных документов. Немцами арестован агент, работающий по линии наркомата обороны. Все попытки вычислить «крота» успехом не увенчались. Хватать всех без разбора нельзя — это обезглавит соединение в трудное время. Подходящие кандидатуры на роль «крота» — два десятка офицеров. Направить следствие в штаб — «крот» насторожится, может улизнуть или надолго прикроется. Использовать штатные органы местной контрразведки — опасно, есть подозрение, что и в их ряды затесался предатель. Нужны люди со стороны, «люди-тени», которых как бы нет, понимаете мысль? Еще неделю назад по данному направлению работала оперативная группа капитана госбезопасности Берзина из областного управления, к моим людям она отношения не имела. Капитан допустил ошибку и засветился. Ему показалось, что он отыскал зацепку, вышел на нужных людей — есть подозрение, что его навели на ложный след, заманили в ловушку. Отправился на встречу со всей группой, не сказав ни слова даже своему начальству. Погибли все пять человек — на хуторе Гремячем, в девяти километрах от города. Их ждали, устроили засаду… Все, что они накопали, погибло вместе с группой. Налицо преступная халатность, но с мертвых не спросишь.

Ваша группа — вторая попытка, на этот раз нужно действовать тайно. Ни в коем случае не светиться. В районе действует махровый враг, у которого большие возможности, включая наличие боевой группы. Это не обязательно немцы — кто угодно, не исключая польских и белорусских националистов. В армейские структуры не соваться — враг сразу насторожится. Но обстоятельства гибели группы Берзина расследовать надо — такое нельзя оставлять безнаказанным. Постарайтесь сделать это незаметно. По прибытии у вас будет несколько дней, этим и займитесь. Вестей от сотрудников внешней разведки мы ждем к концу следующей недели. А далее будьте готовы к рискованной операции. — Берия сделал ударение на эти слова. — Повторяю, у вас будет в запасе несколько дней. По сигналу наших товарищей вы тайно перейдете границу, чтобы выкрасть высокопоставленного офицера абвера и без шума вернуться обратно.

Берия сделал паузу, чтобы люди осознали и прочувствовали услышанное.

«Раз он говорит такое, значит, уже определился с кандидатурами, — мелькнула мысль в голове Максима. — А ведь задание очень рискованное и ответственное. Берия знает, что наша компания пострадала невинно и тем не менее никто не предаст и в кусты не свалит. Тонкие психологи работают в его структурах. И сколько материала надо перелопатить, чтобы составить впечатление о таких, как мы!»

— Вы не ослышались, — медленно произнес Берия. — Это полковник Вильгельм Вайсман, ответственное лицо из военной разведки в группе армий «Центр». В его руках не только собственная агентура, но и сотрудники польской и румынской разведок, добровольцы из РОВС, националисты. Он курирует несколько школ абвера, лично готовит резидентуру не только в приграничных районах, но и дальше — вплоть до столичного региона. Сколько негодяев уже внедрилось в наши структуры, кто они, какое задание получили — мы не знаем. А Вайсман знает — он сам их готовил. Личность «крота» в стрелковой дивизии также ему хорошо известна. На этом настаивает наш агент с той стороны. Но сам данные по шпиону получить не может, не тот уровень. Вайсман и его люди на месте не сидят — кочуют по приграничному району. Осядут стабильно — пусть на пару-тройку дней, — и агент отправит в Центр шифрованную радиограмму. Тут и настанет ваш час… Безопасный «коридор» вы должны определить заранее, тайно перейти границу, прибыть в нужный квадрат. Надеюсь, вы проявите инициативу, товарищи офицеры? — Нарком прищурился, стекла пенсне зловеще блеснули. — Информацию будете получать от товарищей Малютина и Платова. Понимаете, чем чревата такая прогулка? — Лаврентий Павлович снова сделал нужное ударение. — Огромный риск и бездна ответственности. Мы живем во время, когда даже чихнуть в сторону немцев нельзя. Им только дай повод. А ваша операция — готовый предлог для агрессии против СССР. В случае неудачи вы должны немедленно себя ликвидировать. При этом ничто не должно указывать, что вы работаете на советскую разведку. Там вы — никто, уяснили? И на помощь с нашей стороны даже не надейтесь. В нашем пограничном округе вы — люди, находящиеся в подчинении первого секретаря горкома — помощники по мелким поручениям. Соответствующие бумаги получите от товарища Малютина. Вы не имеете отношения ни к военным, ни к разведывательным структурам. Товарищ Шелестов — старший.

«А вы авантюрист, Лаврентий Павлович…»

— Слушаюсь, товарищ Генеральный комиссар госбезопасности…

— Вы дослужились до майора, я не ошибаюсь? Имеете навыки руководящей и организационной работы. Уверен, вы не пойдете по стопам товарища Берзина. Таким образом, ваша миссия включает в себя две задачи, тесно связанные между собой: выявление «крота» и похищение полковника Вайсмана. Обоих фигурантов взять живыми и без промедления доставить в Москву.

— Мы поняли, товарищ нарком.

— Подробные инструкции получите у товарища Платова. Да, вы не в форме, но работа не терпит — ситуация на границе с каждым днем усложняется. Вы люди крепкие, сдюжите. Есть вопросы?

— Никак нет, товарищ нарком.

Вопросов накопилось выше крыши. Но напряжение уже зашкаливало, дребезжали нервы. Рабочую информацию выдаст Платов. Все, хватит…

— Желаю удачи, товарищи офицеры. — Берия забрал со стола фуражку и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Дверь захлопнулась, все дружно выдохнули. Со лба Сосновского покатились крупные капли пота.

— Перенапряглись вы что-то, товарищи, — сдержанно усмехнулся Платов. — Я боялся, что вы лопнете…

Глава четвертая

На свободе было непривычно: кружилась голова, и творилось в ней что-то неправильное — то, как змеи в клубке, ворошились мысли, то воцарялась пустота без признаков всякой активности.

Поезд, замедляясь, подходил к станции. Пассажиры выносили вещи из купе, шумно разговаривали. Хныкала маленькая девочка с забавными косичками, терла кулачками заспанные глаза.

Максим стоял в проходе с вещмешком на плече. Пришлось посторониться — крепкий дядя, страдающий одышкой, волок по проходу тяжелый чемодан.

Город Берестов, по меркам Белоруссии, был крупным, но очень компактным. Добротные каменные дома, интересная архитектура. Испокон веков он принадлежал Российской империи, недолгое время был столицей Полесского воеводства Польши, а осенью 1939-го снова вернулся на «родные хлеба», став приграничным советским городом. Здесь жили русские, евреи, белорусы, немцы, поляки — смешалось множество культур и обычаев.

За пределами железнодорожного полотна кипела городская жизнь — десять утра, все давно проснулись. Дымили трубы. До присоединения к СССР здесь работали мелкие частные предприятия, теперь открывались крупные фабрики, строились мосты, дороги. Поезд прибыл на станцию, в окнах замелькали составы, стоящие на запасных путях. Пассажирский подавали на третий путь — дольше плутать, но меньше патрулей. Документы имелись временные, только добраться до места, тщательную проверку они бы не прошли. Некое гражданское лицо, инженер, направляется в командировку из столицы на местный завод тракторных агрегатов. Лицо по определению подозрительное — особенно в сложное время и в приграничной зоне.

Кто-то снова тащил чемоданы, Максима задели, заныло незаживающее плечо — истязатели в застенках перестарались, выворачивая руки.

Над головой состава показался шпиль вокзала. Шелестов оторвался от поручней, побрел к выходу из вагона. В спину пристроилась шумная ватага с чемоданами и баулами. За товарищей он не беспокоился — у каждого свои мозги. Двое ехали в этом же составе, но в других вагонах. Буторин должен был прибыть ночью, наверняка уже прибыл. Всех снабдили документами, деньгами, инструкциями.

Двое с половиной суток после незабываемой беседы с наркомом они провели в лесу на охраняемой даче. Это действительно была дача — пусть и ведомственная. Разум отказывался воспринимать происходящее. Но что было, то было. У каждого отдельная комната с кроватью, свой гардероб, средства личной гигиены. Небольшой холл, куда подавали еду на всю компанию. В сад выходила терраса, на ней разрешалось появляться, а также совершать прогулки в окрестностях. Стопка свежих газет, папка с грифом «Секретно» о последних событиях в стране и мире, особенно в пограничных областях — только факты, никакого пропагандистского налета. Это было важно — в одиночных камерах ликбез не проводили.

Охрана глаза не мозолила, курсировала за оградой. Убирала дачу и подавала еду статная женщина по имени Валентина — ей тоже прекрасно удавалось создавать иллюзию своей непричастности к органам. Дважды приходил врач, осматривал их, что-то записывал, выдавал пилюли и микстуры.

Кормили на убой, была даже выпивка — русская водка, сладкое грузинское вино. Сначала держались сдержанно, с подозрением посматривали друг на друга, лишних слов не говорили. После выпивки и сытного ужина наступало расслабление, они выходили в сад, рассказывали о себе.

Шелестов присматривался к людям, мысленно делал заключения. Буторин — степенный, мрачноватый. Коган — сдержанный, но любит язвить. Сосновский — побитый жизнью, но сохранил способность удивляться, какую-то непосредственность, свойственную молодым людям. Все — профессионалы до мозга костей, обладали нужными качествами, никогда не сдавали коллег и товарищей — и в этом плане Платов с Берией не прогадали.

Подпивший Сосновский расслабился, помянул о стоячем карцере, в котором провел без малого сутки, а потом об аналогичном — но в полной темноте. Коган вспомнил, как его без одежды посадили на раскаленный котел кочегарки — все зажило, но воспоминания остались. Буторин рассказал, как отплясывал в специально оборудованной комнате — пол железный, этажом ниже — котел, который жарит на полную катушку. Пол раскаляется, стоять невозможно, а ты босой, вот и приходится выкидывать коленца, танцевать до полного изнеможения. А за дверью хихикают помощники следователя, иногда спрашивают, не хочет ли враг народа что-нибудь подписать.

В следственной тюрьме в Варсонофьевском переулке Шелестов по утрам выносил свою парашу. Дорога проходила мимо помещения для исполнителей приговоров. Там всегда находились люди в форме, курили, что-то жевали, почти не разговаривали. У всех — серые лица, будто сами уже мертвецы, из помещения постоянно тянуло сивухой — невозможно без спиртного людям столь трудной профессии… Лучше не задумываться, что происходит в стране, зачем нужны все эти «посадки», пытки, повальные расстрелы. Много врагов у Советской власти, зачастую органы не могут остановиться: страдают невиновные, а главное, преданные до мозга костей делу Ленина — Сталина.

«Что нами движет? — задумывался Максим. — Служили верой-правдой, пострадали безвинно, а теперь опять в строй — да не просто так, а в особую группу, курируемую лично Берией».

Шелестов видел, что люди готовы работать с полной отдачей. Страх расплаты — за себя, за близких? Но пока сидели, давно простились с жизнью, смирились с участью. Любовь к Родине? Да, не без этого (Родина — это ведь не только тюрьмы и лагеря), но основной мотив, пожалуй, в другом. Офицерская честь, чувство долга, ответственность, верность присяге — это, пожалуй, главное, что мотивировало людей…

Когда он спрыгнул на перрон, закружилась голова. В теле еще сохранялась слабость. Вдалеке маячил патруль, встречаться с которым не хотелось. Он слился с шумным семейством, а еще удачно подвернулась бабушка, у которой он отобрал тяжелую сумку и поволок по перрону. Она, довольная, семенила следом, наступала на пятки и бормотала слова благодарности.

К зданию станции Максим не пошел, пролез под составом и отправился назад, к депо. Там слился с мастеровым народом. Вышел на улицу Октябрьскую, постоял в короткой очереди у киоска, купил кулек карамели, двинулся по тротуару в южном направлении.

План города он держал в памяти. Шел и удивлялся. Если бы не редкие патрули, то перед глазами текла привычная мирная жизнь, не чувствовалось никакой напряженности. Войска дислоцированы в глубине территории, только на Буге небольшие заслоны, плюс гарнизон крепости… В городе работали предприятия, включенные в плановую социалистическую экономику. Работали магазины — продуктовые, промтоварные. У здания бывшего католического костела разгружали грузовик со стройматериалами — двухтонный «ГАЗ ААА» повышенной проходимости. У стационарного милицейского поста курили опрятно одетые блюстители социалистической законности. По проезжей части шли полуторки, «эмки». Протащился «ГАЗ-4» — укороченная версия «ГАЗ АА». Горделиво пропылил новый «ГАЗ-61» — похожий на «эмку», но уже вездеход, способный брать водные преграды.

Снова уход от патруля — тот замаячил за редкими кленами. Максим свернул в ближайшую булочную, принялся разглядывать скудный ассортимент в застекленной витрине. В стекле отражался гладко выбритый мужчина в кепке, в неброском пиджаке в серую клетку. Под пиджаком — облегающая кофта тонкой заводской вязки.

Дождавшись, пока патруль проследует мимо, Шелестов, перехватив озадаченный взгляд продавщицы, покинул булочную и зашагал дальше. Через пару кварталов встретилось воинское подразделение. Судя по небритым щекам, солдаты возвращались с охраны объекта. Подразделение небольшое, около взвода, военнослужащие шли колонной по два краем проезжей части, не мешая движению. У офицера на плече «ППШ» — пока еще редкий в частях, принят на вооружение полгода назад. У остальных — винтовки Симонова со съемными магазинами на пятнадцать патронов, самозарядные винтовки Токарева, в просторечии прозванные «светками». Трехлинейки Мосина еще сохранялись в войсках, но уже вытеснялись современными видами оружия. Лица молодые, обмундирование еще не выцвело. Колонна проследовала с запада на восток, к месту постоянной дислокации, никто вслед солдатам не оглянулся…

Максим прошел через парк, где играла музыка, пересек по мостику реку. Мазовец в этом месте был неширок, берега заросли ивняком, по водной глади скользили лодочки и катера. Несколько кварталов — и потянулись частные хозяйства, промышленная зона. Пацаны на пустыре гоняли мяч.

Максим перебрался через шоссе в стороне от поста милиции, пересек небольшую лесополосу. В этой местности, на краю светлого сосняка, располагался малоэтажный поселок, дальше за высокими заборами — дачи местных руководителей.

Зеленела листва деревьев и кустарников. В просвете между оградами отражал яркие солнечные лучи небольшой пруд. Дорогу к поселку перегораживал шлагбаум, люди в форме НКВД несли службу. Там же стояла полосатая будка, виднелись несколько невысоких построек.

Пришлось сместиться к обочине — мимо прогремела «эмка», поднимая за собой шлейф пыли. У шлагбаума машина притормозила, сотрудник НКВД наклонился, заглянул в салон. Отступил, козырнул, шлагбаум пополз вверх. Водитель нетерпеливо газовал, дожидаясь, пока дорога откроется.

Вариантов не было. Максим уверенно направился к посту. Патрульный хмуро посмотрел на него, положил руку на затвор «ППШ». Максим предъявил документ в развернутом виде. Майор ГБ Платов уверял, что в этом месте проблем не будет. Их и не было — охранник удалился в будку, куда-то позвонил по телефону. Вышел, кивнул на лесок, за который сворачивала дорога.

— Вам туда, шестое строение, — помялся и на всякий случай козырнул.

Дальше был забор, густо выкрашенный коричневой краской, звонок. За гребень ограды стыдливо цеплялась колючая проволока. Его впустили по предъявлениию документа. Человек в штатском сдержанно кивнул, кивнул на дорожку. Она петляла к дому между стрижеными кустами, огибала увитую вьюнами беседку.

Дом был двухэтажный, верхние окна украшали ставни. Открытая веранда, перед ней скромный садик с липами и клумбами, на заднем плане дворовые постройки. Загородное жилище первого секретаря горкома не отличалось роскошью. Но дом был вместительный, особенно первый этаж.

— Проходите, прошу вас, — любезно предложила женщина, вышедшая на крыльцо. Ей было лет тридцать пять, высокая, осанистая, не красавица, но исполненная «не пролетарской» грации. — Располагайтесь в гостиной, Пал Егорович сейчас спустится. Меня Екатериной зовут.

В гостиной, отделенной от улицы верандой, было уютно. Высокие окна, кресла, диваны, на стене карта района, портреты товарища Сталина и товарища Пономаренко, первого секретаря компартии Белоруссии. Долго посидеть не удалось — с лестницы спустился представительный мужчина, за сорок, с крупным носом и добродушной миной («Обманчиво добродушной», — предположил Максим). Его рукопожатие было твердым.

— Максим Андреевич? Приветствую, я Малютин Павел Егорович, первый секретарь горкома. Без происшествий добрались? Вот и славно. Один ваш человек уже здесь, в бильярдной шары гоняет. — Малютин простодушно усмехнулся. — Видно, что любитель, даже от завтрака отказался. Остальные, надеюсь, скоро подтянутся. Екатерину вы уже видели, она покажет ваши комнаты на втором этаже. С бытом все в порядке, с удобствами — тоже. Правила пребывания мы обсудим позднее. Я знаю о вас от Лаврентия Павловича. Последний раз мы с ним связывались сегодня ночью. Поговорим позднее — когда соберется вся группа. Сейчас я должен съездить в город — дела, знаете ли. Вернусь через пару часов. Парадным входом больше не пользоваться, только заднее крыльцо через проулок. Походите, осмотритесь. Внизу подвалы, на первом этаже мой кабинет, столовая, спальня, бильярдная комната. На втором — ваша епархия. Старайтесь поменьше маячить в окнах. Место здесь уединенное, но все равно. Примите душ, переоденьтесь, если нужно. Насчет завтрака я уже распорядился. Все люди, находящиеся в здании, надежные, им можно доверять. Их немного. Горничная Екатерина Черемых, повариха Глафира, водитель Акулов. Также старший лейтенант Тимашук — это человек в штатском, который вас впустил. Сторож, садовник, привратник — все в одном лице. Не люблю раздутые штаты. — Малютин поморщился. — Стараюсь свести их к минимуму. Но положение, как понимаете, обязывает… В целом тут безопасно, работает внешняя охрана. Встретите в закоулках незнакомую женщину, не пугайтесь, — Малютин засмеялся, — это моя супруга Анастасия Львовна. Сына оставили в Минске, у бабушки. Позднее представлю вам двух офицеров НКВД… Не надо так негативно реагировать, Максим Андреевич, — подметил он реакцию гостя, — данный вопрос согласован и утвержден. Офицеры для связи нам нужны, люди они надежные. Мы не обладаем, к сожалению, способностями к телепатии и телепортации. Читали Беляева и Толстого Алексея Николаевича? Все, обвыкайтесь, присматривайтесь, скоро поговорим. Да, забыл сказать: в кабинете есть телефон, можете по нему круглосуточно связываться со своими столичными кураторами. Линия безопасная, к ней не могут подключиться немецкие шпионы.

Малютин, слегка прихрамывая, удалился на улицу. Вскоре из ворот выехала машина. Повариха Глафира, вопреки представлениям, оказалась невысокой, стройной и отнюдь не добродушной. Сбрось она лет двадцать — смотрелась бы лучше. Сухо улыбнувшись, она подала в столовой завтрак — бутерброды с котлетами, манную кашу.

Виктор Буторин во франтоватой замшевой безрукавке увлеченно играл сам с собой в маленькой бильярдной комнате. Монотонно стукаясь друг о друга, шары валились в лузу.

— Приветствую, Максим Андреевич. — Он отложил кий и протянул руку. — Разминаюсь, так сказать. Хотел ударить пару раз, но увлекся…

— Во внутренней тюрьме таких развлечений не подавали, — усмехнулся Максим. — Сами летали, как эти шары… — Он поморщился: ведь дал же себе зарок забыть о прошлом, не держать обиды!

— Это верно, — смущенно улыбнулся Буторин. — Прочие удовольствия были в избытке, а вот этого не было…

— Добрался без происшествий?

— Так точно, — кивнул Буторин. — На патруль нарвался — перекресток оживленный, из-за угла вывернули — и сразу на меня. Не в драку же бросаться. Все в порядке, документы проверили, отпустили. Наши где-то заплутали, не видать их еще.

— Кажется, подтягиваются… — Максим вытянул шею, прислушался. Издалека доносились знакомые голоса. Сосновский и Коган беседовали с Екатериной. Буторин неохотно расстался с кием, мужчины покинули бильярдную.

Вся компания была в сборе, крупных происшествий по мере выдвижения не отмечено. Все в гражданском, бледные, напряженные, еще не отошедшие от потрясений последних месяцев, но уже — другие люди. В глазах решимость, плечи распрямились. Козырять было глупо. Мялись, застенчиво посмеивались, обменивались рукопожатиями. Не остался без внимания взгляд Екатерины Черемых: женщина явно знала, что за публика собралась в доме первого секретаря.

— Все на завтрак и по комнатам, — распорядился Максим. — Помыться, побриться, привести себя в порядок. По возможности отдохнуть. Быть готовыми через полтора часа. Михаил, ты когда успел барахлом обрасти? — Он с насмешкой уставился на увесистый чемодан Сосновского. Хотел добавить: «Ведь четвертый день как из камеры», — но вовремя прикусил язык.

— Да вот, прикупил кое-что, Максим Андреевич… — щеки парня покрылись румянцем. — Из одежды, из еды на черный день…

«А у нас ведь нет дома, — мелькнула мрачная мысль, — ни родных, ни жилья, ни прошлого с будущим. И сами мы никто и звать нас никак, какой смысл в этих личных вещах, если в любой момент можем загреметь обратно?»

— Намекает он нам, Максим Андреевич, — оскалился Коган, — что жизнь — не самая плохая штука.

Разошлись — кто в столовую, кто по комнатам. На лестнице Максим столкнулся с женщиной — и действительно чуть не испугался! Стройная, в длинном платье, с распущенными волосами — особа не первой молодости, но весьма грациозная и женственная. У нее было мучнистое лицо, сразу подумалось о ее здоровье. Максим учтиво поздоровался, дама кивнула. Возможно, пребывание посторонних на своей территории ее не радовало, но перечить мужу она не могла. Впрочем, сперва бегло глянув на гостя, она взглянула на него еще раз — уже с оттенком заинтересованности.

— Анастасия Львовна? — тактично склонил голову Шелестов. — Здравствуйте и — всяческие извинения за причиненные неудобства. Павел Егорович о вас рассказывал.

— Правда? Много? — Дама остановилась, пытливо вглядываясь в глаза собеседника. У нее было приятное лицо, если не замечать скопления мелких морщинок.

— Нет, совсем немного.

— Хорошо. — Она кивнула. — Никаких неудобств, товарищ. В этом доме всем ведает Павел Егорович, на меня не обращайте внимания. Вы выглядите усталым.

«Да, устал немного за последние полгода», — подумал Шелестов.

— Дальняя дорога, Анастасия Львовна. Всего вам доброго. — Он раскланялся и направился наверх, в отведенную ему комнату.

Комната была небольшой, уютной, с одноместной кроватью и отдельной душевой. Шкаф, два стула, репродукция картины Шишкина. На шкафу почему-то валялся пыльный буденовский шлем с нашитой звездой.

Он яростно оттирался под душем, облачался в чистую одежду. Спать не стал, хотя на тумбочке стоял громоздкий будильник. Потом мялся у окна, не трогая занавески, — в этом и не было необходимости из-за прозрачного тюля. Высокий забор отгораживал улицу. Деревья над оградой закрывали соседнее здание — виднелась только крыша с непрозрачным слуховым оконцем. В плане безопасности его все устраивало.

Часть двора, беседка, пространство перед воротами. По свободному пятачку прохаживался старший лейтенант Тимашук, курил папиросу и стряхивал пепел на клумбу.

На крыльце возникла Екатерина Черемых. Спустилась, прошла на летнюю кухню, демонстративно не глядя на старшего лейтенанта. Тимашук бросил папиросу, раздавил ее носком ботинка, уставился отсутствующим взором на покачивающиеся бедра женщины.

Появилась Глафира, Екатерина едва не столкнулась с ней в дверях кухни. Разминулись, обменявшись сухими улыбками.

Максим покурил в форточку и отправился вниз искать кабинет первого человека в городе.

Телефонная линия работала безукоризненно. Майор ГБ Платов в этот час был на месте, лично принял доклад о прибытии группы в район выполнения задания.

— Хорошо, Максим Андреевич, постарайтесь и дальше без инцидентов. Все инструкции получите от Малютина. Повторяю: вы не должны засветиться. Вы помощники первого секретаря горкома — водители, курьеры, порученцы, мальчики на побегушках — и никто другой. Вы штатские лица. В армейские структуры — ни ногой, действовать только через посредников или офицеров связи — людей Малютина.

— Я понял, товарищ майор.

— Желаю удачи. Докладывайте каждый день. Будет повод — звоните чаще.

Шелестов плавно опустил трубку на рычаг, задумался. Со стены в кабинете добродушно смотрел отец народов, а также вдохновитель и организатор эпохальных побед. Рядом — портрет поменьше, Лаврентий Павлович Берия. Цепкие глаза за стеклами пенсне — мороз по коже. Этот взгляд он уже знал, даже ретушь и мастерство портретистов не могли его умалить. «Ошибочка вышла, Пал Егорович, — возникла интересная мысль. — Почему в кабинете первого секретаря горкома висит портрет наркома НКВД, а не тот же, например, товарищ Пономаренко? Дисциплинирует и заряжает?»

Из оцепенения его вывел шум на улице. Лязгнули створки ворот, во двор въезжала машина товарища Малютина…

В гостиной было тихо — двери и окна закрыты. Из сада доносились отрывистые звуки — водитель Акулов, плешивый и сутулый, запускал мотор на холостом ходу. Слышался голос Екатерины — женщина участвовала в процессе наладки двигателя (есть такие женщины). Далеко на кухне звякала посуда.

Члены группы сидели на кушетках, готовые к серьезному разговору. Малютин исподлобья разглядывал присутствующих. Первый секретарь был умным мужиком, не любил впустую тратить слова, все понимал и полностью владел ситуацией. Кто перед ним, он тоже знал. Но мысли человека на лбу не написаны. Что он думал о присутствующих? Матерые враги народа? Оступились, дали слабину, пошли на поводу у зачинщиков фашистского заговора и теперь получили шанс искупить свою вину? Невиновные, попавшие под молох, те самые щепки после рубки леса?

Видимо, так и думал. Глупца «смотрящим» за опасным районом товарищ Берия не поставит. Малютин немного поколебался, открыл выдвижной ящик и вынул тонкую стопку серых книжек. Перетасовал их, как колоду карт, бросил на стол.

— Подходите по одному, товарищи, забирайте. Прежние документы уничтожьте в обязательном порядке, они не соответствуют новым. Это подлинные удостоверения, с фотографиями и всеми печатями. Прибыли авиапочтой. Вы — сотрудники городского комитета ВКП(б), помощники по особым поручениям вашего покорного слуги, о чем имеется особая бумага, вложенная в каждый документ. Документы, повторяю, подлинные, но под проверки все-таки советую не попадаться. Есть вопросы, товарищ Шелестов?

— Да, один назрел, Павел Егорович. — Максим недоуменно покрутил удостоверение, в котором красовалась его фотография пятилетней давности, изъятая из старого личного дела. — Слишком быстро смастерили, простите… Когда успели?

— Их заказали неделю назад, — сухо отозвался Малютин. — Еще есть вопросы?

Оставалось только додумывать. Неделю назад все присутствующие сидели по тюрьмам и не подозревали, что их судьба сделает такой зигзаг. Выходит, устроители акции уже тогда все решили и начали действовать, зная, что не ошибутся? Получается, знали про имитацию расстрела. Или сами же ее санкционировали — посмотреть, что получится. Это было занятно. Возникало ощущение, что группа офицеров оказалась в руках умелых кукловодов.

— Запомните телефонный номер. — Малютин продиктовал цифры. — Это мой телефон на случай, если потребуется помощь или нужно будет решить рабочий вопрос. Вам всегда ответят. Это могу быть я, Екатерина, Алексей Тимашук или офицеры НКВД, которые будут дежурить здесь с завтрашнего дня. Это старшие лейтенанты НКВД Цветков и Малашенко — люди в моем подчинении, формально приписанные к областному управлению. Они имеют полномочия получать от моего имени все необходимые сведения. Позднее я вам их представлю. Люди исполнительные, преданные, но нужными способностями, увы, не обладают. Мне о своей работе можете не докладывать, у вас свое начальство, а я, как говорится, бог в помощь… — Сухие губы секретаря горкома исказила улыбка. — Своих дел невпроворот. Как вести работу, вы имеете представление. Получите машину и две канистры с бензином — это более чем достаточно. Машина «ГАЗ-61», новая, фаэтон, доставили две штуки с Горьковского завода, одну выделяю вам, надеюсь, не разобьете. Автомобиль надежный, неприхотливый, хорош на бездорожье. Полного бака хватит на 350 километров. Теперь по обстановке. — Малютин вынул из ящика топографическую карту небольшого масштаба, расстелил на столе. — Вы, конечно, в курсе, но давайте взглянем еще раз. Район маленький, расстояние от города до границы очень небольшое. Западный форпост — крепость, возведенная русской армией еще в XIX веке. От западных предместий до крепости — рукой подать. В крепости дислоцирован гарнизон под командованием полковника Гавриловского — часть порядка тысячи человек. Там есть орудия, минометы, но не много. Тяжелое вооружение туда не завозили, чтобы не провоцировать немцев, у которых везде глаза и уши… — Малютин брезгливо поморщился. — Из крепости бойцы фактически не выходят, несут внутреннее дежурство, проводят обычные занятия. Граница на Буге в районе крепости прикрывается двумя заставами, это меньше ста штыков — негусто. Особенно учитывая участившиеся провокации. Доходит до того, что немцы над пограничниками просто издеваются, унижают, а те не могут ничего ответить, чтобы не давать повода. С нарушителями усиленно борются — ловят, наказывают…

— Позвольте перебить, Павел Егорович, — решился Максим. — Мы отстали, так сказать, в развитии, вы понимаете, с чем это связано, и не владеем общей картиной. Вы считаете, немцы нападут? Какая вероятность подобного развития событий? Это возможно, это вероятно или это неизбежно? Как это будет выглядеть? Небольшой локальный конфликт или нечто большее?

— Это неизбежно, товарищи офицеры, — вздохнул Малютин. — Не сочтите за нагнетание паники. Какая к черту паника? Холодный расчет и анализ. На всем протяжении западной границы, от Балтийского до Черного морей, над нами нависла огромная армия. Она полностью обеспечена — горючим, вооружением, боеприпасами, продуктами. Там не только немцы, но и все их союзники — румыны, венгры, итальянцы. Частями командуют опытные офицеры и генералы. Войска продолжают поступать — по автомобильным и железным дорогам. Их снимают из Франции, Бельгии, перебрасывают к границам Советского Союза. Резонный вопрос: зачем? Побряцать оружием и уйти? Процедура весьма затратная. Агентура активизировалась, проникают диверсанты, пакостят на дорогах, устраивают поджоги на складах ГСМ. Работает абвер. Когда начнется, мы не знаем. Завтра, через месяц. Но явно не к осени — зачем немцам наши холода и распутица? И война, товарищи, будет такая, что мало не покажется. А наши войска отведены от границы, вся авиация на дальних аэродромах. Стрелковая дивизия комдива Драгунского дислоцирована восточнее города, у них некомплект во всем — в людях, в боеприпасах. Коммуникации растянуты…

— А как же Пакт о ненападении?

— Да подотрутся они этим пактом, — фыркнул Малютин. — И подписали они его, чтобы сил накопить и нашу бдительность усыпить. Придумают предлог, как было в Польше, а то и вовсе без предлога… Ладно, давайте к нашим баранам. Точно бараны, хотя о мертвых и нельзя плохо… — Малютин сокрушенно поцокал языком. — Капитан Берзин со своей группой изначально допустили ошибку — они засветились. Вот здесь они погибли. — Палец секретаря ткнул в точку на Бугове севернее города. — Заманили их в ловушку, видно, скормили дезинформацию, что важная птица полетит через границу, а хутор — вроде перевалочного пункта. Наши обрадовались, рванули туда всем составом, никого не известили, хотя должны были поставить в известность руководство городского НКВД. Их там всех и изрешетили. Рыбаки на Бугове стрельбу услышали, сообщили пограничникам. Пока по инстанции доложили, уже утро началось. А на хутор и вовсе к полудню добрались. Там такое месиво… Криминалисты работали, но толком ничего не выяснили.

— Берзин знал про «крота»? — прямо спросил Шелестов.

— Нет, ни в коем случае, — покачал головой Малютин. — Группа из областного управления прибыла в район для активизации борьбы с вражеской агентурой в связке с местными товарищами. Может, у Берзина и были ЦУ от своего начальства, но об этом неизвестно. Наличие немецкой агентуры — факт общеизвестный, и то, что враг проник в наши структуры, — тоже не секрет. Но то, что в штабе дивизии действует вражеский агент, что идет полномасштабная утечка информации военного характера, — об этом Берзин не знал. Но потянул за ниточку, сам не понял, что откопал, вот и избавились от него. А свои действия с городскими структурами он не координировал — грубая ошибка и тех и других.

— «Крот» может находиться в крепости?

— Не думаю, — покачал головой Малютин. — Крепость фактически не имеет значения, не XIX, знаете ли, век. Ее легко разбомбить, сровнять с землей. Оставить гарнизон в окружении, а самим пойти дальше. Там отдельный полк и никаких секретов. «Крот» — он где-то выше. Список подозреваемых давно имеется, но нахрапом действовать нельзя, агент ляжет на дно. Иначе надо действовать…

— На хуторе ничего не трогали?

— Потоптались, не без этого, — пожал плечами Малютин. — Трупы увезли, остальное оставили. Шесть дней назад это было. Охрану выставить не можем, сами понимаете…

— И больше никаких мер не предпринимали?

— Ну почему же. Формально уголовный розыск занимается расследованием. Но я не слышал, чтобы кто-то повторно ездил на хутор. Через день после случившегося областное управление дало санкцию на арест Кострова Николая Артемьевича — начальника Особого отдела городского управления госбезопасности. Инкриминируют халатное отношение к работе и возможное пособничество вражеской агентуре. До особого распоряжения он содержится в городском следственном изоляторе. Насколько я знаю, пару раз подвергался допросам.

— Считаете его врагом?

— Да какой он враг, — скрипнул зубами Малютин. — Я знаю Николая Артемьевича, общались, выпивали, наши жены знакомство водят. Напортачил он, конечно, не проявил должной бдительности и умения. Но раз арестовали, вступаться не могу, не в той весовой категории. Да и время нынче трудное.

«Предвоенное», — подумал Максим, покосившись на своих товарищей. Все трое дружно молчали, перевалив тяжесть разговора на плечи старшего группы. Насчет «весовой категории» Павел Егорович явно поскромничал.

— Сам хочу с ним поговорить, — неохотно выдавил Малютин. — После ареста ни разу не виделись. Позвоню к вечеру, пусть доставят на дачу. Подвалы приспособлены, не сбежит. Не смотрите так удивленно, товарищи офицеры, я все же не последний человек в этом городе… — Малютин закончил фразу приглушенным ругательством, из чего следовало, что человек он, может, и не последний, но все равно — не бог.

— Я могу при этом присутствовать?

— Не вижу причин для отказа, — пожал плечами секретарь. — Вы мой помощник. Но ведите себя скромно, не проявляйте инициативы. К тому же, боюсь, Николай Артемьевич никогда уже не выйдет на свободу… — Малютин вздохнул как-то даже преувеличенно сокрушенно. В этом он был прав. Попасть за решетку — легко. Выйти — фактически невозможно, пусть ты даже самый честный и лояльный человек.

— Позвольте вопрос не по теме, Павел Егорович? — спросил Максим.

— Пожалуйста, Максим Андреевич.

— Вы хорошо знакомы с товарищем Берией?

— Да, неплохо, — согласился Малютин. Его глаза при этом сузились и как-то почернели, — во всяком случае, он мне доверяет.

Хорошо, что не сорвалось: а вы ему?

— Я в конце тридцатых служил в Закавказье, был бригадным комиссаром расквартированной там дивизии. Познакомились с Лаврентием Павловичем летом 1937-го — он тогда возглавлял тбилисский горком, подбирал верных людей. Шли собрания партхозактива, он выступал перед армейскими политработниками, навестил нашу дивизию… Много с тех пор воды утекло. Я подал рапорт о переводе из армейских структур, пересел в кресло партийного работника — товарищ Берия, чего душой кривить, тому посодействовал. Работал в Кутаиси, потом в ростовском горкоме, после 1939-го переведен на Западную Украину, потом в Белоруссию… Ладно, будем считать, что кабинетную работу закончили. — Малютин хлопнул по коленям и поднялся. — Сколько времени вам нужно на отдых?

— Нисколько.

— Отлично. — Малютин посмотрел на часы. — Ладно, полтора часа до собрания еще есть, все равно надо в крепость заехать… Проведем генеральную репетицию оркестра, Максим Андреевич? Организую вам экскурсию по району. Сядете за руль — изображайте моего водителя. Не забывайте, что вы штатский человек.

Глава пятая

Руки отвыкли от баранки, но он справлялся. Четырехдверный фаэтон грязно-зеленого цвета выехал за ворота и повернул налево. У шлагбаума пришлось притормозить. Остановка была короткой. Позади остался поселок, машина катила к шоссе. «ГАЗ-61» обладал строптивым норовом, руль проворачивался с усилием, но ямы и лужи машина брала легко.

— Привыкайте, — покосился Малютин, — у вас такая же будет. Впрочем, о чем я? Это она и есть.

У выезда на шоссе пришлось остановиться — впереди пылила колонна грузовиков. Сзади к фаэтону приклеился «ГАЗ-4» с тентом. В нем ехали три сотрудника охраны и люди группы Шелестова.

— По должности положено, — проворчал Малютин, уловив его взгляд. — Охраняют от вражеских происков. Ерунда все это, — махнул он рукой, — захотят убить — и взвод автоматчиков не спасет. Ладно, пусть едут, раз положено… Запоминайте, Максим Андреевич, это на всякий случай. Перед нами остановка, здесь ходят 5-й и 4-й городские автобусы. Всякое может случиться, вдруг машины под рукой не окажется. Не всегда уместно корочками светить. Переезжайте шоссе, не стесняйтесь, — и в город по Кобринской улице. Так быстрее до границы доберемся. Теперь сворачивайте на Полесскую, потом по Фрунзе, на запад… У вас неплохо выходит. Может, и впрямь моим водителем поработаете? — У первого секретаря поднялось настроение, он откинулся на спинку сиденья, начал насвистывать.

День был теплый, сияло солнышко. И город, по которому они ехали, был вымыт, убран, подкрашен — производил приятное впечатление. К центру здания становились выше, массивнее, обрастали архитектурными элементами. В этих кварталах промышленные предприятия отсутствовали, здесь зеленели деревья, простирались парковые зоны.

Близость границы все же чувствовалась — по количеству патрулей и милиции на улицах. Рослый боец ощупывал парня с пролетарской внешностью. Тот покорно стоял, раскинув в стороны руки, смотрел в небо. Второй патрульный, отступив на пару шагов, поглаживал затвор карабина — на всякий пожарный случай.

— Вот в этом доме моя городская ведомственная квартира, — кивнул Малютин на проплывающую серую глыбу. — Но я предпочитаю обретаться за городом. И Анастасии Львовне там легче дышится. У нее астма, порой до приступов доходит, в панику впадает. Хорошо, что доктор живет в соседнем доме — всегда прибежит, если укол надо сделать. Или его жена с дочкой помогут, если самого нет, — у них тоже медицинское образование. А вот в этом доме Костров проживает Николай Артемьевич… — Малютин опомнился: — Вернее, проживал, пока не переселился в изолятор. Инга Александровна — супруга его — одна сидит в пустой квартире. И детей-то им бог не дал…

— Жену не арестовали? — уточнил Максим.

— Так жену не за что, — сделал неопределенный жест Малютин. — Если халатность со стороны Кострова, тогда точно не за что. Если докажут, что враг — тогда всякие варианты возможны. Жалко ее, хорошая женщина. Да и Анастасия расстроилась, когда узнала про Николая. Еще раз спешу напомнить, Максим Андреевич, держитесь подальше от штаба дивизии, что расположен в Соснах, — сменил тему Малютин. — Там работают изощренные враги, они сразу почуют неладное. Список офицеров, от которых что-то зависит, мы можем предоставить, но что вам с того?

— Это может быть человек, связанный с другим ведомством?

— Их люди могут быть связаны с любыми ведомствами. Но «крот» в дивизии у них есть точно. Он самый опасный, поскольку владеет информацией по широкому кругу вопросов. Есть приказ с самого верха: не подавать вида, что мы знаем про него. Шеф у «крота» — Вильгельм Вайсман, координаты этой фигуры разведка за бугром уже прорабатывает. Пока информации по Вайсману нет. Когда появится, неизвестно. Используйте время с пользой, но постарайтесь не навредить. Без достоверной информации за кордон — ни шагу. Это даже не авантюра, а преступная безответственность. Кстати, обратите внимание, подъезжаем к главной площади. В сентябре 1939-го здесь проходил совместный парад Германии и СССР по случаю передачи города Советскому Союзу.

Площадь была небольшой, да и парад, как помнилось, был — одно название. Прошли солдаты под трибуной, сказали генералы пару приветственных речей, на том и расстались, пока еще довольные друг другом. Межправительственное соглашение между Германией и СССР заключили 23 августа 1939 года. Обязались воздерживаться от нападения друг на друга, разделили шкуру неубитого пока медведя. Секретный протокол предусматривал включение Латвии, Эстонии, Финляндии, восточной Польши, Бессарабии — в зону интересов СССР. Запад Польши и Литва отходили к Германии. В Советском Союзе искренне радовались: наконец-то закончился период натянутых отношений между странами! Теперь Германия — практически наш друг! И все же было в этом совместном параде что-то неестественное, неуместное, даже стыдное. Минула всего неделя после подписания пакта, и Германия вторглась в Польшу, прошла ее практически всю, играючи преодолевая сопротивление потешной польской армии. Вышла к здешней крепости, взяла ее с небольшими разрушениями. Поляки отступали после первых же столкновений. Их брали в плен тысячами. СССР среагировал только через две недели, ввел войска в Западную Украину и Западную Белоруссию. Деморализованные польские военные теперь сдавались Красной армии. Поляков интернировали, отправляли в лагеря. Германия соблюла принятые на себя обязательства — к прибытию советских войск освободила город, по поводу чего и состоялся парад. А через несколько дней — подписание договора о дружбе и границе. Казалось бы, такая важная, а главное, бескровная победа…

Машины выезжали из города. Потянулись предместья. Показалась речка, слева — еще одна, между ними вырисовывались массивные постройки из красного камня с приземистыми башнями и зубчатыми стенами.

— Слева Мазовец — речушка местная, — показал Малютин. — Втекает в крепость и разделяется на два рукава. Обе протоки впадают в Буг. Пространство между ними — это Цитадель, наиболее укрепленная часть крепости. Там форты, опорные пункты, оборонительные казармы с артиллерийскими погребами. Цитадель окружают три укрепления — Ковылянская фортификация, Троепольская и Вольская. В каждой — по батальону пехоты. Еще рота — в Цитадели. Крепость изначально была наша, российская, но в 1921 году отошла к Польше. Немцы ее в 1939-м чуть ли не с ходу взяли — для них война с Польшей вообще была сплошным удовольствием… Заедем на десять минут в Троепольское укрепление, хочу поговорить с полковником Гавриловским.

Бастионы и равелины опоясывали крепость по периметру. Дорога петляла вдоль берега, повторяя изгибы Мазовца. Плакучие ивы красиво полоскались в воде. Даже с востока крепость смотрелась внушительно. Мощная каменно-кирпичная кладка, бойницы, артиллерийские амбразуры. У восточных ворот Троепольского укрепления стоял шлагбаум, охраняемый красноармейцами.

Молодой сержант козырнул Малютину — первого секретаря горкома знали все. Цепкий взгляд задержался на Шелестове. Но проверять документы у незнакомого водителя постовой не стал, махнул рукой, чтобы подняли шлагбаум.

Внутреннее пространство фортификации представляло обширный пустырь. Вспомогательные и подсобные постройки, несколько орудий, военные грузовики. Здесь было людно. Работала автомастерская. Небольшое подразделение направлялось в столовую. В стенах колоннады, вереницы арочных проемов — там были казематы с казармами и арсеналами.

— Давай направо, Максим Андреевич, — распорядился Малютин. — Остановись за грузовиками. Там проход в Цитадель, в штаб гарнизона. Покури минут десять, осмотрись.

Малютин покинул машину, заспешил к арочному проему. С ним почтительно здоровались военные, кто-то отдавал честь. Шелестов выключил двигатель, выбрался из-за баранки. День был тихий, солнышко радовало теплыми лучами. Он вынул папиросу из пачки «Казбека», закурил, прислонившись к капоту. Машина сопровождения тоже встала, выходили покурить сотрудники НКВД, члены группы. Максим изобразил глазами: ко мне не подходить. Те поняли, встали неподалеку кружком, задымили.

В западной части фортификации располагались казармы, там же — санчасть с красным крестом. На лавочке сидел боец с загипсованной ногой, маялся от безделья. В юго-западном углу за бетонными блоками прогуливались часовые, висели предупредительные знаки — там, в недрах катакомб, располагался арсенал.

В северной части фортификации виднелось что-то странное. Нависали массивные башни, крепостные стены выдавались наружу и представляли собой мрачное здание. Зона перед входом огорожена, перед ней никого, за исключением черной «эмки» и потрепанной полуторки. За барьером ходили часовые. Все окна и даже мелкие бойницы забраны решетками. «Гауптвахта?» — предположил Максим. Но как-то солидно для рядовой воинской гауптвахты.

Мимо прошел военный со шпалами подполковника. Максим машинально дернулся, чтобы отдать честь, но вовремя опомнился. Он не военный, черт возьми, он штатское лицо, водитель секретаря горкома! Покосившись на своих ребят, он заметил у них то же самое. Служба прочно пропитала людей, никакими тюрьмами не выведешь. Осмотрительнее надо быть…

Часовые на входе посторонились — красноармейцы с нашивками сержантов вывели из здания бородатого мужчину в штатском. Одежда на нем истрепалась, висела мешком, под глазом красовался внушительный «фонарь». Он щурился, с трудом волочил ноги. Его стащили с крыльца, повели к «эмке». Процессию сопровождал франтоватый капитан ГБ в горящих на солнце сапогах. Он исподлобья смотрел по сторонам, кусал губы. Сержанты подвели мужчину к машине, стали заталкивать на заднее сиденье. Тот не сопротивлялся, но ему не хватало подвижности — он словно не понимал, чего от него хотят. Сержанты нервничали, но на людях вели себя сдержанно, рук не распускали. Капитан ГБ стоял поодаль, насмешливо глядя на своих подчиненных.

— Вот и я, — возвестил Малютин, возникая откуда-то сбоку. — Безобразие, Гавриловский с утра убыл в Сосны и еще не возвращался. Поехали, не сидеть же тут, пока рак на горе свистнет…

— Что там, Пал Егорович? — кивнул Максим на странное сооружение.

— А, это… — Малютин не ответил. К ним с улыбкой направлялся тот самый капитан. Первый секретарь двинулся навстречу, протягивая руку. Они стали в нескольких метрах, завели беседу. Максим поймал на себе беглый взгляд капитана ГБ, отвернулся с равнодушным видом, зевнул в кулак. Новая роль давалась непросто.

Он не слышал, о чем они говорят. Капитан показывал на свою машину — там уже завершился процесс «погрузки», Малютин понятливо кивал. Потом они пожали друг другу руки и разошлись. Капитан поспешил к «эмке», забрался на переднее пассажирское сиденье. Из выхлопной трубы вырвался смрадный дымок, автомобиль, разгоняясь, покатил к воротам.

— Папиросу, — попросил Малютин. — Не уследил, свои кончились… Ага, спасибо. — Он затянулся в полную силу легких, окутал себя дымом. — Здесь тюрьма. Испокон веков она была в Троепольском укреплении и еще хрен знает сколько здесь будет. Небольшая, но надежная и хорошо охраняемая. Никто еще не сбегал. Польские власти в ней своих политических держали. Особо важная тюрьма, понимаешь? Мы тоже не лыком шиты, разве позволим пустовать такой красоте? С осени 1939-го сюда свозили пленных польских офицеров, местных белорусских националистов — ярых противников советской власти. Не сказать, что кутузка набита под завязку, свободных мест хватает, но народа в ней сидит предостаточно. Многие под следствием, другие в разработке, кого-то уже завербовали…

— Вы знаете этого капитана?

— Да, Пургин, начальник Особого отдела 23-й стрелковой дивизии. Толковый малый. Не без перегибов, но дело свое знает. Пару раз встречались. Оборвыш, которого они забрали, подполковник польской армии Квасневский. Его сокамерники сдали. Полтора года косил под поручика — скромняга такой. Хорошо, нашлись люди, которые его знали. А служил он, между прочим, в департаменте разведки — не где-нибудь в окопах землю носом рыл. Царский подарок товарищу Пургину.

— Он в списке?

— Кто? — не понял Малютин.

— Пургин.

Секретарь не сразу понял, о чем речь. Махнул рукой.

— Да ну, о чем ты говоришь, Максим Андреевич, это уж чересчур. У Пургина хорошая репутация, много лет в армейских органах. Давай за руль, фантазер. — Малютин выбросил окурок, стал втискиваться в машину. — Проедем вдоль границы, проведем инспекцию, так сказать…

Буг протекал фактически под стенами Вольского и Ковылянского укреплений. Узкая грунтовка тянулась вдоль зарослей тальника. Слева плескалась река метров сто шириной. Местами она появлялась во всей красе, местами вдруг пропадала за зарослями молодых ив. Справа осталась застава — заборы с красными звездами, часовые.

Машины покоряли неровности дороги, несколько раз приходилось буксовать. Берега здесь были обрывистые, но иногда обрывы сглаживались, образуя намывные пляжи. Мелькали косогоры, заросшие пушистой травой.

— Удивляешься, Максим Андреевич? — поглядывал на него Малютин. — Вижу, что удивляешься. Такая пастораль, прям буколика с картинки, а этот упертый лис талдычит о какой-то войне… А немцы, между прочим, активно доставляют в береговую зону средства переправы — надувные лодки, элементы понтонных мостов. Все это прячется, напоказ не выставляется. Что мы видим на том берегу? Идиллия, согласись. Рыбки плещутся, птички поют. А за кустами в низинах — военная техника, палаточные лагеря, склады со всем необходимым для вторжения…

Колонну остановил пограничный наряд — бойцы в зеленых фуражках с укороченными карабинами. С сомнением смотрела, но не бросалась до поры служебная овчарка — умнейшее животное. Допуск в пограничную зону у первого секретаря имелся (да и у остальных в документах красовался соответствующий штамп). Пограничники отдали честь, посоветовали проявлять осторожность.

Остановились на очередном косогоре. Вид с него открывался прямо живописный. Повсюду зелень, вода мелодично журчала на перекатах. Портили пейзаж люди в серой мышиной форме на противоположном берегу. Они блуждали между глиняных глыб, доносилась немецкая речь. Солдаты смеялись. Трое или четверо купались у берега. Один плыл вразмашку, нырнул, задрав ноги. Получилось криво, сослуживцы засмеялись.

Впервые Максим увидел вживую немецких солдат. Явно не пограничники — строевики из вермахта. Воротники расстегнуты, молодые, белобрысые, на ремнях каски и патронташи, за спинами карабины «маузер». Один из немцев заметил людей на противоположном берегу — что-то резко бросил своим. Все повернулись — даже купальщики. «Самое время поприветствовать друзей из соседнего государства, — мелькнула смешная мысль. — Гутен таг, камараде, и все такое. Пару лет назад именно так бы и сделали. Но все изменилось».

Солдат скинул с плеча карабин, манерно приставил приклад к пузу, стал шутливо изображать выстрелы: «Паф! Паф!» Остальные ржали как кони. Другой продемонстрировал неприличный жест. Соблазн ответить был велик. Но наши не шевелились, угрюмо смотрели из машины. Сопровождающие тоже помалкивали. Немцы перестали глумиться, купальщики вылезли из воды, собрали одежду, и вся компания скрылась в кустах.

— А ведь могли и боевым шмальнуть, — проворчал Малютин. — Всякие бывали инциденты. Видать, разглядели, что мы не в форме. Тьфу, какие же варвары… Ладно, Максим Андреевич, пора возвращаться. В пяти верстах отсюда, если на север, хутор Гремячий, где погибла группа Берзина. Он обозначен на крупномасштабной карте. Место для переправы, если придется идти на ту сторону, рекомендую присмотреть еще севернее. Там вереница излучин, перепад глубин, много растительности. Солдаты вермахта там не появляются, только пограничные патрули. Стационарные посты отсутствуют. На сопредельной территории — польский городок Кущице. Я мог бы найти надежного человека из местных, знающего район, но не уверен, что это целесообразно.

— Не стоит, — согласился Максим. — Справимся сами, начнем уже завтра, скажем, под видом рыбаков… У вас найдутся снасти?

— Может, вам еще и улов обеспечить? — усмехнулся Малютин. — Ладно, рассмотрим этот вопрос. Разворачивайся, Максим Андреевич, давай выгребать отсюда…

Автоматная очередь прогремела, когда до заставы оставалось метров двести. Как раз проезжали просвет между дебрями ивняка. Стреляли с другого берега. Кучка пуль перекопала грунт перед колесами, пыль взметнулась столбом. Максим резко ударил по тормозам:

— Пригнитесь, Пал Егорович!

Еще одна очередь. Теперь уже пули свистели над головой. Малютин сполз с сиденья, начал яростно ругаться. Хрустнул рычаг передач, Максим собрался проскочить опасный участок. Но стрелки издевались — пули взбивали землю прямо под колесами.

Баранку влево — фаэтон съехал в кювет, накренился. Максим схватил за рукав ворчащего секретаря горкома. Тот опомнился, выдернул руку, сам, отдуваясь, начал выбираться из машины. Они скатились в канаву под треск хвороста, распластались на земле. Вторая машина чуть не протаранила первую, водитель успел остановиться, но тоже съехал в кювет. Народ высыпался в канаву как горох.

— Павел Егорович, с вами все в порядке? — кричали охранники.

— В порядке, в порядке, — огрызался Малютин. — Эй, архаровцы, не вздумайте стрелять! Нас же провоцируют!

Это не было похоже на провокацию — пули могли и зацепить. Малютин продолжал оглашать пространство нелитературными оборотами — безобразие, чуть первого секретаря не подстрелили!

— Вот же суки, вконец обнаглели… — негодовал он. — Чуют свою безнаказанность, знают, что не ответим… А протест начнем выражать, сделают круглые глаза — мол, мы ничего не знаем, мы строго придерживаемся соглашений, мир, дружба, вы сами затеяли эту провокацию, чтобы скомпрометировать мирную немецкую армию.

Бойцы рассыпались по канаве, приготовили оружие. Неподалеку лежал Сосновский, злобно пыхтел, норовил приподняться и обиженно поглядывал на командира группы.

— И что мы смотрим, как слон на посудную лавку? — разозлился Шелестов. — Еще не научены горьким опытом?

— Ага, еще не научены, — согласился Буторин. — Откуда ему взяться, этому горькому опыту-то?

— У нас по другой части горький опыт, — вставил Коган.

Сосновский стал нервно хихикать — приключение, черт возьми. Выдержку не потеряли и то ладно. Шелестов медленно приподнялся. Потом передумал, водрузил кепку на подвернувшуюся под руку ветку, выставил вверх.

— Ага, там такие идиоты, — прокомментировал Сосновский.

— Разговорчики, — буркнул Максим. — Так, Павел Егорович, рисковать своими буйными головами мы не будем. Всей компанией ползите по канаве метров тридцать, пока вас не прикроет ивняк на берегу. Да головы не поднимайте, к земле прижимайтесь. Согласитесь, лучше чуток поползать, чем заказывать поминки?

— Послушай, Максим Андреевич… — закряхтел Малютин, — ты чего тут раскомандовался?

— Ситуация требует, — не смутился Шелестов. — Вы командуйте своим горкомом, городом, чем угодно, а сейчас уж позвольте мне распоряжаться. Пусть останется водитель второй машины и делает, как я.

Они ползли по канаве, вовсю крыли презренную Германию. У Сосновского проснулось чувство юмора, вспомнил про гусеницу-сороконожку.

Максим вскарабкался на водительское сиденье, при этом сгибался в три погибели, чтобы голова не торчала над бортом. Краем глаза удостоверился, что плечистый паренек во второй машине копирует его действия. Машина рывками пошла задним ходом на дорогу. Баранку вправо, и она, как ошпаренная, ринулась вперед.

Опять застучала очередь. Автоматчик поздно среагировал — пули просвистели между машинами. А ведь явно не на устрашение стреляли!

Второму водителю хватило сноровки не отстать, а потом остановиться, не протаранив головную машину. Опасную зону они проскочили. Возмущенные спутники погрузились в машины, колонна продолжила движение.

Проклятие какое-то — снова загремели выстрелы! Теперь уже впереди, в районе заставы. Навстречу бежали возбужденные пограничники, махали руками.

— Да что там у вас происходит, черт возьми? — гневно закричал Малютин.

— Обстреливают, товарищ секретарь горкома! — с какой-то детской обидой выкрикнул молодой лейтенант. — Мы-то тут при чем? Никакого повода не давали! Из штаба дивизии приехали на рекогносцировку местности — вот их, видать, и засекли, стали пугать!

— Какого хрена им тут надо? Кто их приглашал?

— А мы без понятия, товарищ первый секретарь! У них свое начальство!

— Раненых нет?

— Пока обошлось… Вы прямо не езжайте, опасно. Метров через тридцать лесная дорога отворачивает, вот по ней и давайте, она объездная. У заставы как раз к речке выедете…

Несколько минут колонна волоклась по лесу, объезжая пни и опасные буераки. Выстрелы оборвались. У заставы, под защитой лесистого косогора, стояла потрепанная «эмка». Из раскрытого капота валил дым. Кашлял чумазый водитель, пытаясь устранить неисправность. Мялись в стороне два старших лейтенанта с петлицами пехотинцев. Незнакомый грузный подполковник ругался с начальником заставы. Щеки его раздувались от бешенства.

— Что творится у вас на заставе? — крыл он громовым басом. — Нас чуть не подстрелили!

Максим по команде Малютина притормозил рядом с «эмкой».

— А вы еще кто такой? — разорялся Малютин, спрыгивая с подножки. — Какого черта вас сюда принесло?

— Я выполняю приказ своего начальства и не обязан отчитываться перед каждым встречным-поперечным! — нервно выкрикнул подполковник, после чего стушевался, разглядев, кто перед ним. — Простите, товарищ первый секретарь горкома, не узнал. — Он уже не кричал, а раздраженно выдавливал слова. — Подполковник Градов, начальник разведотдела 23-й дивизии. По приказу комдива Драгунского проводим рекогносцировку местности в районе крепости. Вот полюбуйтесь, обстреляли. Хорошо, что сами целы. Пуля двигатель пробила, до заставы доволоклись и стали. И что теперь? Кто ущерб возмещать будет?

Подполковник Градов тяжело дышал.

«Испугался товарищ, — мысленно отметил Максим. — Возможно, не участвовал еще в боевых действиях, все больше по учениям да по картам…»

— А вы ноту протеста напишите, товарищ Градов, — посоветовал Малютин. — И в германский МИД отправьте, голубиной почтой. Может, прислушаются.

— Для вас это шуточки, товарищ Малютин, — вспыхнул Градов.

— А вы будто первый день служите, — парировал секретарь, — и не знаете, что происходит на границе. Был приказ: не раздражать немцев. А уж они научились отличать наши зеленые фуражки от атрибутов регулярной армии. Не собираюсь вмешиваться в ваши военные дела, но послушайте совета: держитесь подальше от этих мест, не надо здесь высовываться. Они внимательно следят за нашей стороной и только ждут повода.

Шелестов снова скромно молчал, держался в стороне.

Подполковник даже не косился на «всяких штатских». Он искренне высказывал возмущение, хотя, согласно должности, должен был разбираться в ситуации.

«Интересно, он тоже в списке? — размышлял Максим, запуская двигатель. — Почему бы нет? Должность козырная. Малютина знает, а вот Малютин его — похоже, нет…»

— Товарищ лейтенант, оставьте нас, пожалуйста, — строго повторил Малютин.

— Виноват, товарищ первый секретарь горкома, не положено, — возражал офицер НКГБ, доставивший арестанта на дачу Малютина. — Мне строго-настрого приказано находиться рядом с задержанным и ни на минуту его не оставлять.

— Вы в своем уме, лейтенант? — возмутился Малютин. — Вы понимаете, с кем разговариваете? Немедленно выйдите и ждите в коридоре. Ничего не сделается с вашим задержанным.

Лейтенант ГБ побледнел, замялся, но предпочел не лезть в бутылку. Приказ приказом, но перед ним первое лицо в городе! Он с подозрением покосился на Максима, сидящего в углу с постной миной, встал, одернул гимнастерку и вышел.

«Крут Павел Егорович, — с усмешкой подумал Максим. — Не боится ничего, даже грозного НКГБ. Чего ему бояться, когда за плечами такой покровитель?»

Настала тишина.

Арестанта по фамилии Костров привезли на дачу несколько минут назад. Малютин сдержал обещание: Максим присутствовал при беседе. Подвалы под домом не отличались разветвленностью, но были оборудованы всем необходимым, включая электричество и вентиляцию. Арестант сидел на табурете, скрестив ноги. Форма покрылась грязью, порвалась в нескольких местах. Мужчина сильно осунулся, был страшно бледен, небрит. Глаза ввалились. Неделю назад это был представительный чин, а сейчас превратился в пародию на человека. На губе запеклась кровь, глаз распух, на веке чернела короста.

— Здравствуй, Николай, — проговорил Малютин.

— Здравствуй, Пал Егорович… — выдавил Костров, поднимая голову. — Вот и встретились мы с тобой, и недели не прошло… Кто это? — Костров повернул голову, подозрительно посмотрел на Максима.

— Мой помощник, — небрежно бросил Малютин. — Так, незначительная фигура для поручений. Пусть сидит.

— Боишься, что брошусь? — догадался Костров. — Охранника позвал на всякий пожарный?

— А ты не бросишься, Николай? — Малютин с угрюмой миной вертел в руках карандаш.

— Да вроде не должен, — пожал плечами арестант.

Он сделал попытку продохнуть, закашлялся. Смотреть на это совершенно не хотелось. Еще неделю назад Максим сам был не лучше. Ощущение знакомое: служишь верой-правдой, не последний вроде человек, все по струнке перед тобой ходят, и вдруг — бац…

Костров с усилием продышался, глаза наполнились слезами, он шмыгнул носом.

«Еще немного — и сломается, — констатировал Максим, — подпишет, что угодно».

— Прости, Николай, — буркнул Малютин. — Не знал, что с тобой так поступят. И сообщили мне об этом поздно.

— Как же так, Пал Егорович? — изувеченные губы исказила карикатурная улыбка. — Работал, как мог, старался, ни о чем таком не подозревал… Только не говори, что это требуется Родине, не поверю… Мы ведь многого добились в своей работе, ты вспомни… Секретарь предисполкома Решетников — он ведь оказался махровый враг, в квартире под полом радиостанцию нашли… А эти якобы немецкие колонисты, прибывшие из Одессы, которых мы неделю выслеживали и взяли, когда они на электростанции диверсию пытались устроить… Разве это не конкретные результаты работы? Да я ночами не спал, Инга забыла, как я выгляжу… Посмотри, что они со мной делают, Павел Егорович. Спать не дают. То настольную лампу в рожу, то кулаком в зубы… Они не только в халатности и некомпетентности меня обвиняют — навесили ярлыков, дескать, я с румынской и венгерской разведкой спелся, прячу их агентов в городе, разлагаю свой коллектив. Будто я специально группу Берзина под удар поставил — напел им небылиц, они и отправились на хутор, где их положили… Вот скажи, разве это не бред? Ты запомни этих нелюдей — следователи Архипов и Терешкин, сволочи те еще, причем некомпетентные, в элементарных вопросах не разбираются…

«А ведь сам, поди, людей допрашивал, — мрачно подумал Шелестов, — разве должность к тому не обязывает?»

— Павел Егорович, ты же знаешь меня… — Арестант опять зашелся пугающим кашлем.

— Знаю, Николай, конечно, знаю, — вздохнул Малютин. — Насколько можно узнать человека за четыре месяца… Скажи мне честно, Николай, как подобает коммунисту: ты вовсе не чувствуешь себя виновным?

— Но не в предательстве же! — вскинул голову Костров. — Не в пособничестве нашим врагам! А этим только дай волю, увлеклись, сами не соображают, что делают…

— В городе действует разветвленная сеть немецких агентов, Николай, — вкрадчиво сказал Малютин, — вы брали одного, другого — их меньше не становилось. Берзина отправили на усиление, поскольку плохо справлялись. Ты должен был работать с ним в полном взаимодействии. Берзин что-то выяснил, потянул за ниточку. Возможно, след был ложный, и все же он вошел в контакт с врагом. Пусть Берзин волк-одиночка, не желал делиться лаврами, все хотел сделать сам, но ты-то как это проворонил? Почему не пристроил своего человека в его группу? Почему все пустил на самотек? Ты виноват, Николай, признайся. Ты самоустранился, потерял хватку.

— Ладно, Пал Егорович, я все понял, — вздохнул арестант. — Что ты хочешь от меня? В дом свой позвал. Может, ужином накормишь?

— Накормил бы, — крякнул Малютин. — Да, боюсь, не поймут такого панибратства. Сам понимаешь, в той же кухне варился. Хорошенько подумай, вспомни последний день, когда ты видел Берзина и его людей. Любая ниточка, любое неверно брошенное слово. Может, кто из твоих людей мог слышать? Помоги, Николай, и обещаю, к тебе отнесутся по-человечески.

— Да обдумался уже, Пал Егорович… — взмолился арестант. — Берзин тем еще партизаном был, никогда ничем не делился, только с других требовал. Как же, он ведь из самой области…

— А ты еще подумай, — настаивал Малютин. — Глядишь, и родится чего.

— Ладно, подумаю… — Арестант опустил голову. — Что с моей супругой, Пал Егорович?

— В порядке твоя Инга, не волнуйся. Никто ее не собирается арестовывать. Я присмотрю за ней, пока ты… ну, сам понимаешь.

— Пал Егорович, может, замолвишь за меня словечко? — Костров поднял голову, губы его задрожали. — Ты ведь не последний человек, сделай что-нибудь, похлопочи, я по гроб жизни не забуду… Ведь не враг я, пойми, не враг. Сам не понимаю, за что страдаю…

— Ладно, — поморщился Малютин. — Сделаю все возможное, чтобы облегчить тебе существование, поговорю кое с кем. А ты подумай, о чем я тебя просил, это очень важно.

Арестант закивал, снова зашмыгал носом.

На душе остался осадок. Заходило солнце, тускнели дневные краски. Максим приводил в порядок мысли, со своими людьми почти не контактировал. На дачу прибыли двое в штатском с удостоверениями НКГБ. Малютин представил их лично: старший лейтенант Цветков, старший лейтенант Малашенко. Люди проверенные, не первый год в органах. Им можно доверять. У них имеются все полномочия, они имеют право добывать от имени Малютина любые нужные сведения. Один из них будет постоянно сидеть на телефоне, другой — бегать по поручениям, если таковые появятся.

— Не волнуйся, Максим Андреевич, — шепнул Малютин, — эти двое не подведут и не спалят. Знаю их лично, еще по Тбилиси.

Перед закатом Шелестов вышел на крыльцо. Перехватил задумчивый взгляд Екатерины, отозвался вежливой улыбкой. Малютин гулял по садику с женщиной. Максим всмотрелся. Это была не достопочтенная Анастасия Львовна. Такая же высокая, стройная, но моложе лет на семь, бледная, с поджатыми губами, одетая в серый пуловер и длинную темную юбку. Малютин поддерживал даму под локоток, что-то участливо ей внушал. Максим догадывался, кто это. Он подошел поближе, секретарь мазнул его взглядом — нейтральным, не возражающим. Женщина передернула плечами. Ее, похоже, знобило. Дама была хороша собой, осанистая, с хорошей фигурой, но удлиненное лицо портили бледность и круги под глазами. Красивые глаза ее затянула пелена. Волосы прятались под бесформенным беретом. Она ежилась, нервно шевелила пальцами.

— Познакомьтесь, Инга Александровна, — сказал Малютин, украдкой выдав взгляд — многозначительный, но непонятный. — Мой помощник, Максим Андреевич Шелестов, сотрудник городского комитета партии. Ответственный и добросовестный работник. К сожалению, не знает вашего мужа, поскольку человек новый. Инга Александровна Кострова — вы уже догадались…

Шелестов учтиво кивнул. Очевидно, земля слухами полнилась. Узнав, что Кострова привезут к Малютину, безутешная жена (пока еще жена) поспешила нанести сюда визит.

— Здравствуйте, Максим Андреевич. — Она сглотнула, удостоив Шелестова безразличным взглядом.

— Вот, пытаюсь объяснить Инге Александровне, что случилось недоразумение, и очень скоро все должно разрешиться. — Малютин не верил своим словам и даже не старался это скрыть. Но женщине он сочувствовал и испытывал неловкость. — Еще раз вас прошу, Инга Александровна, попытайтесь успокоиться, все будет хорошо. Сейчас очень непростое время, возможны любые эксцессы, люди нервные, все напряжены, могут совершать непродуманные поступки…

Объезжать болезненную тему на кривой козе у Павла Егоровича получалось неубедительно. Женщина ему не верила, окружала себя невидимым коконом. А что касается фразы «очень непростое время», то она универсальная для этой страны, применима для всех без исключения веков и эпох.

— Я не могу понять, Павел Егорович, почему такое случилось, — невнятно бормотала женщина, — в чем провинился мой Николай? Он работал, как вол, приходил домой поздно ночью — уставший, разбитый. Часто оставался на работе до утра. Если ему инкриминируют контакты с нашими врагами, то я могу ответственно заявить: их не было! Он бы физически не смог вступить ни в какой контакт…

— Мы сами плохо понимаем, что происходит, — тактично отзывался Малютин. Он явно начинал тяготиться присутствием женщины, но заставлял себя проявлять вежливость. — Я постараюсь все выяснить и в ближайшие дни принять все возможные меры.

— Но вы же разговаривали с моим мужем…

— Прошу извинить, Инга, но мнение Николая — субъективное, я не могу на него опираться при выяснении обстоятельств.

— Господи, что же мне делать… — шептала женщина, — это так неожиданно, ужасно, невероятно… Помогите, Павел Егорович, очень вас прошу, вы же главный человек в этом городе, вам все по силам. А мы с Николаем будем вам очень признательны…

Малютин продолжал смущаться. «Главный человек» — формально это так. Но царь и бог — следственные органы, ранее НКВД, теперь НКГБ. У них свое начальство, свои весомые полномочия и возможность ударить по кому угодно (с санкции начальства, разумеется), вплоть до высших партийных бонз.

— Инга Александровна, я вам уже пообещал, что сделаю все возможное, — твердил Малютин. — А вам следует успокоиться, не думать о плохом. Поезжайте домой, выпейте что-нибудь успокоительное, отдохните. Будет трудно, всегда обращайтесь, телефон вы знаете.

— Хорошо, Павел Егорович, я пойду, не буду вам докучать. — Женщина вздохнула. — У вас и без меня много дел…

— Хотите, я вас отвезу? — неуверенно предложил Малютин. — Или Акулов отвезет. Уже вечер, скоро стемнеет…

— Не надо беспокоиться, Павел Егорович, я сама доеду на автобусе, здесь неподалеку останавливается мой маршрут. Ведь добралась же сюда сама…

— Могу я отвезти, — негромко предложил Максим.

— Да, конечно, — встрепенулся Малютин. — Это отличное предложение. Товарищ Шелестов вас отвезет. Не стоит вечером одной ходить по городу. Эти автобусы ходят в час по чайной ложке. Действуйте, Максим Андреевич, а потом доложите, что довели Ингу Александровну до квартиры.

Женщина равнодушно пожала плечами. Ей было безразлично, с кем и на чем.

Дорога заняла не больше пятнадцати минут. Машина с горкомовскими номерами уверенно ехала по городским кварталам. Движение к вечеру спало. Прохожие тоже попадались нечасто. Завершили работу предприятия и магазины. В центре работали несколько ресторанов, в сквере гуляла шумная компания.

Инга молчала, ежилась, теребила застежку сумочки. Максим иногда поглядывал на нее, но не решался завести беседу. Подъехав к нужному дому на улице Фрунзе, он сбросил скорость, въехал во двор, окруженный платанами.

— Вы знаете, где я живу? — насторожилась Инга.

— Знаю дом, — отозвался Максим. — Павел Егорович показывал. Номер квартиры не знаю.

— 24-я, на втором этаже, это последний подъезд…

Он съехал с дорожки, поставил громоздкую машину под кустами. В доме обитали представители советской и партийной «аристократии» — здесь стояли пара «эмок», поблескивающий свежей краской «ГАЗ-61».

— Спасибо, Михаил Алексеевич… — вздохнула женщина. — Дальше я сама дойду.

— Максим Андреевич, — поправил Шелестов. — Впрочем, это не важно. Я обязан довести вас до квартиры, это приказ Павла Егоровича.

— Как вам будет угодно. — Она пожала плечами и стала выбираться из машины.

Он придержал тяжелую дверь подъезда, пропуская женщину. Свет в подъезде не горел, она нащупывала ступени. Максим терпеливо ждал, не зная, должен ли он ей помочь. В подъезде было глухо и гулко, с улицы едва просачивался вечерний свет. Женщина возилась с ключами, у нее дрожали руки. Дверь отворилась, из квартиры пахнуло воском, словно там жгли свечи. Зажегся свет в прихожей.

— Вот я и дома, спасибо, Максим Андреевич… — Она поколебалась. — Не хотите войти?

— Разве что воды испить, — улыбнулся он, — а то в горле пересохло. Не волнуйтесь, я на минутку.

Он переступил порог, задержался на коврике. Женщина, сутулясь, блуждала по просторной квартире, включала свет. Загорелась люстра, пара настенных светильников. Очертились двери в комнаты, их было не меньше трех, осветился проход на кухню. Там тоже загорелся свет, звякнул стакан — она наливала воду. Потом вышла со стаканом, протянула его Максиму.

— Не могу без света, — объяснила женщина, — страшно становится. Даже по ночам не выключаю. — Она ежилась, отводила глаза. — Вчера ночью от шума проснулась, на кухню захожу, а там мыши — страшные, не боятся ничего. Я чуть от страха не умерла… Ладно, дело житейское. — Она махнула рукой, пошутила с натугой: — Говорят, мыши — признак достатка…

Шелестов выпил, поблагодарил.

— Вы совсем одна?

Женщина вздохнула:

— Одна.

— Понятно… У вас продукты есть?

— Да, спасибо, все есть. Крупы, растительное масло, сухари… — Она печально улыбнулась. — Насушила пару недель назад, чтобы хлеб не портился, а Николай даже взять с собой не смог…

— Вы не работаете?

— Сейчас нет… Я окончила текстильный факультет Иваново-Вознесенского политехнического института, это было в 1925 году. Очень рано вышла замуж. Николая постоянно переводили — то в Хакасию, то на Украину, то в Западно-Сибирский край, у меня нигде не получалось работать больше двух лет. К тому же неустроенный быт. В конце 1939-го приехали сюда. Николаю выделили эти хоромы, думали наконец-то заживем нормальной жизнью… — Глаза женщины наполнились слезами.

— Муж никогда не говорил с вами о работе? — рискнул спросить Максим. Женщина сделала недоуменное лицо, задумалась. — Особенно в последнее время, — добавил Максим.

— Знаете, нет… Ни в последнее, ни до того… Я видела, как он устает, спина у него болела. Мог за ужином пропустить стопку-другую, но никогда не позволял себе лишнего… Он ограждал меня от своей работы, понимаете? Берег, чтобы я ни о чем не знала. Я иногда спрашивала, а он словно каменную стену воздвигал, переводил разговор на другую тему. Иногда оцепенение на него накатывало, сидел неподвижно, будто витал где-то…

— Инга Александровна, спасибо за воду, мне надо идти.

Она немного оживилась, но когда он уходил, снова поникла, потускнели глаза.

Когда он вышел из подъезда и направился к машине, неожиданно — как головой о футбольную штангу — свет фонаря в глаза:

— Не спешите, гражданин, предъявите документы!

Силуэты в фуражках с карабинами, повязки на рукавах. Максим ничем не выдал своего испуга. Нахмурился, стараясь не щуриться. Глупо устраивать потасовку — место неподходящее, к тому же их было двое, а третий грамотно держал дистанцию и скинуть карабин с плеча мог стремительно.

— В чем дело? — проворчал Максим. — Я работаю в горкоме партии, выполняю поручения первого секретаря Малютина… — Рука медленно потянулась во внутренний карман пиджака за документами.

— Хорошо. Стойте спокойно, — документы у него отобрали, старший наряда начал при свете фонаря вчитываться. Замешкался: очевидно, не каждый день приходилось сталкиваться с подобными бумагами. Поколебавшись, вернул их Максиму, посмотрел в лицо. Шелестов мысленно чертыхнулся — надо же, подфартило.

— Этого мало, сержант? Справку о смерти показать?

Второй боец приглушенно хихикнул. Первый издал что-то невнятное, осветил номер стоящей неподалеку машины.

— Это ваша машина?

— Это государственная машина, — поправил Шелестов. — Находится на балансе горкома, во временном распоряжении первого секретаря, поручения которого я выполняю. Еще вопросы, товарищи? Прошу простить, у меня мало времени.

— Хорошо, все в порядке. — Сержант козырнул.

Глава шестая

Утро выдалось пасмурным. Небо бороздили свинцовые тучи. Но дождя не было, причем уже давно. Земля пересохла, местами потрескалась. Ветер набегал порывами, гнул ветки кустарника. Но было тепло, даже жарко.

Офицеры особой группы вышли из машины и настороженно огляделись. Шансы угодить в засаду, подобно людям Берзина, сохранялись. К хутору Гремячему добирались окольными путями, несколько раз проверялись, но никого не встретили. Заранее прилежно проштудировали милицейские отчеты, местность представляли. До реки, где проходила граница, отсюда было метров триста.

— Всем приготовить оружие, — распорядился Максим. — Работаем в партизанском режиме. Коган, осмотреть кусты справа. Буторин, пройди по дороге в обе стороны, проверь, не смыкается ли с этой грунтовкой еще какая. Сосновский, проверить подсобные строения. За работу, товарищи офицеры. Будьте настороже.

Сотрудники разошлись в разные стороны. Максим нащупал в кармане «ТТ». В другом кармане — пара запасных обойм. Малютин выдал из «личных запасов». Документы насчет «особых поручений» подразумевали ношение оружия.

Следы машины, на которой приехали сотрудники Берзина, отчетливо вдавились в высохшую грязь. Дальше хутора машина не пошла. Когда нашли тела, транспорт находился здесь же — злоумышленников он не привлек.

Несколько минут Максим поколдовал у разбитого палисадника, перебрался внутрь, поползал на четвереньках, отыскивая следы. Медленно отправился за угол, задержался у крыльца. Трещали доски за пустырем, чертыхался Сосновский, обследуя сараи. Шелестов стоял у крыльца, озирался. Брызги крови на крыльце и под крыльцом, неподалеку бочка, за ней — развалившаяся телега. Там тоже кровь и высохшие следы мозговой жидкости.

Максим ходил по хутору, делал «зарубки» в голове. Пока ничто не противоречило милицейским отчетам. Будет крайне грустно, если не отыщется зацепка. Напротив крыльца — приземистая сараюшка, перед ней дровяник, содержимое которого основательно разворочено. В ту сторону Максим не пошел — туда по периметру приближался Сосновский.

Шелестов осторожно поднялся на скрипучее крыльцо, потянул дверную ручку. Из хаты исходил гнилостный запах — там давно никто не жил. За десять минут он обследовал строение, вышел наружу, вспотевший и разочарованный. Сунул папиросу в зубы, стал чиркать зажигалкой.

Сосновский копался на задворках. Между дровяником и сараем были разбросаны дрова, он перебирался через них, осматривался и явно тормозил. Со стороны сломанных ворот подошли Коган с Буториным.

— Другой дороги нет, командир, — сообщил последний. — Только эта, по которой мы приехали. Она отворачивает от дороги, что вдоль берега, и идет, кажется, в Столбы. Это убогая деревушка в трех верстах отсюда. Дорогой сто лет никто не пользовался, кроме людей Берзина, — по уши заросла чертополохом. Я прошел по ней метров триста — никаких следов другой машины. Значит, злоумышленники пришли и ушли пешком. Если и имели транспорт, то где-то далеко.

— В кустах справа от дороги был один человек, — добавил Коган. Он брезгливо стряхивал веточкой с колена раздавленную гусеницу. — Пару окурков нашел, следы. Значит, долго он там высиживал. Это он прикончил водителя Берзина, который дожидался у машины, кажется, Фомин была его фамилия. Кровь на обочине. Подкрался сзади, перерезал горло… А как прикончил, присоединился к своим.

— В доме был один, — сказал Максим. — Этот не курил, фантики от леденцов совал в щель за подоконником. На табуретке сидел, следы от сапог отпечатались. Он убил оперативника, который в дом забежал. Гильза на полу от «ТТ», ее милиция почему-то не подобрала… Михаил, что у тебя?

— Работаю, — буркнул Сосновский. Он поковырялся под дровяником, заглянул в сарай и тут же выскочил, зажав нос.

— Лучше работай, — крикнул Коган. — Там позиция хорошая, двор идеально простреливается. А еще там, видимо, сидели, — показал он пальцем на северную сторону, — я на их месте точно бы там окопался.

— Сидели, — подтвердил Сосновский, не жалующийся на слух, — гильзы разбросаны, щедро поливали. Не повезло нашим…

— Я заодно за сараями смотрел, — сказал Буторин. — Есть следы, но там высокая трава, она недолго была примятой, уже поднялась. Похоже, в тот лес и уходили, — махнул он рукой на чернеющий на северо-востоке осинник. — А если пешком прибыли, то уже и следов не сыщешь.

— Могли бы пограничных собак привлечь, — хмыкнул Коган. — Неужели не выделили бы на благое дело?

— Малютин говорит, что привлекали, — сказал Шелестов. — Да толку никакого, злодеи подготовились, перец сыпали. Собака металась туда-сюда, вертелась юлой, потом отчаялась…

— А я тут вот о чем подумал, Максим Андреевич, — задумчиво изрек Коган, — кто такие этот Берзин с его людьми? Обычная группа из области. Про «крота» информации не имела. Особых достижений, как говорят, у них не было. Зачем было так хитроумно уничтожать группу, если ее члены плутали в потемках и вреда противнику не приносили? Значит, вышли на что-то, стали опасны?

— Это несомненно, — согласился Максим. — Только все концы в воде и следы подчищены. С Берзина уже не спросишь, а Кострова прибрали именно за это — в принципе, справедливо, проявил халатность и недальновидность. Но что мы имеем сейчас? Засаду устроили идеально, никаких концов. Оперативники сопротивлялись — те, кто не сразу погиб, но ни в кого не попали…

Ругнулся Сосновский, поскользнувшись на чурке. Схватился за стену сараюшки, зацепил приставленный к стене лист шифера. Тот оторвался от стены, повалился на ногу Сосновскому. Парень взвизгнул от боли, запрыгал. Остальные задумчиво на него смотрели.

— Хорошо танцует, — меланхолично изрек Буторин, — и ничто ему не мешает.

— Берегите свои природные аксессуары, называется, — хмыкнул Коган. — Интересно, от пули он так же сможет отскочить?

— Да уж, вам смешно… — шипел за дровяником Сосновский. — А мне тут, знаете, не до смеха…

— Странно, мы похожи на смеющихся людей? — пожал плечами Коган.

— Слушайте, здесь что-то есть, — обнаружил Сосновский. — Давайте сюда…

Подходили осторожно, словно боялись нарваться на мину. Двое обходили справа, один слева. Сосновский стоял на коленях, отбрасывал чурки, выпавшие из поленницы.

— Ну, и физиономия у тебя, Миша, — усмехнулся Буторин. — Лимон съел?

— Да иди ты, — огрызнулся парень. — Смотрите, Максим Андреевич, это же кровь! — Он показал на расчищенный от дров пятачок.

Оперативники с интересом всматривались. В глину действительно впиталось что-то бурое. Брызги крови? А чурки из поленницы высыпались не сами по себе, их сбросили намеренно, чтобы прикрыть пятна.

— Ну, что ж, хорошо, — оценил Шелестов.

— Кому хорошо, а кому больно, — буркнул Сосновский. — А теперь сюда посмотрите, — на стене сарая на высоте чуть больше метра тоже остались разводы. Минуту назад их заслонял обломок шифера. — Словно сползал кто-то по стене.

— Мне кажется, я знаю, кого следует арестовать вслед за Костровым, — проворчал Коган. — Всю эту никчемную братию милицейских сыщиков. Как работали — непонятно, за лист не посмотрели, под чурками не проверили…

— Не факт, что мы бы это сделали, не помоги нам товарищ Сосновский, — усмехнулся Максим.

— Выходит, я отличился? — догадался Михаил.

— Ты просто душка, — хмыкнул Шелестов. — У злодеев здесь была одна из точек обстрела, и кто-то из сотрудников подстрелил одного нападавшего. Судя по высоте, попал в живот или в бок. Скорее, последнее — ранение сквозное, бандит испачкал стену, пока сползал. Ранение серьезное, но он не умер, по крайней мере, здесь…

— Не вижу за сараями следов волочения, — сообщил Буторин. — И с другой стороны не видно. Может, добили и закопали?

— Не было у них на это времени. Уйти торопились, они же не знали, что всю ночь на хуторе никого не будет… Черт, они его не тащили, а несли! — догадался Максим. — Во всяком случае, первое время… Мужики, еще раз все осмотреть! Ходить вдоль хутора концентрическими кругами, увеличивая радиус!

Все это сильно смахивало на поиски грибов. Офицеры блуждали вокруг построек, лезли в высокую траву, находили следы, потом опять их теряли. Наконец Буторин, рыщущий к северо-востоку от строений, издал радостный крик, замахал руками.

Это было метрах в трехстах от плетня. Наконец-то обозначились следы волочения! Очевидно, до этого момента его несли на руках, примятая трава впоследствии поднялась — эти люди были умны. Дальше решили волочь. А оперативники, работавшие на месте преступления, в такую даль не пошли.

В этом месте злоумышленники, возможно, сделали привал. Валялись окурки, скомканная сухая тряпка, пропитанная кровью. Бурые пятна на земле. Коган поднял тряпку двумя пальцами, брезгливо поджав губы, стал разглядывать. Крови раненый потерял достаточно, без медицинского вмешательства шансов выжить у него не было.

Все задумчиво уставились на темный осинник, куда вели следы. До него было метров триста.

Дальше шли, рассыпавшись цепью, достав пистолеты. Тело волокли к лесу, перетаскивали через поваленные деревья, затем продирались через заросли шиповника. По одному спускались в лощину, заросшую кустами и ветвистыми деревьями. Раненого тащили по дну оврага. Уже ощущался запах, приходилось затыкать нос. Коган достал платок, дышал через него. На склоне была расщелина, заваленная камнями и ветками, — вонь исходила оттуда.

— Осторожно, — предупредил Шелестов. — Могли гранату засунуть. Начнем доставать, и всем каюк…

Но гранаты не было, обошлось. На то, что труп найдут, злоумышленники не рассчитывали, иначе изуродовали бы своего покойника до неузнаваемости.

Оперативники осторожно сняли ветки, отодвинули камни. Жужжали и кружились мухи, вонь стояла тягостная. Сосновский схватился за горло, буркнул: «Пардон» и выплеснул не переварившийся завтрак.

Тело пролежало в расщелине не меньше недели. Погода стояла теплая. Труп наполовину разложился, хотя одежда осталась целой. Кожа еще сохранилась, но цвела пятнами. Отворачиваясь, стараясь не дышать, мертвеца извлекли из расщелины, положили на землю. Лицо скукожилось, исказилось. Глаза были открыты, в них застыла какая-то слизь.

Одет обычно: дешевый пиджак, рубашка, холщовые штаны, кирзовые сапоги. При жизни ему было чуть больше тридцати. Вытянутое лицо, утолщенный снизу подбородок, крутой лоб переходил в залысину. В районе левого бока запеклась кровь — перевязку парню не делали. Но умер он не от раны — пока тащили, был жив, хотя и очень плох. Умер от того, что перерезали горло, избавляясь от обузы. На шее тоже запеклась кровь, превратившись в жуткое черное жабо.

Буторин перехватил выразительный взгляд командира и, вздохнув, опустился на корточки обыскать тело. В карманах были спички, раздавленная пачка папирос — больше ничего. Документы, если они и были, бандиты предусмотрительно изъяли.

— Ну и рожа у него, — покачал головой Коган. — Словно штамп поставили.

— Ага, «Уплачено», — хмыкнул Буторин и с подозрением покосился на Сосновского, который стал синим и из последних сил старался иметь беззаботный вид. В кожаном футляре у оперативников имелся массивный фотоаппарат ФЭД с 35-мм пленкой. В подвале у Малютина располагалась фотолаборатория и целая коллекция аппаратов — малоформатные «Exakta» и «Praktiflex», советские «Фотокоры» и даже старинные павильонные устройства XIX века. «С молодости увлекаюсь, — сообщил Павел Егорович. — Возьмите один, может, пригодиться. Разрешение я выпишу. А вообще, осторожнее с этими штуками в пограничной зоне».

Максим сделал несколько снимков, убрал аппарат.

— И что дальше? — спросил Сосновский. — Прикажешь его на себе тащить, Максим Андреевич?

— Пусть лежит, — поморщился Шелестов. — Забросайте его ветками, чтобы не так вонял. И осмотреться — не исключены другие находки.

Но больше ничего не обнаружили, все же не грибное семейство. Следы терялись в зарослях, уходили в лес. Искать было бесперспективно. На восток ушли как минимум трое — это было ночью, очень давно, и мозги у них работали. Единственная ошибка, которую они допустили, — оставили труп сообщника…

Малютина в поселке не было, всю свежую информацию передали старшему лейтенанту Цветкову. Тот понятливо кивнул, пообещал связаться с райотделом милиции, чтобы вывезли тело, забрал ФЭД и удалился в фотолабораторию. «Сделаем копий тридцать, Максим Андреевич, — пообещал он, — пустим по всем инстанциям, глядишь, где-нибудь да признают человечка».

После обеда Максим отправил Когана и Буторина на Буг — подыскивать подходящее место для переправы к немцам. Совет Малютина решили учесть — секретарь производил впечатление компетентного.

Цветков распечатал снимки: «Ну, красавец, не могу…» Появился старший лейтенант Малашенко. Вскоре оба офицера убыли выяснять личность убитого.

Вернулись Буторин и Коган, описали найденное место: полная уединенность, две излучины, русло сужается, много растительности по берегам. Ходят патрули и там и здесь, но с ними можно и не встретиться. Буторин нырял — на нескольких участках глубина по грудь; вброд всю реку не перейдешь, но кое-где — аки посуху. И все это удовольствие — в полутора верстах на север от Гремячего хутора.

Дальше оставалось только ждать. Забугорная разведка молчала. Вестей от офицеров связи тоже не поступало. Цветков объявился в девятом часу вечера с неутешительными известиями: личность погибшего вблизи хутора идентифицировать не удалось. Труп сильно разложился, лицо изуродовано. Но работа продолжается. Снимки раздали участковым, оперативным работникам милиции, чтобы те опросили контингент в СИЗО и блатных, кого еще не посадили. Хотя убитый вряд ли относился к блатным — у тех, как правило, есть наколки. У этого нет. Тут что-то другое.

Чуть позднее вернулся Малашенко, он был на почте, в госбанке, на вокзале. «Найдем, Максим Андреевич, не беспокойтесь. Если за неделю не подали заявление о пропаже человека, значит, вряд ли он имел отношение к государственным структурам, жил семьей и тому подобное. На всякий случай я проглядел списки пропавших — там подобной фигуры нет точно. Возможно, приезжий, в этом направлении люди тоже работают».

Возникало опасение, что они ищут иголку в стоге сена.

Поздним вечером Максим телефонировал в Москву Платову.

— Для первого дня неплохо, майор, — одобрил куратор. — А в целом похвастаться нечем. И докладывать наркому, сам понимаешь, нечего. Продолжайте разработку, но осторожно, не высовывайтесь. Слышал о таком понятии: загребать жар чужими руками?

Остаток дня прошел бездарно, половина следующего дня тоже не была богата на события. Жизнь на даче замерла. Анастасия Львовна пару раз показывалась из своей комнаты, совершала прогулки по саду и снова пряталась. Скромность этой женщины была достойна всяческой похвалы. На телефоне дежурил Малашенко, принимал доклады от Цветкова: личность разложившегося мертвеца по-прежнему оставалась загадкой.

К вечеру прибыл Малютин — весь серый от усталости.

— Два совещания в горкоме, — объяснил он, — ругань на заводе тракторных агрегатов, который показательно проваливает план; два совещания в горисполкоме…

Невольно отмечалось: ситуация попахивала абсурдом. Если завтра война, то должно ли людей в приграничной зоне угнетать невыполнение плана заводом тракторных агрегатов?

— А также мелкие неурядицы, — продолжал излагать Малютин. — В районе обеда Ингу Александровну Кострову вызывали на допрос. Прибыли на машине, чтобы каблуки не сбивала. Представляете ее состояние? Допрашивали в местном отделе НКГБ, причем особой галантности не придерживались. В итоге отпустили, пообещав, что еще непременно встретятся. Она звонила, плакала, мне очень не понравился ее голос. Я уже устал ее успокаивать. А теперь переживаю, все ли у нее в порядке. Сам ехать не в состоянии, да и скомпрометируют меня такие посещения…

Включилась интуиция, Максим подобрался.

— Могу я съездить, Павел Егорович, провентилировать вопрос. Не скажу, что я под завязку загружен делами.

— Серьезно? — обрадовался Малютин. — Тогда не в службу, а в дружбу, Максим Андреевич, хорошо?

Уже знакомый маршрут, старый каменный дом, гулкий подъезд. Инга Александровна долго не открывала. Дребезжащий звонок нервировал, напрягал барабанные перепонки. Потом за дверью зашаркали подошвы. Она отворила — безжизненная, серая, как казенное полотно. Всматривалась в его глаза, пока не отыскала в них что-то знакомое.

— Максим Алексеевич? — голос задрожал.

— Уже лучше, Инга Александровна, — похвалил Максим. — Еще немного, и вы научитесь правильно произносить мое имя. Максим Андреевич меня зовут. Ожидали увидеть кого-то другого?

— И вы даже знаете кого… — Она облизнула пересохшие губы. — Вы же в курсе, что за мной сегодня приезжали…

— Да, Павел Егорович послал меня узнать, все ли с вами в порядке.

— Я думала, это снова они… Перекрыла воду, выключила свет, подготовила, что с собой взять… Господи… — она облегченно выдохнула, — проходите, пожалуйста.

— Я на минутку. — Максим привычно замялся на коврике. Женщина пыталась сдерживаться, но все, что ее обуревало до этого, сейчас выходило наружу. Она начала рассказывать.

За ней приехали, дали две минуты на сборы, вели себя бесцеремонно, подталкивали в спину, когда она спотыкалась на лестнице. Допрашивали в городском отделении НКГБ, причем допрос вел тот же следователь, что сейчас мучает ее мужа, — некто Архипов. Смотрел издевательски, с подковыркой, дескать, знаем, кто вы такая, гражданка Кострова, теперь не отвертитесь. Задавал каверзные вопросы. В курсе ли она, чем занимался ее муж? Доверял ли он ей свои предательские секреты, выполняла ли она его поручения, связанные с работой на иностранные разведки? Кого из представителей упомянутых организаций она знает и как с ними связаться — шифры, явки, пароли? Она сходила с ума от таких вопросов. А следователь смотрел так, что она покрывалась коркой льда. Естественно, Инга Александровна все отрицала — ей не по пути с врагами народа и прочими шпионами. Но разве им докажешь? Следователь наслаждался ее ужасом. Потом сообщил, что Инга Александровна может идти, но из города ей уезжать запрещено, и в скором времени они опять встретятся. Все было, как в тумане. Она не помнила, как шла домой, в памяти остался лишь дикий рев клаксона грузовика, под колеса которого она едва не угодила…

— Все будет хорошо, — успокаивал ее Максим, ловя себя на мысли, что говорит словами Малютина. — Вы ни в чем не виноваты, и вам не о чем беспокоиться. Органы прорабатывают все версии, поэтому следователь и вел себя так некрасиво. Когда выяснится, что вы непричастны, они извинятся и оставят вас в покое.

— Да знаю я, — вздохнула Инга, — Павел Егорович то же самое говорил… Передайте ему, что пусть за меня не волнуется, я никуда не сбегу и не наложу на себя руки. Буду сидеть и ждать. Вот сейчас чай заварю… Хотите чаю?

— В другой раз, Инга Александровна, совершенно нет времени. Позвольте одну просьбу?

— Да, конечно…

— Посмотрите фотографию. — Он извлек из кармана снимок трупа. — Изображенный на фото мужчина выглядит неважно, не пугайтесь. Вы никогда его не видели?

Она всмотрелась, сглотнула.

— А что это с ним?

— Заболел. — Шелестов усмехнулся. — Простите, неуместная шутка. Человек скончался, и долгое время его не могли похоронить. Не пугайтесь, — повторил он, — это всего лишь фото. Скорее всего, вы его не знаете…

— Ну, отчего же. — Женщина перевела взгляд на собеседника. — Я его знаю.

Оставалось лишь возрадоваться своей интуиции!

— Серьезно? — Максим старался не выдать возбуждения. — Вы уверены? Ведь этот мужчина… выглядит… не совсем так, как выглядел раньше.

— Что с ним случилось?

— Бандитское нападение, — и ведь не соврал же товарищ бывший майор!

— Это наш сосед Леонтий Михалец. Не знаю его отчества, всегда называли его Леонтием… Господи, как жалко-то…

— Сосед, вы говорите? Весьма неожиданно, Инга Александровна.

— Ну, как сосед… Наши балконы находятся по соседству, сам он проживает в другом подъезде. Николай, когда курил на балконе, часто с ним общался. Пару раз он заходил к нам в гости, пили чай, Леонтий рассказывал о своей семье в Витебске — он, к сожалению, пока не мог ее сюда перевезти. У жены там ответственная работа. Он был общительный, добродушный, немного простоватый, наивный — но это мне даже нравилось. Увлеченно рассказывал про своего сына. Однажды они ездили с Николаем рыбачить на Мазовец, натаскали пескарей, вечером отмечали удачный улов.

— Давно он появился в этом городе? Где работал? Михалец — военный человек?

— Даже не скажу… Нет, недавно, он появился впервые месяцев пять-шесть назад. Такой общительный, обходительный, всегда здоровьем интересовался… Квартиру ему временно контора выделила — она небольшая, однокомнатная, к тому же угловая. Нет, он не военный, хотя имел отношение к снабжению воинских структур. Занимал небольшую начальственную должность. Организация называлась Белгосснаб или что-то в этом роде…

«А ведь мог и врать, — подумал Максим. — Хотя сомнительно, ведь Костров, его сосед, занимал серьезную должность, несложно проверить. Но, с другой стороны, зачем? Это на работе он безжалостный и суровый чекист, а в быту — всего лишь сосед! Улыбчивый, приветливый, всегда готовый оказать услугу…»

— Спасибо вам огромное, Инга Александровна, — от души поблагодарил ее Максим. — Вы очень нам помогли, даже нет слов. Ни о чем не переживайте, все будет хорошо. Я еще забегу, если возникнут вопросы.

Он покинул квартиру, в подъезде подошел к окну и впал в минутное оцепенение. Мысли вертелись каруселью. Осторожнее бы надо, чтобы не подставить невиновных. Он охотно допускал, что Костров ни о чем не знал, общаясь с соседом. А теперь, как ни крути, выходило, что он реально вступил в контакт с врагом! Разве упустят органы такую возможность? Теперь у них железобетонные основания замучить Кострова на допросах, а потом с удовольствием расстрелять. И Инга с боку припека, она ведь тоже невольно общалась с Михальцом…

Но сохранять это дело в тайне было невозможно. Ниточка! Да еще какая!

Максим ворвался на дачу, построил свою гвардию, вызвал офицеров связи и доходчиво описал сложившуюся ситуацию.

— Вот так подфартило вам, Максим Андреевич. — Цветков уважительно покорябал фуражку. — Тесен мир, как говорится. А у нас полнейшие неудачи, и это понятно, потому что по снабженческим конторам мы пока не работали…

— Работать осторожно, товарищ старший лейтенант, — предупредил Шелестов. — В Особом отделе не должны пронюхать, что информация поступает откуда-то извне. Вы вхожи в эти структуры, имеете право скрывать свои источники. Если надавят, станут угрожать — немедленно докладывайте. Решим вопрос через Москву — никому из вас не грозит арест или другие неприятности. Пусть местные органы работают вслепую. В случае удачи могут пожинать свои лавры, нам не жалко. Все данные по делу сообщайте мне, а я буду докладывать вышестоящему начальству.

Пришла в движение неповоротливая машина расследования, завертелся маховик. Филиал Белгосснаба в городе занимался поставками продовольствия и амуниции для воинских структур.

Михалец Леонтий Макарович числился его сотрудником. Работал в конторе, иногда выезжал по делам за город, но не дальше границы района. Подчинялся служебному графику и больше ничему. Работник прилежный, исполнительный, пусть и небольшого ума и невысокого полета. С бумагами полный порядок: все документы, предписания, командировочные удостоверения — все оформлено согласно требованиям.

График работы Михалец имел «плавающий» — далеко не всегда протирал штаны в снабженческой конторе.

Сыщики Особого отдела скрупулезно отрабатывали фигуранта. Сохранить это дело в тайне, естественно, не вышло, но и чрезмерного шума не подняли. Арестованный Костров подтвердил сведения, выданные Ингой. Он знал Михальца, имел с ним добрые соседские отношения, вместе рыбачили, пару раз выпивали. В подробности арестанта не посвящали, ограничились признанием знакомства и подтверждением личности.

Почему не хватились Михальца после его исчезновения? Весьма любопытный факт: однажды утром (видимо, после уничтожения группы Берзина) руководству филиала поступил звонок из минской головной организации (так, по крайней мере, они представились), неизвестный сообщил строгим голосом, что товарища Михальца в связи с рядом вопросов срочно вызвали в Минск и лично сообщить об этом он не может, поскольку находится в поезде. Дело крайне важное, на возвращение указанного товарища в Берестов даже не рассчитывайте. Вещи из квартиры работника пропали — в чем директор конторы убедился лично. Глубоко копать он не стал, ответственным людям надо верить.

Оперативники Особого отдела вскрыли квартиру Михальца, но ничего полезного не обнаружили. Опытные агенты не оставляют на виду следы своего злодейства. Стали копать и выяснили, что нет в природе и никогда не было товарища Михальца Леонтия Макаровича, не жил он никогда в Витебске, нет там никакой семьи, а имеет место быть опытный агент немецкой разведки, внедренный в структуру снабжения.

Приказа вести себя, как слон в посудной лавке, опера не получали. Полномочий проводить аресты не имели. Выяснили, что смогли, и ушли. На этом вражеская агентура должна была успокоиться.

Но незримая работа продолжалась. Органы отслеживали и прорабатывали связи Михальца. Вся информация поступала на дачу. Малютин был в курсе, но предпочитал не вмешиваться. За это Шелестов был ему благодарен.

Очередную интересную новость Цветков сообщил следующим утром. Он заметно волновался, глаза блестели.

— Имеется в штате местных органов опытный пожилой сотрудник, Шулевич его фамилия. Имеет дар втираться в доверие, работает эффективно и без шума. Ему поручили руководство филиалом Белгосснаба. Допросы проводились в виде доверительных бесед, но с небольшим нажимом — упор делался на сознательность, чувство ответственности и трепет перед возможным наказанием. Прорабатывались люди, работавшие с Михальцом, в том числе женщина, к которой он благоволил. Парень ей нравился — он умел располагать к себе прекрасный пол. Не буду ходить вокруг да около, Максим Андреевич, посвящать вас в детали работы Шулевича… В общем, вышел он на человека по фамилии Грибов и немедленно сообщил об этом мне, получив строгий приказ не делиться с информацией ни с кем, тем более с начальством.

— Это умно, товарищ Цветков, — похвалил Шелестов. — Надеюсь, он не ослушается. Опытный сотрудник никогда не станет ничего делать в ущерб себе. Что по Грибову? — Он позволил себе сдержанно пошутить. — Он виновный, подозреваемый или потенциально подозрительный?

— Большая вероятность, что виновный. Капитан Грибов Олег Фомич, одинокий, проживает в офицерском общежитии на улице Полевой. Занимает должность интенданта в отделе материально-технического снабжения.

— Это не «крот»? — насторожился Максим.

— Полагаю, что нет… — Цветков помялся. — Не тот уровень. Грибов не может располагать данными по всему спектру военных вопросов. Только ограниченной частью. Сильно копать пока остереглись. Он вроде как с Урала, в разводе с женой. Переведен в Западную Белоруссию в конце 1940 года. Если это легенда, то вполне убедительная. Грибов решает вопросы поставки в войска горючего, амуниции и тому подобного. К штату 23-й дивизии не причислен. Формально относится к городскому гарнизону — там зарегистрирован и поставлен на денежное довольствие. Согласно показаниям знакомой Михальца, эти двое часто встречались, причем свои встречи не афишировали. Иногда их встречи происходили за городом…

— И Михалец ей об этом рассказывал? — не поверил Шелестов.

— Ни разу. Всячески скрывал. Женщины — странные существа. Какие-то недомолвки, невнятный лепет, оправдания — и уже ревность в голове. Пару раз незаметно следила за ним, о чем, понятно, Михальцу не докладывала. Дама не блещет красотой, но весьма умная. А капитана Грибова она знала в лицо — имелись контакты его конторы с филиалом Белгосснаба. Опять же опускаю подробности. Шулевич подверг полученные сведения анализу. В качестве подозреваемого — только Грибов. И еще один любопытный факт: после исчезновения Михальца Грибов занервничал, несколько дней никуда не высовывался: только работа и общежитие, где он имеет отдельную комнату. Сегодня утром до него, похоже, дошли слухи о нашем интересе к личности Михальца. Грибов опять занервничал, кинулся на вокзал, отстоял очередь в кассу. Брать его не стали, поскольку выяснилось, что он взял билет на завтра, на 19 часов вечера. Это пассажирский до Москвы, билет взят в купейный вагон.

— Бежит со службы? — удивился Максим. — А как же хладнокровие и выдержка или чем там еще могут похвастаться немецкие агенты?

— Мы ничего о нем не знаем, — пожал плечами Цветков. — Его могли завербовать. Сдали нервы, трусом оказался.

— Грибова не брать, — приказал Максим. — Пусть за ним следят, но скрытно, уяснили? Шулевич начал — Шулевич и продолжит. Арест Грибова не поможет нам добраться до крупных фигур. А вот бегство может кого-нибудь и привлечь… Минимум посвященных, товарищ Цветков, это понятно? Грибова брать на вокзале, перед отправлением поезда, возможно, прямо в купе, при этом тщательно отслеживать тех, кто будет его вести, кроме нас… если кто-то вообще будет. Все сведения по фигуранту — мне. Подробные распоряжения — позднее.

Это снова было сродни интуиции. Просто мистика и колдовство — он каждым волоском на коже чувствовал: тема интересная. И поручать такое дело неведомо кому? Ближе к ночи, терзаемый сомнениями, Максим созвонился с Платовым.

— От нашей разведки ничего, товарищ майор?

— Не надо постоянно об этом спрашивать, — отрезал контрразведчик, — будет день — будет пища.

Шелестов кратко поведал о последних достижениях.

— Прошу консультации, товарищ майор. Чувствую, ниточка стоящая. Надо ювелирно и красиво. Что наделают местные оперативники, не знаю. С одной стороны, есть приказ не вмешиваться в дела воинских структур. С другой стороны… боюсь, что местные напортачат. Умная голова — Шулевич, но он в годах. К тому же Грибов не имеет отношения к штабу 23-й дивизии, где предположительно засел «крот». Прошу разрешения провести работу силами моей группы.

Платов недолго размышлял, взвешивал все «за» и «против».

— Хорошо, Максим Андреевич, но будьте осторожны. В случае неудачи зачищайте следы.

Глава седьмая

Несколько минут назад капитан Грибов вернулся в общежитие после работы. Его подбросили на служебной машине. Он распрощался с попутчиками, закурил, стал исподлобья озираться.

Буторин поставил фаэтон в проулке — Грибов его не заметил. Работали с опережением, поэтому к моменту высадки фигуранта Максим уже находился через дорогу, прикрытый темной подворотней, разминал в пальцах папиросу. Мимо прошла женщина на каблуках. Быстро глянула на подозрительного типа в проходном дворе, ускорила шаг. Каблучки цокали по брусчатке, как лошадиные подковы.

Автомобильный транспорт не очень жаловал эту улицу, машины проходили редко. Зато прохожих хватало. Рабочий день закончился, многие гуляли, дышали воздухом. Дома здесь были старые, не выше двух этажей, но добротные — кирпичные, с вычурными пилястрами и карнизами, с небольшими окнами, напоминающими бойницы. Зелень за заборами, много деревьев.

Здание общежития находилось напротив подворотни — облупленное, старое. В нескольких местах кирпичи выпадали из кладки. Грибов был не грузный, но обильно потел. Военная форма его не красила. Он жадно затягивался, смотрел по сторонам. Потом выбросил окурок на проезжую часть и зашагал к ветхому крыльцу. Скрипнула и захлопнулась деревянная дверь, ведомая пружиной.

Максим посмотрел на часы: начало седьмого. Билет у Грибова на семь пятнадцать, пешком до вокзала минут тридцать. Хотелось верить, что Буторин уже занял пост у черного хода и объект не проскочит, даже если превратится в мышь.

Окна комнаты Грибова выходили во двор. Шелестов вышел из подворотни, прошелся по тротуару с постной миной. Зашел в продуктовый магазин в соседнем доме — нельзя все время торчать на виду.

Есть еще Коган с Сосновским, оба неподалеку, должны его видеть. В магазине было людно, народ толпился за хлебом. В отделе, где продавался табак, очередь была втрое меньше. Максим отстоял короткий конец, купил две пачки папирос, рассовал их по карманам. Вышел на крыльцо, стал открывать пачку.

— За тобой хвост, командир, — прозвучало справа. Он скосил глаза. Сосновский прислонился к стене здания — руки в карманах, кепка на глазах, зевал, сплевывал и при этом умудрялся докладывать.

— Не смотри на меня, — буркнул Михаил. — Рви свою пачку.

— Какой еще хвост? — не понял Максим. — Это мы следим за Грибовым.

— А эти типы — за нами. Вернее, за тобой.

— Может, они тоже Грибова пасут?

— Блин, командир, они тебя пасут… — Сосновский начал раздражаться. — Хоть в булошную зайди, хоть в таблетошную… Оба в магазин за тобой сунулись, встали через человека в очередь. Один высокий, худой, с черными усиками; у второго внешность уголовная — плотный, низкий, уши маленькие, к башке прижаты… Они и не думали Грибова пасти, за тобой тащатся… Распоряжения давай, командир, да живее. Они не будут час курево покупать…

Максима толкали входящие и выходящие, пришлось отодвинуться. Он вытряс из пачки папиросу, стал прикуривать.

— Так, все меняется, Михаил… За Грибовым пойдет Буторин — не маленький. В крайнем случае пусть привлекает на вокзале тамошнюю милицию… Пусть Коган ему об этом сообщит и сразу дует за нами. Ты идешь за мной и этими двумя. Проверься, нет ли других. Недалеко окраина города, постараюсь выманить их в какое-нибудь захолустье…

— Ты уверен, командир?

— Да. Сдается мне, что эти двое важнее, чем мелкая сошка Грибов. Они хотя бы знают своих шефов. Все, пошел…

Он затылком чувствовал опасность. Что за дела? Значит, вычислили группу, и ему, ее начальнику, остается расписаться в собственной некомпетентности? Или случайно на них наткнулись левые ищейки, решили проверить, что за компания?

Он шел по тротуару, прижимаясь к зданиям. Навстречу по дороге проехала полуторка. Он сделал вид, что провожает ее глазами. И ведь многое успел заметить! Сосновский что-то бросил Когану, нацепившему очки и прилипшему к афишной тумбе (ага, виолончели под мышкой не хватает), перебежал дорогу перед капотом той самой полуторки — спешил к Буторину сообщать известие. Двое — точно — шли за ним, дымили, как пароходные трубы. В лица он не смотрел, мазнул беглым взглядом. Один повыше, другой пониже. Ладно, разберемся…

Невидимые кошки царапали затылок, немело под лопаткой. Это явно не друзья. Он свернул в подворотню, где удачно скоротал несколько минут, чуть не пулей пролетел арочный свод, потом опять пошел пешком — демонстративно вразвалочку, помахивая рукой. Двое уже свернули за ним, он их не видел, но чувствовал. Возможно, удивились, почему он ушел так далеко. Да плевать!

Максим пересек двор с детской площадкой, надеясь, что в спину не станут стрелять (а если станут, то идущий следом Коган отомстит). Он снова свернул направо, в узкий переулок, лихорадочно ориентируя себя в пространстве. Переулок длинный, навстречу прохожие, это хорошо.

Он кожей чувствовал, как те двое свернули следом. Вроде не тупые — отстали. Он шел, помахивая рукой. Улыбнулся девушке, держащей под руку парня с сержантскими треугольниками в петлицах, перехватил строгий взгляд кавалера — чего это он лыбится моей девушке? Обернуться на женские формы было уместно. Так сделал бы каждый второй мужчина. Максим обернулся. Двое шли за ним на расстоянии семидесяти метров. Один приотстал — как будто они незнакомы.

Навстречу попалась женщина с сеткой. Прошла мимо — он снова свернул. Миновал пустырь, заваленный мусором, прошел мимо пыльного кустарника. Впереди виднелось что-то заброшенное — бетонное строение, рухнувший забор. Окраина города — в стороне частный сектор, дорога, а здесь ничего. Неужели клюнут? Но теперь уже определенно стоило опасаться выстрела в спину…

Шелестов сохранял невозмутимость. Остановился, посмотрел на часы — словно прибыл сюда для встречи. Медленно обернулся, давая преследователям возможность спрятаться. Молодцы, спрятались.

Он неспешно направился к скособоченному строению — то ли складу, то ли заброшенному цеху. Завернул за угол и снова припустил, спотыкаясь о горы мусора. Здесь не было ни одной живой души. Чернел входной проем, дверь снесена — догнивала неподалеку. Он нырнул в здание, испытывая резонные сомнения в своих действиях. В лучшие времена здесь был склад. Пустое пространство с бетонным полом, кирпичные колонны, переломанные стеллажи и антресоли, в стороне валялись ржавые бочки, за ними в полу пролегал глубокий желоб полуметровой ширины. Он двинул туда на цыпочках, распластался внутри желоба, выхватил пистолет.

Стрелять на поражение не стоило — они нужны живыми. Пристрелить этих гавриков можно было и не таким причудливым способом. Максим затаил дыхание, сжал рукоятку.

Повисла тишина. Где-то далеко тявкала собака. Потом что-то скрипнуло, но вроде не там, где вход. Потом еще один звук — в противоположной стороне. Упал камешек — поди пойми, откуда его бросили! Дураками его преследователи точно не были. Поняли, что их водили за нос и теперь пытались исправить ошибку. Про остальных членов группы они могли и не знать.

Шелестов выжидал, обратился в напряженный слух. В проем никто не лез. В здании имелись окна, злоумышленники могли воспользоваться ими. Ожидание становилось невыносимым. Отказались, решили ретироваться? Но нет, здесь кто-то был, он слышал шорох. Максим приподнялся, держа пистолет наготове. В сумрачном пространстве что-то перемещалось. Это был человек, согнувшийся в три погибели. Он крался с дальнего конца строения. В руке пистолет, поза хищная, ноздри бесшумно раздувались. Он двигался почти бесшумно, неторопливо. Точно не уверены, что он здесь. Второго не было, но онемевшая кожа на макушке уверяла, что он никуда не делся. Чего надо-то, мужики?

Первый приближался боком. Жилистый, высокий, черные усики под носом. Вот он вышел на пустое пространство, осмотрел груду бочек, вытянул шею, чтобы убедиться, что за ними никого нет. Желоб, укрывший майора, оказался кстати. Субъект завис в пяти метрах. Теперь он повернулся спиной, словно принюхивался, и не видел, как за его спиной вырастает фигура. Первыми пришли в движение ноги, развернулись, стали приподниматься. Максим уперся в стенку желоба хребтом, пятками коснулся перевернутой бочки, примерился. Уж больно соблазнительно она лежала! Он отставил ноги, потом опять подал вперед, с силой оттолкнул бочку…

Субъект резко обернулся, выбросил руку с пистолетом. Но в кого стрелять? На него катилась бочка, как раз это он рассчитывал увидеть в последнюю очередь! Мужик не успел отпрыгнуть, его сбило с ног, запрыгал по бетону пистолет. Он чувствительно ударился головой, потерял ориентацию.

Максим прыжком вскочил на ноги. Хрустели сухожилия, ныли суставы — как давно он не практиковал подобные упражнения! Выстрел! Словно граната взорвалась в замкнутом пространстве. В оконном проеме слева вырисовывался силуэт — в окно полез, тварь! Пуля опалила висок, он полетел куда-то в сторону, отбивая кости, закатился за подвернувшуюся бочку. Пули били по этой бочке, но не дырявили ее — оружие злоумышленника было слабым.

Пистолет оставался в руке. Максим высунул его поверх головы, сделал наугад два выстрела. Очевидно, мимо, пули сбили со стены вздувшуюся штукатурку.

Второй противник спрыгнул на пол, двинулся вперед, продолжая стрелять. Максим высунулся. Бандит шел на него, скалился — невысокий, крепко сбитый, лицо в тени, только зубы поблескивали. Пуля срикошетила от пола под рукой. Максим снова стрелял, но тот продолжал идти, только корпусом лениво подавался то влево, то вправо.

Майор отпрянул за бочку. Занятное создавалось положение… Он уперся пяткой в пол, чтобы сделать рывок — шансов мало, но не помирать же просто так…

Шум снаружи, кто-то поскользнулся, раздался неслабый тенор:

— Любимый город может спать спокойно! — Максим не поверил своим ушам — Коган, изображая пьяного, ввалился внутрь, оборвал свою песню на полуслове. Надрывно засмеялся, обнаружив постороннего. — Опа, а я отлить зашел… Нельзя, да? Что за шум, мужики?

Бандит оторопел, замешкался… Действительно, как тут не удивиться? Коган улыбался, покачивался, блаженно закатывая глаза. Пауза в несколько секунд, пока тот не пришел в себя. Нет, бесполезно, живым его не взять, слишком велика дистанция… Субъект зарычал, вскинул пистолет, собираясь для начала расправиться с Коганом. Тот держал «ТТ» за спиной и пока не применял, а ведь мог давно пристрелить этого паршивца!

Максим вскочил, они с Коганом открыли огонь одновременно — за миг до того, как преступник нажал на спуск! Шансов у бедняги не было, пули кромсали его, он дергался, махал конечностями, потом повалился навзничь, раскинув руки — словно собрался обнять потрескавшийся потолок. Он и мертвый продолжал скалиться, кровь стекала из всех ран.

Усатый приходил в себя, хрипел, полз к своему пистолету. Коган предостерегающе закричал. Но Максим и сам это видел. Он перепрыгнул через бочку, подлетел и пнул бандита по руке в тот момент, когда тот схватил оружие. Усатый застонал от боли, вцепился в запястье, револьвер упрыгал в темноту.

— Вставай, скотина, отвоевал свое… — Максим схватил мужика за шиворот. Коган остался сзади. Он не ожидал такой прыти от дезориентированного человека! Тот бешено рванулся по спирали, вырвался из захвата, вцепился Шелестову в ногу. Земля качнулась, ушла из-под ног. Майор замахал руками, чтобы удержаться, проревел что-то возмущенное. Коган, не спать! В полете ухитрился махнуть носком ботинка — удар пришелся усатому в подбородок. Оба рухнули на пол, но тут же подскочили и с ревом кинулись друг на друга, будто озверевшие.

Удар в живот, Максима чуть не вырвало, в глазах потемнело. Но он успел ударить противника в челюсть. Усатый отпрянул, мотнул головой, словно сбрасывал оцепенение. Хрустело, как в лесу под ногами в сухой день — хана челюсти! Усатый изнемогал от боли, но рвался в бой, как озверелый фанатик. Физиономия искривленная, в кулаках неслабая тяжесть. Максим отпрянул, поскользнулся. Коган снова решил помочь — понял, что командиру несладко. Подлетел сбоку, отвесил затрещину. Усатый покатился, гремя костями. Максим и Коган молча смотрели, как в трех метрах от них извивается на полу побитое тело.

Бандит медленно поднимался с перекошенным лицом. Волосы растрепались, левая скула съехала набок. В глазах кипела боль. Он пытался говорить, но не мог, испускал из горла невнятные звуки. Но члены его еще работали, он потянулся к голенищу короткого сапога, и в следующее мгновение в руке блеснул нож.

— Уймись, — пробормотал Шелестов. — Усугубляешь свою вину.

Сомнительно, что в этом состоянии усатый смог бы эффективно работать ножом. Он сжал рукоятку, согнулся, расставил ноги, с ненавистью таращился на стволы пистолетов, направленные ему в лоб.

— Странный тип, — пожал плечами Коган. — Тебя не смущает, командир, что сейчас он подвергнет нас психической атаке?

— Ну, все, хватит! — прорычал Максим. — Брось нож, руки за голову. Хочешь остаться без последних зубов?

Лезть под нож не хотелось. Надеялись на сознательность. Шансов у подонка не было ни одного. Он это сам прекрасно понимал. Сразу как-то расслабился, в глазах появилась обреченность. Ослабла рука, сжимающая рукоятку ножа. Но вдруг с ним что-то произошло. Он вскинул голову, хищно осклабился и вдруг с силой провел лезвием себе по горлу. Офицеры оторопели. Усатый усилил нажим, лезвие глубже погрузилось в горло. Кровь хлынула фонтаном. Он закашлялся, выронил нож. Помутнели глаза, он начал падать, выставил ногу, чтобы удержаться, но она подломилась. Усатый завалился набок, вздрогнул, заливаясь кровью.

— Вот черт… — ругнулся Максим, — такого я не ожидал…

— Да, неожиданно, — согласился Коган. — Тебе не кажется, что мы сами себя переиграли?

Спасать самоубийцу было бесполезно, он уже умирал. Бился в конвульсии, стекленели глаза. Офицеры тоскливо смотрели на него. Ладно, не судьба, есть еще Грибов, которого пасет Буторин…

— Герой, мать твою, — сплюнул Шелестов.

— Кто? — не понял Коган.

— Не ты же… — Он чувствовал нарастающую злость. Предстояло еще многое узнать о подготовке немецких агентов, нравах в их среде и преданности своему делу. Значит, у них есть приказ в безнадежных ситуациях сводить счеты с жизнью, чтобы не расколоться на допросе в НКВД. Немцы же друзья, нужно сохранять эту иллюзию. Коган тоже был обескуражен и расстроен. Поглядывал на трупы, кусал губы.

— А ты неплохой артист, Борис Михайлович, — усмехнулся Шелестов. — Такое представление закатил, что даже бандит удивился.

— В школьном драмкружке участвовал, — объяснил Коган. — Хотел актером стать.

— А что же не стал?

— Со сцены упал…

Они рассмеялись, хотя это был смех сквозь слезы.

— Что же ты сразу не убил того, первого? Вполне мог с улицы пальнуть ему в спину.

— Не решился, Максим Андреевич. Откуда мне было знать, какие у тебя на него планы? Решил повременить, под пьяного поработать. Пристрелить ведь никогда не поздно?

На улице кто-то топал, хрустел щебень. Резко повернулись, оперативники вскинули стволы. Влетел взмыленный Сосновский с вытаращенными глазами.

— Эй, не стрелять, свои! Вы здесь… На выстрелы бежал, потом тихо стало, плутал по закоулкам… Вы чего тут натворили, командир? — Он изумленно огляделся вокруг.

— Ты вовремя, — хмыкнул Шелестов, убирая пистолет. — Такая вот канитель, Михаил. Одного прикончили, другой сам себе горло перерезал — разыгрывал тут перед нами душераздирающий спектакль…

— И теперь возникло опасение, что всей группе предстоит возвращение в места постоянной дислокации, читай — за решетку, — утробно вымолвил Коган.

— Да уж… — Сосновский растерянно почесал макушку, — погуляли…

— Ну все, не будем о грустном, — заторопился Максим. — Если Сосновский слышал выстрелы, то и другие могли. Скоро здесь будет шумно и людно. Быстро обыскиваем тела и валим отсюда. У них должны быть документы — хоть какие-то, все же по городу ходят…

— А вот как раз «какие-то» нас и не устроят, — бормотал Коган, обыскивая усача. Нащупал серую книжицу-паспорт, бросил Максиму. Тот бегло просмотрел: Данилевский Максим Егорович, тезка, так его растак… 34 года, штамп о прописке в белорусских Славичах, женат на некой Антонине Ковальчук, детей нет…

— Держи, командир, у второго нашел. — Сосновский протянул ему аналогичную ксиву с гербом СССР. — Решетняк Федор Сидорович, гомельская прописка. Татуировка на запястье, сидевший крендель, да и рожа такая, что в колонии для блатных ему самое место…

— Так, уходим. — Максим засунул документы в карман. Поднял кепку, отряхнул о колено. — Вы уходите с того конца здания, — кивнул он, — а я с этого. Не будем привлекать внимание к нашей тесно сплоченной группе. Встречаемся у Малютина.

Он где-то не там свернул, тропа петляла через кустарник. Перешел на шаг, восстанавливая дыхание. Настроение было среднее. Дела определенно шли не в гору.

Максим вышел из кустов и оказался на дорожке, идущей вдоль холма. Здесь опять был город. Опрятные частные дома теснились на склоне, спускались к подножию под зеленью рослых деревьев, кое-где фундаменты одних зданий были практически крышами других. Кривые улочки петляли между домами, сбегали вниз. Окраина города, людей не видно. Сохло белье на веревках, перекинутых между столбиками.

Пройдя по тропе, он обнаружил крутые ступени, спустился, вышел на улочку. Но добрался лишь до ближайшего переулка. Навстречу вывернул милицейский патруль — два сержанта в светлой летней форме, сильные, мускулистые, перетянутые портупеями. Они спешили, явно получили сигнал о стрельбе в районе. В последний момент Шелестов успел натянуть на глаза козырек кепки.

— Гражданин, ни с места! — потребовал один из патрульных, хватаясь за кобуру. — Предъявите документы!

Он ударил, не задумываясь — снизу вверх, в подбородок. Сержант тряхнул головой, слетела фуражка. Навалился на второго. Тот резко отпрыгнул, тоже схватился за кобуру. Максим провел подсечку, толкнул его, чтобы не задерживался на ногах. Милиционер с криком упал, взвыл, ударившись спиной о каменную брусчатку. Краска залила лицо: стыдоба, майор, своих мутузишь! Они поднимались, он снова ударил — одного в висок, другого в глаз. Кулак уже не выдерживал, содралась кожа до крови. Оба милиционера растянулись посреди узкой улочки без сознания.

— Простите, ребята, — пробормотал он, переступая через лежащих, — но это не я придумал… Ничего, оклемаетесь, еще послужите трудовому народу…

Он натянул кепку, стал осматриваться из-под козырька. В округе было тихо, жители городской окраины не показывались на улицу. А, нет, шевельнулась в окне занавеска, на секунду показался любопытный глаз и тут же пропал.

Снова кто-то топал по проулку, из которого возникли милиционеры. Спохватившись, Максим бросился назад, юркнул в узкую щель между белеными стенами и побежал, видя перед собой лишь голубое небо.

Выскочил на тесную площадку перед зданием. Залаяла собака. Перед носом возникла каменная ограда, под ней горшки с вьющимися растениями, их было много, стояли в ряд. Он перегнулся через ограду. Вниз уходила отвесная стена, полностью заросшая густым вьюном. За спиной шумели мужские голоса. К милиционерам подоспело подкрепление.

Максим перевалился через ограду, вцепившись в растения растопыренными руками, и сразу запутался. Вьюны лезли в лицо, царапали руки. Он отдувался, бормотал ругательства, но как-то ухитрялся спускаться. Горшок перевалился через ограду, просвистел мимо, словно бомба, повис на жестких стеблях. Майор уже срывался, но успел перехватиться за соседние стебли, спрыгнул на площадку.

— Что же ты делаешь, хулиган проклятый! — кричала какая-то женщина, возможно, хозяйка этой поруганной красоты. — Ирод! Скотина! Посмотри, что ты натворил!

Даже смотреть не хотелось! Об этом эпизоде своей нелегкой служебной деятельности он точно никому не расскажет. Максим яростно отрывал от себя остатки веток, стеблей, выплевывал листья, перелез еще через какую-то ограду, выпал в переулок, где никого не было. И их счастье, что никого не было, — убил бы!

Скрипя зубами от злости, он пробежал по переулку, свернул в примыкающий. Потом перешел на шаг, начал приводить себя в порядок. Осталось выяснить, где он находится. Ориентация в пространстве отняла еще какое-то время.

Вскоре он вышел на улицу со странным названием Палубная — от чтений табличек с этим названием уже начиналась морская болезнь…

Через несколько минут Максим завернул в дощатый сруб строительной конторы, сунул под нос растерявшемуся канцеляристу служебное удостоверение.

— Горком ВКП(б). Телефон есть?

— Да, конечно, вот. — Работник конторы на всякий случай не стал спорить, разгреб бумаги, под которыми оказался дышащий на ладан телефонный аппарат.

— Хорошо, спасибо. — Максим снял трубку, выжидающе уставился на канцеляриста. Тот растерянно моргал.

— Немедленно выйдите, — процедил он. — Что непонятного? В той комнате кто-то есть? — кивнул он на открытую дверь.

— Н-нет…

— Вы уверены?

— Д-да…

— Выходите. — Майор раздраженно отмахнулся. — Ждите на улице. Не видите — служебные переговоры?

Он дождался, пока мужчина выйдет на улицу, принялся накручивать диск. Отозвался Малашенко — слава богу, хоть кто-то на месте! Максим говорил негромко, но внятно: группа разделилась, Буторин следует за Грибовым и будет действовать по обстановке. Остальных нелегкая увела в другую сторону. Примерные координаты заброшенного склада на городской окраине; внутри два трупа, это вражеские пособники. Реагировать немедленно, привлечь оперативников особого отдела! Милиционеров гоните прочь, трупы забрать себе, поместить в морг, сфотографировать и начать процедуру опознания. Дело засекретить. Он продиктовал паспортные данные, но сделал поправку, что документы, скорее всего, фальшивые. Все, работать!

Только через четверть часа он добрел до улицы Полевой, где в переулке осталась машина. Сосновский с Коганом курили в салоне. Они добрались сюда без приключений. С интересом смотрели на командира, на его помятый вид. Он не стал вдаваться в подробности, сообщил лишь, что было нелегко.

У здания общежития было тихо. Когда они доехали до дачи Малютина, на город уже надвинулись сумерки. На огороженной территории их поджидал еще один безрадостный сюрприз. Поначалу Малашенко отчитался о проделанной работе. Здесь сюрпризов не было — место нашли, трупы прибрали, милицию послали к чертовой матери (имелся у них один подозреваемый в надвинутой на глаза кепке, но рожу его бандитскую не разглядели). Специалистам уже даны указания начать процедуру опознания. Рассказывая, Малашенко подозрительно косился наверх, сочувственно вздыхал. Сюрприз поджидал именно там. Буторин с мрачной миной сидел у себя в комнате. Вокруг него крутилась Екатерина Черемых и бинтовала ему голову.

— Все в порядке, товарищи офицеры, — бормотала она. — Череп не раскрылся, все, что было в голове, осталось на месте. Вы еще везунчик, Виктор Алексеевич, голова у вас крепкая, как кокос. Да и сами вы мужик хоть куда, хоть сейчас в упряжку…

Буторин злобно стрелял глазами, Екатерина прятала усмешку.

— Ну что еще? — простонал Шелестов.

— Прости, командир, не повезло, — признался Буторин. — Миша сообщил, что вы на другую цель переключаетесь, и этот, Грибов, — целиком мой. А как я разорвусь на две двери? Одна за домом, другая с улицы. Думаю, надо внутри караулить, все же общежитие, народ ходит, мало ли кто я такой. Вхожу с заднего крыльца, там тамбур, коридор узкий, освещения нет. Как дали по голове — аж искры из глаз, и все. Там народу, оказывается, совсем не было, несколько жильцов, и те попрятались…

Прихожу в себя, поднялся, чувствую, кровь с башки течет… Бардак в голове, но ноги ходят. Не поверишь, пока на второй этаж поднимался, никого не встретил. У Грибова дверь приоткрыта, ну, я вошел. А он под дверью валяется на коврике. Уже сумку собрал, сам наполовину был одет. Не ждал посетителя, но открыл. Тот вошел, в живот нож воткнул и вышел. Так этот… еще по полу ползал, кровь размазывал, помереть никак не мог… Я чуть не вляпался… Голову в санузле промыл, бинтом придавил, сверху кепку и — тикать оттуда… Пока добрался до дому, голова кругом, тошнит…

— Не засветился? — мрачно спросил Шелестов.

— Вроде нет, пусто там было. Пока валялся, тоже никто не подходил… наверное. Виноват, Максим Андреевич, готов понести наказание за провал задания…

Сил ругаться уже не было. Все понесут заслуженное наказание — если в кратчайшие сроки не исправят свои ошибки. Он покосился на Когана, соорудившего постную мину: что там по поводу возвращения к «местам постоянной дислокации»?

— Командир, тебе не кажется, что тех хмырей было больше, чем двое? — уныло спросил Сосновский. — И они тоже разделились…

Какое глубокомысленное замечание! Милиция на последний труп просто обязана отреагировать. Будут расследовать, путаться под ногами…

— Да уж, отмочили, товарищи офицеры, — прокомментировал последние известия Павел Егорович Малютин, вернувшись поздно вечером с работы. — Такого наворотили, что без бутылки не разобраться… Ладно, выпутывайтесь сами, не буду вмешиваться в вашу работу, а то выйдет еще хуже.

Куда уж хуже…

— Как вы тогда сказали: «ювелирно и красиво»? — едко заметил майор госбезопасности Платов, выслушав доклад. — Хорошая попытка, Максим Андреевич, но больше так не делайте. Да, согласен, возможно, вы не засветились, хотя как сказать. Честно говоря, вы ставите меня в тупик: даже не знаю, хвалить вас или снять с этого дела, вернуть обратно в камеру. С одной стороны, непростительная неудача, вы оборвали единственную ниточку. С другой — мы имеем уже четыре трупа наших врагов — Михалец, Грибов и эти двое… как их там. Сами при этом потерь не несем, не считая избитых вами милиционеров. С этого дня основную работу должны вести местные органы контрразведки. Их руководству даны указания выполнять все приказы из горкома и поменьше задавать вопросов. Работайте по трупам, чего им лежать без дела.

Глава восьмая

Закордонная разведка хранила молчание, порой возникало опасение, что там уже всех переловили и никого не осталось. Двое суток группа маялась вынужденным бездельем, сидя взаперти. Было стыдно есть стряпню Глафиры, ведь они ничем ее не заслужили!

Буторин делал попытки завоевать расположение Екатерины, но даже перевязанная голова, как признак мужественности, ему не помогала. Екатерина загадочно улыбалась, избегала общения и больше поглядывала в сторону Шелестова. Но тот не замечал, у него другое было в голове.

Цветков и Малашенко отсутствовали все дни напролет. Павел Егорович уезжал на работу рано утром, возвращался поздно вечером. Сетовал: к задержанному Кострову снова применяют методы физического воздействия. Да, совершенно правильные и целесообразные методы, но тот ли это случай? Он бессилен повлиять на ситуацию. Хорошо, что Инга Александровна об этом не в курсе. Вчера он ей звонил, снова наобещал, что в ближайшее время все разрешится…

В последние сутки офицеры связи просто пропали — ни слуху ни духу. Поздно вечером появился Цветков — донельзя уставший, но с блестящими глазами.

— Докладываю по порядку, Максим Андреевич, — предварил он. — За последние двое суток местными органами проведена большая работа. Вкалывали, как черти. Начальство сделало стойку, получив пинок из центрального аппарата. Документы убитых на складе оказались поддельными. Данилевского и Решетняка в природе не существует. Данилевский — это старший сержант городского отдела милиции Архип Бундарь. Работает в городе полгода, направлен в Западную Белоруссию из Ворошиловграда. Но это тоже туфта — не было в Ворошиловграде такого человека. А есть хорошая легенда и профессионально выполненные документы. Впрочем, нареканий по службе у Бундаря не было — исправно косил под милиционера, занимаясь в личное время подрывной антисоветской деятельностью.

Решетняк — уголовник Пчельник из Гродно, по всей видимости, натасканный в немецкой разведшколе. Освободился в 1939-м, отсидев в могилевской колонии восемь лет за разбой, после чего его следы теряются. В Берестове работал подсобным рабочим, жил на подселении у глухой бабки в частном секторе. Личности восстановили быстро, благодаря местным милиционерам. С Пчельником — глухо, а вот круг знакомых Бундаря очертили быстро. Подозрение вызвал некто Зубов Виталий Иванович — сосед по дому. Зубов — квартиросъемщик, год обитает в городе, а Бундарь — его жилец. Судя по всему, последний вел насыщенную ночную жизнь. Неужели Зубов не знал бы об этом, проживая в том же доме? На допросах твердил: ничего не знаю, рано спать ложусь и вообще со слухом проблемы. В принципе, всякое бывает, но ему не поверили. А тут еще отдельная группа прорабатывала окрестности Гремячего хутора и в деревне, что в трех верстах на востоке, наткнулись на пацанов — в ночь убийства группы Берзина они в ночное ездили. Вроде видели кого-то рано утром. В общем, показали фотографии, разговорили, пригрозили — ребята и раскололись. Один из них по нужде под утро пошел, видел, как несколько мужиков по лесу крались, совсем рядом прошли, злые такие, с оружием, кровь на них была. Пацан перепугался, дружкам сказал, вместе поклялись больше никому не говорить. И вообще, он втайне от бабки в ночное поехал, боялся, что отлупит. Но вылезла правда — она всегда вылезает!

Несколько снимков мальцу показали, признал Бундаря и Зубова. На последнего через пару часов так надавили, что полностью раскололся. Член «Российского общевойскового союза» — есть такая белофашистская организация, бывшие беляки в ней состоят, махновцы, прочая недобитая контрреволюция. Сам пришел к немцам, попросил подучить и забросить в Советский Союз вредить ненавистной Советской власти. Из идейных, короче говоря. Восемь месяцев в городе, работал сторожем на заводе, самому уже далеко за тридцать. Семья у него, видите ли, пострадала от большевиков — когда Крым в 1920-м от врангелевцев зачищали по приказу товарища Бела Куна. Мелким еще был, но запомнил, сука… С этим все понятно — либо в расход, либо на долгий срок, пусть вкусит матушку Сибирь. Поначалу упорствовал, героя изображал, товарища Сталина матом крыл. Потом его так обработали, что звонче соловья запел. Несколько явок сдал, пару ценных агентов: один на пристани расписание составляет, другой — ответственное лицо на ж/д станции.

Самым ценным оказался некто Готфильд — из семьи бывших немецких колонистов. Сам уже в годах, работает в городском архиве. Ассимилировался, так сказать, хамелеон хренов… Есть категорическое указание: немецкое население не задерживать и репрессиям не подвергать. Но случай здесь особый, разрешение получили. Не стойким оказался «оловянный солдатик», раскололся на первом же допросе. К сожалению, структура агентурной сети такова, что агент знает только двух-трех своих сообщников, не больше. Их уже взяли на контроль: заместитель директора автотранспортного предприятия и инженер проектного бюро по энергоустановкам. Представляете, Максим Андреевич, во все сферы пролезли эти «друзья». У работника архива Готфильда в подвале имелась радиостанция, он использовал ее фактически безнаказанно: работы по пеленгации не частые, о каждом таком мероприятии его предупреждали. Последний раз он выходил на связь позавчера, получил сведения, что к нему направляется связной абвера с важным сообщением. Это офицер германской разведки, хорошо владеющий русским языком. Были указаны время и место перехода. Утро сегодняшнего дня, полтора километра к югу от крепости. Готфильду предписывалось встретить агента и получить указания и документы…

— Минуточку, — перебил Максим. — Что такое архиважное должно случиться в ближайшее время, что потребовалась такая встреча?

Цветков пожал плечами — ему неведомо. На дворе вторая половина июня, 1941 год, теплое лето в разгаре. Он же не провидец?

— И вот тут наши доблестные органы, так хорошо взявшиеся за дело, допустили ошибку, — удрученно поведал Цветков. — Шулевич приболел, температурит, а больше там думать некому. Нельзя было брать офицера, пусть бы встретились с Готфильдом, провели беседу, передал бы что надо — тогда другое дело. Так и планировали, да побоялись, что Готфильд все испортит. В общем, подплыл тот на резиновой лодочке, забрался на обрыв, лодку сдул, засел в кустах на краю леса. К нему подкрадываться начали. А подготовка у него дай бог, чутье отменное! Наши еще ползли, а он облил горючей жидкостью свои бумаги, да и сжег их к чертовой матери. Когда подбежали, там одна зола осталась. Немец, конечно, раздосадованный был, но встретил их с улыбкой. Изъяснялся на ломаном русском: мол, ах, он, кажется, заблудился, рыбачить пошел, лодка в водоворот попала, завертело, не на тот берег выбросило. Как он рад приветствовать друзей из Советского Союза! Он инженер, Отто Григ, гражданское лицо, строит мосты и тоннели, человек сугубо мирной профессии, приехал отдыхать в этот милый уголок. И даже документы имеются. Как ему неловко! Разве он что-то жег? Да вам показалось. Замерз, погреться решил, ненужные бумаги были под рукой, вот и чиркнул зажигалкой. Его ведь немедленно вышлют обратно, разве не так? Как ему досадно, что произошло такое недоразумение… Несет полную чушь, самому смешно, рыбак хренов, да еще и скалится в глаза. И ведь не тронь его, обращайся уважительно…

— И что теперь с ним делать?

— Вышлют обратно завтра утром, — пожал плечами Цветков. — Немецкой стороне уже сообщили, прибудут специальные люди. Не могут они иначе, Максим Андреевич. Ясно, что шпион, враг махровый, тут и к бабке не ходи, а нельзя ничего поделать. Есть договоренность. Опять утремся и стерпим. Иначе такой вой поднимется на той стороне — дескать, Советы совсем распоясались, мирных людей хватают…

— Когда состоится передача? Кто участвует?

— Мы с Малашенко, так Павел Егорович распорядился. Руководство особого отдела не стало перечить. Дело деликатное, извиняться придется. В семь утра, напротив крепости. Тоже хотите поучаствовать?

В этом не было риска — так виделось со стороны. Невозможно сидеть на даче и держать руку на пульсе. Что-то назревало, а группа оставалась в стороне. Двое в штатском на машине с горкомовскими номерами не могли вызвать подозрения.

Это был дощатый причал напротив Ковылянского укрепления. Раньше здесь курсировал прогулочный теплоход, а теперь в связи с участившимися провокациями увеселительные мероприятия отменили.

Фаэтон стоял в стороне от причала, напротив вытащенного на берег ржавого катера. Максим с Коганом прислонились к капоту, курили, мрачно наблюдали за происходящим. Процессия с советской стороны прибыла на двух «эмках». Они приткнулись к причалу, вышли несколько человек. Четверо в форме, разошлись по сторонам, чтобы отсекать посторонних. Водитель второй машины остался на месте. Первым с заднего сиденья выбрался Цветков. Мрачно наблюдал, как вылезает стройный белобрысый мужик в облегающем джемпере и брюках. Цветков кусал губы, желание дать «рыбаку» по морде прямо не сходило с лица. Но он сдерживался.

А немец все делал медленно, похоже, даже получал удовольствие от происходящего. Поджарый, породистый, лет тридцати пяти от роду, сразу видно — офицер, он вылез из машины, потоптался, разминая кости. Цветков что-то процедил сквозь зубы: вперед. С обратной стороны вышел Малашенко, и процессия взошла на причал. Немец обернулся, что-то бросил сопровождающим, рассмеялся. Его проигнорировали, отвернулись.

Немец вел себя развязно, впрочем, палку не перегибал. Со стороны чужого берега подходила широкая весельная лодка. На веслах сидел плечистый фельдфебель с засученными рукавами и размеренно греб. «Как на прогулке», — машинально отметилось в голове. На носу стоял офицер в полевой форме, в фуражке с лихо задранной тульей, зевал, с праздным любопытством оглядывался кругом.

— Военных прислали, командир, как тебе это нравится? — пробормотал Коган. — Да, конечно, мирный инженер, сугубо гражданское лицо… Они ведь просто издеваются…

— Соглашусь, — вздохнул Максим. — Все прекрасно понимают, что происходит, но сохраняют дипломатическую мину. Ну, бывает, заблудился человек, затмение нашло…

Лодка плавно подошла к причалу, офицер вскарабкался на настил, козырнул. Офицеры НКГБ ответили тем же. Немец протянул руку, они, помявшись, по очереди пожали ее. «Отто Григ» ехидно усмехался. Он же чуть не смеялся, подлюка! Немецкий офицер произнес несколько слов, видимо, на ломаном русском. Цветков скупо отозвался, передал «высокой переговорной стороне» какие-то бумаги. Офицер не стал их читать, затолкал в карман. Фельдфебель в лодке приподнялся, помог «Григу» взойти на борт. Офицер спустился самостоятельно, небрежно отдав напоследок честь.

«Григ» развалился на банке, подмигнул Цветкову. Тот не сдержался и с досадой плюнул. «Григ» засмеялся. Фельдфебель уводил лодку от причала, разворачивался. Взгляд «Грига» скользил по советскому берегу. Задержался на машинах, на причале, на виднеющемся в отдалении укреплении со сторожевыми башнями. Потом переместился вправо, скользнул по ржавому катеру, по грязно-зеленой машине. Задержался на усердно дымящем Шелестове, отправился было дальше, но вернулся, снова мазнул Максима.

Возможно, он что-то почувствовал, хотя вряд ли — в мистические процессы майор не верил. Кривая ухмылка перекосила породистое лицо. Пристальный взгляд устремился дальше — в глубь советской территории, которая отныне для этого человека была закрыта.

— Напускное нахальство, не больше, — успокаивая, проворчал Коган. — Он не может не понимать, что провалил задание, и начальство его по головке не погладит. И вообще у них проблемы — как ни крути, а часть их агентурной сети мы вырезали.

— Боюсь, не самую важную. — Шелестов затоптал окурок. — Ладно, поехали, нечего тут больше делать.

По агентурной сети действительно был нанесен удар — щадящий, почти безболезненный, но тем не менее досадный. Несколько арестов по наводке Готфильда вырвали звено из цепи. Никто не сомневался, что скоро цепочка обратно соединится. А закордонные разведчики продолжали безмолвствовать. Агенты на допросах запирались недолго. Боль терпеть было трудно, а возможность покончить с собой была не у всех.

В районе обеда следующего дня заскочивший домой Малютин сообщил отвратительную новость:

— У Кострова в изоляторе случился инсульт. Внезапное кровоизлияние в мозг во время допроса. Перестарались… Думали, симулирует, но нет, такое трудно симулировать. Доставили в тюремную больницу, сейчас лежит под капельницей. Вроде в сознании, но речь затрудненная, конечности плохо слушаются. Инге Александровне эту новость сорока на хвосте принесла, помчались с сестрой в больницу…

— С сестрой? — перебил Максим.

— Да, к ней младшая сестра из Минска приехала — поддержать, так сказать, в трудный час. Она не замужем, работает учительницей в школе, выпросила отпуск на несколько дней, примчалась в Берестов. Она на восемь лет младше Инги. Об этом Инга сама позавчера рассказала, я с данной особой незнаком. Из больницы их, естественно, попросили, сказали, что Костров жив и скоро вернется в камеру. Полчаса назад Инга звонила мне на работу, плакала. Голос у нее был какой-то спотыкающийся, слова выпадали. Боюсь, как бы и с ней чего не случилось…

— Я понял, Павел Егорович, — догадался Максим. — Такая уж доля у меня: быть курьером между вами и этой женщиной…

По дороге он размышлял: как, интересно, Анастасия Львовна относится к его участию в судьбе этой женщины? Имеется повод ревновать или это просто дань когда-то хорошим отношениям с мужем Инги? Участие чисто формальное, вытаскивать Кострова из тюрьмы Малютин не будет, но все же…

Дверь открыла незнакомая молодая женщина с испуганным миловидным лицом и пышными вьющимися волосами. Скромное платье облегало стройную фигуру. Лицом она отдаленно напоминала Ингу. Особенно взгляд — такой же беспокойный, затравленный.

— Ой, вы кто? — У нее был приятный, слегка ломающийся голос. Она машинально отстранилась, прижала руки к груди.

— Все в порядке, — успокоил Максим. — Я Шелестов, по поручению Павла Егоровича. Я не то, что вы подумали. — Фраза вырвалась сама собой, но явно была непродуманной. — Инга Александровна знает меня. С ней все в порядке? А вы ее сестра?

— Да, я Лида… Лидия Александровна… — Женщина облегченно выдохнула. — Проходите, я не знаю, что делать. Инга очень плохо себя чувствует… Господи, да не разувайтесь вы, так проходите.

Кострова лежала в дальней спальне, закутанная в халат и укрытая пледом. По бледному лицу струился пот, ее знобило. Женщина постоянно сглатывала, тяжело дышала. На тумбочке стоял стакан с водой, лежали таблетки. Ее глаза блуждали, но она узнала вошедшего:

— Это вы, Максим Андреевич… Я сегодня правильно произнесла ваше имя? Не обращайте внимания, мне немного нездоровится…

— Что случилось, Лидия Александровна?

— Я не знаю… — женщина нервно шевелила пальцами. — У Инги с мужем беда… Даже две беды…

— Я знаю, — кивнул Максим.

— Мы вернулись из тюремной больницы. Инга не смогла попасть на свидание к Николаю… Когда вернулись, ей стало плохо, начался жар, она с трудом выговаривала слова. Потом ее рвало, страшно болела голова… Я пою ее таблетками — от температуры, от рвоты…

— Сразу видно, что вы не врач, — рассердился Максим.

— А вы медик? — Она смотрела на него ясными зелеными глазами.

— Нет. Но я учился… Есть лекарства от высокого давления?

— Я не знаю…

— Надо немедленно в больницу. Это приступ гипертонии. Инга — слабая и чувствительная женщина. Теряем время, Лидия Александровна, вы же не хотите, чтобы с ней случилось то же, что с ее мужем? Да подождите вы, не надо бежать к телефону. Я на машине. Где в этом городе самая лучшая больница?

— Я не знаю…

— Это в центре, на улице Пролетарской… — прошептала больная. — Первая городская больница. Там еще поликлиника, к которой прикреплены руководители…

— Все понял. Давайте живее, Лидия Александровна, помогите сестре одеться.

Они вели ее под руки — сначала по лестнице, потом в приемном покое. Медицинское учреждение оказалось неподалеку. Женщина качалась, с трудом переставляла ноги. В больнице отчаянно пахло хлоркой и лекарствами. Пришлось поругаться, совать под нос врачам серую книжицу горкомовского работника. Поручение самого Малютина Павла Егоровича! Немедленно обследовать эту женщину и принять все необходимые меры! Вы не понимаете, чем чреваты ваши нерасторопность и безразличие?! Медики зашевелились, увели женщину в отделение. Выбежал взволнованный доктор, представился невропатологом Зуевым, попросил подождать в коридоре.

Ждать пришлось довольно долго. Здесь было много людей — у всех свои напасти, больные родственники, знакомые. Проходили люди в медицинских халатах, нервно покрикивала грузная дама за стойкой регистратуры. Сестру Инги Александровны заметно трясло. Она сидела, сжавшись в комочек, волчонком посматривала по сторонам. Робко покосилась на спутника.

— Спасибо вам большое, Максим Андреевич, вы проявили такое участие, помогли… Мне стыдно, что пришлось отнять у вас столько времени. Вам, наверное, пора? Не ждите нас, я дальше сама справлюсь, у меня есть немного денег… Вы не знаете, в этом городе есть такси?

— Разве что парочка, — пошутил Максим. — Город, прямо скажем, не столичный, даже не областной. Здесь автобусы-то ходят редко, приходится брать с боем. Вы не волнуйтесь, Лидия Александровна, у меня пока есть время. — Он украдкой посмотрел на часы. — Несколько часов моя машина в вашем распоряжении.

— А потом?

— А потом она рискует превратиться в тыкву.

Женщина прыснула, посмотрела на него с неуместным интересом.

— Большое вам спасибо, Максим Андреевич. Очень страшно находиться здесь одной…

Доктор Зуев появился минут через сорок. Повертел головой, нашел, зашагал к ним.

— Все будет в порядке с вашей больной, — сообщил он окрыляющую новость, — резко поднялось давление, возможно, она перенесла стресс… но об этом не говорит, — доктор смутился. — Вы вовремя привезли ее сюда, состояние было критическим. Постарайтесь впредь не доводить женщину до такого состояния. Мы ввели ей необходимые лекарства, теперь ей нужен покой. Перевозить больную сейчас категорически нельзя. Пусть полежит денек-другой в палате, поколем, понаблюдаем, а там посмотрим, можно ли ей отправляться домой. Вам больше незачем здесь сидеть, всего доброго. Оставьте телефонный номер, по которому мы сможем вам позвонить.

Лидия облегченно выдохнула, бусинки пота блестели на лбу.

— Спасибо вам, доктор. А я могу ее завтра навестить?

— Конечно, приходите утром, вас проводят в палату.

Они блуждали по больничному двору как по замкнутому заколдованному кругу. От беседки к неработающему фонтану, от крыльца к воротам. Меньше всего хотелось садиться в машину и куда-то ехать. Что-то привлекало его в этой женщине. Она была застенчива, в чем-то наивна и чиста как ребенок. И в то же время наблюдательна, все запоминала. Было приятно находиться рядом с ней. От Лиды исходил приятный запах — он волновал. Не парфюм — что-то другое, возможно, запах ауры, если допустимо такое понятие.

Они гуляли, не обращая внимания на царящую вокруг суету, женское плечо касалось его плеча — она была всего лишь на несколько сантиметров ниже его. Лида успокоилась, уже не вздрагивала каждую минуту, стала чаще улыбаться, засмеялась, реагируя на его шутку.

Ноги все же вынесли их с больничной территории. Они прошли мимо его машины, направились по тенистому тротуару — мимо местного драматического театра, в котором давали в этом сезоне «Человека с ружьем» Погодина, «Врагов» Горького и что-то из еврейского фольклора.

— С вами недавно произошло что-то очень недоброе, правда? — проницательно заметила Лида. — У вас хорошее лицо, но оно очень усталое, видны следы пережитого потрясения. Вы словно что-то заново переосмысливали под влиянием этого события. Возможно, вы кого-то потеряли… Не отвечайте, если не хотите, я вижу, что вас не радует эта тема.

— Уезжал в длительную командировку на край света, — уклончиво отозвался Максим. — Это очень далеко, там трудные условия. Вы правы, Лидия Александровна, не люблю об этом вспоминать… Не хотите перекусить на свежем воздухе? Смотрите, здесь открытая терраса, официанты, и как-то очень привлекательно попахивает едой…

Лида засмеялась, взяла его под руку. Через несколько минут они сидели за столиком, примыкающим к театру. Так оно, собственно, и называлось: «Театральное кафе». Между столами с белоснежными скатертями сновали официанты, усердно изображая приветливые улыбки.

— Ой, здесь, наверное, очень дорого? — насторожилась Лида, присаживаясь на предложенный стул.

— Возможно, — улыбнулся Максим. — Но если учесть, что я не был в подобных заведениях очень давно, то получается почти даром. Что вы хотите заказать?

— Ничего не хочу. — Она мило улыбалась. — Нет, правда, Максим, совершенно нет аппетита. А мы можем просто так посидеть?

— Не уверен… — Он покосился на официанта, который настороженно застыл неподалеку. — Эй, товарищ, можно вас? Два салатика и бутылку ситро.

Шумели клены и платаны, за живой изгородью проезжали машины, сновали патрули и мирные граждане.

А здесь, на веранде, было уютно, он испытывал что-то непривычное, давно забытое. Одна только мысль беспокоила мозг: а имеет ли он право на такое поведение? Он — никто, у него отсутствует прошлое, впереди — туманное будущее, в котором нет места самым элементарным житейским вещам. Он подставляет хорошую женщину. Зачем все это? Другое дело: просто посидеть, проводить до дома и больше никогда не появляться, словно не было никогда этого дня, этого проклятого и такого уютного кафе…

— С вами что-то не так? — участливо спросила Лида. — Тень на лице. Еще минуту назад вы были другим.

— Да нет, про работу вспомнил. — Он отмахнулся. — Не обращайте внимания, время есть. Мне очень приятно, что мы… здесь.

Она застенчиво поедала салат. Он смотрел на нее, попивал золотистый напиток, отдающий мандарином и ванилью. Лида рассказывала о себе. Увы, не замужем — всмотрелась в его глаза, засмеялась. Почему «увы»? Случались пару раз романы, ничего серьезного, потом заболели старые родители, пришлось ухаживать, переселиться в их квартиру. Педагогический институт, работа с непоседливыми детьми, вечная беготня по аптекам. А Инга далеко, у нее своя жизнь. У отца в 1939-м случился тромб, у матери через год инфаркт, еще не отдышалась после их смерти. Инге хорошо: приехала на похороны, дала денег на памятник и оградку, погоревала и — обратно к мужу…

— Простите, я не то говорю. — Она стушевалась. — Но вы понимаете. Иногда до чертиков обидно. Но не сейчас, у Инги ведь такое несчастье…

— Прошу прощения, вы же Шелестов Максим? — прозвучало над ухом.

Вот только этого не хватало! Он повернул голову, исподлобья взглянул на говорившего. Плотный, лысоватый, в воинском френче без знаков различия. Несколько минут назад он сидел с дамой через столик — сидел спиной, и затылок ни о чем не говорил. Смутно знакомое лицо. Ну, конечно! Как же его звали? Он не помнил. В полку, где Максим командовал разведкой, был мелким штабным офицером, на Хасане пришлось в одном окопе сидеть, пережидая артналет японцев, а потом под пулями искали укрытие, чуть в плен не попали. Он неплохо проявил себя в том конфликте, даже благодарность от Блюхера получил. Помнится, после боя хорошо выпили, посидели, потом расстались и больше не виделись.

Тип стоял рядом, широко улыбался, а женщина за его спиной проявляла признаки нетерпения, морщила нос-пуговку.

— Я Артем Кочубей, не помнишь? — Улыбка растянулась от уха до уха. — Мы же в 1938-м с тобой, на озере Хасан, когда японцев били… Меня потом перевели, расстались как-то по-дур- ному…

— Вы обознались, товарищ. — Максим пожал плечами, добавив хрипотцы в голос. — Не за того приняли, как говорится. Никогда не был на озере Хасан, и в армии не служил. Бывает…

— Да ну, это же точно ты, — напирал Кочубей. — Максим Шелестов, я же узнал. Ты разведкой командовал, мы тогда в серьезную передрягу попали, еле выбрались… Только серый ты стал какой-то, голос вроде не похож…

— Артем, пойдем, — потянула его за рукав барышня, — ты ошибся, а мы опаздываем…

— Да подожди, — отмахнулся он. — Максим, ты что? Правда, что ли, не узнаешь?

— Товарищ, вы ошиблись, — с нажимом произнес Шелестов. — Я впервые вас вижу, никогда не был на Дальнем Востоке и уж тем более не командовал разведкой. Прошу меня простить.

Было крайне неловко. Именно об этом он предупреждал Платова — рано или поздно встретятся знакомые.

Мужчина начал сомневаться, сморщил лоб. Спутница тянула его за руку. Он пробормотал «извините, не думал, что ошибся», неуверенно отправился за ней, продолжая озираться.

Краска ударила в лицо. Максим приник к стакану с лимонадом, буквально выхлебал остатки. Лида внимательно смотрела на него.

— Вы уверены, что он ошибся? — спросила она осторожно.

— А то, — хмыкнул он. — Мне ли не знать.

— Но… — Она заколебалась. — Простите, конечно, но вы же и есть Максим Шелестов или нет?

— Однофамилец. — Он натужно засмеялся, потом сделал серьезное лицо. — Не обращайте внимания, Лида. Постарайтесь об этом забыть. Истина, как всегда, посередине. Товарищ ошибся, но и я не до конца был с ним искренен. Это особенности моей работы.

— В горкоме, — уточнила она.

— В горкоме, — согласился Максим. — Вы даже не представляете, как там все запутано и неоднозначно.

С большим усилием удалось свести дело к шутке. Он расплатился, они покинули кафе. Когда Максим подвез Лиду к дому, уже начинался вечер. Мутнело идущее на закат солнце. Машина остановилась у подъезда.

— Не надо, Максим, не провожайте меня до квартиры, — сказала Лида. — Я и так загрузила вас своими делами, вы из-за меня потеряли уйму времени.

— Мне было приятно, — признался Максим.

— А почему так мрачно? — Она мило улыбнулась, потом быстро коснулась его руки. — Мне тоже было приятно, товарищ Шелестов… или кто вы там. Как-то двойственно на душе. С одной стороны, у Инги все плохо, у ее мужа — тем более… С другой стороны, мы так хорошо провели время. Мне давно не было так хорошо… — Щеки девушки зарумянились, она испугалась, что сказала лишнее. — Как вы думаете, Николая освободят? Инга уверена, что он ни в чем не виноват, что его оклеветали…

— Будем надеяться на лучшее, — уклончиво отозвался Максим. — Вы надолго приехали?

— Пока не могу сказать. Все зависит от сестры. Если все сложится плохо, буду настаивать на ее переезде в Минск. Надеюсь, завтра или послезавтра ее выпишут…

— Если хотите, могу позвонить в больницу и привезти ее.

— Ой, правда? — обрадовалась женщина — Буду вам очень признательна, Максим. Ну, езжайте, не хочу вас больше задерживать. Переночую у Инги в квартире, теперь я за нее, приняла, так сказать, эстафету…

Она поколебалась, снова покраснела, чмокнула его в щеку и стала быстро выбираться из машины. Этот поцелуй был похож на выстрел. Полминуты он сидел оглушенный, гадая, что за напасть на него свалилась. Потом очнулся, жадно закурил, возвращаясь в реальность. Набегало что-то тревожное. Не мог он упустить что-то важное?

Максим включил передачу, покатил со двора…

А на даче Малютина его поджидал холодный душ! Алексей Тимашук распахнул ворота и сразу стал делать загадочные знаки. С крыльца скатился возбужденный Цветков. На веранде толпились ребята из его группы и тем же таинственным образом жестикулировали, мол, ты, командир, совсем перестал бояться! Во всяком случае, это не было похоже на очередную репрессию.

— Максим Андреевич, где вас носит? — сердито вопрошал Цветков. — Срочно звоните в Москву, вас уже два раза вызывали!

Ахнув, он заспешил в дом, оттолкнув замешкавшегося Сосновского. Промчался в кабинет Малютина, сегодня пустующий, схватил трубку и стал накручивать диск. От волнения пот прошиб. Ромео хренов, разве так можно?

— Ну, наконец-то соизволили появиться, Максим Андреевич, — раздраженно вымолвил Платов. — Почему вас нет на месте?

— Виноват, товарищ майор, выполнял работу, входящую в комплекс оперативно-розыскных мероприятий…

— Вот только не надо оправдываться, — процедил Платов. — Члены вашей группы на месте, и только вас куда-то унесло… Ладно, об этом позднее. Полтора часа назад получена шифрограмма от нашего человека на сопредельной территории. Ваша цель — полковник абвера Вильгельм Вайсман. Вы должны скрытно проникнуть на немецкую территорию, выкрасть Вайсмана и незаметно вернуться. При этом никакого шума, стрельбы и тому подобного. Вайсман пострадать не должен. В случае неудачи… вы знаете, что делать. Второго шанса не будет. Все, что нужно для «маскарада», — у Малютина. У него же фотография Вайсмана… а то еще притащите не того, кого нужно. Когану от участия в операции воздержаться. Нужно объяснять почему? В немецкой форме, с его внешностью… Фигурант четыре часа назад прибыл в польский городок Кущице, это в пяти километрах от реки на сопредельной территории. С ним отделение солдат на четырех мотоциклах и несколько ближайших помощников. Наш агент уверен, что из Кущице Вайсман намерен координировать действия своей разведки и агентов на нашей территории. Долго ли он там пробудет, неизвестно, поэтому дорог каждый час. По сведениям разведчика, люди Вайсмана оборудуют узел радиосвязи. Вайсман занял под него два дома на северной окраине Кущице. Это улица Яблоневый Спуск, 95 и 96. По документам вы — офицеры батальона связи, изучаете местность для прокладки телефонных линий в район Буга. Можете ссылаться на командование 49-го пехотного полка 16-й моторизованной дивизии. Других документов добыть не удалось. С нашей стороны дополнительные силы не привлекать, рассчитывать только на людей, выделенных Малютиным. Все понятно, майор?

— Так точно, товарищ майор госбезопасности.

— Выезжайте с наступлением темноты.

Глава девятая

Волнения уже не было — прошло. Каждый знал свою задачу, даже Цветков, ведущий машину по суровому бездорожью и чертыхающийся на каждом ухабе. Ехали через северные предместья, чтобы не нервировать советских пограничников. Дорога петляла между лесами и перелесками, тянулась через поля, мимо заброшенных хуторов. Приходилось использовать фары — иначе проехать было невозможно.

Машину трясло, люди подлетали к потолку, костерили Цветкова. Тот огрызался, напряженно всматриваясь в лобовое стекло. Мимо окон тянулся глухой осинник, колеса переваливались через сплетенные в колее корни.

Наконец лес отступил, образовалась поляна.

— Все, товарищи офицеры, вылезайте, — глухо прошептал Цветков. — До берега четыреста метров, выйдете как раз к излучине. Триста метров на север — ваша точка. Дальше не повезу — не смогу развернуться. Будем дежурить с Малашенко на этом же месте, начиная с завтрашнего вечера. Удачи, ни пуха ни пера…

— К черту… — проворчал Максим, первым покидая машину.

Люди спускались, помогали друг другу выгружать прорезиненные баулы с заплечными лямками. Рассредоточились вдоль обочины, сели на корточки. Машина разворачивалась, ломая ветки. Поволоклась обратно и вскоре скрылась в чаще леса. Все ждали, пока затихнет шум. В лесу стояла тишина, над головой, в разрывах деревьев, блуждали серые облака.

— Все, пошли, — поднялся Максим. — За мной, в колонну по одному.

Шли быстро, стараясь ступать след в след. Баулы не гремели — все снаряжение подогнали и затянули заранее.

Этой дорогой почти не пользовались, она заросла чертополохом. Пришлось с нее сойти, колея уходила влево. Тени скользили между деревьями, поскрипывали ветки под ногами, срывалось дыхание. За деревьями наметился просвет — выходили к Бугу. Шелестов поднял руку, сбавил шаг. Оперативники рассредоточились, опустившись на колени, выползли на опушку.

Встречаться с советскими пограничниками в их планы не входило. Они лежали за косогором, укрытые ветками кустарника. Вдоль обрыва петляла тропа, до нее было метров тридцать. Автомобильной дороги здесь уже не было — глухая безлюдная местность.

Ждать пришлось недолго. Пограничный наряд показался с севера. Блики света от ручных фонарей плясали по ворохам травы, свисающим с обрыва. Четверо, не считая собаки, здоровенной немецкой овчарки. Они медленно прошли мимо, освещая округу. Бойцы не разговаривали, не курили, четко соблюдая устав. Позвякивали фляжки и подсумки. Замыкающий сошел с тропы, глянул под обрыв, засеменил, догоняя сослуживцев. Овчарка глухо зарычала, видать, почувствовала чужаков, натянула поводок.

В горле стало сухо: только этого не хватало. Наряд остановился, свет от фонарей заметался по кустам. Оперативники вжались в землю, не дышали. Возникла перспектива неловкой ситуации. Но нет, обошлось. Кто-то из пограничников бросил: «Заяц, поди, или бурундук», и наряд двинулся дальше. Овчарка еще какое-то время порычала, но тоже скрылась в темноте. Наряд пропадал за кустами, растаяли светлячки фонариков.

— Надо же, наши собачки умнее людей, — глухо прошептал Сосновский.

— За мной, — бросил Шелестов. — Не растягиваться.

Он первым ступил на тропу и направился к обрыву. Водное пространство затягивал туман. Растительность на том берегу почти не просматривалась. Река входила в крутой меандр, вдаваясь в польскую территорию. До следующей излучины, возвращающей Буг на место, было действительно метров триста.

Они бежали по тропе, сопели, стараясь не сбить дыхание. Снова кривой изгиб реки, справа рослые осины на возвышенности — неплохой ориентир, когда придет пора возвращаться… Берег частично сглаживался, камни громоздились на спуске. Блестела вода в крохотном заливчике.

Максим остановился, поднял руку:

— Все вниз по камням, следы на глине не оставлять.

Спускались осторожно, памятуя, что «поспешишь — людей насмешишь». Переползали через камни, ощупывали опорные площадки. Уже у воды Сосновский поскользнулся, чуть не протаранив Буторина, прыснул:

— Крым напомнило, мужики. Всего лишь раз там был, зато какие воспоминания…

— Да чтоб тебе всю жизнь на море Лаптевых отдыхать, — ругнулся Буторин. — Под ноги смотри…

— Здесь и есть тот самый брод? — поинтересовался Максим, вглядываясь в очертания дальнего берега. Он уже не был дальним, река в этом месте сужалась, на польской стороне громоздился густой тальник. Туман витал, как рваные облака.

— Ну да, где-то здесь, — согласился Буторин. — Поныряли тогда немного, но дальше стремнины не заплывали.

— И наряд вас не задержал? — удивился Сосновский.

— Какой? — не понял Буторин.

— Советский, какой же еще?

— Так наряд здесь через полчаса проходит. Немцы и то чаще мелькали. А что им с нас? Мы же в гражданке были…

— Поговорили? — недовольно проворчал Максим. — Теперь раздеваемся до трусов. У кого есть желание, может и дальше. Вещи в баулы, и чтоб не намочить. Держим дистанцию. Буторин, поведешь, Сусанин хренов… Эй, Михайло Потапыч, ты куда? — встрепенулся он. — Рано еще, всем спрятаться и не отсвечивать.

Они втискивались в расщелины, ждали. Тоскливо находиться между двух огней. Наш патруль уже прошел, немецкого — пока не видно… Свет за кустами на дальнем берегу, хруст ветки — звуки разлетались по водной глади, и казалось, что хрустит совсем рядом! Снова тишина, клочья тумана.

Буторин первым спустился к воде, вошел в реку, подняв баул над головой. Сердце бешено стучало. Авантюра, конечно, дикая. Как там говорили древние: «Что позволено Юпитеру, не позволено быку»?

Вода бодрила — холодная не по сезону. Ноги проваливались в ил, цеплялись за подводные коряги. Глубина росла плавно. Люди шли друг за другом, выдерживая дистанцию два метра. Нетерпение подгоняло: они прекрасно были видны с обоих берегов… В районе стремнины усилилось течение, приходилось преодолевать сопротивление воды. Буторин охнул, ушел под воду. Но вынырнул, успев спасти баул.

— Черт, ты же говорил, что тут брод… — прошипел Максим.

— Хана моему броду… — огрызнулся Буторин. — Подводную съемку не проводили, командир. Дальше плывем. Задирайте баулы, гребите одной рукой.

Глубина росла с приближением к вражескому берегу. Они гребли, отдуваясь, боролись с течением. Опоры под ногами не было. Сосновского относило вправо, он яростно работал одной рукой. Силы были на исходе.

Цветков уверял, что баулы водонепроницаемые, но в том имелось сильное сомнение. Поневоле приходилось мочить мешки. Энергично загребавший Буторин первым оказался под сенью нависшего над водой тальника. Выхода к берегу там не было, он закинул баул за плечо, вцепился в ветки и стал ждать остальных. Максим «причалил» несколькими метрами севернее. Слава богу, дно под ногами! На этом хорошие новости кончались, выбраться на сушу тут не было возможности — стена кустарника стояла непроходимая. Сосновский, отдуваясь, приткнулся правее, тоже нашел опору.

— Мужики, мы тут не вылезем, — прошептал он. — Я, пока плыл, разглядел правее что-то вроде пляжа. Там камни, разрыв в тальнике…

— Тихо… — прошипел Буторин. — Застыли все…

Почему тихо? Патруль вроде прошел, ничего подозрительного. Вопрос застрял в горле, Максим затаил дыхание. Остальные тоже замерли. Тишина стояла неестественная. Где-то плеснула рыбка. Но нет, звуки делались ближе, нарастали. Поскрипывали сапоги, что-то брякнуло. Приближались люди. Тот же самый патруль, но в обратном направлении? Донеслась немецкая речь, пока только отдельные слова. Выходит, гуща тальника была обманкой, и совсем неподалеку пролегала тропа? Буторин молодец, слух у товарища идеальный…

Немцев было как минимум трое. Собаками пограничные наряды не усиливали. В этом не было нужды — здесь нарушали границу только в одном направлении. Немцы еле тащились, а как раз напротив пловцов остановились, чтобы закурить!

Их было слышно, они разговаривали о чем-то, но не о службе. О каком-то Клаусе, переспавшем с полькой из соседней деревни. И зачем он это сделал? «А вы видели эту польку? — похохатывал другой. — Дура гнедая, страшная, как противотанковая граната; а еще мамаша у нее тупая истеричка, так и хотелось карабин разрядить, да унтер-офицер не разрешил». — «Ничего, — уверял третий, — скоро с русскими девками будем спать, говорят, они посимпатичнее польских». — «Фридрих, ты прогуливал уроки истории и географии! — веселился третий. — За рекой нет русских или почти нет, там поляки, белорусы, евреи — причем последних столько, что никаких патронов не хватит, надо только вешать и вешать…» Немцы хихикали, смаковали свои вонючие сигареты — их запах отчетливо ощущался в воздухе. «А что они едят? — интересовался несведущий в вопросах истории и географии. — У них есть какая-нибудь особенная кухня или они жрут то же самое, что в каменном веке?» — «Бульбу они едят, — подумал Шелестов. — Картошку, иначе говоря. Бульбу варят, бульбу парят, бульбу просто так… едят».

Немцы посмеялись и пошли дальше.

Ноги от холода сводило судорогой. Приходилось терпеть. Пловцы начинали шевелиться, смещались вправо, цепляясь за ветки.

— Слушай, Буторин, ты как их услышал? — шептал Сосновский. — Я вроде не жалуюсь на слух, но ничего не слышал…

— Так я же с Урала, — ухмылялся Буторин. — Городок маленький, повсюду горы, леса. Не то что у вас — неприспособленных городских жителей… На косулю никогда не ходил? Сидишь в засаде, ждешь ее, заразу, слушаешь…

— Да мы и на курицу-то никогда не ходили, — прыснул Сосновский.

Справа кусты расступались. Они выбирались на травянистый обрыв, перебегали, пригнувшись. Скатились с тропы в лощину, сбились в кучку.

— Немецкое пока не надевать, — предупредил Максим. — Уделаем к чертовой матери, как потом в приличное общество выйдем? Так что натягивайте свои портки.

— Согласен, командир, — кряхтел Сосновский, вытаскивая скрученное свое барахло. — Про приличное общество это ты мощно задвинул…

Облачались молниеносно, не время разводить волокиту. Все затянули, чтобы не бренчало, баулы за спину. Ну, пошли, бессмертные!

Снова продирались через кустарник, ползли, когда ветки вставали ершистыми стенами. Выбирались из зарослей на пустое волнообразное пространство, забирались в канаву. Здесь раньше были сельскохозяйственные угодья, иссеченные бороздами, теперь пространство не использовалось, заросло бурьяном. За полем, чуть правее, чернел лес. Слева еще один массив, между ними — пустота, возможно, местность понижалась. Офицеры лежали неподвижно, всматривались в полумрак.

— Где город? — прошептал Буторин. — Что-то не вижу никаких дорог.

— Там, — кивнул Максим на массив справа, — за этим лесом. К нему и надо пробираться. А далее посмотрим. Зыбко все и неясно, товарищи офицеры. Нужно время, чтобы сообразить. Не забываем про ориентиры — нам еще возвращаться. Если повезет…

Время, пусть и немного, у них имелось. На открытом пространстве дул ветер — восточный, с небольшими порывами. Люди ползли, перебегали по канавам. Половину поля преодолели минут за двадцать. Снова лежали, вслушивались. Буторин был уверен, что из леса доносится гул, и это крайне ему не нравилось. Вскоре и остальные стали различать эти звуки — прерывистые, странные. Такое ощущение, что приближались к запрятанной в лесу индустриальной зоне.

— Не нравится мне это, очень не нравится… — бормотал Буторин. — Командир, есть предложение. Незачем нам валить толпой. Оставайтесь здесь, а я сползаю на разведку. Не вернусь через двадцать минут — начинайте волноваться. Да не бойся, командир, я незаметно.

— Давай, — согласно кивнул Шелестов. — Не заплутай только на обратном пути.

— Не заплутаю, — пообещал Буторин. — У меня компас в голове со всеми необходимыми топографическими причиндалами.

Буторин вернулся ровно через двадцать минут. Скатился в канаву, мокрый от пота, запыхавшийся.

— Нет, командир, не подходит нам это направление… Там повсюду немцы. Весь лес кишит людьми и техникой, двигатели работают на холостом ходу, полевые кухни дымят… Я подполз почти к опушке, там дорога. На опушке танки стоят — задом в лес въехали, стволами — наружу. Механики шныряют, танкисты. В лощине у леса костры горят, греются, супостаты, ночи-то нежаркие… По моим прикидкам, там не меньше танкового батальона, а еще грузовики и минометы. Засада, одним словом…

— До сих пор в голове не укладывается, — пробормотал Шелестов. — Неужели вся эта армада к нам нагрянуть собирается? Умом-то понимаю, а вот рассудком — ну никак. И такое, заметьте, вдоль всей границы…

— Может, мы неправильно понимаем политический момент? — предположил Сосновский. — Боятся, что мы сами на них нападем, вот и подтянули войска?

— Сам-то понял, что сказал? — фыркнул Буторин. — Какого ляда нам нападать на них? У нас и войска отведены от границы и аэродромы бог знает где. У нас все части наполовину укомплектованы, ни боеприпасов толком, ни горючки. Никаких приказов привести войска в готовность. Они ведь это знают, не дураки… Да и пакт у нас с ними о ненападении…

— А как они пойдут-то на этом участке? — терялся в догадках Сосновский. — Переправы нет, глубина большая, обрывы не позволят использовать танки. Понтонную переправу или наплавной мост тоже громоздить надо — это какие же надо понтоны, чтобы танки прошли? Да и не видно, чтобы шло строительство…

— Что говорит о том, что нападут не завтра, — глубокомысленно заметил Максим. — Долго ли подвезти понтоны и смонтировать мост? Сутки — и вся эта армада уже на нашем берегу. Немцы все продумывают… Передохнул, Виктор? Давайте, мужики, к соседнему лесу. Не могут же эти гады быть везде.

Лесок справа, похоже, пустовал. Он был не таким растянутым — в него не запрячешь танковый батальон. Люди переползали, уже изрядно уставшие. Массив приближался, в нем было тихо. Просматривалась проселочная дорога, петляющая вдоль опушки. До дороги не добежали — залегли. Слева из-за леса показались огоньки, затрещали моторы. Мимо затаившейся группы прошла колонна мотоциклистов, двинулась к северо-западному лесу, укрывшему бронетанковую часть. Блики света плясали по угловатым каскам, по лицам мотоциклистов, напоминающим застывшие мумии. На всех мотоциклах — коляски, оборудованные пулеметами «MG-42» на поворотных турелях.

— Хреново на чужбине, — пробормотал Сосновский. — Не нравится мне тут.

— По старой схеме работаем, командир? — предложил Буторин. — Я — первым, а вы ждете?

— Дуй, — кивнул Максим. — Быть тебе, Буторин, впередсмотрящим.

На этот раз он отсутствовал минут десять. Вышел из леса, махнул рукой. Двое, пригнувшись, устремились через дорогу. Ноги вязли в податливом дерне.

— Нет никого, — сообщил Буторин. — Весь лес канавами изрыт, техника не встанет. А если опасность, по канавам и уйдем в поле.

Только к полуночи они добрались до северной опушки леса. Перелезали через поваленные деревья, обходили заросли кустов. Приходилось использовать фонари, чтобы не сломать ноги. Несколько минут сидели на опушке, прикидывали. Тьма сгустилась с подходом черных туч. На западе — небольшое поле, через которое петлял проселок, дальше снова леса. Городок где-то дальше, в низине, до него отсюда версты четыре. Насмотревшись, они отступили в лес, расположились на дне сухой лощины. Вскрывали баулы, извлекали содержимое. Немецкую форму заранее прогладили, в мешках она помялась, но должна была отвиснуть. Все это было непривычно, одежда странно пахла, в ней было неудобно, швы под мышками терли кожу.

Максим одернул офицерский китель, брезгливо поморщился. Примеряли фуражки, натягивали сапоги из мягкой кожи. Пристегнули портупеи, кобуру с незнакомыми пистолетами «вальтер». Автоматов «МР-40» в хозяйстве Малютина не нашлось, но они и не нужны.

— Разложить документы по карманам, — командовал Максим. — Сигареты, зажигалки, носовые платки, запасные обоймы. Не забываем про немецкую организованность и чистоплюйство.

С трудом, но все-таки привели себя в порядок.

— Как мы смотримся, командир?

Он осветил их фонарем, скептически покачал головой:

— Жутковато, господа, весьма жутковато. Вам, господин обер-фельдфебель, не хватает арийского блеска в глазах. Что за глупая славянская улыбка, прошу прощения? Тренируем выправку, господа, надменный взгляд на мир, пренебрежение к славянской расе, к которой, между прочим, относятся и поляки. А вам, господин фельдфебель, рекомендуется побриться. Ваша щетина — уже не первой свежести. Займитесь перед отходом ко сну. Вода во фляжке есть? Если не взяли опасную бритву, я вам одолжу.

— Подумаешь, — пробормотал Буторин. — Вы тоже, герр обер-лейтенант, не лучший образец германского военнослужащего. Справимся, — вздохнул он. — Мы же мобилизованные.

Перед сном пожевали серый хлеб, съели по банке консервированной каши, которые тут же зарыли под деревом. Банки были советские, не дело их тут оставлять. Расстелили на дне лощины немецкие прорезиненные плащи, стали отходить ко сну.

Максим дежурил первым, лежал на опушке, вглядывался в темноту. Неважно было на душе. Группа могла лишь импровизировать, не имея ни опыта, ни знаний. От идеи двигаться ночью он отказался — больше вероятность попасть в ловушку, не зная местности. Район кишел немцами, складывалось впечатление, что их не было только в этом лесу. Небо периодически озарялось, огоньки сновали по дальнему краю поля. Гудели моторы за спиной — на той дороге, где они видели мотоциклистов. Максим напрягался, превращался в обостренный слух — не собирается ли кто высадиться? К двум часам ночи шумы стали затихать. Он глянул на часы — время будить Сосновского. Собрался покурить перед сном — отполз в лес, долго чиркал хваленой немецкой зажигалкой, затянулся с отвращением сигаретой «Империум» — дрянь, а не табак…

Утро выдалось солнечным, мелкие перистые облака уносились на запад. Проселочная дорога тянулась через ромашковое поле. Трое немецких военнослужащих, идущих по дороге, в этой местности были нормальным явлением. Навстречу проехал шумный вездеход, в кузове подпрыгивали солдаты в касках. Пришлось отступить на обочину. Проехал грузовик с гражданскими, машиной управлял военный, рядом с ним сидел субъект в офицерской фуражке. На пеших офицеров посматривали свысока, с сочувствием.

«Не смотримся мы в пешем виде, — размышлял Максим, — в город придем и что объяснять будем?»

Желающих проверить документы пока не было. Минут через пятнадцать они подошли к лесу, отправились вдоль опушки. Начинался разреженный березняк.

За спиной послышался шум. Опять ушли с дороги. Средние вездеходы тащили легкие полевые орудия. Из кабин равнодушно взирали водители. Замыкал колонну бронированный «Кюбельваген» с удлиненным кузовом. Водитель притормозил, сидящий рядом офицер подался вперед, бросил:

— Подвезти?

— Спасибо, — отозвался Максим. — Сами дойдем, не надо.

Офицер пожал плечами, водитель прибавил скорость. Самое время освежить знание немецкого. Преподаватели в прошлом хвалили за правильное произношение и беглую речь.

Колонна, волоча клубы пыли, ушла за лес.

«Абсолютно не смотримся в пешем строю», — удрученно резюмировал Шелестов.

— А помните, как Коган оскорбился, когда узнал, что мы его не возьмем? — вспомнил Сосновский. — Умора. Он словно и не еврей с ярко выраженной харизмой. Грозился морду всем набить, кричал, что его притесняют по национальному признаку, что это несправедливо и все такое… А представьте его в этой форме. Немцы от хохота сдохли бы.

— Хочешь сказать, они так недолюбливают евреев? — проворчал Буторин.

— Недолюбливают? — удивился Сосновский. — Ну да, можно сказать, недолюбливают. Я с этой темой еще в Париже столкнулся, чуть не накололись. Пришлось доказывать немецким дипломатам, что у парня из нашей подставной группы итальянские корни… Командир, далеко еще до города?

— В лес сворачиваем, — проворчал Максим. — Что-то с нами не так, обдумать надо…

До городка Кущице оставалось версты три. Сосновский отдувался и пошучивал, мол, чем дальше в лес, тем дороже водка. Верной ли дорогой они шли? Но уже голубел просвет. Лес размыкался, пропуская сквозь себя очередной проселок. Проехал мотоцикл с вооруженным до зубов экипажем. Успели попятиться, залечь в зарослях папоротника.

— Нужен транспорт, — убежденно сказал Максим.

Вдоль дороги стояли несколько строений. Начинало попахивать цивилизацией. Кособокая постройка, похожая на маленький склад, вагончик на бетонных опорах, квадратная яма с опалубкой. Здесь пытались строить, возможно, что-то сельскохозяйственное, но давно забросили. Судя по запустению, тут никто не жил. За вагончиком громоздилась груда металлолома.

— Буторин, проверь, — приказал Максим.

Они с Сосновским остались на опушке, отошли за деревья. Буторин засеменил к постройкам, сунулся в одну, потом поднялся в вагончик, исчез за скрипучей дверью. Что-то неосознанное. Опять интуиция? Задребезжал двигатель, появился еще один мотоцикл. Чертыхнувшись, Максим метнулся в кустарник. Сосновский присел. Это был немецкий мотоцикл «БМВ». Снова трое в форме, с оружием. Пулемет на данном транспортном средстве отсутствовал. Двигатель работал как-то странно, неровно. «Аритмия», — подумал Шелестов. До строений оставалось метров тридцать. Мотор чихнул. Водитель свернул на обочину, остановил свою колымагу. Все трое выгрузились, стали жестикулировать, громко говорить. Водитель огрызался, потом извлек из багажника коробку с инструментами, полез в движок. Остальные закурили, начали подсказывать. Водитель отмахивался. Офицеры недоуменно переглянулись.

— Командир, это не немцы, — шепнул Сосновский. — Форма у них хоть похожа на немецкую, но другая.

— Вижу, — буркнул Максим. — Это венгры или румыны, союзники Германии. Их тут тоже хватает. Понагнали всякого… дерьма.

Он задумчиво наблюдал за развитием событий. Видно, союзникам немцы отдавали самую убитую технику. Мотоцикл был не новый. Но с техникой водитель был знаком, проворно орудовал ключами. Что-то затянул, отрегулировал, сел на место, завел. Двигатель заработал ровно. Мастер победно посмотрел на сослуживцев. Те одобрительно закивали.

В окне вагончика, обращенном к лесу, появилась вопросительная физиономия Буторина. Идея была авантюрная и обещала большие неприятности. Но Максим кивнул. Кто не рискует… Отворилась дверь вагончика, обращенная к дороге, высунулся Буторин, крикнул по-немецки:

— Эй, солдаты, помогите мне! Тут надо кое-что вытащить!

Экипаж мотоцикла сильно удивился. Они переглянулись, вопросительно уставились на Буторина. Откуда взялся этот фельдфебель? Вроде не было никого.

— Давайте быстрее! — нетерпеливо покрикивал Буторин. — Что вы там стоите? Нужно вытащить несколько ящиков. Все трое идите сюда!

Военные пожали плечами и вразнобой потянулись к вагончику. Ничего опасного они не заподозрили — не были научены происками лазутчиков с советской территории.

Буторин раздраженно поморщился, покачал головой: какие черепахи, право слово. Отступил в вагончик. Мотоциклисты по одному зашли внутрь. Со скрипом захлопнулась дверь. Участилось дыхание у притаившегося рядом Сосновского.

— Командир, ты уверен, что поступаешь правильно?

— Да, — процедил он, хотя ни в чем он не был уверен! Слишком много условностей, подводных камней и возможных сюрпризов. Но пешком они далеко не уйдут. Что-то подсказывало, что пропавших венгерских солдат не будут искать с таким упорством, как немецких.

— Так что же мы сидим? Пошли…

— Сиди, — осадил его Максим. — Нечего там толкаться, Буторин и сам справится.

Оглушительно гремя кувалдами в голове, текли секунды. Было тихо. Вагончик помалкивал. Одинокий мотоцикл на проселочной дороге смотрелся неестественно. Подрагивал работающий двигатель. Возникнут другие на этой дороге, и тогда все пойдет прахом. «Кошка сдохла, хвост облез», — подумал Максим.

— Пошли, — он отжался от земли. — Я в вагончик, ты — отгони мотоцикл в лес, чтобы глаза не мозолил…

Максим прыжками преодолел расстояние, подмечая краем глаза, как Сосновский несется к мотоциклу.

Вбежал в вагончик, затворил за собой дверь. Узкое оконце в задней части еле освещало пространство. Он включил плоский фонарик. Картина маслом: дощатый пол с прорезанным люком в центре, все старое, трухлявое, мусор, какие-то баки, в углу мешки с непонятным содержимым, несколько лопат, обросших задубевшим цементом. Разбросанные тела в солдатской форме, смутно напоминающей немецкую, — у одного свернута шея, у другого рваная ножевая рана в животе, абсолютно несовместимая с жизнью, третий еще постанывал. Буторин в задумчивой позе сидел на перевернутом баке и щурился от электрического света.

— Ну, ты и артист оригинального жанра. — Максим с сомнением покачал головой. — Ладно, что сделано, то сделано… И чего сидишь?

— А что делать? — очнулся Буторин.

Максим отмахнулся — ладно, сиди, ты уже сделал все, что мог. Он опустился на колени перед лежащим, перевернул его на спину. Это был молодой парень лет двадцати пяти, темноволосый, с близко посаженными глазами. На шее проступали лиловые пятна. Синела челюсть. Буторин сначала послал его в нокаут, а потом придушил. Хотя, возможно, наоборот. Заскрипела дверь, в вагончик ворвался запыхавшийся Сосновский.

— Ну что тут у вас? — выдохнул он. — Ух, ты…

— Дверь закрой, — бросил Максим.

— Ага, с другой стороны, — хмыкнул Буторин. — Тесно здесь.

Спина вдруг покрылась холодом. Люди застыли. Дребезжащий звук автомобильного мотора напряг нервы. По лесной дороге ехала машина. Гул нарастал, становился нестерпимым.

Сосновский подлетел к двери, припал к щели. Остальные не шевелились. Поза Буторина стала предельно задумчивой. Жирные мурашки поползли по спине. Пострадавший прерывисто дышал, взгляд его становился осмысленным. Но кричать он не мог. Да и бесполезно кричать — сидящие в машине не услышат. Автомобиль без остановки проследовал мимо. Все трое облегченно выдохнули. Шум затихал.

Поднялся Буторин, размял затекшие ноги.

— Что там?

— Грузовик с солдатами, — отозвался Сосновский. — Немцы, не меньше дюжины. Надутые, грозные… Да плевать на них, уехали. Мы же их не боимся?

— Нисколько, — усмехнулся Максим. Из нагрудного кармана пострадавшего он извлек служебное удостоверение, бегло просмотрел. Ласло Милош, рядовой, 8-й венгерский мотопехотный полк.

— Я тут подумал… — неуверенно сказал Сосновский. — Венгры же могут дезертировать? Ну, бросить службу и куда-то пропасть? Они же не в восторге, что их призвали в армию и отправили на советскую границу?

— Можем спросить у этого, — кивнул Буторин. — Мне кажется, он что-то хочет сказать.

Парень действительно приходил в себя, начал бормотать, постепенно осознавая, что угодил в переплет. Язык был незнакомый.

— По-немецки понимаешь? — спросил Максим.

— Да понимать, но плохо, очень плохо… — У парня от волнения срывался голос, липкая испарина покрыла лицо. — Не убивать, пожалуйста, за что, я не понимать… Что мы сделать? — своим сдавленным карканьем он напоминал придушенную ворону.

— Где расположена ваша часть? — грозно спросил Максим.

— Это в Ротцине, южнее, двенадцать километров отсюда… Мы патрулируем район вместе с немцами, это приказ германского командования… Каждый день по нескольку часов, у нас есть карта района, у каждого экипажа свой маршрут…

— Когда вы должны вернуться в часть?

— К вечеру, через шесть часов… Послушайте… — Венгр выгнулся дугой. — Кто вы? Зачем вы это… — Зрение вернулось, он с тихим ужасом смотрел на своих соратников, павших странной смертью. — Послушайте, вам совершенно необязательно меня убивать…

— Но вы же не хотите воевать с Красной армией? Вам же это не нравится?

— Совсем не нравится, совсем… Мы не знаем, зачем нас сюда отправили… Несколько дней назад четверо наших оставили расположение части, им надо было домой… Они проехали сто километров, прежде чем их поймали… Их арестовали, нам всем объявили, что их расстреляют…

Моральный дух в венгерском воинстве был явно слабоват. Пропадут солдаты — спишут на дезертирство, а не на диверсию.

Максим многозначительно переглянулся с Буториным: справишься? Тот обреченно вздохнул, подошел к лежащему. Рядовой венгерской армии в страхе засучил ногами, глаза полезли из орбит. В горле замкнуло от страха. Максим отвернулся. Буторин работал быстро: парень шумно выдохнул, захрипел, когда сильные пальцы сжали горло. Буторину не нравилось, что он делал, а кому бы понравилось?

— Через некоторое время этих неудачников будут искать, — проговорил Сосновский.

— Да, — кивнул Максим, — принимаем это к сведению. Что там? — уставился он на мешки.

— Старый цемент, — объяснил Буторин.

Шелестов приподнял крышку люка. Вагончик стоял не на колесах, а на плитах. Под полом имелось неглубокое пространство, заваленное мусором.

— Туда их, — распорядился он. — Хоть вчетверо сворачивайте, хоть как, но чтобы вошли. Быстро, мужики, быстро. Сверху известью засыплем, чтобы не сразу завоняли. Оружие — туда же, кровь затереть. Номера мотоцикла залепить грязью, но чтобы естественно выглядело…

Мотоцикл «R-75» выдавал неплохую мощность. Он обладал полным приводом, в люльке было сравнительно комфортно. Убивал грохот, издаваемый аппаратом, — разговаривать в поездке было невозможно.

Буторин сидел за рулем, натянув мотоциклетные очки. Сосновский пристроился сзади. Максим развалился в коляске, покуривал. Равнодушные лица с горем пополам стали получаться.

Мотоцикл пылил по проселочной дороге, огибал перелески. Природа Восточной Польши ничем не отличалась от природы Западной Белоруссии. Из низины выглядывали крыши деревушки. За ее пределами — большой палаточный городок. Там что-то лязгало, гремело, работали генераторы и автомобильные двигатели. Паслось небольшое рогатое стадо. Пастух на худосочной кобыле прятал глаза. У опушки стояли автомобили с антеннами на крыше, вокруг них сновали военные.

Мотоцикл с тремя ездоками внимание не привлекал — зрелище обыденное. На северо-западе, в пустоте между лесами, обозначился населенный пункт — не деревня. До городка Кущице оставалось версты полторы.

Дорога огибала лесок. Слева притулилось католическое кладбище. Зеленая трава, никаких оградок, разномастные серые памятники с крестами — они стояли плотно, как солдаты в строю. По соседней проселочной дороге шла колонна грузовиков. Два первых перевозили груз, в кузове третьего сидели солдаты в стальных шлемах. Облако пыли накрыло поле. Дорога пошла под уклон, приближалась к населенному пункту.

Показалось место дорожно-транспортного происшествия. Грузовик, затянутый брезентом, не смог разминуться с телегой с запряженной в нее кобылой. Очевидно, возница не успел съехать на обочину или сделал это как-то криво, и идущая навстречу машина зацепила телегу, протащив ее вместе с лошадью. Победителем в дорожном происшествии вышел, конечно, грузовик. Он не пострадал, но разбитую телегу намотало на ось, продолжать движение было невозможно. Лошадь затянуло под колеса, она жалобно мотала головой, ржала. Задние колеса были испачканы кровью.

Возница успел выпрыгнуть из телеги до столкновения. Его тряс за грудки разгневанный фельдфебель, увлеченно хлестал по щекам. Поляк с мучнистым лицом покорно сносил унижения — во всем был виновен, конечно же, он.

Потянулись опрятные домики с резными оградами. Зеленели фруктовые деревья. Городок растянулся на невысоких холмах, утопал в растительности. В нем стояла немецкая часть, и это не могло не удручать. На дороге за крайними строениями — мобильный пост на двух мотоциклетах. Судя по нагрудным бляхам, это была военная жандармерия. У служак были упитанные, довольные жизнью лица. Они передвигались вальяжно, на груди, помимо блях, висели автоматы «МР-40» со складным плечевым упором.

К мотоциклу приблизился рослый здоровяк, небрежно козырнул. Максим подавил зевоту, лениво потянулся к нагрудному карману, расстегнул пуговицу. Документы полицейский просмотрел бегло, глянул для «галочки» и вернул обладателю.

— Вы по делам в Кущице, господин обер-лейтенант?

— Да уж не в отпуск, — вяло улыбнулся Максим, — Людвиг Манн, связисты из 16-й моторизованной дивизии. Изучаем местность для прокладки телефонных линий. Командированы в район на сорок восемь часов.

— А еще не проложили? — удивился жандарм. — Или мы чего-то не знаем, господин обер-лейтенант?

— Все чего-то не знают, обер-ефрейтор, — многозначительно заметил Максим. — Есть приказ подойти вплотную к Бугу и наметить участки для безопасной укладки кабелей. Это будет не только телефонная связь…

— Есть новости из штабов, герр обер-лейтенант? — поинтересовался любопытный жандарм. — Долго нам еще тут торчать?

— Спешите на восточный берег? — усмехнулся Максим. — Считаете, что там будет не так скучно? Да, возможно, там будет веселее… Увы, не могу удовлетворить ваше любопытство, обер-ефрейтор, есть такое понятие, как режим секретности. Но кое-что назревает, и у всех нас есть редкая возможность принять участие в этом деле, гм… Мы можем проехать?

— Да, разумеется. — Жандарм отпрыгнул, отдал честь. — Счастливого пути, герр обер-лейтенант.

— Мы можем снять жилье в этом районе? — спохватился Максим.

— Почему нет? — пожал плечами постовой. — Вы имеете право беспрепятственно входить в любой дом и делать все, что требуется. Местные не возражают. — Жандарм хохотнул. — Но при подборе жилья будьте внимательны, возможно, там уже поселились наши солдаты.

Дальше их никто не останавливал. Мотоцикл подозрений не внушал. Все выглядело естественно. Тянулись чистенькие домики в зелени садов. Ближе к центру поселка вырастали особняки, мелькнула серая католическая церковь. А это представительное здание с колоннами, видимо, бывшая администрация. Сейчас в нем также размещались власти. Над крыльцом развевалось алое полотнище — но отнюдь не пролетарский символ, а совсем наоборот. В центре флага — черная свастика в белом круге. У крыльца стоял штабной «Хорх», грузовик для перевозки личного состава. Из динамика на столбе разносился бравурный немецкий марш в исполнении мужского хора.

«У фашистов, видимо, своя героико-патриотическая направленность, — невесело подумал Шелестов. — В самое логово попали…»

Он покосился на товарищей. Буторин припал к рулю, Сосновский сидел прямой, как штык, с небрежным видом поглядывая по сторонам. Пульсировала жилка на виске. В диковинку пока. Но ничего, какие наши годы…

До северной окраины они добрались за несколько минут. Здесь снова показался частный сектор, небогатые дома. С высоты возвышенности окраина городка предстала как на ладони. Море зелени, скаты крыш, кривые улочки, посыпанные щебнем. За крайними домами голубела речушка.

Въехали на пятачок с клумбой в центре. Максим показал направо. Буторин кивнул. Табличка на заборе извещала: «Stok Jabłkowy, 3» — Яблоневый Спуск, 3.

Мотоцикл въезжал на сравнительно широкую улицу. Заспешил к обочине немолодой поляк, толкающий перед собой тележку с углем. Буторин притормозил, нетерпеливо жестикулируя: прочь с дороги! Не участвовать же еще в одном дорожно-транспортном происшествии! Злобно фыркнул, выжал газ.

Дорога плавно спускалась с холма, змеилась то влево, то вправо. До околицы пришлось добираться довольно долго. Улицу обрамляли кусты акации, пестрели цветники. Проплыла небольшая подстанция, пустырь.

Строения под номерами 95 и 96 заслонял высокий дощатый забор. В нем имелись закрытые ворота, правее — калитка. Прохаживался часовой. Вдоль кустарника на обочине стояли легковые машины. С забора свешивался цветущий плющ. Никакой нацистской символики. Здесь было тихо, никакой суеты — и правильно, секретная служба требует тишины. Сомнительно, что советский разведчик мог ошибиться — это было то самое место.

Часовой уставился на них исподлобья. Сбрасывать скорость было рискованно. Мотоцикл проехал мимо указанных зданий. Городок обрывался, впереди маячил мостик через речушку. Часовой отвернулся, потеряв к мотоциклу интерес.

С обратной стороны все охранялось так же, сомнений не было. Шелестов скрипнул зубами. В таких условиях только штурмом брать. Он покосился направо. Там околица была на возвышении, удачное место занимала опрятная хата с голубыми наличниками — она находилась в глубине участка, замаскированная деревьями. Максим машинально отметил: неплохой наблюдательный пункт. В огороде возилась седоволосая женщина.

Не доезжая моста, Буторин повернул направо. От Яблоневого Спуска ответвлялась еще одна дорога. Она огибала крайние участки и переходила в параллельную улицу. Все подтвердилось. Автомобильный транспорт этой дорогой не пользовался, и она густо заросла сорняками. Растения вязли в спицах, наматывались на ось.

Белая изба с голубыми наличниками оказалась совсем рядом. Вблизи она уже не смотрелась нарядной, потускнела, стены разъедали трещины. Безымянная улочка тянулась по косогорам.

В ограде имелась калитка. Посторонние в доме не жили — никаких признаков. Дальше — тоже без примет оккупации. Телега с оглоблями, через участок — старенький грузовичок двадцатых годов, судя по состоянию — вряд ли на ходу.

Буторин подогнал мотоцикл к ограде, заехав в высокую траву. Высадились втроем, отправились к калитке. Стучать немецким офицерам не пристало — вошли с миной брезгливости на лицах. На участке было грязно, валялся мусор. Но домик снаружи выглядел сносно. Хозяйка, возившаяся на грядке со щуплыми ростками, распрямила спину, уставила на пришельцев встревоженный взгляд. Ей было за шестьдесят, глубокие морщины въелись в лицо.

— Добрый день, — с надменностью истинного арийца поздоровался Максим. — Говорите по-немецки?

Женщина поколебалась, выдавила испуганную улыбку. Полиглоты в этом городке, разумеется, не проживали. Сосновский знал какое-то количество польских слов. Пришлось изъясняться ему. «Ваше имя, пани? Ядвига, замечательно. Одинокая, много лет на пенсии. Квартирантов нет? Еще лучше, значит, сейчас будут. Жилплощадь временно изымается для нужд офицеров вермахта, и часть неудобств будет финансово компенсирована. Требуются еда, койко-места и не лезть не в свои дела. Хозяйка может временно пожить на летней кухне, ей разрешается не покидать свой надел. Заходить в дом только после стука».

Спорить с офицерами победоносной германской армии пани Ядвига не могла, хотя определенно была не в восторге. Она покорно кивала, опускала голову все ниже и ниже. Проводила квартирантов в хату, замялась на пороге, как бедная родственница. Максим порылся в карманах, сунул ей несколько купюр, распорядился через два часа подать ужин. Сумма оказалась немаленькой, хозяйка приободрилась. Она на цыпочках пробежала по дому, показала, где кровати, белье, посуда — потом стала пятиться и, не встречая возражений, исчезла.

— Прямо хоромы, — недоверчиво пробормотал Сосновский, оглядывая комнату. — Ты собираешься здесь пожить, командир?

— Не пожить, а поработать. Время на отдых — минимальное, спать не будем. Оборудовать пост на чердаке, и чтобы со стороны ваши глаза и уши были не видны. Имею нехорошие предчувствия, что мы можем здесь застрять, а это было бы крайне нежелательно.

Глава десятая

Оборудовать позицию на чердаке было несложно, правда, приходилось лежать. Потолок был низкий, окно — практически вровень с полом. Чистить его не стали, грязное даже лучше. В снаряжение немецкого офицера входил полевой бинокль, тут-то он и пригодился.

Максим лежал на пахучем матрасе, сброшенном с кровати, и наблюдал за объектом. Он видел часть улицы перед воротами, скучающего часового. За воротами виднелась крыша вытянутого строения, верхняя часть окон — все остальное закрывал гребень забора. Справа, в удалении, было еще одно здание — повернутое относительно первого. Строения разделял сад. Виднелась река, она протекала рядом с участком, но выяснить характер местности в районе береговой полосы было невозможно.

«А ведь усиленная охрана это только привлечение внимания к объекту, — вдруг подумал Максим. — Совсем не обязательно, что эти два участка, объединенные в один, охраняются как штаб пехотного корпуса. Чего им бояться? Для них советские диверсанты на этой земле — что-то из области фантастики…»

Он всматривался, пытаясь что-то сообразить. Возможно, там имелся подход со стороны реки, но это не точно, и проверить можно только ночью. Он раздраженно отложил бинокль, стал тереть уставшие глаза. Интересно, Вайсман там?

Как выяснилось впоследствии, Вайсмана там не было. Подъехали две машины, заняли большую часть дороги. Вышли три офицера в полевой форме. Гауптман — капитан, майор и оберст — полковник. Максим напрягся. Один из этой троицы был точно Вайсман — плотный, ростом чуть выше среднего. Умное породистое лицо, офицерская выправка. Стрижен кардинально: волосы только на макушке, затылок и виски выбриты почти дочиста.

Он первым направился к калитке, остальные потянулись следом. Часовой отдал честь. Вайсман небрежно вскинул руку. Компания скрылась за забором. Автоматчик-часовой продолжил ходить.

Минут через пятнадцать капитан и майор покинули объект, сели в один из «опелей». Максим задумался. Вайсман не прятался, у него не было причины бояться.

В последующие полчаса ничего не происходило. Заступил за пост Сосновский. Пришла хозяйка с кастрюлей, пугливо постреляла глазами, пристроила обед на стол и поспешила убраться. Мирное польское население такая фашистская оккупация, видимо, не пугала.

Похлебка была съедобной, но в ней чего-то не хватало. Возможно, мяса. После еды Максим снова заступил на пост. Начиналось паломничество. К резиденции абвера подъехали несколько машин, люди проникали на территорию. Большинство было в форме, но присутствовали и гражданские. Максим уже сбился со счета, кто прибыл, а кто убыл. Двое пришли пешком — неведомо откуда и по каким делам. Приехали двое на мотоцикле, что характерно, в штатском. Пробыли в вотчине Вайсмана минут восемь, потом уехали.

Подъехал на мотоцикле щеголеватый офицер с отличительными знаками капитана, вынул из люльки фуражку, папку с документами, исчез за забором. Отсутствовал минуты четыре, наконец вышел из калитки, закурил. Часовой привычно вытянулся, потом повернулся спиной. Капитан направился к мотоциклу, передумал, начал с отрешенным видом осматриваться, окутывая себя табачным дымом. Взгляд его скользил по забору, по дому пани Ядвиги, по чердаку…

Максим вздрогнул. Он отнял окуляры от глаз, и дистанция до офицера увеличилась. Но все равно неприятно. Такое ощущение, что капитан смотрел ему прямо в глаза. Вряд ли это было возможно — грязное окно, он лежал посреди комнаты, тем более офицер смотрел против солнца…

Максим непроизвольно отпрянул от окна. Капитан постоял еще немного, потом словно очнулся, двинулся к мотоциклу. Ядовитая струя вырвалась из выхлопной трубы. Он развернулся на узком участке и умчался вверх по склону. Максим облегченно выдохнул: наваждение опутало…

Посетитель объявился минут через пятнадцать. Зашумели внизу, Буторин предупредил: на участке посторонний, незнакомец идет к дому. Снова беспокойно екнуло сердце. Максим скатился вниз, застегивая китель, натянул фуражку. В кобуре «вальтер», меньше всего хотелось бы его применять…

В дверь вежливо, но уверенно постучали. Шелестов переглянулся с товарищами. Буторин кивнул, отступил в смежную комнату, расстегивая кобуру. Сосновский остался в комнате, начал ковырять поварешкой в кастрюле.

— Да, прошу! — громко отозвался Максим.

Вошел тот самый капитан. Стройный, хорошо одетый. Форма ладная, по фигуре. Сам представительный, до синевы выбрит.

Сердце гулко забилось. Что бы это значило? Краем глаза Максим заметил пани Ядвигу в окне. Женщина заметила пришельца и, вместо того чтобы проявить любопытство, направилась в летнюю кухню.

— Хайль Гитлер! — вскинул руку капитан. У него были колючие, очень внимательные глаза.

— Хайль Гитлер! — отозвался Шелестов.

Капитан плутовато улыбнулся. Он покосился на Сосновского, приготовившегося к броску с поварешкой, засмеялся.

— Не умеете пока, надо тренироваться, — произнес он на чистом русском языке, вогнав присутствующих в ступор. Из смежной комнаты выступил ошарашенный Буторин. Он еще не понял, стоит ли вытаскивать пистолет.

— Успокойтесь, товарищи, это не засада, — вкрадчиво сказал капитан. — Вы прибыли сюда по моей наводке. Это я снабжаю центр информацией. Вас зовут Максим Андреевич, фамилия Шелестов. Остальных… простите, не знаю. Но согласитесь, это что-то значит. Я в курсе вашей операции, более того, именно я ее и предложил. Обойдемся без имен. Зовите меня, если угодно… Германом.

— Неожиданно, — пробормотал Максим. Впрочем, почему нет? Майор ГБ Платов как-то обмолвился, что агент закордонной разведки может сам выйти на контакт. — Присядете, Герман?

— Нет, спасибо. — Гость покачал головой. — Я на минутку. Подсказать решение проблемы, так сказать. И давайте говорить по-немецки, хорошо? — Он покосился на окно: — Береженого, как говорится, бог бережет.

— Согласен. — Максим вздохнул, переходя на язык Шиллера, Гете и рейхсминистра Геббельса. — Как вы нашли нас?

— О, это было только предположение, — уверил его разведчик. — Но оно оказалось верным. По всем приметам, вы должны уже находиться на месте. С чего начинается работа? С наблюдения. Откуда лучше всего наблюдать?.. Ну и так далее. Я обнаружил вашу мототехнику у калитки и понял, что не ошибся. Спасибо, что догадались замазать номера… Трое пропавших венгерских военнослужащих — ваша работа?

— Да, это мы, — признался Максим. — Их уже ищут?

— Пока нет, — пожал плечами Герман. — Их не могут найти, они пропали бесследно. Подозреваются в дезертирстве, немцы перекрыли дороги, ведущие на юг. Вы хорошо спрятали тела?

— Хорошо, — кивнул Максим.

— Ладно, в следующий раз действуйте по-другому, когда захотите получить транспорт. Будем надеяться, что обойдется. У вас не больше суток, прежде чем версия с дезертирством поменяется… или обнаружатся тела. Договоримся сразу, я уйду, и вы про меня забудете. У вас есть план?

— Пока нет, Герман. Наблюдаем. Стоит рассмотреть возможность зайти со стороны реки. Для этого нужно ждать вечера.

— Да, вы правы, река — это слабое место, — согласился Герман. — Я не такой знаток, но кое-что подсмотреть удалось. Вайсман — не трус, он убежденный фанатик своего дела, человек, владеющий огромным объемом секретных данных. У него прекрасная память, завидные организаторские способности, связи в высоких кругах. Он человек, хорошо знакомый с Канарисом, главой военной разведки. Вайсман в этом городке чувствует себя в безопасности. Но охрана ему положена, и она работает. Вайсман только вчера прибыл из Германии, он отсутствовал в этом районе больше двух недель, и мы начали тревожиться. Но нет, все нормально, теперь он здесь, держит в руках все нити, управляет невидимыми процессами. Что касается вашего покорного слуги, то он способен лишь передавать и получать сведения, у меня нет физической возможности выкрасть Вайсмана и переправить к нашим. У меня другие задачи, надеюсь, что я выполню их до конца, — при этих словах у капитана побелели скулы.

Шелестов постеснялся спросить, кто он по национальности. Возможно, немец. «Национальный ценз» работал. Имелся негласный запрет принимать на те или иные должности людей определенных национальностей. Но исключения имели место. А если руководство мыслило нестандартно и доверяло человеку, то эти исключения становились правилом.

— Территорию охраняют несколько автоматчиков. Вайсман не хочет раздувать штат охраны, и это нам на руку. Ворота, часть периметра, обратная сторона. Река, вы правы, слабое место. Она называется Зброев. Не отличается шириной, но глубокая, с сильным течением, есть омуты. На севере Зброев граничит с территорией конторы Вайсмана. У него комната во втором здании, вы могли его видеть справа. Там спуск к реке, место для купания. Мужчина спортивный, когда я был у него вчера вечером, он купался и выглядел довольным. Дальний берег не контролируется. По левому берегу иногда курсирует часовой, но предпочитает в вечернее время не мозолить глаза хозяину. Такое попечение его раздражает.

— Вы вхожи к Вайсману, Герман?

— Да, я был у него вчера, был сегодня. Привожу сводки из штаба дивизии для него лично и его аналитиков. Это данные полевой разведки, отчеты радиогрупп, информация о немецких войсках и тому подобное, вплоть до прогнозов погоды. По крупному счету, ничего интересного. Только не спрашивайте, сколько нервов мне стоило получить эту должность… Вчера, заручившись уважительной причиной, я прибыл к нему вечером, в районе девяти. Ординарец попросил подождать, дескать, полковник изволил купаться, а потом сел ужинать. Я могу иногда нарушать правила, имею допуск к малой толике тайн…

— Но нам к нему не подойти…

— Минуточку, не спешите. Есть лазейка. Не уверен на сто процентов, но способ зайти с реки имеется. Вы обладаете хорошей физической формой, значит, справитесь. По легенде вы связисты?

— Да.

— Тогда держите документы. — Герман бросил на стол тонкую папку. — Я сегодня отдал ему не все, как чувствовал. Это отчеты связистов о проделанной работе за последние трое суток. План прокладки телефонных линий, перечень радиотехнического оборудования, которое вермахт намерен использовать в этом районе. Вы сошлетесь на майора Зильберта из разведки дивизии, объясните, что эти донесения должны были отдать вчера, но имела место проволочка, и вы их привезли сегодня. Уверен, вас пропустят. Вручите бумаги Вайсману, правильно отдадите фашистское приветствие и уйдете. А дальше рекомендую сделать следующее… У вас есть бумага и карандаш? Я набросаю план, как он мне видится, выскажу свои соображения, а вы — свои…

Ночь понемногу переходила в утро. Сон был беспокойным. Максим вскакивал в холодном поту, прислушивался к звукам с улицы. Форточка была открыта, он прекрасно слышал, как храпит на летней кухне пани Ядвига.

Образ советского разведчика не выходил из головы. Вылитый немец — со всеми повадками и манерами, и только в глазах — глубоко запрятанная грусть. Прощаясь с ним, Шелестов спросил: будет ли война? Тот ответил утвердительно, даже не задумываясь: будет, тяжелая, страшная, с колоссальным напряжением и огромными жертвами. Это даже не обсуждается. Будут поражения, провалы на всех фронтах, Красная армия покатится на восток, как снежный ком с горы. Но Гитлер изначально ошибается. Нельзя нападать на Россию. Вся прошлая история наглядно это демонстрирует. И тем, кто этого не помнит, в финале становится очень плохо…

В десять утра полковник Вайсман убыл на служебном «Опеле» в неизвестном направлении. Нервное ожидание продолжалось до полудня. Затем он вернулся. А еще через пятнадцать минут мужчина в форме обер-лейтенанта подошел к воротам со стороны центральной части поселка. Пришлось проделать солидный обходной маневр. Он помахивал папкой с документами, небрежно отдал честь идущему навстречу унтер-офицеру. В ворота прибывающие машины не въезжали, останавливались на улице. Обычная мера безопасности — незачем устраивать проходной двор.

Под кустами стояла единственная на этот час машина: темно-коричневый «Мерседес». Значит, посетители в резиденции были. Но посетитель не мог больше ходить вокруг да около.

— Хайль Гитлер! — приветствовал он часового. — Обер-лейтенант Манн, батальон связи 16-й моторизованной дивизии. Документы для полковника Вайсмана. Я могу пройти?

— Вы пешком, герр обер-лейтенант? — спросил солдат, изучив протянутое удостоверение.

— Мотоцикл сломался у водонапорной башни, — поморщился Максим. — Пока починят… Время не ждет, пешком вышло быстрее.

— Понятно. — Часовой смерил его оценивающим взглядом. — Проходите в калитку. Крыльцо напротив. Кабинет господина полковника — прямо по коридору, в самом конце.

— Спасибо. — Обер-лейтенант вошел внутрь.

В горле сухость, сам на взводе, но лицо спокойное, походка деловая. Справа, как и говорил Герман, густая стена декоративного винограда, тянется вдоль забора. Просвет сантиметров семьдесят между забором и кустами. Там можно протиснуться боком, а куда дальше? Напротив калитки — маленький двор, дальше крыльцо, часовой возле дома отсутствует, достаточно того, на улице. Во дворе вообще никого — по крайней мере, на обозримом пятачке! Но такое бывает не всегда. Все непредсказуемо. И это подтвердил мужчина в замусоленном пиджаке, неожиданно скатившийся с крыльца. Он бодро двигался к калитке, извлекая из кармана пачку сигарет. Максим пошел ему навстречу. Разминулись, покосившись друг на друга. «Связист» взбежал на крыльцо, потянул дверную ручку.

Не сказать, что в здании было пусто. За ближайшей дверью кто-то разговаривал. Стучала печатная машинка. Дежурный офицер поднял голову. Максим снова предъявил удостоверение, кратко назвал цель визита. Пришлось сдать оружие — порядок есть порядок. Дежурный кивнул на коридор — туда. Здесь отсутствовала строгая пропускная система — иначе и невозможно, когда идет работа с большим количеством людей.

В коридоре пахло табаком. За дверью попискивала рация, бубнили люди. Молодой мужчина в кителе, без головного убора, бегло просматривал бумаги, обжигая пальцы тлеющей сигаретой. Здесь было несколько дверей, ряд стульев. В конце коридора — главная дверь, туда и отправился посетитель.

— Подождите, я занят! — раздраженно среагировали на стук.

Максим вздохнул, пристроился на ближайшее сиденье, положил папку на колени. Он был спокоен как никогда. Невозможно постоянно находиться на взводе! Курильщик с бумагами удалился в свой кабинет, он даже не глянул на вновь прибывшего. Максим откинул голову, закрыл глаза. Ощущалась легкая тряска. Нет, он не спокоен, что ни говори…

Открылась дверь, из кабинета Вайсмана вышел мужчина в форме майора. Аудиенция закончилась, путь свободен. Майор был задумчив, туманный взгляд его скользнул по стенам, по стульям, зацепил на одном из них посетителя. Потом мужчина зашагал по коридору, проследовал мимо Шелестова, который поднялся, чтобы приветствовать старшего по званию. Тот отмахнулся — сидите.

Максим опустился обратно. Заледенел позвоночник, ком застрял в горле, сдавил дыхательные пути. Интуиция была на месте, но как же поздно, черт возьми! Он надеялся, что ничем не выдал своего волнения. Это был Отто Григ — несостоявшийся нарушитель границы, выданный немецкой стороне. И Максим при этом присутствовал! Пусть не явно, в качестве стороннего наблюдателя, но все равно присутствовал…

Сердце билось, как бешеное. Прав был Платов — никуда не лезть. Но знать бы, где упасть — целый стог соломы бы натаскал! Григ уходил по коридору, но как-то замедлялся, исполняясь безотчетного беспокойства. Он что-то подметил — неосознанно, поверхностно. Но это «что-то» зацепило его внимание, стало тревожить. Он остановился, медленно повернулся, устремил неясный взгляд на обер-лейтенанта. Мысли метались, как муравьи в раздавленном муравейнике. Что он видел? Вот отходит лодочка от причала, Григ сидит, развалившись, наслаждаясь злостью советских офицеров. Взгляд скользит туда-сюда. Катер в стороне от причала, рядом грязно-зеленый фаэтон, там курят двое, смотрят равнодушно…

Мог ли он запомнить лицо одного из них? Вряд ли, в этом не было необходимости. Но сигнал из тренированной памяти поступил, и от этого никуда не денешься. Максим не выдал волнения, рассеянно посмотрел на Грига. Тот тоже смотрел на визитера, и мрачные тени скользили по породистому челу. Вспомнит — не вспомнит? А если вспомнит, то это просто совпадение, просто похожее лицо…

Шелестов уже напрягся, чтобы повалить фашиста ударом кулака и броситься вон! И все, провал по всем фронтам! Максим зевнул, отвел взгляд, подтянул к себе папку. Григ словно вышел из ступора, мотнул головой, избавляясь от наваждения, повернулся и двинулся дальше. Пот побежал по спине. Григ исчез за поворотом. Шелестов прислонился затылком к стене. Сердце билось, как барабан полкового оркестра. Григ может вспомнить — память штука внезапная. Нужно быстро делать дело и исчезать…

— Входите, кто там? — прозвучало из кабинета.

Он вскочил. Нет, надо спокойнее. Замер на секунду, взявшись за дверную ручку, перевел дыхание.

— Разрешите, господин полковник?

— Да уж, сделайте одолжение.

Полковник Вайсман был не в самом хорошем расположении духа. Он сидел за столом, погрузившись в чтение многочисленных бумаг.

— Хайль Гитлер!

— Да, что у вас? — Он раздраженно глянул на посетителя. Кабинет не большой, зарешеченное окно, открытая форточка. Вид на дебри декоративного винограда. Сейчас его не выкрасть. Можно прикончить — бесшумно, насмерть, а потом спокойно удалиться, но такого задания группа не получала.

— Обер-лейтенант Манн, батальон связи 16-й моторизованной дивизии, — представился «связист», протягивая папку. — Документы от майора Зильберта, просили срочно передать.

— Неужели? — Полковник забрал папку, бегло перелистал. — Но это сводки за позавчерашнее число… Почему вчера не прислали? — Он смерил посетителя неприязненным взглядом.

— Не могу знать, господин полковник! Я всего лишь посыльный. Полагаю, вчера эти бумаги просто затерялись…

— Ладно, идите, обер-лейтенант, спасибо, — махнул рукой Вайсман. — И передайте своему руководству, чтобы впредь были оперативнее.

— Так точно, господин полковник! — Шелестов вскинул руку и поспешил убраться.

Начиналось самое важное. Сейчас не спрячешься — часовой его видел и запомнил. Еще этот Григ, пропади он пропадом…

Коридор был пуст, но он не стал лететь как на пожар, шел спокойно, усмиряя волнение. В маленьком холле скучал дежурный. Вошел представитель младшего офицерского состава, кивнул дежурному, удостоил Максима беглым взглядом. Какого черта они тут неустанно ходят? Дежурный вернул Максиму «вальтер», тот неспешно поместил его в кобуру.

В окне просматривалась часть двора. Там курил Отто Григ! Офицер прозябал в одиночестве, прохаживался у ворот, пинал камешки. Задумчивость обуяла «нарушителя границы». Максим мысленно выругался, сделал вид, что заела застежка кобуры, потом зашарил по карманам. Пачка сигарет оказалась, разумеется, в дальнем кармане. Дежурный безучастно за ним наблюдал. Григ, похоже, отчаялся мобилизовать память, выбросил окурок в урну у калитки, распахнул ее и убрался прочь!

Шелестов вышел через несколько секунд. Замешкался на крыльце, прикурил. Находиться здесь не возбранялось. Двор был пуст. За забором зарокотал двигатель «Мерседеса». Машина разворачивалась на тесном пятачке — он видел ее сквозь щели в заборе. «Мерседес» уехал, Максим спустился с крыльца, быстро пересек двор. Прав Герман: все зыбко. Имеется запасной план, но он еще хуже основного!

Он вышел из калитки. Часовой оглянулся. Максим кивнул ему.

В этот момент началось представление. Завелся мотоцикл, разразились возмущенные крики. Немного в отдалении унтер-офицер пытался развернуться на мотоцикле, не заметил фельдфебеля, идущего по дороге. В результате столкновение — к счастью, без жертв. Оба возмущались, махали руками. Пострадавший прыгал на одной ноге, грозил кулаком, собираясь двинуть мотоциклисту по физиономии. Тот орал: «Какого черта ты лезешь под колеса?!» — «Эй, солдат, ты же видел, как все случилось, иди сюда!» — морщась от боли, фельдфебель махал часовому.

Спектакль разыграли вовремя, ни одной души в округе. Часовой бросил раздраженный взгляд на калитку, побрел к месту «аварии», подтягивая свисающий карабин. Максим попятился обратно, бесшумно прикрыл калитку.

Шум снаружи усилился, вспыхнула перебранка — товарищи прилежно отвлекали внимание охраны. Бог был рядом: во дворе опять никого, дежурный в окно не высовывался. Максим протиснулся между забором и декоративным виноградом. Секунды отбивали в голове ровный ритм. Он сместился еще на два шага, прижался лицом к забору. Заноза вонзилась в палец. Разве это план? Но другого не проработали, да и не могло быть другого плана!

Щели в заборе узкие, много не разглядишь. Буторин продолжал скандалить и, похоже, сунул-таки Сосновскому в глаз. Часовой призывал прекратить этот скандал. Нашли время и место! Шум неожиданно прекратился, затарахтел мотоциклетный мотор, транспортное средство убралось. Стало тихо.

Поскрипывала щебенка. Часовой вернулся к забору, недоуменно озираясь. Он видел обер-лейтенанта, выходящего из калитки, но куда тот пропал? Так быстро ушел? Возможно. До ближайшего переулка тридцать метров. Часовой колебался — заморочили парня! На всякий случай приоткрыл калитку, осмотрел пустой двор, пожал плечами. Погляди он за лохмотья винограда — и все бы понял. Но до этого дело не дошло, солдат закрыл калитку и снова начал прохаживаться вдоль ворот.

Неужели получилось? Из дома тоже не засекли странных маневров. Несколько минут Максим стоял неподвижно. Теперь спешить было некуда. Как сказал бы верующий — все в руках Господа. Шелестов начал медленно смещаться вдоль забора, стараясь не касаться кустарника. Но виноград подступал к самой ограде, и это становилось реальным препятствием. Ветра нет, кусты трясутся…

Он медленно, шаг за шагом, уходил от калитки, добрался до угла огороженной территории. Здесь забор примыкал к стене сарая. Журчала речка на перекатах. Вот и малина, как же без нее?..

Майор пополз, цепляясь за колючие стебли, оборвал пару веток. Северный угол сарая соседствовал с берегом. По его кромке тянулась тропа. Она огибала, по-видимому, всю территорию, имела выход на улицу, на западную сторону участка. Нужен ли тут часовой, если перекрыть выходы на тропу? Разве что от посягательств с противоположного берега. Тот берег находился далековато, зарос ивняком. Река Зброев несла мутные воды на запад. Недалеко от стремнины бурлила воронка — явно опасное место…

И все же часовой здесь был. Максим различил шум шагов и съежился под кустами малины. Появилась каска, потом сутулая спина, перетянутая ремнями. Часовой уходил по тропе, косолапя как медведь.

Максим скатился к обрыву, рухнул вниз. До воды два метра. Грязь уже не волновала, немецкая форма свою задачу выполнила. Обрыв был завален комьями глины, из него, будто черви, вылезали обрывки сухих корневищ. На западе просматривалось пригодное для купания место, там имелись ступени, прорубленные в склоне.

Он переполз через комья, прижался к обрыву. На преодоление двадцати метров ушло полчаса. Крохотный пляж был рядом: пологий вход в воду, обрамленный травой, далее — дощатые мостки. Снова шаги, майор вжался в обрыв. Часовому пришлось бы сильно нагнуться, чтобы его заметить. Максим дождался, пока солдат уйдет, выполз на край обрыва.

Герман не ошибался. До хибары, стоящей у реки, было метров пятнадцать. Постройка так себе, но не ветхая, два окна, одна дверь, крохотное крыльцо. В доме имелись печка и электричество — судя по трубе дымохода и проводам с изоляторами. От крыльца к реке тянулась утоптанная тропинка. Значит, здесь ночует полковник, когда загружен делами и не хочет терять время на дальние переезды. Но будет ли он здесь сегодня ночью? Если нет, можно потерпеть, посидеть на берегу еще сутки…

Не было смысла здесь торчать. Раньше темноты ничего не случится. Он сполз с обрыва, припустил, пригнувшись, вдоль воды, к ранее замеченной расщелине. Втиснулся в нее, обложился комьями земли, принял позу, в которой не так затекают конечности…

Время тянулось. Шелестов чувствовал голод, терзался жаждой. Вода была рядом, но он терпел, не хотел вылезать. Вокруг гудели какие-то насекомые, забирались за воротник. К вечеру стало холодать, но он держался. За время пребывания в расщелине Максим усвоил одно: часовой по тропе проходит раз в полчаса, службу несет формально, может даже помочиться с обрыва.

День завершался, заходило солнце. Иногда он слышал отдаленный гул — по проселочным дорогам перемещалась военная техника. Иногда в районе построек шумели люди. Хлопала дверь. Пару раз он различил голос Вайсмана. Стало темно, взошла луна — над головой завис ее ущербный диск. Тянулись минуты, складывались в часы…

Шаги, кто-то открыл дверь, потом запер ее изнутри на задвижку. Проплелся часовой. Максим машинально посмотрел на часы — начало одиннадцатого. Рассеянный лунный свет озарял циферблат. Полчаса в запасе. Можно делать все, что нужно. Почему Вайсман не идет купаться? Безобразие! Все надо делать именно сейчас — только так они успеют к своим до рассвета!

Он тихо вылез из расщелины, стал переползать к вырубленной в грунте лестнице. Выполз на обрыв, застыл. В доме за шторой горел тусклый свет. Максим пробежал пятнадцать метров, скорчился под крыльцом. Потом перебрался к фундаменту, потянулся к окну. Шторы прилегали не плотно. В мутном свете просматривались беленые стены, край стола, настольная лампа. Невнятный силуэт склонился над бумагами, перелистывал их.

Максим скрипнул зубами: у полковника точно не все дома. Он что, не имеет права на отдых? А ну, марш на речку! По крайней мере, это точно был полковник, и он точно был один.

Вот он поднялся, Максим насторожился. Но ничего не случилось, звякнула чашка, полковник наливал чай. Шелестов в нетерпении поглядывал на часы. Пять минут прошло с последнего появления часового, уже шесть… Постучать? Разве не откроет? А дальше по обстоятельствам, вернее, по черепу, потом тащить на речку и устраивать принудительное купание…

Он бы так и сделал. Уже изготовился, но в этот момент полковник опять поднялся. Заскрипели половицы. Максим попятился, дыхание перехватило. Скорчился под крыльцом, укрывшись куском гниющего брезента — больше нечем.

Отворилась дверь, прогнулись половицы. Полковник чиркнул зажигалкой, потом с наслаждением затянулся. Шумно выдохнул, крякнул. Идти на реку он не собирался, торчал на крыльце, создавая советскому лазутчику лишние сложности. Вот если бы Вайсман спустился…

Бог услышал молитву: что-то потащило полковника вниз. Он сошел со ступеней, стал прохаживаться возле дома, усердно дымя. Пока он смотрел только под ноги.

Максим отогнул край брезента. Полковник был в расстегнутом кителе, без ремня. Он повернул голову и взглянул на крыльцо…

Максим совершил прыжок, удививший его самого, и толкнул полковника плечом! Тот ахнул, дыхание перехватило от удара о землю, а ведь мог и заорать во всю глотку! Максим, оседлав его, нанес несколько ударов в челюсть. Полковник хрипел, закатывал глаза. Пришлось придушить — тот подавился, потерял сознание. Надолго ли?

Двенадцать минут прошло, встреча с часовым в планы майора не входила! Он схватил полковника за ворот и поволок по тропе вниз. Неудача — тот чуть не выскочил из кителя. Пришлось хватать под мышки, напрягаться, как бурлак на Волге. Туша была увесистая, задача становилась практически невыполнимой…

Он доволок полковника до берега, стащил со ступеней. Тот уже приходил в себя, мычал. Увесистая оплеуха опять погрузила Вайсмана в беспамятство. Максим стащил с него сапоги, снял китель, вытряхнул из форменных штанов. Семь потов сошло. Остались майка, трусы и носки. Купаться можно и в майке — особенно если хочешь ее постирать.

Все снятое майор аккуратно уложил стопкой на мостках. Сверху пристроил носки, рядом — сапоги. Немец, как явный приверженец порядка, не станет бросать вещи как попало. Он дотащил полковника до воды, потом вернулся к лестнице, стал затирать следы. Глина каменистая, хорошо утрамбована, пусть ищут…

Двадцать минут прошло! Шелестов вошел в холодную воду, волоча за собой полковника. Тот опять пришел в чувство, взбрыкнул, словно рыба взыграла у берега. Снова удар, и полное отключение от реальности. Приходилось думать. Перспектива не окрыляла. Но большая часть задания уже позади, такой пустяк остался!

Приходилось поддерживать полковника, чтобы он не нахлебался воды. Спасать утопающих майору как-то приходилось. Но тогда это была худенькая девушка в Алуште, а не туша немецкого офицера! Зайдя по пояс в воду, Максим вывернул спину, руки, пристроил полковника на хребте так, чтобы подбородок упирался в верхний шейный позвонок. Он плавно входил в воду, а когда ее уровень поднялся до груди, поплыл, делая энергичные гребки.

Немыслимая тяжесть тянула ко дну. Шелестов вытягивал шею, чтобы было чем дышать, и все же сумел нахлебаться. Он плыл очень медленно, приближаясь к стремнине. Сносило течением. Силы подходили к концу. Охватывала паника, он уже был готов сбросить с себя обузу, но продолжал плыть. Скоро появится часовой, он не может не заметить в свете лунной дорожки подозрительное явление!

Максим отдувался, выворачивал шею. Но плыл! Одолел стремнину. Не попасть бы в омут — их тут хватает. Сокращалось расстояние до берега, но все равно еще долго. Течение сносило — характер местности менялся, разредился кустарник. Отчаяние овладевало майором: он физически не мог справиться с задачей. Руки немели, он их не чувствовал. Заворочался за спиной Вайсман, он снова приходил в себя!

В последний миг, когда уже темнело в глазах, а конечности фактически отвалились, Максим почувствовал чью-то помощь! К нему подплыл человек, перевалил на себя полковника. Стало легче, он еще какое-то время может держаться на воде.

— Командир, это я, Сосновский… — прохрипел спаситель. — Я сам его доволоку, тут немного осталось… Можешь плыть самостоятельно?

Плыть он мог, а вот говорить — решительно нет. Течение у берега ослабло, он сделал несколько гребков. Дно под ногами! Здесь кусты расступались, образовалась маленькая бухта. Кто-то топал по воде навстречу, схватил за руку, выволок на берег и бросился помогать Сосновскому.

В ушах звенело, Максима рвало, он никак не мог отдышаться. Товарищи вытащили из реки нахлебавшегося воды Вайсмана, проводили реанимационные процедуры. Полковник исторг из легких воду, выгнулся дугой, закашлялся.

— Командир, он сейчас заорет, — предупредил Сосновский. — Что с ним делать?

— А ты догадайся…

Звук затрещины разнесся по воде — догадались правильно. Полковник подавился кашлем и в который уже раз потерял сознание.

— Мужики, где мотоцикл? — прохрипел Максим.

— За кустами, командир… Ты, это, стаскивай все с себя, в люльке старая одежда есть — у пани Ядвиги наворовали…

— Хорошо, потом. Работаем, мужики, работаем…

Его еще качало, но тело уже слушалось. Полковника заволокли в кусты. Крики на том берегу внезапно привлекли внимание. Самое время, это было неизбежно… Их снесло метров на сто, но все было видно. Блуждал огонек фонаря. К нему присоединились еще два. Часовой обнаружил одежду на мостках, поднял тревогу. Немцы спустились к воде, кричали — звали полковника. Перекрещивались лучики света.

— Вот вам, а не полковник, — процедил сквозь зубы Максим. — Купаться пошел, силы не рассчитал и в омут с головой… Докажите обратное…

— С русалкой повстречался, — нервно хихикнул Сосновский.

— Пусть ныряют, — бормотал Буторин. — Лишь бы у нас было время уйти…

Он смутно помнил, как за кустами во что-то переодевался — шмотки были древние, пахли нафталином, рвались от неловких движений. Полковнику забивали кляп в глотку — очень кстати очнулся. Буторин на хорошем немецком языке предложил Вайсману облачиться во что-нибудь элегантное. Тот гневно мычал, но натягивал на себя ватные штаны и рваную женскую кофту — его уже трясло от холода.

Мотоцикл вывели из кустов, утрамбовали в люльку добычу, повели его по тропе, толкая втроем. Заводить мотор было равноценно самоубийству. С тропы свернули в лес — это был разреженный сосняк. Битый час пыхтели вдоль опушки, делали остановки, прислушивались. Вайсман приходил в себя и снова погружался в беспамятство. На исходе часа решили прекратить это безумие, расселись по местам. Вайсман застонал под ногами.

Мотоцикл шел с перегрузом, буксовал на каждой кочке. Потом была дорога между перелесками. «Выключи фару», — шипел Максим. «Не могу, — отбивался Буторин, — она включается вместе с двигателем, зараза». Разозлившись, Максим откопал в багажнике гаечный ключ и одним ударом разнес осветительный прибор. Но толку от этого было мало — треск мотоцикла сводил на нет все попытки тайного передвижения.

Они обогнули городок с юга, вышли на проселочную дорогу. Дважды приходилось съезжать в кювет, прятаться за деревьями: жизнь в приграничной зоне кипела и ночью: то и дело сновали машины и мотоциклы. Но из зоны возможных поисков они ушли — очень хотелось в это верить. Пришлось съехать с дороги и двигаться опушками, периодически покидая мотоцикл и выталкивая его из ям. Они уже были в этой местности — глаза отмечали знакомые ориентиры…

Вскоре приноровились к непростым условиям. Километр за полчаса — тоже неплохо. Два знакомых леска по фронту: в одном они ночевали, от другого спешно ушли, избегая встречи с танкистами… В первом лесу царила темень, во втором переливались огни, там гудела техника, как призраки сновали многочисленные силуэты.

До места бывшего ночлега оставалось двести метров, когда свет фар застал разведчиков врасплох! Мимо неслась колонна мотоциклистов. Оставалось только молиться! Максим схватил за шиворот Вайсмана, выдернул его из люльки, стал спихивать в водосточную канаву — и откуда только силы взялись! Навалился сверху, стиснул горло. Остальные, по крайней мере, еще походили на военнослужащих немецкой армии.

Когда в свете фар показался мотоцикл и два унтер-офицера, колдующих с мотором, колонна сделала остановку. «Что случилось?» — поинтересовался офицер. «Поломка, господин гауптман, — пожаловался Сосновский, утирая пот с чумазой физиономии. — С вечера в рытвину попали, а еще какой-то идиот фару разбил…» Солдаты заржали, кто-то спросил, догнали ли они этого идиота? «Помощь нужна? — деловито осведомился старший. — Можем дотянуть до леса на буксире». — «Спасибо, герр гауптман, сами справимся, — поблагодарил Буторин. — Не в первый раз эта груда железа ломается. Поднаторели уже». Колонна отправилась дальше.

Максим вытащил полковника абвера из канавы, привел в чувство. Пришлось двоим бежать по полю за мотоциклом с важным пассажиром…

В лесу они долго приходили в себя, курили, жевали сухую снедь из запасов мертвых венгерских военнослужащих. Полковнику вынули кляп, предварительно скрутив руки.

— Святая Магдалина, это вы, черт возьми… — он узнал Максима в свете фонаря, стал стонать и плеваться. — Что вы делаете? Вы же офицер германской армии!

Он всматривался в чумазые лица своих похитителей, и страшное подозрение овладевало им все сильнее.

— О, майн гот… Вы русские? Какого черта! Это провокация, как вы смеете! Мы имеем договоренности, вы не можете так поступать! Вас поджидают очень крупные неприятности!

Похитители хихикали, полковник смертельно бледнел.

— Немедленно дайте мне уйти… — требовал он, но уже без прежнего энтузиазма. — Вы хотите крупный международный скандал? Вам нужен повод, чтобы германские войска вас наказали? Вы его дождетесь! Это неслыханно, это возмутительно! У вас все равно ничего не получится! Послушайте, почему вы все время молчите? — Его глаза заслезились, он усердно заморгал. — Да, я понимаю, вы служите в русской разведке… Но вы взяли совершенно не того! Зачем я вам нужен? Я не владею важными сведениями, ваше начальство только зря потеряет со мной время! Вы слышите то, что я вам сейчас говорю? Почему вы смеетесь? Я могу рассчитывать на ваше понимание?

— Не советуем, господин полковник, — отозвался Шелестов. — А про то, чем вы владеете, поговорите с нашим начальством. Оно понятливое, всегда вникает в чужие заботы. Вы отдышались, герр полковник? Просим простить, но дальше вы опять пойдете с кляпом. И большая просьба: не сопротивляться, выполнять все наши указания. Вы же понимаете, что в случае провала мы убьем вас первым?

Мотоцикл спрятали в кустах — он выполнил свое предназначение. Дальше ползли по полю. Военное присутствие в северном лесу, похоже, наращивалось — там беспрерывно что-то лязгало и гудело. Светили прожектора, периодически прошивая поле. Разведчики прятались в канавах. Полковник не внял предупреждениям и сделал попытку вырваться. Его прижали к земле, накормили черноземом, Шелестов зачитал ему ультиматум: за каждую подобную попытку, господин полковник, мы ломаем вам палец на руке, договорились? Десяти хватит? Подумайте хорошенько: на вашу разговорчивость на допросах это никак не повлияет, но будет очень больно. Как вы будете жить в плену без пальцев?

Вайсман прекратил сопротивление, теперь он впал в апатию. Ползли очень медленно, но к половине третьего ночи достигли края поля. Впереди тропа, за ней кусты, дальше Буг. Местность уже знакомая. На тропе мерцали огоньки — шел немецкий патруль. Пришлось опять сдавить горло пленнику — на одном доверии далеко не уедешь.

— Тише, командир, задушишь же… — предостерег Буторин. — Он и так уже весь красный…

Патруль растворился за кустами.

— Пошли, — скомандовал Максим. — У нас есть немного времени. Последний рывок, мужики, справимся?

Было бы глупо испортить все в последний момент! Вайсмана схватили под мышки, потащили к берегу. Буторин шел первым, прокладывал дорогу в зарослях. Вышли на берег, не удержались, покатились вниз. Полковник замычал — подвернул ногу. Остальные не пострадали.

— Раздеваемся к чертовой матери, — шипел Максим. — Не нужны нам эти драные лохмотья… И с Вайсмана все стаскивайте, пусть налегке идет. Одежду скрутить, привязать камни и — на дно… Эй, господин полковник, — Шелестов потряс пребывающего в прострации пленника, — раньше не было возможности спросить: вы плавать умеете? Советую не врать, вспомните про свои ухоженные пальцы…

— Командир, кончай, — поторопил Сосновский, — можем переправляться, наш наряд тоже прошел…

Это оказалось проще, чем представлялось. Откуда-то появились силы, открылось третье дыхание. Вайсман плыл самостоятельно — куда тут денешься? На середине реки его стало сносить, и вся группа устремилась вдогонку. Отменным пловцом Вайсман не был. Его поймали, развернули в нужном направлении. Он стал тонуть в том месте, где ноги уже коснулись дна! Конечности онемели. Он качался на воде, выставив вверх задницу.

«Якорь всплыл…» — сокрушался Сосновский, придавая пленнику вертикаль. Тот отплевывался, сделал слабую попытку вырваться и получил кулаком под нос: дескать, не русская водка, но тоже крепко!

Уже на берегу у полковника подкосились ноги, он повалился ничком. «Используем, как рычаг?» — из последних сил шутил Сосновский. Пленника вытащили на тропу. «Последняя стадия альпинизма какая-то…» — хрипел Буторин.

Люди падали без сил, сознание еле брезжило. Что-то прорывалось сквозь туман в голове, нашептывали голоса: триста метров на юг по тропе вдоль обрыва, потом в лес, там будет дорога, еще четыреста метров… Разведчики поднялись, стиснув зубы — как на штурм последней баррикады, пинали пленника: поднимайтесь, герр полковник! Вы уже в Советском Союзе, чувствуете пьянящий запах подлинной народной демократии? А ну, вперед, пока ускорение не придали!

Бежали, растянувшись, заплетались ноги. Мимо ползли деревья — очень медленно, но хорошо, что в нужную сторону! Майор помнил, где надо свернуть, но чуть не проворонил это место. Пошли по лесу, обнимая каждое встречное дерево, отыскали дорогу. Последние четыреста метров стали бесконечным марафоном. Знакомая поляна — интересно, их ждали? Рухнули без сил на землю…

Где-то рядом хлопнула дверца машины, кто-то выскочил на поляну.

— Мать честная! — Голос старшего лейтенанта Цветкова дрожал от волнения. — И не одни — с добычей…

И снова они натягивали на себя что-то чужое, скомканное, отдающее застарелым потом — люди Малютина предусмотрели все. Не беда, лишь бы доехать.

Машина тряслась по проселочным дорогам, объезжала посты армейцев и НКВД. Слипались глаза, окружающее воспринималось с трудом. Офицеры, оказавшись в расслабляющей обстановке, то и дело клевали носами. Пусть безжалостно трясет, пусть острые углы впиваются в ребра — все равно мы уже у своих!

Стонал связанный Вайсман. Его можно понять. Не оправдать, не посочувствовать, а только понять. Все рухнуло, жизнь потеряла смысл. Все, к чему он готовился, к чему шел, оборвалось, сделалось недосягаемым, превратилось в призрачный фантом. А главное, он отчетливо догадывался, что такое изощренный допрос в НКГБ и как тамошние мастера умеют развязывать языки…

Максим отключался, видения путались с реальными событиями.

В город въезжали дальними «огородами». Похоже, по дороге нарвались на проверку: Цветков изъяснялся матерками, совал постовым удостоверение, шипел, что это дело государственной важности, приказ самого первого секретаря, и если бойцы не хотят крупных неприятностей, они должны их немедленно пропустить…

Пропустили. Вскоре машина въехала на территорию дачи. Сменить Цветкова должны были только утром: и раз он прибыл сам, значит, событие экстраординарное! Тимашук закрыл ворота, побежал к крыльцу, спотыкаясь от волнения. С веранды посматривали заспанные Глафира с Екатериной. Двор освещался «дежурным» фонарем. Появился полуодетый Малютин. Ухмылялся Коган, которого вероломно оставили за бортом: мол, ладно, справились, молодцы, но со мной было бы легче и быстрее!

Прибывших качало от усталости. Они извлекали из машины обмякшее тело немецкого полковника. Вайсман молчал, лишь безжизненно поводил глазами, это был конец, он все прекрасно понимал.

— Товарищ майор? — опешил Максим, уставившись на спускающегося с крыльца Платова. — А вы-то какими судьбами? Нет, поймите правильно, мы бесконечно рады вас видеть, но… Вы были уверены на сто процентов, что мы доставим Вайсмана?

— Но вы же доставили… — Платов широко улыбался, пожимал руки офицерам. — Со мной двое коллег, Максим Андреевич, мы прибыли из Москвы специальным рейсом вчера вечером, самолет дожидается на аэродромном поле под Знаменкой… Послушайте, а ведь вы не ошиблись, это действительно Вайсман! — Он всмотрелся в мучнистое лицо пленника — того поддерживали под локти. — Как мы рады, что вы с нами, герр полковник! Счастливы приветствовать вас на гостеприимной советской земле. Вы же очень хотели сюда прийти? Считайте, что пришли. Нам очень жаль, но теперь вас ждет совершенно другая жизнь, кстати, неплохая, если вы выразите желание сотрудничать с органами… В подвал его, — распорядился Платов, обращаясь к незнакомцам, одетым в штатское. — Беречь, как китайскую вазу, относиться уважительно. Накормить, переодеть, пусть немного поспит. Хвостов, осмотрите пациента, подлечите, если надо — все необходимые лекарства найдете у Павла Егоровича. А то сдается мне, что нашего гостя неоднократно использовали в качестве боксерской груши… Максим Андреевич, понимаю, что того требовали обстоятельства. Объявляю вам благодарность от лица наркома и от себя лично. Никто не сомневался, что вы справитесь. Не засветились там?

— Были попытки, товарищ майор государственной безопасности. — Максим усмехнулся. — Пару раз находились на грани провала…

— Ладно, отчет потом, — махнул рукой Платов. — Не пойман — не вор. Доказать они все равно ничего не смогут. Всем отдыхать, товарищи. По сто пятьдесят, как говорится, и спать. Все разговоры — завтра. А кое-кому из нас, — он покосился на своих людей, невозмутимости которых позавидовал бы памятник, — предстоит бессонная ночь…

Глава одиннадцатая

Их никто не будил, не стоял над душой с винтовкой. Максим вернулся в мир только после обеда, мылся под душем, уплетал приготовленные Глафирой деликатесы.

— Мы прямо санаторные отдыхающие, — ворчал Буторин, спустившийся в столовую, чтобы повторить завтрак. — Просыпаемся, когда хотим, нежимся в кровати, прислуга прыгает вокруг нас, интересуется, чего изволим. А чего мы, кстати, изволим, Максим Андреевич? Наше задание выполнено? Можем возвращаться по камерам? Эх, поем-ка я еще икорки с горкомовского стола, когда еще удастся?

К вечеру появился мрачный Малютин, мялся, словно был не в своей тарелке, стрелял глазами.

— Неприятные новости, Максим Андреевич. Я только сегодня об этом узнал, честное слово… В тюремной больнице скончался Костров. Вроде шел на поправку, начал говорить, а тут очередное кровоизлияние в мозг и… в общем, не смогли врачи его вытащить. Сейчас тело находится в больничном морге.

— Бедная Инга Александровна, — покачал головой Максим. — Ей не позавидуешь. Хорошо, что к ней сестра приехала, есть кому поддержать.

— На этом неприятные новости не исчерпываются, — с трагической миной поведал Малютин. — Сегодня ночью особым отделом НКГБ были задержаны Инга Александровна Кострова и ее сестра Лидия. Такие вот пироги с котятами, — сокрушенно вздохнул Малютин, — их едят, а они пищат… Похоже, смерть Кострова их сильно разозлила. Женщинам вменяется контрреволюционная деятельность, пособничество участникам антисоветского заговора плюс всякая мелочь вроде недоносительства на врага народа… Нагрянули под утро, обеим дали пять минут на сборы. А ведь Инга Александровна только вчера утром вернулась из больницы…

— Павел Егорович, но вы же понимаете, что это полный абсурд… — Максим содрогнулся. Он не мог поверить своим ушам. Образ Лиды постоянно стоял перед глазами, помогал ему бороться с трудностями. Когда он думал о ней, сладкое тепло растекалось по телу. А он уже прикидывал, как бы вырваться за пределы дачи, нанести ей визит. А заодно извиниться, что нарушил обещание привезти Ингу из больницы. Он же не мог разорваться!

— Органы так не считают. — Малютин усердно отворачивался. — Следственный изолятор НКГБ забит до отказа, женщин временно поместили в тюрьму, расположенную в крепости. Предвижу вашу просьбу, Максим Андреевич. Я постараюсь все выяснить, сделать все возможное, по крайней мере, облегчить условия их содержания… Но повторяю, я не всесилен. У органов свое начальство, которое не подчиняется партийному руководству.

Максим сидел, оглушенный, выбитый из колеи. Рядом поднимался враг — реальный, зловещий, а безжалостный каток, запущенный несколько лет назад, продолжал калечить жизни собственных граждан. И этому, по-видимому, не будет конца. Под него мог попасть любой, даже беззаветно преданный и верный идеалам…

— Я уже в курсе, что ты, Максим Андреевич, проявлял интерес к сестре Инги Александровны, причем интерес, далекий от служебного. Мне жаль, м-да… Не волнуйся, майор, все образуется, вот увидишь…

Звучало не очень убедительно. Остаток дня Шелестов был подавлен, бесцельно слонялся по саду. Товарищи сочувственно поглядывали на него и, кажется, догадывались, что у командира на душе.

Полковник Платов с подчиненными весь день не выходил из подвальных помещений. Выбрались только с наступлением темноты — как землекопы из шахты. Платов и Малютин заперлись в кабинете, провели конфиденциальную беседу. Малютин по ее завершении куда-то уехал. Заспешили за пределы дачи и невзрачные подчиненные майора ГБ. Спешно убыли Цветков и Малашенко.

Максим сидел на веранде, когда вышел уставший Платов. В глазах его поблескивали искры, но смотрел он строго и требовательно.

— Не вставайте, майор, сидите, — отмахнулся он и стал прохаживаться по веранде, слушая, как поскрипывают под ногами половицы. — Я знаю про арестованных женщин — Павел Егорович поведал по секрету. Объясните, майор, зачем это? Вы не успели выйти из заключения, и сразу вас потянуло на амуры. Должны понимать, что это решительно не приветствуется. Напомнить, кто вы такой? Ладно. — Платов поморщился. — Надеюсь, вы ей ничего не разболтали и не пообещали, — он пристально посмотрел в глаза подавленному майору, криво усмехнулся. — Я понимаю, что «любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь» и все такое. Я даже готов понять и сделать вид, что ничего не было, если вы придете в себя. Надеюсь, у вас не хватит наглости просить меня похлопотать о судьбе неких гражданок? Не моя это прерогатива, в любом случае я бы не стал этого делать.

— Все в порядке, товарищ майор госбезопасности, — выдавил Максим. — Я сам во всем виноват, мне и исправлять свои ошибки. Надеюсь, они не фатальные… Есть новости по работе? Или наша задача выполнена, и мы должны обо всем забыть?

— Товарищ Берия просил передать благодарность вам и вашим людям. Лаврентий Павлович нисколько не сомневался, что вы справитесь. — Платов сел и вытянул ноги. — Непростые выдались двенадцать часов, гм… Герру Вайсману было очень неприятно, что с ним произошла такая история. Поначалу он возмущался, грозил жесткими ответными мерами, требовал передать его немецкой стороне — только так мы сможем смыть свою вину. Но человек он неглупый, понял, во что влип. Мы не давили, постепенно подводили его к неутешительному выводу. Пообещали сносные условия проживания — в случае полной откровенности. Он принял предложение в штыки, дескать, он предан своим идеалам, пришлось усилить нажим. Мы не ошибались, этот человек кладезь информации. Он знает на память всю свою агентуру в приграничных областях, в Минске, в Москве — даже там окопались несколько человек в Наркомате обороны, внутренних дел и даже тяжелого машиностроения. Щупальца агентурной сети есть практически везде. Поначалу он запирался и фантазировал, но быстро понял, что на это мы не клюнем. Он осведомлен не только насчет агентуры, он вхож во многие кабинеты гитлеровского рейха, прекрасно знает, как у фашистов все устроено, осведомлен об их планах касательно СССР, о готовящихся терактах и диверсиях на важных государственных объектах. С ним нужно работать долго и упорно, с привлечением самых опытных специалистов, способных вывернуть человека наизнанку, причем без пыток, а в располагающей доброжелательной обстановке. Это дело не одного месяца… Но в упомянутый временной отрезок мы вытягивали из него совсем другое. Надеюсь, вы понимаете.

— Он сообщил, кто «крот»?

— Да, — кивнул Платов. — Наш германский друг сломался час назад — выдал всех. Это люди в городском совете народных депутатов, в горисполкоме, в руководстве ж/д станции, на аэродроме и в структурах речного порта. Паутина опутала все руководство городского хозяйства. Нет смысла загружать вас фамилиями и должностями, вам это ни к чему. Сюда плюсуем офицера в гарнизоне крепости, самого «крота» при штабе 23-й дивизии и пару его подручных, которых он протащил к себе на должности… Вижу признаки вашего нетерпения, — усмехнулся Платов. — «Крот» — это начальник разведотдела 23-й стрелковой дивизии подполковник Градов Леонид Федотович.

— Я видел Градова… — изумился Максим. — Ездили с Малютиным в пограничную зону, там попали под обстрел, и люди Градова там же попали. Так возмущался человек, дескать, выполняем приказ, а фашисты с того берега имеют наглость стрелять…

— Это неглупый и исполнительный офицер, никто не мог на него подумать. Но в жизни всегда есть место сюрпризам, вам ли это не знать? Он не засланный казачок — наш человек, советский. Хорошо зарекомендовал себя в Финскую кампанию, на Халхин-Голе. У абвера имеется на него роскошный компромат, связанный со служебным подлогом в 1939 году. Статья расстрельная, даже разбираться не будут. Помимо прочего, Градову обещаны золотые горы в случае победы Германии. С ним имел беседу связник абвера, передал лучшие пожелания от адмирала Канариса. Вот и старается, полностью предал забвению былые идеалы… Операция начнется через час. — Платов посмотрел на часы. — Все действия должны быть скоординированы. Подозреваемые выявлены, локализованы, находятся под наблюдением. Пока никто ни о чем не подозревает. Брать будут одновременно — по всему городу и ближним окрестностям. Повальные облавы. Время операции — одиннадцать вечера. Хотите принять участие, Максим Андреевич? — Платов пристально посмотрел на собеседника. — Вы хорошо зарекомендовали себя за кордоном, уверен, что и здесь справитесь лучше штатных сотрудников НКГБ. Самый ответственный момент — арест Градова. Ваши люди, а также Цветков и Малашенко, имеющие полномочия проводить задержания. Задача в принципе несложная — дом Градова обложен.

— Да, товарищ майор, я готов, благодарю за доверие… — В горле пересохло, и как-то предательски задрожали поджилки.

Заранее сформированные группы шли по городу, врывались в дома, проводили аресты. Не обходилось без стрельбы. Кто-то пытался улизнуть, другие стреляли себе в висок — как и полагалось по инструкциям.

В 23:02 группа майора Шелестова въехала в пригородный поселок, расположенный к северу от городской черты. Граждане уже спали. Несколько поворотов и вот она — улица Лесная, где выделен дом для проживания подполковнику Градову. Выстрелы в дальнем конце улицы ударили по ушам! Там что-то происходило! Дьявол!

Малашенко чертыхался, орудуя рычагом передач, машина летела по щебеночной дороге. Происходило что-то незапланированное. Возможно, Градов получил радиограмму от хозяев с известием об исчезновении Вайсмана. Или обнаружил слежку за домом.

— Не стрелять! — истошно заорал из окна Цветков, когда они подъехали к распахнутым воротам. — Свои, НКГБ! Что тут у вас происходит, черт вас дери?

Обескураженные сотрудники объяснили: вырвалась машина из ворот, в ней трое, вели огонь из автоматического оружия, тяжело ранили лейтенанта Денисова. Остановить машину не смогли — прорвалась, умчалась на запад. Далеко не ушли, это было минуту назад. Но затевать погоню они не могут — машину сотрудники припрятали на обочине, так злоумышленники прострелили ей колеса, когда пролетали мимо.

— Кретины! — разорялся Цветков. — Всем оставаться здесь, тщательно обыскать дом, оцепление не снимать! Это может быть обманный финт!

Из дальнейших событий явствовало, что в машине действительно находились Градов с сообщниками. Дороги в этот час были пустые — скрыться им не удалось. Злоумышленники передвигались на «эмке» — не самой приспособленной для бездорожья машине.

Они появились в зоне видимости минут через восемь — блеснули задние фары. Преступники выбрали объездную дорогу, через деревню Вераски. Они неслись на всех парах, игнорируя ухабы и рытвины. Малашенко выкрикнул, чтобы держались, и начал выжимать из «ГАЗ-61» все возможное. Скорость была бешеная, дорога ужасная. Не дорога, а танковый полигон! Пассажиров швыряло по всему салону.

На западе простиралось поле, за ним — черная кромка леса. Дальше Буг, граница. Похоже, преступники знали, что делали, — дорожка была проторена.

Расстояние между машинами сокращалось. Выругался Малашенко, круто вывернул руль, едва не сбросив машину в кювет — объезжал оторвавшийся от «эмки» задний бампер. Такое ощущение, что машина шла не на бензине, а на матах! Когда приблизился лес, расстояние между машинами сократилось метров до семидесяти. В них стреляли из пистолетов — мелькали вспышки в ночи.

Высунулся Цветков, приладил к плечу «ППШ», тоже стал долбить. «Эмка» виляла, но шла. Уже мелькали деревья — погоня врывалась в лес.

Злоумышленники вырвались к реке на безлюдном участке. Это был район на полпути между хутором Гремячим и местом переправы группы Шелестова. Преступники бросили машину. Двое побежали к реке, третий (видимо, смертник) присел за капотом, бегло стрелял из «ТТ», менял обоймы.

Малашенко вывернул баранку, машина едва не перевернулась. Все, кто сидел по правому борту, открыли кинжальный огонь — всю группу перед отправлением на задание вооружили автоматами. Град свинца накрыл легковой автомобиль. Пули рвали обивку в салоне, пробивали колеса, оторвали крышку капота. Подручный Градова визжал от боли, катаясь по земле, обильно орошая ее кровью.

Его добил вырвавшийся вперед Коган. За Коганом устремились остальные. Обрыв в этом месте отсутствовал, берег плавно спускался к воде. Градов подвернул ногу, что-то вопил. Его прикрывал второй сообщник в форме старшего лейтенанта Красной армии. Он сделал несколько выстрелов, бросил гранату. Оперативники успели разбежаться, осколки просвистели мимо.

Градов рухнул у самой воды. Повалился ряженый старлей — слишком много свинца оказалось у него в голове. Преступников ждали на той стороне — из кустов открыли прикрывающий огонь. Градов возился в воде, делал судорожные попытки уйти на глубину. Что-то с ногой — то ли подвернул, то ли пуля пробила бедро. Но он был в сознании, не утратил решимости, знал, что по нему стрелять не будут.

Оперативники лежали, рассыпавшись — огонь с другого берега не давал поднять головы. Да еще этот чертов запрет не отвечать на провокации! Максим не понял, что с ним произошло, — он скатился со склона, слышал, как воздух вибрирует от пролетающих пуль, едва не задавил в воде Градова. Тот яростно пыхтел, отбивался. Максим треснул его по затылку рукояткой, поволок обмякшее тело, прикрываясь им, как щитом. Тоже рискованно — сообразив, что проиграли, фашисты могли пристрелить своего агента.

Он вытащил Градова на сушу, бросил на песок, сам рухнул рядом. Подползли Буторин и Сосновский. Один схватил предателя за ногу, другой за руку, стали вытягивать из опасной зоны. Рядом пули крошили комья глины. Еще рывок — и добычу перевалили через косогор.

Фашисты прекратили стрелять, осознали тщетность борьбы.

Градов очнулся, стал кричать, что это провокация, его подставили, он именно тот, за кого себя выдает. Пришлось утихомирить. С изрядным запозданием прибежал пограничный наряд, надрывалась лаем овчарка. Дружно орали, чтобы не вздумали стрелять, здесь действует НКГБ, проводится операция по пресечению деятельности вражеского подполья! Эй, кто там передергивает затвор? По шее захотели?

— Блестяще, Максим Андреевич, — похвалил майора по возвращении переволновавшийся Платов. — Вы не только исправили чужую ошибку, но и избежали собственных. Я рад, что мы не ошиблись в вас и ваших людях. Произошла, по-видимому, накладка. — Он как-то недовольно повел плечами. — Несколько минут назад я получил телефонограмму: срочный приказ наркома вернуться в Москву и привезти с собой «крота». Не совсем понимаю, почему такая спешка, но вынужден подчиниться. Градов ранен в ногу, но, думаю, выдержит. Через полчаса — на борт. Мои люди останутся здесь, будут продолжать разработку Вайсмана. Последний должен находиться только здесь, в подвале. Он передал нам важные сведения, но знает больше, чем сообщил. Рискну предположить, что этот экземпляр — наиболее важный из всех, что когда-либо попадали в наши руки. Всех, кого взяли сегодня ночью, завтра этапируют в Минск. Ваша задача в мое отсутствие — оставаться здесь и наблюдать за обстановкой. Я рассчитываю вернуться утром в воскресенье, то есть послезавтра.

— Вы не хотите везти Вайсмана в Москву? — догадался Максим.

Платов поморщился, недовольный догадливостью собеседника.

— Вы правы, не хочу. Пока не хочу. Вайсман сдал не всех своих подручных. Возможно, рассчитывает, что определенные силы в Москве помогут ему бежать. Мы же опасаемся, что его просто ликвидируют, как опасного носителя ценных сведений. Пусть временно посидит на даче.

— Вы уверены, что о нем никто не знает?

— Не могу этого утверждать. Но считаю, нам будет спокойнее, если Вайсман останется в Берестове. Это ненадолго. Ваша задача — охранять дачу и наблюдать за ситуацией. Я вернусь, и мы все вместе вылетим в столицу. Временно выполняйте распоряжения Павла Егоровича. Удачи, майор.

Суббота протянулась в тоскливом ничегонеделании. Неизвестно, чем занимались подчиненные Платова в подвале, иногда они выходили, курили и снова скрывались в подземелье. Глафира носила им еду.

Малютин прибыл только вечером, уединился с супругой. Было слышно, как Анастасия Львовна, обычно спокойная и даже пугливая, что-то раздраженно ему выговаривает. Несколько раз Павел Егорович спускался вниз, курсировал по веранде мрачнее тучи.

А после полуночи, когда все улеглись, случилось происшествие. Алексей Тимашук поднял тревогу, включил свет во дворе. Офицеры Шелестова скатились вниз, прибыли из своих каморок Цветков и Малашенко.

— Максим Андреевич, прикажи своим людям охранять внутренний периметр, — распорядился заспанный Малютин, — а то бог знает что творится в этих палестинах…

Тимашук был взволнован. Около полуночи он сменил Акулова у ворот. Не прошло и десяти минут, как ему почудился шум снаружи. Он приоткрыл окошко на двери и заметил, как на другой стороне улицы переместились две тени. Кто-то шмыгнул за угол, снаружи у забора зашуршала галька. Ему почудилось, что взвели курок.

Тимашук захлопнул окошко, кинулся к щитку, чтобы включить прожектор, поднял тревогу. Сбежались люди. Опасность временно отступила — желающих посягнуть на охраняемый объект не нашлось. Периметр остался в неприкосновенности. Но чувство тревоги не проходило. Такое ощущение, что снаружи постоянно кто-то присутствовал, вынашивая коварные планы.

— Черт, я не могу так рисковать, — бормотал Малютин. — Майор Платов ошибся, наши враги уже пронюхали, где находится Вайсман. С потерей остальных они смирились, а вот потеря Вайсмана — это для них катастрофа. Не выкрадут, так убьют. Боюсь, мы имеем дело с диверсионной группой, пришедшей с той стороны…

На задворках хлопнули два выстрела. Возникла паника. Часть людей помчалась туда. Сосновский спрятался за беседкой, шипел на остальных, чтобы не высовывались. Он видел, как несколько человек собираются перелезть через забор. Двое уже вскарабкались на гребень, он согнал их выстрелами. Шум услышала охрана поселка, и через пять минут примчалась машина.

— Грабителей спугнули, — объяснил военным Малютин. — Все в порядке, товарищи. На всякий случай пусть ваши люди обойдут периметр.

Минут пятнадцать охрана топталась за оградой, потом уехала.

— Нет, я не могу рисковать, — снова повторил Малютин. — Наш гость должен остаться в целости и сохранности. В этих стенах я не могу ему этого гарантировать. Цветков, звоните в НКГБ, пусть присылают машину и усиленный конвой. Вайсмана следует перевезти в тюрьму, выделить ему отдельную камеру и надежную охрану. Инкогнито сохранится — достаточно распоряжения первого секретаря горкома. Только так мы можем быть уверены, что с ним ничего не случится.

Максим колебался. В принципе Павел Егорович прав. Под такое дело немцы могли пригнать сюда целый взвод диверсантов и, не стесняясь, сделать свое черное дело. Это называется «крайние меры», когда другие уже не работают. Ситуация меняется, распоряжения Платова уже недействительны.

— Прошу прощения, товарищ первый секретарь, — недовольно проворчал Хвостов — подчиненный Платова, — но такое решение противоречит ранее поступившим распоряжениям. Я буду вынужден сообщить об этом в Москву.

— Да хоть на Луну! — разозлился Малютин. — Это ваше право, любезный, незачем мне угрожать. Здесь дача, а не тюрьма, можете понять элементарную вещь? Цветков, ты еще здесь?

Машина с отделением автоматчиков прибыла через десять минут. Часть красноармейцев осматривала местность. Еще через четверть часа с территории дачи выехали три машины: та, что прибыла с конвоем, и два местных «ГАЗ-61». Ночь, лица пассажиров не видны. Фигурант мог находиться в любой из машин. Это был умный ход. Ворота закрылись, колонна устремилась к крепости.

Цветков позвонил через полчаса, сообщил с облегчением в голосе, что новый узник уже на месте, обживается. Блок четвертый, камера двенадцатая. Начальник заведения получил все необходимые инструкции. Арестант изолирован не только от других заключенных, но и от тех, кто призван его охранять. Тревога не проходила, но стало легче. Ладно, пусть так…

Глава двенадцатая

Он очнулся перед рассветом. Зыбкий предутренний свет просачивался через щель в шторах. Беспокойство усиливалось вместе с потоотделением — промокла подушка. Что-то неясное, гадкое мотало душу. Почему? Диверсанты (или кто-то другой, если они не порождение страха первого секретаря) видели, как колонна уходит в тюрьму, им нет смысла вламываться в дом. Что-то другое? Но что?

Он всматривался в зыбкие очертания ограды, деревьев на другой стороне. Кто-то шевельнулся в районе беседки. Тимашук не спал, вспыхивал огонек папиросы.

В доме все в порядке, жизнь продолжается. Половина четвертого утра. Группа выполнила задание, остались технические вопросы. Днем прибудет Платов, заберет Вайсмана и — до свидания, Западная Белоруссия…

Максим припал к кувшину, выпил почти всю воду. Снова лег, закрыл глаза. В ушах гудело, словно где-то далеко летели самолеты. И ведь практически уснул под этот монотонный необъяснимый гул…

Мощный взрыв вытряхнул его из кровати! Оглушительно ревело, качались стены! Словно в эпицентр землетрясения попал. Он вскочил, взъерошенный, кинулся к окну и раздернул шторы. За окном уже светало, время четыре утра. Какая к черту ночь, сегодня самый длинный день в году!

Еще один взрыв — за пределами поселка, там поднимался густой дым. Рев самолетов разрывал мозг. Снова чехарда разрывов — а это, кажется, уже в городе, до которого всего одна верста…

Качалась люстра на потолке, сыпалась известка. Что такое?! Взрывы отдавались в мозгу.

По двору метался Тимашук. Он кинулся к калитке, выскочил наружу, тут же вернулся, прыжками помчался в дом. Навстречу выбежала всклокоченная Екатерина, что-то спрашивала с истерическим надрывом. Промчались по двору и выбежали за калитку подчиненные Платова — Хвостов и Галицкий, куда-то припустили по дороге. Пешком до крепости решили добраться?

И вдруг он все понял с пронзительной ясностью — как молния сверкнула. Неужели началось то, чего боялись и о чем не говорили?

Его пронзил какой-то сиюминутный приступ пещерного ужаса. В коридоре уже топали, ругались, кто-то скатывался по лестнице. Шелестов впрыгнул в сапоги (хорошо, что отключился, не снимая брюк), стал натягивать кофту, пиджак, нахлобучил зачем-то кепку. Оружия при себе не было, да и черт с ним, с оружием!

Он скатился по лестнице, влетел в гостиную. Там, хватаясь за сердце, металась Анастасия Львовна в ночной сорочке. Глафира пыталась ее успокоить. Какое тут спокойствие, стены ходили ходуном!

— Командир, что это? — кинулся к нему бледный как мел Сосновский. — Это что… война?

— Нет, учения, — огрызнулся он. — Где Малютин?

— В кабинете!

Он ворвался в кабинет, где полуодетый Павел Егорович судорожно накручивал телефонный диск. Пальцы срывались, на первом секретаре лица не было.

— Что там у вас творится?! — орал он в трубку, слушал ответ, дрожала рука, дрожали губы. — Вы в своем уме? Эй, алло, алло! — Он стал судорожно стучать по рычагу. — Дьявол, где связь? — потом невидящими глазами уставился на ворвавшегося Максима.

— Павел Егорович, что происходит? — проорал тот.

— Война, майор… — произнес Малютин севшим голосом. — Война… Фашисты наносят бомбовые и артиллерийские удары, уже перешли границу… Это ад, Максим Андреевич, они уже разбомбили половину города, речпорт, железнодорожную станцию… — Он начал надрывно кашлять. — Я дозвонился до крепости, до дежурного по горкому… В крепости идет бой, вроде держатся. Немцы обходят крепость, лезут на нашу территорию, вклиниваются танковые группы… Штаб 23-й дивизии в Соснах разбомбили, уничтожены все коммуникации, узел связи, бомбардировщики проутюжили аэродромы — ни один самолет не смог подняться в воздух… Наши подразделения разрозненны, отрезаны от крепости, их уничтожают по частям… О боже…

Малютина охватило оцепенение. Максим подлетел, вырвал трубку, стал стучать по рычагу, крутить диск. Невероятно, связь с Москвой пока была! Коммутатор соединил практически моментально.

— Платова мне! — проорал Максим. — Немедленно!

Слава богу, майор еще не вылетел в Западную Белоруссию! Пока соединяли, Максим дрожал от нетерпения. Малютин таращился на него выпуклыми глазами, вел себя, как рыба, выброшенная на берег.

— Шелестов, доложите обстановку! — выкрикнул Платов.

— Война, товарищ майор, немцы перешли границу… Я в доме Малютина, он рядом…

— Вы уверены, что это не провокация?

— Все плохо, товарищ полковник… Слышите взрывы? Немцы смяли пограничные кордоны, обложили крепость. Их танковые клинья уже повсюду. Красная армия… мы не знаем, где Красная армия. Военные аэродромы разбомбили. Немцы вот-вот будут здесь…

— Так, Шелестов, сохранять спокойствие. — Платов справился с собой, говорил сухо, внятно. — Это не ваша война. Не вздумайте лезть в нее, уяснили? Вы нужны мне живыми. Пусть воюют те, кто должен это делать, а у вашей группы особое задание. Я немедленно вылетаю. Надеюсь, посадочная полоса в Знаменке не пострадала. Это не военный аэродром, там только гражданские суда, учебное подразделение. Не думаю, что немцев интересует данный объект. Они его обойдут. Знаете, где это? Двенадцать верст на северо-восток от Берестова. Посмотрите по карте. Я буду там через несколько часов. Хватайте Вайсмана — и туда. Запомните, Вайсман должен быть жив. Это ваша главная и первостепенная задача. В бой не ввязываться, выполняйте свою миссию. Спрячьтесь в районе аэродромного поля, ждите самолет. Если со мной что-то случится, и я не прибуду, прорывайтесь на восток самостоятельно, но — никаких боев, это приказ! Вы поняли?

— Я понял. Есть вводная, товарищ майор. Вайсмана сегодня ночью перевели в крепость…

— Что?! — взревел Платов. — Да вы в своем уме, Шелестов?! Я что приказывал? Из дома ни ногой!

Максим объяснил лаконично, мол, так сложились обстоятельства. Кто же знал, что через несколько часов немцы вероломно нарушат мирные договоренности?

— Да мне плевать на ваш детский лепет! — гремел Платов. — Делайте, что хотите, но чтобы через четыре часа вся ваша компания, включая Вайсмана, была на аэродроме! Вы понимаете, что вас ждет, если вы не выполните приказ?

Он еще продолжал кричать, но связь оборвалась. В эфире установилась гулкая тишина. Малютин был бледный, как призрак. Он все понял. Не время выяснять, кто прав, кто виноват. Над головой ревели самолеты, рвались бомбы. Новый взрыв прогремел через дорогу — в клочья разнесло соседский дом, ломались и падали деревья.

— Максим Андреевич, мне некогда, я должен бежать! — Малютин схватил с вешалки брезентовую куртку, вылетел из кабинета. Крикнул уже из коридора: — Возьмите оружие в сейфе, там несколько пистолетов! Удачи, Максим Андреевич!

Дальше — каждый сам по себе. У первого секретаря своя задача, у особой группы — своя. «А ведь уже не увидимся», — мелькнула тоскливая мысль.

Он выгреб оружие из сейфа, рассовал по карманам обоймы, кинулся вниз. Самолеты над пригородом уже не носились. Взрывы гремели в стороне. На западе шел бой — там все сливалось в монотонный гул.

Максим раздал оружие своим ребятам. Они стояли перед ним, напряженные, в лицах ни кровиночки, немой вопрос в глазах: «Ну и зачем мы все это делали? Такие усилия — выявление агентурной сети, хождение к немцам, облава на «крота»?» Теперь все это казалось мелким, незначительным. Да и Вайсман где? До него уже не добраться!

Майор ставил задачу ломающимся голосом: в столкновение не вступать, без Вайсмана никто район не покинет, вытащить из крепости любой ценой! Никто не роптал, надо, значит, надо. Тем временем во дворе уже надрывно трещал двигатель — Акулов заводил машину. Малютин забрался на сиденье рядом с ним. Сзади разместились Цветков и Малашенко.

Надрывалась плачем Анастасия Львовна, ее опекала Глафира. Машина вынеслась из ворот, ушла направо. Женщины пропали в доме. Глафира кричала, чтобы Анастасия Львовна собрала все необходимое и спускалась в подвал. На улице небезопасно, нужно находиться здесь! Вторая машина тоже была на ходу. Максим сел за руль — не мог он доверить другим такое ответственное дело. Товарищи рассаживались следом. Подбежала растрепанная Екатерина:

— Максим Андреевич, возьмите меня с собой!

— Не могу, Екатерина! — кричал он, разворачивая машину. — У нас своя задача! Оставайтесь здесь, запритесь, работайте с Тимашуком! Если все станет плохо, действуйте по обстановке! Чем черт не шутит — вдруг все это ненадолго?

Она бежала за машиной, что-то кричала, а он уже вырулил на улицу и погнал за перелесок к стационарному посту.

Каждый в этот час хватался за соломинку: а вдруг действительно ненадолго? Может, немцы передумают, или что-то еще, или непобедимая Красная армия с неба свалится и погонит немцев обратно за границу…

Действительность напоминала кошмарный сон. Поваленные деревья, разрушенные дома, из которых вырывались столбы дыма. За заборами кричали люди. Валялась перевернутая «эмка» — бомба взорвалась прямо перед колесами.

Люди припали к окнам, потрясенно молчали. Дальше — еще одна воронка, которую пришлось объезжать. Поваленные деревья, изувеченные тела Хвостова и Галицкого, людей майора ГБ Платова. Зачем они пешком рванули в крепость? Рассчитывали в городе добыть транспорт? Видно, немцы знали, что в этом поселке обитают не последние люди, и один из авиаударов нанесли именно сюда.

Шлагбаум был раскурочен, будка перевернута. У поста — никого, все сбежали.

Над городом висело багровое зарево. Где-то периодически гремели взрывы, в небе кружили черные точки — самолеты.

На западе, в районе крепости, тоже все плавало в дыму. В городе творилось что-то невообразимое. Многие дома уже были разрушены, валялись тела горожан. Сновали машины. Люди выбегали из домов, нагруженные баулами, спешили к улице Фрунзе — она прорезала город с запада на восток. Истошно кричала женщина, потерявшая ребенка. Рядом с рухнувшим подъездом жилого дома сидел на обломках лавочки потрясенный милиционер — его лицо было зеленое, он ничего не замечал.

На улице Фрунзе было еще хуже. Приходилось прорываться через поваленные столбы и деревья, через ошеломленных людей, гудящий транспорт. Человеческая масса стремилась на восток — уйти подальше от ужасов войны.

— Что происходит? Где наша армия? — то и дело спрашивал кто-то.

Паника была повсеместно, тут и провокаторов не нужно. Но последние, по-видимому, работали активно — сеяли панику, выкрикивали лживые сообщения: дескать, немцев видели на соседней улице — они всех расстреливают, сжигают из огнеметов! А на юге танки прорвались, бьют по людям прямой наводкой!

Не было на юге никаких танков, немцы в город еще не вошли — бомбили, обстреливали из орудий, обходили с флангов.

Люди бежали на восток по тротуарам, по проезжей части. Приходилось постоянно давить на звуковой сигнал. Едкий дым щипал глаза. Максим вертел головой. Он практически не видел военных. Где все? В городе ведь был гарнизон? Убежали в крепость? Он ошарашенно смотрел, как мимо проплывает дом, в котором проживало семейство Костровых. Крайний подъезд, именно тот, где они жили, представлял собой груду развалин. Шальная авиабомба обвалила часть здания. На обломках копошились люди. Может, и к лучшему, что Инга с Лидой в этот день оказались в тюрьме? Нет, глупости, они бы все равно не стали сидеть дома…

Людей на улицах становилось меньше. Дымились развалины. Машина приближалась к западным предместьям. В районе крепости шел яростный бой — там царил адский грохот, все плавало в дыму.

— Командир, ты считаешь, прорвемся? — дрогнувшим голосом спросил Сосновский.

— Выбора нет, мы должны это сделать… — он не узнавал свой голос — глухой, осипший, — если кто-то не уверен в себе, может выйти и остаться. Я не буду в претензии.

Офицеры молчали, таращились в окна.

— Никто не желает выйти? — уточнил Максим.

— Не спрашивай, крути баранку, — проворчал Буторин.

Машина вырвалась из города, запетляла по дороге, объезжая воронки, разбросанные вещи, перевернутую машину, рядом с которой вперемешку валялись истерзанные тела военных и гражданских.

По параллельной улице в сторону крепости пылили два грузовика. В них сидели красноармейцы с карабинами. Не сказать, что машины были под завязку, но для защитников крепости это было подспорье.

Хаотически рвались снаряды — то здесь, то там. Фрагменты Троепольского укрепления — самого удаленного от границы — выплывали из клубов дыма. С этой стороны немцы еще не зашли.

Ворота крепости были распахнуты, шлагбаум сломан, там мельтешили люди. Но до крепости еще предстояло доехать. Слева петлял Мазовец, раздваиваясь на рукава. Справа поле, кромка леса. Оттуда по колонне грузовиков открыли частый огонь. В лесок прорвались немецкие танки!

Взрыв расцвел по правому борту одной из полуторок. Осколками прошило кузов, кабину, повалились за борт люди. Водителю, видно, тоже досталось — грузовик потерял управление, пошел юзом, нырнул в кювет и перевернулся. Вспыхнул пролившийся бензин. В одно мгновение машину охватило пламя.

Водителю второй машины пришлось остановиться — она оказалась в плотном кольце разрывов. Красноармейцы выпрыгивали из грузовика, разбегались по полю, залегли, стали отстреливаться. Немцы продолжали методично вести огонь — череда разрывов накрыла лежащих бойцов…

— Сволочи, что они творят… — процедил Буторин, стискивая кулаки. — Ну, ничего, мы им за это сполна отомстим…

— Командир, слева! — выкрикнул Коган.

Максим машинально крутанул баранку, еще не видя опасности. Машина заложила опасный вираж, скатилась в водосток, который, по счастью, оказался покатым, оттуда по касательной вернулась на дорогу.

Стреляли с противоположного берега Мазовца. Не было времени рассмотреть, кто именно. Шелестов крикнул, чтобы все пригнулись, сам припал к рулю, втопил педаль. Машина перелетела дребезжащий мостик, который почему-то еще не разбомбили, устремилась к воротам укрепления.

Они успели прорваться в крепость! Оттуда выезжал грузовик, набитый ранеными. Пришлось опять съехать в кювет, потом выбираться наверх. У ворот громоздились постройки, валялись мешки с песком. Наружу выскакивали полуодетые красноармейцы с винтовками наперевес, бежали к постройкам. Очевидно, чья-то умная голова дала приказ занять там оборону, ввиду возможного захода противника с тыла.

«Уходить им из этой крепости надо, — мелькнула не совсем достойная мысль. — В город бежать и там закрепляться. Эта крепость — чистая западня».

Внутри укрепления творился бедлам. Бой шел совсем рядом, за стенами — соседние фортификации сдерживали натиск немцев. Метались военные. Слева, в глубине укрепления, строились солдаты — многие в исподнем, кто-то перевязан. Кричал перед строем, потрясая кулаком, молоденький политрук — призывал до последней капли крови защищать родную землю. Через проходы в стенах выводили раненых, выносили тела убитых. В Цитадель, отделенную от укрепления высокой стеной, тащили ящики с патронами, пулеметные магазины.

«Где я вам возьму еще патроны?! — орал приземистый капитан. — Арсенал завалило! Рожу я их вам, что ли?!»

— Куда прешь? Кто такие? — бросился к машине лейтенант с перекошенным лицом. Максим что-то прокричал, сунул ему удостоверение: срочное задание, выполняем приказ первого секретаря горкома Малютина! Военный отмахнулся, припустил по своим делам.

— Сдуреть можно, — потрясенно бормотал Коган, поводя глазами. — Во взорванном муравейнике и то спокойнее…

Они побежали к зданию, где находилась тюрьма. На крыльце — никого, в караульном помещении — пусто. Конвойная рота в полном составе вступила в бой. Каменные стены, крутые ступени в подземелье. Только несколько вооруженных человек во всем комплексе. Из зарешеченной секции им навстречу вывалился бледный майор с петлицами НКВД.

— Вы куда? Кто такие? Сюда не положено… — у него был надтреснутый взволнованный голос. Снова удостоверение под нос, суровое до позеленения лицо.

— Быстро, майор! Нам плевать, кому и куда здесь положено! Мы прорывались под огнем, нет времени! Заключенный из 12-й камеры, 4-й блок. Его сегодня ночью доставил старший лейтенант Цветков. Мы должны его немедленно вывезти, это особо важный заключенный. Приказ товарища Малютина, первого секретаря горкома… Майор, не надо хлопать глазами, нет времени!

— Но… — Майор был растерян, моргал воспаленными глазами. — За этим заключенным уже прибыли… буквально пять минут назад…

— Кто?! — взревел Максим.

— Они были в форме офицеров НКГБ, показали документы… но я не всматривался. Сказали, что это приказ начальника особого отдела НКГБ товарища…

— Майор, вы кретин? — Максим схватил за грудки остолбеневшего охранника. — Вы понимаете, что вы натворили?!

— А что такое? — замямлил майор. — Пусть берут, мы все равно не сможем вывести заключенных… И расстрелять некому, их слишком много, не буду же я ходить по камерам с револьвером…

— Майор, это переодетые диверсанты! — Максим был готов засветить тугодуму в ухо. Совсем потерял от страха способность соображать. Такие только тюрьмами да зонами управлять могут, да и то в мирное время! — Неужели вас ничто не насторожило? Где эти люди?

— Они еще не уехали, спустились вниз с ключами…

— Где четвертый блок?

— Это туда… — Майор кивнул на винтовую лестницу. — По коридору, потом еще вниз…

— Есть в этом здании ваши люди?

— Только шестеро или семеро… Вся конвойная рота с раннего утра убыла на позиции…

— Собирайте своих людей и — за нами. Диверсантов нужно остановить…

Как же вовремя, черт возьми! Еще минута-другая — и они бы разминулись. Майор выхватил пистолет, кинулся к винтовой лестнице. Товарищи не отставали.

— Командир, осторожнее, — крикнул в спину Буторин, — не пори горячку, эти люди могут действительно быть сотрудниками ГБ…

К чертовой матери этих сотрудников! Он кипел от ярости. Скатился с лестницы, зашагал по узкому коридору мимо зарешеченных камер. Там сидели люди, он видел их воспаленные глаза, заскорузлые конечности, вцепившиеся в прутья решеток. Тюрьма гудела. Кто-то спрашивал, что происходит, кто-то смеялся, выкрикивал по-польски, что так вам и надо, клятым большевикам, познаете теперь на собственной шкуре, что такое Гитлер!

Он игнорировал этих людей. Пробежал по коридору, повернул, снова лестница… И тут услышал шум: поднимались несколько человек, попятился за угол, жестикулируя свободной рукой, чтобы не наступали ему на пятки.

Первым поднимался светловолосый лейтенант госбезопасности. Форма новенькая, сапоги надраены ваксой, рука на кобуре. Он двигался быстро, перепрыгивал через ступени. За ним спешил Вайсман — его никто не толкал, шел самостоятельно, в глазах огонек одухотворенности. Он облизывал сухие губы, пыхтел от нетерпения. Какие еще доказательства? Он прекрасно знал, кто за ним прибыл! За Вайсманом поднимался третий — плотный, в такой же форме, с маленькими недобрыми глазами.

— Стоять! — Максим выступил из-за угла, вскинул руку с пистолетом.

Немая сцена, все замерли. Окаменело лицо лейтенанта госбезопасности. Вайсман выпучил глаза, шумно выдохнул. Снова этот идиот, выдавший себя за обер-лейтенанта! Откуда он постоянно берется! Третий спрятался за Вайсмана. Стоящий впереди угрюмо разглядывал Шелестова, потом нахмурился, грозно пролаял:

— Что вам нужно? Уйдите с дороги! Мы выполняем приказ командира особого отдела!

— Начальника особого отдела, — с кривой ухмылкой поправил Максим. — Вы плохо подготовились, любезные. Времени не было?

Сомнений не осталось. Никакие они не офицеры ГБ. Отправлены в крепость, чтобы вытащить Вайсмана. На «авось» в этом случае не понадеешься — это исключительно русская привычка. Он может погибнуть при захвате тюрьмы, под завалами при артобстреле — да что угодно может случиться! Средний палец правой руки подцепил застежку кобуры — и это движение не ускользнуло от их внимания.

Ряженый лейтенант метнулся в сторону, выхватывая пистолет, но Максим уже давил на спуск. Выстрелы оглушили. Эхо заметалось между тесных стен. Лейтенант получил две пули в грудь, осел на пол, судорожно вздрагивая.

Второй открыл огонь из-за спины Вайсмана. Первая пуля ушла от стены рикошетом. Максим качался маятником, но стрелять не мог — мешал Вайсман. Это было безумие! Коган сзади ударил под коленку, швырнул его на пол и сам свалился, чтобы не оказаться под огнем. Вайсман закричал от страха, стал оседать на пол — ноги не держали. Второй «лейтенант» открылся, физиономия посерела, он закусил губу. Практически одновременно из-за угла выскочили Буторин с Сосновским и открыли беглый огонь. Они опередили лазутчика на долю секунды. Пули пробили живот и грудь. Диверсант согнулся пополам с мученической миной, попятился и загремел по ступеням, выполняя сложные пируэты.

— Коган, слезь с меня… — прохрипел Максим.

— Командир, ты бы лучше спасибо сказал, — обиженно пробормотал Коган, хватаясь за стену. — Радуйся, что оставил тебя Боженька на второй год… в живых, в смысле… На волосок ты был, чуешь?

— Молодец, Коган, благодарность с занесением… — Шелестова запоздало проняло, он подлетел, схватил за шиворот Вайсмана, чтобы тот не наделал глупостей.

— Не смогли, суки, — ворчал Буторин, показывая кулак покойнику. — Не смогли вы, падлы, не смогли…

— Но попытка была хорошая, — крякнул Сосновский. — Не прогляди ваш Боженька, хрен бы тогда что вышло.

Послышался топот, прибежал смертельно бледный майор, с ним несколько вооруженных красноармейцев. Они не знали, что делать, растерянно моргали.

— Почти успели, майор, — сплюнул Максим. — Ладно, не буду докладывать о вашем головотяпстве. Еще одно. Несколько дней назад в ваше учреждение были доставлены две женщины: Кострова Инга Александровна и ее сестра Лидия… фамилию не знаю, но отчество соответственно Александровна. Их надо немедленно вывести из камер и передать нам. Это тоже приказ первого секретаря горкома. Выполнять! — проорал он, видя, что майор стоит как столб. — Три минуты на исполнение, доставить к выходу! И уводите своих бездельников, пусть лучше крепость защищают, не нужны они здесь!

Все подались на выход, побежали гуськом. В этой ситуации никто не знал, что делать. Все, что было важным еще вчера, становилось никому не нужным сегодня.

— Ну, ты даешь, командир… — озадаченно покачал головой Коган. — В такую минуту думать о бабах…

— А что, сердцу не прикажешь, — с сомнением вымолвил Сосновский.

Они волокли по проходу обмякшего Вайсмана, награждали его пинками и затрещинами. «Шевелись, супостат хренов!» — орал Коган.

Снаружи все было плохо. Немцы начали минометный обстрел — в западной части двора гремели взрывы. Валялись тела, в дыму перебегали фигурки бойцов. «Всем в Цитадель!» — доносились крики.

Одна из мин рванула неподалеку, пришлось пригнуться.

— Получили, жиды? — внезапно на неплохом русском прохрипел Вайсман. — Теперь вам конец!

Тут же получил звонкую пощечину, упал на колени. Его схватили за шиворот, поволокли к машине. Максим припустился обратно к тюрьме. И вовремя — человек с винтовкой вытолкнул из здания двух женщин. Они прижимались друг к дружке, затравленно озирались.

Максим не сразу узнал их. Женщины в обносках кутались в рваные платки, на ногах — мужские ботинки. Лица серые, сильно осунувшиеся, остались только глаза — огромные, жалобные. «А ведь они удивительно похожи», — неожиданно подумал Максим. До того, как случилась беда, это были разные люди.

Он бросился к ним, чувствуя, как колотится сердце.

— Господи, это вы… — Инга прижала руку к груди. Потрясения последних дней превратили ее в безжизненную мумию. О смерти мужа она уже знала и, казалось, потеряла всякий интерес к жизни.

— Максим Андреевич, миленький… — простонала Лида. На глаза наворачивались слезы, она шмыгала носом. А вот ему в этот час было решительно не до сантиментов. Он схватил их за руки.

— Бегите за мной, быстрее! Да пригнитесь, здесь мины рвутся!

В соседней Цитадели уже шел яростный бой. Тарахтел пулемет «Максим», рвались гранаты.

Загнанный в ловушку гарнизон бросился в контратаку. Дикое «ура!» огласило старые стены, изувеченные снарядами.

Майор подталкивал спотыкающихся женщин. Они бежали, крича от страха, затыкали уши.

— Командир, ты спятил? — схватился за голову Сосновский. — У нас же не автобус, все не уедем!

— Уедем! — прорычал Максим, распахивая заднюю дверь. — Тут хоромы, смотрите, как просторно! Вайсмана на пол между сиденьями — невелика птица! Буторин, ты самый толстый, сядешь рядом со мной. Остальные, уж как-нибудь потеснитесь…

Люди, ругаясь, грузились в машину. Ничего, авто усиленное, выдержит. Двери захлопывали уже на ходу. С протяжным воем падали мины, расшвыривая брусчатку. В дыму терялась видимость. Мины ложились все ближе к восточному выезду.

Максим гнал почти вслепую. Не поздно ли? Отставить панику, они прорвутся! Машину тряхнуло — наехали на тело. Контуры ворот смутно проступали в дыму.

— Куда? Нельзя! — метнулся наперерез красноармеец с винтовкой. Мина рванула у него за спиной. Он дико закричал, стал извиваться.

Машину засыпало землей и щебенкой, треснуло стекло справа. Шелестов машинально взглянул в зеркало заднего вида. Все здесь, все целы, сидят, плотно прижавшись, и вроде как молятся.

Стонал Вайсман — неплохая оказалась подставка для ног. Вертелся Буторин, пытался опустить разбитое стекло, но его заклинило. Зачем? Свежим воздухом захотелось подышать? Машина с ревом пролетела глубокий арочный проем и вырвалась на простор…

Глава тринадцатая

Ландшафт за время их отсутствия кардинально изменился. Строения у восточного выезда лежали в руинах, повсюду валялись трупы, разорванные мешки с песком.

Минометная батарея вела огонь из северного леса. Оттуда же наступали танки, намереваясь взять крепость в кольцо. Перебегали к дороге фигурки солдат в серой полевой форме. Подкрепление из города не смогло пробиться к крепости, застряло на открытой местности. Горели грузовики, перегородившие дорогу. Пятилась по полю жиденькая цепочка красноармейцев.

Ударил пулемет. Рухнули несколько немецких солдат, остальные залегли, стали отползать. Пробиться в этом месте было нереально. Хоть дорога и раздваивалась, она находилась под огнем и полностью была изрыта воронками. Северная часть города, судя по всему, была захвачена. Там уже не стреляли.

Зато к югу от улицы Фрунзе творилось что-то страшное — взрывы следовали друг за другом без остановки, рушились дома. Красивый город превращался в груду руин. Ответвление от дороги он заметил случайно и не преминул им воспользоваться. Машина круто ушла вправо, вскрикнули женщины.

Дорога была вымощена щебенкой, петляла вниз, к берегу Мазовца, но вдруг отвернула влево, и река осталась в стороне. Вдоль проезжей части тянулись земляные валы, увенчанные шапками кустов. Здесь не было ни гражданских, ни военных. Но чувство опасности сверлило затылок — немцы рядом, они уже осваивают эту местность. Давно ли их обстреливали с берега Мазовца?

— Что происходит… Это сон… Этого не может быть… — потрясенно бормотала Инга Кострова.

— Инга Александровна, — крикнул он, — встряхнитесь, мы пока еще живы и никуда не собираемся! Поработайте головой! Вы дольше других прожили в этом районе! Куда ведет эта дорога?

— Это очень простой вопрос, Максим Андреевич… — бесстрастным голосом отозвалась женщина, — эта дорога переходит в улицу, которая пересекает загородный поселок… В этом поселке проживает Павел Егорович… Почему вы спрашиваете? Разве не этой дорогой вы ехали в крепость?

Удивительное дело, об этой короткой дороге Шелестов даже не подозревал. План города обновился в голове. На северной части орудуют немцы, единственный путь — пробиться на восток, далее — повернуть на север, в леса и поля, где немцев пока нет. Хотя кто их знает…

Он вдавил педаль. Вал на правой стороне скоро сошел на нет, образовалась лесополоса, за которой проглядывало поле. Слева небольшой лесок, затем дорога расширилась, потянулись заборы. Улица определенно была знакомой. Еще метров триста — и дача Малютина, потом воронки, перевернутые машины, трупы Хвостова и Галицкого… Возвращайся, сделав круг…

Он лихорадочно прикидывал варианты. Самый лучший — миновать дачу, за постом со шлагбаумом уйти вправо, на второстепенную дорогу, а не на ту, что пересекает шоссе и переходит в Кобринскую улицу.

Южные окраины — это умеренно густые леса, где есть возможность укрыться и переждать. Никто из пассажиров не возражал.

Максим опять взглянул в зеркало. Инга Александровна тяжело вздохнула и закрыла глаза. Лида еще дрожала. Потом подняла голову, их взгляды встретились, она попыталась улыбнуться. Он тоже. До чего же странно все складывалось…

— Командир, не спи, немцы справа! — крикнул Буторин.

Максим машинально дернул баранку, машина загуляла. На поле за лесополосой трещали мотоциклы. Они неслись наперерез, по касательной к дороге. Максим не сразу разобрался в ситуации, резко свернул на левую обочину.

Прямо по курсу злобно затарахтел пулемет. По дороге двигалось небольшое подразделение Красной армии, возможно, заблудилось или хотело прорваться в крепость. Там разворачивались машины, суетились фигурки красноармейцев. К ним спешили немецкие мотоциклисты.

Машину с группой Шелестова пока не засекли. Немцев встретил беспорядочный огонь из стрелкового оружия. Водитель головного мотоцикла потерял управление — мотоцикл начал петлять, перевернулся, разлетелись тела в мышиной форме. Заработали пулеметы, установленные в люльках.

Так уж вышло, что распахнутые ворота дачи Малютина оказались рядом. Машина, ломая ветки кустарника, въехала в ворота.

Шелестов машинально подмечал, что с дачей что-то не так: посреди двора, где была беседка, зияла воронка, веранда и передняя стена здания выглядели так, будто на них обрушился град камней. Из-под обломков торчали ноги — он узнал ботинки Алексея Тимашука — элегантные, отливающие темным лаком. Машины Малютина во дворе не было да и быть не могло, он уехал раньше Шелестова!

Максим заехал в глубину двора, свернул за дом. И, кажется, успел: на дороге уже ревели мотоциклы, дробно стучали «МР-40». Немцам было не до них — горстка красноармейцев приняла неравный бой. Но укрыться все же стоило.

— Женщины — туда, — кивнул он на приоткрытую дверь заднего хода, она была в трех шагах. — Укрыться в комнатах, не высовываться. Буторин, Коган — затащить в дом Вайсмана. Михаил — за мной.

Он выпрыгнул из машины, побежал за угол, распростерся у водосточной трубы. В затылок возбужденно дышал Сосновский. Стрельба на дороге стихала. Грохнул взрыв, и все закончилось. Доносилась каркающая немецкая речь. Солдаты беззаботно переговаривались, смеялись. Они шли за воротами — в стальных касках, с ранцами за плечами, с карабинами наперевес. Любопытная физиономия, украшенная веснушками, заглянула в ворота, оглядела разоренный двор. Заходить внутрь немецкий солдат не стал, что-то бросил сослуживцам, те дружно засмеялись.

— Вот сволочи… — бурчал Сосновский. — Какие же они сволочи… Командир, их убивать надо, всех до одного, к такой-то матери…

Максим не отзывался, кусал губы. По дороге в восточном направлении прошла колонна мотоциклетов. Прогремел средний танк, украшенный бурыми камуфляжными разводами. Из башни горделиво торчала пушка 37-го калибра.

Немцы вели себя буднично, непринужденно, и это поражало больше всего. На прогулку вышли? Затих гул танка, на дороге стало тихо. Со стороны крепости доносилась канонада — гарнизон еще держался.

— Что делать, командир? — зашипел Сосновский. — На дачке еще посидим? Только эту дачку немцы разрушили к чертям собачьим…

Шелестов стал отползать, не говоря ни слова, к задней двери.

Сердце защемило — невыносимо на это смотреть… Осколками бомбы, разорвавшейся во дворе, разнесло половину дома. Пройти на веранду было невозможно — там пол смешался с потолком. В гостиной тоже все перевернуто, разломано. Валялись обломки кресел и столов, корчилась перевернутая тахта. Видимо, Глафира так и не убедила Анастасию Львовну спуститься в подвал. Обе были здесь — их порвало осколками, вместо лиц кровавая каша — опознать можно только по одежде. Екатерины нигде не было видно, возможно, женщину миновала эта участь.

Он не стал впускать в гостиную Ингу с Лидой, кивнул на заднюю лестницу: давайте туда. Подобрать подходящую одежду в гардеробе Анастасии Львовны — все равно пропадать вещам. Пять минут на сборы, затем собраться в заднем дворе. И не бродить тут с потрясенными лицами — сейчас не время!

Буторин рыскал по кухне, бросал в авоську снедь — хлеб, помидоры, баранки. Коган охранял сидящего в углу Вайсмана. Оба с неприязнью разглядывали друг друга. Вайсман пытался усмехнуться, бормотал немецкие ругательства, которые на фоне русских были просто детским лепетом. Он в принципе был спокоен, видно, не утратил еще надежды вернуться к своим.

— Даже не рассчитывайте на удачный исход, герр полковник, — пообещал Максим. — Ваша война закончена. Да, немного шансов, что мы прорвемся. Но вам не стоит на это рассчитывать — ваша пуля дожидается у меня в обойме.

Немец вспыхнул, стал покрываться пунцовыми пятнами. Спустилась Инга Александровна — в широкой суконной юбке, серой кофте до колен. Заулыбался Коган, стал занимать ее разговорами. Лида задерживалась. Максим поднялся наверх. Она сидела на ступенях, уже одетая «по сезону» — мужские брюки, резиновые сапожки, куртка с длинными рукавами — идеальная для прорыва через болотистую местность. Она закрыла лицо руками, не шевелилась. Он сел рядом, обнял ее, она прильнула к нему, заплакала, потом подняла выразительные глаза:

— Максим Андреевич, это все по-настоящему происходит? Не сон, не маневры?

Он не стал ничего отвечать, погладил сколотые гребнем волосы, поцеловал ее в щеку.

— Это… вы так отвечаете? — Она задрожала.

— Да, Лида. Больше мне нечего сказать…

— Вы обещаете, что будете присматривать за Ингой… сколько бы нам ни осталось? Она такая слабая, не понимает, что происходит… Когда ей сообщили, что умер Николай, я думала, у нее случится инфаркт …

— Мы не бросим вас обеих, Лида… — Он сжал ее в объятиях, застыл на минуту, чтобы навсегда запомнить это сладкое чувство, потом вздохнул и отстранился. — Пошли, время не ждет…

Шансов на удачу было мало. Повсюду немцы. Местность на востоке сложная: глухие леса, овраги, чем черт не шутит.

Он отправил Буторина на разведку, тот вернулся через четверть часа. На дороге немцев нет, все ушли за шлагбаум в город. Надо спешить, возможно, скоро подтянутся основные силы, и тогда дорогу заблокируют.

Вайсману заткнули рот, чтобы не разводил тут вражескую пропаганду. Загружались с каменными лицами. Хоть пари заключай: сразу все закончится или протянут они еще какое-то время. Ну уж нет, Максим был настроен решительно: пробиться, всех сберечь, выполнить это долбаное задание!

Машина летела по дороге, увертываясь от препятствий. Несколько трупов немецких солдат приятно радовали глаз. За ними — ничего светлого и радостного. Застрял в канаве искалеченный бронеавтомобиль «БА-20» — боевой вариант «эмки», неплохо проявивший себя еще на Халхин-Голе. Но против немецкой военной машины шансов у него не было. Лежали трупы членов экипажа в черной форме. Из раскрытой двери свешивался рыжий паренек с распахнутыми глазами. Под рукой валялся «ППШ».

В окрестных канавах — другие трупы, испещренные свинцовыми отметинами — подразделение красноармейцев уничтожили полностью. Захрипели женщины — их тошнило. Тем не менее Шелестов сделал остановку, скомандовал: двое наружу, забрать автоматы и запасные диски. Лишним не будет! Теперь у каждого имелся свой «ППШ» и небольшой запас патронов.

Машина неслась, огибая препятствия. Знакомый шлагбаум с поваленной будкой, маневр направо, проселочная дорога тянулась вдоль автомобильного шоссе. Беглецы напряглись — несколько минут страха, и черный осинник скрыл одинокую машину от посторонних глаз. Трясло нещадно — такое ощущение, что шли на взлет.

— Герр полковник, вашу мать, вы зачем воздух испортили? — вскричал Сосновский и пнул пленника. — Вы только понюхайте, товарищи, что он натворил!

Пленник возмущенно дергался, мычал.

Скинуть напряжение было не лишним. Офицеры заржали, робко заулыбались женщины.

Немцев в лесу не было — незачем им прятаться по лесам! Они охвачены наступательным порывом, рвутся на восток, танковые клинья, словно нож масло, прорезают слабые позиции Красной армии! Состояние дороги не выдерживало критики — гнулись бамперы, трещали крылья. Дорога поворачивала на северо-восток — кто бы возражал!

На востоке грохотало сражение — там ревели самолеты, доносилась канонада. Дорога вырвалась из леса, пошла краем поля, вдоль неровного земляного вала. Вдали поблескивал петляющий Мазовец. Справа остался разоренный военный городок — в руинах лежали казармы, сторожевые вышки, заборы с пятиконечными звездами. Трупов не видно, видимо, солдаты успели уйти, прежде чем налетели немецкие бомбардировщики…

На вершине холма Максим притормозил. Панорама открывалась безрадостная. Все видимое пространство скрывалось в дыму. Слева горел город. Крепость на западной окраине накрыло черное облако. Справа, на востоке, вставало зарево пожара. Немцы действовали нахрапом — пробивались глубоко в оборону, заходили с тыла и методично уничтожали деморализованные части.

Дорога сбегала к полю, за которым простирался лес. От опушки до аэродрома — километров пять, было видно, как там плутает светлая полоса дороги.

— Да уж, это не книжка с раскрасками… — печально возвестил Коган.

— И не контурная карта, — пробормотал Максим, — на которой мы можем все поменять.

— Противно, мужики, — чертыхнулся Буторин. — Наши гибнут, держатся за каждый клочок земли, а мы бежим, как крысы. Нет, я все понимаю, важное задание, будь оно неладно…

— Даже слишком важное… — Максим перегнулся, пристально посмотрел на сопящего полковника абвера.

«ГАЗ» петлял по холмистой местности, вклинился в поле, заросшее клевером. Опушка приближалась на глазах. Дорога вливалась в ленту вдоль опушки. Максим уже выворачивал баранку вправо…

Что-то приключилось с их машиной! Она еще ехала, но скорость падала. Он выжимал до упора педаль акселератора, но двигатель не реагировал. Машина встала, упершись в кочку, пассажиры потрясенно замолчали.

— Командир, у тебя же бензин кончился! — вскричал Буторин. — Посмотри на стрелку, она же на ноль упала!

Такого не могло быть. Малютин обещал, что одной канистры хватит на триста пятьдесят километров! И все же индикатор топлива наглядно свидетельствовал, что бензина нет.

Шелестов спрыгнул на землю охваченный страшной догадкой. Обежал кузов, лег на землю, заполз под днище. Топливный бак действительно протекал! Видно, ударил на колдобине в лесу.

— Трещина в баке! Живо вторую канистру! — закричал он, выбираясь из-под машины.

— Так трещина же… — сглотнул Буторин.

— Плевать! — взорвался Максим. — Пока все вытечет, успеем проехать пару верст! Живо, мужики, живо…

Сосновский уже вытаскивал из багажника тяжелую канистру. Буторин вывинчивал крышку бензобака.

Но беда никогда не ходит одна! С запада из-за леса выворачивал массивный грузовой «Опель» с брезентовым тентом. За ним неторопливо пылили мотоциклы. Сердце сжалось, паника молнией сверкнула в голове!

А дальше началась свистопляска. Он метался между лесом и машиной, орал женщинам, чтобы бежали в чащу. Направление — северо-восток! Буторин, ты теперь родная мама Вайсману! Тоже в лес! Остальным — держать оборону!

Они стреляли из автоматов — ударили дружно, в три руки. Сосновский кувыркнулся в канаву. Коган присел за машиной. Максим перекатился в поле, вскочил на колено, бил короткими очередями, придерживая выскальзывающий из руки диск.

Для немцев тоже все вышло неожиданно. У «Опеля» треснуло лобовое стекло, тем, что в кабине, досталось крепко. Машина сошла с дороги, выкатилась на поле.

Из кузова выпрыгивали солдаты. Одни скачками уносились прочь, залегали, другие замертво валились под колеса. Орал подстреленный в живот унтер, захлебывался, скреб землю ногтями. С офицера, размахивающего пистолетом, пулей сбило фуражку — он перестал командовать и юркнул за колесо.

Из-за машины с ревом вырвались два мотоцикла. Загрохотал пулемет, пули пролетели над головами, не причинив вреда. Автоматы продолжали долбить. Голова пилота головного мотоцикла окрасилась кровью, он повалился на сидящего сзади. Мотоцикл запрыгал по ухабам, заорал пулеметчик в люльке, бросив свой пулемет. Мотоцикл перевернулся, пули пробили бензобак, и на дороге вспыхнул яркий костер.

Краем глаза Максим видел, как убегают в лес женщины, как врываются в кустарник. Буторин пинком спровадил Вайсмана за поваленное дерево, перепрыгнул, схватил за шиворот, потащил в лес, словно неживого…

Экипажу второго мотоцикла тоже не повезло. Но они хотя бы выжили. Водитель выкручивал руль, чтобы не врезаться в костер, машина ушла в сторону, нырнула в кювет, там и застряла. Пулеметчик полетел через голову, пилот ударился грудью о руль, заорал дурниной.

Пехотинцы за грузовиком стали перебегать, не прекращая огня.

— К лесу! — крикнул Максим. Он первым подхватил автомат, вприпрыжку припустил к опушке, давя ростки клевера. Приземлился в канаве, стал длинными очередями прикрывать отход товарищей.

Коган пробежал, пригнувшись, несколько метров, дальше пополз, пыхтя от усердия. Сосновский петлял, как заяц, катался, прыгал на корточках.

Кончился диск. Максим вставил новый, снова стал поливать свинцом. Выскочил из-за машины офицер без фуражки, стал кричать, призывая подчиненных идти в атаку. Пуля сбила его, как кеглю: офицер повалился навзничь, раскинув руки…

Ветки кустарника хлестали по лицу. Все были живы, бежали рядом с ним, утирая пот. В спину хлестали очереди, немцы не спешили входить в лес. Деревья мелькали перед глазами, заскорузлые ветки цеплялись за одежду. Буторин гнал Вайсмана, тот увертывался, но все равно получал по заднице.

Ковыляли женщины. Максим нагнал их в несколько прыжков, схватил Лиду за руку. Она ойкнула, но, увидев знакомое лицо, тут же приободрилась.

— Коган, помоги Инге Александровне! — крикнул Максим. — Быстрее, быстрее! Направление — туда! — Он махнул рукой, надеясь, что все его видят и пока соображают…

Это был безумный и изматывающий марш-бросок. Он терял из вида своих, терял ориентацию в пространстве. Впору было взвалить Лиду на спину! Местность прыгала перед глазами. За спиной стреляли — немцы все-таки вошли в лес. Справа хрустели ветки — Коган волочил Ингу. Слева Сосновский и Буторин поочередно награждали Вайсмана пинками, тащили за шиворот, если отставал.

В какой-то момент майор выпустил из вида происходящее справа. Лида задыхалась, подвернула ногу. Пришлось перевалить ее через плечо, и мир от этого сузился окончательно, все силы теперь уходили на перестановку ног…

Они выбежали на широкую поляну, фактически — на поле, к которому с юга подходила лесная дорога. Она разрезала пространство пополам, вела к заброшенному хутору. Постройки пустовали, по крайней мере, немцев там не было.

Он опустил Лиду на землю, она застонала, пыталась подняться, пожаловалась на боль в щиколотке.

Задыхался Вайсман. Бежать со связанными руками — то еще удовольствие…

— Вы за это поплатитесь… — хрипел он. — Я не понимаю, на что вы рассчитываете? Сдайтесь в плен великой Германии, и с вами обойдутся великодушно.

— Кстати, насчет великодушия, — выдохнул Буторин и отвесил немцу такую затрещину, что тот рухнул, как спиленный телеграфный столб.

— Мужики, постарайтесь нежнее, — нахмурился Максим. — Не забывайте, это в некотором роде китайская ваза.

Коган с Лидой где-то отстали. Максим ждал, но их не было. Никто не знал, куда они делись. Далеко в лесу гремели выстрелы. Лицевые мышцы сводила судорога. Только этого им сейчас не хватало!

— Мужики, хватайте Вайсмана, Лиду и — туда! — махнул он рукой на северную опушку. — Ждите в лесу, на хутор — ни ногой! Не вернусь через пятнадцать минут, продолжайте движение в северо-восточном направлении.

— Максим! — ахнула Лида, бледнея на глазах.

Но он уже бежал обратно в лес, проклиная нерасторопность Когана, защищался рукой от веток, увязал в прошлогодней листве. Бежать пришлось метров двести…

Заблудиться было невозможно. Он шел на смех и крики. Такое ощущение, что немцам надоело воевать, и они решили поиграть в футбол.

Он выполз из кустов, стиснув зубы, потянул за ремень «ППШ». Поляна небольшая. Первое, что он увидел, — безжизненное тело Инги Александровны Костровой. Женщину прорезала автоматная очередь. Она лежала, откинув голову, мертвые глаза смотрели на Максима, в них застыла боль. Она потеряла гребень, немытые волосы рассыпались по траве. Кровь еще сочилась из груди. Он не должен был проявлять чувства, просто подтянул к себе автомат.

Немецкие солдаты и впрямь решили развлечься. От дальнейшей погони они отказались — хоть кого-то отловили. Всех русских все равно не догонишь. Плечистые молодчики с засученными рукавами увлеченно пинали Когана. На роль футбольного мяча он не годился, но воякам все равно было весело.

— Еврей! Смотрите, это же настоящий еврей! — хохотал белобрысый детина с засученными рукавами. — А давайте посмотрим, как долго он продержится, прежде чем сдохнет!

Возражений не было. Веселье входило в раж. Вояк было четверо, они пока не били его по лицу, норовили попасть по другим чувствительным местам. Коган извивался, защищаясь руками. В глазах поблескивала предсмертная тоска.

Максим поднялся, расставил ноги. На него не сразу обратили внимание. Потом обнаружили и… застыли. Страх мелькнул в глазах белобрысого детины.

Максим стрелял, не целясь. В кого тут целиться? Кричал, ругался нецензурными словами, выпустил в немцев весь магазин. Ничего, в запасе оставался еще один, последний. Солдаты валились, как подкошенные — не устоять на ногах от такого количества свинца.

Максим перезарядил автомат, медленно приблизился. Один еще шевелился, он выпустил ему в спину короткую очередь. Коган поднимался с земли, держась за отбитый бок.

— Ох, спасибо, командир… — сипел он. — Такая вот беда приключилась… а у меня автомат заклинило… Ты, как бог, с неба свалился…

— Пошли, — поторопил Максим, — некогда… Держи, пригодится, — он сунул товарищу немецкий пистолет-пулемет.

Коган споткнулся возле Инги, посмотрел на нее с тоской. На щеке блеснула слезинка. «И его задело? — мелькнула печальная мысль. — Возле Инги постоянно крутился, слова какие-то говорил, поддерживал, помогал бежать…»

— Что случилось, Боря?

— Она коленом о пень ударилась, — глухо сообщил Коган. — Разбила, идти не могла. На себе тащил, сам упал, а пока поднимались… в общем, сам понимаешь… Ингу сразу подстрелили…

— Все, бежим, пора, Боря. — Он потянул товарища за рукав.

Путал их какой-то леший — уводил не туда. Трещали мотоциклетные моторы, перекликались люди. Максим вспомнил, что несколько минут назад пересекал тропу, способную пропустить мотоцикл. Значит, облава не ограничивалась убитой четверкой, в лесу были и другие немцы!

Затихло дребезжание, какое-то время еще доносились крики, потом все смолкло. Максим похолодел: немцам ничто не мешает пешим порядком выбраться к поляне!

Он ускорялся, путались ноги. Коган не отставал, хотя каждый шаг отдавался болью в отбитых внутренностях.

Он вскинул руку — на месте! Отступил за дерево, застыл. Потом на цыпочках вышел, поднимая автомат.

Немцы действительно бросили мотоциклы на тропе. Они стояли друг за другом, по направлению на юг. Ключи в замках, двигатели не работали. Солдаты ушли пешком на север, оставив возле техники сторожа. Упитанный лысоватый ефрейтор восседал поперек сиденья, погрузив ноги в коляску, и с аппетитом уплетал булку, наслаждаясь жизнью. Погода действительно была великолепной, чирикали птицы, лесной воздух благотворно влиял на организм. Ефрейтор блаженно закатывал глаза, аппетитно чавкал.

Обнаружив под носом ствол автомата, он открыл от изумления рот, оттуда вывалился непрожеванный кусок. Немец завороженно смотрел на дырочку ствола, потом медленно поднял глаза.

— Привет, — поздоровался Максим.

— Нет-нет, — забормотал ефрейтор, — не надо стрелять, подождите. Вы не должны этого делать. Вот, смотрите… — он сунул пальцы во внутренний карман кителя, вынул маленькое семейное фото. — Вот, пожалуйста, это моя жена Марта, это дети Гюнтер и Матильда, мы все живем в пригороде Франкфурта… У меня же дети, вы понимаете?

Он не знал, что «собеседники» владеют немецким языком, но, видимо, был убежден, что они обязаны владеть. Он не выглядел особенно испуганным — так, слегка шокированным, растерянным.

«Они считают, что это игра?» — недоуменно подумал Максим и переглянулся с Коганом. Тот насилу распрямился, презрительная усмешка исказила лицо.

— Они, значит, люди, а мы нет, командир?

— Выходит, так, — пожал плечами Шелестов.

— Вы же правильно все понимаете? — вопрошал ефрейтор, убирая снимок в карман.

— Да, все правильно, — бросил по-немецки Максим, — кушай с булкой, чего уж там, — последняя фраза прозвучала по-русски.

Коган выпустил в него короткую очередь. Ефрейтор опрокинулся на обратную сторону мотоцикла. Ноги застряли в коляске. Пришлось нагнуться и вытащить их.

— Поехали, — сказал Максим, заводя головной мотоцикл. — Держись за мной, только на пятки не наступай…

Привлеченные выстрелами показались возвращавшиеся соратники ефрейтора. Дойти до хутора они не успели. Хрустели ветки, раздавались встревоженные голоса. Коган задержался и, когда немцы приблизились, прошил кусты очередью из автомата. Он высадил весь магазин, выбросил автомат и с чувством выполненного долга выжал газ…

Дорога не отняла много времени. Метров двести на юг, там проселочная дорога на восток, с плавным загибом в северном направлении.

Ветки вездесущей лещины хлестали по щекам. На поворотах приходилось сбрасывать скорость, искать пяткой землю. Это была та самая дорога, что выводила к хутору! Два мотоцикла вынеслись на открытое пространство, обогнули убогие строения, устремились к дальней кромке леса. Где все, черт возьми?

— Не стрелять! — истошно кричал Максим. — Это мы! Выходите!

Мотоциклы кружились по опушке, рвали клевер — офицеры боялись выключать двигатели.

Показались, слава богу! Чумазые Сосновский и Буторин волокли под локти Вайсмана. За ними семенила Лида — потеряла гребень, порвала кофту, припадала на поврежденную ногу. Сначала обрадовалась, потом завертела головой, глаза наполнились страхом. Кинулась к Шелестову:

— Максим, где Инга? Почему она не с вами? Вы ее бросили?

Он отводил глаза, что-то бормотал. Она все поняла, исторгла душераздирающий вопль, схватилась за голову. Он не мог это слышать. Спрыгнул с мотоцикла, стал силой запихивать ее в люльку…

На север вела еще одна дорога — одно название — увитая корнями, заросшая чертополохом. По ней летели как на пожар. Пара верст до аэродрома, это правильное направление!

Дорога прорезала светлый сосняк и минут через пять вырвалась на простор. Солнце слепило глаза, в небесной синеве, словно маленькие истребители, носились стрижи. Справа, в низине, деревушка Знаменка, там могли быть немцы. По курсу — горстка построек за символической оградой, древние дощатые ангары, небольшое аэродромное поле. Жались кучкой старенькие «кукурузники» — явно неспособные подниматься в воздух. Здесь все выглядело нетронутым. Слишком жалкая мишень, чтобы тратить на нее бомбы. На краю поля виднелась лесополоса. Здесь не было никаких посторонних самолетов! Хотелось выть от отчаяния. Сколько часов прошло? За временем не следили. Мотоциклы вынеслись на поле, пошли кругами.

— Смотрите! — закричал Сосновский, вытягивая руку. Со стороны лесополосы бежал человек и отчаянно семафорил. Он был в длинной советской гимнастерке, перетянутой портупеей. Максим чуть не засмеялся, действительно, с чего он взял, что за лесополосой все кончается?

Человек остановился, но продолжал махать руками. А со стороны деревни опять коптил немецкий грузовик с солдатами! Он вырвался из седловины между холмами и медленно приближался. Какие глазастые, черти!

Человек уже был рядом — мужчина средних лет. Он махал за лесополосу — давайте туда! А когда мотоциклы промчались мимо, припустил за ними. Дорога огибала посадки и еще одно здание ангара. За ним прятался самолет — одномоторный пассажирский моноплан конструкции Москалева. Изделие явно не из тех, что выпускались в серийном порядке. Высокое шасси, приличный размах крыла — в противовес короткому фюзеляжу.

От самолета бежал еще один человек — взволнованный, бледный как мел. Майор ГБ Платов! Пилот все понял, запускал двигатель. Пропеллер плавно начинал вращение.

— Товарищи, дорогие, кто же сомневался, что вы прорветесь? — гремел Платов, пожимал руки, хлопал по плечам. Переволновался человек, уже не верил…

— Как долетели, товарищ майор? — поинтересовался Максим.

— Издеваетесь? — крякнул Платов. — Да нас дважды чуть не подбили. А парашюты, увы, не положены. Ну что, полетели, смертники? В пути все расскажете… Подождите, с вами женщина? — напрягся он. Лида под его взглядом съежилась, окончательно потускнела. — Максим Андреевич, я же вас предупреждал!

— Оставим здесь, товарищ майор? — деловито осведомился Максим — Немцам на поругание? Они как раз на машине сюда едут, скоро будут.

— Да вы понимаете, что вы делаете? — возмущался Платов. — Самолет рассчитан на одного пилота и шестерых пассажиров! А все по вашей милости и сердобольности!

— Не верю, товарищ майор, — настаивал Максим. — Где шесть, там и семь. Лидия Александровна — женщина хрупкая, практически невесомая… Товарищ майор госбезопасности, я вас очень прошу! — взмолился он. — Неужели вы не можете понять?

— Там немцы на грузовике! — доложил, подбегая, мужчина в гимнастерке. — Улетать отсюда надо!

— Ладно, все на борт, — скомандовал Платов. — Женщина — тоже. А с вами, Максим Андреевич, мы еще поговорим… когда-нибудь, — добавил он, пряча добродушную ухмылку. — Все на трап, дважды повторять не буду.

Пассажирский отсек позади пилота был узкий, тесный, с короткими рядами продольных лавок. Здесь было душно, неуютно, но кого это волновало? Лида прильнула к Максиму, тяжело дышала.

Все перепуталось у девушки в голове. Жизнь подбрасывала одну беду за другой, но она по-прежнему была жива. И странный человек, ворвавшийся в ее жизнь, тоже был жив. И если суждено теперь умереть, то погибнут оба — в одном самолете…

Летательный аппарат выкатывался на взлетную полосу, покачивал крыльями, убыстрялся, подпрыгивал на колдобинах. Трещали выстрелы — солдаты из грузовика открыли огонь.

— Мамочка, мамочка… — лепетала Лида, с силой зажмуривая глаза.

Самолет оторвался от земли, резко набирая высоту. Выстрелы становились далекими, глухими. Самолет качнулся, его немного повело в сторону, но пилот справился с управлением.

Максим повертел головой. Облака неподалеку — откуда они взялись? Небо было ясное.

— Терентьев, все в порядке? — громко спросил Платов. Как ни странно, шум мотора не заглушал его голоса — кабина была неплохо герметизирована.

— В крыло попали! — отозвался летчик.

— Выдержим?

— Надеюсь. — Пилот нервно засмеялся.

Самолет развернулся в воздухе, дал крен на крыло. Открылась задымленная панорама в районе границы. Сжалось сердце. Люди молчали. Никто не верил, что все кончилось. Нельзя в это верить. Только расслабишься, обрадуешься — и какой-нибудь истребитель из-под облаков…

Платов с интересом разглядывал Вайсмана, сидящего напротив. Тот съежился, опустил голову. Ему развязали руки — пусть прыгает из самолета, если хочет.

— Что происходит, товарищ майор госбезопасности? — спросил Максим.

— Да, мы получили радио, когда летели сюда, — кивнул Платов и слегка побледнел. — Немецкие войска атаковали СССР на всем протяжении западной границы, тем самым вероломно нарушив пакт о ненападении… — Платов пристально смотрел в глаза немецкому полковнику. — Пока Красной армии похвастаться нечем, мы отступаем. Но не везде. Крепость в городе Берестов пока держится, ее защитники сковали немало гитлеровских войск и даже переходят в контратаки. Эти люди — герои, они превзошли порог человеческих возможностей. Я не пропагандист, Максим Андреевич, следует готовиться к тому, что война будет долгой и кровопролитной. Но свое первое задание вы с честью выполнили. Готовьтесь к следующему.

Он поедал глазами пленника и не мог удержать ехидную усмешку. Она не нуждалась в переводе. Вайсмана отработают на все сто, выжмут полностью. Он владеет уникальными сведениями — и это огромный козырь. Он знает всю структуру абвера, прочих учреждений гитлеровского рейха. Планы фюрера, направления главных ударов, особенности работы и мышления немецких агентов и военачальников. Если всю эту информацию грамотно использовать, результат будет, обязательно будет.

— Максим Андреевич, — глухо прошептала на ухо Лида, — а вы точно в горкоме работаете?

— Маленький нюанс, Лидия Александровна, — он тоже склонился к ее уху, — мы можем говорить о чем угодно, кроме запретных тем. Вы это хорошо понимаете? Это к вопросу о вашей собственной безопасности.

— Кажется, да… — неуверенно пробормотала девушка. — Вы не подумайте, Максим Андреевич, я, может, и слабая, но очень умная, находчивая и сообразительная. Не волнуйтесь на мой счет.

Он улыбнулся, но тут же спрятал улыбку, перехватив строгий взгляд Платова. В самом деле, нашел время улыбаться…

Content

Александр Тамоников
Группа специального назначения

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая