НА СУШЕ И НА МОРЕ

Путешествия Приключения Фантастика

Повести, рассказы, очерки

Государственное издательство

географической литературы,

Москва

1963

*

Редакционная коллегия:

П. Н. БУРЛАКА, И. А. ЕФРЕМОВ, Б. С. ЕВГЕНЬЕВ

И. М. ЗАБЕЛИН, А. И. КАЗАНЦЕВ,

Г. В. КУБАНСКИЙ (составитель), С. Н. КУМКЕС,

С. В. ОБРУЧЕВ

Ответственный секретарь

Н. Н. ПРОНИН

Обложка, форзац и титул художника

А. Д. ГОНЧАРОВА

В. Клипель, В. Сысоев

СВЕТЛЫЕ СТРУИ АМГУНИ

Повесть

Рис. А. Семенцова-Огиевского

Глава первая

Раннее утро. Серебряная протока спит. Спят тальники, валом подступившие к берегу, спят травы, спит рыба. Пожелтевшие листья демку — стрелолиста — отчетливо выделяются на темной, торфянистого цвета воде. Вперемежку со стрелолистом лежат красноватые узорчатые листья чилима и зеленые блюдечки кувшинки. В глубине, сквозь коричневатую толщу воды можно увидеть стелющуюся по дну траву, сочную нитчатку, гибкую и шелковистую. А у самой воды, среди тальников, растет широколиственная осока, не та болотная, что режет ребятишкам босые ноги своими зазубренными краями, а совсем иная, нежная, сочная.

Тихо. Над рекой торопливо летит стая уток — клохтунов. Стремительно проносятся они серединой Серебряной протоки и вдруг резко, словно подброшенные невидимой пружиной, взмывают вверх и уходят в сторону.

Что-то темное шевельнулось в зарослях тальника. Ветки качнулись, и из кустов высунулась сначала горбоносая голова, затем показался и сам сохатый — громадный, с черной полосой, протянувшейся по всему хребту, больше похожий на обгорелый выворотень, чем на лося.

Сохатый прислушался, наставив длинные уши в одну, в другую сторону. Убедившись, что опасности нет, осторожно спустился в воду так, что видны были лишь спина да голова с большими ветвистыми рогами. Лось погрузил голову в воду и долго что-то там искал, пошевеливая могучей шеей, и маленькие быстрые волны разбегались от него к берегам. Наконец он с шумом выбросил голов}г из-под воды: изо рта свисали пучки зеленой осоки — нитчатки и длинные стебли стрелолиста. Вода прозрачными струйками стекала с его мокрой «бороды». Демку была вкусная, и сохатый не собирался покидать это своеобразное пастбище, пока не наестся.

Летний день разгорается быстро. Солнце выкатилось из-за сопки и тут же стало сгонять росу с кустарников. В воздухе зазвенели первые слепни и мухи, закружились над сохатым. Он мотнул головой и полез в кусты. В это время, за месяц-полтора до гона, он носит неокрепшие, болезненно зудящие рога, покрытые нежной кожей, а мухи-кровососки так и липнут к пораненным местам.

С кормовых мест сохатый возвращается одной тропой. Он миновал заросли низкорослой кудрявой козьей ивы и стал подниматься на пригорок в частый лиственничный лес. Шел не спеша, помахивая тяжелой головой. Лось — сильный, могучий зверь, и ему некого опасаться летом в тайге, кроме человека да матерого медведя-шатуна. Но медведю, как и лосю, сейчас достаточно растительной пищи.

Он не обратил внимания на проволоку, свисавшую над тропой, как не привык обращать внимания на ветви деревьев. Просто, когда что-то его задержало, дернулся посильней. Но это «что-то» оказалось крепким и, обхватив сохатого за шею у самых лопаток, не пустило вперед. Лось хотел повернуться и обойти это странное препятствие, но «что-то», соскользнув от лопаток ближе к голове, сдавило ему шею и дернуло обратно. Глаза лося налились кровью, он стал рваться, бить копытами землю и, хрипя от удушья, свалился полузадохшийся. Браконьерская петля держала его, не отпуская, мертвой хваткой.

На берегу Серебряной протоки приютилась охотничья избушка. Кем она была построена и когда — неизвестно, и, поскольку на нее никто не претендовал, здесь хозяйничал Роман Ермолов.

Зимовье ему очень приглянулось — оно было незаметно с реки; кто не знает, проедет мимо и не увидит. Зимой и летом поблизости проходили лоси, изюбры, а люди почти не заглядывали, и это имело для Ермолова первостепенное значение. Он жил охотой и рыболовством.

Что же толкало его к уединению? Неужели только боязнь, как бы кто другой не перехватил добычу? Причина крылась в другом — во взгляде на природу. Ермолов мог бы сформулировать свой взгляд довольно кратко: после меня — хоть потоп! Добыть побольше пушнины, мяса — другой цели он себе не ставил. Правила охоты, ограничения только мешали ему развернуться.

Первое же столкновение с законом кончилось для него плачевно: за браконьерство он был исключен из колхоза. Одно повлекло за собой другое: потеряв связь с колхозом, он уехал на Чукчагирское озеро и поселился у негидальца Дабагира. Здесь ему приглянулось: в отрогах близлежащих хребтов водились соболи, да и другого зверя было достаточно. Именно в этот смутный для него период, скитаясь по долине Амгуни и перебиваясь случайными заработками — то сбором ягод или орехов, то рыбалкой и охотничьим промыслом, — он и наткнулся на покинутое кем-то зимовье на Серебряной протоке.

Избушка была на полпути между эвенкийским селом Могды и районным центром, и сюда из-за отдаленности не доходили ни охотники эвенки, ни русские промысловики.

Таким образом, Ермолов оказался в центре охотничьих угодий, которые никто не посещал, кроме различных экспедиций. А тем, как известно, не до охоты, да и кочуют они по тайге большей частью летом, а не зимой.

Не связанный семьей, он иногда месяцами не появлялся в своей избушке. Как и у всякого промысловика, у него было снаряжение, одежда, палатка, выделываемые на обувь и одежду кожи и многое другое.

Все это он не мог таскать за собой на оморочке, надо было где-то иметь хранилище. Зная исключительную честность эвенков и негидальцев, он спокойно оставлял свое имущество либо у Дабагира, либо в своей избушке. На днях он решил съездить к приятелю — линейному надсмотрщику, жившему неподалеку на контрольной станции: авось, тому привезли продукты и удастся разжиться водчонкой; Проплывая Серебряной протокой, он увидел подымающегося на берег сохатого. Бык был здоровый, уже отъевшийся, и Ермолов привычно потянулся за карабином, но потом замер в оморочке.

«Куда я его дену, — подумал он. — Надо сначала найти, кому сбыть мясо…»

Когда бык спокойно скрылся, Ермолов проворно причалил к берегу, выскочил и прошел следом до самого леса. Убедившись, что зверь проходил здесь неоднократно, Ермолов повернул обратно к оморочке.

У приятеля попили чаю, закурили. Вертолет еще не прилетал, и Ермолов понял, что водки попробовать не придется.

— А куда Воробьев подевался? — спросил он. — Я проходил — дверь на замке.

— Ушел. Лошадь на Баджал погнал. Там экспедиция. Вот ему и приказали гнать ее туда.

— Значит, лесоустроители, — догадался Ермолов. — Лошадь-то лесхозовская.

— Не совсем. Я разговаривал со своими, говорят, будто по твоей части — насчет устройства промхоза. Гляди, ковырнут они тебя.

— Видали мы всяких, — зевнул Ермолов равнодушно.

Однако он тут же. постарался выведать об этой экспедиции все, что возможно. Но приятель мало что знал. Ермолов поднялся:

— Ну, ладно. Ты мне чаю и сахару уделишь?

— Это можно. На днях приезжали геологи, привезли. Думали разжиться здесь рыбой или мясом, да у меня ничего, кроме теленка, не было. Отдал им. Жаль ребят. Консервы да манная каша, говорят, в глотку уже не лезут, а работенка, сам знаешь…

Ермолов усмехнулся. Внезапно его осенила какая-то мысль:

— Манная каша, говоришь. А откуда геологи?

— С Мерека… Два дня ходу. Ты что, думаешь к ним податься?

— Едва ли. К слову пришлось… Да, кстати, проволока у тебя есть?

Через полчаса он уже плыл обратно. Моток телеграфной проволоки лежал на носу оморочки. Оставалось ее обжечь, чтобы была помягче, и можно было ставить петлю на сохатого. К вечеру все было сделано.

Ермолов еще издали заметил ворон, рассевшихся по верхушкам самых высоких лиственниц и перекликавшихся между собой.

— Значит, есть, — он прибавил ходу. — Чуют поживу!

Действительно, вороны давно приметили бившегося в петле сохатого и хрипло горланили, перелетая с дерева на дерево.

— Ах, проклятье, ишь разорались! — живя подолгу в одиночестве, Ермолов привык выражать свои мысли вслух.

Сохатый, заслышав шаги человека, вскочил и рванулся так, что с лиственниц, к которым была привязана петля, посыпались сухие ветки. Ермолов вскинул карабин, но убедившись, что проволока надежно держит зверя, стал медленно подходить.

Сохатый, опрокинутый наземь новым приступом удушья, скреб копытами корни лиственницы, роняя кровавую пену.

Сухо треснул выстрел. Вороны сорвались с деревьев и черными хлопьями закружились в небе. Лось дернулся, судорога сотрясла его тело, передние ноги вытянулись, задрожали.

Ермолов постоял, подождал, пока зверь затихнет, и только тогда подошел. Заглянув в затянутые смертной поволокой глаза, пнул его ногой и, убедившись, что сохатый мертв, отставил карабин к дереву.

Прежде всего надо было снять петлю. Кора на деревьях, в местах, обвязанных проволокой, была сорвана, и проволока врезалась так, что другому не выдернуть ее и клещами. Но Ермолов, действуя только пальцами, справился с этим делом.

Потом он достал узкий охотничий нож, отделил голову, сделал круглые надрезы на ногах лося выше колен и длинный — на брюхе. Он действовал умело, в полчаса снял шкуру и расчленил тушу на куски. Связав две ноги, он перекинул их через плечо и, побагровев от натуги, потащил к оморочке… Он загрузил ее так, что когда сел, остался совсем незначительный запас бортов над водой. Подъезжая к избушке, он заметил на воде у берега чью-то оморочку.

Встречать кого бы то ни было, когда в лодке убитый зверь, не входило в его расчеты.

Над деревьями подымался дымок, гость расположился надолго. А тут надо доводить мясо до дела, иначе не пройдет дня, как на него сядет муха, и оно зачервивеет.

— Тьфу! — Ермолов с досадой плюнул. — Провалился б ты пропадом! Надо сходить разузнать, кто сидит там, а то, может, еще придется все топить…

Сердитый и обеспокоенный, он припрятал оморочку под кусты тальника и берегом, крадучись, подошел к избушке.

У костра сидел худощавый старик негидалец и неторопливо прихлебывал из кружки чай.

— Дабагир?! — Ермолов узнал своего приятеля с Чукчагирского озера и вышел из-за дерева. — Какая нелегкая тебя занесла? Один?

— Один, один, — закивал головой Дабагир. — Табор маленько глядел — все на месте. Потом слышу, стрелял, значит, хозяин близко. Кого стрелял? Утка?

— Э-э, друг! Кого стрелял… Я, брат, тебя таким сейчас уманом угощу! — Ермолов знал, что ему нечего опасаться Дабагира. — Такого быка завалил, во! Понимаешь, еду, не гляжу, а он, сатана, в воде. Ну и чуть не наехал. Он, сдуру-то, на меня. Я и стебанул. Во как, брат, бывает.

— Наши люди говори так: медведь, если не шибко сердитый, человека живьем отпустит. Сохатому под копыта попади — до смерти забьет.

— Во, во! А я что говорю? — обрадовался Ермолов. — Ты мне должен помочь, Дабагир.

— Конечно, помогать надо, — подхватил Дабагир. — Мясо пропади, кому польза?..

— Только вот что, мафа, — сурово глядя на старика, сказал Ермолов. — Смотри, не проболтайся.

— Зачем плохо думай? Дабагир разве закон тайги не понимай? Тебе зверя стреляй, сам кому хочешь говори, а Дабагир молчит…

— Ну то-то… Это к слову. Пошли мясо перетащим.

До поздней ночи занимались они обработкой мяса.

В перерыве между работой друзья подкрепились сырыми почками. Разбивали кости ног и ели костный мозг — уман. У эвенков, нанайцев это первое лакомство, а Ермолов, много лет прожив среди них в тайге, придерживался таких же вкусов.

Была глубокая ночь, когда они поставили варить в ведре сахатиную губу. В ожидании ужина сидели у костра, попыхивая трубками. Дабагир, поджав под себя ноги, щуплый, с большой головой, покрытой копной черных прямых волос, уставившись на огонь маленькими глазками, молчал. На скуластом, темном от загара лице трепетали отсветы пламени.

— Слушай, мафа, а чего ты собрался на Баджал? — спросил Ермолов.

— Баджал? Дочка Галя письмо прислал, говорит, приезжай Баджал, увидимся, — и Дабагир снова заткнул рот трубкой.

Ермолов знал Галю. Мать ее русская — покинула Дабагира, оставив трехлетнюю девочку. Дабагир вырастил дочку. Ермолов видел ее в прошлом году, когда она летом приезжала из города на озеро к отцу. На каникулы. Она училась в техникуме не то на рыбовода, не то на кого-то другого. В общем, по рыбе. Ермолов не интересовался этими тонкостями. Для него было важнее, что она ему приглянулась. Высокая, крепкая девка. И уж, конечно, если учится в таком техникуме, не собирается жить после этого в городе. Наверняка будет работать где-нибудь в таежном районе, может, даже в небольшом поселке вблизи нерестилищ. А это как раз то, что ему надо. Он тогда прожил у Дабагира больше, чем рассчитывал, хотел, чтобы девка к нему попривыкла. «Тридцать два — самое время для мужчины жениться, — думал Ермолов. — Со стариком я столкуюсь быстро. Надо с ней поладить».

— А как она там оказалась?

— Не знай. Экспедиция…

— Слыхал и я.

— Экспедиция много ходит, — продолжал Дабагир. — Лес меряй, рыба меряй, камень ищи. Зачем так много экспедиция?

— А она там что, на практике?

— Работай…

— Значит, в той самой экспедиции… Это, мафа, экспедиция особая: собираются промхоз создавать. Все охотничьи угодья перепишут и закрепят, а охотников заставят, как каких-нибудь работяг, в совхозе по нарядам ягоду собирать, рыбу ловить, зверя бить. Словом, куда захотят, туда и сунут. А сам не смей. И все, что добудешь, — сдай…

— Тогда, однако, моторную лодку дадут, капкан, продукт… Может, лучше будет?

— Ничего ты не понимаешь, — сердито сказал Ермолов, пробуя ножом сохатиную губу. — Вроде сварилась. Снимать будем, что ли? Не на студень вывариваем.

— Однако, готово, — кивнул Дабагир.

— Говоришь, капканы дадут, — продолжал Ермолов. — А на черта они мне нужны? Пусть платят, как положено, тогда я и сам куплю. А то, что ни принесем, все норовят охотника прижать.

От ведра с сохатиной губой шел ароматный пар. Ермолов принялся выкладывать куски на доску и резать.

Самое вкусное, что есть у сохатого, — уман да губа. Был бы не август, а чуть похолодней, можно бы сварить студень — объедение!

Не ожидая, пока еда остынет, Ермолов стал отхватывать ножом горячие куски.

— Хорошо! — причмокивал он. — Пол-литра б еще!..

Дабагир промолчал. Он устал, и его клонило в сон. А тут еще горячая сытная еда. Старик икнул, поднялся и, пошатываясь, побрел в зимовье.

Ермолов остался у костра. Он запивал мясо крепким чаем и ему не хотелось спать. Его не оставляла мысль об экспедиции.

«Значит, под корень… Ну, это мы еще посмотрим. Мы народ живучий: с одного места сгонят, другое найдем. Но прежде надо посмотреть, — размышлял он. — Разве самому податься в ту экспедицию, разузнать? Заодно и Галю присмотрю, а то одна девка среди мужиков, еще какая сволочь подсыплется… Пусть старик едет, а я через денек следом. На Мерек заверну, мясо загоню — деньжата будут. Месяца два можно и потерять, черт с ними. Зато сам все знать буду. Устроюсь рабочим или проводником…»

Глава вторая

Свирепа горная река Баджал! Сбегая с высоких гор Приамурья, она ярится, а после сильного дождя за какие-нибудь полчаса превращается в грозно ревущего зверя. Река затопляет берега, валит с корнями сорокаметровые тополи, седые, увешанные лишайниками ели, бьет о камни их могучие стволы и гонит вниз, нагромождая залом на залом. Ни пройти по ней, ни проехать. Но кета ухитряется подниматься даже в верховье такой реки.

Местные жители в Могдах — эвенкийской деревне, откуда экспедиция начинала свой путь, — утверждали, что на Баджале есть два лососевых нерестилища: одно в нижнем течении реки, другое повыше, почти в горах.

Комплексная географическая экспедиция поднималась к этим нерестилищам. Возглавлял экспедицию охотовед Александр Николаевич Буслаев, отдавший изучению охотничьей фауны двадцать лет своей жизни.

Помощником его был ихтиолог Молчанов Юрий Михайлович, до самозабвения любивший свою профессию. Буслаев не раз посмеивался над ним, что к рыбе он относится с большей нежностью, чем к жене.

Третьим специалистом экспедиции был экономгеограф Скробов Степан Фомич, преподаватель института, не раз выступавший в печати со статьями по вопросам развития производительных сил края.

В экспедицию была зачислена лаборанткой молодой ихтиолог Дабагир Галина Петровна — выпускница рыбного техникума. В Могдах в состав экспедиции был взят проводником Яковлев Егор и подсобником — молодой парень, дальний родственник Егора.

Экспедиция носила разведочный характер и должна была высказать свои соображения о путях использования природных богатств тех северных районов края, где перспектив на развитие горной промышленности и сельского хозяйства пока не предвиделось.

Звериная тропа, которой придерживалась экспедиция, оборвалась неожиданно. С двух сторон реку зажимали сопки. Ни водой, ни берегом этого непропуска не одолеть. Иного выхода нет, как только взбираться на кручу.

— За морским лососем — и в горы! — ворчал усталый Буслаев. — Я по наивности думал, из лодки не придется вылезать, а тут ихтиологу впору альпинистом быть. Егор! — окликнул он проводника. — Куда пойдем?

— Люди можно прямо ходить. Лошадь далеко кругом вести надо!

— Тогда привал! — скомандовал Буслаев. — Думаю так, — говорил он немного позднее, когда лошади были развьючены, — нерестовая протока где-то рядом, может быть, за этими скалами. Мы с Молчановым сходим, разведаем, а к ночи вернемся обратно.

На камнях, затянутых мхами, рос ненадежный, хилый пихтач. Цепляясь за молодые деревца, чтобы не сорваться, Буслаев и Молчанов полезли наверх.

По круче вилась еле приметная тропка. В зимнее время изюбры держатся мест, где есть для них отстой — скалистые обрывы, на которых они могли бы спасаться от волков.

Зеленое море расстилалось там, откуда пришла экспедиция. Дальний край тайги, у Амгуни, тонул в голубом мареве. На самом горизонте сквозь пелену этого легкого тумана призрачными зубчатыми стенами поднимались далекие горы — хребет, отделяющий Амгунь от Сулука. Облака, легкие, как пена, повисли над зубчатой стеной.

Круча, на которую взобрались путники, была лишь первой ступенькой Баджальского хребта. Горы неприступной стеной отгородили долину Амгуни с юга от всего остального мира. Островерхий хребет горделиво вздымал свои зубцы над кучевыми облаками, пробиравшимися пепельно-серыми, испятнанными лишайниками склонами.

Буслаев осмотрелся. Река Баджал, перед тем как войти в каменные ворота — непропуск, разбивалась на два рукава — протоки.

На более широком, главном русле громоздились выбеленные дождями и солнцем завалы, вся вода была в бурунах. Зато в ближней проточке, как в тихой заводи. Над нею, распластав крылья, кружили орланы-белохвосты.

— Надо спуститься, — предложил Буслаев. — Наверно, это и есть нерестилище, о котором говорил Егор. Птица зря кружить не станет.

— Пошли.

Молчанов пошел вперед. Изюб-риная тропа привела их вниз, в густой сумрачный ельник. Кроны деревьев так тесно сомкнулись, что сквозь них до земли не пробивался ни один солнечный луч. Даже зеленый мох не мог расти в таком затемненном месте. Лишь сухие иглы толстым слоем устилали землю. Вперемежку с елками росли светлокорые пихты, почти лишенные внизу ветвей. На берегу виднелась хорошо утоптанная медвежья тропа. Следы медвежьих когтей — отметины на стволах пихт; иные столь высоко, что не достать рукой.

Заметив людей, рыбы испуганно метнулись от берега. Чуть ниже — мелкий перекат. Вода едва покрывала донную гальку. Здесь не проплыть и карасю; но кетины, изгибаясь, хлеща хвостом о камни, стремительно проползали через мелководье и скрывались на глубине.

Круги от всплесков расходились к берегам, затухали. Прозрачная вода, в которой видны мельчайшие камешки, недвижима. Протока пуста, будто только что не мелькали здесь темные рыбьи силуэты.

Молчанов разочарованно глянул на Буслаева.

— Если будем ломиться по-медвежьи, не подойдем.

— Да-а, эдак мы с тобой действительно ничего не увидим. Тут именно надо подходить по-медвежьи. Медведь-то не только наблюдает за рыбой, ухитряется и ловить ее.

Из небольшого распадка в протоку, журча, сбегал ручей. Еще издали было заметно, как там вода кипит и волнуется от частых всплесков.

Буслаев тронул за плечо Молчанова, указал рукой: «В обход!» Прячась за деревьями, стараясь не хрустнуть веткой, они подходили к тому месту, где сбилась в стадо рыба.

Укрываясь за большой елкой, они стали наблюдать сверху. В затененной деревьями протоке хорошо было видно все, что делалось в воде. У ключа до сотни кетин. Беспорядочная, на первый взгляд, стая состояла из парочек. У самочки темная полоса вдоль тела. Позади нее — самец. Он значительно крупнее. Время от времени он подплывает к своей подруге и, выгнувшись, вдруг мелко затрясется всем телом. Кажется, не рыба, а петух задорно, боком, подступает к курице, чертит опущенным крылом и трясет перед ней оперением.

Самочке пока не до этих знаков внимания: она отыскивает место для гнезда. Чтобы икра хорошо развивалась, надо найти такое место, где бы из-под гальки пробивались крохотные ключики — они будут обмывать икру чистой, насыщенной кислородом водой, смывать с нее ил. Икре ведь надлежит пролежать сто тридцать дней! Наконец место найдено, но на него претендует другая самка. Завязывается драка. Так вот для чего кете зубы! Рыбы хватают челюстями друг друга за бока, за голову, отчаянно треплют за хвост, и без того избитый о камни перекатов и заломы. Самочка далеко угнала свою противницу и вернулась: Буслаев узнал ее среди других по двум светлым пятнам на боку. Это отметины, оставленные на теле рыбы присосавшимися миногами, которые отвалились, когда их «кормилица» вошла из соленой воды в пресную.

Кета начала рыть ямку. Ударяя о дно хвостом, она сдвигала с места гальку. Где камни не поддавались, она подталкивала их боком, головой. В работе ей помогал самец. Рыбы делали свое дело, не обращая внимания на других: время дорого! Если к парочке подплывал самец, еще не нашедший себе подруги, между самцами разгоралась настоящая битва, успех которой решали сила и острые зубы.

Началось самое интересное: самка плотно прижалась телом к сделанному углублению. Мечет икру! Самец заходит выше ее по течению, и в мгновение, словно кто-то взял и вылил в прозрачную воду стакан молока, клубится облачко, и рыбы исчезают в побелевшей воде. Но работа не кончена: надо засыпать гнездо крупной галькой так, чтобы образовался бугор.

Сук, на который навалился Молчанов грудью, треснул. Испуганная рыба метнулась в стороны. Буслаев поднялся:

— Пошли!

Больше не таясь, они пошли берегом протоки.

— Вот и все таинство, ради которого рыба идет за тысячи километров, — сказал Буслаев. — Странно устроила природа. Нет того, чтобы послать кету в любую другую реку — только в то место, где вывелась. А разгадка? Нет ее.

— К сожалению, ихтиологи могут только констатировать факт возвращения рыбы к месту своего рождения, — проговорил Молчанов. — Процент возврата колеблется около единицы. И не удивительно, мальков на их пути подкарауливают ленки, чебаки, щука, в море кетой питаются тюлени и белухи. На возвратном пути рыбу подстерегают сети. Все наши переговоры с японцами пока не дают проку. Никаких норм вылова рыбопромышленники не признают. Море на путях подхода рыбы к Курилам буквально перегораживают сетями. Что ж вы хотите после этого? Наконец, и наши рыбаки должны ловить.

— Все так, но скажи, почему вот эта отметавшая икру парочка должна стать добычей ворон, колонков, медведей? Две недели она еще будет держаться над гнездами, а потом погибнет. Ведь ни одна не вернется в море, — Буслаев помолчал. — Я уже двадцать лет в крае. Всего здесь насмотрелся. А вот такое, что мы сегодня с вами наблюдали, мало кому доводилось видеть. Я сколько хожу по тайге, а увидел это впервые…

Молчанов пожал плечами.

Они прошли берегом километра четыре до места соединения нерестовой протоки с главным руслом Баджала. Тем же путем, через кручу, вернулись в лагерь. В небе зажигались первые трепетные звезды. Синие туманы, заливая берега, топили долину реки.

Вечером все засиделись у огня: приводили в порядок записи, вычерчивали схемы, профили.

Егор у костра возился с ужином: помешивал палкой в ведре не то жидкую кашу, не то густой суп.

— А что, Егор, — спросил Скробов, — здесь раньше жили люди?

— Это место раньше эвенки жили, — оживился Егор. — Днем, помнишь, около высокой скалы ходили? Там я родился.

Скробов понимающе кивает головой.

— Место хорошее. Летом ленок, таймень, осенью — кеты много. В сопках сохатый есть, другой зверь. Вечером стрелку поставил на кабарожку — утром мясо есть. Соболь много. На сопках самые хорошие пастбища. Такое место жалко бросать…

— А почему теперь здесь не живут эвенки?

— Теперь в деревне, в Могдах, все живи. Там земля, огород садить можно, там школа, сельсовет, там колхоз.

После ужина Егор долго сидел у костра, задумчиво смотрел на огонь. Днем он посетил место, где стояла когда-то юрта, в которой мать качала его — совсем маленького кунакана — в люльке. Ничего, даже затесок на деревьях не осталось. А все как будто оставалось по-прежнему: те же серые, в меховых шубах, камни, вроде тот же лес, так же струится прозрачная вода в протоке. «Тайга хитрая, — осматривая старый табор, размышлял Егор. — Куда девала старые деревья, когда успела поставить новые?.. Сколько лет здесь не был? Двадцать пять, больше? Однако, больше».

Последний раз он кочевал тут с семьей перед тем, как организовали колхоз. С тех пор семья всегда жила в Могдах, а его тропы больше никак не совпадали со старыми.

Дорога на Баджал трудная, и эвенки перестали сюда ходить. Сейчас только Егор да еще два-три старика в селе помнят дорогу на хребет. Молодые этих троп не знают. Встреча с юностью разволновала старика. «Кажется, твоя тропа тоже скоро кончится. Скоро, очень скоро ты пойдешь к предкам — пасти белых оленей, а здесь, на земле, останутся твои дети, более быстроногие, проворные, пока время, как когда-то ты оленям, не повесит и им на ноги колганмукан — колодки…»

Ясная звездная ночь опускалась на землю. Бесшумно пронеслась у костра большая сова — гарэ. Так близко, что Егор даже почувствовал холодное дыхание ветра от взмахов ее мягких сильных крыльев. Гарэ любит ночь, а человек — день. Особенно старый человек, потому что мысли, которые днем летят, как белые гачи — лебеди, прямой дорогой вслед за желаниями, заботами, ночью сбиваются со следа и блуждают, как глупый олененок — орокон, отбившийся от стада, по тайге — туда-сюда. И тогда человеку становится больно, чего-то жаль, а чего — сам не поймешь.

«Русские люди — странные люди, — думает Егор. — Сколько он помнит, они всегда чего-то ищут, всегда куда-то торопятся. Им все, даже тайга, устроено не так, как надо: не тот зверь, не так рыба мечет икру, не те птицы. Думают переделать землю по-своему. А земля не терпит следов, только дай ей время, и она их сотрет…»

Егор качает головой: он сам убедился сегодня в этом. Человек может оставить след только в памяти других людей. Не больше. А на земле — нет. Закопай в нее столб — не пройдет и двух-трех лет, как он уже свалился. Был и нет его.

Странные мысли приходят в старую голову по ночам. А ночь, звездная, ясная, холодная, плывет над землей, медленно поворачивая серебряный ковш Медведицы хвостом книзу.

Глава третья

Утром экспедиция свернула лагерь, погрузила палатку, снаряжение на коней, залила кострище и двинулась выше в горы, ко второму нерестилищу.

Егор расчищал топором дорогу в усыхающем пихтаче. Одним ударом подсекал он тонкие деревца и, где ногой, где руками, валил их на сторону, чтобы лошади с вьюками могли пройти чащобой.

Под ногами была каменистая россыпь, прикрытая слабым слоем мхов, и лошади ступали осторожно, пробуя копытом землю. Они боязливо косились на провалы среди камней, черневшие словно норы. Лес был сырой, замшелый, увешанный блеклыми лишайниками сверху донизу.

Поднявшееся солнце оживило сумрачный лес. Засверкала роса на листьях рододендрона, на нежных ветках молодого лиственничника, румянились шляпки сыроежек, даже сивые бороды лишайников вроде позеленели и стали казаться не такими отвратительными.

Появилось подобие тропинки, выбитой в моховой подстилке, а на деревьях заплывшие, двадцатилетней давности, затески. Это была тропа, когда-то оживленная, которой эвенки гоняли оленей на Баджал, на лучшие летние пастбища, где ягель растет на камнях белыми подушками и под звонким высокогорным небом не бывает гнуса, где олень не страдает от сырости бутуном — «попыткой».

Тропа вилась заболоченным лесом, то четко обозначаясь среди зарослей багульника, то исчезая на огромных оголенных каменистых россыпях. Давний пожар длинными языками проник до подножия сопки, оставив за собой бурелом, голые каменья. Лишенный опоры, мертвый лес был повален ветрами как попало, деревья — толстые и тонкие — лежали крест-накрест, вдоль и поперек, делая весь участок почти непроходимым.

Тропа уводила караван в обход сопки, источавшей множество заболоченных ключей. Земля парила, и в полуденном зное низкорослый багульник исходил дурманящим голову ароматом, и сокол-сапсан, застыв на самом высоком тычке, дремал в ожидании добычи.

Над Баджальским хребтом грудились ослепительно сиявшие башни кучевых облаков.

Караван гуськом втянулся в густую, чистую, без подлеска, белоберезовую рощу, всю пронизанную солнечным светом, ласковую, застланную зеленым сочным ковром из хвоща — елочки. Но ключи — от них и здесь не было спасения. Лошади вязли в торфяниках, срывались копытами с осклизлых корней. Забрызганные грязью вьюки при рывках сползали с седел и сбивались на сторону.

Березняк приметно редел, больше становилось топких мест. Лошади упирались, храпели. Но спереди тянули, сзади подгоняли, и они лезли в трясину. Не чувствуя под ногами твердой опоры, животные горячились, стремились скорее выскочить на твердое и, уже на сухом, дрожали, бурно поводя взмыленными боками.

Егор шел первым. Отмахиваясь одной рукой от назойливой мошки, он другой вел на длинном поводу серую лошадь. С юношеским проворством прыгал Егор с кочки на кочку, через валежины. Внезапно лошадь глубоко загрузла задними ногами. Безумея от страха, она сделала громадный прыжок, но застряла передними ногами и, рухнув в топь, сбила с ног проводника. Болезненный крик разнесся по лесу.

Буслаев первым подскочил к Егору. Старик лежал на траве с серым от боли лицом. Крупные капли пота медленно выступали на лбу.

— Нога совсем ломал… — прошептал он и закрыл глаза.

Пока другие развьючивали бившуюся в топи лошадь, Буслаев поднял Егора на руки и отнес на сухое место.

У Егора оказался перелом голени.

— Вот беда, — огорченно бормотал Буслаев, рассматривая ногу с уже обозначившимся багровым рубцом на месте скрытого перелома. — И надо ж было случиться…

— Что будем делать, Александр Николаевич? — спросил Молчанов.

— Галя, у нас в каком мешке аптечка, бинты, вата? — спросил Буслаев, не отвечая Молчанову.

— Сейчас, — метнулась испуганная девушка.

Буслаев осмотрелся. Он не чувствовал растерянности, которая охватила остальных. На фронте он сталкивался с ранениями почище скрытого перелома и оказывал необходимую помощь. Страшнее было другое: экспедиция находилась в тайге, и вызвать вертолет не представлялось возможным раньше, чем доберутся до Амгуни.

Ногу Егора укутали ватой, обложили полосами коры и прибинтовали к клюшке.

— Ну как, не жмет? — сказал Буслаев.

— Вроде ничего, — морщась от боли, ответил Егор. — Шевелить только не могу…

— Ну, шевелить!.. С этим, брат, подожди месяц-полтора! Вот сейчас подкрепимся чайком — и на Амгунь.

— Может, нам лучше разделиться на два отряда, — предложил Скробов. — Молчанов и Галя повезут Егора, а мы — через перевал на Горин?

— Разделиться нам придется, только не сейчас, а когда вернемся к Баджалу, в наш утренний лагерь. Там мы с Юрием Михайловичем надуем лодку и спустимся на Амгунь, а вы тропой повезете Егора. К вашему приходу мы постараемся вызвать вертолет.

Чтобы посадить Егора на лошадь, пришлось снять с нее груз и разделить его между участниками похода.

Возвращаться было не легче, к тому же приходилось соблюдать всемерную осторожность, чтобы не задеть больную ногу Егора. Галя шла, держась рядом с седлом, и отводила все ветки от больного. Егор был бледен, ерзал в седле. Наконец он попросил небольшой кусок веревки, зацепил петлей лубок и подтянул к луке седла. Теперь нога была в строго горизонтальном положении и не надо было тратить усилий, чтобы ее удерживать.

— Ты у нас прямо рационализатор, — пошутил Молчанов.

Егор только улыбнулся в ответ. Шутки шутками, а ему было плохо.

— Однако, стоять не надо. Когда голова сильно кружиться будет, скажу.

Галя поняла его состояние. Она мягко отодвинула Молчанова и шлепком ладони подогнала коня. Как-то так сложилось, что в пути Егор оказался под ее опекой. И он по-своему старался выразить благодарность: улыбкой, ласковым словом, взглядом.

Галя — широкоплечая, крепкая, в тельняшке и сатиновых шароварах, заправленных в кирзовые сапоги. Черные прямые волосы острижены коротко и почти не выбиваются из-под вязаного берета. Если она набросит на плечи ватник, ее не сразу отличишь от парня. Смуглый безусый паренек с румянцем и живыми блестящими глазами.

За несколько дней работы в экспедиции она показала, что ей по плечу любое дело. С одинаковым усердием девушка гребла, варила еду, вьючила лошадей. Во многом ее можно было поставить почти наравне с мужчинами, но она превосходила их — больших, с грубыми руками, — когда требовалось почти неуловимым движением иглы распластать на стеклышке едва заметного простым глазом гельминта, обнаруженного в рыбьих потрохах, чтобы потом рассмотреть его под микроскопом и зарисовать.

Галя была очень довольна зачислением в экспедицию: сразу после техникума попасть на практическую работу с видными специалистами не каждому удается. К тому же она уже успела убедиться, что все трое были хорошие люди, обходительные. Особенно Молчанов. Опытный ихтиолог, он так много знал! Если бы Галя знала половину этого, и то была бы счастлива. И такой чудак: вздумал отращивать бороду, глядя на Александра Николаевича. Галю это всегда смешит, хотя борода у него растет черная, блестящая и до того пушистая, что рука тянется ее погладить, и это желание всегда повергало Галю в страшное смущение.

Им частенько приходилось обрабатывать материалы. Обычно Юрий Михайлович, глядя в микроскоп, диктовал Гале названия обнаруженных у рыбы гельминтов, а она заносила все это по-латыни в дневник. Но как часто мысли ее были далеки от работы. Искоса наблюдая за Молчановым, она вспоминала пустячный девичий разговор в общежитии, когда одна из подружек похвасталась, что у ее знакомого настоящий греческий нос. Глядя на Молчанова, Галя думала, что именно у него мужественное лицо — смуглое, энергичное, нос с легкой горбинкой, твердый подбородок.

Ребята не баловали Галю своим вниманием. Разговоры девчат о замужестве были для нее далеки. Правда, в прошлом году, когда она гостила у отца, приезжал Ермолов, делал неуклюжие намеки. Это было и приятно, и смешно. Ермолов! Губастый, здоровый, как медведь. Разве она полюбит такого? У нее еще все впереди. Тот, единственный, которого она встретит, будет совсем не таким, как Ермолов. Галя знает, что она не красавица. Но тот, будущий, оценит ее за доброе сердце, за то, что она будет верной ему помощницей.

Странные фантастические образы возникали порой в Галиной душе. Тревожное ожидание часто охватывало ее. Это походило на огонек, который исподволь тлеет, чтобы потом вспыхнуть жарким пламенем. Гале становилось страшно, и она еще старательнее занималась многочисленными делами, вызывая у других одобрительное удивление своей неутомимостью, ненасытной жадностью к труду.

…К оставленному утром лагерю экспедиция вернулась с наступлением темноты.

Восход солнца застал всех на ногах. Собрались, не теряя понапрасну времени. Егора усадили в седло, и группа Скробова отправилась в путь.

Буслаев и Молчанов принялись накачивать резиновую лодку.

Баджал — свирепая река. Больше, чем каменьями, она страшна заломами, нагроможденными во множестве на берегах и отмелях. Ни один эвенк не отважится пуститься по ней на бате.

Буслаев понимал серьезность предстоящего пути. Покончив с приготовлениями, он тщательно проверил загрузку лодки и негромко сказал.

— Отчаливай!

Молчанов налег на весло, отталкиваясь от берега. Стремительное течение подхватило лодку. Быстрей, быстрей! Лодку раскачивало на волнах и тащило на перекат, где кипели белые буруны.

— Греби ближе к отмели! — закричал Буслаев.

В прозрачной воде видны все валуны, камешки, то бледно-голубоватые, то зеленые. Это на глубинах меняющаяся толща воды придавала им каждый раз новый оттенок. Лодка мчалась так быстро, что Буслаеву порой казалось, будто он съезжает с горы на салазках. Камни нельзя рассмотреть: дно разматывалось нескончаемой пестрой лентой, как под колесами, и гул перекатов, нарастая, напоминал грохот идущего вдали поезда.

На душе тревожно. Несмотря на отчаянную работу веслами, лодка почти не повинуется им. Кажется, только всего и пользы от гребли, что она наращивала и без того сумасшедшую скорость. Но нет — пролетели перекат и, обдаваемые брызгами, прошли у самого буруна, с силой отбрасываемого заломом. Будь лодка неуправляемой, их бы непременно швырнуло на груду мертвого леса — тополей, елок, чозений, лиственниц, спрессованных у берега водой в неразъемную баррикаду. Создав сама себе преграду, вода ярится, налегает; залом пружинит, отбрасывая от себя пенистые валы.

Иногда вслед за перекатом лодку с разлету бросало в кипящие черно-зеленые водовороты. На речной зловещей глубине лодка задрожит, качнется, будто враз за днище ухватились чьи-то невидимые цепкие лапы, и тогда путники получали передышку.

— Ну и река! — воскликнул Молчанов. — По такой меня второй раз плыть не заставишь.

— Держись! — крикнул Буслаев, налегая на весло. — Нажимай вправо. На залом бьет!

— Проскочим, — голос Молчанова потонул в шумном плеске воды, бесновавшейся у залома. Только подлетев почти вплотную, они поняли, почему здесь так буйствует вода. Река делала крутой изгиб и, как в тисках, билась между двумя заломами.

— Бей вправо! Бей!

Ощерившийся корягами залом надвинулся внезапно, сразу закрыв перед путниками все: и дальние сопки, и лес, даже небо. Только мокрые раскачивающиеся, обглоданные водой стволы, Коряги, острые, как пики, еловые сучья.

— Жми!..

Лодка провалилась, а залом, наоборот, вырос из воды. Толчок — и, вскипая белой пеной, поднялась зеленая волна. Лодку, уже почти затянутую под залом, вскинуло кверху, поставило боком и отшвырнуло в сторону.

Вещи, лодка залиты водой. Но отливать некогда, их тащит на другой залом.

Оба гребца рвут веслами воду, лица побагровели от натуги.

Буслаев видит, как стремительно летит навстречу новый залом. Необычайная ясность сознания. Нет страха, хотя идет борьба за жизнь. Кажется, сейчас хрустнет в пальцах весло, такой мертвой хваткой вцепился он в него.

…Солнце клонилось к горизонту, когда лодку вынесло на Амгунь. Невдалеке от устья, на левом берегу, значился на карте небольшой поселочек.

Свернуть лодку было делом пятнадцати минут. Взвалив на плечи все имущество, путники пешком подались туда. В поселке связь, оттуда можно вызвать вертолет, переговорить с начальником относительно дальнейших планов.

Тропа вывела их прямо к дому. Домик был рубленый, потемневший от времени. Свесив тяжелые головы, стояли на грядках подсолнухи. По жердочкам вился хмель. Перед окнами рос куст георгинов.

Путники сбросили поклажу на поленницу дров. Огляделись. Дверь в сенцы была распахнута.

— Разрешите? — громко спросил Буслаев, переступая порог.

У плиты хлопотала седенькая старушка. Увидев чужих, она кликнула: «Старик, к тебе!» — и, торопливо обмахнув тряпкой табуретки, пригласила присесть.

Из соседней комнаты вышел хозяин — белый, как лунь, сутулый старик.

— Извините, хозяева, что потревожили вас… — начал было Буслаев и, взглянув на старика, вдруг осекся. Минуту он растерянно глядел на старика, а тот, не понимая, чем привел гостя в замешательство, на него. — Авдеев! Евстигней Матвеевич!

Буслаев обнял старика.

— Не узнаешь?

— Господи! Да отколь тебя бог принес? Мать, глянь-ка? Это же Сашка, с которым когда-то ходили соболей искать!

Старик и Буслаев долго хлопали друг друга по плечам, обнимались. Авдеев прослезился и вытирал рукавом глаза. Наконец, когда первая радость улеглась, он стал усаживать гостей.

Пока хозяйка хлопотала у печи, Буслаеву удалось дозвониться по телефону до города и вызвать вертолет.

К его возвращению на столе было полно еды. После работы веслами путники не заставили себя упрашивать — уплетали за обе щеки все, что подавали: и картофель, и жареную рыбу, и сало, и кисель.

— Долго будете в наших краях? — спросил хозяин.

— В октябре назад, — ответил Буслаев. — Думаю, по старой памяти опять вас в экспедицию просить. Мы ведь теперь без проводника остались.

— Вам же через Баджал идти, по сопкам. А там гольцы — ой-ой-ой! Глянешь — шапка валится. Стар я для такого пути. Не осилить. По Амгуни еще провел бы по-стариковски.

— Сиди уж, — одернула его жена. — Ходок!

— А что? — глаза Авдеева блеснули молодецкой удалью. — Почему не сходить.

— По рукам Евстигней Матвеевич. Решено! — воскликнул Буслаев. — Поведете нас на Чукчагирское озеро, а это — все водой и водой…

Они с размаху ударили по рукам.

— Старый… — ворчала старуха. — Из ума выжил. Не намотался по тайге за свою жизнь, что ли?

Разошлись из-за стола поздно.

Утром, чуть свет, Буслаев спустился к реке, к месту, куда должен был выйти с лошадьми Скробов с основной группой.

На берегу лежали перекинутые кверху днищем баты, оморочки. У одной из них возился старик, конопатил щели. Увидев Буслаева, он поднялся, подошел.

— Экспедиция? С Баджала ходи?

Это Дабагир интересовался, где его дочка. Узнав, что она к вечеру будет в поселке и что экспедиция на Баджал больше не пойдет, а будет спускаться по Амгуни, старик обрадовался.

— О, хорошо. Вместе пойдем. Я на Чукчагир ходить хочу. Там мой дом.

— Сам-то ты чем, охотой, рыбалкой промышляешь?

— Охотой, охотой, — закивал головой Дабагир. — Рыбу тоже маленько ловлю: талу надо, собакам кушать надо…

— Ну что ж, значит, увидимся еще.

Глава четвертая

Скробов спешил к Амгуни. Что делать с Егором, если тому станет хуже? Главное, положиться было не на кого. Парнишка-рабочий да Галя, что они понимают, еще ничего в жизни не видели?

Большая часть жизни Скробова прошла в городах. Тамбовская область, Подмосковье, потом Хабаровск. Он привык к возделанной земле, к культурным ландшафтам России, и тайга в первое же посещение произвела на него гнетущее впечатление своей необъятностью, кажущейся непригодностью для жизни человека. Он не представлял себе, как бы сейчас существовали эвенки, не будь постоянной поддержки со стороны государства. Раньше они жили в основном оленеводством, а сейчас оно пришло здесь в упадок. Да и как можно людей, соприкоснувшихся с культурой, заставить вернуться к кочевому образу жизни.

Егор тронул за плечо Скробова.

— Привал надо. Шибко нога болит…

Лошадей остановили. Скробов снял Егора с седла, бережно усадил на сухую кочку.

— Надо маленько ногу развязать, — попросил Егор.

— Потерпи, дорогой, а то кость разойдется, тогда хуже будет. Вот разве ослабить повязку чуточку…

Подошла Галя, и они вдвоем стали осторожно перебинтовывать ногу Егора.

— Ну как, легче теперь? — спросила Галя.

— Маленько не так болит, — улыбнулся Егор.

— То-то! Она у тебя, видать, опухла немного, вот и давит. После еды и крепкого чая Егор повеселел.

— Можно дальше ехать, — сказал он. — К соболевке нога поправится. Опять хорошо ходить буду.

Быстро заседлали лошадей, усадили Егора. Снова марь, перелески, гари. По мере того как отряд углублялся в долину Амгуни, менялся характер растительности. Появились редкие сосняки, гривки наносных суглинков. На этих бедных тощих почвах уже кое-что могло расти: на гарях — розовая кипень цветущего кипрея, плантации малинника и смородины, на марях — голубика, а там, где огонь обошел сухие места, — брусника.

Но все эти переходы от одного вида к другому совершались неприметно, и Скробову казалось, что караван не движется вперед, а просто топчется на месте. Иначе, почему все те же сопки маячат по сторонам, та же марь, редкие угнетенные лиственницы, обвешанные лишайниками, зеленое море багульника. Все то же самое, что было утром, что будет завтра весь день. Даже коршун, повисший в небе, казалось, тот самый, что висел утром. Пристальный, слепящий глаз солнца неустанно следил за движением белых облаков, едва заметно плывущих с запада на восток. Тишина. Душная, дремотная тишина…

Караван вышел к топкому ключику. Еще в прошлый раз экспедиция долго билась здесь с переправой: рубили и настилали кусты, развьючивали лошадей. Но тогда были мужчины, с ними было не страшно, а теперь? Скробов осмотрелся. Юноша эвенк уже снимал вьюки со своей лошади.

— Что будем делать, Степан Фомич? — спросила Галя.

— Придется, наверное, таким же порядком… — ответил Скробов.

Он перенес Егора на другую сторону ключа, усадил и вернулся. Лошади тянулись к вейнику — они несколько дней не наедались травы и теперь жадно хватали ее.

Чуткое ухо Гали уловило не то далекий выстрел, не то гул.

— Слышите? — обратилась она к Скробову. — Стреляют.

— Нет, показалось.

— Я слышала. Надо выстрелить, Степан Фомич. Может, это наши вышли навстречу!

Скробов взял дробовик, пальнул. Эхо долго перекатывалось по лесу. Теперь все услышали ответный выстрел.

— Наши! — обрадовалась Галя. — Они помогут нам переправить лошадей.

Вскоре путники увидели среди кустарников охотника в кожаной куртке, с карабином и заплечным мешком.

— Роман! — вскрикнула Галя, когда охотник подошел ближе. — Ты как сюда попал?

— Как видишь… Тропой, — отозвался Ермолов, неторопливо освобождаясь от лямок. Поверх мешка был привязан большой глухарь.

— Тебя послал Буслаев? — спросила Галя.

— Никакого Буслаева я не знаю. Обещал твоему отцу, что найду тебя, вот и нашел. Может, сначала поздороваемся?

— Здравствуй, — подала руку Галя. — Как ты нас нашел?

— От меня не скроешься. Надо — под землей отыщу, — отвечал Ермолов.

— Нашел бы ты нас, если бы не беда. Мы бы уже у перевала были, — ответила Галя; ей не понравилась самоуверенность Романа. — По Баджалу на своей оморочке не поплыл бы.

— Пешком догнал бы, — усмехнулся Ермолов. — По следу.

— Значит, знакомые встретились? — спросил, здороваясь, Скробов.

— Да, можно сказать, давние друзья, — Ермолов стиснул в своих железных пальцах руку Скробова и многозначительно взглянул на Галю. Та смутилась. — А что у вас тут? Засели?

— Собираемся переправу делать.

— Это мы в момент! — Ермолов сбросил с плеч куртку.

Роман был настоящий мужчина. Глядя, как ловко управляется он с топором, разделывая поваленные деревья на чурки и перебрасывая их через ключ, Галя довольно улыбалась. Ей даже немного льстило, что ради нее Роман так старается, иначе его бы не заставить, не упросить.

Не успела она сварить чай, как лошади и груз были переправлены через ключ. Роман по-хозяйски подошел к костру. Увидев над огнем лишь один котелок, он разочарованно присвистнул.

— Нет. Так дело не пойдет. — Роман отвязал от мешка глухаря и стал быстро оскубывать его, командуя — Готовь, Галя, ведро. Прибавляй огня.

Скоро глухарь — опаленный, разделанный — варился в ведре. Егор смотрел на Романа, на его крутые, будто литые плечи, мускулистые руки и не мог скрыть своего восхищения.

— Здоровый ты мужик, Роман. Тебе, однако, можно с медведем бороться.

— У меня с ним борьба короткая, — усмехнулся Роман. — Где повстречается, там и шкуру свою потеряет.

«Ну зачем так хвастаться», — огорченно подумала Галя. Ей стало неловко за него перед Скробовым, и она переменила разговор.

— Лапшу будем опускать, Роман, или рис?

— Давай рис. Пока мясо сварится, и он упреет!

— А куда вы дальше намерены идти? — спросил Скробов.

— Куда?.. Думал в вашу экспедицию устроиться пока до охоты, да вы вертаетесь.

— Мы только до поселка. Там проводника отправим в город, а сами будем продолжать работу, — сказал Скробов.

— Так, значит, и я с вами, — заявил Роман и тут же добавил: — Не беспокойтесь, не обременю. Куда угодно заведу и выведу, и мясом, рыбой будете обеспечены вот так! — он чиркнул себя ладонью по горлу. — Идет?

— Я не возражаю, — сказал Скробов. — Выйдем на Амгунь, там поговорю с Буслаевым. Думаю, он не будет против.

С каждым километром пути сопки впереди вырастали все выше, виднелись все яснее. Это были отроги Буреинского хребта. Они вплотную подступали к левому берегу Амгуни. Вскоре в просветах между деревьями блеснула вода — караван вышел на широкую амгуньскую косу.

Путникам предстояло переправиться на другую сторону Амгуни через широкий плес. Ермолов собрался идти за оморочкой, которую спрятал неподалеку от тропы, когда из-за поворота показался бат. Скробов издали узнал сидевших в лодке Молчанова и Буслаева.

После коротких приветствий Буслаев сообщил, что вертолет вызван и надо идти к поселку.

— Вот, знакомьтесь, Авдеев, — представил он Скробову белобородого старика. — Нашим проводником будет.

— А я только что хотел рекомендовать, Александр Николаевич, своего. Отличный, незаменимый человек, — сказал Скробов и указал на Ермолова. — Мы засели было в лесу, так он здорово нам помог.

— Двух проводников мы держать не можем, а рабочий нам потребуется, — ответил Буслаев и обратился к Ермолову. — Не возражаете?

Роман молча кивнул. Ему было все равно — в экспедицию он шел не ради заработка.

Вертолет прилетел в полдень.

Посмотреть диковинную машину сбежалось все население поселка. Летчик вышел из кабины. Увидев шагнувшего ему навстречу Буслаева, спросил:

— Где ваш больной? Надо немедленно лететь обратно, иначе не пробьемся через хребет. Видите, что делается.

И он кивнул в сторону Баджала. Над хребтом громоздились высокие кучевые облака, местами укрывая горные вершины. Тучи уплотнялись, и похоже было, что через два-три часа перерастут в ливневые, с вихрями, шквальными ветрами, опасными и порою гибельными для самолетов.

Егор никогда не летал. Он с явной опаской посматривал на вертолет, на летчика.

— Слушай, Буслай, — сказал он, когда пришло время лезть в кабину. — Будешь в городе, говори большому начальнику, пусть Могды не трогает. Не надо переселять на Чекунду. Ты говори так: «Что такое эвенк? Человек, который все время живи в горах. Эвенк здесь родился, здесь вырос, как он пойдет жить другое место? Председатель райисполкома бумагу писал, думал так: эвенки далеко живут, ехать к ним трудно, надо, чтобы они ближе к району жили…»

— Чего ты беспокоишься, Егор? — вмешался Скробов. — На новом месте хуже не будет. Советская власть даст новый дом, огород, станете картошку садить, коров разводить, культурно жить. В районе хотят, чтобы вам, эвенкам, лучше было.

— Зачем так говоришь? — рассердился Егор. — В Могдах тоже есть огород. Картошка, капуста растет. Чего еще надо? Эвенк должен соболя ловить, оленей гонять. Наши отцы по всему Баджалу, по Сулуку ходили. Зимой охотник кругом ходил. Теперь молодые дальние тропы забыли, на Баджал не ходят. Ягель там напрасно растет. Из Могды уйдем, совсем пустой край будет.

Летчик тронул Егора за плечо:

— Полезай, старик!

Егор торопливо сунул руку Скробову, Гале, остальным. Юноша эвенк, назначенный Буслаевым сопровождать Егора в город, уже поднялся в кабину вертолета и тянул старика.

Глава пятая

Вечером над Баджалом полыхали зарницы, коротко озаряя налитые влагой тучи. Глухо и тяжко перекатывался по горам гром.

А ночью, тревожной, притихшей, гулко погромыхивая, пришла гроза. Она обрушилась на поселок неожиданным шквальным порывом ветра, ударила по окнам, по листве, по крышам сочными тяжелыми шлепками дождевых капель вперемежку с градинами. Под натиском шквала застонал, зашумел лес. Ломая молодняк, где-то поблизости рухнула крупная ель и разбудила своим падением людей, животных, птиц.

Буслаев и Молчанов торопливо оделись и вышли на крыльцо.

Из разорванной черной тучи к скале-отстою на берегу Амгуни упала огненная ветвь молнии. Ослепшее небо мгновение молчало, потом с змеиным шипением треснуло, возмущенно зарокотало, рявкнуло в тысячу орудийных глоток, и обвальный грохот покатился по долине.

Гром еще отдавался в сопках, в глазах плыли синие круги, когда зияющие огненные трещины снова пробежали по небу, выхватив лес с заломленными по ветру вершинами, похожий на мертвенно-бледную толпу, замершую в неистовом поклоне.

Не впервые наблюдал Буслаев грозу в горах, и каждый раз тревожно щемило сердце, когда видел необузданное буйство сил природы. Казалось, не тучи, а злые небесные великаны в бешеной схватке мечутся над головой, рассекая небо мечами-молниями. Отступало время, будто не было за плечами прожитых лет, седеющей бороды, а стоит он, маленький, беззащитный, и ждет, что вот-вот его растопчут великаны.

Вспышки молний слабели, стеной надвинулся ливень, и все потонуло в его шуме.

Они стояли в сенцах на пороге, а перед ними с небес низвергался сплошной поток воды, и порывы ветра обдавали их холодными брызгами. Закипели лужи, и пузыри, зарождаясь в полосе света перед окном, уносились мимо крылечка в темноту.

Гроза, удаляясь, затихала, а ливень не унимался. Шумели в лесу невидимые потоки, сквозь чащу пробивавшие себе путь к Амгуни.

Ливень к утру сменился устойчивым затяжным дождем. Ветер гнал с северо-востока низкие серые тучи, больше похожие на клубящийся туман. Дым из трубы падал на крышу и, подхватываемый ветром, стлался по-над самой землей, теряясь в сумеречном сыром лесу.

В избу вошла Галя. Она откинула с головы мокрый капюшон плаща, поздоровалась и поставила на стол водомерную мензурку, заполненную чуть ли не до самого верху.

— Восемьдесят семь миллиметров осадков за ночь, Александр Николаевич. И все еще льет.

— Как в тропиках… Ну, а барометр? Не поднимается?

— Давление на самом низком уровне…

— Значит, погоды скоро не жди? — Буслаев в раздумье зажал в кулак бороду. — Хорошо успели Егора отправить…

— Хорошо-то хорошо, да как мы поплывем? — сказал Скробов. — Прямо не везет нам. Баджал не пропустил — потеряли проводника, теперь жди наводнения…

— Переждем дождь, да и поплывем, — ответил Авдеев. — Амгунь разольется, будет где заломы обойти.

— Как отдыхала, Галя? — поинтересовался Молчанов, которого мало трогали заботы Скробова.

— Спасибо, Юрий Михайлович, хорошо, — вполголоса ответила девушка. — Ночью была такая страшная гроза…

— А мы выходили смотреть. Красиво было…

— Ну нет, — смеясь сказала Галя. — Я зарылась в спальный мешок с головой и не уснула, пока не утихло.

— Вот уж не думал, что ты такая трусиха. Как же ты на лодке поплывешь?

— О! Вы еще многого обо мне не знаете, — с лукавой улыбкой сказала девушка. Нельзя было не залюбоваться свежестью ее влажного от дождя лица, румянцем, белизной крепких ровных зубов.

— Знаю, Галина Петровна.

— А вот и не знаете…

— Знаю, как кое-кто за вами аж на Баджал побежал. Доложили…

— Ой, Юрий Михайлович! — глаза девушки удивленно округлились. — Это вы про Ермолова? Вот уж ни капельки не виновата. Это он с отцом заодно решил ехать, чтобы в экспедицию устроиться, а вовсе не из-за меня.

Молчанов шутливо погрозил ей пальцем, но, перехватив досадливый жест девушки, переменил разговор.

— Вы уже завтракали?

— Нет еще. Печку только затопили.

— Как покушаете, приходите, надо привести в порядок наши записи по нерестилищам. Пока в памяти свежо.

Почти три дня шумел дождь.

Река вздулась, вышла из берегов, а вода все продолжала прибывать. Ложбинками она подобралась к самому поселку и начала затапливать огороды.

Буслаев с Авдеевым, в плащах и резиновых сапогах, пошли на берег Амгуни. Тропа вела через сумрачный пойменный лес: гиганты тополя, осина, ель, пихта, береза, лиственница. Понизу непроходимая чаща из кустарников — малина, смородина, черемуха, шиповник.

Река дала о себе знать гулом воды. По воде плыли свежие, только что поваленные зеленые деревья с корнями, на которых еще сохранилась земля. Несло мусор, коряги, шапки желтой пены. Куда подевался зеленоватый цвет воды. Она неслась мутная, грязная, ошалело вскидываясь на быстрине волнами. Тальники на противоположном берегу гнулись под ее напором.

— Как думаете, Евстигней Матвеевич, пройдем на бате? — спросил Буслаев.

— У меня бат просторный и на ходу легкий. На нем-то проскочим в любом месте. А вот как вы на резине своей, этого сказать не могу.

— О, это отличная штука, — уверил старика Буслаев. — За наши лодки не беспокойтесь, везде пройдут.

Авдеев недоверчиво хмыкнул, но возражать не стал.

Караван лодок отплывал от поселка. Первой отходила резиновая надувная лодка с Буслаевым и Авдеевым. Старик все же доверился столь непрочной на вид посудине. На второй находились Молчанов и Скробов. На большом бате Ермолов и Галя с отцом.

Едва лодки оторвались от берега, их подхватила мутная желтая вода.

Амгунь переживала пору половодья. Как и все реки Дальнего Востока, она не знает весенних разливов — здесь не бывает бурного таяния снегов — и лишь с началом летних муссонных дождей показывает свою силу. Типично горная река, она сразу отозвалась на ливень, в первый же день затопив все галечные косы. Уровень воды, скакнув на полтора метра, продолжал подниматься с каждым. днем. При большом падении река (Амгунь течет с Буреинских гор) в половодье прокладывает в пойме новые рукава, забивает заломами старые, валит на глазах береговой лес.

Резиновые лодки шли бок о бок по самой стремнине. Обгоняя их, проносились зеленые подмытые тальники, коряги. С обрывистого берега клонились деревья. Многие уже ветвями опустились в воду, и их постепенно заносило по течению, обрывая последние корни, связывавшие дерево с землей. Множеством небольших рукавов — бурных ручейков — река пробивалась через лес напрямик. Но основная масса воды, как обезумевшая, летела руслом, с гулом сталкиваясь с заломами, с потоками, несущимися в реку с берегов.

Лодки вынесло на водоворот. Ударила встречная струя, и они, будто споткнулись, сразу потеряли ход. По краям этого огромного водоворота вода кипела, волны беспорядочно бились, размалывая шапки желтоватой пены; кружились, то утопая, то снова показываясь, коряги. Река не успевала сбрасывать приносимую в нее воду. На крутых поворотах Буслаев не раз видел прижатые к кромке частого леса плавины. Все это было непривычно и заставляло Буслаева настороженно следить за рекой.

Увидев залом, он старался отвести лодку к противоположному берегу. Не всегда это удавалось. И все же благодаря усилиям Буслаева лодку проносило мимо залома, возле которого с тяжким гулом бились белые буруны. Заломы часты, на каждом повороте, и от этого неумолчный гул стоял над рекой, заглушая шум ветра, голоса птиц и другие звуки, которыми полна обычно долина таежной реки.

— Сейчас мимо сопки пойдем, — сказал Авдеев. — Опасное место. Сильно отбойная волна у скалы бьет…

— Может, за скалой пристанем? — спросил Буслаев.

— Что ж, пора. А то может случиться, что до ночи и не найдем подходящего места.

С правой стороны подступила сопка с угрюмыми базальтовыми обрывами; казалось, она стоит поперек реки и дальше хода нет, Но река, ударившись о преграду, обходила ее влево. У серых скал, заросших рододендроном и можжевельником, накатываясь, бились волны.

— А-ах, а-ах! — ритмично отваливались от каменной громады мутно-желтые волны напиравшей воды. От тяжких всплесков, казалось, содрогаются даже корявые лиственницы, сумевшие каким-то чудом вырасти на замшелых зеленоватых камнях, и лишь сами скалы равнодушно отражали натиск рассвирепевшей реки. Подобно богатырской заставе, они теснили реку — влево и влево, и та с недовольным гулом вздымалась громадными, метровой высоты, валами и летела мимо них.

Буслаев внимательно вглядывался, отыскивая между мрачными скалами какой-нибудь распадок, где можно было бы поставить палатку. Но к неприступным скалам нельзя было даже подойти близко: они отшвыривали вместе с водой от себя все, что к ним подплывало. Но вот и последняя скала, за которой сопка отодвигается от реки.

— Держим вправо! — крикнул Буслаев и налег на весло.

За скалами стоял густой незатопляемый ельник. Лодки пересекли стрежень и попали в затишное место, где вода струилась в обратную сторону.

Вылезая на берег, Авдеев ласково похлопал по тугой лодке.

— Надежная штука, оказывается. Пожалуй, безопаснее бата будет.

Стоянка была кстати. Небо снова обложило серыми низкими тучами, начался моросящий дождь.

Пока разгружали лодки, Авдеев запалил костер. Завидев дым, подошел приотставший бат. Все были в сборе и на сухом месте.

…За палаткой нашептывал дождь. Крупные капли сочно шлепались о натянутое полотно. Ермолов прислушался, не высовываясь из-под одеяла: бубнили о чем-то вполголоса старики — Авдеев и Дабагир.

По таежной укоренившейся привычке, он не стал залеживаться в постели: проснулся — вставай, разводи костер. Но старики уже грелись у огня, протягивая над ним руки. Ермолов подошел к ним, присел.

— Опять зарядил дня на два, — проговорил Роман.

— Надолго, — согласился Авдеев. — Вчера здорово поясницу ломило.

Когда все проснулись, было решено осмотреть окрестности лагеря, чтобы составить представление о запасе зверя. Наводнение в долине Амгуни наверняка выгнало его из затопляемого пойменного леса на сопку, на марь. Хоть и не зима сейчас, но крупный зверь все равно оставит след.

Буслаев и Молчанов отправились в мокрый угрюмый лес. Старики сразу после завтрака забрались в палатку. Сидеть одному у костра или валяться без дела весь день скучно. Ермолов взял карабин и тоже подался в лес: авось, подвернется какой глухаришка!

В темном елово-пихтовом лесу почти не было подлеска, травы и те росли вяло. Лишь кое-где виднелся папоротник. Сумрачный лес стоял частый, ровный, жадно простирая к небу зеленые вершины. Это губительно действовало на другие растения, и они не выживали в лесу. Даже собратья — пихточки и елки, отставшие в росте от других, засыхали в этом мраке. Что же касается белых берез, под дружественной сенью которых поднялась когда-то хвойная поросль, то они давно полегли трупами, уступили место другим. Роман намеренно наступал на поваленные березы. Под здоровой на вид белой корой оказывалась мягкая древесная труха: от дерева осталась одна видимость.

«Живут сильные», — думал Роман.

Ему было здорово не по себе. За несколько дней, проведенных в экспедиции, он заметил влечение Гали к Молчанову.

За год после их последней встречи Галя похорошела, стала рассудительнее. Женщина быстрее набирается жизненного опыта, и там, где парню нужны годы, девушке достаточно месяцев.

Последние дни Роман не находил себе места. Ему хотелось побыть наедине с Галей, а она либо была занята, либо уходила с Молчановым. Внимание, с каким Галя слушала Молчанова, случайно перехваченный взгляд, какие-то особые мягкие интонации в ее голосе, обращенные лишь к одному, к сопернику, не давали покоя Роману. Что бы ни говорила Галя, а он видел, что тут не только увлечение работой, уважительное отношение к умному многознающему человеку. Целый год Роман ждал, надеялся и теперь отказаться, уйти из экспедиции? Ни за что. И почему именно он должен отступить, а не другой?

Не отступил же этот хвойный лес, хотя и вырос под пологом белых берез. Нет. Березы оказались слабее. Они умерли, уступив место более сильным.

Роман привык все ставить на практическую ногу. Галя ему нравится, по душе, значит, надо переговорить с ней, и все.

Задумался Роман, забыл ради чего пошел в лес и обалдело глядел вслед глухарю, который с треском неожиданно взлетел из частого кустарника. Прозевал! Роман ругнулся, прослеживая взглядом полет птицы и не трогаясь с места.

Глухарь, будто камень из пращи, пролетел по прямой сотню метров и затерялся в чаще.

— А сгори ты синим огнем, чтоб я тебя искал, — Роман плюнул, поставил карабин на предохранитель и направился к лагерю.

У костра Галя готовила обед. Заправив под берет черную прядь волос, она глянула на Романа и спросила:

— Не видел остальных? Скоро придут?

— Не знаю, — ответил Роман. — Я ходил один.

Устроив немудрящий навес из холстины, которой накрывали в лодке вещи, он наладил огонек вблизи костра и принялся сушить мокрую одежду.

— Слушай, Галя, у меня до тебя серьезный разговор, — проговорил он глухим голосом. — Очень серьезный.

Девушка недоуменно подняла на него глаза.

— Можно задать тебе один вопрос? Только откровенно.

— Говори, Роман, я слушаю.

— А ответишь?

— Можно будет — отвечу.

— Ты любишь Молчанова?

Галя видела, как он мнет в руках веточку, чувствовала, что он волнуется, ожидала любого вопроса. Но этого?.. Галя вспыхнула и отвернулась.

— Люблю или нет, не все ли тебе равно? Что ты мне — отец, чтобы я перед тобой отчитывалась?

— Это ты правильно говоришь — не отец. Только я предупредить тебя хочу, по-хорошему. Зря ты с ним. Вскружит он тебе голову, а кончится экспедиция — укатит в Москву. Только ты его и видела. Был бы еще он парень, а то ведь женатый.

Галя досадливо дернула плечом.

— Мне что Молчанов, что кто другой. Я ко всем отношусь одинаково. Он хороший специалист. Учусь я у него, вот и все.

— Эх, Галя, Галя!.. Неужели ты не понимаешь? Еще в прошлом году, чтобы с тобой встретиться, я на Чукчагир к твоему отцу приехал. Нынче готов был на Баджал идти за этой экспедицией. Ты думаешь, нужна мне эта работа, если бы не ты? — Роман встал, подошел к девушке и продолжал вполголоса: — Охота тебе до самых холодов с экспедицией мотаться? Бросай ты эту волынку. Только скажи, вмиг домчу тебя до райцентра, там распишемся. Все честь честью. Деньжата у меня есть, заживем любо-дорого.

Галя молчала, потупившись.

— Ты не думай, — продолжал Роман и положил руки на плечи девушке, — я тебе не стану мозги крутить, как другие.

— Не надо об этом, Роман, — Галя сняла его руки с плеч. — Не думаю я еще о замужестве. Рано. Учиться еще хочу, погулять. Да и не знаем мы друг друга…

— А что знать? Поживем — узнаем.

— Нет, Роман. Не будем об этом говорить. Поезжай один. Раз тебе эта работа ни к чему, зачем ты будешь томиться в экспедиции.

— Один я не уйду, — угрюмо ответил Роман. — Без тебя мне житья нет. Я тебя не тороплю. Подумай, потом скажешь. Только учти: я так просто не отступлюсь. А станет кто поперек дороги — Молчанов или кто другой, — шею сверну.

— Роман! — Галя гневно сверкнула глазами.

Послышался шорох, голоса.

Галя, красная, принялась подбрасывать в костер ветки. Из лесу вышли Буслаев и Молчанов, мокрые, продрогшие.

— Ох и мокрота, сухой нитки нет! — воскликнул Молчанов, радостно протягивая к огню руки. — А у вас уже обед готов?

Ему не ответили.

Глава шестая

Берега на Амгуни красивы, но, если смотреть каждый день — все те же сопки с лиственничником, те же елово-пихтовые леса, заросли чозении, — места могут показаться однообразными.

Лишь в вечерних зорях природа не повторялась. Каждый раз они бывали по-новому свежи, неожиданны и удивительно гармонировали с окружающим: багрянилось ли небо к дождю, пламенело ли ярким пурпуром к ветреному дню, или тихо, умиротворенно золотилось, обещая на завтра добрую погодку.

Буслаев был неравнодушен к минутам, когда закат венчает пройденный день, и сетовал, что он всего лишь фотограф, а не живописец, не то разве упустил бы такие мгновения, которые так и просятся на картину. Он устроился в лодке поудобнее и следил за дикими берегами.

И оттого, что всякий раз красота ускользала, как дым из горсти, Буслаеву становилось грустно.

…Темный елово-пихтовый лес был затоплен, подмытые деревья полегли в воду и раскачивались под ее напором.

Буслаев заметил, как что-то черное мелькнуло в зарослях сведены. Авдеев тоже увидел и приподнялся.

— Медведь, вроде… — сказал он.

Из-за плавины поднялся на задние лапы небольшой пестун — совершенно черный, как обгорелый пенек, в самый раз для нужд экспедиции — пудов на шесть-семь.

Буслаев схватил карабин, прицелился. Лодку раскачивало. Расстояние до медведя было приличное, метров семьдесят-восемьдесят. Поймать на мушку черную голову с поставленными стоймя ушами было трудно. Выстрел! Буслаеву казалось, что он хорошо выцелил зверя, но медведь прыгнул и, поднимая каскады брызг, бросился в заросли наутек.

— В кого стреляли, Александр Николаевич? — спросил Молчанов.

— В медведя, — разочарованно ответил Буслаев. — Главное, подходящий был, как раз на нашу компанию.

— Ничего, Александр Николаевич, — утешил Ермолов, — тут на ягоде еще не одного встретим. Сейчас такое время, что он на краснотал выходит кормиться. Значит, если попадется, можно стрелять?

— Надо подкрепиться мясом, — согласился Буслаев. — А то называемся охотниками, а впору перейти в вегетарианцы. Не дело.

— Ладно, будем сегодня с мясом, — пообещал Ермолов. — Наделаем таких пельменей — пальчики оближете. Правда, Галя?

Девушка молча пожала плечами.

Ермолов вырвался вперед. На бате можно было развить скорость большую, чем на надувной лодке.

Роману давно хотелось показать свое мастерство, да все не было случая.

Так и плыли: Ермолов впереди, остальные сзади. Пасмурные, дождливые дни сменились солнечными, Амгунь поголубела, присмирела, из-под воды показались галечные, умытые отмели.

Так же резко, как шла на прибыль, вода убывала. Обрисовались берега, обозначились плесы, перекаты.

Второй день — и ничего. Но Роман был опытный таежник и не терял надежды. Сегодня ничего, а там, глядишь, покажется зверь, когда его совсем не ждешь. Поэтому он греб, не ослабляя внимания и примечая все, что делалось по сторонам.

Следы хозяйничанья медведя встречались часто: помятые малинники, заломленные кусты краснотала, уже начавшие багряниться к осени, черемухи с пригнутыми верхушками, на которых было наибольшее обилие ягод. Медведь здесь есть, он ходит, пасется, только не показывается. Жди, когда ему вздумается выйти из зарослей к самой воде!

И Роман ждал, зорко всматриваясь в берега. Карабин лежал у ног наготове.

Роман сидел на носу лодки, Галя посередине, старик Дабагир на корме: у него хотя и маловато силенок, зато он опытный рулевой, а это имеет значение на охоте.

На привалах, во время коротких остановок, Скробов уже не раз подтрунивал:

— Ну как, Роман, где же пельмени?

— Погодите, будут.

Его и самого начало раздражать такое невезение. Надо же — идти в хорошую погоду второй день безлюдной рекой и, как на грех, ни одного медведя. Есть ведь они тут, вот только не показываются.

На широком плесе Роман заметил, что какая-то коряжка вроде плывет не по течению. Он присмотрелся: да, ее все дальше и дальше относило от берега к середине. Острый глаз охотника различил плоскую голову медведя, торчащие уши. Спина едва намечалась над водой тонкой черточкой.

Наконец-то! Сейчас он покажет московским галстучникам, на что способен настоящий амурский зверобой! Почему-то он вел спор лишь с одним Молчановым, который был ему особенно неприятен. Против Буслаева, Скробова он ничего не имел. Александр Николаевич вовсе не плохой мужик, понимает человека и замышляет стоящее дело — сделать охотников не сезонниками, а профессионалами, которым в любое время года будет занятие в тайге. А вот Молчанова он терпеть не может. Тут не к чему таиться. Роман обернулся к Дабагиру, указал на плывущего медведя.

— Давай, нажимай, мафа. Гребем наперерез!

Быстро замелькали весла, бат стремительно понесся наперерез зверю.

Как ни сильно загребали широкие медвежьи лапы, но расстояние между батом и зверем стало сокращаться. Почуяв погоню, медведь прижал уши — первый признак злобного раздражения — и стал еще быстрее работать лапами. Хоть медведь и глубоко оседает в воде — лишь вытянутая голова видна на поверхности, — но он отличный пловец, и, когда приналег, бат начал от него отставать.

Так можно было и упустить зверя. Роман выхватил из-под рюкзака запасное весло и кинул его Гале.

— Греби!

Глаза у него блестели, лицо, шея раскраснелись от натуги, пот выступил на лопатках. Работа в три весла дала себя знать: лодка снова начала настигать зверя. Уже отчетливо виднелась большая голова, прижатые уши, глаза, нос. Зверь был матерый. Он косил глазом, то и дело поднимая верхнюю губу и обнажая желтоватые, в палец, клыки.

Роман знал, всади он сейчас пулю в широкий звериный затылок, медведь камнем уйдет под воду. Тогда — прощай добыча! Весь план заключался в том, чтобы преследовать зверя до берега, а там, когда он станет выбираться из воды, положить его метким выстрелом. Сделать это он должен был на полном ходу, поднявшись в лодке в рост, и так, чтобы все подивились. Роман не раз стрелял таким образом не только медведей, но и оленей и был уверен в себе.

Роман скинул курок с предохранителя. Вынул из чехла и положил рядом с собой ружье и Дабагир: может, и его старая берданка потребуется.

Приотставшие на резиновых лодках Буслаев и Молчанов, заметив, что Ермолов преследует зверя, из всех сил стремились его догнать. Буслаев сожалел, что не может принять участия в медвежьей охоте; да и остальным хотелось посмотреть. Пока бат шел вслед за зверем поперек реки, резиновые лодки смогли придвинуться ближе.

Медведь коснулся лапами косы и зашлепал по отмели, поднимая вокруг себя каскады брызг.

— Стреляй! Чего смотришь! — крикнул Скробов.

Грянул выстрел. Роман выцеливал медведя между лопаток, но во время выстрела лодка коснулась днищем косы и ее качнуло. Случается же такое! Зверь был только ранен.

Ошалевший от страха и боли медведь развернулся и с такой же стремительностью, с какой уходил, бросился на преследователей. В этот ответственный момент у Романа произошел перекос патрона в карабине. Но он не растерялся, выскочил на отмель и, напрягая все силы, столкнул засевший бат, да так энергично, что зачерпнул бортом воду.

— Толкай на середину! — крикнул он Дабагиру и сам уперся веслом. Бат сошел с мели. Его уже подхватило течение. Галя и старик гребли изо всех сил. Но было уже поздно.

Медведь догнал лодку и положил на ее нос когтистую, пудовую лапу. Вот тут, вблизи, Роман, да и остальные могли по-настоящему рассмотреть, насколько зверь был велик и могуч. К чести Гали, надо сказать, что она вела себя, как дочь охотника-таежника — не вскрикнула, не заохала, не бросила весла, только побледнела. Но что говорить о ней, когда даже старик Дабагир из смуглого стал пепельно-серым, а Роман, закинув за плечо карабин, подхватил Галю и бросился с ней в воду, оставив старого негидальца с глазу на глаз с рассвирепевшим медведем.

С тяжелой ношей Роман сразу с головой ушел под воду и не слышал, как выстрелил Дабагир, не видел, как медведь стал заваливаться набок, последним конвульсивным взмахом лапы выломав кусок борта.

Когда Роман всплыл и, отфыркиваясь, осмотрелся, на поверхности реки плыли перевернутый бат, весла, мешки и старик Дабагир, судорожно уцепившийся за лодку. Старик всю жизнь провел на реке, но никогда не купался, не умел плавать и теперь был перепутан едва ли не больше, чем в момент, когда медведь лез в лодку. Зверя не было видно.

Галя, вынырнувшая вместе с Романом, сердито оттолкнула его руку. Она умела плавать и не нуждалась в помощи.

— Греби! Догоняй вещи! — закричал Молчанов и приналег на весла.

Авдеев и Буслаев подогнали свою лодку к опрокинутому бату, втащили мокрого Дабагира. Старик так и не выпустил из руки берданки.

Галя и Роман от помощи отказались, выплыли на берег сами. Вещи были выловлены почти все. Наиболее ценное ради предосторожности всегда привязывали к лодкам. Молчанов и Скробов поймали плывущий бат и подтащили его к косе.

Тут же стали разжигать костер. Мокрые пловцы уже лязгали от холода зубами.

— Где же твой медведь? — допытывался у Дабагира Скробов. — Ты его убил или он со страху утонул?

— Однако, убил. Стрелял прямо голова. Потом он тонул.

— Эх, жаль, — вздохнул Молчанов. — А мы-то собрались поесть пельменей. Жаль!

Роман с ненавистью глянул на него, но промолчал, а Галя обиделась.

— Медведя жалеете, а нас нет. Отец ведь совсем не умеет плавать. Конечно, со стороны смешно, а попробовали бы сами. Вода ледяная.

Она дрожала, посиневшие губы почти не повиновались. Мокрая кофточка и шаровары плотно облепили ее стройную фигуру. Роман не мог отвести от нее глаз.

Но он первый повернулся к ней спиной.

Сушка вещей и ремонт бата заняли два дня. Ермолов и Авдеев выходили на лодке, ощупывали дно шестами, надеясь найти медведя, но напрасно. То ли его отнесло водой, то ли они не могли правильно отыскать место, только надежда на пельмени была утрачена.

Вечерело, когда Буслаев с Авдеевым отправились на солонец. Ермолов, узнав, что охоты не будет, идти отказался; Чего интересного смотреть на зверя? Бить — другое дело. Скробову не хотелось лазить по мари, к тому же возвращаться придется затемно. Буслаев не стал их уговаривать. Чем меньше людей, тем спокойнее — лучше наблюдать за сохатыми.

Разрозненные лосиные следы вывели их на торную тропу. С каждым километром она становилась шире; в нее, как в лесную речку ручьи, впадали тропки с разных сторон. Наконец, лес стал редеть, и впереди открылась поляна, сплошь изрытая, черная, без всякого следа травяной растительности. Здесь они увидели двух лосей. Буслаев замер на месте и сделал знак рукой Авдееву, но было уже поздно: звери заметили людей и мгновенно скрылись.

— Пускай бегут, до ночи далеко — другие появятся, — сказал Авдеев и направился к солонцу.

Солонец. Маленький, едва заметный ключик пробивается из-под земли на поверхность. Ничего примечательного, течь бы ему и течь, но звери нашли в нем полезное для себя — выходы растворенной калийной соли. Берега ключика буквально снесены на площади около гектара. Деревья с обнаженными корнями повалены ветром, избиты копытами. Уцелевшие березки и лиственницы росли только по краям солонца, но и их ожидала та же участь — будут повалены, растоптаны.

— Много же земли съели здесь сохатые, — изумлялся Буслаев, фотографируя солонец. — Сотни тонн!

— Еще невелик солонец. Бывают поболе. В молодости встречал, — заметил Авдеев. — Правда, тогда зверя не столько было. Да чего далеко ходить: перед войной, бывало, поднимешься на Каргаки — есть такая сопка между Чукчагирским и Эворонским озерами, — так сохатых на мари, не поверишь, штук до сорока иной раз насчитаешь. А теперь, говорят, и там мало стало. Экспедиции ходят, постреливают, да и охотники с Кондона наезжают, рыбаки, тот убьет, другой… Ну, да что там, — махнул он рукой. — К тому идет, что крупному зверю на земле скоро не жить. Разве только приручат его.

— Лось привыкает к человеку хорошо, — согласился Буслаев.

— Зверь добрый, неприхотливый. В_любом месте пройдет, где ни на лошади, ни на оленях. И корма ему заготовлять не надо. Была бы тайга. Эх ты, глянь-ка, — и Авдеев указал на след громадного быка, оттиснувшего свои копыта на глине. — Вот это бычок! Полтонны потянет. Грузный зверь, а по такому болоту бредет, где человеку не пройти.

Они нашли место посуше, настелили веток и присели. С западной стороны к солонцу подступала марь, хорошо просматриваемая на километры. В свете угасающего дня она казалась привольной равниной, лишь кое-где утыканной небольшими чахлыми лиственницами. По соседству с темной глухой тайгой открытые пространства ласкали глаз. Но Буслаев знал, что это самая трудная для освоения земля. «Богом проклятая», — так назвал ее как-то Авдеев. И это верно.

Мари не успевают оттаивать за короткое северное лето на всю глубину и заболачиваются, покрываются толстым слоем мха, осокой, вереском. Нет ничего труднее, как идти по мари летом. Только сохатые да северные олени чувствуют себя на ней сходно.

Комары и мошка нащупали людей, с тонким гудением закружились над ними. Буслаев достал из кармана флакончик с отпугивающей гнус жидкостью, натерся сам и протянул Авдееву.

— Не хотел мазаться, да иначе не вытерпеть, — сказал он. — По такому запаху зверь нас издали учует, если подойдет с подветренной стороны.

— Ничего, зато сидеть спокойно будем. То на то и получится, — сказал Авдеев. — А ну, глянь, у тебя глаза острее, вроде лосиха с телком идет…

Буслаев присмотрелся и увидел черный силуэт зверя, возвышающийся над ерником. Чуть позади мелькало пятно поменьше — теленок. Вскоре они очутились на краю солонца. Лосиха замерла на месте, принюхиваясь.

— Ветерок на нас, не чует, — прошептал Буслаев, но Авдеев толкнул его локтем: «Молчи!»

Лосиха поводила поставленными кверху длинными ушами и, убедившись в безопасности, принялась поедать сырую глину. Она выгрызала ее среди кореньев и камней и запивала водой, выступавшей на поверхности солонца.

Теленок тем временем смело вышел на середину солонца и направился к людям, ничего не подозревая об их присутствии. Он прошел в нескольких шагах от них, не повернув маленькой горбоносой головы. Был он еще мал, неуклюж, на тонких высоких ножках и, как всякое малое дитя, забавный. Буслаев умилился, глядя на него. Да и у Авдеева глаза сощурились в улыбке. Надо не иметь совершенно сердца, чтобы поднять ружье на такое безобидное и беззащитное существо. Помахивая головой от надоедливого гнуса, теленок достиг опушки и углубился в лес. Солонец его не интересовал.

Лосиха наконец заметила отсутствие теленка и забеспокоилась. Она «стригла» ушами, наставляя их то в одну, то в другую сторону, и всматривалась в заросли, куда скрылся лосенок.

Буслаев тихонько достал фотоаппарат, открыл побольше диафрагму и стал ловить видоискателем зверя.

Теленок не появлялся, и лосиха направилась по его следу. На середине солонца она уловила незнакомый подозрительный запах и насторожилась. Глядя темными выпуклыми главами, она медленно подходила к людям, которые застыли, как две темные коряги.

Буслаев видел приподнятую горбоносую голову лосихи, трепетные ноздри, тревожно наставленные уши. «Пятьдесят шагов, сорок», — считал он в уме, не шевелясь. Можно было представить себе, что чувствовала лосиха, чуявшая незнакомый резкий запах и не знавшая, живые это существа — враги или причудливые переплетения корневищ.

«Тридцать… ближе не подойдет…» — Буслаев нажал спуск. Слабый щелчок аппарата раздался в тишине подобно выстрелу. Лосиха вздрогнула и крупной рысью понеслась в сторону.

— Уф-ф! — перевел дух Авдеев. — Думал, не выдержу, аж глаза заслезились. Ведь она что делает? Смотрит прямо в зрачок и идет. Ну, думаю, моргни только — она заметит. Тогда поминай как звали.

Буслаев смеялся, довольный:

— Ну как, Евстигней Матвеевич, интересная охота с фотоаппаратом?

— Да, это потрудней будет, чем запалить из винтовки в бок сохатому за сотню метров. Да ты глянь, она еще остановилась, все не верит!

Лосиха на опушке обернулась, словно бы за тем, чтобы убедиться, нет ли за ней погони, и углубилась в лес неслышным пружинистым шагом.

Солнце медленно погружалось за напитавшуюся багрянцем марь. От последних лучей едва приметно потеплела белизна стволов у березок, гуще стала зеленая листва. Синеватая полоска тумана с$ала растекаться над солонцом, воздух заметно посвежел, напитался сыростью. Буслаев уже хотел подняться, чтобы идти на бивак, когда послышался треск, и крупный сохатый — бык — появился на краю солонца.

На большой горбоносой голове красовались еще неокрепшие ветвистые рога. С подбородка свисала темная борода с «серьгой» — небольшим кожным наростом на конце, который болтался, как какой-то привесок. Буслаев, глядя на лося, сожалел, что таежный красавец заявился столь поздно и его уже не заснять. Но понаблюдать стоило. Вскоре к пасущемуся быку присоединились еще два. Звери расхаживали по солонцу без всякой осторожности. Неизвестно, сколько бы они лакомились солоноватой землей, если бы не лось, шедший к солонцу с той стороны, где сидели в засаде люди. В темноте зверь близко подошел к ним и вдруг уловил запах мази. Он с шумом тут же бросился наутек, ломая молодой осинник. Его испуг передался остальным. Лоси скрылись.

Буслаев поднялся, размял затекшие в коленях ноги.

— Что ж, посещают солонец неплохо. Зверь есть.

— Это так, — согласился Авдеев. — Да надолго ли его хватит?

В лагерь они вернулись поздно. Все уже улеглись, в костре догорали головешки.

Глава седьмая

На Чукчагирское озеро можно попасть разными путями: по воде и по суше. Если по воде, надо плыть на лодках до устья реки Ольджикан и по ней в озеро. Путь этот длинный, и на резиновой лодке его не одолеть, потому что почти полторы сотни километров придется идти против течения. Для тех, кто спускается с верховьев реки, есть другой путь на Чукчагирское озеро — более короткий. Неподалеку от притока Амгуни — Нилана есть перешеек к озеру. Лодки перетаскивают волоком, по сухому — так много скорее и ближе.

Амгунь все еще оставалась горной рекой, хотя и размахнулась на плесах вширь. И если еще спешила вода, так потому, что не могла иначе после разбега. Перед самой деревенькой Каменкой в мутную воду слева ворвался приток — горная река Нилан, прозрачноструйная, зеленоватая. За ней Амгунь превращалась в равнинную реку, довольно глубокую, пригодную для малых транспортных судов.

Авдеев держался правого берега, чтобы не пропустить места, где перетаскивают лодки на озеро.

У небольшого ручья, впадавшего со стороны сопок, он скомандовал подчаливать, и лодки одна за другой пристали к берегу.

— Кажется, это и есть дорога на волок, — обратился Авдеев к Дабагиру. — Ты должен лучше меня дорогу домой знать.

— Верно, верно, — закивал Дабагир. — Сначала ключик. Потом маленько сопкой ходи. Там Чукчагир.

По ручью двигались, отталкиваясь шестами. Дабагир с Ермоловым сразу ходко ушли вперед на бате. Остальным предстояло познать, насколько неудобны резиновые надувные лодки, когда приходится идти против течения.

Когда они подошли к началу волока, там уже был разбит табор. Бат был вытащен из воды и перевернут кверху днищем.

— Можно свертывать лодки? — спросил Буслаев.

— Да. Отсюда все на себе, — ответил Роман. Он был очень деятелен, уже успел поставить палатку, приготовил таган, только вешай на огонь ведро и вари. — Тут грибов уйма, Александр Николаевич, — сообщил он. — Галя пошла собирать…

— О! Это я люблю, — ответил Буслаев.

После ужина долго не ложились спать. Сидели у костра, беседовали. Дабагир, попыхивая трубочкой, глядел на огонь. Слушая неторопливую беседу, он вспоминал прошлую жизнь.

Да, раньше зверя было больше, птицы больше, но даже в годы изобилия дичи голод нередко приходил в юрту охотника, потому что одна охота не обеспечивала потребностей человека.

— Еще Энгельс высказал мысль, что племен, которые занимались бы только охотой, не существовало, — заметил Скробов.

— Безусловно, — согласился Буслаев. — Но для многих северных народностей охота является основным занятием.

— У меня все тверже складывается мнение, что охота изживает себя, — продолжал Скробов. — Эвенки, негидальцы, нанайцы должны развивать животноводство, земледелие. Я не пророк, но поверьте моему слову, все наши охотничьи колхозы рано или поздно придут к тупику. Ведь даже на виду одного поколения произошло заметное сокращение численности зверя. А что будет дальше? Только сельское хозяйство имеет будущее. С помощью науки оно с каждым годом будет все дальше продвигаться на север. Вот вам ответ на все ваши поиски путей развития северных районов.

— И как это вы с такими убеждениями пошли в охотоустроительную экспедицию? — съязвил Молчанов. — Вам бы заниматься землеустройством на Кубани.

Но Скробова не так-то легко было сбить с позиции, если он на ней утвердился.

— Участие в экспедиции помогло мне разобраться 6 существе вопроса.

Буслаев усмехнулся, а Молчанов не стерпел:

— А я держусь другого мнения. Зачем коверкать уклад жизни людей прежде времени? Что-то когда-то будет, а мы начнем гнуть и ломать. У местных народностей накопился огромный опыт освоения таежных просторов. Это врожденные кочевники. Советская власть должна им помочь, снабдить всем необходимым, и пусть они себе кочуют, осваивают Север. Правильно я говорю, Александр Николаевич?

Наступило молчание. Все смотрели на Буслаева, а тому не хотелось вступать в спор и огорчать своего молодого друга, который, как и Скробов, был неправ. Но и молчать он не мог.

— Дорогой Юра! Возврата к старому нет. Кочевье не вернется так же, как не может человечество вернуться к бронзовому веку. В эвенкийских и нанайских селах будет все, что необходимо современному человеку: школа, больница, клуб, ясли, магазин. Конечно, будет и сельское хозяйство, но основным занятием все же останутся охота, рыболовство, оленеводство. Только подходить к этому надо не по-кустарному, а создавать охотничье-звероводческие промхозы, оснащенные техникой наших дней — вездеходами, вертолетами, рациями.

— Опять клоните к тому, — возразил Скробов, — что государство дай, а отдача?

— Отдача будет в первые же годы. Не забывайте, что пушнина — это валюта, и государство, принимая ее от охотников по твердым закупочным ценам, получает значительную прибыль и имеет возможность поддержать промыслы лучше, скорее, чем вливая эти средства в маломощные колхозы.

— Александр Николаевич, — спросил Ермолов, — значит, колхозов не будет? Или как понимать?

— Там, где будут созданы промхозы, они сольются с ними. Промысловик, охотник это станет профессией человека. Вернее будет — назвать его заготовителем, потому что, в зависимости от сезона, ему придется быть и охотником, и рыбаком, и сборщиком ягод, грибов, орехов, лекарственных растений.

В этот вечер Роман засиделся у костра допоздна. Ему рисовались картины будущей жизни. Не надо таиться от людей. Что добудешь — сдавай на законных основаниях, И тебе же еще почет и уважение. А кто лучше его знает тайгу? Кто сумеет больше собрать, добыть? Тут бы его никто не обошел! В мечтах рядом с ним была Галя, и от этого мечты приобретали особую, волнующую значимость. Такого раньше с Романом не бывало.

— Ночная птица, — укладываясь спать, с усмешкой сказал о Романе Скробов.

— Молодой, — отозвался Авдеев голосом, по которому было не понять, порицает он Романа или завидует ему.

Утром собрали все имущество: снаряжение, продукты, лодки. Получилось много — за один раз не поднять.

— Придется сделать два рейса, — сказал Буслаев и стал распределять, кому что нести. Стариков хотели освободить от ноши, но те уперлись: с какой стати они пойдут порожняком?

Широкая тропа шла на подъем недолго; спуск оказался значительно большим. Скробов сначала недоумевал, но потом, рассмотрев карту, понял, в чем дело: уровень воды в озере был почти на тридцать метров ниже уровня воды в Амгуни, хотя общая длина водораздельного перешейка не превышала четырнадцати-пятнадцати километров.

Тропа вывела путников к небольшому заливу это уже Чукчагир. Погода стояла тихая, солнечная. Озеро лежало вдали бескрайнее, объятое дремой. Дыхание осени уже опалило пожухлые заросли осоки и вереска, тронуло золотом березняки, осинники, приглушило темную зелень дубняков, курчавившихся по дальним сопкам. Над озером и заливами перелетали во множестве утки, кувыркались в небесной голубизне крачки, степенно проплывали над водой крупные полярные с серебристым отливом чайки. В вышине кружили коршуны.

Путники сбросили с взмокших плеч груз, отдохнули и подались за оставленным у ручья имуществом. Авдеев и Дабагир остались, чтобы приготовить обед.

Вторым рейсом перетаскивали бат. Впрягшись в лямки и придерживая долбленую лодку за перекладины, тащили ее втроем: Галя, Ермолов и Молчанов. На тропе лежали подгнившие старые лежки, брошенные много лет назад. По ним, как по валкам, бат скользил довольно легко. Возможно, это только так казалось, потому что силы Ермолова были не меряны. К тому же он вступил с Молчановым в негласное соревнование. Порой Гале становилось даже не по себе; она старалась помочь, но чувствовала, как мужчины то и дело тянут ее вместе с батом.

Она уважительно посматривала на могучую спину Романа с бугрившимися под рубахой мускулами. Где с ним было соревноваться Юрию. Он красивый, волевой, но намного слабей. Исход соревнования решился очень скоро. У Молчанова взмокла спина. Он стал спотыкаться, тянуть рывками. Галя, шедшая следом, видела, как мелко дрожат у него от напряжения пальцы, вцепившиеся в перекладину.

— Роман, передохнем! — крикнула она.

Тот на ходу повернул к ней красное от натуги лицо, коротко бросил:

— Отпусти, без тебя доволокем!

— Куда спешить? Перекурим! — поддержал Галю Молчанов.

Роман остановился, снял с плеча лямку.

— Что же, можно и перекурить! — он довольно усмехнулся и опустился на бат.

Подошли приотставшие Буслаев и Скробов.

— Ну и здоров же ты, Роман, — сказал Скробов. — Тебя одного впрячь, и то бат дотащишь.

— Запросто, — ответил Роман. — Охотницкое дело такое — все на себе. В тайгу — на себе, из тайги — на себе. Убьешь медведя или сохатого, не будешь же по десять раз туда-сюда ходить. Навалишь поболе, да и прешь. Это городские думают: охотнику в тайге не жизнь — разлюли малина, ходи постреливай… А заставить бы другого за зверем побегать, померзнуть да еще впустую, не то бы запел. Вот Александр Николаевич, должно быть, знает, не даст соврать.

— Устраивался б на работу в поселке, — неожиданно сказала Галя. — Кто заставляет тебя сидеть в тайге? И легче, и к людям ближе. А то, как мой отец, — один и один.

Ермолов насмешливо скосил на нее глаза:

— Все захотят на легкие хлеба, кто тогда в тайге останется? Да и не нужен мне этот поселок. Вонища. Воздуху не хватает. Только я так думаю: если уж я в тайге живу, дай мне и заработать, чтоб меня каждая копейка за глотку не хватала. Иначе что за интерес.

— Погоди, Роман, — хлопнул его по плечу Буслаев. — Вот организуют промхоз, будет тебе заработок, будет интерес.

Наступила лучшая пора в приамгуньских местах — осень, когда стихают летние муссонные дожди и начинается золотой листопад, продолжающийся до самых холодов. Вечер выдался тихий. В бирюзовом небе жарко пылали узкие полоски облачков. На верхушках деревьев еще пламенел прощальный румянец садящегося на покой солнца, а сумеречные тени уже накрывали землю. Только водное зеркало продолжало излучать свет, соперничая в яркости с небом.

Ужин был окончен, посуда убрана, и Галя отдыхала. Мужчины о чем-то толковали, а она сидела и, прищурив черные глаза, смотрела на озеро. Зеркальную поверхность залива синими штрихами прочерчивали всплески рыб, но девушка не замечала этого. Мысли ее были далеко. В последнее время она все чаще пребывала в тихой задумчивости. Как просто и легко было, пока не появился в экспедиции Роман. Была она, мечты и он — самый хороший, самый красивый, самый умный, которому в душе она уже выставила лучшие оценки, какие только может получить человек. Выставила, а он даже об этом и не догадывался, шутил, посмеивался. И никто, ни одна душа пе догадывалась, отчего лучатся радостью ее глаза и горит румянец на щеках. А появился Роман, и все заметили его неловкое ухаживание, стремление оказаться с ней наедине, и сама она поставлена перед выбором: кому отдать предпочтение.

К Юрию ее влекла какая-то иная, волнующая сила. Если он уходил бродить в тайгу с Буслаевым, становилось скучно, словно пустел табор. Зато стоило услышать голос Молчанова, и хотелось смеяться, привлечь его внимание.

Юрий всегда был шутлив, помогал ей, однажды перенес ее с берега в лодку на руках. Вот почему дрогнуло ее сердце, когда Молчанов поднялся посреди беседы и пригласил сходить вместе на вечерний перелет.

— Хорошо, Юрий Михайлович, — как можно спокойнее сказала она и неторопливо поднялась. — Надолго пойдем? Одеваться потеплее?

— Думаю, на часок-полтора. Вечер хороший, должна на зорьке утка лететь…

Все было прекрасно: вечер, люди. И вдруг эту гармонию нарушил голос Ермолова:.

— А меня возьмете, Юрий Михайлович?

Галя испуганно глянула на него, но Ермолов, криво усмехаясь, смотрел на Молчанова.

— Пойдем, — ответил тот. — Только как же с ружьем? Одно на двоих?

— А вы не беспокойтесь, — сказал Ермолов. — Я с карабином. Может, гуменник налетит.

Они шли извилистой тропкой, вытоптанной лосями, к небольшому озерку, обрамленному сочнозелеными водолюбивыми травами — вахтой, диким рисом и густым, по пояс, вейником.

Роман пытался завести с Галей разговор. Она отвечала односложно, вяло. Роман понял, что самое лучшее для него — дальше не идти.

— Стать, что ли, здесь? Может, подфартит. — Он остановился среди мелкого осинника, огляделся: — Вроде ничего, стрелять можно будет.

— Место хорошее, — согласился Молчанов. — Мы тоже далеко не пойдем, по другую сторону в березнячке станем.

Березнячок на заболоченном сыром месте был редковат и хил. Усыхающие деревца роняли пожелтевшую листву. Молчанов критически огляделся и остался недоволен.

— Даже замаскироваться негде. Давай сядем вон на ту поваленную березку, — предложил он. — Все не на голом месте. Хоть со спины ветками будем прикрыты.

Галя согласилась. Они уселись на поваленное деревцо.

Тишина. Звенящая тишина. Галя чутко прислушалась. Лес, озеро, травы — все вокруг безмолвствовало, и ей показалось, что они остались с Юрием совсем-совсем одни. Она зябко поежилась.

— Тебе холодно? — спросил Юрий. — Садись поближе.

Она послушно подалась к нему. Вот так бы сидеть до глубокой ночи, и ничего больше не надо. Юрий пытливо заглянул ей в глаза и спросил — разве таких слов она ждала? — о Романе:

— Что это ты его сторонишься? Он с тебя глаз не сводит, а ты на него никакого внимания.

Галя досадливо передернула плечами: ей не хотелось даже думать об этом.

— Ермолов тебя любит, у него к тебе серьезные чувства.

— Может, у него и серьезные, да у меня к нему никаких. Ему нужна жена, хозяйка в доме.

— А разве ты была бы плохой женой? — спросил Молчанов.

— Забраться с ним в тайгу, в глушь, похоронить все мечты?

— А какие у тебя мечты?

— Учиться хочу.

— Чтобы уехать потом куда-нибудь на Каспий?

— Зачем? Вернусь на Чукчагир. Тут можно такое рыбное хозяйство наладить!..

Молчанов схватил Галю за руку.

— Тс-с!

Над самой землей неслись утки. Они почти сливались с потемневшими сумеречными кустами и, только когда взмывали вверх, становились видны на фоне светлого неба. Юрий вскинул ружье, но выстрелить не успел, лишь повел стволами вслед за стаей.

— Далеко, — пробормотал он.

Ничего не было сказано, а прежнего настроения не стало. Словно прошла между ними холодная волна и смыла возникшую теплоту. Гале казалось, что она очнулась от сна и вдруг увидела невзрачные кустарники, болото, сырость под ногами, себя — в синем берете, опаленную солнцем, в замызганных сатиновых шароварах и резиновых сапогах. И не было больше тишины: издали, приближаясь, доносилось гоготанье гусиной стаи, завидевшей воду и почувствовавшей конец долгого пути.

Молодые гуси совершали свой первый перелет, радовались близкому отдыху. Они расправили крылья, чтобы спланировать и с громким плеском опуститься на черную поверхность уютного кормового озерка. Они уже снижались, когда вожак заметил притаившихся людей, тревожно загоготал, и стая, будто подкинутая, взмыла вверх. Строй смешался, словно наткнулся с ходу на невидимое препятствие.

Блеснули огоньки выстрелов. Гуси, перекликаясь, уходили. Молчанов выкинул стреляные гильзы, продул стволы. Синий дымок, растекаясь, полз над кустами.

— Гуси! А у меня четвертый номер, — сказал Молчанов. — Я хотел подпустить поближе, а они заметили. Ты, наверное, шевелилась?

У Гали пропал весь интерес к охоте.

— Пойдемте на табор, Юрий Михайлович, — попросила она. — Холодно стало.

— Постоим еще немного. Неудобно без ничего возвращаться. Скажут, не на охоту, а на свидание ходили.

Он засмеялся и, шутливо обняв ее, хотел посадить к себе поближе, но Галя заупрямилась, осторожно, чтобы не обидеть, но настойчиво отвела его руки и осталась стоять.

— На Чукчагире придется нам здорово поработать, — сказал Молчанов совершенно иным, серьезным тоном, поняв, что прежнего состояния не вернуть. — Там много гибнет карася, а причина неясна: то ли от замора из-за нехватки кислорода в воде, то ли от заболеваний. Мне кажется, дело в каких-то гельминтах. Придется позаимствовать сети у твоего отца.

— Хорошо, Юрий Михайлович, — покорно сказала Галя.

— Возможно, рассадником заболевания является какая-нибудь другая разновидность рыб, чайки или даже ондатра. Будем отстреливать, ловить, собирать на анализ погибшую рыбу.

Они разговаривали вполголоса, чутко прислушиваясь, не раздадутся ли где снова голоса гусей или шелест утиной стаи. Заря гасла. Восточная половина неба была охвачена холодной голубизной. Молчанов уже хотел идти к палатке, когда до него донеслись отдаленные непонятные звуки. Словно ветром дунуло в серебряную трубку, и она отозвалась глубоким, вибрирующим стоном.

— Слышишь?

Звуки донеслись яснее.

— Это лебеди, — сказал Молчанов.

Лебеди летели с севера. Цепочка белоснежных крупных птиц, подрумяненных светом зари, показалась из-за ажурных вершин березняка, в котором скрывались Юрий и Галя. Медлительно взмахивая могучими крыльями, они скользили над землей, уже погрузившейся в сумерки. Трубные голоса птиц звучали неподражаемо, словно они с грустью прощались с привольными родными местами, оповещали все живое о неотвратимо надвигавшихся холодах. Сердце Гали тоскливо сжалось. Она не могла объяснить, что поразило ее больше — красота ли воздушных странников, или воспоминания о легендах, с которыми всегда связывают люди лебедей, как единственных живых существ, способных уходить из жизни с песней о любви.

Глава восьмая

Роман не впервые думал о своей несуразной жизни. Что он видел? Охота, скитания по тайге в поисках добычи, курные зимовья или замызганный полог накомарника над головой. Вечно в нестиранном, небритый. Если подвезет когда, все равно денег надолго не хватало: до первой поездки в райцентр. А там — пьяный кутеж, женщины, которых и в лицо-то не всегда упомнишь. Налетело, прошумело, с грохотом, с треском пронеслось, и снова тайга.

«Эх, не думал, что по-другому жить можно, — с досадой размышлял Роман. — Чем Молчанов лучше меня? Только тем, что учен да язык подвешен лучше? А липнет девка к нему, не оторвешь».

Не впервые сравнивал он себя с Молчановым, внимательно присматривался к сопернику и с досадой замечал его превосходство. Конечно, если бы дело касалось охоты, рыбалки, тайги, тут Романа никто не обошел бы. Но разве это сейчас решает? Жизнь прошла мимо Романа стороной, и что он может рассказать о ней интересного? Как убить зверя да обвести вокруг пальца приемщика пушнины? Какой девушке это интересно?

В палатке Роман долго ворочался, не мог заснуть. Он прислушивался к храпу мужчин, сонному бормотанию Гали, которая лежала с краю, через одного от него, в спальном мешке. Видно, снились девушке счастливые сны, потому что она вдруг засмеялась. Много бы отдал Роман за одно проявление доверчивости, только за право тихо приласкать эту непокорную диковатую девчушку. Пусть бы она просто лежала головой на его руке, и ничего больше…

Не заметил Роман, как явь стала путаться со сновидениями. Будто идет он с Галей рука об руку по берегу озера, и вода перед ними тихая, гладкая, как зеркало, и плывет к ним издали пароход. Белый, красивый. А они идут и идут, и так хорошо обоим.

… Утром, чуть свет, он поднялся и стал готовить завтрак. Занимался ясный день, и пока не разгулялся ветерок, надо было успеть пройти озером к устью Ольджикаиа, где у подножия сопки стоял домишко старика Дабагира.

Обследовать крупнейшее озеро Приамурья на простых лодках нечего было и думать. Для этого не хватило бы ни сил, ни времени. Буслаев знал это и предусмотрительно с одного из контрольных пунктов связи дал телеграмму в Хабаровск с просьбой подбросить на Чукчагир подвесной мотор, бензин и кое-что из продуктов.

А пока они плыли, придерживаясь низкого заболоченного берега. Резиновые лодки подвигались плохо, отставали от бата, а тут еще поднялся, правда, небольшой, но настойчивый северо-западный ветерок и стал относить лодки к середине озера. Справиться с ним не было никакой возможности. Легкие надувные лодки гнало по ветру. Оставалось пересечь озеро, положившись на волю ветра, а там — что будет. Посреди озера маячили островки. В случае опасности можно было пристать к тому, который окажется поближе. Островки были большие и малые, покрытые густым лесом. Один из них напоминал полузатонувший островерхий шлем. Каково же было удивление Буслаева, когда на вопрос, как называется этот островок, Дабагир ответил:

— Шапка Мономаха.

— Откуда такое название? Что негидальцы могли знать о Мономахе?

— Раньше на Чукчагире русская рыбалка была. Русские говорили: Шапка Мономаха. Наши люди, тоже так называй. Озеро хорошее, — говорил Дабагир. — Русские рыбу ловили, негидальский колхоз ловил, всем хватало. Потом колхоз на Амгунь переселили. Русские тоже ушли. Один я на озере жить остался. Одному плохо жить — скучно. Летом в район ездил. К секретарю ходил. Просил, пусть земляки обратно на озеро возвращаются.

— Вот, Степан Фомич, — обратился Буслаев к Скробову, — еще один казус.

— По-моему, правильно.

— Что правильно? — недоуменно спросил Буслаев.

— Переселение, — ответил Скробов. — Ну какой прок от какого-то маломощного колхоза? На Чукчагире ли, на Амгуни, все равно дохода от него не жди» Уж лучше пусть живут поближе к районному центру.

— Но это же значит не учитывать жизненных интересов коренного населения, — возразил Буслаев. — Люди обживали таежные массивы…

— Условия везде одни.

— Ну, не скажите! В Хабаровском крае они особые. Тут и промыслы, и влияние летних паводков, и транспортные связи. В нашем крае где попало ставить поселки нельзя. Недаром, когда шло заселение Амура русскими, губернатор Муравьев-Амурский сам выбирал места для переселенцев.

— Э, батенька мой, зачем эти экскурсы в историю? — горячился Скробов. — Ну скажите, к чему здесь, на Чукчагире, деревня? Что здесь делать? Рыбу ловить? Охотиться? Так пошлите зимой сюда несколько бригад, и они обловят все озеро.

— Вы неправы, — возразил Буслаев. — Для Хабаровского края всегда характерны были небольшие поселения. Здесь, по тайге, трудно найти крупные земельные массивы, обычно под пашни пригодны лишь небольшие релки, и такие земли в сочетании с различными промыслами кормили людей. Мы слишком легко сбрасываем такие поселки со счетов.

— Край дает стране пушнину, рыбу, лес, золото, уголь, — не уступал Скробов. — А хлеб всегда был привозной.

— Мы теперь только и надеемся на привозное. Уже Охотское побережье, Камчатка научились выращивать картофель, а под Хабаровском, где растет буквально все, то не выросло, то вымокло, то не успели убрать.

— Что ж, сошлюсь на того же Муравьева-Амурского. Когда он спросил переселенцев, что им мешает, мужик не задумываясь ответил: «Мокрота! И сверху мокро, и снизу мокро». Так что — объективные причины, ничего не поделаешь.

— Э, да что говорить, — досадливо махнул рукой Буслаев. — Смириться легче, чем идти наперекор природе.

Остались позади острова Годбаньки. Справа маячил большой гористый Джалу. Лодки шли бок о бок, подгоняемые слабым ветерком. Озеро расстилалось бескрайнее, чуть взволнованное вблизи, а вдали зеркальная гладь, ничем не потревоженная, сливалась с горизонтом, и казалось, что острова и еле видимый местами противоположный берег повисли в воздухе.

После нескольких часов плавания перед путниками ясно обрисовался пологий, покрытый частым белоствольным березняком мыс Миваки. Ласковые волны с шуршанием лизали галечную отмель, чуть пошевеливая побуревшую траву, прибитую ветром к берегу, выбеленные створки небольших раковин, хрупкие останки рачьих панцирей и светлые тушки снулых карасей. Черные диковатые вороны, потревоженные людьми, рассаживались на верхушках самых высоких деревьев.

Лодки мягко уткнулись в галечную косу. Молчанов выпрыгнул на гальку и, разминая затекшие ноги, воскликнул:

— Чудесный берег! И нигде ни одного следа человеческого. Благодать!

— Мы называем это место Берег Хорошей Косы, — сказал Дабагир. — Здесь ночевать будем, а завтра утром к дому пойдем. Недалеко осталось.

Чистая галечная коса узкой ровной полосой тянулась на сотни метров, теряясь за береговым поворотом. С одного края ее как бы обрезал небольшой каменистый выступ — утес. Черный камень расслаивался на продолговатые кусочки. Волны, пошевеливая их, за столетия стерли острые грани, превратили в узкие брусочки, зализанные со всех сторон. Молчанов уже выбрал ровный плоский камешек и правил на нем лезвие охотничьего ножа.

Камешки! Черные, белые, серые, розовые, желтые, крапчатые… Какого бы возраста ни был человек, он нагнется к ним, чтобы потрогать, поласкать в пальцах гладкую, отполированную поверхность, полюбоваться на расцветку, порой столь неожиданную, что трудно вообразить.

Эта галечная коса живо напомнила Буслаеву детство, крымские берега, напомнила и о том, что скоро месяц, как он из дому. Правда, Оля — жена — привыкла уже к его частым и долгим отлучкам. Летом — экспедиции, зимой — охота. И так каждый год. Привыкла? Нет, скорее, притерпелась, смирилась, как с неизбежным. В этом году, когда узнала, что придется ехать, долго сердилась, потом загрустила, но собрала в дорогу все, что нужно. Уже с рюкзаком за плечами он подошел к ней.

— Ну, Оленька, что привезти тебе из тайги?

— Ничего. Приезжай сам.

На глазах слезы, но ни слова упрека. Понимает, что не удержать бродягу-мужа. Что говорить! Чем дальше, тем труднее и самому уезжать, покидать дом. Может, с годами сердце просит покоя? Или пригляделась за десятки лет тайга? Трудно ответить. Когда спускался по лестнице, все ждал — выйдет, окликнет, сбежит по ступенькам, как прежде, чтобы еще раз обнять. Не вышла. На улице глянул наверх — стоит на балконе. И так тревожно, грустно стало на сердце, будто взял его кто-то в холодные ладошки и сдавил больно-больно. Шел и оглядывался, пока деревья не закрыли балкон, Олю. В последний момент еще раз помахал рукой, потом вздохнул, поправил на плечах рюкзак…

Какое множество самых различных экспедиций ходит по лесам, по горам. Люди, незнакомые с этой работой, считают, что самые главные тяготы — это те, что валит на человека природа: холод, сырость, расстояния, неудобства, гнус, опасности. И мало кто знает, что трудней всего. — расставание, тяжесть, что ложится не на плечи — на сердце.

Буслаев кинул горсть камешков — молочно-белых кусочков кварца с зеленоватыми прожилками, прозрачных, как янтарь, кремушков.

Над водой кружили чайки, не обращая внимания на людей, ходивших по берегу, на костер. Галя хлопотала с ужином, Дабагир и Авдеев сидели у огня, Ермолов ставил палатку. Хмурясь, он сердито, рывками завязывал растяжки. Никому не секрет, что он любит Галю, а вот не везет человеку, не по сердцу он ей, и ничего с этим не поделаешь.

Подошел Молчанов.

— Тут по берегу везде карась дохлый. Дабагир, ты давно здесь живешь, скажи, это всегда так?

— Весной еще больше бывает.

— Почему?

— Наши люди так считают: когда озеро замерзает, подо льдом много газу собирается. Бывает так: бум! — Дабагир взмахнул руками, изображая взрыв, — лед ломает. Ружье так громко не стреляй. Далеко-далеко слышно…

— Понятно. Торфянистые берега накапливают болотный газ, происходит замор рыбы и даже взрывы, ломающие лед! Но это к весне, а летом? Почему летом карась дохнет?

— Не знай.

— Ладно, докопаемся. — Молчанов полез в карман куртки. — Смотрите, Александр Николаевич, что я нашел. Интересные?

Он протянул на ладони несколько камешков.

— Эти черепки — остатки керамики, — всмотрелся Буслаев. — Вроде даже узор какой-то намечен, будто палочкой натыкано. А это осколок халцедона, — указал он на дымчато-серый ребристый камешек. — Твердая порода. Даже вода ничего ему не сделала.

— Но ведь, насколько я знаю, халцедона поблизости нет. Откуда он мог здесь появиться?

— Люди могли занести. Вот если бы ты нашел здесь целый гобийский нуклиус, это было бы прямым подтверждением гипотезы археолога Окладникова о том, каким путем шло заселение Дальнего Востока.

— А разве вот эта керамика ни о чем не говорит? — указал Молчанов на черепки. — Это же посуда была.

— Посуда, — согласился Буслаев. — Остатки керамики находят повсюду. Они свидетельствуют, что давным-давно на земле жили люди, но мало говорят о том, откуда эти люди пришли.

— Мой дедушка рассказывал, — сказал Дабагир, внимательно слушавший Буслаева. — На этом месте тоже люди жили. Давно-давно это было — сюда на Берег Хорошей Косы племя чукчагиров пришло. Человек шестьдесят! На берегу стойбище поставили. Дедушка говорил, в то время люди птицу, зверя стрелой били, огонь из камня добывали. Здесь им понравилось. Озеро хорошее. Рыбы много. Зверя кругом много. Жить можно. Чего еще надо, где лучшее место найдешь? Жить стали…

Дабагир рассказывал, не торопясь, подолгу собираясь с мыслями.

— В стойбище самые красивые девушки были. За ними нанайцы приходили, в жены брали, большой выкуп платили. Случилось так, что высватал богатый нанаец невесту у чукчагиров, выкуп заплатил, к себе на Амур повез. По дороге невеста от него убежала. На Берег Хорошей Косы вернулась. Здесь у нее жених оставался, храбрый охотник. Узнал об этом нанайский старшинка, приехал к чукчагирам, обратно невесту потребовал. Отец ее говорит: «Бери свою жену, да не отпускай больше». Девушка уезжать не хотела, волосы на себе рвала, старшинке все руки покусала. Он ее связал, начал ремнем стегать. Народ собрался. Все ее жалеют, но ничего поделать не могут. Выкуп заплачен. Муж жену маленько учит. Все по закону.

Тогда жених, молодой чукчагирец, не стерпел. Схватил старшинку за ноги, в озеро бросил. Еле живой тот ушел к себе на Амур, собрал весь свой род и вернулся на озеро, за обиду отомстить. Вот на этой косе у них бой был. Все чукчагиры погибли, а несчастная невеста бросилась в озеро, утонула. С этого утеса бросилась, — Дабагир трубкой указал на утес, от которого начиналась коса. — Оттого озеро и зовут Чукчагирским. Наши старики на этой косе человеческие кости находили, каменные топоры, наконечники копий. Если хорошо искать, и теперь найти можно. Потом негидальцы стали на озере жить, только на этой косе стойбища больше не ставили. Берег хороший, а жить никто здесь не хочет.

— А где жили? — спросил Молчанов.

— Много мест есть, где стойбища стояли, — пожал плечами Дабагир. — На острове Нантачкан жили, около Ольджикана жили, на Половинке жили. Там, — он кивнул головой в сторону острова Джалу, — на той стороне озера жили. Завтра к моему дому придем, хочешь, на огороде копай, черепки такие еще найдешь.

Негидальская деревня с Чукчагирского озера давно была переселена на Амгунь. На ее месте бурьян вымахал в рост человека и надежно прикрыл незасеянные поля. Под его защитой тонкие осинки и колючий шиповник — первые разведчики тайги— пошли в наступление на пустыри. Пройдет еще десяток лет, и трудно будет угадать, что на месте диких зарослей жили когда-то люди, смеялись, горевали, строили планы на будущее.

Деревня стояла на хорошем месте, у озера. Высокая сопка надежно закрывала ее от северных ветров. С йершины сопки открывался вид на все озеро, на плавни, на ближайшие горы, и древние люди по достоинству оценили это место. Они могли вовремя издали увидеть врагов, обнаружить пасущегося сохатого, медведя. Эта сопка делала их дальнозоркими, и возможно, что мир отсюда им казался просторней. Сопку покрывал кудрявый, вянущий к осени дубняк, среди которого багрянились клены, а ближе к подножию теснились частые молодые осинники.

На месте деревни остались лишь два строения: изба Дабагира да амбар на четырех столбах. Изба стояла окнами на озеро, и в вечерние часы стекла ее горели огнем. Пусто было на берегу, когда к нему причалили лодки экспедиции. Только две собаки Дабагира (из целой упряжки) с лаем выскочили навстречу.

— Пират, Караул! На место! — прикрикнул на них Дабагир. Собаки узнали хозяина и с радостно виноватым видом закрутили хвостами, словно извиняясь за допущенную оплошность.

В избе было неприбрано и неуютно. Жил Дабагир, нисколько не заботясь об убранстве. Стояла в углу старая-престарая железная кровать. И та осталась от тех времен, когда была у него жена. Сам он довольствовался нарами, на которые была кинута сохатиная шкура. Старый щелястый стол, две грубые скамейки да полуразвалившийся шкафчик, заваленный пустыми гильзами, нитками, ремешками, всякой мелочью, вплоть до скребков для выделки кож, — вот и все убранство дома. Перечень будет неполный, если не упомянуть о чугунной печке, оставленной какой-то заезжей экспедицией.

Ермолову и Авдееву такая обстановка была привычна. К тому же старика влекло к теплу. У печки — не у костра, можно погреть старые кости. А что грязь, так грязь не сало, потер — и отстало. Молчанову изба не понравилась, и он поморщился. От Гали не укрылась его гримаса, и она густо покраснела. Впервые ей стало мучительно стыдно за убогую обстановку, за неуютность в отцовском доме.

— Отец, ну разве можно так запускать избу? — с упреком сказала она.

— Ничего, — спокойно ответил Дабагир. — Веник есть. Сейчас немного подметать будем. Ничего.

Галя энергично принялась хозяйничать.

Прибирая в шкафчике всякую мелочь, она обнаружила груду старых учебников и тетрадей. Галя присела на корточки, развернула первую попавшуюся тетрадь. Сочинение по литературе: «Образ Печорина из «Героя нашего времени».

Печорин. Максим Максимыч, Бэла… Слеза капнула на бумагу. Как давно это было. А отец все хранит, не выбрасывает… Впервые она по-новому увидела отца. Всю жизнь один. Как это, должно быть, тяжело. Пока была деревня, он, отлучаясь на охоту, поручал дочь соседям, родственникам. Потом она пошла в школу. Домом ей стал интернат. Лишь на каникулы Галя приезжала на озеро и тогда могла жить дома, как хотела. Отец ни во что не вмешивался. Его забота была об одном: добыть рыбы, мяса, чтобы и он, и Галя были сыты. Разве она может его в чем-либо упрекнуть?..

На крыльце раздался топот, дверь распахнулась. Мужчины вносили в избу постели, мешки с одеждой и продовольствием. Сразу стало шумно и тесно. Последним вошел Молчанов.

— Галя! — громко обратился он к ней. — Я думаю, мы развернем нашу лабораторию в палатке. Это будет спокойнее. Нам никто не станет мешать.

— Хорошо, Юрий Михайлович, — Галя не поднимала на него глаз.

Ей было все равно, потому что там, где еще недавно цвели розы, теперь лежала опаленная, обугленная пустыня. И все это было сделано даже не словом, а одним непроизвольным движением лица, невзначай.

Глава девятая

Вертолет прилетел во второй половине следующего дня, когда все обедали. Он появился неожиданно, и когда люди выбежали на крыльцо, уже снижался над поляной вблизи домика Дабагира.

Экспедиция получила необходимое: продовольствие, бензин, подвесной мотор «Москва», пачку газет. Ожидаемого Буслаевым письма из дому не было. Расстроенный, расписался он в приемке грузов, поблагодарил экипаж вертолета и ушел в палатку, чтобы побыть одному.

Молчанов, заполучив мотор, радовался, как ребенок. Он бережно перенес его на разостланный тент и принялся за разборку, протирку.

Ермолову и Авдееву мотор был также не в новинку — на таежных реках сейчас редко встретишь человека, который не мог бы запустить мотор, — и они прикидывали, как лучше приспособить его к бату. Необходимо было нарастить борта у лодки, укрепить на корме прочную площадку под мотор. С этой работой, когда под рукой нет ни досок, ни нужного инструмента, они рассчитывали управиться не раньше, чем через день. Таким образом, у остальных выкраивалось свободное время.

Вечер. За окном медленно догорает огненная заря. Дабагир сидит за столом и не спеша посасывает трубочку. На нем чистая сатиновая рубашка, черная с белыми пуговками, и в ней он кажется совсем худым. Острые узкие плечи, маленькие тонкие руки. Буслаев против него прямо-таки медведь. Сидит, облокотившись на стол, устремив сощуренные глаза на огонь лампы. Сивая закурчавленная борода прикрывает сцепленные у подбородка толстые пальцы.

— Наши люди хотят на Чукчагире жить, — вздохнул Дабагир. — Место, где картошку садить, есть. Все растет. Рыбалка хорошая. Надо переселять. В район ездил, говорил…

— Н-да, — Буслаев не смотрит в маленькие глазки Даба-гира. — Все это верно, но не так-то просто.

— А не лучше ли тебе, Дабагир, ехать к сородичам? — вступил в разговор Скробов. — Там колхоз, всегда помогут.

— Я тут родился, тут помирать буду.

Над дверью, на двух вбитых в стену гвоздях лежит тяжелое с березовой рукоятью копье — гида по-местному. Буслаев встал, снял его, в раздумье повертел в руках. Хищно поблескивало смазанное жиром широкое стальное лезвие. Грозное оружие в руках сильного человека.

— Дабагир, ты хоть раз с этой штукой на медведя ходил? — спросил Буслаев.

— Нет, — качнул головой Дабагир, — не ходил. Медведь — сильный зверь. Меня недавно возле самого дома гонял. Думал, совсем пропал. Медведь уши прижал, шибко сердитый был.

Дабагир говорил ровным тихим голосом. Сдержанная улыбка нет-нет да и тронет его губы, блеснут глаза. В такие минуты он становился по-стариковски привлекательным, хотя лицо его красивым не назовешь.

— А медведь тут близко есть? — продолжал допытываться Буслаев.

— Есть. На ближней сопке медведица ходила. Мои собаки ее гоняли. Наверное, далеко ушла. Надо на дальние сопки ходить. Медведь там всегда есть. Сохатый тоже.

— Зачем бить сохатого, когда есть медведь. Может, покажешь, на какой сопке зверь ходит?

— Показать можно. Он сейчас желуди кушает.

— А что, идея, — загорелся Молчанов, — пока переоборудуют бат, мы сходим на охоту.

— К тому и разговор веду, — отозвался Буслаев.

По случаю предстоящей охоты поднялись чуть свет. Озеро лежало тихое, прикрытое порозовевшим пластом тумана, будто под теплым одеялом. Трава была седая от росы. Дабагир у амбарчика покрикивал на собак; их у него целая упряжка — дюжина. Каким-то путем они прознали, что вернулся хозяин, и теперь все собрались домой. Летом собаки сами добывают корм — по берегам бывает много дохлой рыбы, а то случается, что давят зверя, и тогда по неделе не показываются дома. Словом, ведут почти волчий образ жизни. От случая к случаю Дабагир их подкармливает вяленой рыбой — обычно щукой, которой в озере множество.

Буслаев вылез из палатки и занялся своим карабином.

— Тебе, Юрий Михайлович, тоже придется ружье взять. Хотя бы у Дабагира, — сказал он.

У Молчанова своего оружия не было. Он не охотник. Но ему так хотелось привезти в Москву и подарить жене медвежью шкуру. Об этом он мечтал уже давно. Хорошо бы, конечно, взять карабин у Ермолова. Но тот не даст. Об этом нечего и думать. А берданка Дабагира разболтана, ненадежна.

Молчанов в раздумье вертел ее в руках — брать или не брать? — когда подошел Дабагир.

— Бери. Пуля все равно сильно бьет. Может, близко стрелять придется. Попадешь!

Вскоре они с котомками за плечами пошли уэенькой тропинкой в сопки. Нет в Приамурье времени года краше осени! Стихают летние муссонные дожди, подолгу держится солнечная теплая погода. Хорошо просматривающиеся дали манят нежной синевой. Осень уже коснулась тайги холодным крылом. Пламенели на сопках дубняки. Рдели по низинам еще день назад желтые осинники. Тяжко обвисали гроздья калины налитые до того, что казалось, коснись — и брызнет алый сок сквозь прозрачную кожицу ягоды. Все живое нежилось в утренней дремотной тиши. У Буслаева грудь словно распирало от удивительно сладостного и ядреного воздуха. Невозможно им надышаться. Так бывает порой с путником, в жару дорвавшимся до холодной ключевой воды: всю бы выпил, да некуда. Кажется, не будь рядом спутников, упал бы на землю и глядел не нагляделся бы на узорчатый, словно кованный из золота, дубовый листок с застывшей во впадине росной каплей! Зачем охота, когда повсюду разлита такая красота?..

Ему стало немного стыдно: дожил до седины и такое умиление. Он украдкой глянул на Дабагира. У того тоже счастливо лучились морщинками сощуренные глаза. В жиденьких усиках пряталась довольная улыбка. Буслаев обернулся к Молчанову, спросил:

— Хорошо, правда?

— Прелесть! — коротко ответил Молчанов и кивком указал на раззолоченные сопки, волнами грудившиеся одна выше другой. Их венчала в голубой дали одна-единственная, самая высокая, с пепельной гольцовой вершиной, окутанная чалмой из белых облаков.

— Знаешь, Юрий Михайлович, — заговорил Буслаев, пристраиваясь поближе к идущему Молчанову, — мне иногда кажется, что без таких вот минут, когда чувствуешь полное единение с природой, не бывает счастья. Это уже точно, поверь мне! Человек, отдалившийся от природы, обкрадывает сам себя.

— Сейчас порой бывает не до этого, — в раздумье ответил Молчанов.

Едва приметная тропка вела через голубичники. На низеньких кустиках, несмотря на сентябрь, еще висели перезревшие, падавшие от малейшего прикосновения ягоды. Густой молодой лиственничник жался к оголенным, позеленевшим от времени ребристым скалам, на которых ничто не росло, кроме блеклых лишайников, испятнавших серый гранит.

Три собаки, увязавшиеся за охотниками, — Пират, Караул и Черный, — высунув языки от усердия, носились вокруг. Вспорхнули и улетели в глубь тайги рябчики. С громким хлопаньем крыльев пронеслась над землей копалуха, затаившаяся, было, под кустом, и ястреб, карауливший глухариху, тоже сорвался с сушины, на которой сидел, и скользнул следом.

По мере того как солнце высушивало росу, воздух напитывался запахом багульника и, струясь от разогретых склонов, окутывал лес, сопки колеблющимся голубым маревом.

Привал. Усталые путники прилегли на траву. Дабагир высвободился от лямок, достал узкий нож и стал снимать с ровной березы молочно-розоватую бересту. Срезав с пласта все шероховатости, он свернул его в дудку.

— Маленько кричать будем, сохатого звать, — сказал он и, скупо улыбнувшись, приложил дудку к губам: — У-ох! У-ох! У-ох!

Молчанов удивился, что такой крупный зверь, как сохатый, издает слабые, похожие на какой-то тревожный стон звуки.

— У-ох! У-ох!

На утренней заре, когда осенний воздух чист и прозрачен, а вокруг стоит звенящая тишина, даже малейший звук разносится далеко, а сохатые так чутки во время гона и так неосторожны.

— Ты думаешь, он придет? — поинтересовался Молчанов.

— Если близко есть, обязательно прибежит, — заверил Дабагир. Прислушавшись, он спрятал дудку в мешок. — Много кричать не надо, а то зверь хитрый, сразу поймет, что его обманывают.

С сопочки, на которой они отдыхали, открывались необозримые плавни, терявшиеся в сиреневой дымке. Среди моря трав поблескивали капризно извивающаяся река Ольджикан и множество небольших озер. Островками поднимались лиственнично-березовые рощицы, обозначая на этой равнине более возвышенные сухие места. За плавнями, если смотреть на запад, открывалось Чукчагирское озеро, самое крупное в Приамурье. Его площадь триста шестьдесят три квадратных километра. Почти столько же закрыто плавнями — тонким торфянисто-травянистым ковром, не всюду выдерживающим тяжесть человека. С первого взгляда казалось: вот она — благословенная равнина! Паши ее, засевай, разводи на ней скот. А на самом　деле — озеро, прикрытое вейником, осокой, трехлисткой, диким рисом, вереском.

Обширна и разнообразна дальневосточная земля. И до чего ж местами она еще дика, необжита!

Пораженные открывшейся величественной панорамой, охотники забыли о цели своего путешествия. Дабагир напомнил:

— Зверя смотреть надо!

— В самом деле, — Буслаев достал бинокль и стал обшаривать склоны сопок. — Никогда не думал, что здесь могут быть такие охотничьи угодья. Дубняки. Сплошные дубняки, будто где-нибудь в Приморье. Такие кормовые места.

Крупного дуба здесь не было, но даже на низкорослых деревьях, похожих на высокий кустарник, росли желуди. Стоило слегка задеть ветку, как они вываливались из чашечек.

Сколько ни высматривали зверя — напрасно, и охотники опять пустились в глубь тайги, придерживаясь пологих склонов, где растительность пореже и идти полегче.

Часам к трем изрядно усталые охотники поднялись на обособленную сопочку. Дабагир снял с плеч котомку. Охота охотой, но надо и почаевать! Буслаев тоже скинул мешок. Ветерок прохладной ладошкой погладил взмокшую спину. Хорошо!

— Мы зовем эту сопку Караульной, — вполголоса объяснил Дабагир. — Отсюда всегда зверя высматриваем. В любую сторону видно. Говорить тихо надо. Может, зверь близко ходит.

В укромном местечке развели небольшой огонек. Молчанов был доволен. Сколько можно без толку бродить по тайге! Если бы еще налегке, а то котомки, ружья. От недавнего романтического настроения не осталось и следа. Думалось, вот только зайдем в тайгу — тут тебе медведь, охота. А оказалось — одна ходьба. Правда, все вокруг красиво. Но когда ноги гудят, и красота не радует.

Закипел чай. Достали консервы, рыбу, пресные лепешки. У Дабагира оказалась в мешке вяленая сохатина. Старик старательно обрезал ножом кусок грудинки, а оставшуюся косточку аккуратно повесил на развилку дуба повыше — дань богу, повелевающему охотой.

— Подшаманиваешь, Дабагир?

— Чтоб охота удачной была, — с застенчивой улыбкой отвечал старик. — Водку пьешь — глоток в огонь плесни. Мясо ешь — кусочек на ветку повесь. Так раньше всегда делали.

Буслаеву это все знакомо. Он не впервые встречался с нанайцами, эвенками, негидальцами. У всех одно. Правда, так получается потому, что приходится бывать больше со стариками — они лучше молодежи знают тайгу.

После еды все повеселели. Пока тепло, солнце, можно отдохнуть. Буслаев разулся, лег на спину и засмотрелся на небо. Ему казалось, что облачко стоит неподвижно, а он с сопкой, дубочками, с острой вершинкой лиственницы, словно копьем нацелившейся в самую сердцевину голубого купола, плывет в неизведанную даль.

Молчанов хотел последовать примеру Буслаева, но случайно глянул на соседнюю сопку. Среди золотых дубняков мелькнуло черное пятно. Еще раз.

— Медведь!

— Где? — Буслаев торопливо натягивал сапоги.

Глядя на людей, всполошились и собаки.

— Вяжи их! — скомандовал Буслаев Дабагиру. — А то вспугнут зверя!

С собаками на сворках, налегке, захватив только оружие, все трое торопливо пошли гребнем сопки, чтобы обойти медведя с подветренной стороны. Молчанову достался молодой горячий пес Караул. Он с такой силой тянул охотника, что Молчанову приходилось бежать. Когда до зверя оставалось недалеко, собаки заволновались, стали хрипеть и рваться из рук. К тому же попался свежий след — медведь разрывал нору, докапывался до бурундучьих запасов. Караул прямо давился на сворке. Молчанов не был охотником, хотя ему и приходилось часто бывать в экспедициях. Он совсем не представлял, что делать с собакой на медвежьей охоте. Она же не даст прицелиться. Отпустить ее и посмотреть, как она закружится вокруг зверя?

Но Дабагир не желал рисковать собаками. Он остановился. ~ Однако, собак пускать нельзя. Собаки летом тяжелые, жирные, медведь их сразу покалечит.

Да, собаки не охотничьи, а ездовые, грузные, и соперничать с медведем в проворстве не им. К тому же Пират хромал после недавней драки, Черный был староват, а молодой Караул неопытен.

Буслаев приказал Дабагиру остаться и ни в коем случае не спускать собак, чтобы они не мешали охоте.

В чаще надо быть осторожным. Можно неожиданно столкнуться нос к носу со зверем, и тогда дело плохо, в особенности если охотник растеряется. Молчанов старался ни на шаг не отставать от Буслаева. Тот внезапно остановился.

Следи за мной, — сказал он. — Стрелять одновременно. С медведем сошлись на крутом косогоре. Сначала из-за ствола дуба показалось что-то черное, будто выставилось плечо человека в ватнике, и Молчанов подумал, уж не Дабагир ли это, сменивший свое место.

Но Буслаев вскинул карабин и прицелился. Да, прямо на них, опустив голову, брел черный медведь. Он был так увлечен сбором желудей, что не замечал людей.

Грянули выстрелы. Медведь упал, но тут же вскочил и с глухим ревом скатился по косогору.

Буслаев проворно перебежал на несколько шагов. Молчанов следом. Из чащи доносилось глухое ворчание. Сердце Молчанова билось тревожно. Преследовать раненого зверя, что может быть опаснее? Даже смертельно раненный, медведь еще находит силы броситься на охотника и расправиться с ним.

Увидев медведя, силившегося подняться, снова ударили разом. Зверь опрокинулся, потом поднял лобастую голову, посмотрел и затих. Все было кончено.

Буслаев отер разгоряченный лоб.

— Зови Дабагира!

— Дабагир! Пускай собак!

Собаки вихрем пронеслись мимо. Подскочив к медведю, они стали трепать его за ухо, за лапу.

Подошел Дабагир.

— Убили! А я думал только ранили, уходит зверь. Надо вязать собак, а то шкуру попортят.

— Ничего, пусть попрактикуются, — усмехнулся Буслаев.

Охота окончена. Молчанов чувствовал разочарование. И это называется охотой на медведя! Нет, у Ермолова тогда все получилось куда интереснее.

Совсем не так представлял себе охоту Молчанов. Хорошо Буслаеву. У него отличный карабин, и первая пуля, пробившая медвежий череп, конечно же решила все. Молчанов это понимал и тем более чувствовал разочарование. О такой охоте не-* чего будет рассказать!

Пока Молчанов перенес с табора мешки, поставил палатку, Буслаев с Дабагиром возились с медведем: снимали шкуру, разделывали тушу. Это трудная и малопривлекательная работа. Зверь был крупный, ножи тупились, и дело подвигалось медленно.

Молчанов подошел помочь. Его тревожила мысль: вдруг он промахнулся! Увидев, что в звере четыре пробоины, он облегченно вздохнул.

— У нас есть вроде сказки, — не оставляя работы, сказал Дабагир. — Будто давно это было. Может, триста лет, может, тысячу. В негидальском селе жила красивая девушка. Как-то пошла она по ягоду и не вернулась. Заблудилась, однако, или зверь задавил, так подумали. Долго ее искали, но не нашли. Пропала девушка. Прошло десять зим, выросли ее младшие братья. Они стали хорошими охотниками и однажды подняли из берлоги медведя. Зверь услышал охотников и сам выскочил на них. Старший брат не растерялся и тут же убил его из ружья…

— Вот видишь, — прервал Дабагира Молчанов, — а ты говоришь давно. Давно и ружей не было.

— Не знаю, как старики говорили, так и я. Только убили они медведя, смотрят, лезет из берлоги медведица и закрывает лапой свои глаза, будто плачет. Засмотрелся на нее Чуко — так старшего брата звали, а младший в это время ударил медведицу гидой в самое сердце. Подошли братья, перевернули ее на спину, а у нее на шее голубые бусы их сестры, — Дабагир усмехнулся, покачал головой: — Однако, неправда все это. Не может быть, чтобы человек с медведем жил. Но старики говорили, будто было такое — нашу девушку медведь в жены брал, и она шерстью обросла…

Скрылось солнце за сопкой. Долина погрузилась в голубую мглу. Раскаленное небо гасло долго и неохотно. Далекая, самая высокая горная вершина казалась островком среди топившего землю синего сумеречного моря. Потом утонул и остров. Ночь полонила землю.

Управившись с разделкой туши, охотники сидели у костра.

— Дабагир, покричи сохатого, — попросил Молчанов.

— Зачем? Мясо есть, что будешь делать, если придет?

— Посмотрим, и все.

Дабагир усмехнулся.

— Он придет, сердиться будет. Собаки увидят, за ним в тайгу убегут, полмесяца домой не придут. Не буду кричать.

Проглянули звезды. Пала роса — предвестница ночного заморозка. Буслаев зябко запахнул на себе куртку.

Глава десятая

У Молчанова была горячая пора: приходилось десятками вскрывать тушки гиблых карасей. У всех одно и то же — какой-то незнакомый Молчанову гельминт. Рассматривая его в микроскоп и диктуя Гале записи по-латыни в журнал, Молчанов видел одного и того же паразита — полупрозрачного, поражающего брюшную полость рыбы. Мало того, неизвестно было, что это за гельминт, Молчанов не мог сказать, развивается ли он в живой рыбе или после того, как она погибнет? И от чего гибнет карась — от этого паразита или по иной причине? Галя ведрами вываливала в яму вскрытые тушки карасей, а разгадка не приближалась ни на шаг. До сих пор Молчанов не знал, кто является распространителем этого паразита: рыбы, животные, птицы или выращивала его водная среда озера. Надо было взять на пробу и живую рыбу, населяющую озеро, и ондатру, и чаек, которые питались преимущественно рыбой Чукчагирского озера.

Молчанов обладал завидным упорством, без которого немыслим ученый, из груды руды выбирающий крупицу истины. Он днями просиживал за микроскопом, вглядываясь в извивы паразита, распластанного на стекле в капле жидкости, зарисовывая наиболее характерные экземпляры. Сказать с определенностью, новый ли это вид паразита или уже известный, можно было, только поработав в Академии над архивами прежних амурских экспедиций, просмотрев все печатные материалы по гельминтам. Для этого надо было явиться в Москву во всеоружии, имея на руках как можно больше собранных материалов.

Молчанов поднимался чуть свет, будил Галю. Вдвоем они ехали проверять сетки. На берегах обилие снулого карася, а в сетке, как назло, почти сплошь крупная, здоровая щука, изредка сом, косатка-скрипун. Судя по их величине, озеро обладало большими запасами корма как для хищных, так и для других рыб.

Молчанов, чертыхаясь, выпутывал из сетки колючих косаток, сердито швырял их на дно лодки. Коченели на ветру мокрые руки, лодку раскачивало.

— Да держи ты как следует лодку! — покрикивал он на Галю, забывая порой, что ему надо благодарить судьбу, пославшую в помощницы девушку, умеющую не только грести и управлять лодкой, но и ставить сети, выбирать их не хуже рыбака.

Галя молча подтягивала лодку бортом вплотную к балберам и принималась помогать. Когда один придерживал сеть, дело подвигалось лучше.

— Не понимаю, куда подевался карась? — недоумевал Молчанов. — Щука и щука. Вон, смотри, мы еще не освободили до конца сеть, а одна уже воткнулась!

— Отец говорит, карась уходит под плавни. Там и зимует.

— Не может этого быть. Задохнется.

— Ольджикан местами даже в сильные морозы не замерзает.

— Все равно. Просто он держится где-то по ямам, а мы не знаем толком озера.

Галя не стала возражать.

На поверхности озера плавали крупные, как наконечники копий, желтые листья стрелолиста; буро-бордовые узорчатые — ореха чилима; круглые, словно блюдечки, — кувшинки. Лодка среди этих зарослей двигалась медленно, хотя Галя гребла старательно. Пока выбирали рыбу, она озябла. Молчанов рулил и вприщурку глядел перед собой не мигая. За месяц скитаний он порядком устал и сейчас всеми своими помыслами был устремлен в Москву, к небольшой уютной квартире, с привычным письменным столом, мягким диваном, на котором так приятно посидеть с газетой. Галя ловила его отсутствующий взгляд, и ей стало горько.

Нет, ничто не удержит Молчанова на Чукчагире, а ей не жить в Москве. Значит, их пути никогда не сойдутся, потому что ее родина — здесь. Жизни в ином каком-то месте она не желает.

— Давай я погребу, — очнулся от своих мечтаний Молчанов. — Ты, наверное, устала?

— Нисколечко, — ответила Галя.

Капканы на ондатру расставлены на низком заболоченном берегу среди осоки, вереска, вахты, а также на отдельных плавинах, островками застрявших вблизи берега.

Молчанов одолжил десять капканов у Дабагира. Места, где они поставлены, отмечены воткнутыми в землю палками. Круглый язычок капкана прикрыт листьями трехлистки. Ондатра не слишком осторожна, чтобы их следовало как-то особо маскировать. Первые два нетронуты, Молчанов поправил маскировку и шестом стал подталкивать лодку к следующему. В него попалась крупная бурая ондатра, похожая на большую крысу. Она сразу же нырнула в воду, но проволока, которой капкан был привязан к палке, не позволила ей далеко уйти: Молчанов втащил ондатру вместе с капканом в лодку, хотел схватить за шею, но грызун, несмотря на кажущуюся неповоротливость и защемленную лапу, извернулся и хватил зубами по пальцу.

— А, черт! — невольно вскрикнул Молчанов, отсасывая кровь из укуса. — Ну что тут особенного? — зло спросил он, увидев усмешку на губах Гали.

— Вы ее палкой сначала, Юрий Михайлович! — сказала Галя.

Дальше опять шли пустые капканы, хотя некоторые были спущены. «Ушли, — досадовал Молчанов, не понимая причин. — Вроде ставил как положено, а вот поди ж ты!..» В предпоследнем опять была ондатра. Наученный горьким опытом, Молчанов выхватил ее из воды и на весу хлопнул палкой. И вовремя: небольшое усилие — и зверек ушел бы из капкана, оставив в нем переднюю лапку.

Дома их никто не встретил. Зато, приставая к берегу, Молчанов увидел, как из-за мыска вынырнула легкая берестяная оморочка. И нос и корма у лодчонки были остры и загнуты, словно медвежий коготь. В оморочке сидел Ермолов. Молчанов, чувствуя его недоброжелательное отношение, старался меньше с ним встречаться и сейчас, сделав вид, будто его не видит, стал выбрасывать из лодки на траву пойманную рыбу.

— Здравствуй, Галя! — громко приветствовал девушку Ермолов. — Ну, как улов? На уху будет?

Он вытаскивал оморочку на берег, когда из дома вышел с полотенцем на шее Буслаев.

— Александр Николаевич! — окликнул его Ермолов, подымая из оморочки две тяжелые связки тушек ондатр. — Как, по-вашему, пушнина это или не пушнина?

— Ого! Юрий Михайлович, посмотри-ка, сколько поймал Роман. Штук пятнадцать, наверное.

— Восемнадцать! — объявил довольный Роман. — После обеда поеду проверять другую партию капканов.

— Для начала сезона хорошо, — сказал Буслаев. — А у вас, Юрий, сколько? Две? Что же это вы так?. Наверное, капканы поставили не так, как следует.

Молчанов пожал плечами:

— Я же не охотник, Александр Николаевич!

…Если посмотреть с сопки на плавни, то совсем неподалеку, километрах в двадцати пяти, видна небольшая рыженькая сопочка. Возле нее в Ольджикан, соединяющий озеро с Амгунью, впадает заболоченная речушка Кукульня. Это место охотники называют Половинкой — половина пути от истока до устья Ольджикана.

— Утром рано выйдешь, вечером, если мотор хороший, будешь на Половинке, — говорил Дабагир. — А сколько километров? Никто не мерял. Может сто, может сто пятьдесят…

Надоедливо трещит мотор. Уже который час идет бат. Кажется, что река задалась целью испытать терпение людей и крутит только вправо и влево, нисколько не подвигая их вперед. Все мужчины едут на моторке, а Галя устроилась на буксируемой лодке.

Несмотря на солнечный день, явственно чувствуется дыхание осени. Выбелились под дождями и ветрами высокие вейники, побурела осока, ржаво-красным налетом покрылись заросли вереска. Только сочная вахта до самых морозов будет оставаться темно-зеленой. Дыхание осени не только на травах и лесах: далекие острозубые гребни хребта Ям-Алинь уже покрыты белыми снегами. Беспокойно носятся утки. Они еще не покидают озер, которых много по сторонам от реки, но уже готовы к отлету и ждут только сигнала. Тогда сразу в один день опустеют плавни. Гале это знакомо, она не раз наблюдала отлет птиц, но никогда ей не было столь грустно, как сейчас. Где-то ее застанет нынешняя зима? Еще месяц работы в экспедиции, а там получит назначение, и прощай, Чукчагир!

С моторки раздались два выстрела. Утки. Кто стрелял, Галя не видела. Моторка пристала — значит, убили. Мужчины высадились на берег. Странно прогибалась земля под тяжестью человека, как резиновая.

— Роман, подай-ка мне шест, — попросил Буслаев.

С шестом в руке он осторожно побрел по зыбкой плавине и принес утку.

— Чуть бы дальше от берега упала, совсем не добраться. — Он с силой ткнул шестом вглубь. — О! Да тут покрытие совсем небольшое — сантиметров двадцать торфа, а там вода.

Он вогнал весь шест и только тогда достал дно: три с половиной метра! Озеро прикрыто тонким торфяным одеялом. Не мудрено, если карась уходит сюда на зимовку.

Снова назойливо гудел мотор. По сторонам маячили небольшие лиственнично-березовые релки. На крупных деревьях виднелись черные шапки гнезд. Заросли вахты все чаще зажимали речную гладь и, наконец, плотно перехватили горловину зеленым заслоном.

Моторка с ходу влетела на плавни. Мужчины выскочили из лодки. Ухватившись за борт, проталкивали ее вперед через этот зеленый барьер. За моторкой осталась заполненная черной торфяной жижей канава. Таков Ольджикан! К полудню впереди показался небольшой жидкий березнячок. Этот кусочек сухой земли, к которому можно пристать, — остров Березовый. Ольджикан долго описывал перед ним зигзаги, и Гале казалось, что остров, как и многие другие, так и останется в стороне. Но лодки уткнулись в твердый берег..

— Привал! — подал команду Буслаев.

Ночевали на островке Березовом. Необычен был восход солнца. Огромное, раскрасневшееся, оно всплывало над необозримыми плавнями.

Молчанов глянул на часы: ему предстояла дальняя поездка, и он не мог ждать, пока остальные проснутся.

— Александр Николаевич! — окликнул он Буслаева. — Пока вы будете определять запасы ондатры, собирать гербарий, я думаю съездить с Галей до Муравьиного. На рекогносцировку. Налегке.

— А пройдете? — отозвался из палатки Буслаев. — Дабагир предупреждал, что места трудные, опасные.

— Лодка легкая, пройдем, — заверил Молчанов. — В крайнем случае, вернемся.

До Муравьиного острова на простой весельной лодке плыть да плыть. Молчанов собрался быстро. Погрузил что необходимо в лодку, усадил Галю на весла. Он уже сталкивал лодку на воду, когда из палатки вышел Ермолов.

Ермолов смотрел им вслед. Смотрел тяжелым недобрым взглядом, совершенно не замечая, что гнет и ломает в руках правилку, на которую собирался натягивать сырую шкурку ондатры.

После полудня землю застелила дымка, словно где-то в отдалении шел пал, горела тайга. Резкий ветерок прошелся над плавнями, заершил воду, тронул березки. Роняя листья, словно желтые «пятачки из дырявого кармана, они протестующе взмахнули ветками, зашумели. Ветер всколыхнул высокие вейники и стал упорно гнать по травяному полю бесконечные волны в сторону Чукчагирского озера. Солнце побагровело и медленно клонилось к тяжелой черно-фиолетовой туче, подымавшейся против ветра со стороны Ям-Алиня. Утки попрятались в высокую осоку, чайки с тоскливыми криками проносились к озеру. Все вокруг помрачнело.

Буслаев все чаще с беспокойством поглядывал на небо. Перемокнут, закоченеют. Ведь не август, сентябрь к концу подходит, может погода и снегом «порадовать».

Авдеев, помогавший Буслаеву, видя, как тот поглядывает на небо, сказал:

— К ночи разгуляется ветерок. Не дойдут наши до Муравьиного. По такому ветру разве выгребут? Надо идти на выручку.

Буслаев кивнул и, словно давно решенное, крикнул:

— Ермолов! Садись-ка на бат, догоняй Молчанова и вези их обратно!

— Хорошо, Александр Николаевич! — Ермолов кинулся в палатку одеваться. — Вы тут приберете что не так, Евстигней Матвеевич.

Застегивая на ходу свою неизменную кожанку, кинул в лодку кусок брезента и вскочил сам.

— Догонит ли? — раздумчиво проговорил Буслаев.

— Ромка парень расторопный, — сказал Авдеев. — На него можно положиться.

Терзаемый ревностью, Роман мчался за Молчановым. Навстречу лодке двигались гонимые ветром торфяные плавины вместе с растущей на них трехлисткой. Ветер отрывал их от берега и перегонял. Если удавалось их обойти, Роман обходил, а нет — на полном ходу вгонял приподнятый бат на плавину. Мотор надсадно выл. Роман раскачивал лодку и так продвигался по месиву из торфа, работая что есть силы веслом. Он попробовал было выскочить за борт, чтобы протолкнуть лодку, но тут же провалился едва не по пояс. Разжиженная плавина, едва скрепленная корнями трехлистки, не держала человека.

Каждая задержка бесила Романа, но чем дальше, тем река становилась все хуже. Плавни перегораживали реку, словно зеленые шлагбаумы.

Не будь впереди Гали, Роман давно бы повернул обратно. Как он ни силен, но проталкивать бат с помощью одного весла и ему было во многих случаях не под силу. Приходилось выскакивать за борт, и Роман вымок почти до плеч. Свирепый ветер пронизывал до костей, но Ермолов не обращал на это внимания. Мысль, что Галя будет ночевать с Молчановым на уединенном острове, приводила его в отчаяние.

Едва приметной темной релочкой показался вдали Муравьиный остров. Может, напрямик до него оставалось и не так далеко, да человек не птица — через топи не полетит. А река продолжала неторопливо сновать справа налево, слева направо, словно бичева, спускаемая с клубка.

Внезапно река, будто здесь она и заканчивалась, исчезла среди густых вейников. Затор. Роман вылез из лодки, осмотрелся. Зеленые заросли трехлистки, словно трещина, расколовшая побуревшие плавни, означали русло исчезнувшей реки. Впереди, метрах в полусотне, виднелась пустая лодка. Ни Молчанова, ни Гали не было.

Не веря себе, Роман, осторожно пробуя перед собой крепость плавней, пошел к лодке. Молчанов и Галя изрядно здесь потрудились, да выбились из сил и бросили лодку. А где же они сами? Подались пешком? Но куда? К Муравьиному или к какой-нибудь из релочек, что маячили кое-где в стороне от реки?

Ушли. Поняли, что плавней не одолеть, и ушли. Надвигались сумерки, бушевала непогода, и Роману впервые стало жутко одному. Вот ухнешь с головой в какую-нибудь промоину, и дело с концом: под плавнями глубина метра три, а может, и больше. Он опасливо переступил. Плавни, как живые, заколебались под ним. Забулькали, прорываясь со дна, пузырьки газа.

— Называется, догнал! — досадливо проговорил Роман. — Не придумаешь даже, где их искать.

Он хватил шапкой о дно лодки и в немом отчаянии погрозил кулаком. Кому? Конечно, не Муравьиному острову, которого не смог достичь. Схлестнулись Романа и Молчанова дороги, и не разойтись, видно, им добром. Тесен стал мир, кажется, куда ни пойди, всюду Молчанов.

Долго сидел в тяжелом раздумье Роман на борту лодки. Усиливающийся дождь дробно барабанил по плечам, мочил обнаженную голову. Тяжко было оттого, что вот уже второй месяц гоняется он за Галей, а не приблизился к ней ни на шаг.

От этих мыслей злоба мутной волной подкатывала к сердцу, туманила голову, заставляла сжиматься кулаки. «Ну погоди, Молчанов!..» И не было мести, которая хоть в малой степени могла бы сейчас охладить Ермолова.

Роман развернул бат и с остервенением дернул заводной шнур мотора.

Поздней ночью промокший до нитки Ермолов подъехал к Березовому, влез в палатку.

— Не догнал, — глухо бросил он на немой вопрос Буслаева и стал скидывать с себя мокрую одежду.

Молчанов и Галя успели отъехать довольно далеко, когда поднялся сильный ветер. Летом они могли бы пересидеть непогоду на лодке, но сейчас, когда вот-вот полетят белые мухи, нечего было и думать об этом. Стоило перестать грести, и под пронзительным ветром моментально стыло тело.

Костер развести негде и не из чего. Пристать к берегу и укрыться под опрокинутой лодкой тоже невозможно — плавучие «берега» реки опускались под тяжестью человека, и достаточно было нескольких минут, как ноги оказывались в воде по щиколотку, по колено. Непогода среди плавней — это похуже, чем если бы она застала путников посреди обширного Чукчагирского озера. Там можно отдаться на волю ветра, и через два-три часа прибьет к берегу.

Поворачивать обратно? Это было не в характере Молчанова, да и времени потребуется больше, чем на то, чтобы дойти до Муравьиного острова.

Смутные опасения охватили Молчанова. Но, встречаясь взглядом с Галей, он видел ее улыбчивые глаза, спокойное, разрумяненное от работы лицо. Она держалась так, словно никакой опасности нет, даже если они и затеряются в этих мрачных плавнях.

Как ни странно, Галя и в самом деле была далека от опасений. К тому же она была очень старательна, и когда Молчанов выпрыгивал из лодки и хватался за борт с одной стороны, она делала то же самое и тащила лодку так, что трещало в суставах. За работой некогда было думать об опасностях, да это и не приходило ей в голову. Сопки, тайга, озеро и эти плавни много лет были ее родным домом.

Уже маячил на горизонте, словно курган в степи, Муравьиный остров, когда река исчезла под плавнями. Перемычка была большая, а силы на исходе. Протащив лодку метров с полсотни, Молчанов выдохся, сел на борт, достал трубку.

— Ну, Галя, кажется, мы попали с тобой в беду: ни взад, ни вперед. И на лодке ночь не скоротать.

— Может, еще попробуем, толкнем, — неуверенно предложила Галя.

То ли лодка отяжелела, то ли они в самом деле выдохлись, но только все их попытки сдвинуть ее с места ни к чему не привели: лодка словно прилипла к торфу.

— Придется все бросить и идти! — утирая пот со лба, сказал Молчанов.

А куда, Юрий Михайлович?

— К Муравьиному, конечно. Больше некуда. Там хоть костер разведем, обогреемся.

Они взяли с собой только шест, весло и веревку на всякий случай. Пошли, придерживаясь реки. Вблизи воды, полосой в двадцать-тридцать метров, рос высокий, по пояс, вейник Лангсдорфа. У этой травы крепкие корни, поэтому идти было безопасно; плавни хоть и прогибались под ногами, но были прочны, как туго сбитый из морских водорослей матрац.

Миновали один поворот, другой. Сгущались ранние в непогоду сумерки. Ветер гнал по плавням бесконечные волны, яростные там, где трава была повыше.

Молчанов шел не оглядываясь. Он здорово устал. Быть может, поэтому ход его мыслей принял неожиданное направление. Шел, а перед его мысленным взором вставали такие же волны, только по хлебному полю. Там было Подмосковье, жаркое лето, твердая земля под ногами и ветер не знобил, а приятно щекотал шею, открытую грудь. Он окончил институт и выехал отдохнуть в деревню к родителям невесты. Среди ржи голубели глазки васильков. Их было много по межам… Подмосковье. Все-таки как неравномерна земля. Тысячи квадратных километров топит шалая вода, гниют леса, которым нет конца и краю, стоят вот такие плавни, с которых люди пока ничего еще не могут взять, кроме какой-то ондатры, да и тех не больше двух-трех с километра угодий. Пока живешь в городе, не видишь всего этого и не задумываешься. «Скорей бы в Москву! — думал Юрий. — Материал собран, можно писать диссертацию!..»

Молчанов оглянулся: Галя брела за ним спотыкаясь. Ему стало жаль ее: он, мужчина, и то устал.

— Давай отдохнем! — предложил он.

Молчанов надрал охапку травы, бросил на шест и весло, уложенные рядышком. Теперь можно было посидеть на сухом, вода подберется нескоро.

— Не журись, Галя! — Молчанов обнял девушку за плечи. — Не пропадем!

— Да я не горюю, — отозвалась Галя. — Просто так…

Стал накрапывать дождь. Сначала слабый, потом сильнее. Молчанов поднял воротник куртки. Не будь волчьего завывания ветра, может, они и услышали бы слабый рокоток ермоловского мотора, и все было бы хорошо. А так ни он их, ни они его не заметили. Надвигалась ночь, стало совсем темно. Молчанов и Галя брели плавнями, то и дело проваливаясь и уже не считаясь с тем, по пояс или по грудь. Лишь бы не с головой.

Хуже всего, что Муравьиный остров слился с черным нёбом и у них не стало ориентира. Сколько прошли, сколько осталось — неизвестно.

Надвигалась поздняя осенняя гроза. Отдаленные зарницы то и дело прорывались сквозь низко нависшие тучи. Яркая вспышка осветила северо-восточную часть неба, на мгновение показался Муравьиный остров. Молчанов засек направление.

— А что, Галя, если нам пойти напрямик? Тут вроде до него рукой подать.

— Не собьемся?

— У меня компас. Выйдем.

Стоило им отвернуть от реки, как плавни стали совсем жидкие. Почва уходила из-под ног, едва успевали на нее ступить. Идти было тяжелее, но Молчанов надеялся, что так они быстрее достигнут острова. Там — спасение!

— Берегитесь, Юрий Михайлович! — вскрикнула Галя, но было поздно. Молчанов ухнул в воду по плечи. Не будь в руках шеста, наверное, ушел бы с головой. Галя помогла ему выкарабкаться.

— Мне кажется, это не промоина, а озеро, — сказал Молчанов, отжимая с одежды воду. — Вот будет дело, если его не обойти… И лодки в такой тьме не отыщешь.

— Давайте переплывем его, — предложила Галя. У нее уже не было сил на обходы.

— Не побоишься?

— Вместе — нет.

Галя первая погрузилась в воду и, протягивая перед собой весло, поплыла.

Молчанов последовал за ней.

Переплыв озерцо, они с трудом вскарабкались на плотный ковер плавней, перевели дух и побрели дальше.

Молчанов с ужасом думал о том, что Галя вот-вот скажет: «Больше не могу!» — и сядет. Что он с ней тогда станет делать? Разве сможет он ее нести по этой уходящей из-под ног почве?.. И действительно:

— Давайте сядем…

— Где? Ты же видишь, кругом вода, — как можно спокойнее отвечал Молчанов. — Пройдем еще немного, там впереди вроде что-то чернеет.

Он обхватил ее за талию и, поддерживая, словно пьяную, силой повлек за собой. «Где ж он, этот проклятый Муравьиный остров?»

Шум ветра перерос в низкий, протяжный гул, и, к своей радости, Молчанов понял, что это стонут под ветром высокие деревья. Значит, близко!

Новая вспышка молнии выхватила из мрака густой, как стена, лиственничник. Деревья размахивали ветвями, словно живые неведомые существа лапами.

— Остров! — закричал Молчанов.

И радостно затормошил девушку.

Какая это была радость — почувствовать под ногами твердую землю! Галя опустилась там, где стояла. У нее уже не было сил куда-то идти, что-то делать. Молчанов усадил ее спиной к ближайшей толстой лиственнице. У ее подножия когда-то разводили костер, и ствол снизу выгорел наполовину, образовав нишу.

— Вот и хорошо, посидишь тут в затишье, а я сейчас, — сказал Молчанов.

Остров был небольшой, и осмотреть его не составило особого труда. Здесь издавна останавливаются на ночлег, на дневку все едущие по Ольджикану. Осенью подолгу живут охотники, промышляющие ондатру.

— Галя! — издали закричал Молчанов. — Я нашел избушку. Есть печка. Пошли скорее!

Бревенчатая охотничья избушка была наполовину врыта в песчаный бугор. В ней нашлись сухие дрова. Нары были застланы сеном.

Молчанов всегда носил с собой спички в непромокаемой упаковке. Как это сейчас пригодилось!

Чиркнув спичкой, он осмотрел избушку. Под потолком была заткнута береста. Сдерживая сотрясающую тело дрожь, он подпалил кусок бересты и сунул ее в печурку. Когда огонек занялся, стал подкладывать на него щепки, потом положил поленце, другое…

Через пять минут от печки потянуло приятным теплом. Молчанов стал сбрасывать с себя мокрую одежду.

— Тут стесняться не приходится, раздевайся, Галя. Вообрази, что мы с тобой на пляже. Тем более, что ни лампы, ни свечки, темно.

Галя зашла в угол, куда не доставал свет пламени, пробивавшийся через отверстия в печной дверке, и тоже стала раздеваться.

Шумела за стенами непогода, где-то с грохотом рухнуло дерево, а в избушке было жарко, сухо и так приятно после пережитых невзгод.

Может, в другое время сено на нарах кололо бы бока, но, усталые, они ничего этого не замечали.

— Знаешь, Галя, ты молодец! — раздумчиво проговорил Молчанов. — Другая бы на твоем месте раскисла, стала бы ныть…

— Ну, что вы, Юрий Михайлович, — сонно откликнулась Галя.

— Нет, молодец. Честное слово. Не будь я женат — обязательно влюбился бы..

Ответа не было.

Утром солнечный луч пробился через лес, заглянул в единственное оконце избушки. Галя проснулась, увидела, что лежит полураздетая, и, схватив просохшую жесткую одежду, стала торопливо одеваться. «Как хорошо, что Молчанов еще спит», — подумала она и тихонько выскользнула за дверь. После проливного ночного дождя было удивительно свежо, ясно. Отчетливо виднелись даже отдаленные сверкающие склоны сопок хребта Ям-Алинь.

Галя прошла тропой до того места, где она сидела под деревом. Ах, как она устала вчера! Думала, что больше ни за что не встанет. Ей вспомнилось, как Молчанов заботливо вел ее плавнями, когда она уже не в состоянии была двигать ногами, как усадил под дерево.

Лиственница — могучая, почти в два обхвата, — склонилась с косогора к плавням, вплотную подступившим здесь к острову. На одной стороне видна была старая затесь, наполовину закрытая толстыми наплывами. Галя прочитала вырезанные ножом цифры и буквы:

1882

ЕГ.

БАР…

Можно было подумать, что много-много лет назад под этим деревом похоронили человека — какого-нибудь беглого каторжанина или золотоискателя. Но Галя вспомнила: в детстве отец рассказывал, что много лет назад ее дедушка проводил с Амгуни на Амур русского инженера Баранова. Столько лет! А дерево все еще хранит память о человеке, нашедшем когда-то приют на Муравьином острове.

Вот только зачем кому-то понадобилось разводить огонь на самых корнях? До чего порой бездумно жестоки бывают люди!

— Ну что, Галя, не видно наших? — Это Молчанов незаметно приблизился к ней. Он смотрел в сторону Ольджикана, выписывающего петли перед Муравьиным островом.

— А разве они должны приехать?

— Как же! Такая буря. Буслаев наверняка беспокоился. Да и Роман…

Они шли назад к избушке, когда издали донесся звук мотора. Молчанов и Галя остановились, долго всматривались в извивы реки. Высокие травы скрывали лодку. Наконец она вынеслась на ближнюю излучину. На носу бата стоял Буслаев. Он еще издали увидел Молчанова и Галю и приветливо поднял руку.

Глава одиннадцатая

Буслаеву хотелось до ледостава осмотреть северную часть района имени Полины Осипенко с тем, чтобы оттуда выйти на Тугур, а времени оставалось мало. Незаметно подкрадывалась осень. Иней лежал на крыше, на траве, и только поднимавшееся солнце сгоняло его. Приходилось покидать интересное Чукчагирское озеро, ограничившись лишь беглым осмотром его богатых угодий.

Отъезд был назначен на утро. Поэтому все необходимое, кроме постелей, было уложено, увязано с вечера.

— Так что, Дабагир, ты окончательно решил оставаться на озере? — спросил Буслаев.

— Зачем дальше идти? — ответил тот. — Здесь ондатры много. Промышлять буду. Изба есть. Продуктов ты мне оставляешь. Одно плохо. Галя с отцом жить не хочет. В район поедет. Мне там делать нечего. Может, сюда охотники приедут, тогда веселей будет. Ты скажи, правда промхоз будет?

— Будет, Дабагир!

— Это хорошо. Сам видишь, зверя здесь много, рыбы много, земля хорошая есть.

Галя была грустна. Ей не хотелось покидать отца на этом далеком, хотя и хорошем озере. Она пробовала уговорить его ехать с экспедицией до района, а там остаться на зиму, но отец наотрез отказался: разве может охотник зимой жить в поселке?

Конечно, он по-своему прав, но жаль…

Перед отъездом Галя тщательно прибрала избу, перестирала отцу белье. Роман помог ей нарезать травы и набить матрац, чтобы старику было мягче спать. Что еще она могла сделать? Продукты, капканы, боеприпасы, которых с излишком забросили на вертолете для экспедиции, Буслаев оставлял Дабагиру и Роману как плату за помощь.

Галя вышла на берег озера. Всходила огромная сияющая луна. На воде — мерцающая длинная дорожка. Легкий шелест волны похож на невнятный разговор, на тихий шорох шагов. Красиво. Грустно. Одиноко.

Подошла собака, потерлась головой о сапог. Галя склонилась, потрепала ее ласково по шее.

Почему так, вот любишь это озеро, это небо, мерцающие в воде звезды, шорохи лесных трав, шелест волн, любишь эту жизнь, к которой привыкла с малых лет, любишь отца, этот дом и все-таки оставляешь?

Едва первые лучи солнца озарили далекие сопки, все были на ногах. Собирались молча, сосредоточенно. За забытой вещью в экспедиции, как правило, не возвращаются. Завтракали без аппетита, скорее по необходимости.

Всем было жаль покидать бесхитростного доброго старика Дабагира, да что поделаешь? Сам Дабагир, стоя на берегу без шапки, спокойно попыхивал трубочкой. Оставаться одному для него привычное дело.

Загудел мотор, и лодки заскользили по зеркально спокойному озеру.

— Прощай, Дабагир!

— До свидания, отец!

Дабагир помахал рукой, потом, сгорбившись, заковылял в избу.

— «Какой он уже старый», — с горечью думала Галя, и сердце ее защемило от внезапно прихлынувшей жалости.

Ольджикан капризно петлял по необозримой равнине. С низких полузатопленных берегов взлетали птицы: кулики, утки, аисты. Тяжко всплескивая, ныряли ондатры. Манили на отдых заросшие вейником берега.

— Сколько травы, а не возьмешь, — заметил Скробов.

Он тяжелее других переносил неподвижное сидение в лодке и обрадовался, когда стали перебираться через плавни. Хоть размяться можно.

Было уже за полночь, когда наконец показалась Половинка: две охотничьи избушки на берегу. В одной уже обосновалась бригада охотников, выехавших на промысел ондатры.

Несмотря на поздний час, Авдеев занялся приготовлением ухи. Роман, хмуро уставившись в огонь, сидел на чурке, безучастный ко всему. Это было на него не похоже. Авдеев поглядывал и только неодобрительно покачивал головой: «Не дело этак-то на себя хмарь напускать!»

От старого зверобоя, привыкшего примечать даже примятую травинку на следу зверя, не укрылась ни тоска Романа, ни смятение Гали, стоявшей на жизненном распутье и не знавшей, к какому берегу плыть, ни доброжелательное, с нотками легкой сниходительности отношение к ней Молчанова.

— Ну, кажется, готова. Давайте вечерять, — сказал Авдеев, снимая с тагана ведро с дымящейся ухой. — Роман! Чего сидишь? Расставляй миски.

Ермолов нехотя повиновался. После ночи, которую Галя провела с Молчановым на Муравьином острове, он не находил себе места, извелся.

Ужинали молча. Скробов и Галя взяли свои миски с ухой и ушли в избушку.

— Эх-ха-ха, вот она — молодость! — вздохнул Авдеев. — За девкой ходить, что за изюбром: терпение и терпение надо. Кажется, убегла она от тебя, а ты не огорчайся, свежего следу не теряй, скрадывай ее потихоньку. Что молчишь, Роман? Или неправду я говорю?

— А что я, — пожал плечами Ермолов. — Я ничего…

— То-то, ничего. Ты одно пойми: Молчанов ей не пара. Он городского складу человек, москвич, да и женат. А в жизни как? Лычко к лычку, ремешок к ремешку. Вот и выходит, что ты ей больше под стать.

— Ты, Роман, голову зря не вешай! — заметил Буслаев. — Бывает, перекипит первое увлечение, и вспомнит девушка о своем неизменном друге. Ну, а если и нет, так свет клином на одной не сошелся. Мало ли хороших девчат на свете!

— Да что мне до них-то, Александр Николаевич, — глухо проговорил Роман, — если Галина из головы не выходит?

— Говоришь «из головы не выходит«…А подумал ты, к какой жизни ее тянешь? Галя техникум кончила. Ей хочется руки к любимому делу приложить. Вот и представь: согласилась Галя с тобой жить. Что ей делать? За тобой по тайге кочевать, дело, которому училась, бросить? Вот мы бьемся над перестройкой охотничьего хозяйства края, стремимся облегчить промысел, а ты в стороне стоишь. Ведь, если по совести говорить, так тебя иначе, как браконьером, и не назовешь. Не будь у нас Гали, так и в экспедицию тебя не заманить бы. Нет, Роман, подумай-ка прежде о том, как свою жизнь на правильный путь направить, а тогда и Галя на тебя по-другому взглянет…

Роман молчал.

— Как там ни говори, — продолжал Буслаев, — а приходит время, когда человек оглядывается на всю свою жизнь. И должен он что-то доброе иметь за плечами, чтобы мог сказать: вот, мол, и я не напрасно на свете прожил…

Районный центр встретил путников без внимания. Здесь привыкли к различным экспедициям. Большой поселок был просто немыслим без них, как вокзал без пассажиров.

Дом приезжих был полон, пришлось искать ночлег в частных домах. После долгой беготни по поселку нашли приют в старой просторной избе.

Дни пребывания в районе каждый использовал по-своему. Скробов и Буслаев не вылезали из райисполкома и других организаций, Молчанов приводил в порядок записи, схемы. Авдеев отлеживался на лавке или беседовал с хозяином избы.

Ермолов бесцельно бродил по поселку. У него были деньги, нашлись бы и знакомые, которые могли составить компанию выпить. На этот раз он об этом не думал. Полдня он слонялся по магазинам, потом вышел на берег и долго стоял, словно ожидая чьего-то приезда. Не было цели, не к чему было стремиться.

Поселковая молодежь вечером спешила в кино, на танцы. Роман смотрел, сравнивал себя с другими, и становилось обидно, больно. Лучшая сторона молодости до сих пор оставалась для него где-то в тени. В чем состояло это лучшее, он не знал, но оно существовало, в этом он не сомневался.

Вечером он пришел на танцплощадку, чтобы со стороны понаблюдать за молодежью. Случайно оглянувшись, он увидел невдалеке Галю. Она стояла в полумраке. Глаза ее поблескивали, жадно следуя за вальсирующими парами. Когда, откуда она появилась, Роман даже не заметил. Время уже к десяти, на улице темень. «Может, она с Молчановым?» Нет, рядом с ней никого не было. Одна! При этой мысли давившая его тяжесть словно бы уменьшилась. Роман облегченно вздохнул. Как это ему раньше не пришло в голову, что можно, отдаваясь любви, укрыться от людских глаз, но нельзя скрыть света, озаряющего при этом лицо, глаза, душу человека.

Ничего такого с Галей не происходило, иначе он давно бы заметил. Ему же не двадцать лет!

Конечно же, ей очень хотелось покружиться, потанцевать. Но она не решалась подойти к танцплощадке в рабочей куртке, берете, кирзовых сапогах и следила издали. Роману стало жаль девушку. Чтобы там между ними ни произошло, он любил ее и не мог так просто выбросить из головы.

Внезапно ему пришла в голову дельная мысль. Обычно, добиваясь любви, обещают златые горы и звезды с небес, а вот он сделает по-другому. И Роман начал присматриваться к тому, как одеты наиболее нарядные девушки.

Галя пошла домой одна. Роман подался следом. У калитки нагнал. Будто мимоходом спросил, танцевала ли? Услышав ответ «нет», согласно кивнул: «Я тоже до них не охотник!»

Ночь была тихая, звездная. По освещенным окнам метались тени, в избе еще не спали.

— Погоди, — придержал Роман Галю. — Рано еще. Постоим.

Роман взял ее за руку. Ладошка твердая, сухая, с бугорками мозолей. Чтобы не молчать, он сказал:

— Здорово там некоторые выкаблучивают.

— Почему? Просто танцуют. Это красиво, приятно.

— А ты чего ж?

— В чем? В этом-то? — Галя показала на ноги. — Я все оставила в Хабаровске.

— А хочется?

— Еще бы! — Галя мельком глянула в лицо Романа и спросила: — Ты разве не идешь с нами дальше?

— Пока не знаю. — И неожиданно: — Ты же не хочешь, чтобы я был в экспедиции!

— Почему? Мне никто не мешает.

— Ой ли? — недоверчиво покачал головой Роман. — Будто я не вижу. Мешаю тебе, Молчанову.

— Думай, как хочешь, — пожала плечами Галя и осторожно высвободила пальцы из его широкой руки. — Я пойду, Роман.

Утром Роман подсчитал свои наличные.

Что ж, он не обеднеет, если сделает подарок. Больше месяца ходит в экспедиции, за это время он кое-что заработал, хотя шел не из-за денег. Да и что их жалеть, деньги? Разве год назад он не прокучивал вдвое-втрое больше, когда появлялся в районе? А ей будет удовольствие. Может, когда и вспомнит его.

Ему хотелось купить для Гали нарядное платье, хорошо бы какое-нибудь яркое красное с цветами, чтобы была, как рябинка осенью» Оно бы здорово пришлось к смуглому лицу девушки.

Через час Роман выходил из магазина со свертками в руках.

Буслаева и Скробова дома не было.

— Вот, Галя, — Роман протянул покупку. — От чистого сердца.

— Что это, Роман?

— Сама разберешь, что к чему. Танцуй!

И, сложив покупки на скамейку, он вышел.

Роман стоял, облокотившись на забор, и посвистывал. На душе было легко, радостно. Сзади послышались торопливые шаги.

— Роман, зачем ты все это накупил?

— Не нравится? — не оборачиваясь спросил он. — Некрасивое?

— Нет, почему же… Нравится. Но ты же знаешь, что у меня нет с собой таких денег.

— Ну, а нравится, так носи на здоровье. Я же с тебя денег не спрашиваю.

— Но как же так?

— Галя! — Роман обернулся к девушке. — Помнишь, я с тобой как-то пробовал говорить серьезно. Ты не захотела. Я не в обиде. Нет, так нет! Еще день-два, и ты в одну сторону, я — в другую, и разошлись. Я от тебя ничего не требую, только знай — любил тебя и люблю. Вот…

Собственная речь взволновала его, голос дрогнул.

— Я ничего такого тебе не сделала, чтобы ты дарил.

— Не сделала!.. А того, что я на всей своей прошлой жизни крест поставил, может, всю свою натуру переломил из-за тебя. Как по-твоему, это что-нибудь значит или нет? Словом, надевай, носи на добрую память, — и, увидев протестующий жест Гали, добавил: — Не возьмешь — обидишь на всю жизнь. Так и знай!

Он махнул рукой и пошел.

Ни в этот вечер, ни в следующий Галя не вышла на танцплощадку. Видно, стеснялась показаться в новом наряде.

Напрасно Роман дежурил у площадки, она не появилась даже близко.

Возвращаясь поздно вечером, Роман еще издали услышал громкий разговор в избе.

«О чем это они?» — подумал он, всматриваясь в освещенные окна.

Видно было, что спорщики устали. Роман прошел к плите, поболтал чайник, налил в кружку остывшего чая. Он проголодался, а готовить ужин не хотелось. Говорят, хлеб да вода — богатырская еда.

— Ну, как решили, Александр Николаевич, — обратился Роман к Буслаеву, — будет промхоз?

— Будет, Роман. Придется и тебе поработать!

— Что ж, я не против. Платили бы только охотнику как положено, почему же не работать. Провожу вас, да и пойду наниматься. И так подзадержался.

— А я думал, ты с нами до Тугура пойдешь, — сказал Буслаев. — Все равно на промысел ондатры ты уже опоздал. Лучшие угодья наверняка облавливаются. А к зимней охоте подготовиться успеешь. На Немилене рыбки себе подзапасешь. Юрию Михайловичу придется небольшое количество лосося отлавливать, куда его девать. А тебе сгодится.

— Я не прочь, — отозвался Роман. — Привык к вашей экспедиции.

— Вот и добро.

Глава двенадцатая

В поздней осени Приамурья нет такой цыганской яркости красок, как в Приморье. Здесь она спокойна, как здоровый, исправно потрудившийся человек, вдоволь запасший на зиму всякого добра. Щедро, без бахвальства распахивает она свои кладовые: бери, не стесняйся! Пойдешь на марь, там на моховых подушках, тронутых багрянцем, полно рубиново-красной клюквы. Она лежит на мхах, как бусы, просыпанные чьей-то неловкой рукой; терпеливо ждет сборщика, а не придет он, перезимует под снеговым одеялом и, если весной не найдется на нее охотника, осеменит землю, чтобы пробудиться к новой жизни.

А по соседству с багульником и ерниками — зарослями низкорослой березы Миддендорфа — еще осыпается голубика. Вместе с перезрелыми ягодами падают усыхающие побуревшие листочки. Поутру, прихваченные морозцем, ягоды удивительно вкусны. Правда, собрать даже горстку уже нелегко, потому что она вся на земле и настолько нежна, что половину передавишь, окрасив пальцы красным соком. Пожалуй, ни одна ягода не может поспорить в изобилии с брусникой. Ее вишнево-темные гроздья устилают сухие склоны сопок. Порой ее бывает так много, что буквально некуда ступить ногой.

Нет лучшего времени, чем осень. Бархатисто-нежные, словно объятые бездымным пламенем, стоят светлохвойные лиственничные леса. Миллионы опадающих хвоинок золотистым дождем устилают землю, покрывают спокойные заводи рек, береговую кайму озер. Над всем этим — ясная голубизна неба. Осенняя тайга не гнетет человека.

Буслаев, пошевеливая в костре дрова, смотрел на огонь. Сгущались сумерки, ранние в пойменном лесу. Свет костра озарял ближние деревья, а все остальное погружалось в черную тьму, и от этого казалось, что жизнь, замирая, сгрудилась на этом береговом пятачке. Неумолчно лопочет, ласкаясь о камни и корни подмываемых деревьев, река. В этих непрекращающихся звуках, нежных, но каких-то нестройных, лишенных видимого ритма, как бы выражена вся сущность природы: ее бездумье и величие.

Экспедиция работала на ближайшей нерестовой протоке. Производили подсчет бугров на отдельных площадях, наблюдали за рыбой. В прозрачной воде метались крупные темно-пятнистые лососи. Черные, как смоль, вороны, коршуны, орланы следили с высоких деревьев за людьми. Они перекликались, перелетали с дерева на дерево, но не покидали протоки, зная, что скоро им будет чем поживиться. Обычная картина нерестилища.

Еще два-три дня работы, а там — спуск по Тугуру к морю. Мысль о возвращении домой радовала Буслаева.

Посещение Тугура, вначале мыслившееся им как одна из возможностей попутного ознакомления с незнакомой рекой, неожиданно обрело ясную цель, встало как неотложная задача. В районе организовали крупную ферму черно-серебристых лисиц. В перспективе — увеличение поголовья, разведение соболей. Чтобы получился прок, нужны дешевые корма для звероводческих ферм, а в Тугуре — поселке, расположенном в устье реки, — в летнее время пропадают сотни тонн мяса морского зверя — белухи. Следовало узнать, нельзя ли его доставлять в район по Тугуру летом на катерах, а зимой тракторами? Как сберечь мясо до зимы, если доставка в летнее время невозможна? Разумнее всего было бы наладить тесную межрайонную связь, чтобы использовать богатство моря в интересах хозяйства не одного, а нескольких районов. Но прежде чем вести разговоры, нужна разведка…

Разные мысли приходят в голову, когда сидишь у костра и смотришь на огонь.

Авдееву последнее время что-то нездоровится — то и дело «схватывает» сердце. Он не жалуется, но весь насторожен, словно бы в предчувствии каких-то важных перемен.

— Может, примете порошки да ляжете, Евстигней Матвеевич? — спросил Буслаев.

— Нет, вроде полегчало, посижу. Ночи-то становятся велики, успею еще належаться, — отвечал Авдеев. — Помнишь, Александр Николаевич, как первый раз с тобой ходили: на что ни взглянешь, все тебе в диковинку было. Сейчас уже не то…

— Не то, Евстигней Матвеевич, — улыбнулся Буслаев. — Бороду отрастил, ума прибавил.

— Да, бежит времечко. Двадцать лет мелькнули, будто их и не бывало. Небось тогда, как шли по Уде, не усидел бы у костра, когда рядом медведь «кладовку» припас…

— Тогда да. А сейчас на что он нам — медведь?

— А что, Евстигней Матвеевич, — вмешался в разговор Молчанов. — Медведь еще вернется к этой рыбе?

— Непременно! Ночку не поспать, обязательно можно укараулить косолапого. Правда, ночи сейчас темные. Охота особой сноровки требует. А главное — пока не разобрал, где у зверя перед, где зад, лучше не стреляй…

— Ну, это попятно, — ответил Молчанов.

Сегодня во время осмотра нерестилища Авдеев показал на кучу кеты, которую кто-то сложил под старой елью и прикрыл ветками и мхом.

— Гляди, медведь рыбу квасит. Видал, какую тропу утолок?

У Молчанова еще тогда мелькнула мысль попытать счастья, но он промолчал. Заикнись, и найдется много желающих, опять получится коллективная охота, как в прошлый раз на Чукчагирском озере. Даже вспомнить будет нечем. Нет, все надо сделать по-иному, так, чтобы никто ничего не знал.

Ночь. Дотлевают в костре угли. Сырой туман стелется над рекой. В лесу становится темно, морозно, неуютно.

— Ну, кто сегодня куда? — спросил Буслаев утром.

— Я думаю поработать на нерестилище, там же, где и вчера, — сказал Молчанов. — Надо сделать глазомерную съемку.

— Что ж, не возражаю. А мы с Ермоловым сходим повыше по реке.

Перед самым отплытием Молчанов подошел к Буслаеву:

— Александр Николаевич! Я сегодня буду работать один, а место, сами знаете, безлюдное, можно на зверя наткнуться…

— Ну? — Буслаев не понимал, чего от него хотят.

— Я прошу вас одолжить мне карабин.

— А как же мы?

— С вами будет Ермолов. У него есть оружие.

Буслаев любил свой карабин, заботился о нем, на охоте вверял ему свою жизнь. Отдавать его в чужие руки не хотелось. Он помедлил, но делать нечего, протянул карабин Молчанову.

— Береги, Юрий Михайлович! — Как откажешь, если человек не понимает чувства охотника, просит то, что не положено. — Я его только вчера чистил, так уж попрошу без нужды, по птахам, не палить.

— Ни в коем случае, Александр Николаевич! — заверил Молчанов. — Только на случай самообороны!

Радостно вскочив в лодку, он оттолкнулся шестом от берега и крикнул:

— Вернусь поздно. Прошу не беспокоиться! Счастливо!

Нерестилище, к которому держал путь Молчанов, находилось километрах в четырех от лагеря, на одной из немиленских проток. Река делала в этом месте большую петлю, и главное русло, по которому собирались подниматься Буслаев с Ермоловым, оставалось далеко в стороне.

Течение в протоке было тихое, и Молчанов легко управился на лодке. Не прошло и часу, как он был в нужном ему месте. Он пристал к берегу, затащил лодку в кусты, чтобы она осталась незаметной с воды, и приступил к глазомерной съемке. Буссоль, шагомер, листок миллиметровки. В запасе оставалось еще светлое время, когда он закончил привычную работу.

Захотелось есть, но Молчанов не стал разводить огонь. Перекусил всухомятку, запив чистой ключевой водой. Он боялся, что дым отпугнет зверя.

Смеркалось, когда Молчанов пошел к медвежьей «кладовой». Не доходя до нее метров пятьдесят, он засел на звериной тропе. Место было хорошее, откуда бы мишка ни появился, будет виден сразу. Безмолвие протоки изредка нарушалось громкими всплесками рыбы да карканьем воронов, ссорившихся между собой. Медленно текли минуты.

Пришла мысль проверить оружие. Молчанов открыл магазинную коробку, пересчитал патроны. Все с тяжелой пулей, с окрашенным в желтое острием. В ожидании зверя он несколько раз поднимал карабин к плечу, прицеливался то в темный вы-воротень на поляне, то в светлый ствол березы.

Заветная его мечта — поохотиться на медведя, собственноручно убить и подарить красивую темно-коричневую шкуру жене. В душе Молчанов молил судьбу, чтобы она послала ему крупного зверя, такого, чтобы можно было похвалиться перед друзьями трофеем.

Однако, по мере того как солнце опускалось за лес и сумерки все больше сгущались, размывая окружающие деревья, кусты, выворотни одной темной краской, мысли все чаще сбивались на другой лад, и холод, заставлявший зябко передергивать плечами, гасил охотничий пыл! Все чаще на память приходили рассказы о том, как искусно медведи умеют скрадывать добычу. Подберется неслышно — и хап!

Молчанову повсюду начинали чудиться неясные шорохи, темный силуэт крадущегося зверя. Ощущение, будто к затылку тянется когтистая лапа, было настолько сильным, что заставляло то и дело оборачиваться.

Буслаев не торопился попасть засветло в лагерь. Ему, как охотоведу, всегда было интересно понаблюдать за поведением зверей, сумеречных птиц. А это лучше всего делать утром, на зорьке, или вечером, на той грани, где кончается день и начинается ночь, когда животные покидают укромные места и выходят на кормежку.

Тут лучше всего затаиться где-нибудь с лодкой под нависшими с берега ветками и сидеть не шевелясь. В такие тихие вечерние часы отчетливо слышны малейшие шорохи, всплески, предостерегающий всхлип устроившейся на ночлег дневной птахи, заметившей ночную хищницу — сову, которая бесшумно, будто кидаемая на невидимых волнах, проносится близ застывших темными громадами деревьев.

Любил Буслаев такие часы, когда лес начинал жить одними звуками, а слух обретал особую остроту, словно бы принимая на себя защитные функции всех остальных чувств: зрения, обоняния, осязания. Тогда лес представал как бы обнаженным, и все не видимое днем, затаившееся, оживало, приобретало свой голос, свое звуковое «лицо».

Это душевное состояние Буслаева не разделял Ермолов. Когда они остановились перед кривуном, чтобы послушать, Ермолов не вытерпел:

— Александр Николаевич, пока вы будете огибать кривун, разрешите мне прямиком на табор? Тут берегом тропа.

Он закинул за плечо карабин, взмахнул на прощание рукой и беззвучной походкой опытного таежника направился к нерестовой протоке. Его не занимали ни медвежьи следы, ни сами звери, и даже если бы он столкнулся с медведем, не стал бы в него стрелять. Сильнее охотничьей страсти его терзала ревность: что сейчас делает Галя? А вдруг ее нет с Авдеевым на таборе, и Молчанов, вместо того чтобы работать, как обещал, в одиночку, давно сманил ее в лес? Правда, последнее время она вроде к нему охладела. Но чем черт не шутит!

Занятый этими невеселыми мыслями, Роман прибавил шагу.

На зрение положиться нельзя: каждая коряга кажется медведем. Вспоминая наставления Авдеева, Молчанов весь превратился в слух.

«Разве в такой тьме разберешь, где у зверя перед, а где вад, — размышлял он. — Видно, придется наведаться сюда на рассвете».

Он встал с замшелой колодины и уже собирался уходить, как вдруг в ельнике хрустнула ветка. Молчанов замер, прислушался. Сомнений не было: тропой прямо на него шел грузный зверь.

«Ну, держись!» — мысленно обратился Молчанов к себе и стал поднимать карабин к плечу.

Черная туша, мелькнув между светлыми стволами берез, выкатилась на редколесье.

«На задних лапах идет», — отметил Молчанов, выцеливая грудь зверя. Сухой треск выстрела вспугнул тишину. Молчанов успел заметить, как черный зверь сунулся к земле, глухо застонал.

«Надо добивать!» — лихорадочно передергивая затвор, подумал Молчанов и вскинул было карабин, когда раздался самый настоящий человеческий крик:

— Кто стрелял?!

Волосы у Молчанова шевельнулись так, что кожу свело, будто голову обдало морозом. «Убил человека!» Бросив на землю карабин, он кинулся к своей жертве, спотыкаясь о кусты, падая, страшась, что сейчас человек, в которого он послал пулю, скончается, и тогда все…

— Роман! Ты? — обомлел он, нащупав на человеке кожаную куртку. — Боже мой, как это получилось? Как ты сюда попал? Что же делать? — бессвязно бормотал он, стараясь приподнять и посадить раненого Ермолова.

Тот, отстраняя его рукою, шептал:

— Не трожь. Перевернуться бы на спину.

Молчанов опустился на колени и, поддерживая его голову рукой, освободил от карабина.

Ермолов приподнялся.

— Помоги, — пробормотал он. — В грудь шлепнула, проклятая. Если легкие не порвала, выдюжу… Засвети спичку. Нет крови на губах?

— Нет, Роман, нет! — с надеждой воскликнул Молчанов, не замечая, что огонек обжигает ему пальцы. — Надо куртку расстегнуть, перевязать.

Он начал вытаскивать рубаху из-под брючного ремня Ермолова, чтобы приподнять ее и обнажить грудь.

— Пори ножом, чего смотреть, — с досадой сказал Роман.

Молчанов распахнул рубашку и увидел выше правого соска черное пятно — входное пулевое отверстие.

Пачкаясь в крови, он неумело, кое-как перевязал Ермолова.

«Только бы остался жив Роман, а уж я никогда больше не возьму в руки оружия, — клялся он. — Кто мог думать, что его понесет на тропу? Только бы был жив…»

Он хотел перенести на руках раненого в лодку, но Ермолов отстранил его, заупрямился:

— Чего жилы рвать? Сам дойду, поддержи.

В лодке Ермолов лег на левый бок и больше не произнес ни слова.

Молчанов сбегал, принес карабин и, налегая на шест, погнал лодку к лагерю. Чего только не передумал он в эту кошмарную ночь, пока плыл с проклятой медвежьей охоты, когда страсть победила разум и он выстрелил не в ясно видимого зверя, а в темное пятно, нарушив первейшую заповедь охотника.

Думы Ермолова были не столь мрачными. В первое мгновение он просто перепугался, не зная, за что и почему в него стреляют. Потом, опомнившись, стал лихорадочно ощупывать себя, куда он ранен. Его страшила мысль, что он может вот так внезапно, при памяти, умереть.

Роман не знал анатомии человека, но в анатомии зверя разбирался не хуже ветеринара. «Раз кровь ртом не идет, значит, в нутро не попало, ранен не смертельно», — отметил он про себя после того, как Молчанов подтвердил, что крови на губах нет.

«Шаркун несчастный, — успокаиваясь, подумал он. — Человека от зверя не отличит, а туда же, охотиться!».

Сейчас, лежа в лодке, он думал о Гале, и даже нелепая ошибка Молчанова, чуть не стоившая ему жизни, не злила, а, наоборот, настраивала на какой-то иной, обнадеживающий лад. «Неужели и теперь Галя не убедится, в какую бестолочь она влюбилась?»

В полночь показался бивачный огонь. Все были в сборе, давно поужинали и не ложились спать только потому, что поджидали Молчанова и Ермолова.

Лодка, шурша о гальку, заползла на отмель, и Молчанов торопливо подошел к костру.

— А где Ермолов, — спросил Буслаев и, увидев, что Молчанов в крови, удивленно поднял брови. — Что случилось?

— Я нечаянно ранил… Думал, медведь…

Буслаев вскочил, резко отстранил Молчанова.

— Ермолов, жив? — спросил он, наклоняясь над лодкой и щупая влажный лоб раненого. — Эй, кто там, помогите!

Но Ермолов не дал себя нести. Он медленно поднялся и, поддерживаемый под руки, неуверенно прошагал к костру на онемевших ногах.

— Галя! — крикнул Буслаев, — живо к костру одеяло, подушку, простыню, аптечку!

Все пришли в смятение. Галя кинулась в палатку, мужчины обступили Ермолова. Каждый старался хоть чем-нибудь помочь, только Молчанов стоял как неприкаянный, комкая в руках свой синий берет.

— Какое-то проклятье висит над нашей экспедицией, — проговорил Скробов. — На Баджале Егор, теперь Ермолов…

— Ерунда! — резко оборвал его Буслаев. — Там опасности пути, здесь — ротозейство!..

Он сосредоточенно обработал рану и стал накладывать: повязку.

Закончив, он оставил около Ермолова Галю, а всех мужчин отозвал в сторону. Молчанов рассказал, как было дело.

— Эх, ты! — морщась, словно от боли, вымолвил Буслаев. — И я~то!.. Доверился! Дал тебе оружие. — Он досадливо постучал себя кулаком по лбу. — Надо же было додуматься?

— Что корить себя без толку, — примирительно заметил Авдеев. — Что случилось, то случилось.

— Просто ума не приложу, как быть, — сказал Буслаев. — Ночью плыть опасно. Придется тебе, Степан Фомич, утречком чуть свет отвезти его в район.

— Александр Николаевич! — горячо воскликнул Молчанов. — Разрешите мне? Я во всем виноват, я и повезу.

— Утром поедешь. Возьмешь с собой Галю. Перевязок не делай. Биомицин по схеме. Плыть от темна до темна, и чтобы на вторые сутки быть в Полине. Надеюсь, к прокурору сам сходишь, расскажешь. В районе не задерживайся. Мы будем ждать.

Тяжелые раздумья не давали Молчанову заснуть. «Вдруг Ермолов умрет?! Тюрьма!.. — Тоска по семье, дочурке стискивала грудь. — А если раненый даже и выздоровеет, неизвестно, как обойдется. Роман давно на него зуб точит. Даст показания, что я хотел его с дороги убрать из-за Гали, и тогда — срок. Чем докажешь, что не нарочно? Как все нелепо, глупо!..»

Мысль о том, что его могут судить, посадить в тюрьму, а тогда — разлука с семьей, крест на всей научной работе, на будущем, терзала Молчанова. «Что делать? Что делать… — Молчанов до боли стиснул челюсти, замотал головой. — Все пропало. Как ни крути — тюрьма!»

Не спала в эту ночь и Галя. Искренняя жалость к Роману, пострадавшему из-за своей привязанности к ней, переполняла ее сердце. Ей с первых же слов рассказа стала видна подоплека всей этой трагической истории.

«Любит, потому и побежал медвежьей тропой ночью. Может, хотел что-нибудь сказать особенное, пока Молчанова не было? Любит…»

И с какой-то горечью подумала о Молчанове: «Зачем за ружье хватается? Занимался бы своим делом, да не лез в охотники. Таежник!»

Невольная улыбка тронула ее губы: приятно сознавать, что есть на свете человек, готовый, не страшась, идти по твоему зову, куда угодно и когда угодно.

Глава тринадцатая

Раненого отправили на моторке: надежнее и быстрее. Подхваченная быстрым течением, она тут же унеслась за кривун. Лагерь скрылся из виду. Ермолов лежал на траве, которую с избытком настлали на дно лодки, а сверху накрыли брезентом. Он смотрел в голубое небо, видел рыхлые белые облака, иногда в поле зрения попадали кроны деревьев, если лодка проходила вблизи берега, и почти всегда — Галю, которая сидела у его изголовья. Когда глаза уставали, он мог закрыть их и сделать вид, что дремлет. Как ни осторожно вел лодку Молчанов, но вибрация от работающего мотора давала себя знать. Боль, похожая на зубную, то и дело возникала в груди, растекалась по всему телу, становилась почти нестерпимой. Ермолов закусывал губу, напрягался, стараясь, чтобы тело не лежало пластом, а как-то отделялось от лодки с ее мелкой противной дрожью.

Ермолов был спокоен с тех пор, как Буслаев, перевязывая его, сказал, что легкие, если и задеты, то где-то по верхушке. Что же касается боли, то ее Роман переносил мужественно. Страдание — плата за внимание Гали, которое он так неожиданно обрел. Открывая глаза, он всякий раз ловил ее озабоченный взгляд. Было приятно, когда ее рука ласково поправляла на нем одежду, которой он был укрыт, или, приглаживая съезжавший на лоб светлый чуб, задерживалась словно в забывчивости.

Улучив момент, когда Молчанов занялся мотором и не смотрел на них, Роман поймал руку Гали и приник губами к темной ладошке. Она не вырвала руки, ничего не сказала, только смутилась.

Когда на второй день плавания показались крыши домов районного центра, Роман не обрадовался. Скоро он расстанется с Галей.

Романа провели в больницу — просторное деревянное здание, стоявшее недалеко от берега, на взгорке. Спустя час хирург вышел в приемную:

— Это вы привезли раненого? обратился он к Молчанову. — Ну так вот, молодой человек! Счастье ваше, что пуля не задела крупных кровеносных сосудов. Жизнь его в безопасности. У него нет здесь родных? Он не из местных?

Молчанов пожал плечами: «Даже не знаю!»

— Доктор, если больному нужен уход, я останусь, — сказала Галя, преодолев неловкость.

Под пристальным взглядом врача она смутилась, но глаз не отвела.

— Хорошо, навестите нас завтра, тогда картина будет ясней.

Хирург попросил Молчанова задержаться, чтобы выполнить «некоторые формальности». Галя ушла одна, раздумывая над тем, что ей теперь делать: ехать ли снова в экспедицию или идти в райисполком и сразу договориться о работе здесь, на своей родине, где выросла, где обязана приложить свой ум и свои руки?

Машинально она добрела до лодки, чтобы дождаться здесь Молчанова и вместе решить, где им остановиться — снова у старика, у которого нашли приют в первый раз, или в другом месте.

Одно ей было ясно: в экспедиции без нее уже могли обойтись. Ехать снова на Немилен только ради того, чтобы всем вместе возвращаться в Хабаровск, не имело смысла.; Зачем ей город, когда ей ближе Чукчагирское озеро, родной дом, отец? Молчанов без нее обойдется, а у нее прежней привязанности, слепого восхищения уже не было. Они люди разной судьбы. Ему — Москва, ей — Дальний Восток.

Молчанов пришел обеспокоенный.

— Написал все, как было, — сказал он на вопросительный взгляд Гали. — Придется еще к прокурору идти. Ну что, снова к старику?

— Мне все равно, — пожала плечами Галя.

— Тогда бери рюкзак, а я понесу мотор, — сказал Молчанов. — Разрешат ли мне вернуться в экспедицию или нет, еще не знаю. Все будет зависеть от Романа, какие показания он даст. В общем, все выяснится завтра…

— А что Роман? Роман не такой человек, чтобы говорить неправду, — сказала Галя.

— Ты уверена?

— Конечно, — в голосе Гали прозвучала обида. — Да и зачем ему это?

Остаток дня они посвятили своим делам. Молчанов ходил к прокурору и вернулся оттуда в подавленном состоянии. С него взяли подписку о невыезде, не сказав ничего определенного. Все выяснится, когда будет возможность допросить пострадавшего. Сам того не желая, Молчанов поставил в неловкое положение и Буслаева: почему он нарушил правила и передал карабин в чужие руки?

Откуда Молчанов мог знать, что существуют такие строгости по части нарезного оружия? Теперь, если делу дадут ход, к ответственности будет привлечен и Буслаев. Конечно, в отношении его едва ли будут применены строгие меры, но неприятностей хватит.

Галя пришла вечером. Где была, зачем ходила, рассказывать не стала.

На следующий день они пошли в больницу навестить Ермолова. Дежурный врач сказал, что больной чувствует себя хорошо, но беспокоить его не следует.

Молчанов не стал настаивать: нельзя так нельзя.

Возвращались они с Галей молча. Что-то оборвалось в их дружбе. Это они чувствовали оба.

В конце дня Молчанов отправился к прокурору, страшно переживая случившееся. Неизвестность хуже наказания. Что угодно, только бы узнать и не томиться. Прокурор принял его сразу. Выслушав заслуженную проборку за неосмотрительность, Молчанов получил разрешение возвратиться в экспедицию.

Поскольку пострадавший сам просит не возбуждать уголовного дела и считает это простой случайностью, — закончил прокурор, — я решил не привлекать вас к ответственности. Но пусть этот случай послужит вам уроком и самым серьезным предупреждением.

Рассыпаясь в благодарностях, Молчанов простился с прокурором и поспешил поделиться своей радостью с Галей.

— Ну, Галя, все в порядке! — с порога воскликнул он. — Завтра можем возвращаться. Навестим Романа. Я должен его поблагодарить. И можем ехать.

— Нет, Юрий Михайлович, я не поеду, — сказала Галя. — Наша с вами работа в экспедиции почти закончена, а ехать только для того, чтобы побыть в Хабаровске, ни к чему. Мне надо остаться здесь.

— Но ведь Роман теперь под надежным присмотром, опасность миновала.

— Все равно. Я остаюсь работать в здешнем промхозе. Обещают зимой открыть рыбалку на Чукчагирском озере, и меня приглашают туда на должность рыбовода. Потом, кто-то должен навещать Романа, а то человек подумает: подстрелили и бросили.

— Значит, расстаемся? — спросил Молчанов. — Навсегда?

— Ну, не навсегда, — улыбнулась Галя. — Может, приедете еще на Дальний Восток, увидимся.

Томительным и долгим казалось Роману время в больнице. Привыкший к свежему лесному воздуху, он томился в атмосфере, пропитанной запахами лекарств. При одной мысли, что предстоит провести здесь недели, ему становилось не по себе: это ж от одной скуки подохнешь!

Был уже вечер, когда в палату пришел следователь прокуратуры. Роману нечего было опасаться, но он отнесся к его приходу настороженно.

Осведомившись о здоровье, тот незаметно перевел разговор на несчастный случай. Роман понял, что Молчанов может быть привлечен к уголовной ответственности, стоит ему, Роману, только захотеть. На какой-то миг в его душе шевельнулось желание мести. Но он тут же отогнал его от себя. На чужой беде, говорят, не построить своего счастья. Ни к чему ворошить старое, тем более, что Молчанов и так уже наказан своей совестью, пережитым страхом, который унизил его перед всей экспедицией так, что больше некуда.

К тому же, начни дело — впутаешь Галю, а этого страшно не хотелось Роману. Он знал, за одно неосторожное слово, как за ниточку, потянут другое, а выворачивать душу, исповедоваться перед кем-то в своих страданиях стыдно, мучительно.

— Молчанов, товарищ следователь, ни в чем не виноват. Темно было, а я в аккурат к нему по медвежьей тропе и выкатил… Людей-то там не бывает, да и я на лодке должен был плыть, а не пеше. На охоте такое с каждым может приключиться запросто. Коль на то пошло, так это я должен был остерегаться.

На все дальнейшие попытки следователя, как-то расширить эти скупые показания Романа, тот упрямо не поддавался.

На другой день в больницу пришли Молчанов и Галя. Роман узнал, что все обошлось благополучно.

— Спасибо тебе, — осторожно пожимая ему руку, сказал Молчанов. — Век не забуду.

— Не за что, — глядя в сторону, отвечал Роман. — Будете в экспедиции, поклон от меня остальным.

— Передам, — пообещал Молчанов. — Тут я кое-что принес тебе. — Положив сверток на тумбочку, он поймал насмешливый взгляд больного и заторопился: — Ну, дружище, выздоравливай, не поминай лихом. — Ссутулив плечи, он пошел к двери.

Роман вопросительно взглянул на Галю: «А ты?..»

— Я остаюсь, Роман.

Медленно и однообразно текли больничные дни, но теперь Роман не скучал. Он жил ожиданием встреч с Галей. Она не пропускала ни одного приемного дня, приходила сдержанная, стесняясь, передавала Роману что-нибудь свеженькое, перекусить, и спешила, ссылаясь на занятость. Но постепенно свидания их стали продолжительней, разговор — оживленней.

Роману было когда и о чем поразмыслить. «Не так нужно жить, не о себе только думать. Вот Буслаев всю жизнь отдал развитию охотничьего хозяйства, расселял соболей, завез в край ондатру, норку, сейчас хлопочет, чтобы выпустили бобра. Любой из охотников спасибо скажет. А я? Убил с сотню сохатых да медведей? Кому от этого толк? Хотел больше иметь денег, лучше жить, а оказывается, можно зарабатывать не меньше, живя честно…»

Мысли с одного перекидывались на другое: «Чем привлек Галю Молчанов? Тем, что красив? Но и меня бог ни здоровьем, ни лицом не обидел».

Вспомнив, как однажды Буслаев расхваливал книгу Тургенева «Записки охотника», Роман попросил сестру достать ему эту книгу. С нетерпением, с надеждой на какие-то необыкновенные откровения Роман читал «Записки охотника». А прочитав, остался неудовлетворенным: не то!

— А ты Куприна читал когда-нибудь? — спросила сестра.

— Он что, охотником тоже был? — поинтересовался Роман.

— Был ли он охотником, не знаю, но про одного охотника. который полгода в Полесье прожил, очень хорошо написал. «Олеся» называется.

Эта повесть произвела на Романа неизгладимое впечатление. Ему бы такое счастье, такую любовь. Уж он не оставил бы Олесю, не упустил бы так глупо. Красиво могут любить другие люди, а он ломился к сердцу Гали, как медведь через пихтовую чащу. «Может, потому и пугал ее?»

Железное здоровье Романа помогло ему быстрее, чем ожидали, справиться с ранением.

В день выписки Галя принесла ему теплый шерстяной свитер с белой полоской на груди. Медленно шли они, наслаждаясь погожим осенним днем. На дальних сопках уже выпал снег, но в долине Амгуни еще господствовали багряные краски увядающих кленов, сведены, черемухи. Земля дышала теплом и покоем, и Роману после долгого больничного заточения казалось, что он никогда не надышится…

— С экспедицией кончено, Роман, — сказала Галя и, перехватив его удивленный взгляд, пояснила: — Я остаюсь в районе. На Чукчагире открывается рыбалка, и мне сегодня надо ехать…

— Туда, к отцу?

— Нет, в Николаевск. За рыболовецкими снастями и техникой. Мы должны сегодня проститься.

Роман растерялся:

— Как, совсем?

— Это будет зависеть от тебя, Роман. Я тут говорила, тебе можно поступить в промхоз, и тогда мы могли бы работать вместе.

Роман радостно рассмеялся:

— А я-то думал — бежишь!

Вечером он провожал Галю на «Берилл» — небольшой теплоход, курсирующий между Николаевском и районом.

— Значит, так, Галя… — торопился высказать Роман девушке свои планы. — Что надо, я тут оформлю и сразу подамся на Чукчагир. Буду ждать тебя у отца. На свежем воздухе я быстрее окрепну. Поохочусь по первому снегу. Только ты обязательно приезжай.

— Приеду, Роман. Как только станет река, мы всей бригадой приедем.

— Смотри…

Раздался второй гудок. Пора.

Галя крепко стиснула его ладонь и побежала по сходням. Теплоход мягко отвалил от берега, стал удаляться, Роман стоял с поднятой рукой.

Олег Чистовсний

ИЗ РАССКАЗОВ ИЗЫСКАТЕЛЯ

Рис. А. Финогенова

Приемыш

Усталые, мы возвращались с рекогносцировки домой. Моим спутником был только что принятый на работу молодой угрюмый рабочий Михаил. Спросишь его о чем-нибудь, а он лишь буркнет что-то в ответ, и снова между нами устанавливается долгое молчание.

Мы вышли из заболоченной чащобы на раздольный луг, тянувшийся по обоим берегам сонной петлявшей речки с множеством омутов и стариц. Границами луга служили две густые стены высокоствольного леса из елей и берез. Кое-где на возвышенных местах стояли посеревшие стога прошлогоднего сена и остовы шалашей, в которых во время покоса жили косцы.

На утоптанной тропинке я увидел крохотного пепельного цвета птенчика. Он тоненько попискивал и не пытался бежать, когда я склонился над ним. Я поднял его с земли и поставил на ладонь.

— Тетеревенок? — спросил я Михаила.

Тот утвердительно кивнул головой.

Бусинками глаз птенец доверчиво смотрел на меня. Я погладил его по нежному оперению, и малыш перестал пищать.

— Миша, — обратился я к рабочему, — давай поищем гнездо тетерки. Оно должно быть где-то здесь. Не мог же тетеревенок так просто очутиться на тропе.

— Солнце садится, а мы тут канителимся, — проворчал рабочий.

Это была самая длинная фраза, сказанная им за весь день.

— Но ведь без матери он погибнет.

С птенцом в руках я принялся бродить по лугу, надеясь найти гнездо. С явным нежеланием стал ходить по лугу и шарить глазами и Михаил. Вдоль и поперек мы исходили весь луг, но гнезда не обнаружили.

Высоко над нами спокойно и важно кружил ястреб тетеревятник. Пернатый разбойник будто спрашивал: «Что вы делаете в моих владениях?»

— Нечего искать. И тетерку и выводок уничтожил ястреб, — словно выдавил из себя Михаил.

— Да, видно так. Но что же делать с малышом? Без матери он погибнет. Может быть, отнести его домой и отдать на воспитание курице-наседке? Ведь тетерева относятся к отряду куриных.

— Она его не подпустит.

— А попробуем.

Тетеревенок пригрелся в ладони и мирно дремал. Мы свернули на просеку, чтобы коротким путем прийти к деревне, пересекли топкую низину и вышли на лужайку. И тут прямо из-под моих ног выскочил целый выводок точь-в-точь таких же птенцов, какого я держал в ладони. Грузная тетерка квохча побежала от меня, припадая на одно крыло, точно подраненная. Я улыбнулся материнскому инстинкту птицы, выражавшемуся в том, чтобы отвести от гнезда врага.

— Не притворяйся, пожалуйста. Не тронем твоих птенцов, а дадим еще одного, — произнес я и опустил птенца на траву.

Поквокав, тетерка исчезла в кустах.

— Миша, давай посмотрим, как отнесется тетерка к новичку, и спрячемся вон в том стожке, — указал я на скособочившийся стог сена, находящийся поблизости.

К моему удивлению, Михаил не стал возражать.

Наш тетеревенок жалобно запищал. На его зов, замирая на каждом шагу, вышла тетерка. На поданный ею сигнал к ней стали сбегаться тетеревята. Помимо нашего, их оказалось восемь штук. Собрав весь выводок, тетерка увела его в густую траву.

Мы выбрались из стожка и стряхнули с одежды сенную труху. На лице Михаила я увидел улыбку.

— Ну, вот и пристроили малыша, — довольно проговорил я.

Браконьер

Со мной в поход на рекогносцировку участка увязался соседский пес по кличке Тузик. Пес трусил подле меня, высунув от жары язык. Его черный, словно вымазанный в саже, нос лоснился, а хвост завернулся кренделем. В Тузике было что-то от немецкой овчарки и дворняги. Изредка я посматривал на четвероногого спутника и ласково произносил его кличку. Пес отвечал мне энергичным помахиванием хвоста и убирал на время язык.

По полевой дороге мы сошли с бугра, на котором раскинулась деревушка, к обширному лугу и двинулись вверх по правому берегу замысловато петлявшей речки, похожей на ручей. Время от времени я останавливался, доставал из полевой сумки аэроснимки и сличал их с местностью.

На одной из таких остановок я заметил перемену в поведении Тузика. Он шумно повел носом, спрятал язык, поднял уши торчком. В следующее мгновение пес опрометью бросился к ближнему кусту и вспугнул птицу. По жалобному крику я узнал чибиса, пестренькую птичку, обычно устраивающую гнезда на лугах. Пес шарил носом по земле. Оправившийся от испуга чибис смело спикировал на собаку. Тузик трусливо отпрянул от куста, но затем снова ринулся к нему. «Чьи-вы, чьи-вы, чьи-вы?» — как бы спрашивала потревоженная птица.

«Паршивый пес, он хочет разорить гнездо», — промелькнуло у меня в голове, и я закричал: «Тузик!»

Я бросился на помощь птичке, продолжавшей истошным голосом допытываться «Чьи-вы, чьи-вы, чьи-вы?» Но было уже поздно. Когда я добежал до куста, Тузик, громко чавкая, пожирал яйца. Облизнувшись, он завилял хвостом и, как мне показалось, заискивающе посмотрел на меня. В этот момент я возненавидел его всей душой. Самодовольная морда пса казалась мне омерзительной. Я смотрел на него, как на отвратительное чудовище.

— Пошел вон! — гневно воскликнул я, схватив прут.

Поджав хвост, пес опрометью понесся в сторону деревни.

С тех пор весной я никогда не беру собак в лес, где у пернатых жителей и без того много всяких врагов.

Побежденный страх

Поляна, которую мы снимали, походила на широкую просеку и была усеяна высокими кочками. Северным концом она упиралась в крутой, густо поросший орешником склон бугра, южным прижималась к извилистой речке. Я стоял под громадным зонтом у инструмента в центре поляны; вычислитель Алеша, худенький парнишка с белесыми жидкими волосами, сидел рядом на ящике, записывая результаты наблюдений в журнал и вычисляя высоты, а два других паренька ходили по поляне и в указанных мною местах ставили рейки. В лесу, находившемся от нас левее, время от времени раздавалось гулкое пощелкивание кнута и треск ломаемых коровами сучьев. Изредка доносилась незлобная брань пастуха.

И вдруг я вздрогнул от неожиданности. На фоне леса, как изваяние, застыла громадная лосиха с маленьким пегим лосенком. Они вышли на поляну бесшумно и остановились в нерешительности. Лосиха испуганно смотрела на нас, видимо, не зная, что делать: скрыться ли снова в чащобе, где бродили коровы и пощелкивал кнутом пастух, или на виду у нас перебежать поляну и уйти в противоположный лес, где было бы безопаснее для ее малыша? Ее уши, направленные вперед, шевелились. После каждого щелчка кнута лосиха вздрагивала всем телом. Но вот удар кнута полоснул совсем близко, и лосиха, а с нею и лосенок, точно подхлестнутые им, помчались по поляне. Мать бежала трясущейся рысью, часто оглядываясь на своего еще слабого детеныша, который с трудом преодолевал кочки. Он спотыкался, останавливался и тяжело дышал. Непомерно длинные ножки плохо держали его короткое тельце.

В такие моменты замирала и мать, издавая ртом тихие звуки. Она косилась на нас. Ее тревожный взгляд как бы просил нас пощадить лосенка. Наконец лоси добежали до леса» Малыш, пропущенный вперед матерью, юркнул в осинник, а лосиха повернулась к нам и несколько раз кивнула головой.

— Ой, она благодарит нас! — воскликнул Алеша, не меньше меня пораженный поведением лесного великана.

И было очень похоже, что ее поклоны выражали знаки изъявления благодарности разумного существа.

На поляну выступил в полинялом дождевике пастух и ловко полоснул воздух своим длиннющим кнутом. Лосиха вздрогнула и повернулась. Солнце осветило белый мех на задних ногах, словно на ней была надета коротенькая юбочка с бахромой.

Ломая грудью ветви и топча копытами сухой валежник, она скрылась в осиннике, догоняя своего малыша.

Золотистая дорожка

С рабочими я договорился выйти в поход, как только начнет рассветать, чтобы до наступления сумерек успеть снять самый дальний угол на планшете. Проснулся, когда в комнату сквозь единственное квадратное окошко проникал слабый рассвет.

«Проспал», — сокрушенно подумал я и поспешно стал одеваться.

Выйдя из дома, увидел очаровательнейшую картину. Продолговатый бугор с десятком домиков на вершине и развесистыми ивами на скатах затерялся среди безбрежного туманного моря, превратившись в островок. Белесые космы тумана подступали так близко к постройкам, словно готовились поглотить весь островок.

Над туманным морем высунулся краешек солнца, от которого в мою сторону пролегла золотистая стежка-дорожка, точно солнце отразилось на водной глади. Солнечный шар поднялся над горизонтом, и золотистая дорожка сделалась шире. Я смотрел и не верил своим глазам. Это было настоящее чудо природы!

Но длилось оно недолго. Стало заметно пригревать, и космы туманного моря начали постепенно отступать. Пропала золотистая дорожка. Проступили силуэты крестов-макушек высоких елей заречного леса, показался стог сена с длинным шестом, похожий на парус. Мнимое море быстро уменьшалось, и вскоре от него не осталось и следа.

В это сентябрьское утро туман был настолько плотным, что на его поверхности отразилось солнце.

Живое облачко

Мое внимание привлекло сероватое облачко, шевелившееся над высокой плакучей березой, что росла недалеко от нашего дома. Облачко то растягивалось, напоминая газовый шарф, то превращалось в ком. Я подумал, что у меня рябит в глазах, и протер их. Но нет, облачко продолжало существовать. Я отправился к березе, чтобы рассмотреть его вблизи. В вышине летали какие-то насекомые.

«Пчелиный рой вылетел из улья», — решил я и побежал к совхозному пчеловоду, которого разыскал на пасеке.

Встревоженный моим сообщением, пчеловод спросил:

— А над каким деревом летает рой?

— Над березой, которая растет у дороги.

— Тогда это не пчелы, — облегченно вздохнул пчеловод. — Над березой они не держатся. Вот над липой — другое дело.

— Если не пчелы, то что же за насекомые?

— А пойдемте посмотрим, — проговорил пчеловод, и мы вместе зашагали в деревню.

Рой продолжал кружиться над деревом. Проворные славки ловко охотились за насекомыми.

— Это муравьи, — произнес пчеловод. — Э-ко как их поедают пташки.

В этот день я неоднократно подходил к березе, чтобы взглянуть на муравьиный рой. Каждый раз он становился меньше, а на закате солнца живое облачко исчезло. Славки уничтожили летающих муравьев.

Хрустальный звон

Мы шли по дороге, огибавшей выступы песчаной гряды, на которой редко росли приземистые сосны со сплющенными кронами. Стволы деревьев с обнаженными корнями походили на ноги громадных птиц, скогтивших песок. Справа от нас доносился ритмичный перекат морских волн. В шуме ветра я услышал нежный звон, точно где-то поблизости раскачивали люстру из хрустальных бляшек. Прислушиваясь и осматриваясь, я пытался понять, откуда исходит эта поистине волшебная музыка. Но мои усилия оказались напрасными.

Мы взошли на гребень гряды, где имелась наша опорная точка. С этой точки мне предстояло выполнить топографическую съемку местности. По другую сторону гряды внизу голубело овальное озерцо, окруженное полоской пожелтевших берез. Казалось, перед нами лежит перстень с изумрудом в золотой оправе.

Подул ветер, и снова, но уже громче раздался хрустальный звон. Я взглянул на кроны берез, находившихся на одном уровне со мной, и понял все. Да это же звенели, ударяясь друг о друга, неопавшие листочки, омытые накануне дождем и прихваченные ночным морозцем! Порывистый ветер перезванивал листочками до тех пор, пока взошедшее солнце не растопило на них ледяные оболочки.

Крылатый водолаз

В полдень мы спустились с вершины в тенистое ущелье. Я нагнулся к прозрачному ручью, чтобы напиться, и замер от удивления. По каменистому «Дну против течения шагала птичка. Своим тонким, коротким клювиком она переворачивала камни, вытаскивая из-под них добычу. Прошло несколько секунд, и крылатый водолаз выбрался на выступающий из воды камень, расправил короткие крылья и распустил кургузый хвост.

Около меня оказался наш проводник киргиз Керимов.

— Что это за птичка? — обратился я к нему, указывая на коричневую птичку с белой грудкой.

— По-нашему она зовется сучульгара, а если перевести, то водяной воробей.

Так это обыкновенная оляпка из отряда воробьиных, вспомнил я из прочитанной давно книги о птицах.

Оляпка, постояв на камне, стала медленно погружаться в воду. Опустившись на дно, она продолжила свое путешествие. Я пошел по мягкому, как ковер, мшистому берегу вверх по ущелью, наблюдая за оляпкой. А она то исчезала на двадцать-тридцать секунд в воде, то появлялась на поверхности и взбиралась на прибрежные камни. Я заметил, что под водой она находилась больше времени, чем на воздухе.

Оляпка привела меня к небольшому водопаду, выбралась на песчаный берег и исчезла под обрывчиком. На этот раз птичка долго не показывалась. Но вот она вышла из укрытия, перелетела через водопад и погрузилась в воду.

«Наверное, здесь поблизости ее гнездо», — подумал я и стал пристально осматривать обрывчик. Мое предположение оправдалось. В углублении было гнездо, сложенное из травы и сухих листьев. В нем сидела самочка. Птичка повернула головку и настороженно посмотрела на меня. Я поскорее отошел от гнезда, чтобы не спугнуть ее…

Оляпка замечательна тем, что ее организм отлично приспособлен для добывания пищи под водой: густое оперение смазано жиром, выделяемым копчиковой железой; наружное слуховое отверстие снабжено кожистой складкой, которая в воде плотно его закрывает. На длинных ногах у оляпки крепкие раздвоенные коготки-зацепки. С помощью зацепок она быстро двигается против течения. А укороченными крыльями птичка гребет, как веслами.

Самочка-оляпка выводит от четырех до шести птенцов в гнездах, устраиваемых преимущественно в сырых местах. От сырости яички иногда загнивают и пропадают. В этом орнитологи усматривают причину медленного размножения крылатого водолаза.

Даже глубокой осенью, когда речки и ручьи в горах Тянь-Шаня начинал сковывать лед, я встречал чернобрюхую оляпку, всегда узнавая ее по веселому приятному пению.

Виктор Жуков

ВПЕРЕДИ ЕЩЕ НЕ ОДИН ПЕРЕВАЛ

Очерк

Рис. Л. Фалина

Отроги

Самые высокие горы начинаются низкими отрогами, а интересные книги — предисловиями. Всякий путник и читатель должен запастись терпением, чтобы одолеть эти подходы и проникнуть в богатства гор и книг.

Я писал эти страницы больше всего для себя, чтобы еще раз пережить радости и невзгоды пути, оценить пройденное, задумать цели на будущее. Но когда мне хотелось обратиться к читателю, им был ты, брат и друг мой, турист. Я не имею в виду людей, называющих себя туристами без веских к тому оснований.

Есть турист-пижамник. Он ходит в лаковых туфлях по Сочи, совершает «походы» на автобусе в Сухуми и на Рицу, проводит время на пляжах, танцплощадках, в ресторанах и с высокомерной жалостью наблюдает за обгорелыми ребятами и девчатами, что пришли к морю через пять перевалов. Во всем этом нет большого греха. Но давайте не называть такое пляжное благоденствие туризмом.

Смешная противоположность курортным туристам — малочисленные фанатики, которые кому-то назло делают из похода неумную гонку. Они идут гуськом, согнувшись под рюкзаками, вдоль железных дорог (набирают километраж), шарахаются в сторону от приветливо зеленеющего аула (соблюсти «ненаселенку») и готовы набить полегчавший рюкзак кирпичами, чтобы сохранить «зачетный вес». При этом, понятно, красота пути меркнет, а трудности ненужно растут.

Но хуже всего, когда к туризму примазываются те запоздалые недочеловеки, которые из всего походного снаряжения знают только топор. Им они без сожаления и счета рубят веселую молодую поросль и старые плечистые деревья — на дрова, на подстилку, просто для препровождения времени. Такие идут в путь, чтобы выбраться из города туда, где «все можно»: губить зелень, громогласно сквернословить, мусорить, бить бутылки.

Эти люди, конечно, не имеют ничего общего с нашей туристской семьей. Семья эта велика, весела, беспокойна. Один штурмует перевалы, другой — речные пороги, третий жмет на педали велосипеда, четвертый колесит по стране на автомашине. Путь пещерника-спелеолога меряется сотнями метров, автомобилиста — тысячами километров. Каждый предан своему виду туризма и порой беззлобно посмеивается над патриотами других путешествий. Но стоит кому-то из них попасть в передрягу — и уже пешеходы тащат из рюкзаков свитера для промокших покорителей порогов, велосипедист налегает плечом на севшего в кювет «Москвича», альпинисты, добродушно ворча, оттирают и засовывают в пуховые мешки зарвавшихся искателей перевалов. И все дружно кидаются с ледорубом, веслом, гаечным ключом на расхитителя природы в туристском обличье.

Такая она — семья работяг и романтиков, верных и веселых, уживчивых и нетерпимых, жадных до нового и щедрых на восхищение им, семья советских туристов. Вам, мои друзья, бывшие и будущие спутники, суровые и доброжелательные критики моего походного творчества, я и посвящаю этот дневник. Пусть, прочитав его, вам захочется самим узнать Тянь-Шань.

Нас шестеро

Кто-то хотел ехать, но не смог, кто-то мог, но не захотел. Сейчас все позади. Осталось шестеро, которым отступать поздно: билеты на самолет в кармане. Отряд получился пестрый.

Первый я, потому что я старый «тяньшанец» и инициатор экспедиции. Я весел без крикливости, общителен, но не назойлив; голова моя богата замыслами и бедна растительностью. Я умею сочинять стихи и песенки, ставить палатку в безлесной лощине, разжигать костер из мокрых дров и, выслушав пояснения местных жителей, находить все же верную дорогу. Чего я не умею и не люблю, так это руководить и командовать. Однако волею судеб я командир этой шестерки беспокойных. В моем подчинении находятся:

Нина — жена. Она любит Тянь-Шань той простой и чистой любовью, которая не очень совместима с варкой еды, мытьем посуды, а главное, с дисциплиной. Мнению командира о том, когда и куда идти, она предпочитает свое, порой неожиданное и непонятное для нее самой, но зато никем не навязанное. В остальном она хороший спутник, ибо добродушна, не очень много ест, умеет спать, где придется, и восхищаться природой с полутора пудами за спиной;

Таня — женщина в полтора раза крупнее, в два раз шумнее и в три раза упрямее Нины. Ко всему и ко всем относится с некоторым скептицизмом. Зато наделена большими хозяйственными и организаторскими способностями, умеет вкусно готовить почти из ничего и нравиться нужным людям;

Алеша — щуплый, веселый, рассеянный. Всегда худшего мнения о себе, чем окружающие. Смешно и приятно видеть, как он радуется, сделав что-то, казавшееся ему непосильным. Он охотно и весело берется за все походные дела, но предпочитает помогать и выполнять, а не советовать и руководить. Порой, заруководившись до умопомрачения, я ему смертно завидую. В свободное от общественных работ время Алеша пишет стихи, ведет дневник и чинит испорченный древний бинокль;

Борис — Борик — Бобуля (так он сам в минуты нежности зовет себя). Личность, выдающаяся глубокой невозмутимостью, твердой верой в то, что спешить некуда, и добродушной нечувствительностью ко всякой критике. У него могучая фигура, светло-рыжие волосы, нежно-голубые глаза. Он очень любит поесть. А еще Боря обожает задавать вопросы, ответы на которые сами собой разумеются или вообще не существуют.

Последним присоединился к группе Костя — смуглый коренастый парень с кавказским походным стажем и знанием немецкого языка, что будет крайне лестно горным козлам. Костя обычно доволен собой и окружающим, не любит искать лучшего от хорошего, волноваться о будущем и толком укладывать рюкзак. В то же время он горд, никогда не жалуется и потихоньку таскает банки консервов у других, чтобы быть уверенным, что его ноша не самая легкая.

У нас есть трехместная палатка на шестерых, ледорубы, веревка, спальные мешки, неважная карта, несколько глазомерных туристских схем. В личном снаряжении участников полуметровый нож, «Фауст» в подлиннике и тушь двух цветов для Таниных ресниц. Какая у нас еда, знает только Таня. На любопытствующих и советчиков рычит: «Не лезьте не в свое дело. Есть будете — узнаете!»

Куда же мы идем? Поход начинается задолго до первого шага по тропе. Полгода длится увлекательное путешествие по картам, чтение книг, встречи с бывалыми людьми. Перед нами карта Тянь-Шаня. В географическом центре его, окруженное высокими хребтами, синеет озеро Иссык-Куль. К юго-востоку за несколькими гребнями громоздится высотный центр Тянь-Шаня — обледенелый массив Хан-Тенгри. Карта подсказывает три задачи: пройти несколько ущелий в хребтах Прииссыккулья, подобраться к Хан-Тенгри, насколько хватит сил, а затем спуститься на отдых к озеру.

Из ущелий выбор пал прежде всего на Каркару. Спросите о ней любого киргиза, и на лице у него появится нежно-мечтательное выражение: «О, Каркара! Самое лучшее место. Другого такого нету!»

Ну-ка, где она — Каркара? С севера и юга Иссык-Куль замкнут хребтами Кунгей-Алатау и Терскей-Алатау. На востоке Терскей протягивает к Кунгею два высоких отрога. Между ними и вьется беззаботными зигзагами река Каркара. Истоки ее — Кокжар и Турук — стекают с Терскея в месте его понижения. Тут должны быть перевалы. А почти напротив, за рекой Сарыджаз, поднимается массив Хан-Тенгри.

Западнее по одному из притоков Сарыджаза — Оттуку — можно перевалить обратно через Терскей. После этого нужно пополнить продовольствие. Находим удобный путь к селу Теплоключенка в устье ущелья Аксу, которое состоит из двух ветвей. Западная из них — Арашан — параллельна реке Каракол, а между ними на карте соблазнительное горное озеро. Значит, вверх по Арашану, потом перевал на озеро Алакель и оттуда в Каракольское ущелье, опускающееся к Иссык-Кулю. Вот теперь цели маршрута связаны интересными путями. Как раз и время подошло. Даешь Тянь-Шань!

Москва — Каркара

Мы в воздухе. Боря жует. Ему сказали, что лететь надо с полным желудком. Таня рассказывает, что надела рюкзак, прошлась с ним по комнате — и теперь у нее все болит. Потом она нашла с кем-то из пассажиров общих знакомых. А я сладко вздохнул, физически ощутив конец подготовительной суеты, и заснул.

Во Фрунзе нам советуют ночевать на перевалочной базе альпинистов. Уже во тьме находим железный забор с изображением ледорубов на воротах. У нас забирают паспорта, дают чайник кипятку и разрешение спать в любом углу заросшего травой двора.

Автобус, важно урча, минует километровый столб с цифрой «1». Где-то в Пржевальске стоит такой же столбик с цифрой «390». Дорога сразу за городом идет сплошными садами. Потом поля, большие села с белыми хатами. Кое-где колышется, а чаще уже связана в снопы золотисто-рыжая пшеница. На склонах гор она видна зелеными несозревшими квадратами. Читаю вводную лекцию про горную зональность. Боря все понял: «А по ту сторону хребта наоборот будет — сверху желтая, а внизу еще зеленая?»

Широкое устье Боамского ущелья. Оно, прорезая два хребта, образует проход с севера в Иссык-Кульскую котловину. У въезда в ущелье водружена здоровенная, склеенная из кусков камня пирамида с гипсовыми козлами наверху. У основания — родничок. Насколько уместен и приятен последний, настолько безвкусна и нелепа пышная надстройка. (Сейчас гипсовых придорожных зверей зачем-то ставят всюду. Проезжая как-то по подмосковному шоссе, я чуть не рухнул с велосипеда, увидев толстого самодовольного льва.)

Река Чу, быстрая и мутная, хрипит внизу. Шоссе вьется серпантином по узким карнизам. Потом ущелье идет на снижение, расширяется. Склоны у него уже не скальные, а из узорной выветренной глины. Путь поворачивает к берегу Иссык-Куля.

Сначала озеро видно застиранной полоской, почти не отделенной от неба, и вдруг на повороте расплескивается во всю ширь — насквозь просвеченное солнцем у берегов и густо-синее от огромной глубины в середине. Южный берег местами еле виден — четко выделяются лишь белые пилы гор.

Костя скис от «коктейля», смешанного из высоты, бензина и зеленых яблок. Борис и Нина спят, на ухабах постукиваясь головами. Таня вертится, взахивает от восторга. Расталкивая фарами густую темноту, вкатились в Пржевальск. Почему-то гостиничные власти уверены, что предоставляют путникам ночлег из милости. Сначала положено отказать, а потом, после уговоров, грубой лести, унылых вздохов просителя, сжалиться и найти «последнее» место.

Вечер следующего дня. Выносливый дождь не перестает уже часов восемь. Мы на летней ферме среди горных лугов, километров семь не доходя перевала Санташ. А дожили до этого так. С подъемом и сборами опоздали. Таня красила реснички, Нине понадобилось что-то погладить, Боря проспал. Все уверены, что нарушение сроков по таким важным причинам в порядке вещей и будет практиковаться весь поход.

На упаковку груза после зашивания незамеченных дыр, поисков Бориного ботинка и ушедшего на почту Кости осталось сорок минут. Этого при наличии двух женщин с собственными мнениями и бесподобно неторопливого Бори крайне мало. Выступили к автобусу, на бегу роняя, подхватывая и рассовывая по карманам остатки аптечки, бульонных кубиков, носки.

Дорога идет на восток вдоль понижающегося конца Кунгейского хребта. На стыке его с отрогами хребтов бассейна Каркары образуется проходная долина с пологим перевалом Санташ. В начале долины вытянулся Салталогой, конечный пункт — длинное село в одну улицу, реденько застроенную глиняными домами. Выждав, когда автобус уйдет назад, а мы из села, начался дождь. Идем вверх по долине. Между отрогами виляет навстречу нам слабенькая речка. По ее берегу идет до неузнаваемости разбитая автодорога. Ох, тяжел рюкзак в первый день, когда еще ничего не съедено! На пятом километре размокшей дороги нас догоняют три грузовика. Два щерятся грузом косилок, грабель, вил, в третьем — бригада косцов, а теперь и мы.

Дорога, как плохой сон. Машины ползают с одного края ее на другой — между стеной склона и обрывом в реку. Дождь то как из ведра, то как из нашей полуведерной кастрюли. На подъемах надо вылезать и толкать машину. Взвыл мотор, и под хриплое «взяли!» все кидаются к колесам, из-под которых летят сочные комья грязи. Еще, еще раз! Три тяжких секунды грузовик колеблется у нас в руках, вдруг вырывается, со стоном одолевает критическое место и, мотаясь из стороны в сторону, ползет на подъем. Еще секундное колебание, и машина, вовремя подпертая десятком плеч, одолевает склон. Жадно дыша, комментируем: «На попутные машины нам везет, но неясно — кто кого везет!»

Так, мотаясь от стены к обрыву и от отчаяния к надежде, колонна наша выбралась все же в расширение долины и подъехала к скотным дворам и хижинам летней фермы.

И, словно дождавшись этого, мгновенно рухнула на долину темнота. Из нее доносится тягучее мычание коров, дребезжащие голоса овец, резкие вскрики пастухов. Стада на ночь подгоняют к летовкам. Таня мгновенно заарендовала каморку, где можно обсушиться, сварить кашу, переночевать. Завтра, если позволит погода, нас на машинах перекинут через Санташ.

Утро солнечное. Лишь далеко на западе небо запятнано синяками туч, уходящих набираться сил к вершинам. После штурма нескольких круч и топей взят перевал Санташ. На нем две груды камней, большая и маленькая. По преданию, это учетные карточки какого-то войска — до и после похода. Съехали в широкую долину с мягкими травяными склонами. По ней журчит речушка, которой некуда впасть, кроме как в Каркару. Мои спутники пристают к косцам с расспросами. По-моему, зря. Когда картина в общем ясна, рассказы местных знатоков нередко сеют путаницу. Ну вот ребята подходят растерянные: «Знаешь, до Каркары, говорят, сорок километров и дорогу как-то сложно рассказывают!» Пошли вниз по долине и через пять-шесть километров уперлись в Каркару. Многие люди не могут себя поставить на наше место. Отвечая, где Каркара, встречный почти всегда имеет в виду какое-то наиболее приятное ему место на Каркаре. Один радостно сказал, что это «у-у-у далеко, в Казахстане».

Мы стоим на берегу, глядя на кипящую воду и пытаясь в ее бурунах найти ответы на всякие вопросы. «Будут ли каньоны? Часто ли тропа прыгает с берега на берег через трудные броды?» — думаю я. «Неужели теперь придется всегда тащить рюкзак на себе?» — томится Таня. «А может быть, это и не Каркара, а другое что-то», — сомневается Нина. Косте не до вопросов. Он плохо уложил рюкзак и теперь старается вытолкнуть жесткие банки из-под спины. А Борик думает вслух: «Наверное, у этой… Каряки (восточные названия для него гибельны) быстрое течение, а?»

— А ты, Боря, сам не видишь?

— Вижу. А горы впереди выше будут?

— Пошли, Борик, посмотрим!

— Пошли!

Ущелья вроде Каркары хороши тем, что, проходя их, последовательно встречаешь все основные ландшафты Тянь-Шаня. Только человек случайный, не любящий гор, мог придумать такую нелепость, будто Тянь-Шань скучен и однообразен. Попробую вот так: на ходу, щурясь от солнца и спотыкаясь о камни, рассказать о Тянь-Шане, каким я его видел.

Первый, предгорный ландшафт — пустынное плато из каменных обломков, песка, слежавшейся глины. Этим введением в горы заняты и все берега Иссык-Куля. У западной части озера сухая степь забирается далеко в отроги гор. Растут тут рыжая колючка и прижатые к земле растения с красными наростами, похожими на сытых клопов. Эти места унылы, но играют в пути свою роль. Они как бы оттачивают чувства, очищают их перед тем, как впустить в горы.

Оросив каплями пота знойные предгорья, вы входите в широкое устье ущелья, и через две сотни метров подъема от пустыни — ни следа. По берегу реки и склонам зеленой стеной встает высокотравье. Оно захлестывает вас с головой. Гигантский щавель, рослые зонтичные цветы, какие-то невероятные лопухи, клевера, тюльпаны. Из всего этого от прикосновения брызжет сок. В голове дурнеет от тяжелых медовых запахов, шляпу и рюкзак засыпает слоем спелой пыльцы. С высотой трава становится ниже. К ней примешивается все больше кустов, которые, наоборот, не боятся высокогорья. Тут барбарис, черная и красная смородина, малина, боярышник. Все это опутано и перепутано самой разнообразной колючкой: мельчайшей и гигантской, копьевидной и типа рыболовных крючков, в виде змеиных зубов и десертных вилок. А внизу под этими заграждениями вспыхивает на солнце обильная земляника. Оставив на колючках клочья кожи и одежды, кидается турист на ягодное изобилие, набивает желудок, котелок, а при излишнем самозабвении да крутом склоне — еще и синяки.

Идти кустарником плохо. Каждый метр дается с боем, а солнце насквозь прошивает ажурные колючие сплетения. И какая же первобытная радость — после этого бессильно свалиться в тень первой раскидистой тянь-шаньской ели! Сперва елки растут небольшим группами, а потом, войдя в силу, захватывают все. Средняя часть многих ущелий от реки до гребня покрыта еловым лесом. По седлам и тупым местам хребта хвойная волна перехлестывает в соседние ущелья. Лишь местами из нее выглядывает кусок отвесной каменной стены, ио и на нем посередине вцепилась корнями в щель какая-нибудь залихватская елка.

Продолжается путь вперед и вверх. Понемногу сверху на лес начинает наступать джайлоо — субальпийский луг. Сначала он скромно жмется к гребню, потом начинает теснить ели к реке, а выше и сам прорывается к ней. Джайлоо — среднетравье весенних и летних пастбищ. Трава здесь ниже, чем в предлесье, и не такая водянистая. В ней масса цветов, среди которых и знакомые мальвы, горошек, колокольчики, субальпийские желтые маки, ирисы и совсем уже экзотические эдельвейсы. Границы между лесом и джайлоо — самые приветливые, добрые места Тянь-Шаня.

Все выше карабкается цепочка туристов. Уже за спиной остались елки, цветистая субальпика. Теперь там, где не разлеглись осыпи, не нависли зазубрины утесов, лежит темнозеленый, мрачноватый, с низкой жесткой травой альпийский луг. Но подлинное царство альпийских лугов =— сырты. Всходишь по камням и снегу до верхних зубьев гребня, ожидая увидеть головокружительный спуск. А вместо него почти у самых ног начинается и лежит до горизонта ровное или мягко всхолмленное плато, покрытое мрачно-зеленой травой. Кое-где в низинах болота, на невысоких холмах снежные шапки. Жизнь без топлива, без защиты от дождя, снега и дикого ветра сулят сырты путнику. Но тем трогательнее после пути по плоскогорьям встреча с первым кустиком арчи в следующем ущелье.

Чуть не забыл арчу! А разве можно представить Тянь-Шань без нее. Она поднимается почти до самого снега, превращаясь из внушительных деревьев в прижатый к земле кустарник. Издали у покрытых арчой склонов Кудрявый невинный вид. Но избегай, путник, лезть по такому склону. А если хочешь узнать заранее, как это выглядит, распори диван, чтобы вылезли пружины, прислони его наклонно к стене и полезай. Вот так же будешь идти по арче. Зато она отлично горит, а спится на ней тоже как на диване, но нераспоротом.

Все эти луга, леса, кустарники хороши по-своему. И все же они — лишь приложения к основе Тянь-Шаня — камню. Бесконечно щедр и красив каменный Тянь-Шань. Медленные осыпи, сползающие со склона, циклопические глыбы завалов, нагроможденные поперек ущелий, морщинистые лбы и отполированные стены каньонов, застывшие волны морен, пилы, раздирающие облака над гребнем, тяжелые башни, пирамиды, копья вершин… И в том беда и счастье очарованных камнем, что никогда не исчерпать его бесконечного разнообразия. Он не мертв, камень гор. На моренах и скальных уступах расцветают задорные клумбы самых ярких цветов: эдельвейсы, астры, огромные незабудки. Даже на отвесной стене и под глыбами обвала бьются за свет маленькие, стойкие, не поддающиеся ветру, снегу, жгучему солнцу камнелюбивые растения.

Первое пятно снега затаилось в ложбине. Дальше снег уже лежит открыто, и чем выше, тем чище его цвет. Вот и первый язык ледника сползает под ноги. Начинается последняя тянь-шаньская зона — вечные снега, покрывшие шапками и плащами аристократию самых высокопоставленных хребтов и вершин. Здесь ты, брат, легковооруженный турист, уже непрошеный гость. Потому чутко следи за настроением ледяных хозяев. Они шутить не любят. Фамильярное «ау» — и запылит по снежному склону лавина; неверный шаг — разинется трещина, слегка укрытая свежим снегом. Не терпят горы разинь, нахалов, подспиртованных удальцов.

Вот таковы красоты Тянь-Шаня. Все их нам предстоит увидеть, по благородной русской привычке пощупать в пути. Пока идем высокотравьем по террасе над рекой. Группа постепенно растягивается. Бори еще не видно за предыдущим поворотом. Таня вильнула за следующий. Костя от избытка сил лезет выше, овечьей тропкой. Со мной остаются надежный Алеша и Нина, которая еще не придумала своего сногсшибательного варианта и вынуждена мириться с удобной тропой. Надо бы, конечно, навести порядок. Но путь безошибочен, прост. Люди с образованием должны понимать, когда можно, когда нельзя. Пока — можно… Это было первой моей ошибкой.

Покрытый галькой и еловой щепой полуостров весь в звоне обегающей его реки, десяток разномастных домиков, выкинутые рекой бревна. Это Чаркдук — «столица» Каркары, жилье лесорубов, лесников, охотников, тыловая база экспедиций. Мы сразу окружены небольшой приветливой толпой. Нас ведут в дощатую хибару. Торжественное чаепитие на кошмах, традиционные вопросы: куда идете и сколько за это получаете. Невозможно убедить, что мы в отпуске, отдыхаем. Туристы? О таких здесь не слыхали.

Кончился ужин, разговор. Начинается поочередное заползание в палатку. Эмоциональный процесс! Первый ворочается в тесной тьме, борясь за минимум лежачего места: расталкивает рюкзаки, ботинки, банки. В это время следующий, уже раздевшись для сна, дрожит снаружи, ругательски заклиная укладывающегося поспешить. Но чуть лишь его пятки мелькнули во входе и ушли внутрь, все меняется. Надо не торопясь расстелить спальный мешок, вытолкнуть из-под него все камни (под соседей), создать уютное изголовье… и пусть вопит на ветру очередной — потерпит и он!

Когда шесть рюкзаков и пять человек уже набиты в трехместную палатку, влезаю я. Под глухой вой придавленных и полузадушенных оттесняю весь хаос из людей и вещей на пять сантиметров от входа и втискиваюсь в это пространство. Вой постепенно переходит в жалобные вздохи и лишь изредка вспыхивает резким визгом, когда чье-нибудь колено попадает другому в солнечное сплетение.

Караван на Уч-Су

Утром мы договорились с одним из лесников, что он забросит наш груз вьюком на дневной переход вверх по реке. Навьючили на лошадь рюкзаки, сверху сел 120-килограммовый проводник, в хвост пристроились шесть смелых исследователей, и караван тронулся.

Сразу перешли мостом на восточный берег. Больше мостов вверх по Каркаре нет. Тут Костя оставил ледоруб, немного дальше на склоне Боря забыл шляпу. Возвращались, искали… Через тощий ручей переправлялись полчаса, каждый своим методом, и все одинаково промокли. Яркие индивидуальности спутников стали развертываться.

Тропа за мостом резко берет вверх, поднимаясь над сужающимся дном ущелья. Путь в основном идет в густом кустарнике, иногда задевая кромку леса. Тропа не очень трудна для пешего, но лошади тащить по ней свыше трехсот килограммов — явно накладно.

Проводник скрепя сердце вылез из седла, вручил мне повод и велел вести лошадь, следя, чтобы она не сорвалась, не сбросила рюкзаки, не ободрала их о деревья и скалы. Сам он шел сзади, охал и каялся, что мало с нас взял за такое унижение. Киргизы в горах не терпят пешего хождения, даже слово «ходить» не приемлют. Нас спрашивали: «Пешком ехать будете?»

Тропа, скаля каменные зубы, лезла и лезла вверх. На коротких крутых спусках передохнуть не удавалось, так как груз сползал лошади на уши, приходилось перевьючивать. Боря отстал, девицы последний раз мелькнули на повороте впереди… Намотав на одну руку повод, а другой растирая по лицу пот и грязь, недобром поминая спутников, проводника, кобылу, я волок ее вверх, утаскивая от обрывов, тормозил на спусках… На минуту остановясь, оглядываюсь вокруг. С обеих сторон реки вместо отдельных утесов встали сплошные стены. Над каньоном густой еловый лес. В крутых местах многие деревья упали, образуя висящие над обрывом буреломы. Выше леса узкая полоска лугов, изорванная скалами и придавленная сверху вторым ярусом каменных обрывов. Еще выше зубы гребня пережевывают клочья облаков.

Снова с поводом в руке иду, старательно внушая себе, что я вчетверо (ширина навьюченной лошади) шире, чем в действительности. Когда забываю об этой забавной, но утомительной игре, вьюк цепляется за дерево или застревает в скалах, между которыми я легкомысленно юркнул.

Первой выразительно запросила привала лошадь: захрапела, уперлась и объяснила, что ложится. Вот когда можно понять, что такое истинное блаженство. Это не пение соловья, не закат на море, не ощущение взаимной любви. Все проще и ярче: вот так повалиться в тень, утереть грязной ладонью пот, заливший глаза, и медленно, с глубокой нежностью обмахивать раскаленную голову шляпой.

Сзади показывается малиновый Боря. Увидя нас, он, не приближаясь, садится. Это хитрый прием. Обычно отставший теряет драгоценные короткие минуты отдыха. Пока он подбредет, все уже встали и трогаются в путь, да еще ругаются — не отставай! Борик не так прост: все сидят и он тоже, да и ругани не слышно. А где же женская команда?

— Э-гей!

— Гей-гей… — готовно откликаются обе стороны ущелья.

— Э-э-эй, — позже и слабее доносится с вершин.

После десятиминутных криков откуда-то снизу откликается тонкое смущенное: «Ау!» Все ясно! Нина занялась поисками оригинальных путей. Костя в лавине мелких камешков свергается под обрыв и через некоторое время, подталкивая снизу, доставляет на тропу поцарапанных спутниц. Таня стрекочет: «Ой, мы заблудились, так интересно! Так смешно! Чуть в реку не свалились». Нина мрачно молчит — все равно, мол, не поймете вы моей мятежной души. Делаю очередную ошибку, ограничиваясь лишь мягким порицанием. Некоторые считают, что это у меня от университетского образования.

Снова подъемы и спуски, раскаленное солнце, тяжелое дыхание семи человек и лошади. Женский отряд как ни в чем не бывало снова удрал вперед. Проводник предупреждает: «Сейчас плохое место будет. Кричать не надо, бегать не надо». Что еще такое? Алексей высылается догнать и удержать смелых путешественниц. Жду Борю. Когда он, вступив в поле моего зрения, садится, я не ленюсь подбежать к нему и произношу монолог с упоминанием ближайших родственников. В ответ из глубин Бориной души звучит: «А обедать скоро будем?»

Тропа подошла к огромной крутой осыпи, занявшей весь склон сверху донизу. Это и есть «плохое место». Здоровые рыжие глыбы привстали на цыпочки и готовы прыгнуть. Между ними теснятся камни поменьше. Проводник идет впереди, показывая шаткую тропу. За ним я веду лошадь, страхуемую сзади Алексеем. За осыпью тропа сходит близко к реке. Здесь остановились обедать. Пока закипает варево, скорее купаться! Река несется, обгладывая большие камни и перекатывая те, что поменьше. Блаженно вздрагивая, вступаем в пронзительно холодную воду. Боря счастливо рычит в заливчике у берега, Костя, ухватясь за свисающую ветку, болтается на бурунах с выпученными от холода глазами. Из-за мыса слышны женские взвизги. Алеша обдумывает, как подступиться к воде — кидает камни, смотрит, как они тонут — неутешительно… Выбираю надежную глыбу. Крепко схватившись за нее, набираю воздуху и ложусь. Несущаяся вода массирует усталые мускулы. Высунуть голову, еще раз под воду, и хватит! Алеше понравилось. Он тоже ложится, через полминуты ошалело вскакивает и недоуменно глядит: почему мы корчимся от хохота? Водой с него содрало трусы, которые, к счастью, зацепились за ступню. После купания аппетит совершенно адский. А женщины затеяли стирку и противно визжат при всяком приближении для переговоров.

Наконец все расселись вокруг еды, и через четверть часа кастрюли кашеобразного супа и несколько меньшей кастрюли чая не стало. Следующий час блаженно дремлем в тени нависшего утеса. Внушая себе, что у командира должна быть железная воля, переворачиваю на живот развинтившееся во всех суставах тело и встаю на четвереньки:

— Подъем!

— Как, уже? Ну, еще полчасика… ну, пятнадцать минут!

А может, и правда… Нет, не поддаваться! И снова хриплым, злым голосом: «Подъем!»

…За одним из поворотов открылось раздвоение ущелья. Основная ветвь Каркары идет с юго-востока, а с юго-запада к ней спускается более короткое и крутое ущелье реки Джаланач. С другого склона сбегает небольшой приток Торпу. Это место называется Уч-Су — три реки.

Лагерь поставили на склоне над слиянием рек, где растут последние елки и густые заросли арчи с уютными полянками. Проводник уехал. Особенно облегченно вздохнул Боря. У Бори при его враждебном отношении ко всякому движению на подъем делается багровое лицо, заплетающаяся походка и злобный взгляд. Проводник чутко уловил в этом сходство со стандартными кинообразами шпионов. С трудом и не до конца удалось убедить осторожного горца, что наш Боря делает полезную и важную работу.

Борю не бросят

С утра долго возились. Сойдя к реке умыться или набрать воды, каждый считал долгом полчасика позагорать. После аристократически позднего завтрака Таня и Костя остались в лагере, а остальные, перейдя Каркару, отправились исследовать ущелье Джаланач.

Идем зигзагом к одной из вершин северного склона. Благородные навыки восхождения даются после большого стажа ошибок, обид, неудач. У каждой горы свое лицо — сложное, неповторимое, красивое. Найти ту извилистую линию, что ведет к вершине, — это наука. А взойти по этой линии, не сбившись, не теряя высоты, не задыхаясь в спешке и не медля, — искусство. Медленный, размеренный шаг, полное напряжение и максимальная экономия сил, точность и скупость движений. Мгновенное и надежное соприкосновение ноги с каждым из этих хитрых, шатких камней. Чем круче, тем короче шаг. Не тянуться ногой вверх, чтобы потом кряхтя подтаскивать к ней тело. Это нарушает равновесие, разбивает движение на судорожные рывки. Короче шаг, еще короче. На гору надо надвигаться как неизбежность, как неодолимое бедствие — тогда она покорится.

Вот и вершина. К ней стягиваются узлом гребни нескольких ледниковых цирков. Здесь хорошо видно, как из тупых возвышений природа вытачивает те острые пилы, что венчают высокие части гор. Вот в удобной впадине скопился снег, уплотнился и пополз вниз, выгрызая под собой каменную чашу. А навстречу ему, с другой стороны склона, прогрызается соседний ледник. Год за годом, век за веком падают каменные капли со склонов, собираясь в морены, а гребень на стыке цирков становится все тоньше, все злее вонзает в небо изогнутые клыки, чувствуя, что тысячелетия его сочтены: встретясь, ледники неторопливо сжуют его и перекинутся через хребет пологой перевальной седловиной.

Пока подошел отставший Боря, пока фотографировали, грызли сухари с шоколадом, погода с горной непосредственностью изменилась. Гребень вдруг без всяких предупреждений закрыло облаками, рявкнул гром, посыпал увесистый град. По ту сторону реки сияет солнце, а ты тут лежишь, вдавившись меж глыб, и не знаешь, что прикрывать руками — затылок или ягодицы. Гроза шла четырьмя волнами. Край каждой ласково поглаживал нас дождем и градом. Мы торчали на вершине в дымящемся супе серых туч, закрывших все пути для спуска. Молнии запрыгали над ближними зубцами. Оставив ледорубы на гребне, забились в узкую щель склона. Алеша к месту рассказал про одного альпиниста, который, попав в грозу на гребне, стал выламывать золотой зуб, чтобы не притянуть молнию. Сейчас этот юмор был кстати.

Переждав грозу, начали спуск. Два часа то по камням, то вместе с ними скользили, катились, ковыляли к реке. Борис надоедливо отставал. У некоторых людей туристские традиции взаимной выручки, ответственности за судьбу товарища отражаются в мозгу в виде одной сентенции: «Меня не бросят!» Накрепко уверясь в этом, такой многоопытный психолог становится бедой и ужасом группы. Единственное, что можно сделать— это изредка пугать его. Вот и сейчас, дождавшись Борю, я таинственным шепотом «только ему» рассказываю, что к ночи после дождя реки сильно раздуваются, и с каждой минутой обратная переправа через Каркару становится опаснее. Ух, как он зашагал! Темень, дождь, зубы стучат, в ботинках и в носу хлюпает. В одном месте, подмытом стекающей сверху водой, Алеша вместе с куском склона поехал вниз. Ему вовремя протянули ледоруб.

Река рычит мерно и глухо в сознании своей полноценности. Это не истерический визг крутого тощего потока, в котором воды по щиколотку. Выбираю место пошире и, стараясь, чтобы голос через сведенные холодом губы прозвучал пресловутыми «железными нотками», командую стать шеренгой. Крепко обнявшись за плечи, вламываемся в рычащую воду. Вот когда великолепно проявил себя Борин вес! Остальных троих, худых и мелких, мотало, как котят, но Боря двигался в середине могучей осадной башней, вокруг которой тщетно злилась Каркара. Шаг за шагом, спотыкаясь, выправляясь, хрипя для бодрости: «Спокойно! Хорошо! А ну, еще шаг!» — мы пробились через стремнину и бессильно рухнули в мелкую воду у берега. Впрочем, быстро поняли, что, не утонув, помереть с холоду особенно обидно, и, стуча зубами, хлюпая и невнятно подвывая, полезли по склону к себе в лагерь.

Глоток спирту, горячий компот, который Костя уже три часа держал на углях для нас, растереться полотенцем и в спальный мешок! Короток отдых в горах. И не всякий рискнул бы назвать отдыхом ночь в тесной, качаемой ветром палатке. А утром все весело хохочут над вчерашними мытарствами и готовы вновь карабкаться, идти вперед, улыбаться горам, которые кляли, заканчивая в мокрой тьме вчерашний переход.

Наш дальнейший путь — к слиянию Кокжара и Турука, истоков Каркары. Выступили поверху над обрывом, скоро тропа потерялась. Надо сходить к реке. Попробуй убедить народ, что спускаться следует, страхуясь палкой сзади, а если подошвы поедут, затормозить и плавно усесться на «пятую точку». Таня скачет с уступа на уступ, балансируя воздетыми вверх руками. Костя выбирает осыпи и едет на них в треске догоняющих камней. Борис надел на руки носки и спускается задом наперед от одного колючего куста к другому. Нина и Алеша, свешиваясь над откосом головами, упираются ледорубами в склон и затем сходят сами. Беда с этими яркими индивидуальностями!

Немного прошли по реке, и тропа уперлась в обрыв. Основным занятием в этот день были переправы через Каркару, которая все время кокетливо прижималась то к одному, то к другому склону. Первая ночь на Кокжаре ознаменовалась мокрой вьюгой. Палатку завалило снегом. После роскошных арчовых постелей было тесно и жестко. Боря во сне очень трогательно тоненько скулит, жалея себя.

Вид на Хан-Тенгри

Третий день идем по Кокжару. Делаем вылазки в боковые ущелья, на гребень, откуда любуемся сыртами и окрестными вершинами. Сегодня вышли рано, ибо я повалил палатку с медленно пробуждающейся группой, а от ужина осталось какао.

Тропа идет по низкому балкону над рекой. Ущелье широкое, склоны травяные. Вид бесконечных пологих холмов довольно уныл. Трудно поверить, что мы сейчас гораздо выше скалистого «показательно-горного» среднего течения Каркары. Теперь понятно, почему эти места считаются жемчужиной киргизских пастбищ. Здесь в изобилии, не утесняемая бесполезными скалами и кустами, растет вот эта мелкая, суховатая, но, как говорит старый чабан Омурзак, «сильная» травка. «Если баран на такой травке пасется, мясо очень сытное будет — больше три килограмма сразу не можешь кушать». (По-здешнему это очень мало.) Эта «сильная» травка, кормящая миллионы голов скота, а не живописные красоты и есть главное богатство Тянь-Шаня.

Тропа на нашем берегу вдруг полезла куда-то вверх. На плоском камне расстилается подмокшая и потрепанная карта. Все ложатся вокруг на животы, образуя звезду. Шесть пальцев елозят по хребтам, притокам, перевалам. После шумного обсуждения решаем переходить на западный берег, пользуясь тем, что река тут не бурная.

Тане не понравилось место общей переправы, она выбрала другое и ухнула в яму по шею. Я не злорадный человек, но если слова на людей не действуют, пусть учатся на горьком опыте. Впрочем, проняло Таню не купание и не опасность. «Все равно вы бы меня выловили. Вот крупа и сахар подмокли…» У Тани вообще какое-то очень свойское восприятие окружающего. Все ей кажется простым, хотя и забавным. Соответственно этому она и действует. Иногда выходит нелепо, иногда до невероятности удачно.

Идем через разъяренный, взбухший к вечеру поток по хилому бревнышку. Вдруг у беспечного Кости падает подвешенная к рюкзаку для просушки майка. Вода, злорадно ухнув, цапает ее и мгновенно засовывает под косматые буруны. Ясно — прощай, маечка! Как бы не так! Таня бежит вниз по течению, вглядываясь в бушующий поток, в одном месте тыкает туда ледоруб и торжественно поднимает его вверх с болтающейся на конце майкой…

Встречный чабан несколько смутил нас, утверждая, что перевала на Сарыджаз впереди нет, а надо идти вправо. Но, поколебавшись, мы положились на Семенова-Тян-Шанского, который сто лет назад за несколько месяцев узнал и толком рассказал о Тянь-Шане больше, чем многие знатоки.

Опять отряд разбрелся. Увы, из нас все еще не сложилось крепкой группы. Скоро ли горы научат моих спутников беречь дыхание, силы, дружбу?..

Медленно распрямляется примятая трава на месте очередного ночлега. Сегодня мы должны подойти к перевалу. Рассказывать, что собирались долго, искали топор, ложки, а за минуту до выхода схватились мыть кастрюли — значило бы уныло повторяться.

На вопрос — далеко ли до перевала? — встреченный охотник, взглянув на подбредающего Борю, сказал: «Так идти будете, через три дня придете». Борис, заволновавшись, что до конца пути не хватит продуктов, прибавил ходу.

Отсидели полчаса под снеговым шквалом в каменной нише. Тут же как ни в чем не бывало запалило солнце. У подножия перевала с главного Терскейского хребта Кокжар (тут он уже зовется Джаак) получает два притока. У одного из них рано стали лагерем. Подавив бунт группы, рвавшейся с ходу лезть на перевал, я вышел на разведку. Чувствуется высота: сухари горьки на вкус, каждое неловкое движение учащает дыхание, отзывается гулом в висках. А надо спешить — два часа до темноты. Вот и гребень. Предвкушаю дивную панораму. А вместо нее открывается этаким милым сюрпризом бескрайний, зелено-серый, пропитанный водой сырт. Под пятью сантиметрами земли — сплошной камень. В результате, эти пять сантиметров — сплошное болото. Где Сарыджаз, Хан-Тенгри, перевал?

Решил еще минут двадцать бежать по сырту прямо на юг, а потом тем же аллюром обратно в лагерь. Тяжко дыша, хлюпаю по болоту промокшими ногами. Только еще шире во все стороны расходится заунывная гладь. Вон до той груды камней добегу — и обратно. Влез на глыбу и… ноги подогнулись: впереди, из-за края этого высокогорного болота, встали очень спокойные, простые, без задних и боковых планов три гигантские пирамиды. Самая высокая, из розового мрамора, — пик Хан-Тенгри. Жадно всматриваюсь, стараясь навсегда запомнить чистые цвета, строгие грани, чувство огромного, свободного спокойствия, и, с усилием отвернувшись, бегу обратно.

Без меня ребята выпросили у охотников одно полено (из трех, которые у них были). Сварили какао и манную кашу. Остатки щепок бережно рассовали по рюкзакам.

К гребню Терскея сходятся на ночлег облака. Те, которым не хватило места, неохотно сползают по склону вниз, накрывают нас, напитывая сыростью палатку, одежду, оседая капельками на лицах.

Вразброд через хребет

Холодное утро, холодное какао. За поворотом перевал Мингтур — наша цель. Этот день должен войти в историю похода как самый яркий, героический, победный. Бодрые, нетерпеливые ждут пятеро, когда командир, сверясь с картой, произнесет чудесные, короткие слова: «Подъем! Вперед!» Так бывает… у хороших командиров.

У нас все выглядит немного иначе: командир сидит на рюкзаке, уныло глядя, как Таня выпускает воздух из надувного матраца; Костя перекладывает в рюкзаке банки; Борик, ползая по земле, взывает: кто видел его шерстяной носок…

А потом у каждого находится свой, лучший вариант пути. Командир с Алексеем переходят на южный берег, Костя идет по кромке северного, женская команда лезет вбок. А Боря твердо знает, что идти надо «спокойно, не торопясь, с отдыхом». Одолев несколько метров подъема, он снимает рюкзак, садится на него, злыми глазами озирает природу… Потом командир обрушивается с нелестными выражениями на группу, случайно сползшую у одного из поворотов. После этого Нина, точно знающая меру мужниного терпения, идет следом, как привязанная. Таня весело отряхнулась и потащила смущенно оглядывающегося Костю своим путем. Боря подошел к концу сцены, выждал тишину и спросил: «А за перевалом река в другую сторону потечет?» Потом он увидел, что мы с Ниной и Алешей уже лезем круто вверх, а остальные двое еще нет. Это предопределило его решение.

Трое стоят на перевале. Торжественность момента испорчена тем, что остальные неизвестно где. Недовольный Хан-Тенгри все больше уходит в лохматые облака. Под нами в мягких холмах многочисленные ручьи — истоки реки Мингтур, бегущей к Сарыджазу. Погода портится. Сильный холодный ветер подтаскивает облака. Прижавшись спинами друг к другу, проводим конкурс на нелестное наименование затерявшихся. Мокрый снег почти горизонтально летит над землей. От ветра некуда спрятаться. Изредка на наши крики кто-то или что-то откликается… Палатка у меня. К ночи готовится хорошая вьюга. Ну, ругаться будем после. Надо идти искать.

Редким веером, перекликаясь, бредем обратно. Обшариваем закоулки в развалинах гребня. Забравшись на высокий зубец, я увидел наконец в тупике между скалами едва заметные фигурки. Услышав осиплый призыв, они засуетились и поползли навстречу. Виноватые физиономии. Неестественно оживленный рассказ о блужданиях… Молча поворачиваюсь и снова лезу к перевалу. Для меня это уже в третий раз — прелесть новизны явно выдохлась. Никакого Хан-Тенгри, конечно, уже не видно. Все в мокрой холодной мгле. Так вам и надо! (Сейчас, вспоминая эти минуты, я уже знаю, кого следует больше всего ругать — либерального горе-командира.)

Идем вниз по Мингтуру. Никто не отстает, не забегает… Вокруг сплошь холмы с низкой, желтоватой, побитой ночными морозами травой. Нина вожделенно кружит вокруг архарьих черепов с огромными витыми рогами. Эх, тяжеловаты сувенирчики! Борис нашел и во искупление грехов поднес мне легкий рог молодого архара< (Вмещает литр вина — неплохо для молодого!)

И вот наша брезентовая крыша вновь соединила всех терявшихся, ссорившихся. По крыше этой начинает стучать ровный дождь. Ночи на сыртах холодны, и, вопреки дневным раздорам, мы стараемся теперь теснее прижаться друг к другу. Костин голос из-под Бориного локтя звучит задумчиво: «А если бы мы не встретились, были бы сейчас без палаточки…»

Таня вздрагивает от этой идеи так, что палатка трясется, но из упрямства возражает: «Как это не встретились бы? Вот еще чепуха!» Борин голос: «А помнишь, там, у большого камня, ты все шумела, что надо направо идти. Вот и зашли бы». Нинка, уже забыв о своих подвигах, сонно бурчит:

— Хватит вам ворочаться. Вместе надо идти. Тогда и направо и налево можно.

— А что такого, — не сдается Таня, — мы думали наша дорога правильная. Ну, ошиблись…

Эта логика меня взрывает:

— И откуда такие берутся?! Ведь на диспутах о дружбе и товариществе небось выступали. На собраниях резолюции принимали о дисциплине. И все как дождь с булыжников! Значит, если командир ведет неверно, так его надо на неправильном пути бросить? И мы, выходит, чем вас отыскивать, ложились бы со спокойной душой спать? Тоже, спутники!

Неожиданный поворот проблемы… Долгое молчание. Потом Костя жалобно и серьезно:

— Мы больше не будем.

Видимо, от смеха тела расширяются, так как палатка взбухла, затрещала, один из кольев выдернулся. Провисший угол захлюпал мокрыми поцелуями по лицам, отчего хохот еще усилился. С неискренней строгостью ворчу: «Да будет вам! Крышу порвете!» — и как лежащий с краю собираюсь вылезать — забивать колы. Но тут, хрустнув всеми моими костями, через меня переваливается Борька и, нашарив топор, героически лезет под дождь, смешанный с мокрым снегом. Алеша из глубины палатки запрашивает:

— Боря, тебе помочь?

— Не надо, справлюсь, — отвечает тот и рывком валит палатку на другой бок.

Наконец все налажено. Натянутая крыша-снова упруго задрожала. Мокрый Борис, вернувшись, садится на кого-то, покорно охнувшего, и, вытираясь полотенцем, восхищается:

— А знаете, ребята, мы прямо в облаке! Хотите поглядеть?

Никто не хочет. Еще немного посмеявшись, незаметно^ один за другим уходим в чуткий, но сытный горный сон.

Сарыджаз

Просыпаюсь раньше других. Высунув голову наружу, радуюсь, что погода ясная. Уже ярко искрятся ледники, но само солнце еще не вышло из-за белой пилы на востоке. Внизу виден Сарыджаз широкий, с мутной голубой водой, разбежавшейся протоками и рукавами по плоскому дну ущелья.

Один эа другим вылезают из палатки спутники. Щурятся, поеживаются, со сна не могут поняты — холодно или жарко. Сочетание действительно оригинальное: жгучее солнце и порывы ледяного ветра. Приняли стадо архаров на склоне за коров. Заблуждение исчезло вместе с архарами, которые великолепными скачками ушли за гребень.

Хорошая конная тропа идет вниз по Сарыджазу балконами над руслом реки. Встретили двоих конных — едут с дальних сыртов в Пржевальск, сдавать экзамены в заочном техникуме. Таня неподражаемо умеет заводить разговоры со случайными попутчиками, встречными и даже с людьми, в стороне занимающимися своим делом. Сначала надо по поводу чего-то удивиться, восхититься, потом задать какой-нибудь нелепый вопрос. У атакуемого возникает чувство превосходства, желание покровительствовать такой милой наивной особе — и тогда бери его голыми руками! В этом походе любимым стартом у Тани было: «Ах, ах какие горы! А куницы у вас есть тут? Ну, такие звери с пушистыми хвостами?!» Услыша про куниц в десятый раз, тихий Алеша вздрагивал и начинал рыть землю ледорубом…

Узнали, что путь не уходит от реки до самого впадения Оттука, а грунтовая дорога начинается еще раньше. Значит, можно не спешить и не экономить кончающееся продовольствие. Тут же сели у реки купаться и есть. Найденных на берегу двух палок как раз хватило на манную кашу. Она показалась всем восхитительной. Боря, наевшись, рванулся в путь и ни разу не отстал.

В осыпях над рекой полно наглых сурков. Подпускают на три шага, с задиристым свистом ныряют в норы, за спиной тут же выскакивают и, собираясь группами, перемывают кости пришельцам.

Ночевали в устье небольшого притока под черными утесами с острыми зубцами. Весь приток прорубается через черно-синие пласты, и вид у него поэтому хмурый и гордый. Дров, однако, на нем нет. Зато густые заросли крапивы. Нину с Таней обуяла вдруг жажда благоустройства — принялись косить крапиву ледорубами, чтобы подстелить под палатку. Ночью все чесались.

Утром варить нечего и не на чем. Это утешает. Обидно, когда есть дрова и не осталось крупы или наоборот. Пожевали консервов и зашагали вниз по сужающемуся ущелью. Начали встречаться таинственные символы из нескольких камней, поставленных один на другой. Фантазер Алеша понес что-то про алтари древних огнепоклонников. Потом, присмотревшись к расположению пирамидок, мы предположили, что это отметки какой-то стройки. Гипотеза подтвердилась взрывами, которые загремели впереди. Последний взрыв ахнул в полкилометре от нас. Предостерегающе вопя, выбегаем на дымящуюся трассу. Подрывники нас успокоили: «Мы, — говорят, — вас видели и рассчитали, что вы не успеете взорваться».

Поговорить со свежими людьми собираются все строители. Выясняя шансы на попутную автомашину, я уже краем уха ловлю: «А куницы у вас… Ну, такие с пушистыми…» Встреча такая трогательная, что даже жалко стало, когда вдруг взревели стоявшие за ручьем два грузовика и пришлось с прощальными криками прыгать в них.

Едем дальше по северному берегу Сарыджаза. Вскоре он входит в каньон — и какой! Задыхайтесь от зависти Рицы, Тереки и прочие декорации к кавказским страстям. Куда вам! От реки вверх красноватые стены, местами совершенно гладкие, местами нависшие над ущельем рваными узорами. А вверху — башни, иглы, зубья, украшенные снегом и льдом. Бегущие в Сарыджаз ручьи ничего существенного не могут пропилить в этой громаде — просто отвесно срываются с ледяных кромок над каньоном. Ни куска мягкой земли. Нет и осыпей — не на чем держаться. Только самое русло реки из сорвавшихся камней — от пятиэтажных глыб до мелкой крошки.

Все теснее и выше стены. Повисшая над рекой дорога, надсадный вой мотора. В кабине, склоненная к рулю, со взмокшей спиной, фигура шофера и две путешественницы, весело расправляющиеся с его завтраком из яблок и свиного сала. Перевальный путь прорывается через сборище ледниковых цирков. Последний из них особенно фантастического вида. Зубья и утесы черного и красного цвета, гигантские осыпи, свисающие края ледопадов. В кружевных клочьях камня воет продрогший ветер. Перевал идет через крутое седло по вырубленной в камне дороге. На нее сверху ползут ледяные языки. Один, слишком далеко вытянувшийся, трудолюбиво подрезают два бульдозера.

Заперевальный цирк выглядит еще мрачнее. Морщинистые стены словно в подтеках крови, огромные зубастые челюсти с навязшим снегом, башни с проломами, в которых видны куски голубого неба. Одна пирамидальная гора целиком состоит из мелкой рыжей осыпи, неизвестно на чем держащейся. Она любуется на шестнадцать петель дороги, идущих с перевала вниз.

Ветер с трудом втискивается в узкую щель перевала. Мы с Костей и Алексеем дрогнем в кузове. Борю сунули в одну из кабин. В другой наши верные спутницы в чем-то убеждают мотающего головой шофера. Когда к ветру присоединяется дождь — вернее, на лету тающий снег, — шофер сдается. Открыв дверцу, кричит: «А ну, лезь все сюда!» Алексея посадили к Боре на колени. А у нас в кабине теперь пятеро — близко к мировому рекорду. Стараясь не свалиться на руль, не выбить лбами стекла и соприкасаться друг с другом местами, наименее костистыми, мы, как просторный дворец, вспоминаем нашу добрую — трехместную на шестерых — палатку.

За одним из поворотов показывается ущелье Тургень-Аксу. Забавные сдвиги восприятия: после недельного шатания по сыртам, консервной еды встреча со стройными елями вместо восхищения их красотой знаменуется восторженным криком: «Братцы, дров-то!» (Позже, в Пржевальске на рыночной площади, умиленно глядели на кучу мусора и грязной бумаги: «Расто-о-почка!»)

Непогода не выдержала гонки с техникой и осталась клубиться серыми клочьями над хребтом. В темноте подъехали к Теплоключенке, селению на реке Аксу. Сгрузились, не доезжая первых домов. Взяли у шоферов адреса, оставили им свои.

Хорошие ребята! (Может быть, и они о нас так подумали, отъезжая.)

Ночь теплая. Привольно разлеглись на густой мягкой траве. В палатке остался и впервые мог развернуть могучие плечи один Боря.

Курорт на самообслуживании

Под полузабытые звуки радио завтракаем в чайной, закупаем продукты. Вновь тяжелеют и приобретают надежную полноту наши отощавшие рюкзаки.

По широкому устью ущелья горстями тополей и белых домиков разбросаны хутора, фермы. Между ними посевы пшеницы и лекарственного мака. По зелени извиваются арыки с прохладной чистой водой. С юга над этим раем нависают склоны, перерубленные мощным ущельем Аксу. Вскоре оно делится на две ветви. Мы поворачиваем в западную ветвь — Арашан. Небо над нами мрачнеет, погода портится. Идем впереди дождя, который то отстает, то наступает на пятки. Попалась симпатичная впадина в скале — защита от дождя. С появившейся у нас четкостью и безропотностью растянули палатку, зажгли костер и сварили ужин.

Ночью проснулся оттого, что мою голову через брезент кто-то нюхает. Нина потом призналась, что проснулась раньше, но лежала тихо, надеясь, что «он» уйдет. Палатка начинает вздрагивать и шататься: «зверь» ходит вокруг, цепляясь за растяжки. И вот один конец палатки падает. Пока мужчины, ругаясь, выпутываются из-под «развалин», виновник, кажется уже знакомый с сильными выражениями, удирает. Луч фонаря цепляется за чей-то шерстистый зад, скрывающийся в кустах. Природа ночного посетителя осталась неразгаданной. В минуты критического отношения к жизни я склоняюсь к тому, что это был телок.

Мы молодцы! Нет еще и восьми часов, а группа уже карабкается к верхней тропе, ведущей на курорт Алтын-Арашан. Тропа идет по каменистому склону, все выше взбираясь над скальными обрывами. Рюкзак надежно лег на спину. Уравновешивая его, тело слегка подалось вперед. Шаг автоматически становится шире на спусках, короче на подъемах, вкрадчивее на сомнительных местах. Кажется, что река, ветер и даже веселый свист сурков настроились на ритм походного шага. Ни капли пота — тело подсохло, отвердело, привыкло к высоте, солнцу, пути. Оглядываюсь группа идет, не расползаясь, не спеша, в одном крепком темпе. Мы все же становимся из попутчиков спутниками. И Тянь-Шань стал от этого еще красивей, понятней, дружелюбней.

Некоторые представляют себе туриста этаким холодным бродягой, которому все места милы одинаково, но не очень, и он себе бредет, любуясь всем, что встретится, и ничему не даря душу. Это неправда. Стоит послушать яростный спор патриотов Алтая, Кавказа, Памира. Какими красками засияет каждый из этих краев в рассказах своих приверженцев! А моя любовь — Тянь-Шань, Тянь-Шань — не Альпы, втридорога торгующие экзотикой, молочными продуктами и сувенирами. Там эдельвейсы — редкость, здесь они входят в ежедневный рацион овцы. На Тянь-Шане есть все, чтобы прочно стоять на собственных ногах, рудная база, богатые почвы, неизмеримые пастбища, густые леса. Тянь-Шань доброжелателен и щедр к человеку, но не терпит хамства и фамильярности. Я видел остатки леспромхоза, сметенного грязевым потоком со склона, на котором он варварски искоренял лес* Видел, как кувырком шла в реку машина с пьяным шофером. С Тянь-Шанем нужно обращаться серьезно, как с равным, и тогда откроются в хребтах и ущельях еще многие сокровища, которые сделают богаче, интереснее и надежнее жизнь людей.

Интересно смотреть сверху на лесную зону. Бесчисленные, кажущиеся маленькими, ели захватили даже наиболее крутые склоны. Они держатся за тончайший слой почвы или просто за трещины в скалах. Многие не устояли и лежат густым буреломом, медленно превращаясь в труху. Но из этой прародительской трухи, радуясь появлению мягкого покрова, уже лезут вверх молодые елочки. Так одолевается каменная стойкость, потому что она каменная — пассивная, оборонительная. Наверное, стойким назвали камень торопливые люди, разбивавшие об него лбы. А по-настоящему стойкими оказываются корни деревьев, дождевые струйки, дружно грызущие этот на вид могучий, а по существу такой обидно беспомощный перед ними камень.

Тропа перешла на покрытый лесом завал поперек ущелья. Наверху завала старая, отдельно стоящая ель с какой-то странной светлой бахромой на ветвях. Вблизи оказалось, что бахрома состоит из множества выцветших тряпочек от всевозможной одежды. Это приношения целебным источникам Алтын-Арашана от исцеленных и жаждущих исцеления.

С мягкого гребня завала открывается панорама этого своеобразного курорта. Горсть палаток, землянок, прикрытых еловыми ветками вокруг четырех вырубленных в камне ванн, из которых валит густой пар. Ученые выяснили, что вода радоновая и еще какая-то — в общем ценнейшая. Наверное, скоро здесь вырастут красивые белые корпуса санатория. А пока что, навьючив лошадь продуктами и одеялами, больные приезжают сюда издалека, чтобы окунуться в горячую, пощипывающую ванну.

Спускаемся с завала, проходим мимо ям с просвечивающимися через пар телами. Первый признак курорта — отсутствие излишней стыдливости — налицо. Лечащиеся спокойно бултыхаются, некоторые, увидев фотоаппарат, стараются принять позы поизящней.

Лагерь под громадной елью сооружаем быстро и слаженно. Дни в горах не прошли даром… Так вот и развивается эта забавная история: шесть человек, по-разному заинтересовавшихся Тянь-Шанем, привыкших жить по-своему, непохожих во всем, со скрипом и ворчанием, идя на уступки друг другу, стягиваются в цепкий, смешливый и надежный отряд. Впереди еще будут столкновения, неполадки, веселые споры. Это ничего. Я ни разу не попадал в те беспросветно положительные группы, которые рисуются в иных книжках про походы. Там на подбор кряжистые Вани, Коли и Зины (Ваню трудно отличить не только от Коли, но и от Зины) мигом перевоспитывают плохого товарища, легко одолевают несоразмерные трудности. Они коротенько, в общих словах восхищаются природой, много и неправдоподобно говорят о дружбе, оказывают фантастическую помощь местным жителям (кондукторша троллейбуса, оттолкнув растерявшегося чабана, спасает отару от бурана). Они находят богатые залежи там, где недотепы геологи прошли, ничего не заметив… Наверное, я не попадал в такие группы, потому что их не бывает…

Исподтишка наблюдаю, как Алеша и Нина (он увлеченно, она с видом жертвы, которой всегда достается самое трудное) ставят палатку. Борик с видимым удовольствием и глубоким душевным сочувствием стоит рядом и наблюдает. Потом у него в мозгу что-то щелкает, и он хватается за одну из веревок. Палатка валится. Нина вырывает у добровольца веревку, сует ему топор, и Боря, удивленный, идет колоть дрова. Таня в стороне на плоском камне вдохновенно колдует над продуктами. Там, где дело касается питания группы, весь ее нигилизм испаряется, и она с глубокой ответственностью взвешивает на ладонях граммы крупы, сахара, сухарей. Встретя в пути ягоды, требует, чтобы собирали на кисель. Не дай бог ягодку в рот сунуть — вытащит, и в общий котелок…

Костя разделся и катится к реке купаться. Вдруг на середине склона тормозит, уцепясь за колючие кусты, и лезет обратно. Ухватив две пустые кастрюли, еще веселее мчится вниз наперегонки с камнями.

Перевал на ремонте?

Утром узнали от одного из «курортников», что перевал на озеро Ала-Кель есть по западному притоку Арашана — Кильдыке. Но перевал охотничий, без тропы, найти его трудно.

Переходя реку, Алеша на середине бревна по привычке усомнился в себе, зашатался и стал махать руками. Ему хором закричали: «Фотоаппарат кидай на берег!» Двое спокойно затрусили вниз по течению, третий размотал веревку. Где ты, суета и бестолковщина первых переправ? Алеша рассердился и перешел сам. На Кильдыке женская команда взялась искать тропу. Танин вариант привел к водопою, а Нина взобралась на откос, куда ни один здравомыслящий козел не пойдет. Тропа оказалась там, где лучше идти.

Арча все теснее прижимается к земле. Голые осыпи сходят к реке. Склоны над ними отвесны до одинакового всюду уровня. Здесь тек большой трудолюбивый ледник. Река постепенно превратилась в неглубокий растрепанный ручей, текущий по острым камням. Поворот ущелья — и впереди открываются вершины перпендикулярной гряды. Где-то там перевал. Однако долго еще, трудно дыша, уже без тропы, прыгая по глыбам, одолеваем зигзаги ущелья, пока добираемся к горлу перевального цирка.

На дне его огромные камни, вывернутые из скал, расположились фантастическим нагромождением. Будто высящиеся на юге белоголовые вершины Аксуйской стены устроили тут укромную площадку и тайком, в грозу, когда никто не увидит и не услышит, сходятся играть великаньими кубиками — строить и ломать лестницы, башни, мосты.

На юге стена у цирка крутая. На ней висит, стекая с черного трезубца, ледник с пятнами выступающих скал. Назвали его Рваной Простыней. Западная стенка состоит из трех крутых седел с пятнами снега и замыкающей пирамиды, от которой не отказался бы любой фараон. Глыбы пирамиды, издевающиеся над равновесием, завершены мрачно-изящной скалой, устремленной в небо. Мы с Костей заспорили: какой высоты этот шпиль. Он утверждает, что метров пятидесяти, я склоняюсь к ста. Борик послушал, послушал и спросил: «А его там туристы поставили?» Нина резонно возразила: «Нет, тут туристы не бывают. Может, геологи?» Смешливый Алеша прыснул и оступился в ручей.

А на севере в стене цирка видны два пологих седла, к которым ведет морена из мелких обломков. Будь дело утром, на свежую голову и ноги, мы, может быть, сразу нашли бы перевал. А тут взялась решать не логика, не опыт, не компас. Путь выбрала усталость, на сознание нажал тот маленький плюгавый здравый смысл, который выдумал галстук с навечно завязанным узлом, справки из домоуправления и поговорку: «Умный в гору не пойдет». Ух, какая это подлая фраза! Скольких она сбила с пути к высотам мастерства и открытий на пологие дорожки отсиживания рабочих часов, сочинения бесконфликтных романов. Вот и мы, помакав в воду сухари, двинулись искать перевал на самом низком и пологом седле северной стены.

«Осыпь хуже, чем любой карниз. Ты по ней вверх, а она под тобой вниз». Это продолжается с короткими передышками часа два, после чего мы оказываемся на чем-то вроде двускатной крыши. По скатам небольшие ледники, стаивающие в бессточные каменные чаши; в середине гребешок, ведущий на северную стену цирка, как раз между двумя седлами. Бодро лезем вверх. Вот сейчас откроется великолепное горное озеро… Н-да! Вместо озера за стеной узкий каменный коридор с остатками ледника, моренными нагромождениями и только в самом низу блеклая лужа воды.

Порывы холодного ветра хлещут гребень и съежившихся под ним покорителей гор. Надо решать, как быть дальше. Идти обратно? До темноты не минуем даже ледников. В перспективе — ночь на обледенелых скалах под ветром, который привольно гуляет по всему цирку Кильдыке. Сползаю на другую сторону гребня, и сразу ветер гаснет. Узкая щель со всех сторон надежно закрыта. Связавшись веревкой, скользим по снежному склону, ковыляем по льду, покрытому камнями, к лужице-озерку. За ним, на заземлившемся конце ледника, ставим палатку. Под тонким слоем щебня и подмерзшей грязи — вечная стынь.

Женщины готовят ночлег, ребята идут к озеру. Я ложусь на живот и черпаю кастрюлю воды. Алексей держит меня за ноги, его страхует за шиворот наиболее весомый из всех Боря. Берега и дно озерка ледяные — соскользнув, не вылезешь. Эта кастрюля воды с печеночным паштетом и слипшимися конфетами наш ужин. Забиваемся по двое в мешки и все, что можно, стелим под них. Терпимо, если бока, обращенные ко льду, часто менять.

Рано утром мы с Костей проводим разведку. Да, теперь ясно, что перевал должен быть в западной стене. Наиболее подходящим кажется ступенчатый отрог между двумя седлами, кончающийся тупой вершиной… Возвращаемся к лагерю. Вдруг при ясном небе гром, треск! Лавина? Пока растерянно озираемся, мимо нас пролетает козел с откинутыми назад рогами. Глупо кидаюсь схватить его за ногу и вовремя успеваю зацепиться, чтобы не нырнуть со скалы вниз головой. А треск обвала продолжается. Ах, вот оно что: по крутому склону зигзагом несется стадо теке[1]. Из-под их ног срываются потоки камней, но козлы уже выше, уже влетают на зубчатую вершину, останавливаются на ней — тонкие, стройные силуэты на фоне неба. Постояли, разглядывая, кто заявился в их места, и, не спеша, пошли по своим делам, скрываясь за зубцами. У палатки Таня брызжет восторженными междометиями, Алеша дерет на себе последние волосы — не успел сфотографировать козлов!

Вокруг котелка ледниковой воды идет завтрак и совет. Поиски надо начинать сначала, из горла цирка. Уверенности, что виденный издали перевал доступен, нет. Если попадем на Алакель, то еще неизвестно, как оттуда выбираться. Так не лучше ли вернуться назад? Что-то скажет мое войско… Волнуюсь! Таня кидается чуть не с кулаками: «Как это назад? Куда назад? Довольно с меня курортов на самообслуживании!» Нина молча, укоризненно смотрит на меня: «И с кем, мол, я связала свою судьбу!» Алеша жмет на логику: «Ведь должен быть перевал! Что его, на ремонт закрыли?! Сегодня не найдем, завтра еще поищем». Костя согласно кивает: «Конечно найдем. Возвращаться нехорошо. От этого характер портится». И Борька, осторожный, флегматичный Борька, подняв кулаки, торжественно изрекает: «Только вперед!»

У огромного кубического камня завершается круг блужданий. Отсюда, прыгая через ручьи, образующие Кильдыке, идем к подножию намеченного отрога. Он весь расколот, по бокам устлан легкими рыжеватыми плитками. От каждого шага они шарахаются вниз — сперва ползут, потом скачут с веселым стуком и далеко внизу успокаиваются, честно выполнив положенное. Лезем, хватаясь за острые углы, засовывая пальцы в трещины. В результате осыпь вылетает из-под ног и едет вниз без нас. Иногда приходится идти по очереди. Один лезет, а остальные, вдавившись в стену, провожают глазами свистящие мимо камни. Начинаются пятна пропитанного водой льда. В одном месте на пути встает гладкий, обледенелый обрыв. Боря осуждающе смотрит на препятствие: «А другой дороги нету?» Костя благодушно отвечает: «Нету. Зачем тебе другая?» — «А может, она лучше», — разъясняет Борик.

Посредине обрыва протянулся узкий уступ. Встав на Борину спину, я подтягиваюсь за край уступа и иду искать путь, который приводит к поперечной расщелине на другой стороне гребня. Возвратясь, втаскиваю тех, которые полегче, с Бориных плеч на уступ, потом он кидает нам рюкзаки, потом по принципу дедки и репки втаскиваем Таню. Внизу остался Борик, послуживший надежной опорой для восхождения всех. Он, конечно, знает, что него не бросят…

— Может быть, — говорит он, — мне тут подождать?

— А чего ты будешь ждать?

— Ну, не знаю… дорогу другую…

Грустно смотрит, как я разматываю веревку.

— Держи. Обвязывайся. Да вдвойне, что ты своего веса не знаешь! А ну, берись все!

Боря покорно висит, трется выпуклостями о стену, не пытаясь помочь или помешать. Р-раз, еще р-раз! Да хватайся же, чего повис?»

Чем выше, тем реже сухой прогретый воздух, гуще лиловый пустынный загар на поверхности камней. Пятиминутный отдых, во время которого все тяжело дышат, вперив не очень осмысленные взгляды в близкую уже, в виде обветшалой башни вершину. После вчерашних блужданий никто в глубине души не верит, что мы подходим к перевалу, что есть перевал на озеро, что есть такое озеро Алакель. Последние метры — по четыре шага в каждом…

Туристы — счастливый народ! Сколько раз, валясь в тень после перехода по дикому зною, энергично склоняясь над миской супа, забираясь в теплый спальный мешок, смывая пот и пыль в звенящей молодой воде, говорили мы себе: «Вот это и есть счастье!» И все-таки вот оно, главное счастье горного пути: одолеть последний уступ и вдруг откинуться назад, захлебнувшись простором земли. Синие громады хребтов с зацепившимися облаками, крутые ущелья с зелеными мазками леса и лугов по красному и серому камню, далекие равнины в тонкой дымке испарений, непривычно отброшенный вдаль горизонт надоблачного ослепительного неба. А под ногами бирюзовое, гениально вправленное в белые льды и лиловые скалы, не тронутое ветром озеро.

Наш третий перевал — почему он первый вызвал такое светлое, бескрайнее торжество? Мингтур мы брали вразброд, ссорясь, теряясь, утомляя и зля друг друга. И в этом унылом свете померк гордый Хан-Тенгри. На Чонашу нас везли рассованными по машинам… А гребень Кильдыке мы взяли вместе, поддерживая и ободряя друг друга, дружно высмеяв и одолев неудачу. И вот стоим на вершине, обнявшись, передавая друг другу чувство победы, опьянение простором, ощущение братства, незаметно созревшее за дни похода и хлынувшее наружу на этом окаянном, неуловимом и все же покоренном нами перевале. Это чего-нибудь стоит, если шумливая Таня только и могла протолкнуть шепотом сквозь горло: «Ребята, здорово!»

А Тянь-Шань верен себе. Десять минут мы строим на перевале пирамиду из камней, вкладываем в нее банку с запиской. А когда подняли головы, на западе вместо голубого неба клубились лиловые тучи. Подмигивая молниями и вполголоса ворча, они вкрадчиво приближаются к нам. Спешно кончаем строительство и по крутой осыпи скачем вниз зигзагами, чтобы стронутые камни не успели нас зацепить.

Гроза догнала в конце спуска. Втиснувшись в узкую щель между глыбами, накрываем телами рюкзаки и через минуту глохнем от раскатов грома и слепнем от неправдоподобно близких молний. Ветер то тщится затолкнуть нас глубже в дыру, то тянет наружу — на забаву разыгравшимся стихиям. Страшновато и весело.

Не переставая грохотать, тучи дружно одолевают перевал, и прямо из их сиреневого, исколотого молниями хвоста втыкаются в землю чистые, сильные солнечные лучи.

Минуту назад, хребты сотрясая,

Гром вершины качал.

Вода по острым камням босая

Неслась, от боли крича.

Еще не поймут оглохшие уши

Радостной тишины,

А солнце уже, улыбаясь, сушит

Скалы и валуны.

Тянь-Шань отдыхает, как человек,

Что вволю гнев утолил.

И вьются набухшие вены рек

По корявым рукам долин.

Сушимся, закусываем консервами. У Бори вырывается общая мечта: «Горяченького бы!» Ведь мы уже двое суток без топлива. Добраться бы к вечеру до Каракольского ущелья, славного своими лесами, зажечь веселый костер… Но труден путь по скалам, окружившим берег. Вон до того уступа доплюнуть можно. А ведь мы час назад полезли с него вверх, в обход обрывающейся в воду стены… И ледяная, молчаливая ночь застает нас еще на берегу Алакеля, сбившимися в теплый комок на середине палатки.

А утром опять — сонные, продрогшие — макаем в ледяную воду окаменелые сухари. Северный край озера — плотина из рухнувших скал. Из-под них водопадами выбрасывается речка Кургактор. По ее крутому ущелью мы спускаемся, перекликаясь с сурками, вспугивая куропаток. Вчера вечером Боря в порядке рецидива в последний раз попробовал отстать. Все демонстративно остановились, а когда подошедший Борис что-то забормотал про тяжелый рюкзак, кинулись расхватывать оттуда банки и мешочки. Боря малиново покраснел, все отнял и сложил назад. Остаток дня гордо шествовал впереди, победоносно оглядываясь. А сегодня утром Таня впервые не покрасила ресницы. Горный быт незаметно сортирует наши навыки и правила, отбрасывая ненужные, нелепые, усиливая те, что полузабыты в спешке городского существования.

Каракольское ущелье — широкое, глубокое, густо лесистое. Выше по реке огромный старый завал, который остановил воду, а потом пропустил ее вниз в более смирном виде. На гриве завала красивый гребешок елей, разорванный с запада основной частью воды. Несколько других ветвей реки подрылись под завал и, выбиваясь из земли, серебрятся на его боках.

Солнце уже вот-вот напорется на зубья западного гребня. Последний бросок по восточному берегу Каракола к завалу. В нижней его части, там, где начинаются деревья, ставим лагерь. Лес негустой, приветливый, с лужайками, над которыми с легким ветерком ходят запахи нагретой хвои, дикого меда, земляники. Причудливо расположенные глыбы завала образуют норы, гроты, висячие площадки. Все это поросло длинным мхом. Ложишься будто на ковровый диван. Окрестили это на редкость гостеприимное место Зеленым Отелем.

Нельзя не преклониться перед Таней. Она сегодня через все обрывы, осыпи, колючки пронесла котелок, полный грибов. Готовится великолепный ужин. Аппетит ужасный. Таня суковатой палкой помешивает в кастрюлях и ей же отгоняет оголодавших спутников.

— Ну, Тань, наверное, уже готово?

— Марш отсюда, бездельники! Лучше палатку поставьте!

Только отогнала Борю с Лешей, с другой стороны Костя лезет!

— Танюша, грибы мягкие уже.

Наконец, попробовав бурое варево, Татьяна заявляет, что вроде вышло съедобно — можно начинать. Торжественная тишина, чуть колеблемая тихими звуками глотания, воцаряется над лагерем. Согласно склонилась над общей миской (чтобы меньше посуды мыть) супружеская пара. Алеша, поставив котелок на камень, наклонился вплотную к нему, стараясь не уронить ни капли этой горячей, душистой жидкости, которую жалкие нетуристы назвали бы бурдой. Костя с каждым глотком все более задумывается: воздержаться или продолжить. Не до конца побежденное расстройство желудка побуждает к первому, но все Костино существо влечется ко второму. У Бори таких раздумий не возникает. Но и для него горизонт не безоблачен. Стремительно опустошая первую миску, он тревожно прикидывает — достанется ли вторая. «Будет, будет тебе добавка! — ворчит Таня, встречая его испытующий взгляд. — Давай посуду».

После густого от сладости чая на лагерь сходит благодушие заслуженного отдыха. Нина, не сдвинувшись с места, мгновенно засыпает. Алеша пишет дневник, терпеливо отвечая на вопросы Бори, который, поев, становится особенно пытливым. Костя клюет носом над своим «Фаустом», из которого за шестнадцать дней успел прочесть уже полторы страницы. Таня старательно загорает. Я рисую схему перевала и на ней дикие зигзаги и петли нашего пути…

Ночь. Ребята легли. Палатка пошаталась, издала несколько вздохов и затихла. Редкие дорогие минуты, когда спадает груз ответственности, не надо вести, решать, убеждать. Можно просто дышать, мечтать и думать о главном. Полоса звездного неба со всех сторон иззубрена краями гор. Скалы придвигаются к костру погреть каменные ладони. Там, где ложится лунный свет, горы серебряные, а рядом — бездонные провалы теней. Мысли идут спокойно, большими необточенными глыбами — на годы назад, на годы вперед. Одни из них утром рассеются на мелкие и средние заботы, другие отодвинутся вглубь — до следующей такой ночи.

Огонь тоже сейчас живет иначе, чем днем: не кидается на мелочь сухих веток, не дымит, суетясь вокруг кастрюль, а задумчиво гладит большие поленья, ровно дышит теплом в лицо. И глядя в него, понимаешь главное: сколько еще впереди не-взятых перевалов, неспетых песен, целей, за которые стоит бороться, друзей, что помогут в трудном деле, рассмешат в унылую минуту.

В костре остались только алые, насквозь прозрачные угли. За ночь они покроются серым пухлым пеплом, но утром сгреби его, положи дров, вдохни в угли воздух — и снова огонь возьмется за свою веселую работу. Это очень важно — вовремя подложить топлива.

Вас увидали — чай поставили

Маленькая цепочка лезет по завалу вверх. В густых кустах, между цветными лужайками и группами елей путается уйма слабых тропинок. Звериные тропки — дело ненадежное, они могут заманить на обрыв, к водопою или просто в чащу, где в жару отлеживаются здешние рогатые и лохматые обитатели. Идем, идем, а тропки знай себе шныряют в зелени и камнях. Это сейчас можно, посмеиваясь, описывать командира, который чувствует, что «завел». А каково идти, ощущая затылком пять сомневающихся взглядов. С фальшиво-довольной физиономией объявляю отдых. Нина со столь же искренней наивностью заявляет: «Мы не устали совсем. Вот спустимся к реке, можно будет искупаться». Да, спустимся… Черт его знает, когда и куда мы спустимся! Вон какой-то отрог появился. Зачем он? Сменяя на лице благодушие непреклонностью, повторяю приказ отдыхать.

Группа ворчит. Один Боря радостно подхватывает: «Конечно, отдохнем. Идти надо спокойно, не торопясь, с отдыхом. Куда нам спешить!» — и прочно садится на рюкзак. А я иду искать дорогу. Когда она найдена, все оказывается крайне просто. Даже неловко — где тут можно было блуждать? Выше завала по западному берегу близко к воде идет торная тропа. Впереди все яснее рисуется место образования Каракола. Центральная ветвь — Онтор и западная Тельты серебряными зигзагами спускаются к месту слияния. Третий исток — Культор угадывается на востоке за плоской лесистой горой. Нина предположила, что это Каракол повернул назад и снова полез в горы.? Сколько чудесных минут доставляет нам трогательная женская наивность!

Слева вьется тонкий дымок, второй размазался над лесом впереди, третий совсем рядом, в устье Тельты. Подходим к юрте. Нас встречают женщины и два пожилых чабана. Молодые со стадами на окрестных склонах. Вон та большая осыпь, если вглядеться, оказывается тесной толпой овец. Вокруг шариками катаются собаки, позади едут два степенных всадника.

Расспрашиваем о пути на Онтор.

— Ну, спасибо! Пошли, ребята.

— Зачем пошли? Мы вас вон там далеко увидали — чай поставили! Сейчас закипит.

Отказываться — тяжкий грех. Девчурка с полтинниками в косе традиционным жестом радушия поднимает дверную занавеску, и мы один за другим ныряем в юрту. Нас усаживают вокруг расстеленной на земле скатерти. В юрте чисто, уютно, и невольно вспоминается философский тезис. о старой форме, наполненной новым содержанием. По стенам, между уздечками, ружьями, висят десятикратный бинокль, фотоаппарат, почетная грамота за высокие удои. На полу у стен красуются сепаратор, батарейный приемник, стопки книжек, швейная машинка.

Чаепитие с сытным каймаком, лепешками, айраном. У здешних изделий из молока восхитительный аромат горных трав.

Весь груз оставлен. В карманах несколько сухарей и кусков сахара. Хорошо идти налегке, особенно в ущелье Онтора, загроможденном огромными камнями. Глыбы улеглись всяко: плоско, ребром, торчком. Некоторые балансируют, ожидая легкого толчка, чтобы ущемить путника или кинуть его вверх тормашками. Путь по этому хаосу требует некоторых навыков в акробатике, точного глаза и цепких пальцев. Зато истоки Онтора — одно из самых ярких мест хребта Терскей. Они подкупают контрастностью, тесной дружбой льда, камня, цветов. Ледник монолитным валом стекает вниз, на его морене кудрявится веселая клумба астр, ромашек, ноготков. Прямо из-под клумбы выплескиваются лохматые ручьи. А осыпи и скалы вокруг одобрительно смотрят на новорожденную реку.

С букетами выбегаем на язык ледника, устраиваем «холодную войну» в снежки. Предыдущие ледники своим мрачным, зазнавшимся видом не располагали к фамильярности. Увлекшись красотами, вышли назад поздно и добрались уже в полутьме. Ноги дрожат и подламываются. Куда уж тут готовить ужин — сойдет и консервная закуска. Но только взялись за банки, приходят трое молодых пастухов и силой уводят нас в юрту. Айран, баранина, чай с душистыми сливками и нашими подтаявшими конфетами, хорошая беседа — разве придумаешь лучшее завершение дня!

Завтра сверх программы переваливаем в параллельное ущелье Джеты-Огуз. По нему и спустимся к Иссык-Кулю. Нас напутствуют: «Наверху у перевала юрта будет и кумысные кобылы. Там живет наш совсем белый старик. Очень будет сердиться, если мимо пройдешь. Там кумыс пей, отдыхай, ночуй, потом на перевал».

— Так ведь спешить надо!

— Куда спешить? Некуда тебе спешить!

Борька торжествует, услышав любимую формулу из уст мудрого горца. «Я им все время говорю, а они не понимают!»

Нина возится с ягнятами: «Ой, какие миленькие! Сфотографируйте меня с ними!» (Впоследствии снимок получил название — «баран и Нинка», или, для краткости, «баранинка».)

«Совсем белый старик» встречает нас на пороге юрты. Фотографы, боясь, что чудо рассеется, хватаются за ФЭДы. Аксакал[2] замечательно красив и колоритен. Сухое, густо-коричневое лицо с острыми скулами прочерчено сверху вниз глубокими складками. Длинная, узкая, совершенно серебряная борода, тонкие висячие усы, узкие глаза добрые и властные; неторопливые движения и совершенно юношеская осанка.

«Сегодня никуда не пойдете. Кумыса много. Долго пить будем».

Огромный лохматый пес подозрительно наблюдает, как мы расставляем палатку. Потом, признав ее частью подведомственного ему имущества, ложится рядом и добродушным гавканьем отгоняет расшалившихся жеребят.

Кумыс пьют долго и помногу. Сначала серьезно беседуя, потом, когда первые порции уже начинают ударять в голову, с веселыми песенками-импровизациями. Мои неопытные друзья выдыхаются на третьей-четвертой пиале. Я, тренированный тяньшанец, под одобрительные шутки хозяев поддерживаю честь москвичей, но после десятой пиалы уже не в силах подняться. А «белый старик», выпивший вдвое больше, легко вскакивает, и за ним все пастухи. Отдых кончился. Надо объезжать стада, сгонять их ближе к юрте, сторожить ночью от волков…

Ясно, Тянь-Шань!

Старик по-восточному, двумя руками, жмет всем руки. Подаренный ему на память компас принимает с детской радостью, которая борется с величавым спокойствием, подобающим старому чабану.

Тельты — наш последний перевал — выводит через конусообразную осыпь в узкий, огражденный отвесными скалами коридор, перерубающий гребень хребта. Ветер, плотный и тяжелый, свистит нам навстречу из ущелья Джеты-Огуз. Низко согнувшись, пробивая воздух головами, идем по каменным плитам коридора.

Ущелье Джеты-Огуз просторное, вырезанное в серых и красных скалах. По берегам реки широкие зеленые террасы. При переходе через ручей Алеша свалился в воду. С присущим ему чувством ответственности упал лицом вниз, а рюкзаком вверх, чтобы не намочить имущество. Но недолго он шел в мокром одиночестве. В конце спуска на нас наваливается дождь. Накрывшись клеенками, бежим вниз по реке. Когда тучи ушли в верховья, дождь утих, но потом возобновился с двойной силой. У здешних гроз ехидная привычка: прогулявшись по ущелью, повернуть и для верности проутюжить его еще разок в обратном направлении.

Наконец первая еловая роща. Под двумя сросшимися елками натягиваем палатку, влезаем в нее, освобождаемся от мокрых одежд. Спать еще рано. Боря выдвигает идею: «Давайте споем!» Мы не очень поющая группа. Только когда дела идут замечательно или уж совсем уныло — мы запеваем. Голоса у всех ниже среднего. Спасает большая добрая воля певцов да великолепная акустика здешних мест. Стенки ущелья подхватывают мотив с удесятеренной силой, закидывают на утесы, откуда его возвращает задорное эхо на середине следующего куплета.

Туристские песни! Их надо услышать в дальнем походе: возле уютного костра и на пронизывающем ветру перевалов, после сытного ужина и после двухдневной голодовки… Без песни не было бы туризма. Иная песня проживет всего один поход, прозвучит у прощального костра и останется желтеющим листком между старых фотографий. А есть песни, которые служат долго и верно многим отрядам загорелых, охрипших ребят и девчат с большими рюкзаками. Значит, в этих песнях нашлось что-то главное, дорогое каждому, кто ступил на туристскую тропу. Может и я сложу еще такую песню.

Густой, увесистый, с ветром пополам дождь все молотит в палатку, а мы все поем, старые и новые, веселые и грустные, короткие и длинные походные песни. У нас банка консервов, горсть подмокших сухарей. Сколько будет идти дождь — неизвестно, сколько и каких километров до Иссык-Куля — весьма неясно. «Запевай, Боря, следующую!»

А вот и последний походный лагерь у впадения в Джеты-Огуз реки Май-Тор. Завтра остается пройти километров пятнадцать до курорта Джеты-Огуз, а оттуда машиной на Иссык-Куль. Съедаем блюдо из последних перемешавшихся остатков вермишели и разной крупы, получившее название «дикий суп».

В последнем привале всегда есть немного грусти. Месяц шли, притерлись друг к другу, вместе радовались и мыкались, мерзли и пели, а скоро между нами вклинится множество дел, встреч, развлечений, которые не поделить между собой, как эти последние сухари, что Таня раскладывает на шесть горсточек. Конечно, мы будем встречаться, хохоча вспоминать былые подвиги и невзгоды. Может быть, пойдем вместе штурмовать другие перевалы. Но это потом. А сейчас грустно расставаться друг с другом, с Тянь-Шанем. Приближенный темнотой, он будто подошел к костру и стоит над нами — огромный, умный, дружелюбный. И нам понятно, что он хочет сказать: «Ребята, запомните все, чему научились у гор! Это и на равнинах пригодится. И еще знайте: вам теперь от меня никуда не уйти. Ясно?»

Ясно, Тянь-Шань. Мы многое узнали о тебе и о себе за этот месяц пути. И мы обязательно вернемся. Ясная прохладная ночь с огромными звездами, ясные добрые чувства друг к другу, уходящие далеко вперед мечты. Ясно, Тянь-шань! В медленно стынущем воздухе ровно, без искр горит огонь последнего походного ночлега. Уже все сказано, спето, а никто не решается первым встать, уйти…

Киргизское море

Автобус, поднимая густую пыль, минует пустынное устье ущелья, и перед нами все шире развертывается огромная ласковая голубизна. Иссык-Куль! Мы шестеро стоим на его берегу, пыльные, в коробящихся от пота ковбойках, и заранее блаженно вздрагиваем от предстоящего прикосновения маленьких прохладных волн.

Каждый вносит в освоение Иссык-Куля нечто свое. Таня, на ходу выскальзывая из ботинок и брюк, плюхается в воду. Потом, из воды уже, на берег летит в намокшем виде остальная часть одежды. Танина голова крутится в озере, удаляясь от берега. Нина на пути к воде успевает снять все, что надо, кроме часов. Их она с лебединым криком окунает и выносит на берег сушить. Алеша входит в воду по пояс, громко кричит «Алга»[3] и, стоя на месте, горстями поливает плечи. Костя зачем-то пробует воду на вкус и ныряет в нее головой. Борик, как всегда, медлителен. Выбирает плоский камень, садится на него. Камень оказывается недостаточно плоским и заменяется другим. Затем Боря тщательно, в причудливой последовательности снимает разные части одежды и прячет каждую под особый камень (потом будет спрашивать у всех, где его левый носок). Охлопав ладонями могучее тело, Боря заходит в воду и ложится на нее, почти не погружаясь. В этом положении он может читать газеты, задавать свои ужасные вопросы, спать.

А я — я хлопочу и сияю, как счастливый хозяин на новоселье. «Ну что, Тань, хороша водичка?! Видал, Костя, — соленая! Ну не такая, как в море, преснее. Но это даже лучше в случае чего пить можно. Ты чего, Алеша? Ты плыви, тут неглубоко. Это на середине семьсот метров, а здесь меньше. А это ракушки. А вон рыбка дохлая — значит, водится…»

Еще одно солнечное утро… Впрочем, все четыре следующих дня на Иссык-Куле были солнечными и в памяти слились в одну яркую, немного ленивую картину. Мы купаемся, бродим, пьем кумыс. Ровный, густой загар стирает с плеч и спин белые пятна от рюкзаков. Наши тела теперь похожи на отполированные горной рекой камни. Облазили пещеры в устье ущелья Джуку. Нина в поисках своих путей залезла до половины в узкую непролазную нору и глухо запросила оттуда, чтобы ее вытянули за ноги. Пробуем ловить рыбу. Поймали одну, но я ее пожалел и выпустил. Таня, разъярясь, идет к рыбакам, возвращается со связкой рыбин и варит замечательную уху. К ней мы присоединяем две бутылки веселого плодово-ягодного вина и устраиваем на берегу пир и концерт самодеятельности.

Костя ходит на руках и заканчивает номер падением в костер. Таня под аккомпанемент из мисок и кастрюль исполняет танцы разных народов. Нина, одетая гадалкой, предсказывает всем счастливую судьбу: отпуск в августе, дальнюю дорогу, брезентовый дом. Мы с Алешей читаем стихи — свои, Саади и других хороших поэтов. Всех затмил Боря. Он ложится на воду, ставит себе на грудь миску ухи и под общую овацию спокойно хлебает ее большой ложкой. Заканчиваем пением нашего походного гимна:

Путник, идущий вдаль

по тропам горным,

Будет прямым всегда

и непокорным.

Дружным в пути легка любая ноша.

Верного друга рука

Всего дороже…

И вот, свежевыстиранные, нарядные, мы сидим в последний раз у дороги. Первый же шофер, не устояв перед Таниной грацией, лихо тормозит и на адской скорости привозит нас в Пржевальск. День проводим в музеях, парке, чайханах этого зеленого, одноэтажного, давно полюбившегося мне, а теперь и всем остальным, городка. Ищем сувениры. Но во всех магазинах всех городов лежат одни и те же грубые мраморные поделки, золоченые брошки, аляповатые увесистые пудреницы. Изделия местных промыслов увидишь только в музеях, а купить их проще всего во время национальной декады в Москве.

Маленький аэропорт, утонувший в огромных тополях. Рев моторов, незаметный переход от земли к воздуху, развертывающаяся внизу цветная карта хребтов, рек, озер, Видны Каркара, Терскей, в дымке далекий Сарыджаз. Этот путь, сверху такой маленький, мы прошли за двадцать пять ярких дней, отметив его каплями пота, горстями пепла от костров и, может быть, воспоминаниями о «веселых москвичах» у повстречавшихся чабанов, геологов, шоферов — хороших, сильных людей, для которых пути по Тянь-Шаню не отдых, а долгая, трудная работа. Их крепкие рукопожатия, щедрое гостеприимство, веселая помощь — большая честь для нас.

Последние складки гор уходят из-под крыла.

Чем закончить дневник? Да тем же, чем начал: дружище, турист, неспокойная душа, верный товарищ, веселый, любопытный и неутомимый!

Если ты понимаешь язык хребтов

И на льду ночевать готов,

Если сердце твое открыто мечте

О заоблачной высоте,

Если ты из всех земных дорог

Выбрал тесные тропы гор,

Если душу твою восторгом зажег

Непокорных вершин простор,

Если ищешь себе крутого пути,

Непременно Тянь-Шань прочти!

Вера Ветлина

ЖИВАЯ КРОВЬ ЗЕМЛИ

Очерк

Рис. В. Халютина

У колыбели

Там, где черноземы кубанских степей, теряя свой масляный блеск, выходят на стык Черного и Азовского морей, рождаются горы Большого Кавказа.

Их сероватые пологие складки тут еще не ломают земную гладь. Только дальше, уходя на юго-восток, набираются и набираются они силы, пока не подопрут своими громадами небеса.

В этих громадах, у вершин Эльбруса, тонким горным потоком начинает свою жизнь Кубань. Ручеек к ручейку собирает она по пути и, пока пройдет вдоль хребта к его началу, станет могучей рекой. Ей уже тесно в просторных берегах: через край переливаются воды, разбредаются по плавням. Словно бы уже и ни к чему ей больше речки и ручейки, догоняющие ее у самого конца.

Среди таких речек мало кому приметна речушка, пробирающаяся к Кубани недалеко от тех мест, где гордая река щедро выливает свои воды в Азовское море. Петляет речушка по балкам предгорий, несет на север, к Кубани, и свою скромную дань. Весной еще пошумит, а летом и не отыщешь ее. Так себе, блуждающий ручеек. И название вопросительно-не-определенное: Кудако. А подумаешь, не будь Кудако и ей подобных, была ли бы Кубань Кубанью?

Места по Кудако тихие, тоже мало примечательные на первый взгляд. Степь уже кончилась, горы не начались. Когда по пути на Тамань видишь среди невысоких холмов возле поселка Киевского одинокую нефтяную вышку, не задерживается и на ней заинтересованный взгляд. Вышка как вышка — целые леса таких повырастали теперь на Кубани. А к этой-то вышке, неприметной, как Кудако, среди множества рек, не подойти нельзя. Подойдешь и увидишь под ее сквозным металлическим куполом четырехгранный обелиск с надписями на плитах:

«Здесь, — напоминает одна из надписей, — 16 февраля 1866 года из скважины, проведенной А. Н. Новосильцевым ударным способом с металлическими обсадными трубами, забил первый нефтяной фонтан России».

«Долина реки Кудако является колыбелью нефтяной промышленности России», — продолжают эту мысль высеченные на другой, стороне обелиска слова И. М. Губкина — основателя советской науки о геологии нефти.

И, наконец, высказывание отца русской химии Д. И. Менделеева: «Имя первого бурильщика Кубанского края А. Н. Новосильцева, надо думать, не забудется в России».

Новосильцев, Губкин, Менделеев… Три имени на обелиске. Представляется символичным, что стоят они рядом тут, как стояли у колыбели российского нефтяного дела творческая инженерная мысль, передовая геологическая наука и русская химия, опередившая трудами Менделеева свой век.

Первой скважине полковника Новосильцева на Кудако, начатой бурением в 1864 году, скоро исполнится сто лет. Примерно в эти же годы, несколько раньше, первую американскую скважину пробурил в Пенсильвании близ Тайтусвиля капитан Дрэк. С этих буровых и ведется нефтяная промышленность двух крупнейших нефтяных держав мира — Советского Союза и Соединенных Штатов Америки.

Первый бурильщик

Кто же он, первый бурильщик Кубанского края?

Биография Новосильцева, человека несомненно примечательного и незаурядного, еще не написана, она ждет внимательного исследователя. А мне просто хочется представить себе: каким он был? Листаю книги по истории нефтяной промышленности, роюсь в справочниках и энциклопедиях, вчитываюсь в сухие отчеты финансовых ревизоров, наблюдавших за Новосильцевым, и в слова участия и поддержки, какими напутствовал Новосильцева великий Менделеев. Постепенно, словно на старой мозаичной картине, в которой не хватает многих частиц, проступают четко одни куски, другие дополняются воображением.

Мне представились юность и первые зрелые годы Ардалио-на Николаевича Новосильцева, чем-то схожие с тем же периодом жизни графа Льва Толстого. Отпрыск древнего дворянского рода, сын высшего чиновника, графа, облеченного особым доверием царского двора, юнкер Петербургского кавалерийского полка, Новосильцев ведет светский образ жизни. Прерывается петербургская жизнь назначением: двадцатитрехлетнего офицера направляют на Северный Кавказ, глухую окраину России, где давно уже тянется война.

Нелегкой, надо полагать, была перемена. Человеку слабой души ничего не стоит пойти под откос. Новосильцев видно нашел свое место. В рапортах начальству скоро отмечаются особые заслуги молодого офицера в боях при десанте у Анапы, затем при опасном походе вдоль берега Черного моря. Это приносит ему первый орден и славу отчаянного храбреца.

Беспокойная воинская жизнь затянулась почти на четверть столетия.

Наконец заключен мир. Уланскому полковнику Новосильцеву уже под пятьдесят. Можно бы вернуться в столицу — еще сохранились связи при дворе — или вести спокойную жизнь в родовом имении. Он остается на Кубани,

* * *

Не раз пройдена за годы службы вдоль и поперек земля, омываемая Кубанью. Привык к ней, привязался. Многое тут увидено, передумано. Богата, ой как богата эта молодая и буйная земля! Всем богата — и лесами, и хлебом. И горючим маслом — нефтью. Он видел ямы с бурой вязкой жидкостью на Тамани и возле гор, у степных дорог. Горный инженер Кош-куль, слыхал он, полагает, будто источники горного масла тянутся по всему закубанскому краю. Но в станицах фотоген, или фитажен, как его тут называют, редкость. Его жгут только богатые станичники, остальные сидят с каганцом, в котором горит сало или подсолнечное масло.

А как добывается нефть! Ему вспоминается летний день, оцепеневшая от зноя, в дрожащем мареве степь. Тишина. Недалеко от дороги, по которой он едет, у одинокой ямы молчаливая кучка мужиков. Двое накачивают в колодец мехами воздух, другие двое вытаскивают оттуда ведром землю. И вдруг — песня. Приглушенная, тоскливо однообразная, она доносилась откуда-то из глубины.

— Кто поет-то? — спросил он тогда, подъезжая к мужикам.

— Землекоп, ваше благородие, какой колодец роет. Чтоб слыхать нам было, когда обомрет.

Песня неожиданно оборвалась. Все бросились к колодцу, вытягивают веревку, на конце которой привязан парень. Одежда его в грязи, лицо посинело, глаза закрыты. Парня развязывают, кладут на землю. А к вороту покорно подходит другой землекоп, постарше. Он привязывает себя к веревке и, сев край ямы, соскальзывает в глубину. Тем временем начал приходить в себя парень, вытащенный из колодца. Новосильцеву не забыть острой жалости, пронизавшей его тогда. Он наклоннился к парню, достал фляжку:

— Испей, братец.

Тот сделал несколько жадных глотков и, вытерев рукавом рот, сел. Его черед снова спускаться в ядовитую яму придет, когда оборвется песня товарища.

* * *

Изо дня в день долбят так колодец. Уходит на это два, а то и три года. Хорошо, если с толком, если пробьются наконец к нефти, а то и попусту весь этот мученический труд.

— Нет, так добывать нефть нельзя, — делает он вывод.

Новосильцев решает: «Для пробы нефтяного грунта» надо идти на глубину «через буровые скважины, выдалбливаемые в земле большим и тяжелым долотом, приводимым в движение паровою или какою-либо другою машиною». Стенки скважины для предохранения от обвалов укрепить обсадными трубами.

Десятки, сотни таких скважин пробурить по всему Кубанскому краю мечтает он, при промыслах «устроить машины, фабрики, заводы и жилые строения». Он убежден и старается внушить властям, что «при его способе разработки нефти и при устройстве фабрик, заводов для делания свечей, красок, мыла и тому подобных необходимых вещей для хозяйства беднейший из жителей будет иметь возможность пользоваться и приобретать необходимое для домашнего обихода, а впоследствии доставить заселяемому краю выгодный источник дохода».

Новосильцев добивается разрешения на аренду земель по нижнему течению Кубани, раздобывает локомобиль, трубы, инструменты, стаскивает все в одно место и приступает к бурению. Огорчения начинаются с первых шагов. То и дело выходит из строя инструмент в руках мужиков, привыкших иметь дело с лопатой и кайлом. Непредвиденные затруднения — то обвалы, то затопление — подстерегают в грунте при переходе на глубину, которой не достигали вручную.

Первая скважина оказалась бесплодной: только признаки нефти. За ней последовали неудачи на второй, третьей… Черное золото требовало терпения, оно не давалось в руки. Буровые врезались в землю по балкам и склонам, в долинах речек, бегущих к Кубани. Все как одна скважины оказывались пустыми или давали нефти до смешного мало.

* * *

Так миновало два года. Даже те, кто искренне поддерживал новое дело, теперь отводили глаза, когда полковник уверял их, что нефть на Кубани есть, обязательно должна быть. А недоброжелатели, которых оказалось куда больше, открыто насмехались над незадачливым золотоискателем, бессмысленно копающимся в земле. Новосильцев вежливо раскланивался с теми и другими и, упрямо сжав губы, продолжал делать свое.

Пошел третий год. Наступил февраль, как обычно на Кубани, неустойчивый, с резкими северными ветрами и по-весеннему жарким солнцем. На урочище Кудако шла проходка тринадцатой по счету скважины. Ничто и в ней не вызывало особых надежд. Уже пройдена глубина, на которой забил фонтан Драка, — двадцать один метр, пройдено две глубины — ничего. На пятьдесят пятом метре бурильная труба уперлась в слой плотного известняка.

— Як, дальше будемо бить, чи може на цому пошабашим? — держа в руках шапку, подошел к Новосильцеву хмурый десятник.

Новосильцев, исхудавший и загоревший до черноты, потер в раздумье седеющие виски. Глубокая складка легла на переносицу:

— Будем бить дальше.

Богатство, обернувшееся. бедой

Снова размеренно заработала буровая. Вдруг из скважины раздался глухой шум. В следующий момент из нее вылетели двухсаженные железные штанги вместе со столбами песка и мелких морских раковин, вслед за ними с ревом вырвался тяжелый черный фонтан. Он перемахнул через конус вышки и грузным водопадом ринулся на землю. Густые радужные потоки понеслись по склонам в Кудако. Люди бросились перегораживать запрудами речку, делавшую тут крутую петлю, чтобы, отрезав часть русла, превратить его в нефтяной резервуар. Черная лавина прорвала запруду и вместе с водами Кудако устремилась в Кубань.

Новосильцев приказал делать запруду в другом месте. Величественный фонтан по-прежнему неторопливо раскидывал в вышине свой тяжелый сноп и с глухим плеском обрушивал на землю в каждые сутки по двести тонн черного золота. Второй запруды хватило ненадолго. Нефть переполнила отведенный ей рукав и, перевалив через борт, поползла на соседние пахотные земли. Это было нежданное богатство, обернувшееся бедствием. Много суток бушевал фонтан. Люди сбились с ног, и все же тысячи тонн нефти унесла в море беспокойная Кубань. Гул первого русского фонтана разнесся по стране, привлек внимание к Кубани.

Постепенно добыча на Кудако поустроилась. Окрыленный долгожданным успехом, Новосильцев словно помолодел. Теперь всю свою энергию он отдает строительству нефтеперегонного завода, задуманного давно. Давно выбрано для него и место — Таманский полуостров, бывшая фанагорийская крепость. Что место найдено наилучшее, сомнений нет. Сам полуостров наверняка богат нефтью. Еще в древние времена тут было вырыто множество колодцев для сбора земного дегтя. Кубань — дешевая и удобная дорога для переброски сырой нефти на Тамань из любого места края. А от Тамани открыты морские пути во все концы земли.

И вот на высоком берегу Керченского пролива вырастает большое каменное здание с железной крышей. В нем сомкнутые ряды печей, перегонных кубов, трубчатых аппаратов. Проходя сквозь них, нефть превращается в тяжелое ламповое масло — петролеум, более легкую нефтяную эссенцию — фотоген и, наконец, в самый легкий минеральный спирт — то отменное горючее, которое в столице называют шандорином и употребляют в великосветских домах и при царском дворе.

Разноречивые слухи о новом предприятии идут в Петербург. Кажется невероятным, чтобы в кубанской глухомани, чуть ли не на краю света и так быстро мог быть создан первоклассный завод. Не подвох ли? По заданию Министерства финансов к Новосильцеву для обследования направляется профессор Горного института Г. И. Романовский.

Профессор с искренним доброжелательством относится к начинаниям Новосильцева и хотел бы не обмануться в ожиданиях. Но увиденное поразило и его. Он пишет министру: «Я видел очень много дистиллярных заводов в Америке и Европе и по справедливости должен сказать, что фанагорийский завод по обширности зданий и аппаратов уступает весьма немногим иностранным заведениям такого рода..< На заводе везде порядок, чистота и деятельность; праздных и не понимающих свое дело распорядителей и мастеров не заметно».

Завод может перегонять в год до двух миллионов пудов нефти. Ее хватит пока на Кудако. Вслед за счастливой тринадцатой скважиной там удачно пробурены и другие. И все же дистиллярное производство то и дело стоит: не хватает сырья. Дороги — вот что держит теперь. Новосильцев едет тем путем, каким доставляется на завод нефть — от промысла до Тамани, все девяносто верст. Видит, тянутся по черноземно-глинистому бездорожью тяжелые бочки с нефтью, через увалы предгорий, через плавни Кубани и болотистые долины речек. Надрываются лошади. Возницы в задубевших от пота и нефти рубахах, с испитыми от лихорадки лицами плечом подпирают телегу с шестидесятиведерной бочкой, когда затонет по ступицы в грязи.

«Надо сплавлять нефть по Кубани, — решает Новосильцев, — а к ней от промысла пробивать дорогу».

Он вкладывает чуть ли не последние средства, получает ссуду. Летом 1868 года около пятисот землекопов вышли на плавни строить насыпную гать, возводить через речки мосты. В пятьдесят тысяч рублей обошлось строительство.

— О це добра дорога, — говорили потом станичники и старались свернуть на нее всякий раз, когда надо было ехать на юг от Кубани.

Одновременно Новосильцев покупает в Одессе старенький плоскодонный пароход в сорок лошадиных сил и три железные баржи к нему для перевозки нефти водой. Пароход обходится еще в пятьдесят тысяч рублей последних, что мог собрать Новосильцев, завязнув в долгах. По пути в Керченский пролив, у берегов Крыма, пароход попадает в шторм. Чудом он не идет ко дну, прибивается к берегу. Но две из трех барж разбиты, и их заводят для ремонта в Балаклавскую бухту.

Наконец преодолены все препятствия. От станицы Варениковской пароход отправился в первый рейс. Баржи налиты нефтью, привезенной с Кудако по новой дороге. Доставка облегчилась и стала вдвое дешевле. Новосильцев погружен теперь в новые планы: проложить от промысла до Тамани трубы на деревянных устоях и по ним перекачивать нефть. Это было бы еще дешевле производству и принесло бы великое облегчение людям. Он прикидывает стоимость. Обойдется такой маслопровод не меньше как тысяч тридцать пять.

Таких денег нет. И вообще у него, как оказалось, ничего уже нет. Через два года истекает срок аренды. Но он давно уже не хозяин в этих местах — со следующего же года, после того как забил фонтан на Кудако. Земли на Кубани Александр II пожаловал за заслуги в кавказской войне высшим воинским чинам. Кудако и окрестные места стали собственностью генерала Евдокимова. Тот, не отказавшись от прибыльного дела, оборудованных промыслов, не хотел, однако, утруждать себя излишними хлопотами — приказал нефть с Кудако продавать на месте.

Но старый полковник еще не хочет сдаваться. Он бурит скважины в Капустинской балке на Тамани и находит на глубине в сто шестьдесят метров очень легкую, отличную по качеству нефть. Правда, ее немного, надо идти на большие глубины — денег на это нет, в ссуде отказано. С великим трудом он получает разрешение и в 1873 году начинает поиски в Ильской долине, где много старых, заброшенных нефтяных колодцев. Все пять буровых дали тяжелую маслянистую нефть. Ее надо качать насосами.

Снова Новосильцев посылает в Петербург ходатайство о ссуде, выкладки, расчеты. Нужно не так много денег. Расходы быстро окупятся, ссуда будет возвращена, ведь нефть уже есть и наверняка будет найдена по всей Ильской долине. Петербург отвечает молчанием. Ему уже надоел этот неугомонный чудак, который гоняется за нефтью там, где ее, по мнению иностранных специалистов, нет. В том году, когда Новосильцев нашел ильскую нефть, по ту сторону Кавказского хребта, на Апшероне, забили мощные фонтаны, открывшие бакинскую нефть и надолго приковавшие к ней всеобщее внимание.

Вокруг Новосильцева все туже затягивается кольцо непонимания. Все яснее отчужденность и тех, кто прежде там, наверху, в силу сословных связей помогали ему. Порой он близок к отчаянию. Все состояние вложено в дело, которому какие-то злые силы не дают ходу. Сказываются годы — Новосильцеву уже за шестьдесят, дает себя знать непомерное напряжение многих лет. У него все меньше друзей, все меньше сил, чтобы отбиваться от нападок недоброжелателей. Впереди одинокая старость и нищета. И тут раздался смелый голос в защиту его начинаний. Это был голос молодого Менделеева.

Светоч в потемках

Магистр химии и преподаватель столичного университета в двадцать три года, а в тридцать шесть — крупнейший философ-натуралист, поразивший современников гениальным открытием периодической системы элементов, Менделеев был уже всемирно-известным ученым. С широтой всеобъемлющего ума увидел он в трудах Новосильцева и других пионеров нефтяного дела знамение времени.

На его глазах рождалась новая, неизвестная до того область человеческой деятельности — нефтяная промышленность. Он ясно видел ее великое будущее. И со свойственной ученому неукротимой энергией и последовательностью включился в новое дело. На Парижской всемирной выставке его внимание привлекают стенды, показывающие быстрое развитие нефтяного дела в Америке. Он отправляется в Пенсильванию, чтобы увидеть все своими глазами. Внимательный ученый и неутомимый путешественник, он различает в первых успехах американских промыслов ростки технического прогресса. Но за ними — хищническая погоня за прибылями, культ бизнеса, пресыщенное самодовольство одних, «истощенные лица, отчаяние во взоре» других. «Новая заря не видна по ту сторону океана», — делает ученый горькое заключение.

Вернувшись из Америки, Менделеев едет на Кавказ. Очевидно, он встречается с Новосильцевым. В том же, 1876 году появляется его книга «Нефтяная промышленность в североамериканском штате Пенсильвании и на Кавказе». Корректуру этой книги Менделеев посылает Новосильцеву.

С жадностью вчитывается старый полковник в каждую строку. Это же и его мысли, и его раздумья, только окрыленные светом великого ума. Здесь и программа большой нефтяной промышленности России, и призыв к деятельности, и гордость за богатства своей страны, и горечь за российскую отсталость, и надежда.

«У нас, — утверждает ученый, — нефтяные местности не менее обильны и не менее, если не более, надежны, чем в Америке». И Россия должна, преодолев косность, вступить на путь развития большой нефти. Кто решится сказать, — восклицает Менделеев, — что на притоках Кубани дело не пойдет со временем так же, как развилось оно на притоках Аллегани? Но когда? Тогда, когда спохватятся и вспомнят, что богатство не достается с одними акциями, облигациями, концессиями и тому подобными операциями, а создается только там, где берут от природы то, что нужно людям».

Необходимо, настаивает Менделеев, усилить на Кавказе деятельность бурения: «В Баку и на Кубани всего проведено по 30, много по 40 буровых скважин. В Пенсильвании их 12 000. Число наших в 200 раз меньше, а количество нашей нефти всего в 15 раз меньше американской. Вникните в это отношение».

Расширить поиски нефти в России, оборудовать промыслы современными устройствами: «Бурдюком, арбой, бочками — нельзя обойтись при развитии дела… от колодцев надо провести трубы… при них обзавестись станциями с большими резервуарами, с сильными насосами. Дело это требует не жадных, желающих все захватить в руки, а расчетливых людей, капиталов и знания». Он призывает оказывать государственную поддержку пионерам нефтяной промышленности — Новосильцеву и В. А. Кокореву, пробурившему первые скважины в Баку.

— Пионер поневоле — на все один, — повторил Новосильцев в задумчивости фразу из книги и отложил верстку в сторону. Перед глазами прошли годы борьбы в одиночку за нужное, очень нужное России дело. — Нет, Дмитрий Иванович, дорогой, теперь не один, теперь с вами вместе.

Он по-военному выпрямил начавшую сутулиться спину:

— И мы еще повоюем!

Храбрый, опытный воин, он не видел своего главного, смертельного врага, против которого бессилен и великий Менделеев. Этим врагом был иностранный капитал, рвавшийся к нефтяным богатствам России.

Через год, задавленный долгами, вконец разоренный и больной, Новосильцев умер на чужой постели, в Симферополе, куда поехал по делам.

Менделеев видел этого врага. И ему по-человечески больно за Новосильцева. «Сам я слышал от Ардалиона Николаевича, — пишет он позднее, — всю историю его кубанских предприятий… понимаю типическую поучительность истории происшедшего с Новосильцевым… Придет время расцвета русской промышленности и объяснит те причины и привычки, которые сламывали в русском прошлом даже столь предприимчивых и сильных по характеру людей, каков был А. Н. Новосильцев».

Смерть старого полковника открыла иностранным дельцам дорогу на Кубань.

В те дни, когда окрыленный поддержкой Менделеева Новосильцев готовился к новым боям, в купе экспресса мистер Тведдль листал выдержки из книги великого химика в переводе на английский. Американец направлялся на Кавказ. Вскоре Министерство финансов России получило ходатайство Тведдля. Он просит разрешения на строительство нефтепровода, соединяющего бакинские и кубанские месторождения с Черным морем и на концессию земель в пятидесятиверстной полосе от нефтепровода. Он хотел бы получить право разведки, добычи и переработки нефти на отчуждаемой территории и торговли нефтепродуктами в России и за границей.

Это была столь бесцеремонная попытка захвата всех нефтяных богатств России, что и российское правительство, не отличавшееся дальновидностью, вынуждено было в концессии отказать. Но кубанскую нефть Тведдль все же захватил. В марте 1879 года, через три месяца после смерти Новосильцева, ему с разрешения правительства было передано все нефтяное хозяйство края.

Д. И. Менделеев, продолжавший пристально следить за развитием нефтяного дела в России, побывал через год у Тведдля. Перед этим, приступая к научному исследованию нефти, он совершил большое путешествие по Северному Кавказу и Закавказью.

Кубань вновь привлекла внимание ученого. «Здесь нефти надо ждать много, — подтверждает он еще раз, — здесь она расположена по длинной прямой линии, параллельной хребту и идущей около предгорий, примерно по направлению, установленному Новосильцевым».

Самоуверенность Тведдля при ограниченном кругозоре, его попытки повернуть дело на американский манер раздражают ученого. Тведдль, по его мнению, «чересчур рассчитывает на свою деятельность, ему едва ли охватить то, что он забрал». Кубанский орешек и в самом деле пришелся Тведдлю не по зубам. Из сорока скважин удачными оказались лишь шесть. Надежды Тведдля на легкую наживу не оправдались, и он покинул неласковые берега Кубани. Вместо него хозяйничать на нефтепромыслах стало французское акционерное общество, просуществовавшее на Кубани без особых успехов до начала XX века.

Вскоре Баку с его мощными источниками, а затем Грозный надолго отвлекли внимание нефтяных дельцов от Кубани. Твердый орешек остался нераскушенным. Ветшали постройки, иссякали фонтаны, на промыслах упадок и застой.

— Без светоча науки и с нефтью будут потемки, — любил повторять Д. И. Менделеев.

Уничтожением этих потемок он занимался до конца жизни. И до конца жизни верил в большое будущее кубанской нефти, видел мысленным взглядом «вторую Калифорнию на Таманском полуострове».

Пробный камень

Через год после смерти Менделеева, в 1908 году на Майкопских промыслах появился бедно одетый человек средних лет, в студенческой фуражке с эмблемой Петербургского горного института. Он работал в геологической партии, в свободные часы ходил по промыслам, присматривался к нефтяным делам.

Дела были явно неважны. Разведка где попало, по-американски — «на дикую кошку». Дельцы, проходимцы облепили промыслы, ведут вокруг нефтяных месторождений мышиную возню: разгораживают и перегораживают участки заявочными столбами, продают и перепродают клочки земли. О деле, о самой нефти не думает из них никто.

— Столбопромышленники, — иронически бросает человек и, встряхнув густой русой шевелюрой, снова берется за геологические инструменты.

На следующий год этот плотный, прочно скроенный человек с острым взглядом исследователя и крепкими руками крестьянина снова появляется у буровых скважин предгорий; через два года его видят шагающим от одного грязевого вулкана к другому на Тамани. Бедняцкий сын и сельский учитель, горбом своим пробившийся к знанию и лишь в тридцать девять лет получивший диплом инженера-геолога, Иван Михайлович Губкин основательно, по-хозяйски взялся за кубанскую нефть.

— Прежде всего по боку «дикую кошку».

Он проводит множество исследований и на основе их составляет структурную карту майкопского нефтяного района — карту подземного рельефа. Карта должна обозначить возможные «ловушки» нефти, установить закономерности в их размещении. И вот приходит первое открытие. В геологической науке господствует так называемая антиклинальная теория, согласно которой залежи нефти всегда находятся под своеобразной покрышкой изогнутых куполом плотных пород. Губкин впервые в мире обнаружил совсем иную по форме залежь. Она похожа на длинный речной рукав.

— Здесь проходила древняя речная долина, погребенная под позднейшими наслоениями, — утверждает Губкин. — Такие долины могут быть крупными хранилищами нефти.

Настороженно встретили столпы науки это смелое утверждение начинающего геолога. Но скважины, пробуренные по указанию Губкина, дали мощные фонтаны, начав новую историю майкопской нефти. Через шестнадцать лет подобные рукавообразные залежи были обнаружены в Америке и названы там шнурковыми.

Это открытие, подкрепленное стройной теорией, и метод построения структурных карт выдвинули И. М. Губкина в ряды крупнейших геологов-нефтяников мира. Губкин разгадал на Тамани тайну грязевых вулканов как спутников нефти, и, пользуясь этими вехами, геологи отыскали немало новых месторождений. Отец советской нефтяной геологии, ученый-коммунист И. М. Губкин многое сделал для Кубани. И Кубань, в свою очередь, стала тем пробным камнем, на котором оттачивался и мужал его могучий самобытный талант.

Три имени на обелиске в тихой долине Кудако: Новосильцев, Менделеев, Губкин…

Не забылись потомками имена и дела тех, кто стоял у колыбели нашей нефтяной промышленности, приближающейся к своему столетнему юбилею. Миллионы новых вышек поднялись за это время по всей стране. Смелые и упрямые люди выводят на поверхность все новые родники черного золота. И самые обильные — в последние годы. Почти за сто лет существования нашей нефтяной промышленности добыча нефти к 1955 году была доведена до 71 миллиона тонн. А за последующее пятилетие увеличилась еще на 77 миллионов тонн. Столетний путь пройден за пять лет! Часто мы перестаем замечать в повседневной жизни данные нам природой блага, если они есть в достатке. Только лишившись, люди способны оценить их полной мерой. Одно из таких богатств — нефть, бурая, неприятно пахнущая, тяжелая жидкость. В тысячах изделий входит она в нашу жизнь и, словно кровь, живая кровь Земли, питает каждую клетку огромного организма — народного хозяйства страны. Советский Союз уже занял по добыче нефти второе место в мире и уверенно настигает Соединенные Штаты. Наша страна завоевала неоспоримый приоритет во многих областях мировой нефтяной науки и техники. Об этом говорилось на Всемирном нефтяном конгрессе в Нью-Йорке. А по запасам нефти, в этом теперь не сомневаются и за рубежом, мы твердо занимаем одно из первых мест в мире.

Но долгий и многотрудный путь к большой нефти не завершен. Еще более крутые его подъемы, определенные XXII съездом партии, впереди. Поиски сейчас идут повсюду — на Кавказе и в Татарии, в башкирских степях и на таежных сибирских просторах. Идут они и на Кубани — родине нашей нефти. Я отправляюсь по их путям.

Ищу нефтяную реку

Земля кубанская! Нет такой поры, когда не радовала и не удивляла бы она щедрой своей красотой. И ранней весной, когда над пробудившимися полями гуляют теплые ветры, а станицы, умытые дождями и обласканные солнцем, по самые крыши захлестнуты белым кипением садов. И поздней осенью, когда хорошо поработавшие поля уходят на покой. Одни из них, вспаханные на зиму, лоснятся знаменитым кубанским черноземом, таким жирным, «шо замисто масла на хлиб можно класты». На других уже пробивается молодой пушок озимых: будущий хлеб, о котором позаботились сегодня.

Я еду кубанскими дорогами в летнюю страду, в самую веселую и трудную для хлебороба пору. Без конца и края проплывают мимо геометрически точные квадраты стогектарок, на которые разлинована лесными полосами вся кубанская степь. В квадратах рис и подсолнечник, свекла и конопля, арбузы и клещевина, чинные шпалеры виноградников и непроходимые заросли кукурузы — богатый набор земных плодов, ожидающих своей очереди на живом конвейере уборки. И первый, вступивший на конвейер, — хлеб: тонкие ручейки кубанской пшеницы, текущие от комбайнов, реки ее в бегущих по всем дорогам грузовиках, наконец — море в бетонных берегах элеваторов, куда впадают все хлебные реки.

Еще одно запомнилось. Вдоль дороги, которой мы едем уже не один десяток километров, — шпалеры деревьев, бросающих на раскаленную ленту шоссе неширокую еще тень. «Озеленение». Унылое, пресное слово, которым часто обозначают чахлые прутики, воткнутые по обочинам равнодушной рукой.

Тут «озеленение» иное. В длинных рядах — абрикосовые деревья, увешанные оранжево-розовыми плодами, словно праздничными фонариками. Никаких оград у деревьев, полных плодов. Кто-то сажал, кто-то выхаживает этот райский сад. Не для себя — для всех, едущих по дорогам. Хочешь утолить жажду, остановись, подойди к дереву. Шофер нашего автобуса так и сделал: слегка тряхнул одно дерево, посыпался золотой дождь. Все набрали себе горсти бархатных ароматных плодов.

Такой встает перед моими глазами сегодняшняя трудовая, земледельческая Кубань. Кубань — кормилица. А среди полей и садов, по речным долинам и балкам — легкие ажурные вышки, устремленные к небу. Это прорастает Кубань индустриальная, нефтяная. Я держу путь к этим вышкам. Прежде всего в те места, где почти столетие назад поднимались одни из первых вышек Новосильцева. Еду в Ильскую долину.

Час с небольшим рейсовым автобусом по трассе Краснодар — Новороссийск, и вы сворачиваете в поселок нефтяников Черноморский. Вдоль улиц многоэтажные жилые и общественные здания. Мелькают афиши: во Дворце культуры спектакли краевого драматического театра. Проплывают броские витрины магазинов. Белые трубки ламп дневного света распростерлись над улицами и скверами. Хороший, обыкновенный хороший город. Но пока ничего, что напоминало бы о главном занятии местных жителей — о нефти.

Естественно, прежде всего хочется увидеть то, ради чего возник этот город. Поэтому первая моя просьба к Владимиру Федоровичу Маркову, главному геологу Управления «Черноморнефть», которое ведает всеми окрестными промыслами: нельзя ли посмотреть на добываемую тут нефть.

— Ну что же, — загадочно улыбнулся тот, — попытайтесь. Можно съездить хотя бы на ближайшие и самые старые наши промыслы — на Зыбзу и в Глубокий Яр.

Довольно долго мы едем степью, пересеченной холмами и балками. Чувствуется близость гор, сизо-голубым силуэтом встающих на южном горизонте. Затем дорога углубилась в одну из балок, и глазам открылась такая картина. Низкий и редкий дубняк расползся по склонам. А по дубняку другой лес — черных вышек с острым зигзагом лестниц внутри ажурного каркаса. Так густо угнездились вышки в балке, что скорее не дубняк, а они создают тут лесной пейзаж.

Тишина и неподвижность в этом металлическом лесу. Ни дымка, ни шума мотора, ни людей. Да работает ли промысел? Присмотревшись, замечаю, что почти возле каждой вышки размеренно и неторопливо долбит землю массивная стальная голова с тупым клювом. Подойдя ближе, можно увидеть в клюве конец туго натянутой штанги. Мне говорят: это станки-качалки с восьмисотметровой глубины качают нефть. Она идет подземными путями через групповые нефтесборники вон в те огромные серебристые резервуары, откуда, тоже под землей, — в Краснодар, на нефтеперерабатывающий завод.

Можно ли, побывав на текстильной фабрике, не увидеть тот ситец или мадаполам, который она вырабатывает? Или на угольной шахте не заметить уголь, на металлургическом заводе — раскаленный металл?

На нефтепромысле, к своему огорчению, я не увидела черных нефтяных рек. Даже ручейка. Надо было верить на слово: бесчисленные качалки вычерпывают из земли нефть, а не кивают головами попусту.

Убеждаться в этом можно лишь косвенно. Мы зашли в небольшую будку, затерявшуюся среди леса вышек, как избушка лесника в бору. В прохладной тишине будки щиты и диски циферблатов, рычаги и кнопки. Посередине серый наклонный стол с небольшим экраном и длинным рядом кнопок. Ясно: в будке пульт управления. Светлоглазая девушка, дежурный оператор Валя Макеева, дирижирует пультом. Она немного стесняется посторонних, но все же охотно выполняет обязанности гида.

— Вот это динамоскоп, — показывает на серый стол. — Здесь мы производим пуск и остановку скважин, всегда можем видеть, как они работают. Хотите посмотрим какую-нибудь скважину, ну, например, эту.

Валя нажимает кнопку с трехзначным номером, и на темном экране появился крохотный зеленый огонек. Он побежал по экрану и, оставляя светящийся след, начал чертить параллелограммы. Вот зеленый червячок пополз по длинной стороне прямоугольника:

— Видите, — поясняет Валя, — это подъем наполненного насоса. А теперь короткая сторона — это выкид. Теперь, смотрите, опять длинная — пустой насос пошел вниз. А вот он дошел до конца, опять наполнился. Скважина работает нормально. Так я могу проверить все сто двадцать скважин, которые подключены к нашей телеустановке. Могу пустить или остановить любой станок-качалку. Вот подите с Иваном Григорьевичем к какой-нибудь скважине.

Иван Григорьевич Лиходедов, невысокий человек скромной наружности, оператор по наладке средств автоматики. Он — маг и волшебник. Ему беспрекословно подчиняется вся точнейшая и тончайшая техника, совершенно мне непонятная и поэтому вызывающая благоговейное уважение. А совсем недавно был Иван Григорьевич, местный кубанский житель, оператором по добыче. С тяжелой сумкой за плечами вышагивал десятки километров ежедневно по холмам и балкам, в зной и непогоду.

— Двадцать станков-качалок у меня в подчинении было, — рассказывает он, — к каждой хоть раз в день подойти, за ручку поздороваться надо. Домой, бывало, со смены без ног приходишь.

Теперь у Ивана Григорьевича под началом вшестеро больше скважин, а на ноги не жалуется.

Мы подошли к скважине. Лиходедов взял трубку полевого телефона, вызвал Валю.

— Сейчас она остановит насос.

Действительно, раздался легкий щелчок на щите управления скважиной, и насос застыл в неподвижности. Еще щелчок — подчиняясь невидимому приказу, снова закивал он своей тяжелой головой.

Две телеустановки командуют теперь всеми скважинами третьего промысла. Автоматы хозяйничают в резервуарах. Чтобы определить дебит, то есть мощность нефтяного потока, выкачанного из недр, замерщица раньше лазила по гигантским цилиндрам резервуаров, рулеткой измеряла, как повышается в них уровень нефти. Теперь это делают фотоэлементы. Автоматизируется котельная. Она будет работать на замке, а кочегары переквалифицируются тоже на какие-нибудь трудные моему пониманию профессии.

А что, подумала я, пожалуй не так уж и плохо, что не увидишь тут нефтяных рек, живописно представленных в старых книгах. Пусть текут себе невидимыми руслами, подчиняясь умным механизмам. Лишь бы не иссякали.

Миллионотонные остатки

Скважины, как и люди, живут и умирают. Век их не очень долог: пятнадцать — двадцать пять лет у однопластовых скважин, столько же и у многопластовых, черпающих нефть как бы из нескольких подземных этажей.

Промыслы «Черноморнефти» на Зыбзе и в Глубоком Яру по возрасту старые, им перевалило за полтора десятка лет. Они, казалось бы, сделали свое, большего с них не возьмешь. Многие и считают их умирающими, не подающими больших надежд. Ведь и вся Ильская долина в общем-то старовата: служит без малого сотню лет. Пора ей на покой.

Самвел Самсонович Франгулян с этим не согласен:

— Кто сказал, что скважины не могут жить два раза? Абсурд — закапывать под каждую вышку целое подземное хозяйство, пробивать к ним дороги, а потом бросать готовую нефть.

Оказывается, считалось нормальным, что скважина выкачивает только треть, в лучшем случае половину запасов нефти. До семидесяти процентов ее остается в пласте как мертвый, неизвлекаемый запас. Так было всегда и всюду: техника не позволяла выкачать больше.

Самвел Франгулян пришел в эти балки, когда только поднимались тут первые вышки. Был рабочим, потом оператором. Сейчас он заведует третьим промыслом. Он помнит те первые послевоенные годы, когда на освобожденную Кубань потянулись эшелоны с семенной пшеницей для одичавшей земли, со станками и машинами. В эшелонах вместе с агрономами и хлеборобами ехали разведчики нефти. Им предстояло вновь открыть кубанскую нефть, которая была нужна стране в ту пору не меньше, чем кубанский хлеб. Разведчики пришли в старую Ильскую долину, в те места, где бурил еще Новосильцев, а потом многие годы хозяйничали иностранные концессионеры. Разыскали новые залежи. Нефти, тяжелой, маслянистой, оказалось много, и лежала она неглубоко, всего на пятьсот-девятьсот метров. По Зыбзе и Глубокому Яру поднялись многие сотни вышек — вырос металлический лес.

— Надо было сразу дать стране много нефти, — вспоминает Франгулян, — пока другие, разрушенные кубанские промыслы восстанавливались. Поэтому бурили скважины так, чтобы как можно быстрее освоить залежь.

Промысел сослужил свою службу. Но вот добыча пошла на спад, активный запас кончился. Тогда нефтяники «Черноморнефти», следуя более раннему примеру хадыженских промыслов Кубани, решили активизировать «мертвые» остатки. В одних местах стали выжимать на поверхность нефть, подпирая пласты снизу водой. В других закачивали под большим давлением в недра воздух. Он выпирает нефть, давя на нее сверху. Только по двум промыслам «Черноморнефти» таким путем извлечено около миллиона тонн остаточной нефти. Меры по поддержанию пластового давления, как называют нефтяники все эти приемы, помогают извлекать миллионотонные остатки и на других промыслах Кубани.

Надо сказать, в этом вопросе кубанские нефтяники на переднем крае одной из крупнейших общих проблем современной нефтяной науки и практики. Во всем мире в старых выработках таится вдвое больше нефти, чем извлечено из них за все время существования нефтяной промышленности. Заставить недра отдать то, что уже пройдено скважинами и взято на учет, но пока не дается в руки — большая задача, над решением которой бьются ученые-нефтяники не одной нашей страны.

Не все удается извлечь из недр при помощи воды или газа. Тяжелая, инертная нефть остается. Возможен лишь один путь: придать ей внутреннюю энергию подъема.

На Хадыжах и в «Черноморнефти» начались опыты по закачке в нефтяной пласт растворителей. Они должны растворить нефть, отделить ее от вмещающих пород, как снимаем мы, скажем, масляное пятно на костюме бензином. Ведь нефтяное месторождение — не подземное озеро, как многие полагают. Это пласт пористой породы, пропитанный нефтью, словно губка. Растворенная нефть станет легкой и свободно поднимется на поверхность. Расчеты показывают, что с помощью растворителя можно извлечь всю нефть залежи. Но чтобы получить ее практически, надо пройти сложный путь поисков, на котором неудачи и разочарования, наверное, будут более частыми попутчиками, чем удачи.

Мне подумалось: а ведь и всю Кубань в целом некоторые деятели, в том числе довольно видные, рассматривают как старые нефтяные выработки, давшие все, что могли. Появилось даже нечто вроде теории об иссякании здешних нефтяных пластов.

В самом деле Колыбель российской нефти Кубань — отмечает столетие своей нефтяной промышленности. Сто лет от колыбели — солидный возраст, ничего не скажешь. Непросто тут тягаться с молодыми, рвущимися вперед восточными нефтяными районами.

Я продолжаю свой путь по кубанским нефтяным долинам, старым и новым. Всюду встречаю людей, отнюдь не удрученных такой ситуацией. Наоборот, они полны энергии и надежд, словно только-только начинают открывать Кубань нефтяную. И открывают без громких слов. Валентин Васильевич Толмачев, главный геолог конторы бурения «Черноморнефти», рассказывал, как они в свое время «подкинули к старым промыслам кое-что новенькое».

В те годы, когда пошли на подъем промыслы Зыбзы и Глубокого Яра, переживающие свою «вторую молодость», юго-восточнее поселка Черноморского и ближе к горам по указаниям геофизиков были заложены две разведочные скважины — на въезде в станицу Калужскую и в станице Ново-Дмитриевской.

Праздничный день второго мая 1949 года у жителей Ново-Дмитриевской прошел беспокойно. Среди дня, когда в полном разгаре шло на улицах первомайское гулянье, раздался необычный гул. Он шел откуда-то из-под земли. Вдруг прямо среди станицы из скважин вырвался газовый фонтан. Как в смерче, закружились в нем камни и песок, вылетели из скважины, а потом провалились в тартарары бурильные инструменты.

Через восемь месяцев газовый фонтан еще большей мощности вырвался в станице Калужской. Он выбрасывал каждые сутки по три с половиной миллиона кубометров газа!

Тяжелые дни довелось пережить тогда калужанам. Жителей из той части станицы, которая примыкала к скважине, пришлось временно, в целях безопасности, выселить. Во всей станице было запрещено зажигать огонь, топить печи. Это в январе-то, в самый разгар зимы! Но и при таких строгих мерах опасность была велика. В газовом фонтане достаточно было камешкам, летящим с бешеной скоростью, удариться друг о друга или о металлический корпус вышки и выбить искру, чтобы все вокруг взлетело на воздух.

Два с половиной месяца, это сколько минут? Каждая из них могла быть последней для горстки людей, вступивших в единоборство с дьяволом, прорвавшимся на волю. Любая неосторожность, любой неверный шаг стали бы роковыми. Газ — не только динамитная бочка колоссальной разрушительной силы. Это, если хлебнуть ненароком, мгновенный и смертельный яд.

Два с половиной месяца, днем и ночью, шла война с фонтаном. Нефтяникам помогало все население станицы. Выдержка и организованность в конце концов победили. Фонтан был укрощен, запрятан в стальные трубы. Станица вернулась к нормальной жизни, колхозники взялись за свои работы. Стояла на дворе весна, надо было выезжать в поле.

Фонтаны в Ново-Дмитриевской и Калужской стали своеобразным салютом, который отметил рождение в начале 50-х годов нового богатого нефтяного месторождения — Ново-Дмитриевского. Газовые, нефтяные, газоконденсатные фонтаны[4] затем прорывались в этом районе один за другим. Вскоре разведчики передали эксплуатационникам солидную территорию, дающую фонтанную, самую дешевую нефть. А затем, когда границы месторождения были определены и промыслы окончательно посажены на место, нефтяники перешли к штурму глубины.

Живая кровь Земли

В те же годы на дороге, проложенной сто лет назад Новосильцевым для доставки нефти от промысла Кудако к станице Варениковской на водную магистраль — Кубань, каждый день можно было видеть пробегавшие еще затемно небольшие автобусы. Они плотно набиты крепкими загорелыми парнями в брезентовых спецовках и высоких забродных сапогах-вездеходах. Парни высаживались на болотистом берегу Кубани, перебирались в поджидавшие их баржи и катера, отправлялись вверх по реке, затем к противоположному берегу. Там, среди топких плавней, на сухом островке хутора Ханьков, в яблоневом саду виднелись островерхие палатки. К ним, пересев с барж на тракторы, запряженные в стопудовые сани, и направлялись через трясину парни из Ахтырской.

Палатки в яблоневом саду, тоже чуть не доверху набитые промазученными, прокопченными дымом костров парнями, были штабом, откуда полутысячная армия нефтяников начала штурм Прикубанских плавней. В них незадолго до того, в самом начале 50-х годов, разведчики открыли и оконтурили крупнейшее газонефтяное месторождение, названное по ближайшим станицам Анастасиевско-Троицким…

В приазовских степях, там, где Кубань, завершая свой почти тысячекилометровый путь, обрастает плавнями, на берегу ее стоит Славянск. Мне понравился этот новорожденный город, просторный и зеленый. Славянск, еще несколько лет назад числившийся станицей, славен многим. К нему примыкает давний и заслуженный совхоз «Сад-гигант». Славянск — как бы яблочная столица, известная и за рубежами страны. Здесь, по соседству, на плавнях образцово ведется рисосеяние. Но не это главное. Присмотришься к транспортным потокам, и видишь, что большинство машин заворачивает на одну из центральных улиц — к конторе «Приазовнефти». Сюда, как некогда в Рим, ведут почти все местные дороги. А отсюда свои пути — на бывшие плавни, где разместились промыслы Анастасиевско-Троицкого месторождения.

«Спутник» обегает по своей орбите, по кругу, пятьдесят два километра. Кому надо на какой-нибудь из промыслов, садится возле конторы «Приазовнефти» в «спутник». Этой машиной, регулярной как часы, доставляют на промыслы людей и почту. Если надо попасть туда вне расписания «спутника», можно ехать какой-нибудь попутной «разлетайкой» — грузовиком с брезентовым тентом. А в назначенное время, к смене и после смены, по шоссейным дорогам мчатся в бригады и из бригад вереницы автобусов с рабочим людом.

Мне надо на третий промысел, Троицкий, в бригаду коммунистического труда, которую возглавляет Александр Яковлевич Поддубный. Небольшое путешествие на «спутнике», и мне говорят: приехали. Вылезаю и с недоумением оглядываюсь. Где же промысел? У Поддубного, сказали мне, восемьдесят две скважины. По моим предположениям, если не лес, то, по крайней мере, рощица вышек должна быть. Причем у него, как и на всем Анастасиевско-Троицком месторождении, добыча фонтанная — значит, должны быть и фонтаны. Пока не вижу ничего, кроме чисто побеленной конторки. Молодой плодовый сад возле нее и цветничок с подметенными дорожками. Неподалеку несколько высоких металлических цилиндров с горизонтально проложенными трубами. Вот и все. А кругом широкая, мало чем приметная равнина.

Высокий, молодой. Густые, сросшиеся черные брови, как говорят, признак твердости характера. Открытое хорошее лицо, белозубая улыбка.

— Поддубный.

Он жмет руку, и я чуть не вскрикиваю от боли. Хрустнули суставы, побелели пальцы. Характер — не знаю, а рука у этого Поддубного, наверное, подстать прославленной в свое время руке его могучего однофамильца. Железная рука!

Поддубный смущенно улыбается:

— Извиняюсь, не рассчитал.

Знакомимся. Рассказываю о цели приезда, прошу показать мне промысел:

— Это, наверное, далеко?

— Нет, почему же, вот тут вокруг и промысел. Не похоже?

— А вышки, а фонтаны?

— Вышек нет, сдали в архив. А фонтаны для верности из труб не выпускаем. Прямо по трубам они идут на те вон групповые (он показал на цилиндры), оттуда в нефтепровод. Видите «елку»? О то и есть фонтанная арматура.

Он повел меня к небольшому сооружению из труб, несколько напоминающему издали велосипедную раму. Вблизи это трехметровый отрезок трубы, надетый на скважину. В него врезаны две горизонтальных трубы — «струны». На «струнах» несколько круглых задвижек — что-то вроде маленьких автомобильных «баранок», вот и все.

— Работает «елка», когда все нормально, на верхней «струне», — поясняет бригадир. — Нижняя на случай аварий. Задвижки регулируют поступление нефти, а саму нефть мы слушаем.

Поддубный взглянул на манометр, слегка повернул одну из задвижек. Потом приложил ухо к трубе. Я последовала его примеру. «Струна» звучала! Она несла шелест бегущего потока. Живая кровь Земли пульсировала упруго и ровно. Мой спутник, для которого все это отнюдь не было, как для меня, открытием, продолжал пояснения:

— Открытый фонтан теперь — редкая авария. За него нагорит кому надо по первое число. Вышка — тоже пережиток. В бурении они нужны, на старых промыслах еще держатся. Вышки, это что? Приспособление для ремонта, верно? Зачем же такую гору дефицитного металла держать столько лет над каждой скважиной: когда-то потребуется? У нас на промыслах, если нужен ремонт, вызываем «бакинец-2М», агрегат такой на гусеничном ходу. Отремонтировал, уехал, на промысле ничего лишнего, порядок.

Мы пошли к групповой, к тем высоким цилиндрам, в которые подается нефть от многих скважин. Двое возле групповой сосредоточенно мастерят что-то: черный кучерявый паренек в красной клетчатой ковбойке и жилистый крепкий старик в выгоревшем пиджачке. Это, говорит бригадир, Володя Некрут, самый младший в бригаде — слесарь, токарь и спортсмен, а самый старший — семидесятичетырехлетний плотник и слесарь Иван Евсеевич Безродный.

— Еще раз здорово, орлы, — подходя, приветствует их Поддубный. — Чего домой не едете, время давно вышло?

— Кончаем, — поднимаясь и вытирая ветошью руки, отвечает младший орел. — Тут мы с Иваном Евсеевичем придумали одну штуку, потом покажем.

Иван Евсеевич, скользнув по нас цепким взглядом, продолжает, стоя на коленях, прилаживать что-то.

— Не желает вот человек на пенсию, — нарочито громко, чтобы слышал, говорит о нем Поддубный. — Спокойной жизни сторонится.

— Та шо я буду робить на той пензии, — вскидывается старик. — Биля хаты лавкой штаны рвать, чи шо?

Он кончает работу, аккуратно складывает инструменты, подходит.

— Я тебе, Лександро Яковлич, душевно прошу, — продолжает он миролюбиво, — нэ кажи ты мени бильше, будь ласка, про ту пензию, хай вона сгорыть.

— Ладно, Евсеич, не буду, — прячет улыбку тот. — Значит, договариваемся при свидетелях: работать тут вместе аж до самого коммунизма?

— Та про мэнэ шо? — пришел старик совсем в доброе расположение духа. — Хай буде и до коммунизму.

За день пребывания на промысле я увидела, как богат он хорошими людьми. Это не только Володя Некрут и Иван Евсеевич, ломающие головы над очередным усовершенствованием. Каждый четвертый на промысле постоянно занимается рационализаторской работой.

Это Федя Муковоз. Феде пришлось работать непрерывно сутки, людей не хватало. Но когда пришел автобус со сменой, в нем не оказалось товарища, который должен был сменить Федю. Сменщик заболел. Федя остался на вторые сутки — за товарища.

На исходе вторых суток прибежал из соседней бригады паренек: «Что делать, Федя, пробка песчаная в скважине, может авария случиться. Не подмогаешь? Некого больше позвать». Федя остался и на третьи сутки.

Это Тамара Ветр. Замерщицу Тамару на одной из дальних скважин застала гроза. Девушка спряталась неподалеку в кустах, надеясь переждать. Вдруг где-то рядом ослепительно сверкнула молния, и сейчас же возле скважины появился огонь. Пожар! Тамара знала, что значит это слово для скважины, полной нефти и газа. Она принялась тушить расползающееся пламя, но увидев, что одна не справится, бросилась напрямик через потемневшие топкие плавни: «Скорее, скорее позвать людей на помощь, не дать скважине загореться!» Тамара то и дело проваливалась в трясину, падала, расцарапывая руки и колени, и снова бежала. Она успела вовремя. Скважину спасли.

Это десятки совсем разных по характеру и возрасту людей, для каждого из которых производство стало своим домом, где надо, чтобы все было как можно лучше. Это, наконец, сам Поддубный, бригадир и парторг промысла — душа всего нового, передового, что видишь тут на каждом шагу. Его бригада первой, еще в 1960 году завоевала звание коммунистической. Теперь и весь третий промысел носит звание коллектива коммунистического труда.

Четвертый горизонт

Я собиралась уезжать с промысла, когда к конторке подошла машина — Конев, главный инженер управления приехал.

С Валентином Дмитриевичем Коневым мы уже знакомы. Он рассказывал мне в Славянске об истории промыслов, о том, как была тут, в Прикубанских плавнях, открыта нефть, как шло ее освоение. Вся история у него на глазах. В «Приазовнефти» Конев с самого начала, с тех времен, когда бурились первые скважины.

Наш общий разговор, к которому присоединяется и старший инженер промысла Иван Иванович Чубов, возвращается к тому, как начинали.

— Все, что отсюда видно, — обводит Чубов широким жестом равнину, — когда мы пришли сюда, было залито водой. Болото: торф, под ним трясина. Камыши в несколько метров вышиной, дикие кабаны в них прятались, лягушки хором орали. Поверите, всего шесть лет назад вот в этих самых местах нефтяники убили подряд восемнадцать кабанов! Змей множество было. Трактора иногда кучами выворачивали. А около скважин сазаны водились — вода стояла местами до двух с половиной метров.

Я с новым интересом оглядываю обширную, до самого горизонта, равнину, словно чудом превращенную из хляби в твердь.

— Как осваивали? — продолжает Чубов. — Начали разбуривать на возвышенных местах. Поставили четыре насоса на понтонах, вырыли два канала. От реки дамбой отгородились. Валили камыш, тракторами перепахивали где посуше. Так на всех наших промыслах. Людей было мало, очень мало, работали сутками, но по восемь-десять скважин вводили каждый месяц.

— Помнишь, Иван Иванович, — вступает Конев, — как в Анастасиевской три трактора затянуло, одни трубы торчали. Что там тракторами, верхом, бывало, не всегда проедешь. Я сам однажды ехал верхом ночью да угодил в котлован. Еле вылез, за лошадиный хвост уцепился.

— А Аствацатурова, бывшего главного инженера, помните, в Ханькове подъемным краном из грязи вытаскивали? Хорошо кран поблизости оказался, будку с хлебом рабочим через канал краном передавали.

За комическими эпизодами в воспоминаниях бывалых людей огромная, неизмеримая и самоотверженная работа нефтяников. Они отгораживались от капризной реки, два-три раза в год выходившей из берегов, разрушавшей все их труды, и бурили скважины, прокладывали дороги и строили дома. Это была, выражаясь языком поэта, действительно работа адова. Здесь не было длинного рубля. Не было ни одного дня спокойной жизни в этой комариной трясине. Поэтому закреплялись, врастали корнями в эту неласковую землю те, кто не побоялся кровяных мозолей. Слабые, нестойкие быстро ретировались. Отстоялся крепкий, надежный коллектив.

Восемнадцать километров в длину, три километра в ширину — около пяти с половиной тысячи гектаров. Такой кусок новой земли подарили нефтяники стране, выжав из нее несколько миллионов кубометров гнилой воды. Солидный кусок жирной, полноценной целины, на которой с каждым годом увереннее поселяются колхозные хлеба, кукурузные и свекловичные плантации.

Нефтяники — первопричина того, что колхозная станица Славянская стала городом Славянском с газом и водопроводом, с асфальтом и многоэтажными зданиями. Но все это — побочные участки их преобразовательской деятельности. Главное — выросли на отвоеванной у плавней земле нефтяные «елки». В короткий, предельно насыщенный отрезок времени созданы промыслы, вооруженные передовой техникой. Они заняли видное место в добыче всей кубанской нефти.

Плавневая целина оказалась в этом смысле просто кладом. Шесть горизонтов, шесть нефтяных и газовых этажей открыли тут разведчики в 1952–1954 годах. Из них самый бесценный — четвертый горизонт. О нем я услышала еще в Краснодарском филиале Института нефтегазовой промышленности.

— Это наша драгоценность — четвертый горизонт «Приазовнефти», — сказали мне. — Уникальное месторождение, дающее редкостные по качеству масла. Сам пласт интересный, трехслойный. Снизу нефть подпирается водой, сверху на нее давит огромная газовая шапка в десятки миллиардов кубометров. Этот естественный мощнейший компрессор позволяет вести фонтанную добычу.

Нефтяники «Приазовнефти» продолжают наступление. Фронт их работ уже развернулся на двести километров. Разведочные буровые разбрелись по окрестным местам и особенно густо по Таманскому полуострову. Тамань, названная в свое время Менделеевым второй Калифорнией, привлекает их пристальное внимание. На нее, как на будущую кладовую нефти, указывал Губкин, предупреждавший, однако, что доберется к нефти на Тамани лишь тот, кто овладеет большими глубинами.

Не станут ли нефтяники «Приазовнефти» Колумбами этой новой Калифорнии?

Снова у колыбели

Следующая моя остановка в путешествии по стопам кубанской нефти в станице Каневской, на севере края. Ее называют газовой столицей Кубани. Несколько лет назад о газе в Краснодарском крае никто всерьез не думал. Известно, что он всегда сопутствует нефти. С каждой тонной нефти из скважины вырывается несколько десятков кубометров газа. Его так и называют: попутный.

Попутчик этот хлопотный и опасный, оставлять на воле, без присмотра нельзя: отравит воздух, может вызвать взрыв и пожар. Поэтому, как только буровая начинает давать нефть, попутный газ отводят по трубе в сторону и подносят огонь. Вспыхивает факел, который будет полыхать до тех пор, пока не иссякнет скважина. Еще недавно в кубанской степи, то и дело встречались негасимые огни. Неумные пииты воспевали их в свое время как маяки индустрии. А теперь всякий знает, что горит это не что иное, как золото, сырье для тысяч наиценнейших изделий химии, которое мы еще не научились использовать по-хозяйски.

И вот я в Каневской, у колыбели газовой индустрии края.

Когда кубанской нефти исполнится от рождения сто лет, газовая промышленность будет отмечать скромную дату: шестилетие. Я хожу по газовым промыслам, оборудованным современнейшими механизмами (а промыслов только по окрестным местам шесть), и думаю: не обгоняет ли шестилетнее дитя свою почтенную мамашу — промышленность нефтяную? У дитяти крепкая жизненная хватка и богатырский рост.

Вот она, первооткрывательница, скважина № 1, неподалеку от Каневской. В июне 1958 года ударил из нее мощный газовый фонтан. Первый в этом районе. А через год Кубань дала стране больше миллиарда кубометров невидимого топлива. К концу семилетия она будет давать больше двадцати миллиардов кубометров в год. Север края оказался насыщенным газом. Разведанные запасы составили четыреста миллиардов кубометров. Такими месторождениями могут похвастать немногие страны мира.

Новорожденный богатырь уже успел произвести в крае целый переворот. Кубань стала самым газифицированным районом страны. Отсюда, от Каневской, ведет начало тысячекилометровое кольцо газопроводов. Дешевое и легкое топливо идет по этому кольцу к сотням промышленных предприятий края, в городские квартиры и дома колхозников. Отсюда, из Каневского узла, протянулся газопровод на Ростов, в Донбасс, в Москву и Ленинград. Почти тридцать миллионов кубометров в сутки — могучая река, Ниагарский водопад кубанского газа проносится этой магистралью на север страны. Краснодарский край становится главной кочегаркой промышленных центров Российской федерации.

Но и это не все. Газ, лишь появившись на свет, ведет за собою на Кубань промышленность будущего — химию. Поднимаются корпуса предприятий, которые станут делать из газа множество красивых и нужных людям вещей. Расточительные факелы потухнут!

Так как же с «теорией» об иссякании кубанских недр? Мы говорим об этом с главным геологом Управления нефтяной и газовой промышленности Краснодарского совнархоза Сергеем Тихоновичем Коротковым. Ученик и последователь И. М. Губкина, он отметил в прошлом году тридцатилетие своей геологической службы на Кубани.

— Еще в 30-х годах, — говорит он, — Иван Михайлович настойчиво твердил нам, начинающим геологам, что нефть Кубани надо искать не только в верхних, миоценовых отложениях, но и постараться проникнуть в нижние горизонты, на более древние отложения, включая мезозой.

Прошедшее тридцатилетие и было временем, когда разведчики нефти осваивали все большие и большие глубины. Открытые за это время Хадыженское, Ильско-Холмское, Ново-Дмитриевское, Анастасиевско-Троицкое месторождения — ступеньки кубанских геологов в глубь земных слоев. Открытие на севере края целого района газоконденсатных месторождений — еще одна ступенька вниз. Залежи найдены в глубоких мезозойских пластах. За это выдающееся открытие С. Т. Коротков вместе с группой кубанских геологов, геофизиков и буровиков удостоен Ленинской премии.

Мое путешествие по путям кубанской нефти закончилось. Прошло несколько месяцев. Вдруг в одной из радиопередач слышу: «На Кубани открыто новое крупное месторождение газа — Некрасовское». Через некоторое время в газете заметка краснодарского корреспондента ТАСС: «Геологи Кубани одержали еще одну трудовую победу в честь Пленума ЦК партии. Недалеко от станицы Ладожской открыто новое газовое месторождение…»

Некрасовская, Ладожская — знакомые названия! Вспомнилась поездка на восток Кубани. Бессонная станица Темиргоевская — штаб нефтеразведки глубокого бурения № 2. А вокруг нее, в степи, далекие ночные огни — сгустки света, похожие на одинокие маяки. Мы едем к ним, и каждый сгусток света превращается в вышку разведочной буровой, освещенную огнями. Их несколько, буровых: Темиргоевские, Усть-Лабинские, Некрасовские, Ладожские… Возле каждой — незатихающий гул моторов, сосредоточенные лица людей. Сквозь обвалы и обводнения, через тысячи преград и неожиданностей разведчики пробивались на новую, еще не испытанную глубину. Они бурили уже второй год, днем и ночью, в летний зной и зимнюю стужу, но смогли мне тогда сказать лишь о своих разочарованиях. Однако надежда не покидала их.

Так, значит, надежда победила? Хочется узнать об этом больше и точнее. Пишу в Краснодар, в Объединение нефтяной и газовой промышленности. Ответ приходит незамедлительно: «Да. Некрасовская скважина № 1 на глубине в 3550 метров вскрыла три газовые залежи. По ориентировочным данным, запасы газа в этом месторождении составляют больше 60 миллиардов кубометров. На Усть-Лабинской площади также вскрыто крупное газовое месторождение. Открыта новая крупная газовая провинция».

Итак, еще одна победа, теперь на востоке. Она подтверждает предположение ученых, что кубанские недра — это единый газовый бассейн, таящий колоссальные запасы. У колыбели его открытия стоит сегодня трудовая Кубань.

Юрий Авербах

НА «ОСТРОВЕ ГИГАНТОВ»

Очерк

Рис. Б. Диодорова и Г. Калиновского

Вместо пролога

Югославия. 1958 год. Лазурный берег Адриатического моря. Город Дубровник. Здесь проходит очередной конгресс ФИДЭ — международной организации, объединяющей шахматистов многих стран мира. Президент ФИДЭ — шведский адвокат Фольке Рогард, держа в руке символ своей власти — деревянный молоток и этим похожий на аукциониста, вопрошает делегатов:

Кто возьмется за организацию турнира претендентов 1962 года?

Молчание. Делегаты вполголоса переговариваются между собой, но никто не просит слова. Организация крупных шахматных турниров в капиталистических странах — хлопотливое дело. Ведь средства приходится добывать путем сборов и пожертвований среди любителей шахмат. Взять на себя эту задачу — риск, и немалый. А вдруг не соберешь денег.

— Итак, кто же возьмется за организацию турнира? — взывает к делегатам президент.

Руку поднимает голландец Ван-Стеенис.

— От имени шахматной федерации Нидерландских Антилл я имею честь сообщить, что эта федерация готова принять на себя расходы по организации турнира претендентов и провести его на острове Кюрасао.

Кюрасао так Кюрасао. Последовала обычная процедура.

— Есть еще предложения? Нет? Ставлю на голосование. Кто против? Нет?

Президент ударяет молотком по гонгу.

— Решено. Турнир претендентов на матч с чемпионом мира по шахматам в 1962 году состоится на острове Кюрасао.

Почему на Кюрасао?

Как только выяснилось, что мне придется ехать на Кюрасао, я поспешил заглянуть в Большую Советскую Энциклопедию. Из более чем короткой справки удалось узнать, где находится остров и кому принадлежит, кто его обитатели и чем они занимаются. К сожалению, в справке не сообщалось, есть ли на острове шахматисты. А то, что они были, не вызывало сомнений. Однажды в Центральном шахматном клубе, что находится в Москве, на Гоголевском бульваре, зазвонил телефон:

— Алло! На проводе Кюрасао. Говорит президент шахматной федерации острова. Попрошу к телефону кого-нибудь из шахматной федерации СССР. Мне нужно уточнить кое-какие вопросы, связанные с приездом советских шахматистов на Кюрасао.

В мире есть немало мест, связанных с историей шахмат. Небольшой английский курортный городок Гастингс известен не только тем, что почти тысячу лет назад там на туманных берегах высадился Вильгельм Завоеватель, но и тем, что там уже много лет подряд перед Новым годом проводятся традиционные шахматные турниры.

Я помню, как в 1960 году, когда мне пришлось играть в Гастингсе, мэр города на торжественном открытии турнира полушутя-полусерьезно объяснил, что на древнем гербе Гастингса (крепостная башня и рядом три льва) крепостная башня представляет собой шахматную фигуру — ладью.

Шахматную славу Гастингса делят аргентинский курорт Мардель-Плата, голландский городок Бевервийк, итальянское местечко Бенедетто-дель-Тронто, горный курорт на озере Блед и много других мест, где регулярно проводятся традиционные международные турниры.

Шахматисты привыкли к тому, что крупнейшие соревнования организуются в Советском Союзе, Югославии, Голландии, Швеции. Эти страны известны интересом к древней, мудрой игре и большими шахматными традициями. Но откуда вдруг возник интерес к шахматам на Кюрасао, малоизвестном острове Карибского моря? Как местным шахматистам удалось собрать значительные средства для проведения турнира претендентов? Ответы на эти вопросы мы получили, как только прибыли на Кюрасао. На следующее после приезда утро, когда лучи тропического солнца еще не представляли большой опасности для нашей кожи, мы с Кересом отправились немного побродить по столице острова — городу Виллемстаду. В двух минутах ходьбы от нашего отеля оказались торговые ряды, где было полным-полно всяких лавок и магазинов. Во многих из них товары были развешаны прямо на улице, и продавцы, а может быть, хозяева этих лавок, стоя у входа, зазывали покупателей. Перед въездом в торговые ряды висел известный каждому шоферу знак «кирпич» — проезда нет, и покупатели, прогуливаясь, могли свободно глазеть по сторонам на витрины, не опасаясь попасть под автомашину.

Один магазин с громким названием «Эльконтиненталь» невольно привлек наше внимание. На его витрине вместе с часами, браслетами, брошками и клипсами соседствовала шахматная доска и фотография. На фотографии элегантно одетый господин в белом смокинге и черном галстуке-бабочке давал сеанс одновременной игры.

Приглядевшись, Павел Петрович воскликнул:

— По-моему, это Алехин!

Пока мы разглядывали фотографию, из дверей магазина вышел невысокий седой человек и подошел к нам.

— Хелло, мистер Керес и мистер Авербах! Я видел, как вы вчера приехали. Рад вас приветствовать на нашем острове, рад с вами познакомиться. Якобо Фрухтер — негоциант.

Он быстро затараторил по-английски.

— Не правда ли, интересный снимок? О, это было много-много лет тому назад, когда наш остров посетил чемпион мира Алехин. Я тогда был единственным, кто с ним в сеанс сыграл вничью, — не без гордости сообщил он.

— Сейчас я в шахматы почти не играю — дела, бизнес; но шахматы люблю и хороших шахматистов уважаю. Когда наши любители шахмат задумали осуществить на Кюрасао турнир претендентов, мы их поддержали, дали деньги, и вот лучшие шахматисты мира здесь.

— А кто это мы? — спросил я.

— Кто это мы? — удивленно переспросил он.

— Ах да, вы ведь из другого мира. Мы — это деловые круги острова, бизнесмены.

— Неужели у вас все бизнесмены — любители шахмат?

— Нет, конечно, не все, — засмеялся он. — Большинство даже не знает, как ходит конь, но зато они очень хорошо разбираются в жизненных комбинациях. Говоря языком шахмат, эта помощь — двухходовая комбинация с временной жертвой пешки, чтобы выиграть фигуру. На нашем острове много отелей и пансионов, магазинов и ресторанчиков. Все это рассчитано на богатых туристов. Но как привлечь туристов на Кюрасао? Для этого нужна реклама-паблисити. Реклама солидная и продолжительная. А ваш турнир и должен выполнить эту роль, принести острову всемирную известность и привлечь внимание туристов.

Так вот оно что! О своих кошельках в первую очередь думали бизнесмены острова, когда поддержали казавшуюся совершенно фантастической идею небольшой группки местных любителей шахмат провести турнир на Кюрасао. О наплыве постояльцев мечтали владельцы отелей и пансионов, о наплыве покупателей грезили хозяева магазинов и лавок.

Так местный негоциант дал нам наглядный урок политической экономии капиталистического мира.

Впрочем, мы были бы несправедливы к местным шахматистам, если бы сказали, что средства дали только бизнесмены. Многие жители острова также внесли свой вклад в фонд турнира. Даже местные власти оказали некоторую помощь.

Что такое Кюрасао?

Чем примечателен остров Кюрасао? Едва заметен он даже на больших картах западного полушария — маленькое пятнышко в Карибском море к северу от южноамериканского материка, примерно в семидесяти пяти километрах от берегов Венесуэлы. Когда мы впервые увидели его с большой высоты из окна самолета, то оказалось, что он имеет форму стельки, тянущейся, с северо-запада на юго-восток. Длина острова около шестидесяти километров, ширина меняется от двенадцати в широкой части до четырех километров в самой узкой. Северный берег острова ровный и гладкий, южный — весь изломан.

С птичьего полета хорошо видно, что в южной части острова один из таких глубоко вдающихся в сушу изломов, расширяясь на несколько рукавов, образует огромный внутренний водоем. На берегах его сгустки красных черепичных крыш, десятки дымящих труб и сотни — да, да, сотни нефтехранилищ, удивительно напоминающих, когда на них смотришь с самолета, расставленные правильными рядами белые шашки.

Этот водоем является четвертой в мире по величине естественной гаванью. Пусть в море бушует шторм — в гавани всегда спокойно. Вокруг гавани раскинулась столица острова — город Виллемстад.

Аэродром Хато расположен в центральной, узкой части острова. Первое наше впечатление о Кюрасао, когда мы ступили на его землю, было не особенно радостным. Немилосердно жарило солнце, сапфиром и бирюзой сверкало море, но кругом была степь, голая, холмистая степь. Выгоревшая, порыжевшая, лишенная травы земля, худосочные, уродливо изогнутые деревья с мелкой, почти не дающей тени листвой. И кактусы, кактусы, кактусы…

О, кактусы безусловно доминировали в пейзаже. Это были не те карлики, которые мы иногда видим в нашей стране у любителей диковинок в горшках на окнах. Нет, здесь обитали Гулливеры из рода кактусов, стройные растения в несколько метров высотой с протянутыми к солнцу толстыми, мясистыми ветками.

Дружеская встреча, устроенная местными шахматистами, повысила наше настроение. Тут были и теплые слова в наш адрес, среди которых чаще всего повторялось «бонбини», что на местном диалекте — смеси испанского и португальского языков с добавлением голландского и английского — означает «добро пожаловать». Был и ликер «Кюрасао», им по старинному местному обычаю угощают приезжающих.

От аэродрома до города тридцать минут езды на машине. Извилистая лента шоссе вьется среди низких серо-зеленых холмов, и, будто в почетном карауле, вдоль шоссе стоят навытяжку гигантские кактусы. Изредка попадаются домики местных жителей. Это простенькие глинобитные постройки с окнами без стекол. Здесь так жарко, что надо прятаться от солнца, и от проникновения его лучей окна защищены деревянными ставнями с узкими поперечными щелями. Такие же прорези и на дверях, чтобы в комнатах не было темно. В некоторых домиках нет даже окон, есть только деревянная с обязательными поперечными прорезями дверь. Около домиков зелени больше, высятся стройные кокосовые пальмы. Участки отделены один от другого заборами из мелких кактусов. Колючки у кактусов острые, и такой забор, по-видимому, рвет штаны не хуже колючей проволоки.

Но вот местность приняла цивилизованный вид. Сначала появились огромные щиты реклам, затем по краям шоссе замелькали одноэтажные белоснежные коттеджи, правильными кубами выстриженные кустарники, аккуратные садики с коврами красных и желтых цветов и с ровными травяными газонами. Мы въехали в город.

Проезжая по берегу гавани, на одном из перекрестков, рядом с большим красным зданием на белых столбах-опорах, напоминавшем избушку на курьих ножках, мы увидели любопытный памятник явно абстракционистского толка. Обращенные в разные стороны стояли шесть разновысотных треугольников, а на вершине каждого из них какие-то странные фигуры, напоминавшие схематически изображенных чаек. Увидев мой недоуменный взгляд, ехавший со мной директор турнира Шоттельндрейер спросил:

— Ну как, нравится? Это памятник, воздвигнутый в честь автономии островов. Шесть парящих чаек символизируют шесть островов. Чайки, сидящие на вершинах больших треугольников, олицетворяют три больших острова — Кюрасао, Бонайре и Аруба; чайки, сидящие на маленьких треугольниках, — три маленьких острова — Сен-Мартен, Синт-Эустатиус и Саба. До недавнего времени эти острова были колонией Голландии. Автономию они получили всего девять лет назад и вместе с Голландией и Суринамом входят на автономных началах в Голландское королевство. На острове есть выборное правительство, но есть и назначаемый голландской королевой генерал-губернатор.

Несколько позже я убедился, что политическую эволюцию острова можно проследить по местным монетам. Как-то мне в руки попали три пятицентовые монеты, три никелевых квадратика со скругленными краями. Решетки монет отличались только годом выпуска — 1943, 1948, 1957, но на орле надписи были совершенно разные. На первой монете по кругу вычеканенной апельсиновой ветки (местная достопримечательность — ликер «Кюрасао» производится из апельсиновой цедры) надпись: «Голландское королевство». На следующей монете вокруг той же ветки: «Монета Кюрасао». В 1948 году все шесть островов под общим названием Кюрасао были еще голландской колонией, но, как видите, надпись «Голландское королевство» была уже не популярной. И действительно, после второй мировой войны на островах развернулось сильное движение за то, чтобы стать хозяевами в собственном доме.

В 1954 году после долгих, со всевозможными оттяжками и проволочками со стороны голландцев переговоров была провозглашена, наконец, автономия островов, и они получили самоуправление.

Пушки, Чессрум и «белые вороны»

В гавань Виллемстада корабли проходят через узкий естественный канал, называемый заливом Святой Анны. У самого входа в залив, на берегу, крутые каменные стены. Со стен на проходящие суда смотрят жерла старинных чугунных пушек. Когда-то эти пушки несомненно представляли грозную силу, но сейчас они выглядят мирно и безобидно. Этот морской форт, в незапамятные времена преграждавший непрошеным гостям вход в гавань, стал на Кюрасао нашим домом. Здесь мы жили, здесь проходила игра.

Но пусть читатель не думает, что нам пришлось ютиться в сырых, каменных казематах. От прежней крепости остались только пушки и стены. На территории форта совсем недавно выстроен вполне современный отель «Кюрасао интерконтиненталь». Отель принадлежит американским хозяевам (фирма «Интерконтиненталь хотельс» владеет отелями в различных частях земного шара) и рассчитан в основном на богатых туристов. Достаточно сказать, что стоимость номера здесь почти в три раза дороже, чем в приличной европейской гостинице, да и питание в местном ресторане «Морской форт» по европейским масштабам стоит баснословно дорого.

Пушки и крепостные стены в сочетании с морем, кактусами и пальмами придают этому отелю необходимую экзотику. Каждое утро около находящегося прямо на террасе отеля небольшого бассейна с проточной морской водой служащие-негры расставляют деревянные складные лежаки с мягкими паралоновыми матрацами и рядом укрепляют разноцветные зонты-тенты.

Позавтракав прямо на воздухе, в купальниках и трусах, туристы спешат занять места на лежаках и время от времени, разомлевшие от жары, окунаются в воду. В полдень бассейн напоминает аквариум рыбного магазина. Там все стараются спрятаться от солнца.

Настоящего любителя плавания такое купание, конечно, удовлетворить не может. Чтобы хорошо искупаться, туристы едут на машинах в водный клуб «Пискадера», где за соответствующую плату можно поплавать прямо в море, правда в огороженном решеткой пространстве (в порт заплывают акулы и барракуды). Вечером к услугам туристов бар со звонким названием «Киникини» и казино. В баре можно выпить и потанцевать под южноамериканский джаз, а в казино манят попытать счастья игорные автоматы — «джекпоты», зеленые столы для азартной карточной игры «блекджек», напоминающей игру «в очко», и, конечно, вертящийся красно-черный диск рулетки. Игорные автоматы, очень похожие на кассовые аппараты, по-видимому, с легкой руки кого-то из проигравших зовут «однорукими бандитами», так как у них практически невозможно выиграть. Но, судя по тому, что казино процветает, не лучше успехи у туристов при игре в карты или в рулетку. Любопытно, что местным жителям играть в казино не разрешается.

С началом турнира в отеле появилась новая забава. Рекламные проспекты известили туристов, что «сегодня и ежедневно» в отеле «Кюрасао интерконтиненталь» можно увидеть борьбу «юноши из Бруклина» с пятью советскими гроссмейстерами. Один из небольших залов отеля был переоборудован для турнира, и на его стене появилась надпись: «Чессрум». Когда мы впервые посетили Чессрум, то были разочарованы: это была самая обыкновенная шахматная комната, какие есть у нас в заводских клубах и домах культуры. Число стульев для зрителей в ней навряд ли было больше трех десятков, и эти места занимали те, кто приходил раньше. Остальные следили за игрой стоя. Впрочем, основная масса зрителей предпочитала наблюдать за ходом борьбы на открытом воздухе, где на террасе отеля по соседству с пушками и пальмами были установлены большие демонстрационные доски.

Среди посетителей турнира было много настоящих любителей шахмат. Вот, например, один из лучших шахматистов острова уже немолодой негр Шоб, по профессии — шофер такси. Несмотря на то что самые выгодные часы для работы шофера такси — это вечер, он, теряя в заработке, каждый вечер проводил на турнире.

— Встречи гроссмейстеров для меня — большая школа, и я хочу как следует научиться играть, — говорил он.

И среди богатых туристов были такие, которые с большим интересом следили за игрой, но чаще это были «белые вороны», которых привели к шахматным доскам скука или простое любопытство.

Как-то, ужиная в ресторане отеля, я невольно оказался свидетелем любопытного разговора. Вернее, говорил только один человек, толстый мужчина с красным лицом и мясистым угреватым носом. Он настойчиво доказывал своему собеседнику, что не верит в успехи русских в освоении космоса. В этот день в газетах появилось сообщение о полете американского космонавта Карпентера, и толстяк, держа в руках последний номер «Нью-Йорк тайме», восклицал:

— Вот, я вижу, этот парень действительно был в космосе. На старте присутствовали журналисты, запуск ракеты показывался по телевидению. А русским я не верю. Это все пропаганда!

Интересно, что скажет этот Фома неверующий теперь, после полетов Николаева и Поповича, Терешковой и Быковского!

Я не дослушал конца разговора, мне нужно было спешить, и, расплатившись, вышел.

Через некоторое время на террасе, у демонстрационных досок, я снова увидел эту пару. Толстяк разглагольствовал и здесь:

— Интересно все-таки наблюдать за чемпионами. На лицах напряжение, внимание сконцентрировано, видно, ребята толковые, раз головой деньгу зашибают.

— А вы-то сами играете? — спросил его собеседник.

— Да, я игрок, — самодовольно засмеялся толстяк, — но на бирже. А шахматы для меня — темный лес.

«Санта-Мария», красная ракушка,

пассадо и опасности купания

Виллемстад — один из оживленных торгово-пассажирских портов западного полушария, расположенный на пересечении многочисленных морских путей. Каждый день мимо наших окон проплывали в обе стороны десятки судов под флагами различных стран. В базарные дни сюда спешили груженные рыбой, овощами и фруктами утлые венесуэльские парусники. Войдя в залив, у специальной пристани они подвергались таможенному осмотру, а затем пришвартовывались на «фишмаркит» — морском базаре, где прямо с лодок шла бойкая торговля. «Фишмаркит», особенно рано утром, представляет собой очень живописное место. Здесь обычная для базаров сутолока, разноязыкий говор, яркие краски и целая гамма запахов. Вдоль длинного, во всю набережную, прилавка, как возы на деревенской ярмарке, стоят парусники. На прилавках груды апельсинов, яблок, помидоров, сладкого картофеля и папайи, но особенно много бананов. Бананы эти самых разнообразных размеров, от карликов светло-зеленого цвета с палец величиной до желтых гигантов сантиметров двадцать пять — тридцать длиной. Немного поодаль торгуют только что пойманной свежей рыбой.

Время от времени в порт важно и степенно, с музыкой входили пассажирские лайнеры, и тогда город подвергался нашествию туристов. Вооруженные фото- и киноаппаратами, туристы растекались по улицам, снимая на пленку все живое и мертвое, и обычно посещали наш отель. Отель готовился к их нашествию, и в казино рулетка начинала крутиться с самого утра.

Как-то ранним утром, в начале турнира, когда шумная толпа туристов высыпала на террасу отеля, один из судей турнира, загоравший у бассейна, вдруг вскочил и, одеваясь на ходу, бросился к турнирному залу.

— Закройте двери! — закричал он. — А то туристы все растащат на сувениры! Я их знаю!

В один из жарких дней, когда мы, как обычно, скрывались в бассейне от духоты и зноя, перед входом в залив появился огромный пассажирский лайнер с зеленой полосой на трубе. Все, кто был на террасе отеля, бросились на парапет крепости, чтобы посмотреть, как красавец корабль будет входить в гавань. Когда лайнер медленно проплыл мимо нас, на его корме хорошо видны были золотые буквы: «Санта-Мария». Лиссабон».

Как в этот момент я пожалел, что у меня не оказалось при себе фотоаппарата! Ведь это была та самая легендарная «Санта-Мария», восстание на которой показало всему миру, что в Португалии зреет оппозиция диктаторскому режиму Салазара.

Залив Святой Анны делит столицу на два района — Пунду и Отрабанду. Связь между ними поддерживается посредством оригинального раздвижного понтонного моста «Королева Эмма». По сигналу подходящих кораблей мост разводится. Одна из крайних опор моста установлена на шарнире, и, медленно вращаясь вокруг него, мост плывет на понтонных лодках и пришвартовывается к одному берегу, освобождая путь кораблям. Тогда на крепостной стене у входа в залив светофор загорается зеленым светом. Путь свободен.

Около моста вечно толкутся туристы. Движение в заливе оживленное: не проходит и часа, чтобы мост хотя бы раз не разводился. Часто, отправляясь в Отрабанду, в кинотеатр «Вест-Энд», нам приходилось добираться назад в Пунду на маленьких, напоминающих наши речные трамваи катерах.

Напротив отеля «Кюрасао интерконтиненталь» — высокая каменная стена с бойницами, из которых высовываются жерла старинных чугунных пушек. Это форт Амстердам, одно из первых укреплений, воздвигнутых голландцами на острове. Теперь здесь помещается резиденция генерал-губернатора, и перед главными воротами форта дежурят вполне современные солдаты с автоматами и в касках. Над резиденцией колышется национальный флаг Голландской Вест-Индии — на белом фоне красная и синяя полосы, расположенные перпендикулярно. На синей полосе шесть звезд, по числу островов, входящих в Нидерландские Антиллы.

И наш отель, и резиденция генерал-губернатора находятся в Пунде — торговом районе острова. В рекламных проспектах Пунду называют «раем для покупателей». На прилавках многочисленных магазинов Пунды соревнуются между собой товары со всех концов земного шара — американские, японские, немецкие, французские, английские.

В мире есть несколько мест, где торговлю можно вести беспошлинно — «дьюти фри» и товары не имеют наценок, иногда сильно удорожающих их стоимость. Это так называемые «открытые порты», как Аден, Сингапур. К ним же относится и Кюрасао.

Официальной монетой на Кюрасао считается гульден или гильдер, но не голландский, а свой, в два раза больший голландского; наравне с местными деньгами имеют хождение и «гринбэки», как здесь зовут американские доллары. Во многих лавках, чтобы привлечь американских туристов, при оплате долларами делается скидка.

Во время нашего пребывания на острове происходили выборы в местный парламент. Борьба шла между двумя основными партиями — социал-демократической и национальной. Сторонники социал-демократов ходили в соломенных шляпах, выкрашенных в красный цвет, их противники — в серый. Во время предвыборной кампании во многих магазинах стояли для продажи рядом две горки шляп — красных и серых, на любой политический вкус покупателя.

По-своему откликнулись местные негоцианты и на шахматный турнир. При оформлении витрин стала заметной «шахматная тема». Появились портреты гроссмейстеров, клетчатые флажки с черным конем — эмблемой турнира, шахматные доски, шахматные книги.

Но всех, пожалуй, «переплюнул» один обувной магазин. В его витрине была выставлена шахматная доска, на которой красовалась пара ботинок и была надпись: «Лучший ход вы сможете сделать только в ботинках, купленных в нашем магазине».

Наиболее частые гости на Кюрасао приземистые танкеры. Войдя в гавань, они направляются к северным пристаням, где сереют громады бесчисленных нефтехранилищ и высятся переплетения труб нефтеперегонного завода. На трубах и нефтехранилищах эмблемы исполинские красные ракушки. Бензозаправочные станции с красными ракушками на стенах мне приходилось встречать на дорогах многих капиталистических стран. Красная ракушка — эмблема англо-голландской нефтяной компании «Ройял датч-Шелл». Как ракушка к днищу корабля присосалась эта компания к естественным богатствам малоразвитых стран и выкачивает оттуда черное золото.

На Кюрасао своей нефти нет. Она ввозится на танкерах из Венесуэлы и частично из Колумбии. На заводе в Кюрасао! сырая нефть перерабатывается и в виде бензина, керосина, дизельных топлив и масел развозится по всему свету, принося компании немалые барыши, а львиная доля этих доходов отправляется в банки Лондона и Амстердама.

Несмотря на то что Кюрасао перестало быть колонией, следы колониального режима заметны на каждом шагу. Население острова многонационально, здесь обитают представители примерно пятидесяти различных национальностей, но подавляющее большинство жителей — восемьдесят процентов — негры и мулаты. Цветное население, в основном на низкооплачиваемых работах, — рабочие нефтеперегонных заводов, докеры в порту, шоферы, швейцары и горничные в отелях.

Голландцев на острове всего десять процентов, но почти все командные, хорошо оплачиваемые должности в их руках.

Немного поодаль от нефтеперегонного завода — ряды чистеньких, окруженных зеленью просторных коттеджей. Это Эммастад — поселок администрации завода, голландцев. Он отгорожен от остального мира забором из проволоки, как бы подчеркивая особую позицию голландцев на Кюрасао.

Нефтеперегонный завод. Его вечно дымящие трубы выпускают клубы дыма. Неужели сажа оседает здесь на домах и садах, пачкает одежду прохожим, как во многих городах мира? Отнюдь нет! Над островом Кюрасао постоянно дуют пассадо, пассаты, — северо-восточные ветры. Они уносят далеко в море гарь и копоть. Вечером, когда заходит солнце, обычно бывают заметны темные облака, плывущие от острова вдаль.

Пассадо заметно влияют на климат Кюрасао. Обдувая остров, они смягчают жару. Правда, в туристских проспектах сказано, что ртуть в термометрах на острове не поднимается выше 30 градусов по Цельсию, что несколько приуменьшено. В некоторые дни, когда ветер временами утихал, жара достигала 40 градусов, причем коренные жители утешали нас, что в августе и сентябре температура бывает еще выше. Однако по сравнению с тропиками, скажем Юго-Восточной Азии, здесь мала влажность и переносить жару значительно легче, чем там. Несмотря на постоянно дующие ветры, над Кюрасао никогда не проносятся ураганы — харрикейны, этот страшный бич островов Карибского моря, источник многих бед и несчастий. Выгодно отличает Кюрасао от других тропических островов полное отсутствие москитов, ядовитых змей и насекомых.

Сухой климат не позволяет развивать на острове сельское хозяйство. Влаги выпадает мало, источников пресной воды нет, а под землей вода залегает на больших глубинах.

Помню, как я был удивлен, увидев в день приезда у себя в номере на умывальнике просьбу администрации: «Не тратьте воду без особой необходимости».

Пресная вода на острове добывается на перегонном заводе из соленой морской воды и является заметной статьей расхода в бюджете местных жителей. По длинным трубам пресная вода гонится в глубь острова в «кануку», как здесь называют сельскую местность, и хранится в больших резервуарах. Водяные насосы приводятся в движение ветряными двигателями. Так пассадо помогают и в снабжении водой.

Как-то в свободный от игры день мы совершили круговую поездку на автобусе по острову. Это путешествие заняло всего около трех часов. Селений в «кануку» мало. Почти все население острова сосредоточено в Виллемстаде и его окрестностях. На острове всего несколько небольших плантаций.

В середине пути, когда все начали изнемогать от жары, дорога вышла на берег моря, и перед нашими глазами открылась лагуна с прекрасным песчаным пляжем.

— Купаться, купаться! — в один голос закричали все. Осторожно ступая ногами по дну, я вошел в воду. Нас предупреждали, что надо двигаться очень осторожно, чтобы не наступить на морских ежей. Один из пассажиров нарушил эту заповедь, быстро вбежал в воду и был немедленно наказан — ему в ногу впились несколько черных, тонких иголок. Несмотря на то что его немедленно отвезли к врачу, он потом целую неделю ходил хромая. После этого несчастного случая мы уже не искушали судьбу и предпочитали купаться в специально отгороженных, очищенных местах.

Ни с чем не сравнимое удовольствие доставляет на Кюрасао подводное плавание. Стоит только, вооружившись водонепроницаемыми очками, погрузиться на дно, как попадаешь в чудесный безмолвный сказочный мир с фантастическим сочетанием красок, света и тени. Яркие лучи тропического солнца, пробиваясь сквозь толщу воды, освещают причудливые заросли кораллов, на белоснежном песке лежат морские звезды и, ощетинившись, притаились морские ежи, едва-едва колеблются зеленые водоросли, и на этом фоне блестят в солнечных лучах мириады рыб всех цветов и оттенков, которые можно встретить только в тропиках — красные, синие, зеленые, желтые, с полосками и без них. Изредка, когда на дне мелькает тень крупной рыбы, мелкота шарахается в сторону, и тогда краски переливаются, как в калейдоскопе.

Загадка Питера Стайвезанта

Однажды, проходя по одной из улиц Виллемстада, я увидел небольшую статую. На пьедестале в полный рост был изображен человек в старинном камзоле и парике, с суровым, мужественным лицом. Опершись на палку, он стоял, устремив взор вдаль, туда, где плещется и шумит Карибское море.

В самом памятнике не было ничего особенного, но меня удивило в нем то, что изображенный человек был калекой. Одна нога была у него отрезана по колено, ее заменяла деревяшка. Подойдя поближе, я смог прочесть надпись на пьедестале «Питер Стайвезант».

Кто был этот хромой человек? Чем заслужил он право стоять на пьедестале и напоминать потомкам о себе?

Прошло несколько дней. Я забыл про необычный памятник, как вдруг случай мне напомнил о нем. Однажды поздно ночью я задержался в пресс-центре турнира, ожидая вызова «Вечерки», чтобы передать на родину очередную информацию о ходе турнира.

Я не один оказался «в ночной смене». В пресс-центре находились еще двое — корреспондент голландских газет мастер Витхаус и американский гроссмейстер Бисгайер. Оба они склонились над пишущими машинками. Когда стрелка часов перевалила за цифру два, Витхаус встал и, сладко потянувшись, провозгласил:

— Объявляю перекур!

Я не ручаюсь, что он употребил именно это типично русское выражение, но смысл его слов был таким.

Сунув руку в карман, он вытащил пачку сигарет.

— Прошу! Сигареты «Питер Стайвезант». Высший сорт. Прима.

«Что такое! Опять Питер Стайвезант!» — невольно подумал я.

— Берри! А почему ваши сигареты называются «Питер Стайвезант»?

— О, Питер Стайвезант — это легендарная фигура в истории Голландии, вроде голландского Колумба.

В разговор вмешался Артур Бисгайер.

— Питер Стайвезант! Да это имя в Нью-Йорке знает каждый мальчишка. Он был губернатором поселения голландцев на полуострове Лонг-Айленд в Северной Америке, названного ими Новым Амстердамом.

Это было, кажется, в XVII веке. Вокруг поселений голландцев обитали племена индейцев, и Стайвезанту приходилось не раз сражаться с ними. На склоне лет этот суровый человек испытал горечь поражения. Когда во второй половине XVII века между Англией и Голландией вспыхнула война, перед Новым Амстердамом появилась английская эскадра и огнем из пушек заставила голландцев капитулировать. Захватив Новый Амстердам, англичане переименовали его в Нью-Йорк. Так что фактически Стайвезант был одним из первых губернаторов Нью-Йорка.

— А за что ему поставили памятник здесь, на Кюрасао?

Вопрос остался без ответа.

С нетерпением ждал я свободного дня, чтобы отправиться в местный музей. Там, мне казалось, удастся получить нужные сведения.

Музей меня разочаровал. В его коллекциях не чувствовалось ни правильного отбора, ни системы. Несколько маленьких комнат были заставлены морскими коваными сундуками вперемежку с мебелью, характерной для жилищ голландцев XVII века. На стенах висело старинное оружие, на стендах стояла посуда, и под стеклянными колпаками белели распущенные паруса игрушечных каравелл и фрегатов. Музей не давал никакого представления об истории острова. Это была какая-то лавка древностей. Уже уходя, в одной из комнат под названием «старинная голландская кухня», где были выставлены различные предметы кухонной утвари, среди видавших виды горшков и сковородок я неожиданно узрел «земляка» — почерневший, изрядно помятый медный самовар. Приглядевшись, я с трудом смог разобрать выбитую на его некогда пузатом боку медаль Нижегородской ярмарки и фабричное клеймо: «Самоварная фабрика Ивана Алексеевича Козлова из Тулы».

Вот это была действительно загадка! Какими ветрами занесло самовар на Кюрасао? Как он попал в музей?

Посещение музея не решило проблемы Питера Стайвезанта, и тогда я стал действовать самым простым и естественным путем — методом опроса. Мне здорово повезло. Примерно с третьей попытки я нашел нужного человека.

Мой друг Уолтер

В один из первых дней нашей жизни на Кюрасао в холле гостиницы ко мне обратился смуглый молодой человек с черными волнистыми волосами.

— Извините, вы, кажется, из Советского Союза?

— Да.

— Вы не захватили с собой марки вашей родины?

Марки у меня были: к нам приходило немало писем от родных, знакомых и просто болельщиков, желавших успеха в турнире советским шахматистам.

Так я познакомился с Уолтером Маркена служащим одного из туристских агентств, «обитавших» на первом этаже «Кюрасао интерконтиненталь», где-то между салоном красоты и лавкой сувениров.

Мы с ним очень подружились. Уолтер очень непосредственный, живой, веселый человек. Его обязанность — показывать заезжим туристам (конечно, за плату) местные достопримечательности. Он получал определенный процент от заработанных денег и, кроме того, ему иногда перепадало «на чай»< Помню, как однажды он приехал из поездки возмущенный и с горечью пожаловался мне:

— Черт знает, что такое! Эти туристы воображают, что за деньги все дозволено. Представьте себе, когда мы проезжали мимо кокосовых пальм, одна мадам попросила меня сорвать ей кокосовый орех. Она, видите ли, никогда не держала его в руках. Конечно, лазить по деревьям не входит в мои обязанности, но босс требует, чтобы мы ублажали туристов. Ничего не поделаешь, я полез. Когда с колоссальным трудом мне удалось добраться до орехов, я заметил, что мадам во всю снимает меня своим киноаппаратом. Как будто я обезьяна. Каррамба! А ведь потом будет показывать знакомым этот фильм, и все будут говорить:

— Ох, эти дикари с Кюрасао!

Уолтер знал уйму всяких сведений о Кюрасао. Он не только рассказал мне, за что Питеру Стайвезанту воздвигли памятник, но и поведал много занимательных подробностей из истории острова.

Мне кажется, нашему читателю было бы интересно с ними познакомиться. Ведь все крупные события, происходившие в Старом Свете, эхом отдавались и на маленьких островах Кариб с кого моря, а в истории этого крошечного, но сравнению со всем земным шаром, клочка земли, словно в зеркале, отразились такие важнейшие этапы мировой истории, как открытие и завоевание Америки, борьба за господство на море, раздел мира и захват колоний, борьба за независимость.

Испанское владычество

На рубеже XV и XVI веков, через семь лет после первого путешествия Колумба, из испанского порта Кадикса к берегам Вест-Индии отплыли две каравеллы. Командовал экспедицией один из капитанов Колумба Алонсо де Охеда. Средства на снаряжение кораблей ему дали флорентийские банкиры, и, может быть, поэтому на одном из кораблей в плавание отправился приказчик флорентийской конторы Америго Веспуччи, тот самый Америго или Америк Веспуччи, чье имя впоследствии было присвоено новому материку. После долгого плавания экспедиция достигла берегов Южной Америки, там, где сейчас находится Венесуэла, а затем, направившись на север, вышла к маленькому острову. Охеда, а может быть, Веспуччи, назвал его «Островом гигантов», так как испанские матросы в одной из хижин обнаружили огромного роста индейцев, которые, впрочем, оказались людьми дружелюбными и добродушными.

Однако к острову привилось другое название Кюрасао. Так его называли местные индейцы. Впрочем, существует легенда, что так его впоследствии называли испанские матросы, излечившиеся здесь от болезни бери-бери (по-испански сига — лечение).

Через несколько лет на берегу узкого залива в южной части острова испанцы основали первое поселение, названное ими «Святая Анна». Это же название они присвоили и заливу. Испанцы завезли на остров овец и коз, назначили губернатора, согнали добродушных индейцев в это поселение и заставили их на себя работать.

На Кюрасао возникла испанская колония. Ежегодно колонии должны были отправлять дань испанскому королю, но в доходах испанской короны экспорт с Кюрасао занимал ничтожно малую роль — кожа, шерсть, сыр, древесина. Разве это можно было сравнить с потоком золота, серебра и драгоценных камней, вывозимых с нового материка! Правда, испанские моряки добрым словом поминали гавань Кюрасао. Здесь можно было переждать бурю или укрыться от преследования пиратов.

Прошло сто лет. В ряды морских держав, жаждущих заморских сокровищ, вышла купеческая Голландия. Сначала голландцы закрепились на островах Ост-Индии (теперешняя Индонезия), а затем их взоры обратились на Запад. Был создан «Вест-Индский торговый дом», и для начала голландские корабли стали нападать на груженные драгоценностями испанские каравеллы.

Однажды голландцам удалось захватить целиком возвращающуюся из Мексики «серебряную флотилию». Когда были подсчитаны трофеи, в их руках оказалось 200 тысяч фунтов серебра, 66 фунтов золота, тысяча жемчужин и много других драгоценностей. Но для серьезных операций в Карибском море голландцам не хватало постоянной базы, и, рассматривая карты, голландские навигаторы обратили внимание на Кюрасао, оценили его значение, как ключей от ворот Вест-Индии, и разработали план захвата острова.

Голландцы — хозяева острова

В 1634 году перед входом в залив Святой Анны, где испанцы воздвигли массивный деревянный крест, появились четыре голландских военных фрегата. Загрохотали пушки, и на маленькую испанскую деревушку «Святая Анна» обрушился град ядер. Испанцы бежали в глубь острова, там они надеялись переждать, пока непрошеные гости уйдут.

В самом деле, зачем им было оставаться на маленьком небогатом острове? Но пришельцы не собирались уходить. Тогда через некоторое время испанцы выслали священника для мирных переговоров. Они согласились добровольно покинуть остров, если им разрешат взять с собой их домашний скарб. Согласие было дано, и вместе с несколькими сотнями индейцев горсточка испанцев отплыла в Венесуэлу.

Испанское владычество кончилось, над островом Кюрасао взвился трехцветный красно-бело-синий голландский флаг. Вест-Индская компания превратила остров в свою штаб-квартиру. На берегах залива появились склады, пакгаузы, конторы. Но одновременно, помня печальный опыт своих предшественников, голландцы начали энергично укреплять остров. Вокруг поселения выросла каменная крепостная стена, у входа в гавань был возведен форт Амстердам. На месте маленькой незначительной деревушки возник торговый центр — город Виллемстад.

Теперь наступила пора расширять владения, так как погрязший в европейские неурядицы испанский король не имел достаточно сил, чтобы защитить принадлежащие испанской короне другие острова Вест-Индии.

Но для руководства захватническими операциями был нужен смелый и решительный человек, человек, сочетающий в себе качества купца, моряка и воина. Здесь нужно было действовать не только силой, но и уговором и хитростью. Выбор компании пал на Стайвезанта, и его назначили генерал-директором Кюрасао.

Приехав из Голландии, Стайвезант немедленно приступил к своим обязанностям. Базируясь на Кюрасао, военные фрегаты голландцев начали нападать на испанские владения в Вест-Индии, один за другим очищая эти острова от испанцев.

Через год после назначения Стайвезанта, когда корабли голландцев блокировали остров Сен-Мартен, шальная пуля угодила ему в ногу. Началась гангрена, и ногу пришлось ампутировать.

Интересно, что на Кюрасао есть место, называемое Стайвезанткирххоф. По преданию, там была захоронена нога Стайвезанта, но вероятнее, что это семейное кладбище живших на острове Стайвезантов. Заслуги Стайвезанта были оценены компанией. После выздоровления он получил повышение в должности и был назначен губернатором поселений голландцев в Северной Америке. Такова история героя Нового Света завоевателя Стайвезанта — человека с деревянной ногой и железной волей.

Нам удалось познакомиться с островом Сен-Мартен, где был ранен Питер Стайвезант. В середине турнира для отдыха был сделан пятидневный перерыв, который мы провели на этом острове. Сен-Мартен заметно отличается от Кюрасао. На нем горы с буйной ярко-зеленой тропической растительностью.

Часть острова принадлежит голландцам, часть — французам. Граница между голландскими и французскими владениями чисто условная. На обочине шоссе обелиск и два указателя: справа — голландская часть, слева — французская. По преданию, дележ острова в XVII веке происходил следующим образом. Голландец и француз пошли пешком из одной точки острова в разные стороны. Француз успел обойти большую площадь, голландец меньшую, но на его территории оказались ценные соленые озера.

Главный город голландской части острова — городок Филиппсбург расположен на длинной, узкой песчаной косе в Великом заливе острова. Население Сен-Мартена всего 5000 человек.

Попытки французов

Укрепившись на островах Карибского моря, Вест-Индская компания развернула здесь большие торговые операции и стала получать баснословные барыши.

Прошло несколько десятков лет. Пышный двор французского короля Людовика XIV остро нуждался в деньгах, и французы были вынуждены вечно занимать у голландских банкиров. Тогда-то и обратил внимание французский министр финансов Кольбер на доходы Вест-Индского торгового дома.

Над Кюрасао нависла опасность. Первое нападение французов голландцы сумели отразить. Когда французский десант подошел к городу, он был встречен ураганным огнем с крепостных укреплений и был вынужден уйти не солоно хлебавши. Вот когда пригодились мощные крепостные стены!

Через несколько лет французы решили повторить атаку. С французского острова Мартиники к Кюрасао отправилась огромная по тем временам экспедиция в составе восемнадцати кораблей с солдатами на борту. Настоящая «Великая армада». Но французам не удалось показать свою военную мощь. Судьба сыграла с ними злую шутку.

В пути эскадра несколько сбилась с курса. Ночью, двигаясь кильватерным строем, корабли наскочили на рифы, получили повреждения и один за другим стали тонуть. На двух сумевших избежать катастрофы судах французы вернулись на Мартинику.

Только в начале следующего, XVIII века французам удалось добиться успеха. На севере острова они высадили большой десант, состоящий из опытных, закаленных в боях солдат. На этот раз они захватили с собой и пушки. Установив их на холмах, окружавших гавань, французы начали бомбардировку города. Одновременно через парламентера они предъявили ультиматум, требуя немедленной сдачи. Голландцы ответили, что будут защищаться до конца.

Французов интересовала не столько военная честь, сколько богатства Вест-Индского торгового дома. Поэтому они послали парламентера с новым предложением. За солидный куш они соглашались прекратить бомбардировку и покинуть остров. Такой язык был хорошо понятен голландским купцам. Парламентер несколько раз бегал из лагеря французов в город и обратно. В конце концов куш уменьшился в четыре раза, и сделка состоялась. Выкуп был заплачен частично деньгами, частично товарами и рабами. Погрузив богатую добычу на корабли, французы отправились восвояси. Честь французского оружия была восстановлена.

Все эти интересные сведения об острове Уолтер сообщил мне во время прогулок. Вечером, когда спадала жара, мы частенько бродили с ним по улицам Кюрасао. Свои рассказы он сопровождал «иллюстрациями». Мы лазили по развалинам укреплений, защищавших город, взбирались на холмы, с которых французы бомбардировали Виллемстад, посетили места высадки десантов. История маленького острова Кюрасао оживала на моих глазах.

Остров страданий

Однажды Уолтер привез меня на самую окраину города к небольшому полуразрушенному каменному мостику. Мостик упирался в развалившуюся стену. Под ним проходила глубокая, в полтора-два человеческих роста, заросшая кустарником канава. Все носило отпечаток заброшенности, запустения, что еще более подчеркивали торчащие со всех сторон «резиновые палки» кактусов.

— Эти жалкие развалины, — сказал Уолтер — все, что осталось от ярмарки рабов — источника, из которого некогда черпалось богатство голландских купцов. Как видите, источник засох и уж больше никогда не воскреснет. А когда-то, по «базарным» дням, в дни прибытия кораблей из Африки, здесь было оживленно. На мостике важно восседали господа-плантаторы, а перед ними проводили вереницы рабов. Время от времени кто-нибудь из плантаторов делал знак рукой, вереница останавливалась, и нужного раба выводили, чтобы покупатель мог лучше его рассмотреть. При покупке рабов клеймили, как клеймят скот.

Работорговля в Новом Свете началась сразу же с его освоением. В распоряжении переселенцев из Европы было много земли, но не хватало рабочей силы. Тогда-то и потянулись к берегам Америки парусники с невольниками из Африки. Благодаря тому что Кюрасао находился на пересечении морских путей, остров стал центром работорговли. На Кюрасао приезжали за рабами из стран Южной и Центральной Америки.

Рабы принесли расцвет острову. Сотни негров трудились на многочисленных плантациях, возникших на острове, превращая его в цветущий сад. Под палящими лучами они возделывали землю, сажали апельсиновые деревья. Тогда-то в Европе впервые появился сладкий и душистый ликер «Кюрасао», прославивший остров.

Для голландцев, поселившихся на Кюрасао, остров стал источником богатства, местом привольной жизни. На берегах залива Святой Анны они построили такие же точно дома, как у себя на родине, на берегах каналов Амстердама и Гааги, — чистенькие, аккуратные, окрашенные в нежные розовые и желтые пастельные тона. Эти старинные постройки хорошо сохранились в сухом климате Кюрасао, они и сейчас стоят здесь. Из Голландии приезжают сюда архитекторы изучать особенности голландской архитектуры XVII–XVIII веков. Не удивительно, что в рекламных проспектах Кюрасао величают «каплей Голландии, упавшей в Карибское море».

А для угнанных из Африки негров, получивших здесь право только на каторжный труд, Кюрасао стал островом страданий. Рабы, особенно в первое время, стоили недорого, поэтому плантаторы не особенно утруждали себя заботами о них. Адский, каторжный труд и преждевременная смерть — вот был их удел.

В последнее десятилетие XVIII века экономическое положение Кюрасао сильно пошатнулось. Воды Карибского моря бороздили корабли английских королевских пиратов, нападавших на торговые суда. Плавание из Голландии на Кюрасао стало исключительно опасным. Торговые связи прервались. Первыми почувствовали ухудшение экономического положения рабы. И без того постылая жизнь превратилась в сплошной ад. На Кюрасао вспыхнуло восстание рабов.

Уолтер обещал свезти меня на плантацию Книп в «кануку», где началось это восстание, но прошло несколько дней, прежде чем он смог выполнить свое обещание. Наконец в одно воскресенье рано утром он заехал за мной на автомобиле, и мы отправились в путь по уже знакомой дороге, ведущей на север острова.

Снова замелькал привычный пейзаж — кактусы, диви-диви. Кстати, Уолтер рассказал мне, что по-индейски диви-диви значит «рука индейца» и что под влиянием постоянно дующих пассадо это дерево приняло такую своеобразную, изогнутую форму.

Мы добрались почти до самой северной оконечности острова — Вест-пунта, когда на холме перед нашими глазами открылся вид на большой полуразрушенный дом.

— В этом доме, — начал свой рассказ Уолтер, — проживал хозяин плантации Книп, плантатор Ван-Уйтрехт. 17 августа 1795 года его разбудили на рассвете: рабы отказались выйти на работу и потребовали увеличения дневного рациона. Это было неслыханно! «Говорящие животные» смели требовать!

— Вы что, не знаете, как обращаться с черномазыми бездельниками? — закричал на надсмотрщиков дородный минхер Уйтрехт. — Плетьми их!

Однако, когда надсмотрщики подошли к лачугам, где ютились рабы, и попытались плетьми выгнать людей на работу, толпа рабов, вооруженная палками и камнями, напала на них и перебила. Восставшие двинулись к дому плантатора, но хозяин успел бежать в Виллемстад.

Рабы обрели свободу.

На следующий день, вооружившись чем попало, они двинулись на юг. По дороге к ним стали присоединяться беглецы с других плантаций. Запылали дома плантаторов. Для подавления беспорядков из Виллемстада морским путем был выслан отряд солдат. Солдаты высадились в одной из бухт на севере острова, но их забросали камнями и копьями, и те, побросав оружие, с потерями были вынуждены вернуться на корабль.

Воодушевленные успехом, восставшие двинулись дальше. Их число перевалило за полторы тысячи, они захватили примерно одну треть острова, да и на других плантациях рабы были неспокойны. Навстречу восставшим двинулся другой, более крупный и лучше вооруженный отряд. Голландцы подошли к лагерю восставших, и туда для мирных переговоров был направлен парламентер-священник. Святой отец обещал им прощение, если они вернутся на работу. Рабы выслушали святого отца, но идти на мировую отказались. Их лозунг был: «Свобода или смерть!»

В результате ожесточенного боя обе стороны понесли большие потери. В дальнейшем плантаторам удалось локализовать восстание. Движение восставших на юг было остановлено, им не удалось привлечь на свою сторону рабов с южных плантаций и увеличить свои силы. Начал сказываться недостаток оружия, продовольствия и особенно пресной воды, так как плантаторы отравили источники. Но прошло около двух месяцев, прежде чем голландцам удалось подавить восстание.

В старинном судебном архиве сохранился документ — приговор суда над зачинщиками. Мнение плантаторов совпадало. Зачинщиков следует казнить, казнить так, чтобы «говорящие животные» надолго запомнили, что значит поднять руку на своего хозяина. И вот на главной площади города перед толпой согнанных рабов было «совершено правосудие». Одного из вождей восстания — Бастиата Карпату — распяли на кресте, и он, полумертвый, мог видеть, как зверски расправлялись с его товарищами. Под конец его сняли с креста, сожгли лицо и четвертовали.

Вы видели памятник Стайвезанту. Его воздвигли голландцы. А когда-нибудь на нашем острове появится другой памятник — народному герою острова Кюрасао Бастиату Карпате. Кто он? Откуда родом? Как попал в рабство? Ничего не известно. Но навсегда войдет в историю острова Кюрасао его имя, имя человека, впервые поднявшего здесь знамя свободы. Так закончил свой рассказ Уолтер.

Военная хитрость

Несколько раз остров Кюрасао захватывали англичане.

Произошло это на рубеже XIX века. Франция и Голландия находились тогда в состоянии войны с Англией. Однако, когда французы предложили взять остров под свою защиту и с острова Гваделупа прислали солдат, голландцы не только оказали им сопротивление, но обратились за помощью на «случайно» оказавшийся поблизости от острова английский военный корабль. Англичане пообещали защиту при условии перехода острова под управление англичан.

Для голландских купцов, правивших на Кюрасао, английская монархия была куда милей, чем свободолюбивая, якобинская Франция. Они согласились, и над островом стал реять английский флаг. Через три года, когда временно был заключен мир, остров был возвращен голландцам, но ненадолго. Уже через год перед заливом Святой Анны снова появились английские фрегаты. После того как две попытки захватить остров закончились неудачей, англичане применили военную хитрость. Зная, что на Кюрасао, как, впрочем, и всюду, широко празднуют Новый год, англичане выбрали раннее утро 1 января 1807 года удобным моментом для атаки. В то время как жители острова мирно почивали, приходя в себя от обильных возлияний во время новогодних торжеств, в гавань неожиданно проникли четыре английских фрегата. Почти без сопротивления англичанам удалось захватить форты, защищавшие гавань. Когда отдыхавший в загородной резиденции губернатор острова по сигналу тревоги прибыл в Виллемстад, над городом уже развевался английский флаг.

Лишь через десять лет голландцам удалось выкупить остров назад. «На прощание» отплывшему с острова английскому губернатору голландцы поднесли почетный адрес. Среди пяти самых именитых людей острова, подписавших адрес, был и плантатор Ван-Уйтрехт.

С запрещением работорговли значение Кюрасао стало уменьшаться, а после отмены рабства в 1863 году хозяйство острова, основанное на бесчеловечной эксплуатации, окончательно пришло в упадок.

Вторая жизнь Кюрасао началась в XX веке после открытия в Венесуэле богатейших залежей нефти. Сообразительные голландцы еще раз воспользовались удачным географическим расположением острова. На северном берегу гавани они воздвигли нефтеочистительный завод с большими вместительными бензохранилищами. Через несколько лет их примеру последовали американцы. На близлежащем острове Арубе вырос такой же завод нефтяной компании «Стандард ойл». Расположенный на пересечении важных морских и воздушных путей, остров Кюрасао превратился в своеобразную топливно-заправочную станцию для кораблей и самолетов. С возникновением заводов на Кюрасао за заработком потянулся народ с других островов Карибского моря. За последние сорок лет его население выросло в четыре раза и, по переписи 1961 года, составляло 125 тысяч человек.

Вместо эпилога

В самое последнее время экономическое положение острова стало постепенно ухудшаться. Не удается обеспечить полную занятость населения, упала покупательная способность. В поисках выхода местные власти стараются заманить на остров побольше иностранных туристов, особенно американцев.

Турнир претендентов, кажется, выполнил ту рекламную роль, которую на него возлагали бизнесмены острова. В течение мая и июня 1962 года сообщения с Кюрасао пестрели на страницах газет, передавались по радио и телевидению. Остров Кюрасао стал известен всему миру.

Но вот турнир окончен. Проданы с молотка в качестве сувениров шахматные часы и доски, опустел шахматный зал. Любопытно, что вскоре Чессрум переименовали в Петросянрум.

Не исключено, что через несколько лет Петросянрум будут показывать туристам как одну из достопримечательностей острова, как место, где будущий чемпион мира завоевал право оспаривать шахматную корону в матче с Ботвинником.

В последний раз я совершил прогулку по городу и как-то незаметно очутился у памятника Стайвезанту. Суровый воин, как мне показалось, даже с тоской смотрел вдаль, где за океаном лежала Голландия. Да, здесь, на земле Кюрасао, он был чужим. Недолог тот день, когда этот монумент-символ колониализма отправится туда, откуда пришел этот завоеватель, а на его месте народ Кюрасао воздвигнет памятник другому, народному герою острова. Может быть, это будет памятник Бастиату Карпате.

Василий Чалышев

РЕКА ИДОЛОВ

Очерк

Заставка Б. Сысоева

Фотографии автора

Сборы

Итак, третья смета подписана, и теперь экспедиция стала реальностью. Положив смету перед собой, я снова и снова просматриваю ее, то улыбаясь, то невольно морщась. Я сидел и ласкал взглядом колонки цифр, означающих рубли, сотни и тысячи. Незаметно для себя я даже начал напевать что-то веселое и жизнерадостное.

Теперь уже можно спокойно объявить своим коллегам о том, что в эту экспедицию я буду «заброшен» в район работ вертолетом, полностью игнорируя их завистливые вздохи.

Третья смета, подписанная председателем президиума филиала Академии наук, означала конец. Конец длинного пути в финансовых дебрях. Начало же ему было положено первой сметой, составленной еще год назад. Первоначальная смета всегда «жирная», в ней учитывается все: и проводники, и вертолеты для доставки людей к месту работы, и лошади для перевозки грузов, и собаки для охраны лагеря. Все планируется даже с некоторым избытком.

В начале нового года эти сметы возвращают с указанием сократить на двадцать-тридцать процентов. Вычеркиваются вертолеты, лошади и собаки. Сокращается количество людей в экспедиции и расходы на материалы.

Но и это еще не все. Перед самым выездом в экспедицию следует новый приказ сократить смету. Такое известие воспринимают как катастрофу. Каждая статья расписана до копейки, и кажется, что уже абсолютно нечего сокращать. Неопытные начальники отрядов впадают в панику. Они бегут к руководству и пытаются доказать, что сократить смету совершенно невозможно. Но ответ всегда один: «Сокращайте».

Мы, «старички», спокойнее. Саркастически улыбаясь, мы уменьшаем суммы, предусмотренные на перевозку грузов и людей (перерасходуешь — поругают, но оплатят), не касаясь нештатной зарплаты и арендных сумм (перерасходуешь не только поругают, но и не оплатят).

Вообще смета — вещь очень хитрая. Если израсходуешь не все деньги — тебя ругают за то, что «заморозил» средства, которые могли бы быть использованы другими, перерасходуешь — тоже плохо. Нужно попасть в точку, но это как раз никому не удается. Я не знаю ни одного начальника отряда, который израсходовал бы столько, сколько запланировано. Но для меня все эти треволнения кончились. Смета подписана. Теперь можно было думать и о снаряжении. Его длинный список лежал у заместителя председателя президиума, который ведал распределением между отрядами всего необходимого в экспедиции. При воспоминании о зампреде я загрустил.

Не очень хорошо себя чувствуешь, когда вместо необходимых десяти тарных мешков получаешь только пять, а вместо пяти килограммов диметилфтолата — только три. У нашего зампреда, как у всякого хозяйственника, выработалась привычка все просимое уменьшать наполовину, за исключением разве что таких предметов, как ведро или мотор, которые пополам не делятся. Разжалобить зампреда невозможно, обмануть — чрезвычайно трудно.

К счастью, сейчас мы более или менее приноровились к его характеру, заказывая всего несколько больше, чем необходимо. Он «режет» список и доволен. Мы, повозмущавшись для виду, уходим тоже довольные.

В последний раз полюбовавшись сметой, я положил ее под стекло и вышел из комнаты в коридор. Здесь повсюду были навалены груды палаток, спальных мешков, громоздились пирамиды вьючных ящиков, словно змеи на полу извивались веревки, попахивали бензином подвесные моторы. Среди всего этого хаоса озабоченно сновали отъезжающие. И конечно же все говорили только о предстоящих экспедициях. В одной группе спорили о том, как лучше всего ловить хариусов и щук. Я не прислушивался, так как очень хорошо знал, что каждый рыболов считает себя наиболее компетентным и советует, например, ловить хариусов только на зеленую мушку, а щук — на блесну «Байкал». У меня же было на этот счет свое собственное мнение. Я пробрался к окну и, сев на чью-то канистру с постным маслом, стал размышлять, когда идти к зампреду со списком снаряжения.

Уже много лет между начальниками отрядов идет спор относительно того, в какое время лучше всего это делать. Одни утверждают, что нужно идти утром, пока ему никто еще не успел испортить настроения. Другие же убеждены, что лучше всего идти в конце рабочего дня, ибо у зампреда в это время бдительность значительно снижается.

Спор между «утренниками» и «вечерниками» не закончен и по сей день, так как ни те, ни другие не могут привести достаточно убедительные аргументы в свою пользу. Мой опыт тоже ничего не подсказывал мне, и я, махнув рукой, направился в кабинет зампреда сразу после обеденного перерыва.

У него, как всегда, толпилась куча народу: одни что-то просили, другие — требовали. Улучив момент, я положил перед зампредом свои списки. Он сразу поставил в углу первого листа визу, а потом началась проверка.

Вначале все шло хорошо. Количество спальных мешков не уменьшишь, их ровно столько, сколько людей в экспедиции, хотя зампред, не удержавшись, заменил пуховые мешки обычными ватными. Не разделишь пополам и ведро, сковородку. Но вот зампред дошел до полевых дневников и сократил их количество на треть. Это было еще терпимо, и чтобы не накалять обстановки, я промолчал. Но когда он «срезал» диметилфтолат, я не выдержал:

— Мы в этом году работаем в тундре, там много комаров. В тайге тоже их много, — парировал он.

И началось… Уменьшалось количество матерчатых и полиэтиленовых мешков, капроновой веревки, оберточной бумаги, клея, шпагата, гвоздей, фотопленок, обшивочной ткани и вьючных ящиков. Вычеркивались термосы, меховые шлемы и рукавицы. Я то просил, то ругался, но зампред был неумолим.

Наконец он поставил последнюю птичку против последнего сто двадцать четвертого пункта, великодушно вписал в список пять бумажных мешков и размашисто подвел черту.

Выйдя от зампреда, я жадно выкурил две папироски и отправился в бухгалтерию.

Главный бухгалтер приветливо кивнул мне и предложил присесть. Зная, что в процессе просматривания и обсуждения списка мне иногда придется привскакивать, я остался стоять.

Главбух наш вообще очень симпатичный человек, с которым приятно побеседовать на любую тему. Он никогда не откажет в любой просьбе. Но когда он просматривает финансовый отчет или список снаряжения, это уже другой человек — неприступный, спокойный, загадочный, словно сфинкс. Если в денежном документе есть хоть какая-нибудь неточность, он тут же предложит оставить его себе на память.

Справедливости ради следует отметить, что когда финансовый отчет им принят, то ни один самый строгий ревизор не найдет ни малейшей причины для придирки.

В моем представлении бухгалтерия — это темный лес с тысячами всяких правил, иногда исключающих друг друга, а бухгалтер — лесной царь. И хоть страшен лесной царь, а мрак леса еще страшнее.

Главбух вносит в список не очень много поправок, но если уж вносит, то весьма существенные. Вот и сейчас я услышал:

— Что? Меховые костюмы?

— Ведь далеко, за полярным кругом, будем работать, холодно!

— Положено только зимой.

— Но сентябрь — там уже начало зимы.

— Ничего не знаю, читайте сами.

И перед моими глазами возник параграф, где сказано, кому и когда выдаются меховые костюмы.

— Что? Ружейные патроны? Для охоты?

— Нет. Для самообороны и сигнализации.

— Не положено, — в списке появляется еще одна жирная линия…

В этот момент я был готов проклясть всех зампредов и главбухов на свете. Но в глубине души я, конечно, сознавал, что без таких людей обойтись совершенно невозможно.

И когда я захотел представить себе, как бы я зажил без зампреда и главбуха, то увидел лишь склад филиала, где хранится экспедиционное снаряжение в виде беспорядочной кучи рваных палаток, рассыпанных частей подвесных моторов, сапог, ведер и спальных мешков. А на развалинах склада плакатными буквами было написано: «ВСЕОБЩИЙ КРАХ». Страшная картина этой катастрофы примирила меня с красным карандашом главбуха, и я вышел от него почти спокойным.

Итак, список снаряжения с визами зампреда и главбуха у меня в руках. Теперь последний, но очень важный этап — склад.

Получать снаряжение нужно не слишком рано и не слишком поздно, то есть тогда, когда почти все старое выдано, а новое еще не кончилось.

Мы должны были выехать несколько позже других, поэтому нам со снаряжением в целом повезло: сапоги оказались всех размеров, диметилфтолат уже прибыл, а капроновая веревка еще не кончилась. Телогреек, вставленных по милости главбуха в список вместо меховых костюмов, к счастью, уже не было. Поэтому всем нам волей-неволей дали меховые костюмы. Главное наше транспортное средство — четыре резиновые лодки были в хорошем состоянии, а одна из них оказалась совершенно новой.

Собирались мы долго и тщательно. Шутка ли: три месяца в безлюдной тундре, где ни за какие деньги не купишь и коробки спичек. Но наконец все было собрано и упаковано. Можно и в путь.

О работе геологов существуют самые невероятные представления. Считается, что они только и делают, что ходят и ищут что-нибудь ценное, чаще всего золото или алмазы, причем примерно так, как это описывается у Мамина-Сибиряка и Джека Лондона. Все это, конечно, далеко не так. Тащиться с рюкзаком весом в двадцать пять — тридцать килограммов по непролазной тайге, когда комары готовы сожрать тебя живьем, немногие сочтут романтичным. Те же полезные ископаемые, которые лежат на поверхности, уже давным-давно найдены, а чтобы обнаружить новые залежи, нужно сначала тщательно изучить геологическое строение данного района и историю его развития, чтобы не искать, например, каменную соль там, где мог образоваться лишь уголь.

От тщательности подготовки экспедиции почти всегда зависит ее успех. Недаром знаменитый полярный исследователь Руал Амундсен говорил: «Экспедиция — это подготовка».

Мои спутники

Наш отряд состоял из трех человек. Кроме меня в него входили два моих помощника — лаборанты Коми филиала Академии наук — Борис Улюмджиев и Алексей Вялов. Если мне когда-нибудь захочется написать повесть или роман, то лучшего положительного героя, чем Борис, не найти. Судите сами: уже с шестнадцати лет зарабатывает на хлеб собственным трудом, к двадцати годам успел пройти путь от плотника до лаборанта научного учреждения, закончил вечернюю школу и недавно поступил в институт, все время в гуще общественной работы, участвует в художественной самодеятельности. Кроме этих, чисто анкетных данных, про него можно сказать много хорошего. У Бориса незаурядный ум, большая сила воли, он смел, дисциплинирован, находчив. Я, право, затрудняюсь назвать какой-нибудь его недостаток, не считая, может быть, некоторой излишней горячности и вспыльчивости.

Алексей же совершенно другой: он добродушен и уравновешен, но его также можно назвать положительным героем. В романах и очерках два таких человека должны обязательно дружить. Ну что ж, в этом они не отличались от литературных персонажей. Характерна для Леши его стереотипная фраза: «Как все». Даже когда его спрашивают, хочет ли он есть, он обязательно ответит: «Как все».

Закончив сборы, в конце июня мы выехали в Воркуту, поглядывая из окна вагона на две бесконечные зеленые стены яркой, помолодевшей тайги. Ровно постукивая колесами, поезд увозил нас все дальше и дальше на север. На другой день тайга поредела, потом исчезли и последние островки ее, и потянулась бурая тундра с белыми пятнами снега и зеркалами озер, а вдалеке, в голубоватой дымке виднелись темные Уральские горы с язычками ледников.

Последние часы в вагоне, и вот мы шагаем по улицам Воркуты, залитым целым морем солнечного света. Трудно даже поверить, что зимой здесь свирепствуют морозы и бушует тундровая пурга.

Вокруг города, словно сопки, маячат конусы терриконов угольных шахт. Город растет и неудержимо наступает на тундру новыми улицами жилых домов, новыми дорогами.

Водопады в тундре

Через несколько дней мы отправились в первый маршрут на реку Силову, где нам предстояло изучить пограничные слои между пермскими и триасовыми отложениями и самые нижние горизонты последних[5]. Решили плыть до места работы на резиновой лодке по притоку Силовы — реке Хальмер-Ю. Свое начало она берет немного южнее крупного одноименного поселка. От Воркуты до Хальмер-Ю два раза в день ходит поезд, который быстро довез нас.

И вот лодка накачана, загружена, и мы плывем дальше на север.

С запада в пяти-шести километрах от реки возвышается гора Пембой с обрывистым восточным склоном и очень пологим западным. На востоке Уральский хребет последними усилиями вздымается на высоту 1363 метра это гора Нэтем-пэ, и, немного не доходя до Карского моря, исчезает. Всего лишь сотня километров отделяла нас от моря.

На берегах реки было еще много снегу, но тундра уже жила: цвели бледные цветы, перекликались всеми голосами многочисленные пернатые обитатели, прилетевшие сюда, на свою родину, из южных стран, чтобы за короткое полярное лето вырастить потомство.

Нам попадалось много куликов. Некоторые были очень красивы в своих медно-красных ожерельях. Время от времени встречались утки, большей частью черной окраски. Словно гидросамолеты, тяжело отрываясь от воды, взлетали гагары при нашем приближении. На берегу мы видели белых полярных куропаток, зайцев. В небе парили ястребы, коршуны.

На другой день мы доплыли до порогов, пристали к берегу и отправились осматривать их. Первый из них казался весьма внушительным, и мы, чтобы не рисковать, обошли его берегом, перенеся на себе груз и лодку. Второй порог, несмотря на белизну кипящей воды, не внушал нам особых опасений, и мы решили спуститься по нему. Все обошлось благополучно, хотя порог оказался и не таким уж безобидным, каким он представлялся с берега. На перепаде пришлось довольно энергично поработать веслом, чтобы увернуться от наиболее высоких волн.

Третий, совсем пустячный, как мы думали, порог сыграл с нами злую шутку. Течение было вначале совсем спокойным, но внезапно мы увидели, что чуть дальше вода падает вниз с метровой высоты. Я бешено заработал веслом, направляя лодку к берегу. К счастью, вскоре обнаружился узкий проход шириной не более полутора метров. Вода неслась здесь с огромной скоростью. Но выхода не было, и я направил лодку в проход. Все, может быть, и кончилось хорошо, если бы на перегибе порога лодка не зацепилась на какую-то долю секунды за каменную глыбу. Лодка немедленно развернулась носом против течения и перевернулась. Груз мы достали, но все продукты сильно подмокли. Из мешка с сахаром капал сироп, а мешочек с солью уменьшился вдвое.

Немного подсушив все подмокшее, мы поплыли дальше, и уже к вечеру послышался шум Хальмеръюского водопада. Водопад производит внушительное впечатление. Река, разбившись на несколько потоков, низвергается с большой высоты и, сливаясь в один ревущий поток, с грохотом бьет в скалы правого берега. Отсюда бурлящая вода падает вниз и несется по узкому каньону, перескакивая небольшой базальтовый порог.

Мы обошли водопад берегом, немного отдохнули и снова отправились в путь. Поздно ночью (конечно, по времени, ибо солнце светило круглые сутки) вы выплыли на Силову, а на другой день спустились по реке до места нашей работы. Лагерь устроили высоко над рекой, на скале, где почти все время ощущался ветерок и было меньше комаров.

День был очень жарким, и удалось даже позагорать, предварительно обмазавшись с ног до головы диметилфтолатом. Затем мы выкупались в небольшом озерке (вода в нем была теплее, чем в реке), напились кофе и, закурив, блаженно растянулись на камнях.

Вечер выдался удивительно тихим. Но это была не абсолютная тишина. Это была тишина, наполненная щебетанием птиц, убаюкивающими всплесками воды, шуршанием карликовых березок, веточки которых ласково перебирал ветерок.

Эти негромкие звуки удивительно гармонировали с мягкими очертаниями тундры, с длинными вечерними тенями, со всем, что окружало нас. В такие часы как-то по-особенному чувствуешь красоту северной природы.

Разрез пермских отложений, к описанию которого мы приступили на следующий день, оказался довольно полным. Весь разрез в основном состоял из мощных толщ конгломератов, среди которых углесодержащие глинистые породы залегали в виде сравнительно небольших прослоев. На конгломератах угленосной перми находилась толща триасовых отложений, содержащих в нижней своей части семнадцатиметровый слой базальта.

Нам приходилось так усердно работать молотком, разбивая крепкие гальки и валуны, что уже через два дня правая рука у меня сильно болела, а ладони покрылись мозолями.

Состав галек пермских конгломератов оказался бедным. Основная часть их состояла из кремней, кварцитов и кварцитоподобных песчаников с небольшой примесью гранитной, яшмовой и гнейсовой гальки. Я старался просмотреть как можно больше галек, ибо некоторые геологи утверждали, что в пермских конгломератах базальтовой гальки нет и она характерна только для триаса. Вопрос этот имел большое значение для описания пермских и триасовых слоев Северного Приуралья.

Мой труд, наконец, был вознагражден — я нашел базальтовую гальку, причем точно такую же, как и в триасовых конгломератах.

Последние представляли здесь настоящий калейдоскоп. Состав галек их был чрезвычайно разнообразным. Тут встречались и всевозможные граниты, и разноцветные метаморфические (видоизмененные) породы, и масса базальтовой гальки, и кремни, и яшмы, и огромное количество галек всевозможнейших эффузивов, то есть пород, образовавшихся при излиянии магмы на поверхность. Встречались и темно-красные и фиолетово-красные эффузивы, которые были найдены мною раньше в триасовых отложениях на реках Сыне, Шаръю и Адзьве.

Интересно, что эффузивы триасовых галек были очень «свежие», совсем не выветрившиеся, такие, какие, по мнению специалистов, на Приполярном и Полярном Урале не встречаются. Эти гальки, вероятно, были принесены из более восточных районов, где 225–250 миллионов лет назад, очевидно, была напряженная вулканическая деятельность.

Многие триасовые гальки имели плоскую лепешковидную или дисковидную форму. Это говорит о том, что они длительное время подвергались мощным волноприбойным процессам и образовались в прибрежной зоне древнего триасового моря. На реке Адзьве, например, галек такой формы около половины. На Силове плоских галек значительно меньше, но все же они есть, и, стало быть, море в триасовый период доходило и до этого района.

Нам невероятно повезло. В последний день работы, когда мы уже грустно размышляли о том, как будем тащить лодку против течения, на горизонте показались две черные точки, превратившиеся скоро в прямоугольники. Это были вездеходы, которые отвезли поисковую партию на реку Ярей-ю, впадающую в Силову километрах в десяти ниже по течению, а теперь возвращались в Хальмер-Ю.

Мы быстро закончили описание обнажения, плотно поужинали и уже через полчаса плавно покачивались на вездеходе, любуясь тундрой.

В косых лучах ночного солнца, подчеркивающих все оттенки зеленого цвета, тундра казалась прекрасным зеленым ковром. Желтовато-зеленый мох с желтыми точками цветов сменялся яркой зеленью карликовой березки и нежными светло-зелеными зарослями ивняка. Среди зелени, словно кусочки неба, голубели спокойные озера с кристально чистой водой.

Вообще тундра летом похожа на весеннюю степь — она такая же зеленая и бескрайняя.

По пути мы вспугнули не менее двух десятков полярных куропаток, которых здесь было очень много. На озерах плавали утки, гуси и гагары, попадались лемминги и серые мыши.

В Хальмер-Ю приехали в четыре часа ночи, а в двенадцать дня, отмыв физиономии от диметилфтолата, мы уже наслаждались салатом из свежих огурцов в столовой Воркуты. Первый маршрут был закончен.

Воинственные обитатели Заполярья

Через два дня мы собрались на реку Тальма-ю, осмотреть полный разрез толщи триасовых конгломератов. На Силове мы видели только самые низы ее. Надо было идти пешком, поэтому мы долго прикидывали, что взять с собой. Громоздкие и тяжелые спальные мешки после долгих споров решили оставить и захватить только чехлы от них, собираясь спать днем, когда тепло, а работать ночью.

И вот снова ночная тундра, а по ней ползут три наши длинные тени.

Хоть ночь была холодной, через час все сняли с себя меховые куртки. С самого начала пришлось, обливаясь потом, преодолевать заросли карликовой березки, а это — настоящее мучение. Мы часто падали, и экспансивный Борис проклинал это «недоразумение природы». К счастью, вскоре началась сухая каменистая тундра, и мы облегченно вздохнули. Но радость оказалась недолгой. Снова пошли заросли карликовой березки и ивняка, чередующиеся с болотами. Если добавить к этому многочисленные подъемы, то станет ясным, почему мы, пройдя всего лишь пятнадцать километров, почувствовали себя смертельно уставшими. Впрочем, это был первый пешеходный маршрут, а первые маршруты, пока не войдешь в форму, кажутся самими тяжелыми.

Когда мы начали ставить палатку, вдруг обнаружилось, что забыли колья. Делать нечего, пришлось возводить каменные пирамиды, к которым кое-как прикрепили веревки. Вид у палатки оказался довольно невзрачный — посредине она провисала, словно ей переломили хребет, но мы спали в ней крепко, как убитые.

Проснувшись, я выглянул из палатки и посредине снежника на левом берегу Тальма-ю увидел оленя, который, постояв немного, спустился в трещину снежника и исчез из виду. Захватив киноаппарат, я перешел речку и стал подбираться к трещине. Олень время от времени показывался из нее и зорко оглядывал окрестности. Мне не удалось подкрасться незамеченным. Ветер дул в сторону оленя, он вскоре почуял меня и побежал. Я начал снимать его. Но он остановился, подозрительно глядя на меня. Решив, что в трещине остался олененок, я продолжал взбираться на вершину снежника. Руки у меня вскоре окоченели, и я время от времени отогревал их за пазухой.

Пока я лез по снежнику к трещине, подготовив свою съемочную аппаратуру, олень успел обежать вокруг холма. Когда я заглянул в трещину и с огорчением убедился, что трещина пуста, он вдруг появился метрах в двадцати от меня, поводя остриженными ушами.

Я даже плюнул с досады — олень оказался домашним. По-видимому, он отбился от стада недавно.

Я вернулся к палатке. Олень снова, как ни в чем не бывало, устроился на снежнике. Минут через пятнадцать показался олененок, которого я не обнаружил в трещине. У Бориса зародился план поймать олененка. Тогда появилась бы надежда словить и его мать и везти на ней все наши рюкзаки. Недолго думая Борис отправился на ловлю.

Олененок дал стрекача и быстро убежал от человека. Я лихорадочно схватил киноаппарат, чтобы запечатлеть эту необычную погоню.

Отбежав на порядочное расстояние, олененок остановился, словно приглашая Бориса еще побегать. Тот не выдержал и снова рванулся за олененком. Эта безуспешная ловля дала мне возможность сделать очень интересные снимки.

Когда мы подошли к обнажению, где нам предстояло работать, то нашли там первозданный хаос. Повсюду громоздились огромные глыбы песчаников и конгломератов, одна из которых, словно издеваясь над нашей забывчивостью, представляла собой точную копию хорошо натянутой палатки.

Разрез триаса здесь оказался очень интересным, таким же, как и на реке Большой Сыне, только в конгломератах было больше эффузивов. Таким образом, мое предположение об одном возрасте конгломератов Сыни и Тальма-ю полностью подтвердилось.

Вначале нам очень досаждали пронзительные крики двух полярных сов, которые неподалеку устроили свое гнездо. Одну из этих разбойниц тундры мы подстрелили, другая сочла за благо убраться от нас подальше.

Когда мы закончили описание разреза и собрались в обратный путь, рюкзаки наши едва вместили все образцы. Чтобы поднять такой груз, приходилось предварительно встать на четвереньки. Нетерпеливый Борис слишком резко рванул свой рюкзак, и одна из лямок оторвалась. Ругая на чем свет стоит всю «рюкзачную промышленность», он стал прилаживать веревку, а потом всю дорогу жаловался, что веревка ему перетрет плечо.

Мы проходили не более двух километров в час, так как приходилось отдыхать через каждые десять-пятнадцать минут. На нашем пути по обе стороны Пембойского водораздела в верховьях Тальма-ю и ручья Незаметного встречалось много длиннохвостых поморников. В одном месте мы наткнулись на гнездо этих птиц, в котором лежали два яйца грязно-зеленоватого цвета с коричневыми пятнышками. Пока мы рассматривали яйца, поморники несколько раз пытались атаковать нас.

Часто на пути попадались маленькие толстые зверьки с темной полоской вдоль спины, напоминающие сусликов. Это были воинственные лемминги. Заметив нас, они чаще всего приседали на задние лапки, сердито шипели и лязгали зубами. Их храбрость внушала невольное уважение.

И все-таки летим!

Мы уже несколько дней в городе. Но долго здесь засиживаться нам не придется. Новый маршрут — на этот раз до конца сезона — на реку Хей-ягу.

Когда все было собрано и упаковано, я отправился в аэропорт заказывать вертолет. В отделе перевозок меня провели к плотному мужчине в летной форме, который распоряжался вертолетами. Но он лишь мельком посмотрел на меня и твердо сказал:

— Ничего не выйдет.

— Почему?

— Ничего не выйдет, и все.

— Но почему?

— А потому, что у нас заказов сейчас на год, а выполнить их нужно в течение двух недель. Вот, пожалуйста, смотрите сами.

Я окинул взглядом аэропорт. Кругом были навалены целые горы вьючных ящиков, тюков, мешков с сухарями, овсом и сахаром, вокруг которых суетились давно небритые люди с полевыми сумками.

— Но мне всего один рейс и недалеко — километров 150. Это же два летных часа туда и обратно.

— Ни полрейса, — парировал плотный мужчина.

Не на шутку перепуганный тем, что экспедиция может сорваться, я даже взмолился, но все напрасно.

Я был в отчаянии. Что делать? И, наконец, решившись, выпалил:

— Я заплачу наличными!

Плотный мужчина посмотрел на меня с откровенным удивлением и как-то подозрительно. Но тем не менее он был явно заинтересован, вероятно, мудро рассудив, что лучше, хоть и небольшая, наличность в кассе аэропорта, чем крупные счета, которые неизвестно когда будут оплачены.

— А что за экспедиция?

— Геологический отряд Коми филиала Академии наук, — скороговоркой затараторил я и, чтобы окончательно повернуть разговор в нужное мне русло, с готовностью предложил:

— Могу сейчас вам оплатить рейс.

Я мысленно возблагодарил нашего чудного, самого лучшего в мире бухгалтера, который как-то ухитряется вырывать из банка для экспедиции довольно значительные суммы наличных денег.

— Куда вас забрасывать? — спросил плотный мужчина.

— На реку Хей-ягу.

— Пойдемте, покажете на карте, — и он широким жестом пригласил меня в штурманскую.

На исчерченной вдоль и поперек красными и черными линиями миллионке я нашел нужную точку. Плотный мужчина взял линейку и измерил расстояние, однако не по прямой, а по ломанной кривой, в целом образующей дугу. На мой вопрос, почему он так измеряет, последовал ответ, что так проходит трасса. Я промолчал.

Настроение у нас приподнялось, несмотря на то что после уплаты денег администрация аэродрома, казалось, потеряла к нам всякий интерес. На вопрос, когда же мы полетим, нам успокоительно отвечали:

— Улетите! Улетите!

Чувствуя, что за этим скрывается изрядная доля равнодушия к нашей дальнейшей судьбе, мы несколько изменили тактику и стали как можно чаще попадаться на глаза аэродромному начальству. Но и это не привело к желаемым результатам.

В цыганском таборе, который представлял собой в это время аэропорт, мне повстречались знакомые геологи, едущие на Урал. Они уже полмесяца сидели в аэропорту, кляня все на свете.

Было жарко. Время текло медленно. Поглядывая на небо, мы разговаривали и курили, курили и разговаривали. В голову лезли всякие нехорошие мысли, а на душе становилось тоскливо. В довершение всех бед могла испортиться погода, а тогда… Что будет тогда, об этом не хотелось и думать.

Если меня спрашивают, когда всего труднее приходится в экспедиции — в дождь, снег, в непроходимой тайге или на порожистой реке, — я всегда отвечаю, что все это сущие пустяки по сравнению со сборами в экспедицию и с проездом к месту работы. Мне кажется, на это я трачу, по крайней мере, семьдесят процентов всех своих сил, а собственно экспедиция отнимает оставшиеся тридцать.

Но наконец фортуна обратила к нам свой лик. К вечеру нам заявили, что мы полетим в 21 час и чтобы к этому времени у нас все было готово.

И вот под нами мягкий зеленый ковер тундры. Время от времени мелькают серебряные змейки речек и белые снежники. Но примерно через час появились серые скалистые выходы коренных пород. Местность стала более пересеченной. Еще несколько минут полета, и мы увидели ущелье, на дне которого блестела вода. Это и была Хей-яга.

Вертолет сделал круг и пошел на посадку. Он сел на правом берегу реки, против устья ручья Угольного. Мы вытащили груз, летчики пожали нам руки и улетели. Мы остались одни.

Рена Идолов

Хей-яга в переводе на русский язык означает река Идолов. Она берет свое начало на хребте Пай-Хое, северо-западная часть которого образует остров Вайгач. Река Идолов — приток Коротаихи, наиболее крупной реки Большеземельской тундры, впадающей в Печорское море.

Никаких населенных пунктов ни на реке Идолов, ни на Коротай хе нет, за исключением поселка Янгарей, приютившегося в устье одноименной реки, в самых низовьях Коротаихи. От нас до этого поселка водным путем было около 130 км, на юге ближайший населенный пункт — Воркута, отстоящая на 150 км. На шестьдесят четыре дня единственной ниточкой, связывающей нас с Большой землей, должен был быть радиоприемник «Турист». Но, как обнаружилось впоследствии, настраиваясь на все волны, мы слышали только жалкое потрескивание или такой тихий шепот, что не удавалось разобрать ни слова.

Первое впечатление от окружающей местности было не из веселых. Вокруг, насколько хватал глаз, расстилалась пустынная тундра со скалистыми холмами. Зеленоватая река Идолов, бурля на порогах, бежала меж отвесных каменных стен. Это был типичный каньон, словно гигантская извилистая трещина, прорезавший тундру.

Лучи ночного солнца не проникали в глубь каньона, и он казался суровым и мрачным. Множество больших белых полярных чаек, или бургомистров, летающих по каньону и сидящих на его утесах, только подчеркивали дикость этого места. Ко всему этому надо добавить тучи комаров, которые слетались к нам, казалось, со всей тундры.

Шестьдесят четыре дня! Как они пройдут? Будут ли тянуться долго и тягостно, или пролетят незаметно? Будут ли они светлыми и солнечными, или серыми и дождливыми?

В первый день мы отсыпались и устраивали лагерь. Я посмотрел со скалы вниз и увидел ниже порога стайку крохолят, которые с упоением купались, ныряя и хлопая крылышками. Понаблюдав за ними, я потихоньку спустился к воде, но крохолята моментально скрылись в одной из трещин.

Вечером попытались ловить рыбу. Но попалось всего два небольших хариуса, и уха получилась довольно посредственной.

На следующий день мы отправились в рекогносцировочный маршрут вверх по реке, чтобы наметить обнажения для описания. К конечному пункту маршрута шли напрямик по тундре и видели только леммингов. Возвращались по реке, осматривая обнажения и намечая порядок их описания.

Ниже ручья Контактного с берега, тревожно гогоча, бросились в воду гусак и гусыня и устремились вниз по перекату. За ними потянулись было и три крохотных гусенка, не более двух-трех дней от роду, но, потеряв из виду родителей и устрашась бурлящей воды, они повернули назад и уселись в маленькой лужице.

Мы подошли к гусятам, тесно прижавшимся друг к другу. Они впервые видели человека, поэтому нисколько нас не испугались и позволили себя гладить. Сфотографировав гусят и пожелав им скорее вырасти и не попадаться нам в сентябре, мы тронулись дальше. Гусята, увидев, что мы уходим, побежали за нами, смешно переползая через встречавшиеся на пути камешки, спотыкаясь и падая. Чтобы они не потеряли своих родителей, нам пришлось убежать от гусят.

Мир пернатых оказался здесь довольно разнообразным. На одной скале мы увидели огромное гнездо из сухих сучьев, выстланное внутри мхом. В гнезде лежали три белых яйца, похожие на куриные. Над нами с резкими криками кружились два канюка. Немного дальше наткнулись на двух крохолей, плывущих в сопровождении потомства. У ручья Мелководного из-под ног выпорхнул птенец воробья и с перепугу шлепнулся в воду, но, очевидно, решив, что это не его стихия, быстро выбрался на берег. Мы полюбовались и стаей черных уток, которые при виде людей не улетели. Утки сонно покачивались на воде и время от времени дружно хлопали крыльями. У самого лагеря увидели еще один гусиный выводок, щипавший траву. Гусак сразу же загоготал, стараясь привлечь наше внимание, и заковылял к реке, а гусыня, низко приседая и вытягивая шею, повела гусят в другую сторону. Отведя их подальше, она спустилась к воде и поплыла на противоположный берег. Гусята бросились за ней. Мы с тревогой наблюдали за птицами, боясь, что волны закрутят и потопят маленьких пловцов, но гусята, как мячики, качались на гребнях волн, отважно борясь с сильным течением, и все же преодолели реку. Гусак встретил их радостным хлопаньем крыльев и немедленно увел в заливчик подальше от людей.

Потянулись дни работы. Вначале нам предстояло описать угленосную пермь. Монотонная темно-серая толща песчаников и глинистых пород, чередующихся с редкими пропластками углей, казалась нам невероятно длинной и скучной. Только поиски отпечатков растений немного оживляли эту работу. Но в основном это были обрывки листьев кордаитов, их семена, один вид папоротника и отпечатки стволов хвощей.

Двести пятьдесят миллионов лет назад в этом районе был влажный умеренный климат, оказавшийся весьма благоприятным для кордаитов. Теплолюбивые папоротники и гинкговые большое распространение получили южнее и западнее, где климат в пермский период был более теплым, а еще дальше к югу и западу даже засушливым.

Изучаемые нами породы оказались сильно измененными: глины на этом участке были очень уплотнены и превратились в крепкие камнеподобные аргиллиты, все песчаники разбиты трещинами, образующими систему правильных параллелограммов. В трещинах виднелись выделения белого кристаллического кальцита и кварца, последний иногда в виде хорошо ограненных мелких кристаллов горного хрусталя.

Средняя часть угленосной толщи обладала очень сложным строением. Все слои здесь перемешались. Они то расходились в разные стороны;, то лежали горизонтально, то вставали торчком, то переворачивались «вверх ногами», как говорил Леша. Пласты песчаников часто были разорваны и разбиты на крупные блоки и клинья, которые то смещались относительно друг друга, то врезались в аргиллиты, а перетертые пласты углей были смяты в гармошку. Двести миллионов лет назад в этом районе происходили нешуточные катаклизмы.

Три дня распутывали мы эту тектоническую головоломку. Иногда весьма трудно было даже определить, где «верх» и «низ» того или иного пласта.

Тридцать хариусов за час

Дней через пять после приезда я снова решил половить рыбу. Уровень реки сильно понизился за это время, вода посветлела. Я спустился к порогу возле нашего лагеря, и с полчаса насаженная на крючок мушка бесполезно мокла в воде. Результат был столь же плачевным, как и у Бориса с Лешей, пытавшихся ловить накануне на оводов. Смотав удочку, я без особой надежды взялся за спиннинг: уж если хариус не берет лакомых для него мушек и даже оводов, то едва ли он соблазнится блесной.

Но леска сразу же туго натянулась, сгибая удилище. Я быстро подтянул рыбину к берегу и сильным рывком выбросил ее на камни. Попался здоровенный хариус весом не менее килограмма, почти весь черный и с серыми пятнышками на голове.

Я снова забросил блесну, и второй хариус взметнулся над водой, пытаясь освободиться от крючка.

И началось… Что ни бросок, то хариус. И все как на подбор — не менее шестисот-семисот граммов весом. Некоторые рыбины срывались и падали в воду, но тут же снова бросались за блесной. Это было просто какое-то наваждение. Мне никогда ни раньше, ни потом не приходилось встречаться с таким жором у хариусов — так ловятся только щуки.

Не прошло и часа, как у меня было уже двадцать семь хариусов. Решив поймать для ровного счета тридцать, я продолжал ловлю. Но на последнего — тридцатого — пришлось потратить почти пятнадцать минут. Не знаю, чем объяснить это, но только жор быстро прекратился.

Съесть свежей всю пойманную мною рыбу мы, конечно, не смогли бы. Поэтому, отложив шесть штук на ужин, выпотрошили остальных, отрезали головы, а тушки засолили в прорезиненном мешке. Через пять дней у нас было деликатесное кушание — свежепросоленный хариус.

Следующие несколько дней стояла солнечная погода, но из-за сильного северного ветра было так холодно, что мы не снимали меховых курток и зимних шапок. И это называется серединой лета!

Когда мы уже заканчивали описание угленосной перми, нашли на скале гнездо бургомистров. Птицы, конечно, переполошились и стали устрашающе низко летать над нами. Но мы все же решили как следует рассмотреть трех пушистых птенцов. Они были дымчатого цвета с чуть заметными темными пятнышками, серыми перепончатыми лапками и большими клювами. При виде нас птенцы отодвинулись к краю обрыва и, кося черными бусинками глаз, широко разевали рты.

Пока мы рассматривали и фотографировали их, обеспокоенная мать подлетела к нам и села так близко, что мы ее тоже начали фотографировать. Самка оказалась довольно крупной — от хвоста до кончика клюва не менее 70–80 сантиметров, а размах крыльев более полутора метров. Она вся снежно-белая, и только крылья и верхняя часть туловища дымчатого цвета, клюв желтый, загнутый книзу.

Наконец мы закончили описание угленосной перми. Выше по разрезу шла толща красноцветных пород — одно из наиболее интересных и загадочных образований далекого прошлого нашей планеты. И в настоящее время они вызывают жаркие споры среди геологов, И это не мудрено. Палеонтологические остатки, являющиеся самым главным критерием осадочных толщ, в красноцветах очень редки, а на реке Идолов их никогда еще не находили.

Вниз — через порог

Мы начали готовиться к плаванию вниз по реке. Распаковали лодки, накачали их и нагрузили. Затем отправились на пороги искать проходы.

За время нашей работы река сильно обмелела. Теперь на перекатах и порогах повсюду торчали камни, образующие местами настоящие плотины.

Первый порог был настолько загроможден огромными камнями, что мы лишь после долгих поисков обнаружили извилистый проход у левого берега. Плыть по нему казалось довольно опасным, но, посоветовавшись, мы решили рискнуть.

Я сел на «экспериментальную» лодку, специально предназначенную для разведывательных спусков и нагруженную поэтому малоценным имуществом. Лодка часто натыкалась на камни, к счастью, хорошо обточенные водой и не причинявшие ей вреда, крутилась, но все кончилось благополучно. С остальными тремя лодками мы тоже быстро управились. Но второй порог оказался значительно хуже. Он был широким и мелким, с белыми бурунами от подводных камней.

На первой лодке я спустился удачно, миновав наиболее опасные камни, а вот следующая на водосливе наскочила на камень, и вода хлынула через борт. Пришлось выскочить из лодки и по пояс в воде снимать ее с камня. Все вымокли и лязгали зубами от холода. Чтобы не окоченеть, пришлось усиленно грести.

Третий перекат был уже иного сорта. Река широко здесь разлилась, и никакого прохода между камнями не было. Мы вырыли канал, а затем протаскивали по нему лодки.

И таким оказался весь путь. Нужно было то, придерживая лодки, осторожно спускать их по кипящим порогам, то ворочать камни, расчищая проход. Даже на свободных от камней участках не удавалось отдохнуть — как назло, дул сильный встречный ветер, и приходилось все время грести. К вечеру мы почувствовали смертельную усталость и посинели от холода, а прошли за пять часов всего два километра.

Выглядели мы, наверное, довольно жалкими. К счастью, нас никто не мог увидеть. Только бургомистры, восседавшие на скалах, словно идолы, флегматично посматривали на троих выбившихся из сил людей, да канюки-зимняки провожали нас своими резкими кошачьими криками, сильно смахивающими на проклятья.

Флотилию нашу сильно потрепало в этом первом сражении с рекой, хотя победа и осталась за нами. Новая большая лодка прибыла на место с поврежденным левым бортом. Не повезло и «экспериментальной»: на водосливе она наскочила на камень, и дно оказалось пробитым насквозь.

Прибыв на место, мы сразу же сняли мокрую одежду, облачились в меховые костюмы и сварили крепкого кофе. Так как все очень устали, на следующий день решили сделать выходной.

Я сгорал от нетерпения поскорее начать описание красноцветной толщи, но тоже хотел немного отдохнуть.

Однако все же не выдержал и, когда к вечеру Борис и Леша ушли ловить рыбу, походил по обнажению, прикидывая, откуда лучше будет вести съемку, немного поработал и молотком.

Но моему нетерпению предстояло еще одно испытание. Вечером, закрывая весь горизонт, появилась зловещая синяя туча. Комары, предчувствуя дождь, совсем озверели. Пришлось спасаться от них в палатке, радуясь тому, что комары Заполярья, не знающие темноты, боятся даже обычного полумрака палатки.

Наутро кругом было серо, а ветер гнал с моря все новые и новые шеренги тяжелых, насыщенных влагой облаков, которые проносились так низко над землей, что, казалось, вот-вот зацепятся за какую-нибудь скалу. По палатке звонко барабанил дождь. Получился еще один выходной.

Поиски и находки

К описанию красноцветной толщи мы приступили только на следующий день. Эта толща начиналась зеленоватыми песчаниками, в нижней части которых были прослои мелкогалечных конгломератов. Состав галек конгломератов был таким же бедным, как в пермских конгломератах Силовы. Эффузивы, характерные для триаса, отсутствовали. Таким образом, мнение о том, что описываемые нами красноцветы относятся к триасу, не подтверждалось.

После песчаников начались глинистые породы самых различных цветов: красного, бурого, коричневого, фиолетового, зеленоватого, серого. В некоторых слоях все эти породы сложно переплетались между собой.

С самого начала при описании красноцветной толщи главное внимание мы обратили на поиски остатков фауны и флоры; хотелось думать, что нам повезет больше, чем нашим предшественникам. Все слои исследовались самым тщательным образом, но, кроме неясных отпечатков растений, найти долго ничего не удавалось.

Только на третий день работы я наткнулся на несколько отпечатков, которые были похожи на семена кордаитов, и нашел отпечаток древнего растения — филладодермы с многовыемчатым краем, точно такой же, какие ранее находил на Сыне. Это обстоятельство тоже свидетельствовало против отнесения наших красноцветов к триасу.

Дней через пять, когда у нас уже начала пропадать надежда найти какую бы то ни было фауну, Борис подал мне обломок аргиллита с несколькими отпечатками мелких створок филлопод. К сожалению, он нашел аргиллит на осыпи, и поэтому не было твердой уверенности, что он именно из этой толщи. Но мы с азартом продолжали работать, и вскоре Леше попалась филлоподина из коренного слоя.

Поиски филлопод продолжались и в последующие дни. И снова Леша нашел еще одну точку с филлоподами. Я и Борис с горечью вынуждены были признать нашу бесталанность и объявили Лешу лучшим «сыщиком» реки Идолов.

Беспокойные соседи

Жизнь наша текла размеренно и неторопливо. Погода стояла прекрасная, работа спорилась, рыба ловилась, и у нас не было оснований для недовольства. Только бургомистры на новом месте оказались неспокойными и жуликоватыми. Когда мы работали, они досаждали нас своими криками и со свистом летали над самой головой. В лагере в наше отсутствие они крали рыбу и очень обижались, когда мы пресекали этот разбой.

Рыба вареная, жареная и соленая нам уже надоела, и мы с Лешей решили покоптить ее. Борису, дежурившему в этот день, наша затея почему-то не понравилась, и он решительно заявил, что не даст портить дрова, собираемые с таким трудом. Тогда мы построили из камней коптильню и соединили ее дымоходом с общим очагом. Копченая рыба получилась довольно вкусной, хотя немного и подгорела с одного бока.

К середине августа нижняя часть красноцветной толщи была описана, и мы, спустившись еще ниже по реке, приступили к описанию верхней части толщи.

В отличие от нижней, состоящей в основном из песчаников, верхняя часть красноцветной толщи была сложена в основном аргиллитами и алевролитами. Работавшие ранее геологи находили здесь из палеонтологических остатков только редкие отпечатки растений, отнесенные к верхнему триасу, да были определены два комплекса спор и пыльцы нижнего триаса. Такие резкие расхождения в возрасте толщи вызывали споры, и разрешить их могли только находки фауны.

Река в этом районе была несколько иной, чем выше по течению: один берег был пологим с каким-то подобием надпойменной террасы, на склонах которой виднелись лужайки зеленой травы с многочисленными и разнообразными цветами — веселыми голубыми колокольчиками, золотисто-желтыми золотарниками, иван-чаем широколистным и астрагалом субарктическим. Покачивали своими красными головками на тонких длинных стебельках кровохлебки аптечные, выглядывали из травы скромные ромашки и гроздья мелких цветов тысячелистника. По всему лугу, словно бисер, были рассыпаны мелкие цветы ясколки, камнеломки и незабудки. Вид цветущих лужаек радовал глаз. Я собрал даже небольшой гербарий для наших ботаников.

Не повезло нам только с соседями. На противоположном берегу реки, прямо напротив лагеря, мы обнаружили гнездо канюков, которые, беспокоясь о своем детище, каждый наш шаг в сторону реки воспринимали как агрессию и устраивали такие концерты, что приходилось затыкать уши. Этот «птенец» величиной ничуть не меньше своих родителей. Характер у него оказался не из приятных. Когда мы приближались к гнезду, он, сердито взмахивая крыльями, дерзко устремлялся навстречу.

По соседству жила и семья песцов, которые часто тявкали на нас. Ночью, вероятно, мучимые бессонницей, они с тявканьем метались по тундре, не давая и нам спать.

Однако вскоре соседи привыкли к нам и уже не проявляли прежней враждебности. Канючонок позволил даже фотографировать себя. Песцы стали подпускать нас к себе метров на двадцать. Усевшись вокруг норы, они молча наблюдали, как мы работаем, или затевали какую-нибудь игру.

Уже в первые дни нашего пребывания здесь я заметил, что породы, из которых сложена верхняя часть красноцветной толщи, чередуются в разрезе закономерно, отражая последовательность наступлений на сушу и отступлений от нее древнего триасового моря, или, как говорят геологи, трансгрессий и регрессий бассейна. Выяснив механизм этих трансгрессий и регрессий, нетрудно было определить, когда возникали благоприятные условия для существования фауны, и найти прослойки пород с ее отпечатками. Вот здесь-то я и взял реванш. Из двадцати четырех точек с фауной мною было найдено не менее двадцати. Леша лишь завистливо вздыхал, теряя свою былую славу. Правда, и он нашел точку с таким множеством филлопод и такой прекрасной сохранности, что мы с Борисом только ахнули. Были найдены в большом количестве и отпечатки растений. Нам удалось сделать даже такую редчайшую находку, как отпечатки капель дождя, прошедшего 220 миллионов лет назад, что несколько примиряло нас впоследствии с дождливой погодой. В толще мы обнаружили чешуйки и зубы ганоидных рыб, потомками которых являются современные осетровые, и копролиты древних земноводных животных — стегоцефалов. Все это указывало на то, что условия, в которых отлагались осадки верхней части красноцветной толщи реки Идолов, были сходными с условиями осадконакопления в нижнетриасовую эпоху в бассейне реки Сыни. В шлифах, изготовленных из копролитов с реки Сыни, была обнаружена чешуя только ганоидных рыб. У стегоцефалов, живших двести с лишком миллионов лет назад, как говорится, губа была не дура: они предпочитали вкусных ганоидов костистым кистоперым рыбам.

На Сыне было установлено, что среди пород континентального происхождения встречаются в виде отдельных прослоев и породы, образовавшиеся в прибрежно-морских условиях. Из этого был сделан вывод, что триасовые отложения Северного Приуралья образовались в зоне перехода континентальных отложений в морские, и поэтому можно ожидать накопления меди. Одна из наших задач и заключалась в проверке этого предположения. На Сыне анализы не подтвердили присутствия меди, и нужно было прощупать отложения триаса севернее, на реке Идолов.

Мы, конечно, просматривали все породы, в особенности песчаники. Была уже описана почти треть верхней части красноцветной толщи, а меди все не было. Наконец у меня отчетливо оформилась мысль, что мы ищем не там, где нужно, Я снова попытался представить себе геологическую обстановку в конце пермского и в начале триасового периода. Весь Урал охватили тогда новые горообразовательные процессы. Мощные силы ломали земную кору, вызывая из глубин приток магмы, поднимая и сминая пласты осадочных пород. Эти силы были столь велики, что даже монолитную Сибирскую платформу рассекли глубокие трещины, по которым хлынула магма. Только Русская платформа выдержала этот натиск, «отделавшись») лишь небольшим смятием своего мягкого чехла осадочных пород, покрывающих ее кристаллическое основание. Словно назло Плутону, поднимавшему Урал, платформа начала даже опускаться, как будто за тем, чтобы, укрывшись морем, залечить полученные в борьбе раны.

Район реки Идолов был в это время на краю платформы и тоже опускался. С севера, медленно и осторожно разведывая путь своими передовыми лагунами, начало наступать море. Одна из таких лагун образовалась в районе реки Идолов.

Но Плутон не сдался. Бессильный помешать опусканию самой платформы, он направил всю свою ярость на ее окраины. В борьбе побеждала то одна, то другая сторона. Воды лагуны то наступали на материк, то отступали от него.

В борьбе двух противоположных сил и отлагались осадки верхней части красноцветной толщи реки Идолов. Ход этой борьбы и запечатлели породы. Одни из них были серого и темно-серого цвета, с большим количеством растительных остатков, иногда с тонкими прослойками углей и со стволиками хвощей, находящихся в прижизненном — вертикальном — положении. Эти породы образовались в континентальных условиях. Другие породы, представленные различными песчаниками, содержали только растительный мусор, а на их поверхности нередко можно было видеть следы волноприбойной ряби, говорившие о том, что песчаники образовались из прибрежных отложений лагуны. Третьи породы были представлены темно-красными аргиллитами и алевролитами с прослойками мелкозернистых песчаников, нередко тоже красноватого цвета. Слои таких пород не содержали никаких растительных остатков. Это-то и есть отложения самой лагуны, и медь нужно было искать именно в них.

Теперь все свои усилия мы направили на обследование лагунных пород, особенно песчаников. И о радость! В мелких трещинках, рассекающих лагунные песчаники, обнаружились зеленовато-синеватые налеты, похожие на окислы меди.

Река Идолов со своими скалами и грозными порогами уже не казалась нам столь злой и мрачной. Она представлялась нам просто ворчливой старушкой, которая только пугает ведьмами и чертями своих внуков, а на самом деле очень любит их. И если раньше мы награждали реку такими эпитетами, как «чертова» и «проклятущая», то теперь стали называть ее Идолихой, вкладывая в это даже некоторую долю любви.

«Медная горячка» продолжалась несколько дней, и только тогда, когда все наши мешки оказались заполненными образцами песчаников, мы вспомнили, что располагаем всего лишь двумя рейсами вертолета, и стали собирать образцы более тщательно.

К концу августа верхняя часть красноцветной толщи была описана, и мы с удовольствием подвели итоги: двадцать семь точек с фауной, причем по всему разрезу толщи — от самых нижних ее горизонтов до самых верхних — четыре точки с остатками рыб, около трех десятков точек с флорой и, конечно, медь! Вдобавок к этому была найдена челюсть крупного стегоцефала и отпечаток какой-то оригинальной водоросли.

27 августа, когда исполнилось ровно полтора месяца нашего пребывания на Идолихе, мы устроили праздничный ужин.

После ужина помечтали о том, что, может быть, наши находки послужат толчком к открытию месторождения меди и на том месте, где находится наша палатка с коптящей свечой, раскинется поселок, залитый морем электрического света, и вместо тявканья песцов да криков канюков будет слышно мощное гудение различных машин. А там, где мы, лязгая зубами от холода, перетаскивали лодки через перекаты, вознесутся ажурные мосты, по которым, постукивая на стыках, побегут эшелоны с рудой.

И в холодной палатке становилось как будто теплее, и дождь казался не таким уж унылым, а ветер не таким свирепым.

Везде друзья!

К 30 августа мы преодолели последние три километра маршрута по реке Идолов. На всех перекатах пришлось устраивать каналы. Последующие два дня ушли на разборку образцов, их окончательную упаковку и на подготовку к нямдинскому маршруту.

У нас теперь были описаны разрезы перми и триаса по Силове — в самом восточном районе Северного Приуралья и по реке Идолов, находящейся в 80–90 километрах по прямой от Силовы. Предстояло, хотя бы вкратце, описать еще промежуточный — нямдинский — разрез и попутно осмотреть небольшие обнажения по реке Надоте, протекающей между Идолихой и Нямдой. Всего нужно было пройти около 80 километров, а до прибытия вертолета оставалось всего двенадцать дней. Так что работать предстояло напряженно.

2 сентября мы бросили прощальный взгляд на наш лагерь и тронулись в путь. Вначале мы шли по долине и чувствовали себя неплохо, хотя уже после первого же километра всем нам стало жарко. Но вот кончилась удобная дорога, и мы взяли направление через водораздел к Надоте, до которой было четыре километра. Сразу же мы попали в такие заросли ивняка, что уже через час пришлось сделать привал.

Непролазные заросли сменялись то вязкими, то кочковатыми болотами, и каждый шаг давался с большим трудом. Первые два километра мы изощрялись в проклятиях, но потом у нас и на это не хватало сил. Только к двум часам дня, полумертвые от усталости, мы вышли к реке Надоте.

Но капризная фортуна одарила нас своей лучезарной улыбкой, когда мы меньше всего этого ожидали. Не успели мы выкурить по папиросе, как из-за холма вдруг показался целый лес рогов, а затем и само бурое стадо оленей, которое с поросячьим хрюканьем устремилось к реке. Передовая группа оленей уже докатилась до реки и словно разбилась о нее — животные быстро рассеялись по кустам, а из-за холма выкатывались все новые и новые волны. Казалось, что ожила сама тундра и неудержимым потоком понеслась к реке. Но вот, наконец, показались последние олени, подгоняемые собаками, и четыре легкие ездовые нарты.

Это были оленеводы из Адзьва-Вома, которые, закончив летовку на побережье Карского моря, возвращались домой.

Велика и необозрима тундра. Но, путешествуя по ней, я нередко встречал знакомых. Бригадир оленеводов Иван Васильевич оказался братом хорошо знакомого мне адзьвинского председателя колхоза, а один из оленеводов познакомился с нами в прошлом году на реке Усе.

После взаимных расспросов мы погрузили свои рюкзаки на нарты, а сами налегке пошли по самому берегу реки, описывая встречающиеся обнажения, и девять километров по Надоте проделали сравнительно легко.

Вечером мы сидели в теплом чуме, ели ароматное оленье мясо и пили чай, слушая последние новости и обсуждая события, происшедшие в мире за последние пятьдесят дней. После ужина, уютно устроившись на мягких шкурах, мы впервые за много дней наслаждались концертом артистов московской эстрады, который передавался по радио.

Наутро, после завтрака, состоящего из вареного мяса, рыбы и масла, мы стали свидетелями одного из интереснейших зрелищ — ловли оленей.

У оленей в это время начинается гон, и самцы-хоры уже вступали в бои за обладание важенками. Чтобы не было кровопролития, оленеводы решили некоторым драчунам спилить рога.

Я раньше не представлял себе, как из трехтысячного стада полудиких оленей можно выловить полтора десятка намеченных. Но оленеводы хорошо знали свое дело. Выстроившись вдоль небольшой ложбинки, метрах в ста от чума, они криками «о-го-го-го-го-о!» заставили оленей бежать по этому стометровому проходу.

Мимо нас со скоростью курьерского поезда мчалась сплошная масса оленей, целый лес рогов. Взвились арканы, и уже через несколько секунд пять быков тщетно трясли головами, пытаясь освободиться. Ловкость, с какой оленеводы выловили нужных оленей из сплошного, мчащегося мимо них потока, была просто непостижимой. Каждый из оленеводов, быстро перебирая аркан, подбирался к оленю и, схватив его за рога, одним быстрым движением валил на бок, а затем спиливал рога. Лишившись своего «турнирного» оружия, хоры долго трясли головами и, уже притихшие, возвращались в стадо. Прогнав таким образом несколько раз все стадо, оленеводы быстро выловили всех нужных животных.

Вскоре мы на четырех оленьих упряжках взяли куре на Нямду. Как только отъехали от реки, начались ивняки, которые даже олени преодолевали с большим трудом. Несмотря на то что на каждых нартах ехало два человека, а везли их шесть самых сильных быков, мы были вынуждены останавливаться через каждые полтора километра, чтобы дать животным передышку. Они тяжело дышали, а некоторые даже ложились.

Оленеводы время от времени удивленно спрашивали, как мы здесь хотели пройти с грузом. Мы только пожимали плечами и говорили, что не знаем как, но прошли бы обязательно. Оленеводы с сомнением качали головами. Как объяснить им, что, может быть, именно за этой стеной кустов нас поджидает нечто такое, что, словно яркий луч, осветит неясные для нас вопросы, а разрозненные, отдельные, ничего не говорящие факты вдруг встанут в стройный ряд умозаключений, взаимно объясняя и дополняя друг друга. Как объяснить, что та минута, когда находишь что-то новое или важное для науки, стоит многих часов любого физического напряжения? Мне кажется, что, для того чтобы понять все это, надо быть геологом. Но у других людей другая работа и другие радости, связанные с ней.

Нямда

К полдню мы были уже на Нямде. Я велел ребятам разжигать костер и ставить кастрюлю с водой для ухи, а сам, наладив спиннинг, занялся ловлей рыбы. Оленеводы были очень удивлены, когда после второго же броска блесны уже трепыхался на берегу солидный хариус. За полчаса я поймал еще шесть штук. Оленеводы, ловившие рыбу только сетями и неводами, были в восторге от спиннинга.

Угостив оленеводов ухой, мы последний раз сфотографировали их и распрощались.

По описаниям геологов, побывавших в низовьях Нямды, выходы песчаников нижней части красноцветной толщи были здесь точно такими же, как на реке Идолов. Поэтому я собирался лишь мельком просмотреть их, а основное внимание уделить более высоким горизонтам этой толщи, обнажающимся в четырех километрах выше по реке.

Действительно, породы здесь были точно такими, как на Идолихе, и только в одном месте встретились какие-то необычные песчаники. Лупа у меня была в рюкзаке, поэтому я отбил несколько образцов этих песчаников, сунул их в карман и прошел дальше. Километра через четыре мы устроили лагерь, и тогда я просмотрел в лупу эти образцы песчаников. Трудно было поверить своим глазам — они были почти чисто кварцевыми!

Откуда взялись эти чистые кварцевые песчаники среди отложений так называемого полимиктового состава?. Как могли образоваться эти песчаники? Почему они вдруг оказались в самой середине тысячеметровой толщи полимиктовых песчаников? На все эти вопросы я не мог найти ответа.

На другой день, оставив Лешу искать филлопод в обнажении близ лагеря, мы с Борисом налегке вернулись к этим загадочным песчаникам. Да, ошибки не было. Это оказались чистые кварцевые песчаники голубоватого, желтоватого или почти белого цвета. Даже по внешнему виду они резко отличались от вышележащих песчаников красноцветной толщи.

Я долго вспоминал, где я видел нечто подобное, и наконец вспомнил. Точно такие же породы, представленные песчаниками и гравелитами, залегали в самом верху угленосной толщи на Большой Сыне. Но почему они здесь, на Нямде, попали в середину красноцветной толщи? А к красноцветной ли толще относятся нижележащие отложения, обнажающиеся ниже по реке? Это были уже далеко не праздные вопросы. Если песчаники ниже по реке относятся к красноцветной толще, то тогда угленосные отложения здесь на большой глубине. В противном случае угленосная толща лежит почти на поверхности.

Мы подробно описали все песчаники, отобрали образцы и, слегка возбужденные, вернулись в лагерь, где Леша уже варил уху.

Через два дня мы отправились дальше ко второму выходу верхней части красноцветной толщи, расположенному в двенадцати-тринадцати километрах от первого. Несмотря на то что по берегам реки были протоптаны оленьи тропинки, нам приходилось отдыхать через каждые пятнадцать-двадцать минут, так как мы буквально сгибались в три погибели под образцами песчаников, В полдень мы сделали привал на обед в небольшом каньоне. В верхнем конце каньона было два водопада высотой около двух метров каждый.

Для обеда решили наловить рыбы. В первой же яме у второго водопада за блесной кинулись сразу пять хариусов. При таком обилии рыбы мы стали выбирать хариусов средней величины, так как они наиболее вкусны, а крупных бросали обратно в воду. Наконец дежуривший «по кухне» Леща стал придирчиво осматривать уже и средних хариусов, выбирая наиболее жирных. Он с сосредоточенным видом тыкал трепещущим рыбкам пальцем в живот.

Уху решили сделать «двухступенчатую». Вначале сварили бульон из голов, хвостов и печенок, а затем в него бросили туловища рыб. При таком способе варки бульон получается значительно вкуснее.

Ночью я проснулся от холода. Выглянул из палатки — кругом все бело от инея. Вслед за мной вылез Леша. С ворчанием он надел меховые штаны и снова с головой влез в мешок. Все прибрежные лужи замерзли, а у берегов реки образовалась кромка льда.

После завтрака Борис с Лешей отправились на следующую точку, расположенную на водоразделе Нямды и Нямдо-Юнко, чтобы отнести туда часть образцов, а заодно разведать путь. Я остался описывать обнажение.

Работать было очень холодно. Особенно мерзли руки и нога, Время от времени приходилось разжигать костер и отогреваться.

Ребята вернулись поздно вечером, усталые, но довольные. К ночи немного потеплело. Но наутро вместо осенней желтовато-бурой тундры перед нами предстала белая пустыня, а снег все валил и валил крупными тяжелыми хлопьями, хороня нашу надежду описать оставшиеся обнажения. К счастью, пока мы варили завтрак и собирались в путь, снег перестал.

Тундра как она есть

И снова наш маленький отряд вытянулся цепочкой по тундре. Снова заросли карликовой березки, ивняка и чавканье болотистой почвы. Нам повезло: мы встретили воргу — нартовую дорогу, по которой идти гораздо легче, и к обеду были у озера. Описав обнажения на нем, на следующий день отправились на Надоту.

От озера до Надоты около двадцати километров — нам предстоял самый длинный переход. Погода в этот день была на редкость скверной.

Мы шли. Шли, часто спотыкаясь и падая, путаясь в зарослях, еле переставляя ноги на болотах. Мы переходили вброд ручьи, равнодушно наблюдая, как вода набирается в рваные сапоги, почти ползком преодолевали крутые склоны.

Кругом расстилалась тундра. Но это была не летняя тундра, ласкающая взгляд своей зеленью, а осенняя — бурая, с белыми пятнами снега в тусклой серой дымке. Низко проносились темные тяжелые тучи, которые то поливали нас дождем, то посыпали снегом. Но мы, насквозь мокрые, грязные, все шли и шли.

Временами над нами пролетали последние треугольники журавлей, проносились запоздалые стайки мелких птиц. Подгоняемые наступающим с севера холодом, птицы летели к теплу и солнцу — на юг.

А мы шли на север, навстречу ветру и тучам, шли к нашей дорогой реке Идолов, к той точке, куда за нами должен был прийти вертолет.

Мы шли, то молча сжав зубы, то громко ругаясь и проклиная все на свете, но шли. Не идти было нельзя.

Несмотря на отчаянные усилия, добраться до Надоты в этот день не удалось: даже после девяти часов непрерывной ходьбы мы были еще в трех километрах от нее. Солнце давно скрылось за горизонт, стемнело, и продираться сквозь заросли стало опасно.

На ночлег остановились у одного из ручьев, текущих в На-доту. К вечеру ударил такой мороз, что мы с трудом закоченевшими руками установили палатку. В очистившемся от туч небе ярко блестели звезды и всеми цветами радуги переливалось северное сияние.

На следующий день мы быстро дошли до Надоты, и уже к вечеру перед нами была хмурая, посыпаемая дождем река Идолов. Наша экспедиция закончилась.

Еще два дня мы разбирали и упаковывали снаряжение, готовясь к прибытию вертолета. Четырнадцатого сентября мы весь день с надеждой взирали на небо, но вертолет не прилетел. Ночью начался снегопад. К обеду снег сменился дождем, и никакой надежды на улучшение погоды не было. Высказав десятка полтора всевозможных вариантов в отношении погоды на завтра, мы поели ухи и полезли в спальные мешки.

Шестнадцатого мы все проснулись рано, но никто не вылез из палатки: по ней гулко барабанил дождь. Надежда попасть в этот день в Воркуту угасла.

Вылезать из палатки не хотелось, да и незачем было, спать тоже не хотелось, читать было нечего. Я грыз сухари и думал. Думал о том, что у меня сейчас есть материал по перми и триасу всего Северного Приуралья и не хватает только данных по одному, самому южному району — району Верхней Печоры. Я уже прикидывал, какие привести доводы, чтобы поехать туда на следующий год. Я так ушел в свои мысли, что даже не заметил, как расчистилось небо, и с первым лучом солнца мы услышали такой желанный гул вертолета.

И вот снова мы смотрим сверху на тундру, которая еще раз сменила свой ковер. Теперь это почти сплошное белое покрывало с редкими бурыми пятнами. Здесь, в Заполярье, наступала зима.

Прощайте, вольные просторы! До будущей весны!

Фото

Пороги на реке Хальмер-Ю

Прямоугольники превратились в вездеходы

Камень-палетка у реки Тальма-ю

Река Идолов в среднем течении

Бургомистрята на скале над рекой Идолов

Канючонок в гнезде

В путь на реку Нямду

Т. Щербаковская

ПО ЧЕРНЫМ ЗЕМЛЯМ

Очерк

Рис. Н. Михайлова

Из Астрахани в Нарьан-Худук

Машина бежала сильно и уверенно, изредка подрагивая на неровностях дороги, и тогда бочки постукивали о борта: гулко — та, что с бензином, железная, глухо и коротко — деревянная с водой. Мы лежали на ящиках, расстелив на них спальные мешки, и видели только небо — густо-синее, светлеющее книзу. После дневной жары земля долго еще отдавала тепло, и оно вместе с тончайшей пылью и горьковатым запахом полыни струилось из щелей кузова.

— Да, не повезло, — вздохнул Евгений.

Он, видно, продолжал какой-то мысленный разговор. Мы все, конечно, подумали о нашей начальнице отряда.

Сергей, лежавший возле кабины, только передернул плечами. Он вообще не отличался разговорчивостью.

— Вот отряд Олега Николаевича — это да! — снова начал Женя через несколько минут. — Вывший фронтовик, помните, приходил к нам на кафедру? Вот к нему бы попасть…

Снова помолчали. Быстро темнело. Сильнее запахло полынью.

Я приподнялся на локте. Бескрайняя степь уходила за горизонт и там терялась в вечерней дымке. Внезапно по дороге впереди машины побежали две светлые полосы. Это шофер Вася включил фары. Рядом с ним в кабине сидела Елена Сергеевна — наша начальница.

Вытягиваясь снова на спальном мешке, я глубоко вздохнул.

— Ничего, Женя, в прошлом году Сергею хуже пришлось — у него в отряде были одни девчата.

И почему, в самом деле, обязательно должно быть плохо, если начальник женщина? Может быть, совсем даже не будет плохо.

Звезды появились как-то неожиданно, все сразу. Небо ожило, углубилось, появилась перспектива. Вот уже целый день едем мы по Черным землям. В Москве они представлялись мне в виде антрацитово-черной равнины, хотя я хорошо знал, что название «черные» они получили вовсе не из-за цвета почвы. Летом они золотисто-дымчатые. Золотистые — злаки, дымчатая — полынь. А вот зимой, говорят, они зеленовато-серые. Но не черные.

— Слезай, приехали!

Машина остановилась у низкого белого домика с маленькими окнами. Впереди виднелось еще несколько таких же домиков. А вокруг — темная, душная степь. Тихо. Это поселок Нарын-Худук. В нем расположено Управление Госфондом зимних пастбищ «Черные земли», и здесь будет находиться база нашей экспедиции. Слезать не хотелось. Мы так устали, что устроились спать прямо в кузове машины.

Разбудил нас, конечно, Евгений. Он ворчал, что отлежал себе ухо, что мы всю ночь его толкали, что давно пора вставать и, что самое главное, на горизонте он видит лес.

Вставать было совсем не пора. Солнце только чуть приподнялось над горизонтом. Было тихо и прохладно.

Посмотрев туда, куда показывал Женя, мы и вправду увидели нечто, весьма похожее на лес. Пока протирали глаза и потягивались, Женя быстро свернулся калачиком на наших местах и мгновенно заснул. Нам с Сергеем не оставалось ничего другого, как обругать его, одеться и идти смотреть лес, особенно привлекавший тем, что я ничего о нем не слышал.

Объект нашего любопытства оказался гораздо ближе, чем можно было предположить. Вот уже видны крупные пышные кусты, отливающие багрянцем утреннего солнца. Интересно, что это такое? Не могу удержаться и что есть духу бегу к ближайшему кусту. Он высокий, не меньше трех метров, и весь осыпан пушистыми розово-фиолетовыми кистями цветов. От них тянет легким медовым запахом. Местами роща прерывается высокими барханами мелкого золотистого песка. А вот кусты пониже. Вместо ветвей и листьев — голые членистые плети, как у хвоща.

Мы взяли с собой несколько веток.

За завтраком сначала молчали. Елена Сергеевна осторожно рассматривала нас.

— А он похож на сирень, — прервал молчание Евгений, — только цветочки помельче. Как он называется?

— Это тамарикс, — охотно ответила Елена Сергеевна, явно довольная поводом завязать беседу. — Тамарикс — кустарник из семейства тамариксовых. Листья у него видоизменились в чешуйки, а их функцию выполняют зеленые веточки.

Далее мы узнали, что у нас тамариксов насчитывают от 15 до 25 видов, но точно установить их число затруднительно, так как из-за перекрестного опыления у них возникает много гибридных форм с переходными признаками. Этот по-латыни называется тамарикс рамозиссима, то есть многоветвистый.

Пока мы завтракали, погода как-то непонятно изменилась. Как будто все было то же: желтая степь и безоблачное голубое небо. И все же что-то произошло. Ах, вот что — поднялся ветер. Он гнал по единственной широкой улице песчаную поземку, с удивительной быстротой и настойчивостью навевая барханчики у домов. Тончайший песок, миллионы раз перевеянный, задувался во все щели, проникал в помещение, в ящики с оборудованием и продуктами, скрипел на зубах, прилипал к влажному телу. Это сущий бич. Со временем, правда, мы к нему привыкли.

Мы и наши задачи

Несмотря на разницу в характерах, мы дружили давно, с первого курса: молчаливый картограф Сергей, непоседливый геоморфолог Евгений и геоботаник — я. Мы охотно согласились принять участие в работе экспедиции на Черных землях, так как Евгения давно привлекали Бэровские бугры, Сергея — картирование равнины, а меня — растительность полупустыни. Экспедиция в этих местах работала второй, и последний, год, но мы ехали впервые. В прошлом году туда выезжали пятикурсники, теперь они уже окончили университет и разъехались кто куда.

В задачу экспедиции входила подготовка почвенно-геоботанической карты большого массива зимних пастбищ — Госфонда «Черные земли» в Калмыцкой степи. Завершить эту работу предстояло теперь нам.

Огромные пространства равнинных полупустынных пастбищ Западного Прикаспия — величайшая ценность для отгонного животноводства нашей страны.

Понятие «пастбище» обычно связано с представлением о сочном зеленом луге, по которому в летние дни не спеша бродит скот. На зиму его переводят в стойла. Но на Черных землях (так они названы потому, что в этих местах почти не бывает снега) все наоборот: стада здесь пасутся зимой. А летом по равнинам Западного Прикаспия гуляет лишь ветер. Можно ехать на машине и день, и два и не встретить ни единой живой души. Из-за жары и недостатка воды в летние месяцы пастбища пустуют, они как бы отдыхают и набираются сил. Зато с наступлением холодов начинается оживление. С горных склонов Дагестана, из Грузии, Ставрополья, Волгоградской и Астраханской областей сюда начинают прибывать многочисленные отары овец. Сотни километров идут они по специальным скотопрогонным трассам, обеспеченным водопоями, кормами и ветеринарным надзором.

Однако на Черных землях овцы пасутся далеко не «не спеша». При разреженном полупустынном травостое им надо успеть подкормиться за короткий зимний день. Поэтому по пастбищу они передвигаются быстро, отыскивая наиболее сытные участки. И бывают дни, когда стада успевают пройти десятки километров.

В редкие снежные зимы, когда корм скрыт под снегом, овец подкармливают сеном и защищают от холодных ветров. На эти случаи создают страховые запасы сена, изготовляют специальные щиты и загоны.

Почти вся северо-западная часть Прикаспийской низменности выделена в Государственный фонд зимних пастбищ; река Кума разделяет его на Черные земли — севернее реки и Кизлярские пастбища — южнее ее.

Работать предстояло двум отрядам: «северному» — Олега Николаевича и «южному» — нашему. Рациональное использование этих обширных богатейших равнин требует детального изучения их, и прежде всего подготовки почвенно-геоботанических карт, сведений об урожайности пастбищ и многого другого. Завершающим этапом нашей работы должна быть так называемая паспортизация пастбищ. В паспорте каждого землепользования нужно было подробно указать — сколько и каких пастбищ и сенокосов имеется в данном хозяйстве, их урожайность, питательность, рекомендуемые сроки использования, мероприятия по улучшению и тому подобное. Все это должно было подтверждаться соответствующей картой участка.

Кроме нас троих, Елены Сергеевны и Васи Сурова шофера, в отряде был еще Миша Маленький. В прошлом году, были два Миши: Большой почвовед и Маленький — рабочий.; Большой в этом году не приехал, нового почвоведа мы ждали позднее, а за Маленьким так и осталось это имя., И, конечно, был еще Аркашка — наш ГАЗ-51. Он часто вызывал Васино недовольство своей прожорливостью — пил много бензина и масла. Вася объяснял это сильной жарой и неважными степными дорогами.

Того, кто воображает, что экспедиционная работа на автомобилях напоминает занимательные прогулки по курорту, надо сразу разочаровать. Работа начинается с первого поворота колеса. В оборудовании должен быть строгий порядок. Каждая вещь всегда должна находиться на определенном месте, в противном случае можно часами копаться, терять время, злиться и раздражать других. Участники экспедиции тоже имеют свои постоянные места.

Через несколько дней в пути нам был устроен шутливый экзамен.

— Где располагается бочка с водой?

— Сзади справа.

— Бочка с бензином?

— Сзади слева.

— Начальник отряда?

— Впереди справа.

— Шофер?

Когда кто-то ответил «под капотом», Вася не на шутку обиделся.

Лопата? Сзади с кизяком. Крупа? В заднем левом ящике. Образцы? В заднем правом. И так далее.

Снова мы в пути. Убегает назад степная дорога. Две глубокие колеи. По ним надо очень точно вести колеса, иначе начнешь трястись по кочкам. А это не так уж приятно.

Картограф, он же Сергей, сидит в кабине и прокладывает по карте маршрут. Еще с утра Елена Сергеевна наметила с ним трассу на день. По ее требованию «Спидометр!» Сергей выкрикивал из кабины отсчеты прибора, нужные для отметки в полевом журнале.

Елена Сергеевна ухитряется на ходу записывать в полевой журнал, держа его на весу. Опыт показал, что, если журнал класть на что-нибудь, выходят одни размашистые каракули.

Евгений отмечает что-то в своем дневнике. Он пытается различить рельеф на этой ровнейшей поверхности и даже спорит с Еленой Сергеевной — увалистый он или холмисто-волнистый.

Я наблюдаю за бегущей равниной и тоже стараюсь что-нибудь записать, но пока получается плохо. Строчки едут вбок. а на кочках подпрыгивают вместе с машиной, так что потом трудно их разобрать.

Довольно часто делаем остановки. На больших стоянках, называемых станциями, производим полный объем работ: копаем глубокую яму — почвенный разрез, берем образцы почв, составляем полное описание растительности, собираем гербарий, выстригаем траву для взвешивания и определения урожайности. До приезда почвоведа описанием почв будет заниматься Елена Сергеевна.

Сначала мне показалось, что здесь очень бедная растительность — ковыль, типчак, полынь. Но когда начал составлять первое описание, набрался порядочный список. Лишь внешне похожи эти сухие желто-бурые злаки. Вот дерновинки с недлинными, торчащими, как щетка, листьями и тонкими однобокими метелками. Это типчак, или овсяница бороздчатая. А вот длиннолистные, колеблющиеся под ветром ковыли. На легких почвах обычен ковыль-волосатик, или тырса, на более тяжелых — ковыль сарептский. Волосатик — коварный ковыль. Нам еще от него достанется.

Перед нами открывался новый, интересный, совсем необычный мир. Где-то южнее были пустыни, севернее — степи, а здесь расстилалась полупустыня. Не степь, и не пустыня, и не механическая смесь того и другого, а особая природная зона со своими собственными закономерностями.

Ночлег в степи

Солнце опустилось низко, и во встречном ветре почувствовалась прохлада. Пора было подумать об отдыхе. Очень хотелось есть, пить, спать — все одновременно. Как только съехали в сторону от дороги и расположились на относительно ровной площадке, Елена Сергеевна распределила между нами обязанности: Вася готовил «ко сну» Аркашку, которого нужно было осмотреть и поддомкратить; Миша Маленький разводил костер; Елена Сергеевна взялась готовить ужин, а мы втроем расставляли палатку.

— Палатку? Это мы мигом, — взъерошил хохол Женя, — это мы враз. — И он потянул за веревку. При этом «враз» вылетели два колышка, вбитых мною с другой стороны. Пока я возился, забивая их снова, вырвались Женькины колья. Палатка обрывалась несколько раз. Сопя и вздыхая, возились в сгущающейся тьме, пока наконец натянули упрямое жилище.

Аппетитные запахи доносились от костра. Мы еле дождались зова к ужину.

— Прежде чем приступить к еде, — обращаясь к нам, начала Елена Сергеевна, — я должна предупредить вас кое о чем. Во-первых, будьте очень осторожны с огнем. Достаточно одной искры, чтобы спалить огромные пространства пастбищ. Надо обязательно окопать то место, где собираетесь разводить костер, и все время следить, чтобы не разлетались искры. Учтите, у нас много бензина. Во-вторых, не надейтесь, что я соглашусь быть у вас стряпухой. Это только на первые дни. Сейчас мы установим дежурства и будем их соблюдать до конца экспедиции. А теперь прошу к столу.

В тот вечер мы отдали должное вкусному ужину. Не заметили даже, как опустошили ведро. Сидели сытые, довольные, глядя в костер, где еще тлели кизячьи угли.

И вот, пока мы предавались заслуженному отдыху, к нам пожаловали первые гости, и, надо сказать, весьма неприятные. Совсем рядом с моей ногой деловито прошагал прямо к костру большой мохнатый паук. С другой стороны подбирался второй такой же. Все зашевелились. Елена Сергеевна привстала, подцепила паука палочкой и толкнула в угли.

— Говорят, если раздавишь тарантула, — сказала она тихо, — обязательно придет его парочка, так что, если не хотите встречать этих незваных гостей, не давите их около себя.

Женя не утерпел и, несмотря на полный желудок (он только что жаловался, что объелся и потому не может убирать посуду), стал гоняться за тарантулами, ловко протыкая их палочками и насаживая вокруг костра. Потом с удовольствием потер руки и оглядел своих поверженных врагов. Некоторые из них еще отвратительно корчились.

— Они любят тепло, — говорила Елена Сергеевна, — поэтому и идут к костру, забираются в палатки, в дома. Здесь их что-то особенно много. В прошлом году мы однажды остановились на солонце, думали, там не может быть тарантулов, ведь они живут в земле, а солонцовый горизонт твердый. Расположились, разбили палатки. Ночью я проснулась, посветила фонариком и, представьте, обнаружила десятка два тарантулов на стенках палатки. Не помню, как выбралась наружу. С тех пор я сплю на машине — как-то спокойнее.

— А все-таки, почему их оказалось так много на солонце? — спросил Женя.

— Солонцовый горизонт образовал своего рода крышу над порками тарантулов. Если идет дождь, вода не проникает вглубь. Дежурные, — перебила себя Елена Сергеевна, — все вымыть, убрать и быстро — в постель! — С этими словами она легко впрыгнула в кузов и там затихла. Мы же долго и осторожно залезали в палатку, освещая все вокруг карманными фонариками и пугая друг друга тарантулами. Однако ночь прошла спокойно. Спали как убитые до самого утра.

Проснулся я от крика снаружи:

— Борис, это ты выбросил моих пауков? Я знаю, что это ты! Выходи, соня полупустынная!

Выползаю из палатки. Утро чудесное. Протерев глаза, смотрю в сторону костра. От тарантулов действительно мало что осталось. Одни животы на палочках.

— Чудак ты, — говорю, — мне и смотреть-то на них противно. Тем более отрывать их мохнатые ноги, да еще ночью.

Солнце недавно поднялось и освещало равнину косым лимонно-желтым светом.

Миша Маленький копал яму, поплевывая на ладони. Сергей возился у костра. Проспал я, однако.

За завтраком Елена Сергеевна несколько раз поглядывала на Евгения и наконец заговорила:

— А знаете, Женя, я, кажется, догадываюсь, кто похитил ноги у ваших пауков. Хотите, покажу?

С мисками в руках отошли они в сторону, и вскоре к нам донеслась Женькина брань по адресу неизвестных еще нам врагов, лишивших его интересной коллекции. Женя долго разглагольствовал, обращаясь к кому-то на земле. Как выяснилось, это были просто-напросто муравьи. Им оказалось не под силу снять с «вертелов» толстые брюшки, и они старательно волочили куда-то в степь длинные мохнатые ноги тарантулов.

Много песков и мало воды

В тот день жара стояла особенно тяжелая и неподвижная. Запас воды собирались пополнить в Джанайских песках, где был хороший пресный колодец. После завтрака ополоснули бочку и поехали.

Вот и пески. Целые горы золотых барханов. Вася по малозаметной дороге, указанной Еленой Сергеевной, повел машину к колодцу, а мы пошли в барханы.

Нас поражала удивительная приспособленность растений к суровым условиям жизни на песках. Вот кияк, или песчаный овес. Он растет прямо среди бесплодного песка, а какие у него крупные колосья и какой толстый стебель! Его шнуровидные корни тянутся на несколько метров в стороны, укрепляя растение и снабжая его влагой. А вот вайда песчаная, высокая, как дерево, с желтыми крупными цветками. Она взбирается выше всех на голый, горячий песок.

Долго бродили, собирая растения, проваливаясь по щиколотку в раскаленный песок. Иногда на вершинах песчаных гряд встречали кусты тамарикса, закрепленные растениями-пионерами. Увлеченные сбором интересных экспонатов, мы не сразу услышали протяжные автомобильные гудки. Это Вася звал нас на помощь. Конечно, наш Аркашка застрял в песках. Бешено вращались задние колеса, извергая фонтаны песка и все глубже увязая.

Как мы ни старались помочь Аркашке — пытаясь вытянуть его или подкладывать под колеса все, что могли найти в нашем небогатом хозяйстве, — все наши усилия оказались тщетными. Только еще больше захотелось пить. Казалось, во всем мире не стало прохлады и воды.

— Вот что, ребята, — прервала молчание Елена Сергеевна, — кто может, берите ведра, пойдем к колодцу.

Этот поход надолго запомнился нам. Шли молча, экономя каждое движение. Елена Сергеевна шла впереди — она одна знала дорогу к колодцу. Сзади шли мы с Сергеем, неся по ведру. Остальные ждали у машины. Молодец все же наша Елена Сергеевна, она умудрялась даже шутить, подбадривая нас.

Долгожданный колодец оказался просто дырой в песке, Ни сруба, ни ограды. Дрожащими от нетерпения руками вытянул я первое ведро. Разве было нам дело до того, что вода оказалась подозрительно мутной и отдавала затхлостью? Только напившись до слез, мы заметили, какую дрянь пьем.

Ошибаться могут и опытные путешественники. Среди многих дорог мы, оказывается, выбрали ту, которая вела к заброшенному колодцу. Назад шли с трудом, удерживая бульканье воды в желудках. Ведра казались наполненными камнями — так они были тяжелы. Сбоку от тропинки, по которой мы шли, тянулась старая полуразвалившаяся изгородь. Когда-то она служила, наверное, защитой для овец от зимней непогоды. Эта неожиданная находка спасла нас. Подкладывая прутья под колеса Аркашке, мы с трудом выбрались из надолго запомнившихся Джанайских песков. Через час уже подъезжали к хорошему пресному колодцу, с новеньким срубом и ведром на цепочке. Наша бочка снова наполнилась вкусной пресной водой.

Мы давно мечтали добраться до южной границы нашего участка — до реки Кумы. Хотелось искупаться, набрать пресной воды, выполоскать просоленные ковбойки. И вот скоро мы у цели.

— Сейчас будет интересный колодец, — сказала Елена Сергеевна, — посмотрим, сумеете ли вы его потушить.

Мы не обратили внимания на это странное замечание, а может быть, просто не разобрали слов, отнесенных встречным ветром.

Впереди, в стороне от дороги, показалась небольшая группа людей, сидевших у костра. Машина остановилась. Ожидая, пока вскипит чайник, мужчины не спеша покуривали. Знакомясь с путниками, оказавшимися чабанами одного из недалеко расположенных колхозов, мы не могли оторвать глаз от необыкновенного костра: чайник закипал над водой, стекавшей из короткой толстой трубы. Она торчала прямо из земли, и вода горела легким, почти бесцветным пламенем.

Евгений слегка дунул на огонек.

— Тихо, — крикнул ему Вася, — задуешь!

— Задую? А как же его ветром не задует? — Женя ходил вокруг необычного костра, присаживался, трогал огонек пальцами.

В северной части Калмыцкой степи артезианские воды залегают глубоко и на вкус соленые. Здесь же они ближе к поверхности, пресные, но сильно газированы. Этот природный газ и горел над трубой, вода же отдавала тухлыми яйцами.

Когда стемнело, голубой огонек стал заметнее. Он как будто плясал выше воды, не касаясь ее, но и не отрываясь.

Когда великолепное тихое утро осветило наш лагерь, в блеске наступавшего дня все еще порхал над водой прозрачный живой огонек.

После завтрака отправились наконец на реку. Полотенец с собой не взяли, решили так обсохнуть. А мыло прихватили. Елена Сергеевна чему-то улыбалась. Мы уже знали такую улыбку и были настороже. Однако того, что произошло, предугадать не могли.

Вблизи Кумы много солончаков. Вот уже появились участки с влажной мягкой почвой и белесым налетом солей на поверхности. Растительность на них редкая, преимущественно сочные солянки. На самых злостных солончаках обычен солерос, мясистый, членистый, удивительно ярко-зеленый среди сухой степи. К осени солерос становится красноватым; если его стебель раздавить между пальцами, брызнет соленый сок. Цветки невзрачны, а вот плоды напоминают красивые цветы с яркими прозрачными лепестками. Солянки трудно гербаризировать, особенно сочные. Положить в газетную бумагу — почернеют, покроются плесенью. Мы возили с собой промокательную бумагу и в нее закладывали растения. Несмотря на жару и большую сухость воздуха, они все равно плохо сохли.

Долго пробирались сквозь густой тростник. Местами он достигал трехметровой высоты. Нас начали покусывать затаившиеся в теплой тишине комары. Женя первый не выдержал:

— Елена Сергеевна, а скоро вода? Где же Кума?

— Здесь, вот она, — услышали мы невинный ответ.

Остановились. Сквозь поредевший тростник нашему взору открылось нечто вроде просеки, почва которой была словно припудрена налетом солей.

— Вот она, — лукаво повторила начальница. — Миша, давай копать здесь.

Ориентировав почвенный разрез по солнцу, чтобы оно освещало нужную нам стенку, мы стали по очереди долбить каменный грунт. Серая с прожилками солей почва плохо поддавалась лопате. Но мы работали отчаянно, вкладывая в удары всю досаду на себя, на несуществующую реку и даже на Елену Сергеевну.

— Вот что, — вкрадчиво сказала она, — вы на меня не сердитесь. Так вы лучше запомните Куму. А купаться будете в Волге, когда поедете за почвоведом. Между прочим, Кума не везде сухая. В прошлом году мы видели ее немного западнее Величаевки. Там — это река. — Вспомнив что-то, Елена Сергеевна рассмеялась. — Один студент решил даже прыгнуть в воду с берега и сразу увяз в черной грязи. Там по верху течет чистая вода, а под ней лежит вязкий ил.

Кума течет с северных склонов Большого Кавказа и в верховьях довольно бурная. Выбегая на Прикаспийскую низменность, она постепенно мелеет, разбирается на орошение и, не дойдя до Каспийского моря, совсем исчезает.

Немного о растениях

Закончив картирование юго-западного «угла» нашего участка, мы двинулись к северу. К сожалению, возвращаясь на базу из этого рейса, мы не успели поработать на самом сложном и отдаленном участке — юго-восточном, так как не хватило продуктов и бензина. На нашей рабочей карте этот участок условно отметили как белое пятно.

По дороге остановились возле участка ярко-зеленого травостоя, необычного на фоне соломенно-желтой степи. Пошли смотреть. Всюду низкорослый свежий типчак. Ничего больше. Ни полыней, ни мхов, ни лишайников.

— Здесь был степной пожар, — сказала Елена Сергеевна, — все сгорело и не возобновилось, кроме типчака, а он чувствует себя хорошо, даже пошел подрост из семян. Видите, какая сочная зелень. Полынь же очень медленно восстанавливается после пожаров — у нее корневая шейка высоко над землей и сразу повреждается огнем.

Часа через два невдалеке показалось сухое соленое озеро. Женя с Сергеем попросили разрешения сходить к нему, а мы с Еленой Сергеевной направились к поляне более темного оттенка. Мы оказались среди зарослей низких темно-зеленых кустарников, похожих на крошечные елочки.

— Это эфедра, или кузьмичева трава, еще ее называют хвойником, — говорила Елена Сергеевна, нагибаясь и трогая пальцами шершавый стебель. — Очень занятное растение из типа голосеменных, применяется в медицине. Давайте возьмем его в гербарий.

Осторожно, чтобы не повредить подземных частей растения, начал я откапывать стамеской упругую плеть. Она, извиваясь змеей, уходила под поверхность почвы и там ветвилась. Пот со лба капал в перерытую землю. Уже два, нет, три метра этой дьявольской плети отпрепарировано, а конца ей не видно. В некоторых местах от нее выходят на поверхность новые зеленые «елочки». Время идет. Начальство что-то пописывает в своем дневнике с безразличным видом.

Плеть мешает копать. Она хватает за ноги. Тогда я стал скатывать ее в большой круг, как канат, и лишь добавлял новые кольца, поливая их потом. Когда вернулись Женя с Сергеем, вопрос «кто кого», кажется, решался в пользу эфедры.

— Интересно, Елена Сергеевна, — спросил я, — есть ли вообще конец у этой кишки, или мне придется перерыть всю округу?

— Сколько метров нарыли?

— Да с десяток будет…

— Ну, тогда вполне хватит. Практически отрыть целиком весь куст невозможно — он без конца ветвится и занимает часто десятки квадратных метров.

Я вспомнил рисунки эфедры и ее описание в книжке. На деле она оказалась совсем не такой безобидной. Так практика обогатила мои теоретические дознания.

— Какой инструмент потребуется для следующего растения? — мрачно спросил я, перекидывая стамеску с руки на руку.

— О, ничего особенного. — Она огляделась кругом и обратила наше внимание на крупное ярко-зеленое растение. — Вот смотрите, знаменитое растение пустынь — верблюжья колючка. У нее длиннейшие корни, поэтому даже в самое жаркое время, когда кругом все высыхает, она сохраняет зеленый цвет и сочную листву. Вырыть ее еще труднее, чем эфедру. А вот и последнее растение на сегодня.

Мы подошли к крупному шарообразному кусту. Толстый одревесневший стебель прочно сидел в земле.

— Это солянка калийная. Теперь ее называют солянка русская, — объясняла Елена Сергеевна, — к осени она еще сильнее разрастается, ветвится и, когда созревают семена, отрывается от корня, подхватывается ветром и катится по степи, как огромный шар, рассеивая семена.

— Это и есть перекати-поле? — спросил Женя, с интересом разглядывая солянку.

— Да. Здесь много таких форм. Многие солянки, гипсолюбки и другие растения тоже осенью путешествуют по степи в виде шаров.

Елена Сергеевна подошла к кусту, взяла его двумя пальцами у основания толстого стебля и легко вытащила из земли вместе с поразительно маленьким корешком. Эта солянка — однолетняя. У многолетних перекати-поле, имеющих мощную корневую систему, корни остаются в почве, а надземная часть их так же отламывается у основания стебля.

С каждым днем степь все более выгорала. Небо тоже будто выцвело. На горизонте дрожит марево. Часто видим миражи и уже не удивляемся им. Они похожи: будто впереди расстилается широкое плоское озеро, а по его берегам стоят большие деревья и отражаются в воде. Поджидали почвоведа. Кто мог предвидеть, что этот субъект нарушит наши милые привычки…

Новый почвовед

В Астрахань поехали Женька и я. Предстояло выполнить немало поручений, а кроме того, встретить и привезти почвоведа. Он, конечно, окажется бледным, тщедушным и будет потрясен нашим загаром, нашим бравым видом.

Еще до рассвета выехали мы на Аркашке из Нарын-Худука. Свежий предутренний ветерок трепал наши выцветшие волосы и отросшие бородки. Удобно усевшись в кузове, мы с удовольствием вспоминали прожитый здесь месяц. Впереди — Астрахань, Волга, новые впечатления.

Почвовед должен был поджидать нас у багажной кассы. Мы немного запаздывали. Ничего, пусть поволнуется.

Оставив машину на привокзальной площади, пошли к кассе. Увы, у кассы не было Тщедушного. И вообще никого не было, кроме одинокой яркой девичьей фигурки, которую мы, по законам мужской солидарности, право же, не заметили. Пришлось отойти и справиться о приходе поезда. Да, поезд пришел уже с полчаса назад. Тщедушный тоже, видно, решил заставить нас подождать. И тут внезапная, страшная догадка заставила нас быстро переглянуться.

— Как фамилия почвоведа? — зловеще спросил я.

— Левченко, — уныло ответил Женя. — Левченко. Это может быть и Тщедушный, и Тщедушная…

Снова двинулись к кассе. На этот раз пестрая фигурка сама обратилась к нам.

— Простите, вы не из Черноземельской экспедиции?

— Допустим.

— Вы не за мной приехали? Я почвовед, Левченко. Ольга Левченко, с третьего курса биолого-почвенного. — И она с надеждой переводила взгляд с Женьки на меня и обратно. Видно, заждалась. Мы же, растерявшись, молча разглядывали незнакомку.

— Я сейчас, подождите, пожалуйста, — заговорила она быстро, боясь, наверное, что мы удерем. — Я сейчас, только возьму вещи.

С этими словами птичка упорхнула, а мы остались в каменной неподвижности около ее большого чемодана.

— Почвовед превзошел самые смелые ожидания, — обрел наконец дар речи Евгений, — ты заметил каблучки?

— Нет, я заметил кудри, — отвернулся я, — но, в общем, это одно и то же.

— Чемодан, — умилялся Женька, — нет, Борис, ты представь его среди кизяка и грязных ведер.

— А мы попробуем… — начал я, но в этот момент появилась Ольга с какими-то свертками и коробками.

Удивил нас и Вася. Вместо того чтобы оценить весь комизм положения, он вдруг осклабился, подскочил, схватил вещи, забросил их наверх и широким жестом распахнул кабину, приглашая девушку сесть. Мы с Женькой особенно ловко перемахнули через борт кузова. Ну что ж, это женское право выбирать место, пока дело не дошло до работы.

Однако через некоторое время машина остановилась, две тонкие ручки уцепились за борт, и наш новый почвовед оказался в кузове.

— Отсюда лучше видно, — как бы оправдываясь, сказала она, — и воздух свежее.

Сначала ехали молча, глядя в степь, бегущую на восток. Ветер трепал пеструю юбку и легкую косынку Ольги.

Наконец Женя нарушил молчание:

— Трудновато вам будет в поле, все эти каблучки и разные штучки…

— Да? — она оглядела себя и еле справилась с налетевшим порывом ветра.

— Конечно, — Женя набирался задора, — там ведь не город — надо сапоги, брюки, все, что полагается.

Видя растерянность Ольги, мы еще больше прониклись чувством собственного превосходства. Даже какое-то злое вдохновение осенило нас.

— Вы не забыли взять с собой веревку из женских волос? — спросил я озабоченно.

— Из женских? Зачем?

— А как же, от тарантулов, они не идут только через женские волосы, а иначе закусают, — с этими словами я самодовольно откинулся на ящике.

— Правда? А мне ничего не сказали…

— А про сайгаков тоже не сказали? — вступил в разговор Женя.

— Нет, а что?

— Ничего особенного, — снисходительно поучал Женька, гордо глядя по сторонам, — ночью они забираются в палатки, приходится завязывать вход.

— Это еще пустяки, — перехватил я эстафету, — вы не очень слушайте Женю. Самое страшное, конечно, степные удавы. Они могут задавить в кольцах даже коров, не только овец и людей.

Как это ни странно, Ольга верила. И это только разжигало в нас жажду врать дальше. Чего мы только ей не наговорили, сами даже потом забыли! Тут были и степные орлы, и одинокие разбойники, и много всякой другой чепухи. Устав наконец от дурацкой болтовни, мы замолчали и стали глядеть вперед на дорогу.

На знакомую дорогу перед Нарын-Худуком въехали уже затемно. Напуганную Ольгу снова усадили в кабину. Полосы света то и дело выхватывали из темноты каких-то смешных зверьков, и они, ослепленные лучами фар, несуразными прыжками убегали в сторону.

— Да это тушканчики, — догадался я.

Раза два вспугнули зайцев.

Когда поздно вечером приехали на базу, там все уже спали.

— Представляешь, — шептал мне на ухо Женя, — что будет завтра? Главное, придется умываться, вот ведь в чем дело.

Загадка Бэровских бугров

Действительно, нам пришлось распрощаться с некоторыми вольностями, в том числе и небритыми лицами.

Елены Сергеевны мы не стеснялись. Поначалу хотели другого начальника, вроде Олега Николаевича, которому каждый хотел подражать, а потом привыкли и даже по-своему привязались к этой милой женщине. Пожалуй, мы были немного свиньями перед ней. Мне это пришло в голову после появления в отряде Ольги. Впрочем, когда Оля надела новую ковбойку и брюки и подобрала волосы, положение в отряде несколько урегулировалось. Мы сразу стали говорить ей «ты».

Северный отряд выехал вместе с нами на смежный участок. Мы были рады побыть вместе с ребятами другого отряда, обменяться впечатлениями, посмотреть их материалы. Ольга держалась больше с «северянами», работая с их почвоведом Валей Гусевым. Часто они даже спорили у почвенного разреза, призывая в качестве арбитров наших начальников. Самым приятным в совместном путешествии нам представлялось то, что после окончания работ на смежном участке предполагалось сделать заезд на Бэровские бугры. Наконец-то близка к осуществлению давняя Женькина мечта.

…Бэровские бугры возникли перед нами, вернее, под нами совсем обыденно и незаметно. Просто мы стали забираться на высокий пологий склон. После ровнейшей степи это показалось все же необычным. На самой возвышенной точке остановили обе машины. Это и был наш первый Бэровский бугор. Казалось, по степи шел огромный вал, да так и застыл, оброс степными травами, запестрел поверху пятнами солонцов. И стоят так эти валы тысячелетиями. Вся степь с них видна. Простор необозримый.

Я стоял на вершине первого бугра, когда услышал, что внизу, на склоне, кто-то разговаривал. Сначала доносились отдельные слова, затем отголоски разгоравшегося спора. Невольно я стал прислушиваться. Один голос принадлежал Жене.

— Ну как может сложиться такая толща путем размыва? — говорил он кому-то. — Это же настоящее эоловое образование! Только ветром могло надуть такие бугры, и, смотри, все они вытянуты в строго широтном направлении.

— Ну нет, — возражал другой голос, по-видимому, это был геоморфолог «северян», — далеко не все бугры расположены в направлении преобладающих ветров. Здесь типичные эрозионные формы, а не эоловые. Вспомни теорию Бэра о береговых валах. Он считает, что эти бугры образовались в результате размыва дельты Волги. Ребята окликнули Олега Николаевича, прося разрешить их спор.

— Это очень сложный вопрос, — начал он, — тем более, что и среди ученых нет единого мнения о происхождении Боровских бугров. Самое замечательное в них, конечно, своеобразный, уникальный рельеф и строго определенная широтная ориентация. Нигде больше нет такого рельефа. Для того чтобы яснее представить себе картину территории, занятой этими буграми, я вам прочту, что о них написал географ Федорович, работавший здесь перед Отечественной войной.

Олег Николаевич вынул из полевой сумки книжку.

— Вот послушайте: «При взгляде с самолета до далеких горизонтов видны полосы воды. Тысячи длинных, узких, вытянутых прямолинейно и параллельно друг другу озер, солончаков, ильменей и западин чередуются с такими же прямолинейными, округлыми в сечении и узкими увалами, напоминающими какие-то гигантские бревна, правильными рядами разложенные на земле и слегка лишь, на четверть, выступающие из земли. Кажется, что самолет летит над каким-то гигантским листом гофрированного железа, все вогнутые складки которого засыпаны землей или залиты водой».

— Бэровские бугры занимают очень большую площадь вдоль северного и северо-западного побережья Каспийского моря: от низовий Эмбы до разливов Кумы, — продолжал Олег Николаевич, — прослеживаются они и на морском дне, под водой. Это впервые обнаружил Бэр во время своих путешествий в конце прошлого века. По имени ученого и были названы бугры.

Далее Олег Николаевич сказал, что большинство ученых относят бугровую толщу к эолово-аккумулятивным образованиям, то есть главную роль в ее создании отводят ветру (я заметил победоносный Женькин взгляд). Правда, есть и другие точки зрения. Считают, что толща бугров накапливалась водным путем, то есть что она или морского, или дельтового происхождения (Женя отвернулся, чтобы не видеть злорадной улыбки своего противника).

— А как все-таки считают сейчас? — заинтересовались слушатели.

— Сейчас полагают необходимым учитывать совокупное действие многих факторов, сменявших друг друга в продолжение тысячелетий. Сначала ведущая роль была, пожалуй, за эрозионными процессами, затем на них стали накладываться эолово-аккумулятивные, происходило навевание новых толщ, и так далее. Как видите, тайна Бэровских бугров остается пока еще не разгаданной. Может быть, счастье ее раскрытия выпадет на долю вас — будущих ученых.

Взглянув на часы, Олег Николаевич озабоченно нахмурил брови. После недолгого совещания наши начальники подали команду собираться в путь. Когда мы шли к машине, Женя тихо сказал, ни к кому особенно не обращаясь:

— Я бы посоветовал некоторым почвоведам не заглядываться на чужих начальников.

Хорошо, что Оля шла в стороне и не слышала.

Когда-то здесь была тайга

Однажды нам встретились двое молодых людей, медленно шедших прямо по целине, причем один из них вел за руль велосипед. Мы свернули с дороги навстречу им. Юноши, заметив нас, остановились, но вовсе не бросились к машине с просьбой подвезти, как мы ожидали, а даже, наоборот, как-то хмуро наблюдали за нами. Вдруг один из них радостно крикнул:

— Женька! Сучков!

Евгений мигом оказался рядом с рослым загорелым парнем, но тот отстранился:

— Тихо, не толкни велосипед!

— А зачем он тебе, давай к нам в машину, мы подвезем вас обоих вместе с вашим драндулетом. И что вы вообще тут делаете?

— Разве ты не знаешь? Почти одновременно с вашим отрядом был срочно сформирован отряд по нивелировке низменности, вот мы и выехали сюда.

— На велосипеде?

— Ты с ним поосторожнее, это не простой велосипед, это — нивелир-автомат. Мы его ведем за руль, а прибор, установленный на раме, автоматически вычерчивает на миллиметровой ленте линию рельефа. Вот посмотри. — И он показал рулончик готовой ленты. — У нас есть аэрофотоснимки этого района. На них нанесен весь профиль местности. Можно различить даже участки белой полыни, злаков и солонцов, — увлеченно объясняли юноши, показывая снимки.

— А что это за вышка впереди?

— Это буровая. Решено пробурить несколько скважин по профилю.

— Долго вам еще идти?

— Начали-то мы от самого берега Волги, а теперь вот пересечем низменную степь и подойдем к последнему пункту, к Ергеням. Вообще-то мы часто сменяемся, утомительно так долго идти, — сказал Женин друг и предложил дождаться машину, которая привезет смену. Должен приехать и начальник отряда Юрий Владимиров. Нам захотелось дождаться его, чтобы узнать, как работает их отряд.

Машина действительно скоро пришла.

Мы расположились на брезенте, чтобы было удобно и поговорить, и поесть, и Юра рассказал немало интересного.

— Вы, конечно, знаете, — задумчиво проговорил он, поправляя очки, — что мы с вами сидим на дне моря. Часто смотрю я в эту залитую солнцем степь и вижу совсем другой Прикаспий: то колышется море, то шумит сырая тайга, то человек бронзового века точит камень у древней реки. Мы еще очень мало знаем геологическую историю этих мест. Прикаспийская впадина — одна из наименее изученных частей Русской платформы. Ее формирование относят к одной из древнейших эпох— палеозою, более трехсот миллионов лет назад. Нас интересует более близкий период — четвертичный, продолжавшийся последний миллион лет. До недавнего времени о четвертичных отложениях в Прикаспии судили лишь по обнажениям правого берега Волги да редким буровым скважинам. За последние годы наши сведения об истории Прикаспийской равнины значительно пополнились. Давно известно, что одним из основных факторов, формировавших эту равнину, были неоднократные наступания моря на сушу, или так называемые трансгрессии Каспийского моря, чередовавшиеся с его отступаниями, регрессиями.

— Отступая, море каждый раз оставляло толщи отложений, осадков, значительно засоленных, — продолжал Юра, отыскивая что-то в полевой сумке. — Наиболее мощные толщи оставили три последние трансгрессии — хвалынская, послехвалынская и новокаспийская. Отложения каждой из них весьма характерны. Вот посмотрите, это так называемая шоколадная глина хвалынского возраста, извлеченная нами с глубины около десяти метров. И он передал нам кусочек твердой сухой глины, действительно по цвету напоминающей шоколад.

— Интересно, почему так сильно разливалось Каспийское море? Оно ведь замкнуто, откуда же поступала вода? — спросил Сергей.

— По-видимому, это связано с изменением общих физико-географических условий, в том числе и климатических. Во всяком случае, прослеживается связь между изменениями климата, оледенениями и наступаниями моря. Хвалынская трансгрессия, например, совпадает с валдайским (вюрмским) оледенением. Причем разлив моря по времени начинается примерно с середины периода оледенения и продолжается до середины межледникового периода. Видимо, начавшееся таяние ледников пополняло морской бассейн. И чем полноводнее становился этот бассейн, тем менее соленой была в нем вода.

— А как это определили? — не удержавшись перебила Оля.

— Главным образом по захороненным в отложениях остаткам животных, обитавших в то время. Раковины морских моллюсков хорошо сохраняются, и палеонтологи помогают нам определить, какие животные населяли море. Эти существа, погибшие много тысячелетий назад, рассказывают нам сейчас о тех условиях, в которых они обитали. Хвалынское море в типичных своих осадках в виде шоколадных глин погребло дидакн — моллюсков, свидетельствующих о меньшей солености этого моря по сравнению с послехвалынским. Это видно по размерам раковин моллюсков: они были значительно меньше. Уровень Хвалынского моря превышал современный уровень Каспия на семьдесят пять — семьдесят семь метров.

— Интересно, а что здесь было в периоды между наступаниями моря?

— Об этих периодах нам уже рассказывают не остатки морских животных, а главным образом сохранившаяся пыльца растений. Благодаря прочной оболочке она, как и панцири моллюсков, доносит к нам из глубин тысячелетий сведения о некогда господствовавшей здесь растительности. Когда Хвалынское море ушло, освободив сушу (а климат тогда был холодный), на ней постепенно возникли леса: в отложениях мы находим пыльцу ели, сосны и сибирского кедра, немного пихты. Здесь была тайга. Постепенно климат иссушался, и в верхних осадках этого периода появляется пыльца березы и ольхи, а также травянистых растений. К концу периода регрессий уже господствует степь. Соответственно изменялся и животный мир: сначала были мамонт, шерстистый носорог, северный олень, затем появляются степные животные.

Последним обширным разливом Каспийского моря была верхнехвалынская трансгрессия. Глубина моря над территорией Черных земель достигала десяти-двенадцати метров. Континентальный период, начавшийся вслед за последней хвалынской трансгрессией, продолжается до сих пор. Новокаспийская же трансгрессия была незначительная, ее и установили-то сравнительно недавно. Море в то время заливало лишь узкую прибрежную полосу.

— Интересно, а следы человека обнаружены в отложениях? — спросила Елена Сергеевна.

— Да, — отвечал Юра, принимая возвращенный ему «хвалынский шоколад», — в районе Урожайного, например, обнаружена стоянка древнего человека времен поздней бронзы, то есть около 2500–3500 лет тому назад. Находили и следы кочевых скотоводов XII–XIII веков нашей эры — печенегов, торков, половцев и даже Золотой Орды — XIV–XV веков. Эти остатки обнаружены под современными развеваемыми песками. Стало быть, пески эти сравнительно молодые. Кстати сказать, для современного периода характерно значительное развевание поверхности равнины и образование бесплодных сыпучих песков. Немалую роль в этом процессе сыграл неумеренный выпас скота, особенно в дореволюционное время, что приводило на песчаных почвах к уничтожению дернового покрова и нарушению устойчивости песков. Отсюда становится ясным, насколько необходимо рационально использовать эти богатейшие пастбища.

Юра помолчал, потом закончил:

— Вся эта древняя история оживает не только для того, чтобы удовлетворить нашу любознательность. Возьмите хотя бы этот «шоколад». Плотные древние глины не пропускают воду. И если просачивающаяся сверху дождевая вода и конденсирующиеся в песках пары или влага попадают на эту глину, то задерживаются над ней и дают начало колодцу. Поэтому именно в песках и бывают колодцы с хорошей пресной водой. Прикаспийскую низменность в разрезе можно сравнить с огромной чашей, заполненной главным образом песками, прослоенными глинистыми осадками, которые препятствуют просачиванию влаги вглубь. Эти слои часто служат естественным руслом для артезианских вод. Таким образом, весь комплекс вопросов орошения и обводнения связан с изучением рельефа местности. А рельеф, как мы знаем, формируется тысячелетиями, и часто современные его формы можно разгадать, лишь заглянув в глубь веков.

…Отшумела тайга, захоронив в древних шоколадных глинах микроскопические пыльцевые зерна растений. Ушло и море, оставив мощные толщи отложений. По ним теперь загорелые парни катили свой нивелир-автомат. Пора было и нам отправляться в очередной рейс.

Зловредные плодики

Глядя на появившиеся среди равнины скирды сена, мы решили, что неплохо бы набить им наматрасники, которые долго ездили с нами в машине пустые, а мы спали в спальных мешках. В кабине, видимо, об этом тоже шел разговор. Машина свернула в сторону. Сергей крикнул: «Сто двадцать два!» Это означало, что последующий маршрут «не рабочий» и подлежит исключению из записей в дневнике. Подкатили к скирде.

— Елена Сергеевна, разрешите набить сеном матрасы. Мы немного возьмем.

— Конечно набивайте, я договорилась в управлении.

Когда мы с пустыми чехлами ринулись к скирде, Елена Сергеевна крикнула вслед:

— Только осторожно! Проверьте, нет ли там ковыля-волосатика. Если есть, не думайте брать, его плодики колючие.

— Ничего, — отвечали мы, с азартом запихивая сено в мешки, — мы не неженки, нас волосатик не прокусит!

Это было чудесно — возиться в тени скирды. Мы совершенно одурели от запаха сухого сена, солнца, полыни. Особенно усердствовал Евгений. Он раза три забирался на скирду и с гиканьем съезжал с нее. Оля тоже захотела влезть на скирду. Женя тянул ее вверх, мы подсаживали снизу, но так ослабели от смеха, что упали, а Оля с Женей обрушились на нас сверху.

— Ну-ка, слезайте с нас, — хрипел Сергей, отплевываясь от попавшей в рот трухи.

Наконец, мохнатые от сухих травинок, веселые и довольные, потащили мешки к машине. Свалили их сзади, завязав кое-как, и поехали до следующей «станции», где Оля собиралась их зашить.

Через некоторое время я ощутил покалывание в ноге. Женя тоже возился на ящике. Заерзала и Оля. Мы переглянулись. Миша Маленький повел плечами и признался:

— Блохи закусали совсем. Вы как хотите, а я как знаю. Не оборачивайтесь.

Елена Сергеевна стукнула два раза по крыше кабины, что означало остановку, и быстро взглянула на нас. Впопыхах мы и не заметили, что в стороне расстилалось большое синее озеро. Елена Сергеевна предложила сходить к нему искупаться.

Дважды предлагать не пришлось, и мы побежали к озеру. Дикими прыжками ворвались в воду, извергая фонтаны брызг, но поплавать не удалось. Вода не поднялась выше колен. Для того чтобы окунуться, пришлось лечь на живот. К середине озеро стало еще мельче. Мы лежали, блаженно растянувшись в теплой соленой воде, погрузив руки в вязкий ил, чтобы удержаться под водой.

— Э-гей! — кричал Женя, стараясь не всплыть, — идите сюда! Только осторожно, здесь с ручками! — и он окунулся, оставив над водой лишь кисти рук. Правда, он тут же всплыл спиной, но это видел только я.

Мы испытали огромное удовольствие, когда Оля с опаской вошла в воду, а мы с хохотом вскочили на ноги.

Посмеявшись всласть над Олиным разочарованием, выбежали на берег. Елена Сергеевна с трудом удерживала улыбку. Ей-то хорошо, ее почему-то не кусают.

Отойдя в сторону, я осмотрел Евгения. Ого! Какие-то хвостатые штуки вонзились на спине в его кожу с явным намерением вбуравливаться глубже.

— Где? Что? — вертелся Женя, стараясь через плечо оглядеть спину.

Я показал ему свою ногу. В икру впилась такая же странная колючка. Когда коварные «паразиты» были извлечены из наших тел, я все понял. На ладони лежали зерновки ковыля-волосатика с острыми носиками и длинными скрученными волосовидными остями. Они-то и напоминали хвосты. Вытащенные плодики были торжественно преподнесены Елене Сергеевне. Погрозив нам пальцем, она спросила, достаточно ли мы наказаны за свое непослушание. Пришлось признать свою вину.

— Ковыль-волосатик, или тырса, как его здесь называют, может принести большой вред, если не принять необходимых мер, — говорила начальница. — Были случаи, когда овцы гибли из-за этого ковыля. Зерновки попадают им в ротовую полость или цепляются за шерсть, пробуравливают кожу и внедряются в мышцы. Шкура такой овцы вся будто изрешечена дробью и не годится для обработки. Затырсованные участки надо выкашивать до колошения ковыля, чтобы он не успел обсемениться, к тому же сено из молодого ковыля хорошее, мягкое и может служить неплохим кормом для овец.

— Зачем ему такие плоды? — спросил Женя, сердито глядя на ворох вытащенных из нас зерновок.

— Это очень интересное приспособление. Как только наступает влажный период, ость раскручивается, и плодик закапывается в землю.

Прежде чем тронуться в путь, пришлось потратить целый час на вытряхивание сена из мешков и очистку кузова от зловредных плодиков.

О сайгаках, «зеркале почв» и грозе

В один из жарких предосенних дней летели мы «холостым ходом» по укатанному грейдеру снова на юг. Погода начинала пошаливать, и мы серьезно беспокоились, вспоминая о юго-восточном белом пятне.

Оля втянулась в кочевую жизнь, загорела, ее ковбойка, к нашей общей радости, слиняла и стала похожа на наши.

Ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Вдруг Оля встрепенулась.;

— Что это?

Мы посмотрели направо. Вдали что-то очень быстро двигалось. Елена Сергеевна достала бинокль, посмотрела и передала нам.

— Это сайгаки, — сказала она. — Посмотрите, они обязательно пересекут нам дорогу.

И правда, обогнав машину, стадо резко свернуло влево и понеслось легкими прыжками через дорогу. Теперь их можно было лучше рассмотреть. Впереди неслись красавцы рогали, за ними — безрогие самки и совсем маленькие детеныши. Стадо будто переливалось, так грациозны были движения этих своеобразных степных животных.

— Ой, как интересно! — восторгалась Оля. — Подумайте, какая скорость! Как это они так могут?

— Сайгаки удивительно приспособлены к здешним условиям — очень быстро бегают, могут подолгу не пить, а иногда пробегают больше сотни километров за день к водопою. Говорят, в одном совхозе они налетели на бахчу, в момент ее всю уничтожили и умчались дальше.

Оля чему-то улыбалась и посматривала на меня с Женей. Мы переглянулись, и внезапно все трое расхохотались. Вспомнили о нашей дурацкой болтовне во время первой встречи.

Вечером у костра говорили о сайгаках. Они похожи на антилоп, выносливы, быстроноги. У них своеобразные головы — нос длинный и толстый и в то же время похожий на хоботок. Ноздри большие. Они через них хорошо и сильно дышат. По выражению Васи Сурова, у них хорошая «продувка», потому они так быстро бегают. Скорость их бега определяли по спидометру— она достигала 70 километров в час. Говорят, бывает и больше.

Держатся сайгаки стадами — от нескольких штук до 500–700, иногда даже больше тысячи; зимуют в районе Сарпинских озер — в Даванской низменности, севернее нашего Черноземельского госфонда. Там их скопляется очень много. Лет пятьдесят назад сайгаки в калмыцких степях были почти полностью истреблены, но постепенно, после того как их запретили убивать, быстро размножились. Теперь их в Прикаспии много. Сколько? Никто их специально не подсчитывал, но на основании некоторых данных полагают, что их много десятков тысяч. В этом году даже разрешен их частичный отстрел.

У самцов красивые лировидные рога, до 40 сантиметров длины, с поперечными утолщениями в виде колечек. Мясо сайгаков вкусное, шкура прочная. Потому-то на них и охотились.

К пустыням особенно применимо выражение: «растение —. зеркало почв». Здесь можно даже картировать почвы по растительности. Например, примесь солончаковых растений свидетельствует о появлении легкорастворимых солей, камфоросма растет только на солонцах, злаковый травостой говорит о зональной бурой почве. Чистые заросли белой полыни я наблюдал лишь на глубокостолбчатых солонцах.

Особенно много ее возле кошар. Этот факт пробудил во мне законное любопытство то ли кошары приурочивают к солонцам, то ли солонцы образуются вокруг кошар?.. Ну, а раз «растительность — зеркало почв», то я стал искать случай заглянуть в это зеркало.

Однажды, подъезжая к кошаре, я заявил Оле, что сейчас мы обнаружим солонец. Но почвоведы — народ недоверчивый. Она сама захотела убедиться.

— Солонец? — спросила она и наклонила голову набок, совсем как Елена Сергеевна, — что-то сомнительно.

Я молча взял лопату и спрыгнул на землю. Что такое? Везде полынь, и никакого солонца. А как же «зеркало»? Копаю в других местах. Та же картина. Оля ходит за мной и молчит. Правильно делает. Я и так злой. Она тычет ножом в стенку вырытой мною ямки: бурая супесчаная почва. Оле тоже непонятно, куда девался солонец.

Иду в степь. Лопата на плече. Не оглядываюсь. Мне даже приятно, что Оля отстала и продолжает ковыряться в последней яме. Сейчас мне нужно осмыслить анекдот с солонцами, будь они неладны.

На ходу присматриваюсь к смене растительности по мере удаления от кошары. Сначала везде одна полынь, потом появляются объеденные кустики злаков, дальше виден ковыль. Почва и рельеф не меняются. Значит, меняется что-то другое. Вот так рассуждая, я и «открыл Америку», как сказала мне позже Елена Сергеевна. Если бы я раньше почитал литературу, ну хотя бы «Ергени» Высоцкого, то не пришлось бы додумываться до очевидных вещей. Что же, будет наука на будущее.

Если из года в год, из десятилетия в десятилетие пасти отары овец на одном и том же месте, то они будут выедать, а следовательно, и вытаптывать сначала ковыли, затем типчак, а уж потом менее съедобную полынь. То есть будет происходить так называемая пастбищная дигрессия (изменение, деградация). На менее выбиваемых участках будут частично сохраняться злаки. Конечно, все это не так просто. Стадии пастбищной дигрессии, наблюдаемые и во времени и в пространстве, сопровождаются и глубокими изменениями в целом комплексе окружающих условий. Взять хотя бы почву. Она уплотняется, изменяется ее водный режим, и в конце концов она действительно становится похожей на солонцовую.

С тех пор я не доверял внешним впечатлениям и, если видел заросли белой полыни, тщательно исследовал почву.

С утра было очень тихо. При безветрии особенно чувствовалась тяжелая жара уходящего лета. Она наваливалась как нечто физически ощутимое. Оранжевое солнце заливало степь странным феерическим светом. Казалось, предметы перестали отбрасывать тени. Нарастало беспокойство и беспричинная раздражительность. На горизонте копилась лиловая дымка. Оля то и дело поглядывала то на небо, то на дорогу. Проследив за ее взглядом, я различил вдали маленькую точку, приближающуюся к нам по дороге.

— Машина! — донесся голос Елены Сергеевны.

— Это «северяне», — сказал Женя и посмотрел на меня. — Ты что кривишься? — А я и не заметил, что скривился.

Действительно, это был северный отряд. После шумных приветствий все пошли к почвенной яме, у которой сидела Ольга. Начальники, как всегда, немного отошли в сторону. В неподвижном воздухе были ясно слышны их голоса.

— Вы откуда?

— Заезжали на старые гари. Наблюдали восстановление травостоя. А вы как?

— Нас беспокоит юго-восточный угол. Успеть бы до холодов, а то и дожди могут заладить. Вы скоро все закончите, наверно?

— Недельки две в поле, а там можно и на базу — начинать обработку.

Они замолчали. Невольно все посмотрели на запад, откуда очень медленно поднималась гигантская черно-лиловая завеса. Несколько мгновений стояла полная тишина. Казалось, никто не дышал. Оля уронила в яму почвенный нож, он звякнул и нарушил тишину.

— Ну и тучища, — прошептал Вася Суров, что будем делать?

В давящей тишине под мертвым светом застывшего солнца стремительно росла туча. Вот она заняла полнеба. За ней по степи бесшумно бежала мгла.

— Учтите, — спокойно говорил Олег Николаевич, — ветер будет очень сильный, скорее накрывайте машины брезентом, укрепляйте как следует палатки входом на восток.

Внизу, в недрах тучи, заполыхали молнии, хотя звук еще не доходил до нас. Но вот молчание нарушилось. Глухой грохот потряс землю. С запада повеяло холодом, налетел первый порыв ветра. Мгновенно стемнело.

Сквозь взвихренную пыль и песок я увидел, как Олег Николаевич схватил Олю за руку и побежал с ней к машине. Мы же вскочили в палатку, и в этот момент туча прорвалась ливнем. Молнии полыхали не переставая. Дождь бил по палатке. Палатку раскачивало, будто кто-то огромный и злой тряс ее и старался оторвать от земли. Поток дождевой воды прорвался под брезентовое днище и быстро нашел себе путь к выходу. Было неуютно, сыро и жутковато.

Кто-то предложил спеть. И мы сначала тихо, потом все громче запели наши любимые студенческие песни.

Так проходила гроза. Мы пели. И уже не было страшно. Сквозь щели палатки стал просачиваться бледный свет. Дождь слабел. По палатке уже стучали лишь отдельные капли. Я откинул брезент. Снова сияло солнце, отражаясь в тысячах луж. Будто и не было страшной черной грозы. Соседняя, «северная», палатка стояла на месте, но из нее никто не показывался. Мы забеспокоились — уж не попала ли в них молния? Разулись и пошли с Женей к соседям. И что же? Там шло настоящее пиршество. На ящике были разбросаны остатки еды.

— Так, так, — говорил Женя, потирая руки, — пока мы боролись с грозой, принимая на себя разряды молний, они тут предавались чревоугодию.

Смеясь и подшучивая друг над другом, все выползали из своих убежищ. Гроза уходила на восток.

Как приятно бродить по теплым лужам и наблюдать за ожившим миром низших растений: сухие комочки лишайников стали нежными, эластичными, как губка. Мох расправил листочки. Сухие черные корочки водоросли носток, похожие на пепел от сожженной бумаги, оказались вдруг зелеными, сочными и раз в пять крупнее. Они, вероятно, проявляли усиленную жизнедеятельность, наслаждаясь дождем.

Оля бродила в стороне, осторожно ступая босыми ногами и с улыбкой разглядывая новый мир.

Тучи ушли. Остались только теплые лужи с дрожащим в них золотым солнцем да влажная земля. «Северяне» собираются уезжать. Кажется, я первый раз не жалею об этом.

Чолон-Хамур

Если ехать с севера на юг по территории «наших» южных Черных земель, то далеко слева будет Волга, а далеко справа — Ергени. Эти загадочные Ергени будоражили наше воображение не меньше Женькиных Бэровских бугров. Ергени — своеобразнейшая возвышенность, протянувшаяся с севера на юг от излучины Волги под Волгоградом до долины реки Маныч. К западу возвышенность сполаживается и постепенно переходит в Задонскую степь.

После грозы стояли тихие жаркие дни. Снова все высохло. Горячее солнце подолгу висело в зените.

Умаявшись за день, поев каши с самодельными бараньими консервами, мы размечтались о душистом чае, о прохладном, чистом озере, в котором можно искупаться.

— И чтобы листва шелестела над головой… — мечтал Евгений.

— А потом помыться в ванне и растянуться на чистой постели, — добавила Оля.

— Зачем в ванне? Лучше в реке, — возразил Сергей.

Елена Сергеевна, задумчиво глядевшая в догорающий костер, медленно и даже несколько торжественно заговорила:

— А ведь здесь будет все, о чем вы мечтаете. И река, и красивые широкие улицы, обсаженные высокими деревьями, и чистые белые домики с ваннами, газом, электричеством. Вдоль улиц побегут веселые арыки, а затем сольются в широкий красивый канал. — Она помолчала.

Черная звездная ночь придвинулась вплотную к костру.

— Вот что, — заговорила Елена Сергеевна, видимо, приняв какое-то решение. — Мы сейчас находимся близко к Ергеням. Пожалуй, другого такого случая уже не будет. Завтра с утра и поедем. Посмотрим кстати трассу будущего канала. Ну как, хотите?

Хотим ли мы? Это даже не вопрос.

Итак, вперед! Впрочем, этот девиз сопутствовал нам всегда: Оля написала его белой масляной краской на крыше кабины.

Кажется, никогда мы так быстро не собирались, как в то утро. К восьми часам все было готово, и мы с нетерпением ждали сигнала отправления.

Издали Ергени встали синими плосковершинными холмами. Не очень высокие, 130–190 метров над уровнем моря. По мере приближения стали заметны характерные очертания обрывистых склонов в степь. Как бастионы, возвышались они над плоской равниной. Эти обрывистые мысы называют хамурами. Мы подъезжали к самому южному — Чолон-Хамуру. Не так-то просто забраться на него, особенно когда отвыкнешь от хождения вверх.

Вот мы стоим на южном, последнем, ергенинском хамуре. Внизу плещется бескрайнее ковыльное море. Здесь ковыль другой — ковыль Лессинга, с пушистыми серебристыми метелками. Под ветром они колышутся как море. Вдали темнеет извивающаяся полоска. Бескрайний простор и ветер. Небо и степь. Ковыль и песок.

— Эта темная полоска — русло реки Маныч. Скоро по нему пойдет вода. Из Манычского водохранилища, которое сооружается юго-западнее Элисты и будет заполнено водами Терека, частично Дона и местных речек, вода пойдет сюда, обогнет наш Чолон-Хамур и обводнит Черные земли. Севернее — от Волго-Донского канала — уже прокладывается канал в низменную степь. Наряду с местными небольшими водохранилищами, создаваемыми в ергенинских балках, вся эта система обеспечит нормальное водоснабжение Прикаспийской равнины.

Голос нашей начальницы был тихим и мечтательным, его уносил горячий ветерок, прилетающий сюда из степи, по которой бежали сухие волны серебристых ковылей и разбивались у подножия молчаливых хамуров…

Как радостно сознавать, что и крупица нашего труда вольется в общий труд по преобразованию пустынного Прикаспия!

Пожар в степи

В тот памятный день неудачи начались с самого утра. Пригорела каша. Кончился сахар. Женя обжег язык горячим чаем. В полдень на очередной станции Вася Суров выпал из кабины. Мы решили, что он балуется, хоть это и не было на него похоже. Но он не баловался.

— Ох, братцы, — простонал Вася, — вздохнуть не могу, двинуться не могу.

Мы растерянно стояли вокруг, не зная чем помочь. Потом очень осторожно подняли его на спальном мешке в кузов и уложили — авось отлежится.

Оставив женщин около больного, мы решили пройти посмотреть привлекшее наше внимание большое темное пятно в стороне от дороги. Шли, подтрунивали над истлевшими от пота и солнца ковбойками, сквозь дыры которых просвечивали черные от загара спины. Никакие старания уже не могли придать нам приличного вида.

— Елена Сергеевна говорит, что по традиции такое тряпье надо закапывать, — говорил Сергей.

— Вот мы тебя и закопаем, — заключил Женя, у которого дыр в одежде было больше, чем у всех нас. И тут же продекламировал:

В каждой экспедиции

Живут свои традиции.

И здесь у нас в Прикаспии

Традиции прекрасные —

Повсюду, куда ни глянь,

Закопана всякая дрянь.

Неожиданно Сергей закончил:

По пыльной дороге вперед

Шагает дрянной стихоплет.

Все рассмеялись. Мы с Женей пошли быстрее. Пятно было уже близко.

— А Оля сидела в кабине с Олегом Николаевичем, — заявил Женя, наверно в ответ своим мыслям. — Конечно, он красивый, умный. Не знаешь, он не женат?

— Нет, это не солончак, — мне не хотелось продолжать этот разговор. — Смотри, здесь просто заросли бурьяна.

Евгений начал ворчать, что ради этого бурьяна, которого везде под Москвой полно, не стоило тащиться в такую даль, что он сейчас пойдет назад. А я ему сказал, что это место поинтереснее солончака, что под Москвой бурьяна, конечно, много, а вот здесь мы его никогда не видели. Да и к тому же обыкновенная лебеда в рост человека!

Рассматривая необычайный участок сорняков, я почувствовал запах гари, оглянулся и… онемел. Растения выпали из рук. Ребята тоже молча смотрели в степь. Слева от нас горело. Широкое желтое пламя, клубясь дымом, двигалось в нашу сторону. Раньше мы наблюдали, как выжигают старые тростники на озерах. Они горят долго, скорее тлеют. Над ними педелями стоит густой удушливый дым. Здесь огонь шел языками, широким фронтом. Передовое пламя быстро бежало, гонимое ветром. Сухие травы чернели и мгновенно вспыхивали. Оставалась черная дымящаяся земля. Передний клин огня отрезал путь к машине.

Мысль об опасности, грозившей оставшимся у машины, пришла всем нам одновременно. Не сговариваясь, бросились в сторону лагеря. Но перед нами выросла стена огня. Рванулись вправо, чтобы обойти огонь спереди. Тоже поздно. Второй эшелон огня успел отрезать нас от машины. На какой-то миг сквозь разрывы в пламени появилась далекая черная точка. Показалось даже, что около нее бегают две маленькие фигурки. Слева уже подходило пламя. Раздумывать было нечего. Или назад, или вперед — через огонь! Но ведь наш девиз был только вперед. Набросив рубаху на голову, я дикими прыжками помчался наперерез огню. Ноги обожгло.

Когда едкий дым поредел, я скинул прожженную ковбойку. Все кругом дымилось, дым резал глаза, в горле першило. Уходящие языки пламени еще плясали на страшной черной равнине. Ребята стояли рядом. Значит, тоже бежали за мной. И вдруг впереди, на том месте, где был наш лагерь, взметнулся вверх огромный столб пламени.

Бочка взорвалась… Все кончено… За пеленой дыма еще разлетались снопы искр и огненные вихри.

Мы побрели вперед среди хрупкой золы и горячих искр. Спешить уже было некуда. Огонь уходил. Выжженная степь дымилась сухо и горько.

А что, если там еще нуждаются в помощи? Мы пошли быстрее.

Не веря своим глазам, я вдруг увидел машину. Не мираж ли? Остановился, протирая глаза.

— Женька! — заорал я.

Мы побежали все вместе, взметая вихри пепла. Подлетели этаким дурацким табунком, ничего не понимая, но ужасно счастливые. Я так и держал в руках остатки обгоревшей ковбойки. Женька не защитил голову, и его прическа напоминала топорщившийся репей.

Все трое были живы. Машина цела. Это было поистине чудо, ведь огонь прошел через это место. Мы усадили женщин на брезент, расселись вокруг и по крайней мере трижды заставили их рассказать все по порядку.

Когда они увидели огонь, уезжать было уже поздно, тем более, что Вася ничем не мог помочь, кроме советов. И тут Елена Сергеевна вспомнила рассказ Олега Николаевича о том, как однажды чабан спас большую отару овец от верной гибели в огне очень простым и, собственно, единственным способом (опять Олег Николаевич!). Чабан подпалил степь впереди себя и перегнал овец на выгоревший участок. Когда через несколько секунд подошел огонь, гореть уже было нечему, и он обошел их.

Этот маневр и был геройски повторен сегодня. Елена Сергеевна впервые в жизни своими руками подожгла степь.

— И ведь как назло никак не загоралась, пришлось бежать к машине и мочить тряпку в бензине, тогда пошло.

Невозможно представить, как две женщины сумели откатить на несколько метров тяжелый грузовик. К счастью, здесь оказалось почти незаметное понижение, облегчившее дело. Перед лицом страшной опасности сил, должно быть, — прибавилось.

— Что же это так ярко вспыхнуло и долго потом горело? Мы уж подумали, не машина ли это…

— Это скирда. Сначала она, видно, тлела внутри, потом из нее сразу вырвался огонь, весь верх взлетел и рассыпался искрами. Ну, а что вы там нашли?

— Ерунду. Заросли бурьянов. — Мы уж давно забыли про экскурсию.

— А-а, — протянула Елена Сергеевна, — это, наверно, остожье, место бывшего стога или скирды. Под ними после уборки сена обычно разрастаются сорняки.

Уж как мы добрались до Нарын-Худука, трудно передать. Мы с Женькой долго колдовали в кабине, а Сергей сверху передавал инструктивные указания Василия. Кое-что мы умели делать с машиной, но никогда еще самостоятельно не водили ее.

С грехом пополам удалялись мы на север все дальше и дальше от страшного пожарища.

Правда, огонь отрезал нас и от злополучного белого пятна. Не хотелось думать о нем, но невольно мысли то и дело сами собой устремлялись назад. Неужели мы сорвем окончание работ? Не закончим в срок? Беспокойство охватило всех, хотя мы и молчали. А что говорить? Выход пока был только один — возвращаться на базу.

Закон дружбы

В Нарын-Худуке чувствовалась осень. Огромные бурые перекати-поле лениво блуждали по улице, скоплялись у стен домов. Тамарикс потемнел, пышные кисти цветов сменились невзрачными плодами. По утрам на песке лежал иней.

У Василия оказалась межреберная невралгия. И откуда только берутся такие странные болезни?

Мы с головой ушли в работу — надо же отвлечься от горьких дум, невольного простоя, неопределенности впереди, надо же начать обработку карт, подготовку паспортов.

Как-то так получилось, что мы все стали делать сообща. Вместе обрабатывали гербарий, вместе разбирали почвенные образцы, просматривали и приводили в порядок дневники, описания, карты.

Аркашка виновато стоял у конторы, притихший, покрытый пылью. Каждое утро, проходя мимо него, мы приветствовали осиротевшую машину похлопыванием по капоту.

Однажды утром, когда мы перебирали гербарий, Оля крикнула, взглянув в окно:

— Смотрите, кто-то приехал, и что за фургон!

Действительно, в конце улицы показался странный движущийся предмет, похожий на допотопный фургон бродячих артистов.

Мы выбежали на улицу. Из фургона посыпались чумазые, усталые, но бодрые… «северяне».

— Ребята, — радостно возвестил картограф «северян», — через три дня надо уезжать домой, а то опоздаем на занятия!

Через три дня… А наше белое пятно?..

Пока мы болтали с ребятами, помогали им разгрузиться и осматривали занятное устройство на кузове, Елена Сергеевна тихонько переговаривалась с Олегом Николаевичем. До меня долетели ее слова о том, что хорошо бы нам позаимствовать их шофера недельки на полторы (я тоже об этом подумывал, вот совпадение!). Потом услышал спокойный голос Олега Николаевича:

— Нам с тобой, Лешка (он так иногда называл нашу начальницу), все равно придется задержаться, а ребят отправим всех вместе через три дня. Ваше белое пятно мы вчера закончили.

…Вот и прошло лето, большое, горячее лето среди песков, солнца, полыни, среди хороших товарищей. Накануне нашего отъезда Вася начал вставать. Тепло проводили Мишу Маленького, оказавшегося Бочкаревым.

Мы упаковываемся. Оля посматривает в окно, рядом с ней Олег Николаевич раскуривает трубку. Я, кажется, не говорил, что он курит трубку, у него это очень красиво получается. Почему я не курю, да еще трубку?

С улицы доносились какие-то странные звуки. Я вышел. Звуки лились прямо с неба. Посмотрел вверх. Сотни, нет, тысячи птиц ходили в несколько ярусов, водили огромные хороводы и кричали тоскливо, протяжно, выматывая душу. Да это же журавли. Вот один из хороводов разбился. Начал вырисовываться неправильный треугольник и, оформляясь, потянулся к югу. За ним — другой. Снова, как комары-толкуны, заходили птицы на разных высотах. Некоторые рои поднялись так высоко, что их уже не стало видно. Что-то жуткое и грустное было в этих прощальных криках отлетающих стай. Это лето уходило от нас.

В день отъезда на рассвете я пошел прощаться со степью. Вернее, еще до рассвета. Пошел на курган, что «на перепутье всех ветров». Прохладно. Тихо. Только слегка шелестит песок под ногами.

Подо мной расстилалась темная равнина. Я ждал самого чудесного мгновения. И дождался. Когда первые лучи солнца брызнули из-за горизонта, повсюду вдруг вспыхнули миллионы драгоценных камней. Весь бескрайний простор искрился неисчислимыми алмазами.

Через несколько минут поднявшееся солнце растопило иней на траве, алмазы потускнели и обтаяли. Но тот миг был незабываем.

Когда я вернулся, ребята уже таскали вещи. В дверях стояла Ольга и сладко зевала. В руках она держала свои изящные туфельки на тонких каблучках. Неподобранные волосы темной волной падали на плечи.

— Где ты пропадал, Борис? — спросила она.

— Ходил на курган, а что?

— А я хотела пригласить тебя встретить солнце на кургане, да опоздала.

— Скажи, проспала, а не опоздала.

— Ну, проспала.

Мне стало весело. Вместе с ребятами я принялся грузить наш скромный багаж. Может быть, это ничего, что я не курю трубку.

Нас провожал весь поселок. И долго еще у крайнего домика были видны две фигуры — высокого мужчины и небольшой женщины в теплых брюках. Оля долго махала им своим красивым платком.

Оба отряда дружно пели:

Разны пути питомцев гефака,

С южных широт до северных морей,

Но за скитаньями, за расстояньями

Мы никогда не забываем друзей…

Фарли Моуват[6]

ОТЧАЯВШИЙСЯ НАРОД ОЛЕНЯ

Глава из книги

Перевод с английского В. Панкратьева

Рис. С. Золотова

Утром 15 апреля 1958 года в помещении пивного бара никелевой шахты в местечке Норт-Ранкин, прилепившемся на западном побережье Гудзонова залива, собрался Территориальный суд. Судья церемонно занял свое место. Справа от него за сосновым столом ерзали от неудобства на жесткой деревянной скамье шесть присяжных. Перед ними — аудитория, состоящая главным образом из эскимосских женщин и свободных от работы шахтеров, старавшихся не заглушать процедуры судопроизводства скрипом старых стульев.

Подсудимая сидела по правую руку от судьи. На ее лице застыла растерянная улыбка, а в глазах можно было прочесть полное отсутствие понимания происходящего.

Она напоминала пришельца из какого-то далекого мира, который необъяснимым образом очутился у нас. Это сравнение было не так уж далеко от истины, так как Кикик была в действительности вырвана из другого пространства и времени, чтобы очутиться в этом месте и отвечать на обвинения, выдвинутые против нее.

Те, кому она должна была отвечать, приехали издалека. В течение многих дней самолеты слетались к кучке однообразных временных строений, беспорядочно разбросанных у мрачного копра этой арктической шахты. Они пересекли полконтинента, но ни один из них не покрыл и незначительной части пути, пройденного Кикик.

Кикик пересекла пятисотлетнюю пропасть. Она вышла из века, о котором мы ничего не знаем, и из мест, которые так неприветливы, что не наберется и двух десятков белых людей, проникших туда. А географы сказали бы: она с озера Эннадей, что в каких-то двухстах милях к западу от Гудзонова залива, из сердца тундры.

Ее путешествие из Эннадей в Норт-Ранкин, продолжавшееся десять лет, началось в 1948 году, когда Кикик и ее народ, называвший себя игальмиутами — «те, которые живут отдельно», впервые были официально замечены нами. До этого года игальмиуты не видели ни одного миссионера, государственного агента или вездесущего полицейского. Их единственное знание о нас почерпывалось путем непостоянных контактов с факториями, контактов, приносящих игальмиутам ружья и муку, болезни и голод и такую высокую смертность, что между 1914 и 1948 годами из пятисот человек в живых осталось пятьдесят.

Но вот в 1948 году кончилась изоляция людей. Их стойбище посетил полицейский. Он торжественно зарегистрировал все живые души, повесив каждому на шею собачью бирку с номером. С этого момента игальмиуты официально стали канадцами. Их существование, можно сказать, было наконец-то узаконено.

Но это не принесло им ничего хорошего.

В течение последующего десятилетия жизнь игальмиутов стала связана с понятиями смерть и несчастья.

Но более ужасным, чем смерть, были непонятные превратности судьбы, которым подвергались они в эти годы. В 1950 году вся группа была переселена полицией с озера Эннадей на озеро Ныоэлтин, где их должны были устроить рыбаками у торговой фирмы. На самолете их перевезли на новое место, поместив в незнакомые условия жизни. Они не понимали цели переселения и не имели ни малейшего желания ехать. Когда же они прибыли на озеро Ныоэлтин, то работы там не нашлось. В конце концов они сами отправились назад в родные места на Эннадей через белые равнины. Часть их погибла во время возвращения.

Даже те белые люди, которые имели хорошие намерения по отношению к игальмиутам, стали невольными их врагами. В 1949 году у озера Эннадей была установлена военная радиостанция, и солдаты очень привязались к эскимосам. Когда у игальмиутов возникали эпидемии, солдаты оказывали им помощь, спасая много жизней, но к 1955 году игальмиуты значительно отвыкли от своего исконного занятия — охоты на оленей. Вместо этого их приучили толкаться около радиостанции, чтобы получать недельный паек муки, лярда и чая.

А еще через два года люди потеряли не только чувство физического единства со своей землей, но и гордость, и уверенность, и надежду. Их лишили того оружия, с помощью которого можно было бы оказать сопротивление последнему беспощадному удару судьбы, обрушившемуся на них в тот год.

В мае 1957 года в игальмиутские поселения прилетела полиция в сопровождении представителя Департамента по делам Севера и произвела переселение людей. Одиннадцать уцелевших семей были погружены в самолеты. Позади оставались нарты, каяки, умершие родственники, родная земля. Их отвезли на сотню миль к востоку, на озеро Хеник. Там им сказали, что они должны жить на новом месте, обещая обеспеченную жизнь и свободу от страха перед белым призраком смерти — зимы.

Народ Кикик оторвали от его родных равнин и переселили в страну больших холмов, к склонам которых льнули аванпосты лесов. Новое место не освободило игальмиутов от страха, скорее всего оно возродило старые страхи. С незапамятных времен они избегали холмистую местность, так как, по их понятиям, там жили злые духи.

Им оставили месячный запас муки и лярда, но вскоре люди поняли, что попали в суровый и голодный край. Нелегко было и обратиться за помощью к соседнему белому человеку. Ближайший пост находился в Падлей, в пятидесяти милях к северо-востоку. И хотя это расстояние не велико для человека с хорошей упряжкой собак, оно может превратиться в дорогу без конца для голодающей семьи, идущей пешком в зимнюю пору. А одиннадцать семей на озере Хеник не имели собак, так как те погибли от голода в предыдущем году.

В середине лета того же года в новое поселение пришел голод. И впервые за всю свою историю игальмиуты унизились до «кражи». Три человека взяли продукты из склада, оставленного геологоразведочной экспедицией. А вскоре после этого прилетел полицейский самолет забрать этих троих от семей, которые полностью зависели от них.

Тем не менее Кикик и ее народ не были совсем забыты. В сентябре правительство прислало к игальмиутам белого охотника, чтобы помочь настрелять необходимое количество оленей и запастись мясом на зиму. За месяц ему и игальмиутам-охотникам удалось убить пятнадцать оленей — этого мяса хватило только на две недели. После своего возвращения на Большую землю охотник сообщил властям о неудачной охоте и о том, что у людей недостаточный запас пищи для зимовки. Поэтому все то, что произошло, нельзя объяснить неведением властей. В самом деле, полиция заявила поздней осенью, что пошлет на озеро Хеник патруль, с целью убедиться, все ли там в порядке, но патруль не был послан. Молчание, подобное тому, которое окружало игальмиутов на озере Эннадей, пришло и на озеро Хеник: с октября 1957 года до середины февраля 1958 года ничто не нарушало его извне.

В эти месяцы люди, которых так жестоко преследовали несчастья в течение двух десятилетий, встречали холодную зиму с отчаянием и с угасающей надеждой на какое-либо будущее. И именно в эти месяцы Кикик предприняла последнюю попытку, которая привела ее к тому апрельскому утру, когда человек громким голосом сказал ей непонятные слова: «Вы Кикик номер Е 1—472 с озера Хеник обвиняетесь в убийстве Утека… Что вы можете сказать по поводу этого обвинения?»

Когда осенью Хеник побелел от снега, на его берегу находились голодавшие люди, у которых было мало ружей и недоставало патронов, чтобы заготовить впрок оленины и избежать голода. Они ожидали длинные зимние месяцы с недобрым предчувствием, и все же боролись против того, что казалось предопределено самой судьбой. Мужчины время от времени преодолевали длинный путь в Падлей, где они обменивали меха на продукты. Но иссякали последние силы, не хватало времени на расстановку ловушек. В поселениях у озера они ловили рыбу днем и даже ночью, но рыбы было мало. С каждым месяцем становилось холоднее и темнее, усиливался голод. Кончился год. Январь не принес облегчения. Наступил февраль.

Во время длинной ночи 7 февраля задул сильный ветер, родившийся на полярном льду. Он прошел пятьсот миль равнинной тундры, чтобы сорвать податливый снег со скалистых утесов Хеник-озера и послать снежных дьяволов, закружить их в шаманьей пляске по льду. Гонимый ветром, снег хлестал темноту, как порыв песка, до тех пор, пока все живое не попряталось. Ничто не бежало, не ползло и не летело через гребни холмов, через замерзшие болота и безликие спрятанные озера.

И все же там была жизнь, невидимая из-за вьюги. На берегу узкого залива стояли две снежные хижины. Внутри них люди прислушивались к голосу ветра. На заре низкий рев его сменился высоким, тонким воем, который впивался в мозг, как игла в тело.

В меньшем из двух домов (он состоял из снежных стен, прикрытых сверху куском брезента) находилось пять человек. На ложе из утрамбованного снега лежало окоченевшее тело маленького Игяки. Два дня назад мороз и голод оборвали его жизнь, превратив в высохшую мумию.

Рядом с ним лежали сестры: Калак, родившаяся глухонемой в голодную зиму десять лет назад, и маленькая Куяк, которой было семь лет. Обе девочки лежали, обняв друг друга, укутанные единственной оставшейся оленьей полостью. Они были совсем голые, если не считать лохмотьев хлопчатобумажных сорочек. Не было больше одежды, чтобы прикрыть их, нечем было закрыть мертвого ребенка, лежавшего рядом, так как все шкуры были давно съедены, ведь и их принесли в жертву голоду.

Искривленная полиомиелитом, который наполовину парализовал ее ноги и правую руку, скорчилась над горсткой золы около снежного ложа мать детей — Гоумик. Очаг был холодным уже в течение трех дней. Мороз и тьма были почти полновластными хозяевами в этом жалком месте. Мужа Гоумик — Утека нельзя было рассмотреть. Он сидел у стены, уставившись широко открытыми глазами в темноту. Перед собой он видел смерть так же ясно, как другие люди могли видеть солнце.

Во втором доме, в сотне ярдов в стороне, жила женщина Кикик, ее муж — Гало и их пятеро детей. Хотя голод поставил свою печать на всех семерых, он не сумел взять никого из них, так как Гало был упорным. Почти единственный из игальмиутов, он никогда не поддавался полному отчаянию, никогда не оглядывался на прошлое и в то же время не стремился узнать, что ему готовит будущее. Он жил сегодняшним днем, жил с какой-то бешеной энергией, которая заставляла давать каждый день жизнь ему и его семье.

Двое друзей хорошо дополняли один другого. Слабый, невыносливый Утек был всего лишь посредственным охотником, который довольно часто полагался на помощь Гало, чтобы прокормить свою семью. Но зато Гало полагался на Утека, когда нужно было пошевелить мозгами. Они были в полном смысле слова олицетворением двух противоположных начал человека: один из которых стремится ограничить и смягчить враждебность судьбы с помощью оружия своего ума, второй — при помощи своих рук.

Вот это и были люди, которых нашел ветер. И они были одиноки в мире ветра в тот февральский день, одиноки в этом ужасном аду, который был создан не по их воле, а по воле людей, имевших хорошие намерения. Другие девять семей раньше увидели приближение рока и сделали отчаянную попытку избежать его, пытаясь добраться пешком до Падлея. До зари 8 февраля некоторые достигли этого убежища, но другие никогда уже его не увидят.

8 февраля только три семьи оставались у Хеник-озера. Одна из них уже снялась с места. Семьи Утека и Гало еще не присоединились к беженцам, но для них тоже настало время уходить или встретить верную смерть в поселении.

Утек понимал — необходимо уходить, но он также понимал, что время для этого упущено. Он и его семья слишком долго промешкали и, съев почти всю меховую одежду, уже не могли выбраться из своей снежной лачуги, ставшей гробом для Игяки. И все же, зная это, Утек заявил жене: «Я пойду в Падлей один и скоро вернусь с едой». Гоумик мрачно посмотрела на него, но ничего не ответила. Она понимала, что ему не добраться до поста живым.

Тогда как для Утека было уже слишком поздно бежать, у Гало и его семьи еще было время. В то утро Гало поймал на озере небольшую рыбу. Семья поела, хотя никто не утолил голода. Было принято решение сниматься с места.

Тем временем Утек выполз из своей снежной лачуги и повернулся лицом на север. Ветер яростно набросился на него и хлестал до тех пор, пока, ослепленный, он не зашатался. И тогда Утек повернулся спиной к ветру и выбрал короткий путь. Он двинулся к дому Гало, рыдая, как только может рыдать мужчина, потерявший всякую надежду. Он вошел к Гало, обессиленный, опустошенный. Гало предложил Утеку хвост рыбы, и Утек с жадностью набросился на него. Затем он попросил кости рыбы для своей семьи. Ему дали их, но он продолжал сидеть, прислонившись к стене, и ждал, что ему скажет Гало. После длинной паузы Гало сказал: «Теперь ничего нет в этом лагере. Когда буря утихнет, я должен буду взять семью и пойти куда-нибудь, так как в озере нет рыбы. Если мы останемся, мы станем такими, как Игяка».

Так Гало порвал узы, которые связывали этих людей в течение их жизни. Он порвал их безжалостно, ибо у него не было выбора. Он не взглянул на Утека, когда выходил из дома, отправляясь снова на озеро.

Утек не протестовал, хотя ему и его семье был вынесен смертный приговор. У него уже не было сил передвигаться или удить или даже доставать из-под снежной корки ивовые прутья для костра. Все же он не протестовал. Он долго молча сидел, глядя, как Кикик чинит одежду ребят. Наконец он поднялся, странно улыбнулся Кикик и сказал: «Я сейчас отправляюсь в Падлей, но мне сначала нужно подстрелить куропатку ружьем Гало, чтобы мои дети могли есть, пока меня не будет». С этими словами он взял ружье и вышел.

Ему не нужно было далеко идти, и у него было достаточно сил для этого последнего путешествия. Возможно, он больше не чувствовал холода и боли в желудке. Гонимый бурей, он шел прямо к цели.

Невидимый, неслышимый, скрытый пеленой снега, поднятого ветром, он остановился позади сгорбившейся фигуры своего друга. Может быть, он стоял там бесконечно долго, зная, что он сделает, и все же не решался сделать это, пока ветер, задувавший в его ветхую парку, не предупредил, что он должен быстрее кончать.

И, действительно, это был конец. Конец не только жизни, которую вел Утек в течение многих лет, но он верил также, что это был конец бесконечной борьбы людей, которые называли себя игальмиутами.

Когда приходит такой конец, нехорошо уходить одному. Утек решил, что немногие оставшиеся в живых у Хеник-озера должны быть вместе до конца. Поэтому он поднял ружье и выстрелил в затылок Гало.

Ветер поглотил гром выстрела, как море поглощает камень. Утек безмолвно карабкался по склону к домику Гало. Он поставил ружье у входа в туннель, ведущий внутрь, и вполз в иглу.

Он пришел как посланник Немезиды, но он был так слаб, этот трагический эмиссар рока, что даже не мог поднять рук, пока Кикик последними оставшимися прутьями «заваривала» чашку теплой воды, чтобы дать ему согреться. Тепло оживило его и вернуло к мысли о печальном плане. Он попытался уговорить детей уйти из иглу, выдумав какой-то абсурдный предлог. Но когда стало ясно, что они не уйдут (и Кикик явно встревожена его странным поведением), ему не оставалось ничего, как повернуться и уйти самому. Он потерпел поражение, как это случалось не раз, когда было необходимо действовать. Он был мечтателем, а исполнитель теперь был уже мертв.

Утек нерешительно остановился у входа, очутившись снова во власти бури. Его мысли безнадежно перепутались. Он поднял ружье и бесцельно начал счищать с него снег. Прошло четверть часа, а он все еще стоял там, когда Кикик вылезла из иглу.

Кикик была встревожена. Ее беспокойство было вызвано странным поведением Утека, кроме того, ее возмутило то, что Утек взял ружье Гало и не возвратил его.

Когда она поднялась на ноги и заглянула Утеку в безумные глаза, ей вдруг стало страшно. «Отдай мне ружье», — поспешно сказала она. Утек не ответил. Его руки продолжали блуждать по ружью, счищая снег. Кикик сделала быстрый шаг вперед и схватила ружье. Но Утек не отпускал его. Они начали бороться в беснующейся вокруг вьюге. Вдруг Кикик поскользнулась и упала. Когда она поднялась, то увидела, как Утек поднимает ружье к плечу. Его движения были так мучительно медленны, что она успела броситься и отбить ствол в сторону. Пуля пролетела мимо.

И тогда женщина, менее истощенная и потому более сильная, движимая внезапным яростным чувством защитить своих пятерых детей, легко одержала верх над мужчиной. Он упал обессиленный. Ее малый вес был достаточен, чтобы пригвоздить его к земле. Утек тщетно пытался освободиться, когда Кикик крикнула Айлуак, свою старшую дочь, сказав, чтобы та позвала с озера Гало.

Айлуак вышла из иглу, увидела борющуюся пару и бросилась бегом к озеру. Громко плача, она вскоре появилась из-за сугробов. «Мой отец не может прийти, он мертв!» — кричала девочка.

То, что произошло дальше, похоже на кошмар. Сидя верхом на слабо сопротивляющемся убийце своего мужа, Кикик допрашивала его спокойным и бесстрастным голосом. В нем не было ни злобы, ни гнева, как не было их и в твердых ответах мужчины, произносимых полушепотом. Мрачно ревел ветер, наметая снег вокруг их тел.

Для Утека неизбежность их общей судьбы могла быть несомненной, но Кикик не могла принять этой истины. Она была достойной женой Гало, и она знала, что ее дети выживут. Среди многих препятствий, которые лежали на пути их спасения, первым был Утек.

Она снова громко позвала Айлуак, которая от страха убежала в дом: «Дочь! Принеси мне нож!».

Девочка появилась в сопровождении брата Карлака. Оба ребенка держали ножи…

«Я взяла большой нож у Айлуак и ударила Утека в грудь, но нож был тупой и не вошел. Утек схватил нож и вырвал его у меня. Но во время борьбы он напоролся на лезвие и у него пошла кровь. Карлак стоял рядом, поэтому я взяла маленький нож, который он протянул мне, и ударила Утека в то же место. На этот раз нож вошел. Я держала его до тех пор, пока Утек не умер…»

Ей легче было бы убить его, если бы она была во власти гнева, но гнева не было. Разум, а не чувство руководил ею, и она ясно сознавала, что делает. У нее не оставалось иллюзий. Она полностью понимала, какое тяжелое бремя легло на ее плечи со смертью Гало. Больше не будет пищи. Больше некому тащить нарты. Она знала, что неотвратимая гибель, которую предвидел Утек, находится в одном шаге от них. И все же упрямо и смело Кикик вступила в борьбу за жизнь детей. Она перестала быть женщиной и превратилась в бесстрастный неумолимый механизм. Все человеческие страсти оставили ее. Любовь, сожаление, раскаяние — все это было в прошлом. Она отбросила все эти чувства, чтобы ничто не могло ослабить ее решимости.

Когда Утек умер, она бросила ножи в снег и сразу вернулась в дом. Она нашла детей, сбившихся под шкурой на лежанке. Кикик резко приказала Айлуак идти с ней. Они вышли в неутихающую бурю, таща за собой тяжелые нарты вниз к озеру. Там они подняли уже замерзшее тело мужа и отца, уложили на нарты, привезли к дому и закопали в снег неподалеку от входа. Работа настолько утомила их, что они едва добрались до лежанки.

«Сейчас мы будем спать, — приказала Кикик детям суровым голосом. — А утром отправимся в Падлей, там мы найдем пищу».

В ту ночь в доме Утека его дети и калека-жена лежали, тесно прижавшись друг к другу, чтобы ни капли недолговечного тепла их тел не пропало даром. Куяк плакала от боли в желудке. Гоумик дала ей воды. Даже воду можно было получить только страшной ценой, так как в доме не было огня. Женщине приходилось растапливать горсти снега в кожаной сумке скудным теплом собственного тела. Сама Гоумик почти не спала, так как не вернулся Утек. Она думала, что смерть застала его где-нибудь в сугробах на пути в Падлей.

На варе 9 февраля ветер наконец утих, небо прояснилось, но в наступившем безветрии температура упала до 45 градусов ниже нуля. Кикик, которая тоже мало спала в ту ночь, подняла детей, дала каждому по чашке теплой воды с накрошенными лоскутами оленьей кожи и приказала готовиться в путь. На лице матери была написана неумолимая решимость. Дети беспрекословно бросились выполнять приказание. В течение часа немногие пожитки, необходимые в пути, были погружены на длинные нарты. Затем Кикик сорвала брезентовый потолок иглу и разрезала его на две части. Одной половиной она покрыла могилу мужа, а из другой сделала на нартах постель для младших дочек Неши и Аннакаты. Девочки были слишком малы, чтобы идти пешком по снегу. Кроме того, у них не было меховой одежды, которую давно использовали в пищу для Гало и старших детей, чтобы они- могли охотиться и приносить топливо.

В это время из своего снежного дома появилась Гоумик. Хромая, дрожа от холода, она направилась к нартам. Ей не нужно было спрашивать, что здесь происходит, так как нагруженные нарты говорили сами за себя. Она знала, как это в свое время знал и Утек, что протестовать бесполезно. Поэтому она ограничилась вопросом, не видела ли Кикик Утека.

Кикик отвечала уклончиво, сказав только, что он, по-видимому, ушел в Падлей; в том же направлении ушел и Гало, чтобы проложить путь для Кикик и ее детей. Причина отсутствия Гало была явно неубедительной, но Гоумик не расспрашивала. Ее голова была занята мыслями об Утеке, его неизбежной гибели.

«Если он ушел в Падлей, то он сейчас мертв», — сказала она. Кикик промолчала. Невозмутимо она продолжала готовиться к отъезду. В течение пятнадцати лет она была подругой Гоумик, помогая ей в домашних делах. Но все это было в прошлом. Она больше не. могла помочь ни Гоумик, ни ее детям. Поэтому она не осмелилась позволить себе роскошь даже мимолетной жалости. Это было очень горько, но она была вынуждена отвергнуть подругу и оставить ее на верную смерть.

Гоумик все поняла. Спокойно, как будто кончая случайный утренний визит, она сказала: «Ну, я здорово замерзла. Пожалуй, я пойду».

Кикик распрямилась и долго смотрела, как Гоумик хромает к дому.

Итак, Кикик покинула лагерь на Хеник-озере. Она тащила неуклюжие нарты, ремни которых безжалостно врезались в плечи. На нартах под двумя оленьими шкурами жались Неша и Аннаката. Самый маленький полуторагодовалый мальчик Моа-хак сидел у нее за спиной в просторном кармане парки. Кар-лак и Айлуак плелись рядом, едва передвигая ноги от слабости.

Первое время идти было легко, так как ветер утрамбовал снег и их путь проходил по ровной поверхности озера.

Изредка останавливаясь, Кикик спешила вперед, насколько позволяли ее собственные силы и силы ее детей. Когда Кар-лак стал отставать, она приказала ему сесть к сестрам на нарты. К вечеру она покрыла десять длинных миль. А затем произошло то, что заставило Кикик поверить в чудо. В миле от себя она заметила что-то живое, двигавшееся по льду. Она выпрямилась и закричала в кристально чистый воздух. Движение прекратилось, и через некоторое время Кикик разговаривала с четырьмя своими соплеменниками. Это были Яха, брат Гоумик, его жена Аттешу и их двое детей. Они также направлялись в Падлей и также покинули лагерь слишком поздно.

Для Кикик было большим ударом узнать, что у Яха едва ли хватит запасов для семьи, не говоря уже о помощи другим. Но она все же могла с этим примириться. Она рассказала свою историю, и Яха услышал, что его родная сестра лежит покинутая в иглу, в каких-нибудь десяти милях отсюда. Но он ничего не мог поделать. На спине он нес последние остатки пищи, имевшиеся у семьи: около двух фунтов внутренностей оленя. У Яха не было нарт, поэтому он должен был приноравливаться к шагу детей. Он вовсе не думал, что ему и его семье обязательно удастся добраться до Падлея при сложившихся обстоятельствах, но повернуть назад к Гоумик означало бы верную смерть для всех них, а впереди все же был шанс на спасение, очень призрачный, но был.

Итак, маленькая группа людей медленно продвигалась вперед, в темноту холодной ночи. Когда они больше не могли различать пути, то разбили бивак, соорудив маленькое походное иглу, в котором едва сумели поместиться. И здесь усталость приковала всех до зари.

В ту ночь снова задул ветер. На заре он разыгрался во всю силу, и девять беженцев не могли спрятаться от него, да они и не пытались прятаться.

Прошли долгие часы. Маленькая колонна, борющаяся против ветра, стала замедлять шаг, чтобы не отстала Кикик (она со своими тяжелыми нартами едва могла передвигать ноги). Яха понял, что они вряд ли найдут убежище, кроме вечного под снегом. Когда стемнело, он, его семья с Карлаком и Айлуак опередили Кикик на целую милю. И так сильно было изнеможение людей, что никто из них не нашел сил вернуться за ней. Она пролежала в снегу в течение всей ревущей ночи с тремя младшими детьми, прикрыв их своим телом. Утром Кикик разрыла снег и посмотрела на север. Увидев иглу, она побрела к нему. Жена Яха дала ей теплой воды и кусочек оленьей кишки. После этого мягко заговорил Яха. Он был добр по натуре и напоминал большого ребенка.

«Ты должна остаться в этом иглу, — сказал он Кикик. — С твоими нартами и нашей силой мы можем дойти до Падлей. А там мы пошлем помощь. Может, прилетит самолет, а если нет, то торговец пошлет свою упряжку собак. Но ты и твоя семья должны остаться и ждать».

Кикик понимала, что он прав, и не возражала. Яха ушел, забрав нарты. Она и ее пятеро детей сидели внутри снежного домика и, напрягая слух, пытались уловить сквозь вой ветра хруст удаляющихся шагов.

Они оставались в походном иглу целых пять дней. В течение этого времени они ничего не ели. Но Кикик наломала хвойных веток и развела небольшой костер, так что у них, по крайней мере, была вода. Она выполняла все машинально. Ей удалось даже выжать несколько капель голубоватой жидкости из высохших грудей для маленького Моахака. Большую часть времени они провели, лежа вместе под меховым пологом, и просто ждали без уверенности на спасение. Они не разговаривали, так как у них иссякли силы. Они ждали, а буря то усиливалась, то ослабевала, то снова усиливалась. И причитания ветра предсказывали приближение чего-то недоброго.

Обещания Яха не были напрасны. 13 февраля, через три дня после того, как семья Яха покинула своих соплеменников, она добралась до поста в Падлей, где Генри Войси с фактории сначала накормил всех, а потом выслушал их историю. После прибытия Яха не хватало еще двух игальмиутских семей. Теперь Генри знал, что с ними случилось.

Он перепугался. Еще раньше он радировал полиций в Эскимо-Пойнт о тревоге за людей, но сообщение, которое он посылал сейчас, не терпело дальнейших отлагательств. И вот в постороннем мире наконец медленно со скрежетом заработали ржавые шестерни бюрократической машины. Полицейский самолет вылетел из Черчилля и 14 февраля прилетел в Падлей. С Войси на борту в качестве проводника самолет отправился на Хеник-озеро и приземлился в полдень на льду озера перед двумя почти невидимыми хижинами. Полицейские сначала направились в дом Гоумик. Трудно поверить, но калека и ее оставшиеся два ребенка были еще живы. Их и тело Игяки отнесли в самолет. Ноша не была тяжелой, так как оставшиеся в живых превратились в скелеты, едва напоминающие человеческие существа. Потом полицейские нашли могилу Гало и наткнулись на покрытое снегом тело Утека. Их тоже взяли в самолет.

Итак, Гало и Утек, эти два старых друга, вместе отправились в свое последнее путешествие.

То, что последовало потом, должно составлять наиболее необъяснимую сторону всей этой мрачной истории. С Хеник-озера самолет вылетел в Падлей, почти пройдя над походным иглу, в котором Кикик ждала помощи, но не опустился. Он сделал короткую остановку в Падлей, высадив Гоумик, детей и Войси. Затем повез свой груз мертвых мужчин и ребенка — на восток, в Эскимо-Пойнт, хотя было хорошо известно, что далеко отсюда ждут люди, находящиеся в объятиях смерти. Самолет не вернулся и на следующий день. Это не было обусловлено ни плохой погодой, ни какими-либо другими причинами. 15 февраля спасательный самолет был занят: он вылетел в Ранкин-Инлет за следователем, который одновременно являлся представителем местной администрации, ответственной за эскимосов. Самолет привез его назад в Эскимо-Пойнт осмотреть мертвых. Таким образом, еще две ночи и почти два полных дня Кикик оставалась брошенной на произвол судьбы. 14 февраля в походном иглу Яха женщина с пятью детьми дважды слышала, как пролетал самолет, и когда день пришел к концу, Кикик была уверена, что помощь уже не придет.

Это должен был быть момент ее крайнего отчаяния, но она не сдалась. Не оставалось надежды — но что из этого? Утром 15 февраля, в то время как полицейский самолет жужжал в направлении к Ранкин-Инлет с официальным поручением, Кикик завернула Аннакату и Нешу в одну из полостей, а из второй сделала подобие саней — тобогган, чтобы волочить их. Затем шестеро, которые ничего не ели в течение семи дней и ели очень мало в течение предыдущих месяцев, двинулись в путь на Падлей.

Это была отчаянная, почти сумасшедшая попытка. Спотыкаясь на каждом шагу, как лунатики, они проходили ярд или два, затем останавливались, так как валились на твердый снег Карлак и Айлуак. Почерневшая от мороза, изможденная от голода, Кикик останавливалась на миг около детей и безжалостно подгоняла их вперед, и они проходили еще ярд или два. Она превратилась в сосуд, полный жестокого отчаяния, наполненный до краев, так что не оставалось места для чего-либо другого. Она гнала детей, как одержимая, она гнала себя, волоча за собой ставший непомерно тяжелым тобогган, изгибаясь под ношей на спине.

За шесть часов они продвинулись на две мили ближе к цели, впереди оставалось двадцать семь.

Стемнело, но у Кикик не было сил построить иглу. Единственное, что она могла сделать, это вырыть в снегу неглубокую яму, пользуясь сковородкой как лопатой. Шестеро забрались в нее на ночь. В ту долгую ночь трескался и звенел от мороза лед на близлежащем озере Амето.

Эта яма должна стать могилой для всех них. Они не имели права жить, не имели права надеяться на жизнь. И все же, когда пришел медленный рассвет, Кикик заставила себя подняться. Она посмотрела в сторону Падлей: нужно идти.

Для Кикик наступил самый страшный момент в ее жизни. Она знала, что они не могут идти все. Она больше не надеялась спасти их всех. И вот в сумеречном свете она пришла к самому ужасному из всех решений.

Спокойно она разбудила крепко спавших Карлака и Айлуак и твердо заставила подняться. Затем она осторожно натянула оленью шкуру на двух маленьких девочек, которые продолжали спать, положила несколько шестов поверх ямы и заложила ее сверху снегом.

Рано утром 16 февраля по мертвой поверхности снежной пустыни двигались, точно пьяные, три фигуры… а позади них остались спать дети.

16 февраля вернулся назад полицейский самолет. В Падлей он попал лишь днем, только тогда и начались поиски.

Участники поисков сначала направились к походному иглу Яха и без труда нашли его, так как Яха дал подробные объяснения. Иглу было пустым. Самолет снова поднялся в воздух. Смеркалось. Люди на борту напрягали зрение, пытаясь уловить какое-нибудь движение на снегу. Но никого не было видно. Уже почти совсем стемнело, когда они возвращались в Падлей, и по предложению Войси самолет несколько отклонился от курса, чтобы пройти над заброшенной охотничьей хижиной. И вдруг у дверей хижины они заметили человеческую фигурку, ее руки были подняты вверх в отчаянном жесте мольбы.

Кикик смотрела, как самолет, делая круг, идет на посадку, и поразительное мужество и упорство этой женщины начали покидать ее. Когда самолет приземлился, люди бросились к ней, засыпали вопросами, она смотрела на них и молчала. Ничего не осталось в ней, кроме пустоты и апатии небытия.

Вопросов было много, и они не терпели отлагательства. Стало уже темно: самолет больше не мог оставаться. Где ее дети? Трое из них были в развалившейся хижине. Где же еще двое? Рассудок покинул ее, и она ничего не. могла объяснить. Но затем где-то в глубине души родилось чувство волнения. Та, которая бесстрашно прошла сквозь вечность путешествия, теперь вдруг почувствовала страх. Она испугалась своих спасителей и сказала неправду. Думая, что Аннаката и Неша должны быть в любом случае мертвы, она сказала полиции, что они умерли.

Четверо спасенных были спешно отправлены в Падлей, где остался констебль с приказом отправиться на следующий день на собаках и привезти тела девочек.

Констебль выполнил указание. Поздно 17 февраля он добрался до маленького снежного холмика, под которым лежали Неша и Аннаката. Эскимосский проводник, сопровождавший его, в ужасе остановился, когда, они подошли к могиле, так как он услышал глухой детский голос. Констебль раскидал снег и увидел детей. Аннаката была жива, спрятанная от убийственного холода в своем снежном склепе. Но Неша умерла.

Итак, долгое испытание, выпавшее на долю этих людей, кончилось как для живых, так и для мертвых, кроме Кикик. Ее испытание только началось.

Полет в Эскимо-Пойнт перекинул мост через последнюю пропасть между ее и нашим временем. За один день она перестала быть женщиной, которой она была. Ее посадили в маленькое иглу под строгий арест. Она стала женщиной нашего мира, которой было суждено жить или умереть в зависимости от закона. Необыкновенная сила духа, проявленная ею, агония страданий, которую она добровольно приняла, когда оставила Нешу и Аннакату, великолепие ее отрицания смерти — все это свели к тому, что Кикик убила человека, что Кикик умышленно бросила детей в снегу. Итак, Кикик должна ответить за свои преступления.

Долгие недели она оставалась узницей в Эскимо-Пойнте. У нее отобрали детей, а сама она подвергалась бесконечным допросам. Ей даже не сообщили, что спасена Аннаката, пока полиция не соблаговолила в своих собственных целях поставить ее об этом в известность, чтобы добиться ее признания. Она вынесла два предварительных разбора дела мировыми судьями. Ее тщательно допрашивал очень компетентный следователь, специально прилетевший из Йеллоунайф. Но зато не дали адвоката, который мог бы помочь ей. Было решено, что ее будут судить по двойному обвинению: в убийстве и преднамеренном преступном оставлении детей.

Она не понимала, что ожидает ее. Она только знала, что ее жизнь продолжает оставаться в опасности, но она терпела. Та, которая уже так много перенесла, могла еще терпеть. В середине апреля ее отвезли в Ранкин-Инлет на суд.

Далее, впервые в этой страшной хронике возникает некоторое отрицание того факта, что жестокость человека к человеку — это его вторая натура. Кикик судил судья, который понимал характер пропасти, отделявшей ее от нас, который знал, что справедливость порой может быть ужасно несправедливой. В своей речи к присяжным он в сущности дал им указание оправдать Кикик. И к чести шахтеров, которые держали жизнь женщины в своих грубых рабочих руках, они оправдали ее не только в убийстве Утека, но также и в «преступной халатности», причиной которой была смерть Неши.

На шестнадцатый день апреля 1958 года нашего цивилизованного века кончились страдания Кикик.

В девять часов вечера в ярко освещенном импровизированном зале суда судья посмотрел на женщину, которая сидела, все еще улыбаясь, все еще не понимая, и мягко сказал: «Ты не виновна, Кикик. Понимаешь?»

Но, к большому разочарованию этого доброго человека, она ничего не понимала и лишь чувствовала угрозу, куда более страшную в своей непостижимости, чем все пережитое ею в оставшиеся позади месяцы.

Затем к ней подошел белый человек, который был большим другом эскимосов, и повел ее из комнаты. Он привел ее в соседнюю кухню и дал чашку чаю» Склонившись над Кикик и глядя ей в глаза, он сказал на ее родном языке? «Кикик, слушай, теперь все это кончилось, все прошло».

И тогда наконец дрогнула застывшая улыбка. Черные глаза медленно повернулись к окну и глянули в свободную даль.

Лев Лебедев

РЯДОМ С УТРЕННИМ СОЛНЦЕМ

Очерк

Заставка A. Семенцова-Огиевского

Фотографии автора

Гигантская рыбина — Сахалин — плывет на север. Широко распахнутая пасть — Сахалинский залив — цедит воду почти на широте Шантарских островов, острый и длинный спинной плавник полуостров Терпения режет волны южной части Охотского моря, а хвост — полуострова Крильон и Анива плещется у самых берегов Хоккайдо.

Возможно, кое-кому эти сравнения представятся слишком вольными. Но тем, кто бывал на Сахалине, насквозь пропахшем морем и водорослями, не покажется удивительным ассоциирование острова с гигантской рыбиной.

Вот и сейчас, в холодную весеннюю ночь у южных берегов Сахалина ветер доносит запахи рыбы, соли, просмоленных канатов— запахи близящейся путины. Откуда? С судов, стоящих в порту? Или с близкого рыбокомбината? А может быть, это пахнуло из трюмов нашего судна, идущего на Курилы с путинными грузами.

Еще несколько часов назад рефрижератор «Азимут» крутился на крохотном пятачке свободной воды в заливе Анива. «Хвост» острова забит тяжелыми льдами, которые под действием ветров зашли сюда с Охотского моря и белоснежным барьером перегородили залив. Все суда, стоящие в Корсаковском порту, оказались запертыми.

«Азимут» попробовал с ходу пробить ледяную гряду, но попятился назад: не под силу небольшому рефрижератору атаковать льдины двухметровой толщины.

Наконец судно находит лазейку. Сжатые в тесную шеренгу льдины разбиваются о пирс, далеко выдвинутый в залив. Как мышь в щель, проскакивает «Азимут» в образовавшийся проход и, покачиваясь на волнах, скрывается вдали.

Ночь быстро густеет. Тают во тьме над портом обрывы сопок с причудливыми арабесками земных слоев, изломанных могучей силой природы. И вот уже огни Корсакова дрожат далеко позади, на самом горизонте. Споря с луной, ярко вспыхивает прожектор вознесшегося высоко над городом маяка. А впереди по курсу — черная бархатная тьма, слившая воедино и море и небо. Лишь под самым носом судна с шипением рассыпается белая пена вспоротых форштевнем волн.

Вахтенный штурман Виктор Чупраков проводит первую линию на девственно чистой карте — прокладывает курс от Корсакова к мысу Крильон, самой южной точке Сахалина. Как мы пойдем дальше, пока неизвестно.

По синему лугу Охотского моря в апреле бродят, гонимые течениями и переменчивыми дальневосточными ветрами, стада мощных льдин, забивают проливы, неприступными барьерами выступают на пути судов. В такой обстановке идти на авось — дело рискованное: судно может оказаться намертво зажатым во льдах.

И хотя накануне нашего выхода в управление флота пришла из Южно-Курильска телеграмма «Можно пробовать выход Охотским морем», там не удовлетворились столь неопределенной формулировкой и решили подождать более точного сообщения о ледовой обстановке от полярных летчиков.

Конечно, самое безопасное — следовать Сангарским проливом вокруг Хоккайдо. Однако в таком случае судно будет идти до Южно-Курильска на двое суток больше, чем Охотским морем.

Время приближается к полуночи. Все более глубокие поклоны отвешивает нос судна набегающим волнам. По прогнозу, утром нас поджидает шторм. К счастью, этот прогноз не оправдался, но синоптиков никто не ругал: редкий случай!

— Лево на борт! — неожиданно звучит в рубке.

Топовый огонь на мачте мчится меж далеких звезд в сторону. Оказывается, вахтенный заметил впереди по курсу огромную льдину. Она проплывает неподалеку от борта, светясь холодной белесой зеленью.

Выхожу на палубу. Ледяной ветер. В кромешной тьме зло шипят у борта волны. Ни зги, лишь далеко на горизонте мерцают крохотные огоньки рыбацкого поселка Пригородное у подножия горы Юноны.

Когда-то с группой туристов я поднялся на ее лысую вершину. Был ясный солнечный день, какие частенько выдаются золотой сахалинской осенью. Вид перед нами открылся необычайный. С одной стороны голубым полотном разметнулся, насколько хватает глаз, Анивский залив, белоснежной линией пены на прибрежных скалах отчеркнувший владения Нептуна от суши. С другой стороны, будто застывшие буро-зеленые волны, катятся на восток гряды сопок. В распадках, в долинах темнеют пихтовые леса. Кое-где на вершинах, на склонах сопок, словно костлявые руки, взметнувшиеся в агонии, протянулись к небу ветви сухих деревьев, не выдержавших снежных шквалов, холодных туманов, ураганных ветров.

Но и в этой стороне на пределе окоема голубеют водные просторы. Это Охотское море. Если внимательно присмотреться, то можно даже разглядеть светлые песчаные косы неподалеку от поселка Охотское. Но самого поселка не видно — то ли его прикрывают сопки, то ли слишком велико расстояние, чтобы можно было различить потемневшие деревянные домишки.

«У самого синего моря», — эти слова я невольно вспомнил, когда впервые попал в Охотское. Действительно, и дома поселка, и здания консервного завода сбегают к самой воде.

В тот день с утра начало штормить, и к вечеру погода не улучшилась, а наоборот, волны все выше вздымались к низко нависшему серому небу, закипали пенистыми гребнями на отмелях.

Это было далеко не на руку рыбакам, с которыми я собирался идти к неводу, поставленному в море неподалеку от берега. В шторм рыба держится мористее. Но, несмотря на плохую погоду, катера и лодки отправлялись к неводам, расставленным вдоль всего побережья.

Шла горбуша. Повинуясь могучему инстинкту, рыба за многие сотни миль возвращалась к родным берегам, к устьям тех речонок, откуда когда-то скатилась крохотными мальками в море. Полуметровые рыбины ночью входили в мелководные речонки, о которых можно сказать: «Воробью по колено», и тесными косяками стремились вверх по течению, буквально ползком преодолевая мели, перекаты, царапая брюхо о кремнистое дно, разрывая плавники, сдирая чешую. Застигнутая рассветом на полпути, горбуша и днем продолжала свое отчаянное продвижение, чтобы скорее выметать икру, полить ее молоками — исполнить долг, завещанный природой. А в море, напротив устья, стремительно ходили новые косяки, дожидаясь ночи, чтобы помчаться вверх по реке навстречу уже вздувшимся тушкам выметавшей икру и погибшей горбуши, которую сносит вода.

Невод поставлен в двух километрах от устья — ближе ловить горбушу строжайшим образом запрещено. Охотские рыбаки Трошин, Гранов и Башмаков садятся на весла. Раскачиваясь на волнах, лодка приближается к неводу. Но что это? Из воды дружно высовываются усатые морды нерп, забравшихся в невод.

Рыбаки свистят, бьют веслами по воде. Нерпы прыгают через сети, у каждой в зубах — по рыбине.

— Весь улов испортили! — огорчаются рыбаки. В самом деле, часть улова испорчена. Рыбы с отъеденными головами летят за борт. Улов небольшой — сказывается приближающийся шторм, но все же килограммов сто потянет. Горбуша бьется на дне лодки, серебряными брызгами летит вверх чешуя, как конфетти, засыпающее все вокруг.

Наконец-то нашлось дело и для рыбообработчиков, которые давно поджидали прихода горбуши. Консервный завод работает почти круглосуточно. По транспортеру с причала рыба подается к резчицам. Несколько ловких движений — и тушка, побывавшая под дисковым ножом, отправляется в моечное отделение. После обмывки мощной струей воды горбуша попадает вновь под ножи, которые в мгновение разрезают ее на куски. Еще несколько секунд — и куски уложены в банки. Последний процесс на пути выпуска консервов — автоклав, где банки будут выдерживаться около полутора часов при температуре 115 градусов.

А икра? Бледно-розовая, туго налитая, она идет в засольный цех..

Если с горы Юноны посмотреть на юг, полуостров покажется вам пустынным — заросшие лесами бесконечные сопки, убегающие до самого горизонта. И ни одного поселка на огромном пространстве, даже ни одного домика. Однако к югу убегает желтая лента дороги, следовательно, первое впечатление обманчиво. Терпеливый путник через несколько километров войдет в довольно большой рыбацкий поселок Озерский, за которым дорога раздваивается. На развилке не найдешь камня-указателя: «Налево пойдешь… направо пойдешь…», но первый встречный объяснит вам, что влево дорога ведет на лесоучасток Муравьево, вправо — к проливу. Но прежде чем добраться до него, вы попадете в весьма любопытный поселок, зажатый на песчаной косе между рекой и морем.

На обширной территории, обнесенной высоким забором, выстроился целый городок из проволочных клеток — домиков, называемых шедами. Необычайно «население» этого городка — здесь живет более четырех тысяч норок и свыше пятисот песцов.

Если вы попадете в Озерское отделение Южно-Сахалинского зверосовхоза весной, зоотехник Жанна Ипполитова, конечно, покажет вам святая святых хозяйства, своеобразный пушной «элеватор», где только что снятые шкурки проходят тщательнейшую обработку.

Чем дальше к югу уходит дорога, тем уже становится песчаная коса. Волны грохочут совсем рядом, бросаются с ревом на берег, и кажется, что очередной бутылочно-зеленый вал перехлестнет косу, докатится до реки. Но вот дорога обрывается, упирается в воду — пролив. Протока шириной метров пятьдесят соединила море с просторной круглой лагуной Буссе. Напротив, через пролив — Муравьево — горсточка рыбацких домов и склады анфельции — водоросли, из которой получают агар-агар.

Перебраться в поселок нетрудно — в лагуне всегда оживленно, вас быстро заметят, и какая-нибудь лодка подойдет за приезжим — не так уж часты здесь гости. Вот почему новому человеку всегда рады в Муравьеве, хотя дел у рыбаков круглый год хоть отбавляй.

Весной, лишь только сойдет лед, на воду спускают тяжелые и широкие баркасы. С раннего утра покачиваются они на волнах лагуны, а к вечеру возвращаются в поселок, заваленные охапками тонкой коричневатой водоросли. Пока не стемнело, рыбаки спешат разложить анфельцию на берегу для просушки, как сено. А утром баркасы вновь выйдут на лов.

Целыми днями крутится в лагуне моторка начальника биологической станции Ивана Иванова. На карте, разложенной на носу лодки, вся лагуна разделена на несколько полей, с которых поочередно собирается водоросль. Задача станции — следить за сохранением запасов анфельции, своевременно делать подсевы, указывать рыбакам наиболее богатые места.

Лодка делает очередной галс, останавливается, за борт опускается на веревке так называемый храп — приспособление для взятия пробы донной растительности. Иванов внимательно рассматривает «улов», что-то записывает в блокнот. Включается мотор, лодка идет к следующей станции.

Вечером Иванов садится за обработку собранных данных, чертит очередную карту с указанием запасов водорослей. Таких карт у него за многие годы работы в Муравьеве скопилась масса. В папках, альбомах, в таблицах и диаграммах — подводная жизнь лагуны, крупнейшего в союзе поставщика анфельции.

Отсюда отправляются в Корсаков на завод тюки анфельции, содержащей в себе ценнейшее желеобразующее вещество — агар, одинаково нужный и для медицинских исследований, и для выделки шляп, и изготовления некоторых кондитерских изделий, а равно и для десятков разных видов производств. Именно за агаром приходят в Корсаков суда, держащие потом курс в Индию, Румынию, ГДР и другие страны, покупающие советский агар-агар.

Иванов может вам часами рассказывать о неисчерпаемых богатствах лагуны Буссе. Исследования флоры и фауны этой лагуны легли в основу его диссертации. В домашнем музее на стеллажах разложены образцы анфельции, морской капусты, заспиртованные в банках трепанги, креветки, по-местному называемые чилимами или шримсами, моллюски, рыбы, обитающие в Буссе. Пожалуй, нигде больше вы не попробуете таких экзотических блюд, как у Иванова, приготовленных из щедрых даров лагуны.

Круглый год черпают запасы из этой кладовой муравьевские рыбаки. Вслед за сезоном добычи анфельции начинается лов красноперки, тайменя, потом идет корюшка, потом рыбаки берут морскую капусту, которую с каждым годом все больше и больше начинают выпускать в консервированном виде рыбокомбинаты Сахалина.

Переплыв из Муравьева на противоположную сторону лагуны, вы окажетесь на береговом складе лесоучастка, к которому и ведет левая дорога от развилки за Озерском. Одуряюще пахнет смолой от нагретых солнцем пихтовых стволов. Глухо стучат сбрасываемые с лесовозов бревна, скрипят лебедки кранов, ведущих погрузку барж и плашкоутов, пришедших из Корсакова. Здесь лес начинает свое путешествие по острову, чтобы в конце концов стать рудничной стойкой на шахтах Углегорска, Долинска, Невельска или превратиться в бумагу и картон на одном из сахалинских бумажных комбинатов.

Отсюда с нижнего склада любой шофер с удовольствием подбросит вас в поселок лесозаготовителей или на делянку, где ведется разработка. Но туда лучше отправиться ранним утром, когда лес еще не стряхнул дремоты и стоит в глубокой тишине.

На западе над застывшими темными кронами пихт несколько звездочек еще не погашены медленно разливающимся светом встающего солнца. Оно пока скрыто за ультрамариновой грядой сопок на горизонте и успело лишь подчеркнуть золотом темнеющие на фоне бледного неба облака. Безмолвие нарушает только далекий шмелиный звук моторов приближающихся машин.

Поднявшись на вырубленный, щетинящийся пнями холм, машины останавливаются. Тишина раскалывается голосами перекликающихся лесорубов, выпрыгнувших из фургона, смонтированного в кузове. Лесосеки оживают. Вот уже застучал движок электростанции, в просвете деревьев метнулось красным петушиным хвостом пламя костра, в который плеснули солярки, чтоб скорее разгорелся.

Рабочие из комплексной бригады Алексея Серикова, положив сумки с провизией, стоят около костра, подставляя застывшие руки к самому пламени.

Лесосека углубляется широкой полосой в гущу леса меж светлых стволов пихт; Пока лесорубы достают топоры, электропильщик Василий Слесаренко далеко уходит по просеке вперед. Он, так сказать, выполняет роль авангарда в наступлении на лес. Вот уже подключен к электропиле кабель, черной змеей уползающий по мху туда, где невидимый за стеной деревьев стучит движок походной электростанции.

По-деловому визжит пила, вгрызаясь в ствол. Опилки белесым дождиком оседают на мок, дерево вздрагивает и начинает медленно наклоняться. Как тростинку, подхватывает его Петр Моисеенко и ловко отбрасывает в сторону, чтобы оно легло срез к срезу вместе с другими спиленными деревьями. Так легче будет их потом собрать трелевочному трактору.

Рабочие спешат подготовить деревья к вывозке: обрубают сучки, складывают хлысты комлем друг к другу, чтобы удобно было стянуть их стальной петлей. Топоры так и мелькают в руках опытных лесорубов. Многие из них работают на лесоучастке со дня его основания.

Например, Сергей Табачников, подвижный, скорый на дело человек, видимо, поэтому и выглядевший молодо, несмотря на свою «солидную» бороду и усы, работает здесь с 1949 года, когда на месте сегодняшнего поселка стояли лишь брезентовые палатки. Сейчас их заменили добротные русские избы (благо леса достаточно), при взгляде на которые душа радуется — так выгодно они отличаются от ненадежных домишек, сколоченных из крохотных дощечек, — наследства, оставшегося от японских оккупантов. И хотя строительство на Сахалине год от года расширяется, немало таких домишек стоит до сих пор.

И еще одну интересную встречу в южносахалинских лесах вспоминаю я — встречу с работниками лесоопытной станции. Произошла она глубокой ночью, когда улицы лесного поселка уже погрузились в полную темноту.

— Идут! — услышав с улицы какие-то звуки, сказал хозяин избы, где я остановился на ночь. Вошли трое, с усталыми лицами, в сапогах, заляпанных грязью. Я догадался: лесники, о которых мне рассказывал хозяин и которые жили до меня вот уже вторую неделю в этой же избе.

Разговорились. И неожиданно я услышал историю, необычайно любопытную, на мой взгляд.

— Вы обратили внимание, что деревья в местном лесу имеют приблизительно одинаковый возраст — спросил директор лесоопытной станции Федор Агеенков.

Действительно, я вспомнил, что пихты выглядят одногодками: одной толщины, равной высоты.

— А ведь так бывает лишь в искусственных посадках, — подогрел проснувшееся во мне любопытство собеседник и, заметив мой вопросительный взгляд, рассказал.

Под слоем мха лесники обнаружили полусгнившие стволы деревьев, некогда росших на этом месте. Интересно отметить, что лесные великаны выворочены с корнями и все повалены вершинами в одну сторону.

Что здесь произошло? Прокатилось необычайной силы цунами? Но лес лежит довольно высоко над морем, да и вряд ли волна сохранит свою ужасающую силу на расстоянии десятка километров от берега. Может быть, пронесся тайфун, который и вывалил лес? Второе предположение более правдоподобно, хотя проверить его, пожалуй, невозможно — мало вероятно, чтобы 100 лет назад (приблизительный срок катастрофы) здесь велись регулярные метеорологические наблюдения, о которых можно найти сведения в архивах. Во всяком случае, катаклизм оставил на месте леса пустыню, а через некоторое время здесь поднялся густой подлесок, к нашим дням разросшийся в новый лес из деревьев примерно одного возраста..

Сейчас с палубы «Азимута» я пытаюсь разглядеть в ночи хотя бы очертания острова, с которым связано немало воспоминаний. Но тщетно — темная южная (пусть это слово не удивляет — юг Сахалина лежит на широте Крыма!) ночь поглотила весь мир.

Глубокой ночью судовая станция приняла радиограмму: «Следуйте Сангарским проливом». Значит, в Охотском море сложилась неблагоприятная ледовая обстановка, которая неизвестно на какой срок может прервать судоходство. При таких условиях путь вокруг Хоккайдо может оказаться самой короткой дорогой на Курилы, где в период напряженной подготовки к путине с нетерпением ждут грузы, уложенные в трюмы «Азимута» — бухты троса, спецодежду для рыбаков и рыбообработчиков, техническое масло, продукты.

Утро застает нас у берегов «Страны восходящего солнца». Природа будто решила оправдать это поэтическое название Японии: из-за синеющих на горизонте слева по борту сопок Хоккайдо выглядывает ослепительный диск солнца. Сахарной головкой на голубой скатерти возвышается над морем идеальный конус засыпанного снегом острова Рисири.

Все ярче разгорается день, но море вокруг нас по-прежнему пустынно. Лишь, переваливаясь на волнах, прошел встречным курсом японский лесовоз, держащий путь к берегам Сахалина, и опять мы одни в бескрайних просторах.

Подножия рыжих безжизненных сопок на близком берегу тонут в туманной дымке, за их снежные вершины цепляются низкие облака. Вот уже совсем рядом возвышаются скалы полуострова Сякотан. Кажется, до него рукой подать, однако это всего лишь оптический обман, которому так легко поддаются люди, не бывавшие в море. На самом деле до берега миль шесть.

На следующий день в море становится оживленнее. Параллельным курсом с нами идет крохотный японский бот — кавасаки, то взбираясь на самый гребень волны, то совсем скрываясь между водяными громадами.

Искусству мореходов с этой скорлупки нельзя не поражаться. На крошечных суденышках японцы уходят далеко в море, не страшась бешеных дальневосточных штормов, рискуя попасть в тайфун. И нередко случается, что жены с ребятишками понапрасну ждут на берегу возвращения рыбаков — отцов, братьев, сыновей. Даже большое мастерство судовождения не спасает команду кавасаки, который в сильный шторм становится игрушкой волн. В таких случаях рыбаки глушат бесполезный мотор и, забравшись на циновки в узкую щель, заменяющую каюту, отдаются на волю судьбы.

Не стоит удивляться, что японцы, жители страны, славящейся своим судостроением, выходят на лов на самых плохих в мире судах. Крупные рыболовные компании имеют прекрасно оснащенный флот, а мелким рыбацким артелям иной раз не под силу покупка даже маленького суденышка.

«Азимут» периодически сбавляет ход — повсюду в море расставлены сети, обозначенные привязанными к наплавным шарам бамбуковыми шестами с разноцветными флажками. Несколько кавасаки дрейфуют невдалеке. Рыбаки осматривают сети. Мы проходим мимо одного суденышка всего метрах в ста. Японцы с белыми повязками на головах приветливо машут нам вслед.

Справа показывается черная глыба острова Окусйри, проплывают и скрываются позади острова Осима и Кодзима. «Азимут» входит в Сангарский пролив.

Сюда не долетают холодные ветры с севера, не заплывают многослойные льды с Охотского моря. Надежно прикрытый горами Хоккайдо, спокойный, как озерная гладь, Сангарский пролив встречает нас теплым ласкающим ветерком. По-летнему греет солнце, температура воздуха около 15 градусов. Все свободные от вахты моряки поднимаются на верхнюю палубу. Из рук в руки переходят бинокли — слева у входа в пролив виден небольшой городок Мацумаэ. Серые дощатые и зеленые крашеные домики, белоснежное здание и башня маяка на скале; чуть правее, уже за городскими кварталами, темные длинные здания казарменного типа. Вдоль укрепленного от штормов берега вьется ниточка железной дороги и убегает в черную дыру туннеля, сворачивая к Киконаю.

Все это очень напоминает сахалинский пейзаж: те же бурые от прошлогодней высохшей травы сопки, то же море, сейчас, в тихую погоду, притворно-ласково лижущее скалы. И все же щемящее чувство заброшенности, затерянности в чужом краю охватывает тебя у этих берегов.

Глаз невольно ищет и не находит рафинадные кубики новых зданий, так характерных для сахалинского пейзажа. Никакого движения на узеньких улицах Мацумаэ — ни одной машины, ни одного человека. Гнетущая тишина провинциальной жизни!

Мы идем оживленной морской дорогой: навстречу попадаются японские танкеры, кавасаки, советское холодильное судно, идущее с Курил во Владивосток.

Черная полоса дыма перегородила пролив. Это прошел железнодорожный паром из Хакодате в Аомори. Не успели мы пожалеть, что нам не удалось рассмотреть его поближе, как слева показывается еще один с ровной, высоко поднятой кормой. Кажется, «Азимут» должен пройти у него перед самым носом, и мы спешим с фотоаппаратами на левый борт.

Но море опять сыграло с нами оптическую шутку: паром пересекает наш курс милях в полутора впереди и, отчаянно дымя своими четырьмя трубами, скрывается в заливе Муцу.

Белые гребни могучих волн, расчертившие полосами пролив, напоминают о том, что мы приближаемся к выходу в Тихий океан. Граница слияния вод пролива и океана четко обозначена пенистым белоснежным кружевом. «Азимут» начинает отвешивать поклоны океану, покачиваясь на его могучих волнах.

Ночью мы миновали мыс Зримо, и теперь «Азимут» идет на северо-восток. Бесконечно катит океан свои свинцовые волны под серым, низко нависшим небом. Сеет мелкий дождь. Вчера мы подставляли лицо ослепительно яркому солнцу, а сегодня, едва выглянув на палубу, зябко кутаемся и спешим укрыться в теплой каюте.

Весь день проходит в нескончаемых рассказах, и каждый из них завершается таким взрывом хохота, что, право же, трудно понять, от чего дрожит судно — от работающих двигателей или от проявления темперамента слушателей. Радист Виталий Козодой заканчивает этот своеобразный «вечер воспоминаний» рассказом о рассеянном старпоме, написавшем однажды ему в увольнительной: фамилия — Радист, должность — козодой. Наконец, все отправляются спать. Проснемся мы уже на Курилах.

Разбудила необычная тишина. Судовые двигатели не работают, пропала постоянная мелкая тряска, по «поводу которой моряки шутливо вспоминали слова зачинателя русского судостроения Петра I: «Если корабль на прытком ходу трясет задами, в его конструкции пропорции добрые есть».

Все, кроме вахтенных, еще спят. Поднимаюсь на палубу и останавливаюсь, завороженный необыкновенной картиной. Ослепительно яркие лучи встающего из-за моря солнца позолотили волны, брызнули на причудливо изломанные скалы Кунашира.

«Азимут» стоит в Южно-Курильской бухте.

Перед нами широко раскинулись по берегу домики поселка, кажущиеся с моря крохотными. Вдали, за Южно-Курильском и слева от него, высятся зеленые громады сопок с белыми пятнами снега. Волны седого тумана ползут по берегу, карабкаются по лесистым склонам к небу, цепляются за кровны, заползают в гущу деревьев, будто стремясь укрыться от утреннего солнца.

Рядом с нами стоят на рейде транспортно-холодильные суда «Охта» и «Орфа», траулер «Утес», вскоре подходит рефрижератор «Алдан» и тоже поднимает над баком черную метку, означающую, что судно стоит на якоре. Суда пришли с грузом для приближающейся путины, а обратно увезут в своих трюмах мороженую рыбу, крабов, креветок.

Крохотный катерок, любовно называемый «жуком», торопливо снует от судов к причалу. Ждем, когда подойдет очередь разгружаться нашему судну. Вот он у нашего борта, прыжок — и под ногами палуба этого маленького «труженика моря», а через несколько минут — берег.

Ровные улицы, застроенные бревенчатыми домами, аккуратные палисаднички с молодыми, недавно высаженными деревцами — таков Южно-Курильск. На центральной улице, протянувшейся вдоль моря на добрых два-три километра, около нового здания школы хлопочут ученики: прибивают пихтовые лапы к арке над входом в школьный двор, вешают лозунг, подкрашивают ограду — готовятся к встрече 1-го Мая. Мимо, натужно урча, ползет бульдозер — выравнивает улицу, разгребая ножом красноватую породу.

Захожу в магазин за сигаретами. На полках — сливочное масло, липовый мед, сахар, всевозможные консервы, на прилавке — кувшин со свежим молоком, рядом — овощи, которыми в достатке снабжает южнокурильчан островной совхоз «Дальний».

А ведь всего несколько лет назад в местных магазинах картофель продавался лишь в сухом виде, а лук и чеснок ценились на вес золота. Сейчас улучшилось не только снабжение, но — самое главное — бурно развилось и продолжает расти из года в год островное сельское хозяйство. Курильчане поставили перед собой задачу полностью удовлетворить потребности населения в овощах, молоке, мясе своими силами.

Выбираю огромного, уже сваренного ярко-красного краба с размахом лап поболее метра…

— Отправляйтесь на Горячий пляж! — категорически советуют всем приезжим тожпокурильчане. — Это самое интересное место на нашем острове.

Дорога на Горячий пляж идет по знаменитому «морскому асфальту». Во время отлива море отступает и оставляет вдоль берега широкую, слегка наклонную полосу плотно укатанного волнами песка. Вдоль берега выстроились пихты-флюгера, вытянувшие в сторону острова свои редкие ветви под действием постоянных ветров с океана. У самых ног океан плетет из пены нежные кружева и стирает их, ворча, недовольный своей работой, и вновь плетет другие. Машины проносятся, разбрызгивая ручейки и речонки и веером рассыпая в брызги морские волны, подкатывающиеся под самые колеса.

За скалистым мыском песчаная автострада обрывается. Далее дорога петляет меж огромных валунов, которыми покрыт весь берег. Речка, вырываясь из красных обрывистых берегов, извивается по прибрежной низине, оставляя оранжево-рыжие отложения железа на камнях, отчего они издали, даже в пасмурный день, кажутся ярко освещенными солнцем.

Громоздящиеся вдоль берега сопки, кое-где занесенные песком, кое-где обвалившиеся и открывшие океану свое нутро из пузырчатой лавы, заканчиваются причудливой, нависшей над дорогой скалой. За ней Горячий пляж — полоска песка длиной метров двести. Ветер гонит по берегу белые хвосты пара. Повсюду пузырятся, клокочут, бурлят ключи. Жестоко будет наказан любопытный, решивший рукой измерить температуру выходящей на поверхность воды, — даже песок на пляже горячий, а градусник, опущенный в воду, показывает в разных местах от 60 до 100 градусов.

Местные жители отлично используют эту природную кочегарку. В котлах, вкопанных в песок, варят крабов, пар подведен к теплицам, где круглый год выращивают овощи, им отапливают помещения, и над каждым домом торчит трубка, из которой вьется белое облачко.

Неподалеку, среди черных камней, обнажающихся во время отлива, есть удобные ванны. Они заполняются теплой водой, богатой различными солями. Ревматизм, кожные болезни прекрасно исцеляются в этой естественной лечебнице, и «баня» на берегу никогда не пустует. Никто не упускает возможности принять ванну, как рукой снимающую усталость.

Над берегом высится вулкан Менделеева. Его черная вершина еще покрыта пятнами снега. Горячий пляж — подножие вулкана, который неистощимо выбрасывает наружу подземное тепло.

Если от Горячего пляжа пойти по дорожке, уходящей в сопки, вскоре попадаешь в узкий распадок, заросший буйной зеленью. Пихты на склонах сопок оберегают это место от океанских ветров, которые ни разу не замутили зеркальной глади узкой речонки, вьющейся среди густой высокой травы. Из щелей в каменистых берегах выбивается горячая вода, и легкие клубы пара повсюду висят в распадке.

С удивлением смотрю в воду: дно реки — зеленое, словно выложено изумрудами. Оказывается, на камнях отложились алюминиевые соли, которыми так богаты источники.

— Попробуйте воду на вкус, — советует Павел Соломатин, заведующий местной лечебницей.

Вода, будто согретая в чайнике, оставляет надолго во рту кислый вкус. Источник, откуда речонка берет свое начало, так и называется — Кислый ключ. Из-под корней лиственницы, поросшей бородами зеленого мха, выбивается светлая струя, заполняет широкое углубление в скальном грунте. Прекрасная естественная ванна может поспорить по своим лечебным качествам с водами Мацесты!

Соломатин, который уже на протяжении нескольких лет занимается изучением кунаширских источников, рассказывает чудеса о местной воде. Страдающие полиартритами и радикулитами после месячного курса лечения выходят здоровыми из местной больницы. Сюда приезжают люди, пораженные сильнейшими формами экземы. Уезжают они здоровыми и радостными, избавленными от страшного недуга.

Все это было бы похоже на сказку, если бы не скупые строки историй болезней, которые показал нам Соломатин. Поняв, какая волшебная сила таится в воде кунаширских источников, он отдает всего себя работе, порой просиживает ночами, чтобы до конца выявить возможности чудесной «живой воды»…

Мне много приходилось слышать о южнокурильских лесах, которые очевидцы чаще всего называли джунглями. Очень хотелось взглянуть на заросли бамбука, проследить за сложными переплетениями жительниц тропических лесов — лиан, самому увидеть, как «на горных склонах, спорящие с вьюгой, среди берез магнолии цветут».

Красно-бурая дорога вьется вдоль речки, то приближаясь к ней, то удаляясь, но неизменно забираясь все выше и выше в сопки. Сюда уже не долетает ветер с океана, который на побережье пронизывает холодом. Не шелохнувшись, стоят вдоль дороги великаны-пихты, яркими зелеными иголками брызнули раскрывшиеся почки лиственниц, с ветвей свисают седые бороды мха. Лес сплошной стеной окружает дорогу. Будто толстенные корабельные канаты, повисли между колоннами стволов шершавые серые лианы. Вьющиеся растения прильнули к коре деревьев, опутали их сотнями побегов, и, кажется, прямо физически ощущаешь душащую хватку растения-паразита. Некоторые деревья не выдержали этих предательских объятий среди зелени чернеют корявые высохшие вершины.

Земли не видно: непроходимый подлесок сплошным ковром покрыл подножие леса. Неужели эта трава остается зеленой под метровым слоем снега, который так обильно устилает Кунашир зимой? Ба, да это же бамбук! Сплошные заросли этого стойкого южанина поднялись вдоль дороги на метр-пол-тора.

Среди зелени краснеют кряжистые стволы благородных тисов с темно-зеленой плоской хвоей. А вот мясистые листья и колючки диморфанта — реликта третичного периода. Рядом поднимаются к небу пробковые деревья, колючие, сплошь усеянные шипами кусты аралии, которая обладает тонизирующими свойствами, как женьшень. Где-то среди этого буйно разросшегося леса скрывается прекрасная магнолия…

Петляет лесная дорога. Навстречу, натужно урча на подъеме, идет машина, груженная бревнами. Неподалеку ведутся лесоразработки, которые в достатке снабжают древесиной островитян. Запасы леса на Кунашире огромны. Курильчане по-хозяйски заботятся о возобновлении зеленого богатства, ежегодно делают посадки ели и пихты, кое-где тиса и бархатного дерева, а приживаемость саженцев на благодатной островной земле стопроцентная…

— «Смелый» уходит на Шикотан через час, — сообщил по телефону диспетчер порта на следующее утро. Подхватив свой чемоданчик, спешу на пирс. И вот я уже на палубе небольшого морского буксира, который за несколько месяцев работы на Южных Курилах стал известен почти каждому островитянину.

В самых трудных зимних условиях, когда Южно-Курильский пролив ревел под напором бешеных тихоокеанских ветров, «Смелый», оправдывая свое название, пробирался в бухту Крабовую, подвозя строителям-робинзонам все необходимое. Именно «Смелый» пустился в опасную погоню за сетями, которые коварный северный ветер унес вместе со льдом к берегам Хоккайдо. Редко какое судно удостаивается такой встречи, какую устроили «Смелому» рыбаки пролива Измены. Еще бы — колхоз мог остаться без сетей. Почти сразу же после этого ледяного поиска «Смелый» бросился на штурм тяжелых льдов Охотского моря, которые зажали японскую рыболовную шхуну. К сожалению, судно спасти не удалось, но благодаря отваге моряков и рыбаков-курильчан японцы благополучно были доставлены на берег.

Глухо застучала судовая машина.

— Отдать кормовой! — подает команду с мостика капитан Ермаков. В его фигуре есть что-то от героев Джека Лондона: под дубленым полушубком, который не пробить никакому ветру, угадывается широкая грудь, крепкий торс. Ноги в больших сапогах будто вросли в палубу. Обветренное мужественное лицо.

Пока я рассматривал «настоящего морского волка», «Смелый» вышел из бухты. Судно то медленно взбирается на гребень волны, то скользит вниз, разбрасывая форштевнем пену. Бесконечной грядой катится океанская зыбь, подгоняемая дыханием великого водного простора.

Через три часа хода из тумана выплывают обрывистые скалистые берега Шикотана, или острова Шпанберга, который назван в честь русского мореплавателя, открывшего его.

«Лучшее место» так переводится слово Шикотан с языка коренных обитателей Курил — айнов, почти вымерших во времена японской оккупации. И хотя неприступные, как бастионы, скалы с изогнутыми ветром деревьями выглядят с моря неприветливо, в названии ошибки нет. Глубокие, извилистые бухты — своеобразные дальневосточные фьорды прорезали берега острова. Горы на его восточном побережье защищают эти пристанища для кораблей от ветров с океана, а Кунашир, расположенный западнее, — от муссонов с материка. Даже в самые жестокие штормы, когда море у берегов острова седеет от пены и прибой грохочет, как артиллерийская канонада, в бухтах, прикрытых утесами, вода спокойна.

«Смелый» входит в Крабовую. Словно легендарные Сцилла и Харибда, нависли над горловиной бухты головокружительной высоты скалы. Пихты-часовые застыли по берегам. Их черные силуэты в сгустившейся тьме хорошо видны на фоне еще светлого неба. Слева на берегу, у самой воды, звездной россыпью поблескивают огоньки поселка, а в глубине бухты светятся прожекторы на стройке консервного комбината.

Зима наступает на Шикотане поздно, лишь в конце декабря, а в марте островитяне приветствуют приход весны.

Утром представилась возможность взглянуть своими глазами на знаменитую бухту. Вид, действительно, открывался необыкновенный. По голубизне зеркальная бухта спорила с небом. Покрытые зеленым ковром, поросшие пихтами сопки уходили вдаль, туда, где вздымались ввысь причудливые вершины гор. Внизу белели свежим тесом корпуса цехов, электростанции, слева взбегали на сопку дома строителей. Светлая речонка извивалась по низине, которой заканчивалась бухта. Вдалеке можно было разглядеть прилепившийся на узкой прибрежной полосе под скалами Крабозаводск.

Я поднялся на сопку. Передо мной синяя стена океана закрывает полнеба. А позади до самого горизонта темные пихтовые перелески чередуются с березовыми рощицами. Правда, не сразу узнаешь в этих жестоко изломанных, согнутых ветром деревьях русскую березку, лишь белая, нежнейших тонов кора выдает ее. Нигде, пожалуй, не встретишь деревьев, принявших столь поразительные, причудливые формы.

У подножия скал тишина, а здесь, на сопке, упругий океанский ветер бьет в грудь, выворачивает ветви пихт и берез, шуршит бамбуковой порослью…

Стройка в полном разгаре. Возводится здание электростанции, и хотя стены еще не закончены, на фундаментах уже покоятся два дизеля. Натужно урчит мощный трактор, тянет стальные тросы: идет установка третьего.

Неподалеку от станции начинается строительство котельной для консервного завода. А дальше высятся корпуса холодильников, где работа идет с раннего утра до темноты: надо быстрее ввести в строй компрессорные установки. Повсюду стучат топоры, визжат электропилы, рубанки, пахнет свежим тесом и варом — рабочие заливают пол в складе готовой продукции.

В 1961 году, в первую путину завод дал 4,5 миллиона банок сайры. Это только начало: но уже на следующий сезон в Крабовой было изготовлено 10 миллионов банок отменно вкусной рыбы. А когда закончится вторая очередь строительства, это цифра увеличится почти вдвое.

Шумно станет тогда у пирса завода. Стук судовых двигателей, скрип лебедок, гул работающих цехов, крики слетевшихся со всего острова чаек — все эти звуки путины гулким эхом загрохочут в скалах бухты Крабовой. А ночью суда крадучись будут выходить в море: моторы работают на малых оборотах, на борту ни огонька, лишь в черном небе призрачно плывут топовые огни. Меры предосторожности необходимы, чтобы не спугнуть косяки рыб. И вот суда растворились в черноте, ночь, кажется, поглотила их навсегда. И вдруг загорелось море, под водой расползаются пятна яркого света. Это включены мощные лампы, спущенные на тросах с рыболовных судов. Привлеченная светом, мчится сайра на эти огни, не слыша шума моторов, плеска спускаемых за борт сетей…

Со строительной площадки хорошо виден небольшой поселок у самой горловины бухты — несколько серых от времени домиков и длинное здание цеха, прижавшееся к скалам на узкой полоске. Здесь живут и работают старожилы Крабовой — рыбообработчики небольшого консервного завода.

В поселок через сопки ведет каменистая тропа, которая потом сползает змеей меж мшистых скал по узкому ущелью. Над головой абстрактная картина: бледное небо исполосовано во всех направлениях причудливо изогнутыми ветвями. Дорожка огибает могучий утес и… упирается в воду. Кажется, пути дальше нет, растерянно оглядываешься по сторонам и вдруг замечаешь в нескольких шагах от себя крайний дом поселка. Волны подкатывают почти к самым дверям, оставляя на камнях у порога водоросли и ракушки. «Главный проспект», неровно вымощенный вулканическими глыбами обкатанной морем галькой, ведет вдоль домов к цеху.

В консервном цехе стучат топоры — вырастает пристройка. В ней уже хлопочут механизаторы, монтируют разделочную линию. Некоторые заняты на земляных работах: отвоевывают у моря двадцатиметровую полоску земли, чтобы готовую продукцию можно было перевозить из цеха на склад на автокарах. А море не дремлет: прошедший несколько дней назад шторм подмыл здание, пол обвалился, и прямо из цеха через зияющий провал видны серые холодные волны.

«Морем живем, с морем живем», — услышал я на Курилах поговорку. Люди привыкли к козням, которые чинит им море, и относятся к ним с философским спокойствием. Вот и в этом случае начальник цеха Кочнев, обходя провал в полу, спокойно бросил: «Через пару дней заделаем!»

Школьники, дети рыбообработчиков, приехавшие на каникулы из интерната в Малокурильском, взялись проводить меня, когда я собрался в обратный путь. Ребята показали дорогу по отливу.

— Выйдете за поворот, смотрите: если Верблюд воду не пьет — пройдете запросто, — напутствовали проводники.

Верблюд — низко нависающая над водой скала, действительно похожая на верблюжью морду, — лишь немного не дотянулся до волн. Однако пока я пробирался по скользким камням, Верблюду удалось хлебнуть соленой тихоокеанской воды, и опоздай я еще на несколько минут, пришлось бы возвращаться: прилив рос на глазах, и еле-еле удалось миновать глубь на пути. Выручили высокие голенища сапог.

Теперь можно было не торопиться — далее шла довольно широкая полоса гальки, еще свободная от воды. Прямо над головой нависают грозными бастионами головокружительные скалы. Пятна лишайников буреют на кручах, исковерканные ветром пихты судорожно вцепились корнями в камни.

А позади, в океане, ярко пламенеет закат. Солнце — красный сплющенный круг — опускается в далекие волны, стелет кровавую дорожку от самого горизонта до берегов бухты. Кровь искрится, расплывается на белесой воде, отражающей светлое небо.

На следующий день на том же «Смелом» отправляемся в обратный путь — на Кунашир.

В диспетчерской Южно-Курильского порта собрались рыбаки — колхозники, краболовы, моряки с пришедших судов. Обсуждаются перспективы разведки, которую ведет в местных водах специальное судно «Утес» — «ему предстоит выявить места скоплений креветок. Старожилы вспоминают, что несколько лет назад здесь ловили не только креветок, крабов, но и тоннами поднимали со дна гребешки — весьма распространенного моллюска. Чего только не делали из него: и сухую лапшу и консервы, и в жареном виде потребляли («Яичница — да и только!» — утверждал один рыбак). Гребешки — продавали и за границу. В те времена немало судов под иностранными флагами бросали якорь на рейде Южно-Курильска. Из створок раковины можно изготовлять пуговицы и другие поделки, мостить этим прекрасным материалом дороги. Рассказывают, что грязи на них не бывает, а ночью машина может идти, не зажигая фар — усыпанная белыми раковинами дорога будто сама светится.

Однако постепенно добыча гребешков заглохла.

— Мало мы используем богатства моря, — вздыхают рыбаки. — Консервные заводы работают сезонно, лишь когда ценная рыба идет. А ведь могли бы работать круглый год: нет сайры, есть навага, или корюшка, или крабы, или гребешок. Не надо брезгать и морской капустой — тоже кушанье отменное, если умело приготовить. Да мало ли других даров можно взять у моря!..

К вечеру разгулявшийся с утра ветер усилился. Расходились волны, грохочут у берега. Нагруженный ящиками с креветками малый рыболовный сейнер — МРС — идет к борту «Охты», готовящейся в рейс на Сахалин. МРС качается на волнах и, кажется, вот-вот черпнет бортом воды, но в последний момент принимает остойчивое положение.

«Охта», стоявшая на рейде, ушла под укрытие берега, но и здесь волны то растаскивают суда в стороны, то так прижимают друг к другу, что автомобильные баллоны, подвешенные к борту в качестве кранцев, превращаются в лепешки. Ящики перекидывают на «Охту», опускают в трюм.

Выбираю момент, когда суда сближаются и расходятся примерно на одном уровне, и прыгаю над черной грохочущей пропастью. Как старого знакомого, радушно встречает капитан Непочатов, в теплой каюте угощает чаем. Ночевать иду к «деду» — старшему механику Зонову.

Утром с удивлением выглядываю в иллюминатор. Вопреки прогнозам, сулившим нам восьмибалльный шторм, море спокойно, как стеклышко. Лишь иной раз ветерок сморщит воду, и вновь простирается зеркальная гладь до горизонта.

Только что проливом Екатерины мы вошли в Охотское море. Позади слева по борту в туманной дымке виднеется заснеженный конус вулкана Тятя.

Утро следующего дня застает нас на подходе к Сахалину. Вот уже показался на горизонте скалистый мыс Анива с маяком — одна из южных оконечностей острова. Как ни странно, но в заливе судно начинает изрядно покачивать — видимо, сюда доносятся отголоски шторма, бушующего в Японском море.

Чем ближе к Корсакову, тем оживленнее в море. Огромный лихтер идет с нами параллельным курсом, навстречу спешит во Владивосток дизель-электроход «Приамурье», справа по борту следует в Корсаков буксир с плашкоутами — везет лес и анфельцию, Два пирса Корсаковского порта, как протянутые нам навстречу руки, — кажется, Сахалин нас встречает с распростертыми объятиями…

Натужно урча, автобус выбирается из пади на сопку, мчится вниз, разбрызгивая талую воду. Несутся мимо пихтовые леса, мелькают сочно-зеленые тисы, домики рыбацких поселков, спрятавшихся между сопками.

А вот и Южно-Сахалинск — столица острова. Новостройки, машины с кирпичом, блоками, краны своеобразные символы наших городов. Кое-где, зажатые между каменными гигантами, сохранились японские домики — низ деревянный, верх — каменный. Но это «типичное очковтирательство»: второй этаж оштукатурен таким образом, что издали кажется сложенным из крупных каменных блоков. А под тонким слоем местами обвалившейся штукатурки — маленькие деревянные дощечки, из которых сделан весь дом. Ткни как следует ногой — пробьешь стену, засыпанную опилками.

Впрочем, сохранились и другие японские постройки дом императорского наместника, где сейчас расположился областной музей, — настоящий дворец с грозными львами у дверей. Выстроенное в традиционном японском стиле, здание в окружении новых домов невольно в первый момент вызывает недоумение: откуда это? Но оно — лишь маленькая черточка от прошлого на лице большого советского города…

Мелкий холодный дождь надоедливо сеет с самого рассвета, прикрыв туманной кисеей близкую гряду сопок, сейчас едва видную с Южно-Сахалинского аэродрома. Капли медленно стекают по обшивке самолета с красными полосами и словами «Полярная авиация» на борту. На взлетной дорожке тишина. Полеты отменены — плохая видимость.

И вдруг грохот выхлопов, а затем ровный гул работающих авиационных двигателей заглушает шорох дождя. Моторы прогреты. Вместе с гидрологами Алексеем Зиминым и Евгением Нелеповым поднимаюсь в самолет. Вот уже убрана лесенка, захлопнулась дверь. Подпрыгивая, машина выруливает на старт. Быстрее и быстрее несется мимо земля, аэродромные постройки, ровный ряд самолетов. Мгновение — и все это проплывает внизу.

Самолет ИЛ-14 Московского подразделения полярной авиации в полете. Задача: ледовая разведка. Район: южная часть Охотского моря.

— Летаем, чтобы впредь не летать, — таким парадоксом Неленов объясняет цели ледовой разведки.

Не имей моряки точных карт расположения ледовых полей — судоходство не только усложнится, но даже станет опасным. Однако систематическая разведка преследует и другую, далеко идущую цель: многолетние наблюдения позволят в будущем давать довольно точные прогнозы ледовой обстановки, которые потребуют лишь периодического уточнения.

Для широкого развития судоходства в морях советского Дальнего Востока, которому придается такое большое значение в новой Программе КПСС, это играет важную роль.

А пока приходится летать разведчикам, следить за малейшими сдвигами льда.

Туман.

— Опять поползем на брюхе, — командир недоволен. Однако сейчас самолет идет на достаточной высоте. Внизу сквозь рваные клочья тумана видны редкие пятна снега на бурой земле, размытые дороги, серая, будто запыленная тайга. Но чем ближе к морю, тем гуще вокруг «молоко», которое постепенно закрывает и землю, и небо. В локатор видно, как обрывается под нами остров, за ним — узкая полоса воды, а дальше — лед. Мелькнула светлая точка — какое-то судно вдоль берега по свободной воде пробирается в Поронайск.

— Дойдет? — спрашивает штурман.

— Дойдет, — успокаивает гидролог. — По данным вчерашней разведки, путь до Поронайска свободен.

Альтиметр показывает 300 метров. Обычно с такой высоты по цвету льда гидрологи могут с достаточной точностью определить его форму и даже толщину. Но сквозь плотный слой тумана разглядеть что-либо невозможно.

Гидрологи по очереди приникают к локатору и по очереди чертыхаются — не так-то просто составить ледовую карту по прибору: озерца талой воды на поверхности льда можно принять за разводья и дать морякам неверные сведения. Нелепов и Зимин пристально вглядываются в экран локатора. Кажется, другого выхода нет туман.

— Идем на снижение, — не то спрашивает, не то приказывает Борис Мазлов, командир самолета. Руки пилотов крепче сжимают штурвал.

— 120, 110, 100 метров… — читает показания альтиметра бортмеханик Константин Борисов. Вокруг по-прежнему туман. Самолет продолжает снижаться.

— Куда лезем? Моторы волной захлестнет. Кому этот риск нужен? — ворчит бортмеханик и продолжает: 45, 40…

— Вижу море, — сообщает гидролог, хватая карандаш: надо скорее нанести на карту обстановку.

Самолет идет над самой водой. Видим, как ветер срывает пену с волн — внизу разводье. Но вот вновь под крылом появляются льды. Гидрологи по пояс высовываются в стеклянный колпак с левого борта машины: когда-то самолет, на котором мы летим, был бомбардировщиком, и рядом с местом штурмана стоял прицел для бомбометания. Сейчас от него осталась лишь колодка, а на рабочем столике вместо карт с указаниями целей для поражения лежит карта ледовой обстановки.

Внизу опять разводье. Закипают пеной волны, будто стадо белых баранов пасется на сказочном голубом лугу.

— Пуд соли на хвосте привезем.

Это замечание механика я воспринял как шутку. Но, действительно, однажды, после бреющего полета над морем, летчики очищали с фюзеляжа морскую соль — штормовой ветер обдавал самолет брызгами.

Полет на такой высоте, конечно, идет вразрез с элементарными летными правилами.

— А что нам прикажете делать? — разводит сильными руками Мазлов.

Мы сидим с ним за низеньким столиком. По-домашнему попыхивает паром чайник на плитке, на столе разложены бутерброды. Идет третий час полета, экипаж по очереди завтракает.

— Разведка по локатору настолько ориентировочна, что не стоит бензина, который мы истратим, — продолжает командир. — А морякам нужны точные сведения. Так стоило ли нам за 10 тысяч километров на Сахалин лететь, чтобы после нашей разведки моряки гадали: пройдут или не пройдут через льды? Хочется столичную марку выдержать. А если полярникам точно правил придерживаться, то нам бы почти и летать не пришлось.

— Ну, а ЧП можно не опасаться, — улыбается Мазлов. — У нас на этот случай все необходимое есть.

В хвосте самолета сложен надувной спасательный бот, пробковые пояса, аварийная радиостанция, автоматически подающая сигналы SOS, неприкосновенный запас продуктов. Однако, по-моему, вернее надеяться на мастерство пилотов: Мазлов летает с 1937 года, десятки раз водил самолеты по северной трассе, на острова Ледовитого океана, на полюс. Второй пилот — Виктор Раков — тоже не первый день в авиации, командовал подразделением в аэроклубе, а сейчас Мазлов «вводит его в строй» — Ракову осталось налетать всего несколько часов, чтобы стать командиром ИЛ-14.

— Подходим к Курилам, — сообщает штурман. Мазлов садится за штурвал. Самолет набирает высоту: к островам подходить опасно — так называемые воздушные «сбросы» могут резко швырнуть машину вниз. Однако подойти необходимо: для уточнения курса нужна «привязка» — ориентир. Опять летим в тумане. В локатор видны берега Итурупа. Наконец небо рассеивается, остров рядом: из облаков торчит вершина вулкана Богдана Хмельницкого. Ветер гонит по воде полосы тумана, будто цепи атакующих идут на приступ берегов.

Пролетаем над судном, идущим с Курил на Сахалин. Это «Балтийск», которому несколько минут назад бортрадист Владимир Фомичев отстучал сводку ледовой обстановки. Самолет покачивает крыльями: «Счастливого плавания! Путь для вас разведан».

Штурман Григорий Байдала (один из героев «Ледовой книги» Юхана Смуула, с которым писатель познакомился на Южном полюсе) прокладывает новый курс — вдоль Курильской гряды на север. За два месяца полетов над Охотским морем штурманская карта пришла в полную негодность: десятки раз по ней прокладывался курс, десятки раз эти линии стирались, а Байдала чертил новые. Право, затруднительно найти в южной и центральной части моря точку, над которой бы не прошел ИЛ полярной авиации.

На секунду в просвете мелькнули острова Черные Братья, и опять туман, туман, туман. У Симушира — то же. Самолет отклоняется мористее: льда нет. Можно набирать побольше высоты и ложиться на другой курс — к центру Охотского моря.

Льды, разводья, опять льды. Ошалевшие от грохота моторов нерпы в ужасе ныряют в полыньи. Идет десятый час полета. Видно, что люди уже утомились. Еще бы — такой долгий и такой напряженный труд…

Но вот гидрологи готовят карту ледовой обстановки, вкладывают ее в пенал с красной лентой — «вымпел». Самолет идет над Сахалином к Корсакову, проходит над судами в Анивском заливе, над пирсами порта. Разворот, ИЛ снижается.

Обвязавшись веревкой, Раков раскрывает дверь, ложится на пол, высовывается из самолета. Машина проносится над зданием диспетчерской порта — вымпел летит точно на плоскую крышу. Говорят, что Раков еще ни разу не промахнулся у мирового рекордсмена по парашютному спорту точный глаз. Через несколько минут ледовую обстановку в Охотском море будут знать капитаны судов, идущих в рейс.

Мы приземляемся в Южно-Сахалинске.

— Как дела? — спрашивают Мазлова на аэродроме.

— Как обычно. Все в порядке.

Обычный рейс, обычная работа для летчиков полярной авиации. Но как передать героику этих будней, требующую большого человеческого мужества, отваги? Здесь явно неуместны громкие слова, «высокий штиль», потому что повседневный труд настолько слился с героизмом, что вряд ли определишь, где кончаются обязанности экипажа и начинается то, благодаря чему труд поднимается до творчества.

Окончено длинное путешествие. Невольно приходят на память слова: «Широка страна моя родная…» Но где бы ты сейчас ни был, на какой бы далекой окраине — всюду кипит бурная жизнь, ритм которой не отличается от темпа больших городов. И я думаю: везде в наши дни так много дел, что, право же, трудно сказать, где находится передний край великого наступления в будущее: в центре России, в Сибири или на Дальнем Востоке — «на краю света», как иногда называют Сахалин и Курилы, самые дальние наши острова, над которыми рождается утро нашей Родины.

Фото

Камень Опасности в заливе Анива

На острове Кунашир

Строительство сайрового комбината в бухте Крабовой

Берег острова Шикотан

Бухта Крабовая

У подножия вулкана Менделеева

Курильский пейзаж. Остров Шикотан

Урсула Эндерле

СТРАНА В СЕРДЦЕ ЕВРОПЫ

Главы из книги

Перевод с немецкого В. Шарапова

Рис. B. Карандашова

Молодежная деревня

В кои-то веки было в здешнем краю болото. И беднякам, жившим поблизости, очень хотелось осушить его. Часто выезжали они на болото, чтобы попытать свое счастье, но всякий раз возвращались домой уставшие и разочарованные. Силы их были слишком малы. Трясина снова и снова поглощала те небольшие участки, которые крестьянам удавалось отвоевать на короткое время у болота. Они по-прежнему жили в нищете и только горевали: «Ах, бедная ты земля, лежишь ты столетиями под водой и спишь. Как было бы хорошо пробудить тебя к жизни — ты б. щедро одарила нас за это».

…Может быть, так будет начинаться когда-нибудь одна из сказок, которая сейчас еще не написана и никем не рассказывается. Но пройдет время, и народ создаст эту сказку.

Такие мысли пришли мне в голову теплым августовским вечером, когда при свете полной луны я проезжала по территории Schüttinsel. Ландшафт напоминал мне скорее Украину, чем Чехословакию: равнина, равнина без конца… Лишь кое-где увидишь деревню или несколько деревьев и маленький крестьянский домик под их сенью. Иногда до слуха доносились звуки скрипки, и их мелодия напоминала, что недалеко Венгрия. Луна светила совсем не так, как это бывает в холмистых или в горных местностях: яркий свет придавал всему слегка оранжевый оттенок. В тот вечер одна молодая крестьянка рассказала мне историю, о которой я хочу поведать всем.

«Мы тоже любим такие вечера, — тихо начала она, обращаясь ко мне. — Но когда мы пришли сюда, к Малому Дунаю, то по вечерам слышали лишь кваканье лягушек. Вокруг господствовало только болото. Местные крестьяне — их здесь было совсем немного — свыклись с мыслью о своей несчастной доле и даже думать перестали о том, чтобы освоить заболоченные луга и озера. Нас. членов Союза молодежи, прямо-таки злило их скептическое отношение к предложению осушить болото. Но вот 4 апреля 1949 года мы приступили к делу.

Нас было восемнадцать человек. Я еще хорошо помню, как мы в первый раз увидели болото и по длинному настилу без перил сбежали с берега к небольшому холмику, неожиданно открывшемуся перед нами. Полуразрушенный пастушеский домик да старый открытый сарай стали нашим пристанищем. Домик был очень тесный, и кое-кто в первую ночь пытался спать на улице, однако комары быстро напомнили, куда мы попали.

Так мы начали осушать болото. С самого начала мы основали кооператив. Но никто ничего не внес: ведь кроме добрых намерений и собственных рук у нас ничего не было. Поэтому соседний госхоз стал нашим шефом. Он дал нам семена и удобрения и производил у нас машинные работы. Мы обещали рассчитаться за все первым урожаем.

Речной сторож, живший у слияния Вага и Малого Дуная, стал продавать нам хлеб и молоко. Но разве мог он прокормить восемнадцать юношей и девушек, работающих на свежем воздухе? И вскоре мы вынуждены были попросить взаймы у госхоза продовольствия и 2000 крон до первого урожая. Но и этого оказалось мало. Тогда госхоз дал нам в долг еще и корову. Это было уже богатство! А потом помог Союз молодежи.

На первом клочке отвоеванной земли мы посадили овощи для собственной кухни. А кухню соорудили тут же, под деревьями. Помню, как мы были счастливы, когда в начале мая у нас в горшке появилась первая зелень!

На помощь нашему небольшому коллективу приходили местные жители. Мы вместе рыли каналы, прокладывали дороги, пахали. Мы быстро пошли в гору. Какие это были чудесные радостные летние вечера у костра!

Хорошими были и результаты. Уже в первую весну нам удалось поднять 72 гектара целины и возделать на них 12 гектаров ячменя, 15 гектаров овса, 25 гектаров кукурузы, 12 гектаров льна, 8 гектаров картофеля.

Урожай получился хороший. Мы смогли расплатиться с долгами и выдать каждому еще что-нибудь на руки. И с поголовьем крупного рогатого скота дела стали налаживаться. Весной нам в долг не хотели много давать, ведь никто точно не знал, как у нас пойдут дела. А теперь, когда мы получили хороший урожай, госхоз дал нам под будущий урожай десять коров, двести сорок овец, три лошади. А телегу мы купили сами. Было у нас еще четырнадцать голов молодняка. Это прирост от коров, которые отдавали нам на выпас местные крестьяне. Весь молодняк будет нашим — так мы договаривались об оплате за выпас. А вот тринадцать поросят, которых мы приобрели за проданные овощи, у нас погибли. Зато к десяти купленным уткам мы прикупили еще — и это наша гордость — пятьсот кур и двадцать кроликов.

Вот каким было начало. Из тех жителей, кто приходил к нам на помощь, кое-кто остался с нами. Осенью в нашей деревне насчитывалось уже шестьдесят жителей, но не было еще ни Одного дома. А в палатках долго не протянуть. Вечерами мы все время заглядывали в будущее и строили планы: «Вон там за кукурузой будет скотный двор. Мы построим его в форме креста, это очень удобно. Рассчитан он будет по меньшей мере на пятьсот голов. Наверху будут помещения для фуража, ведь все должно быть механизировано. Напротив мы построим здание правления и хозяйственные постройки. За ними расположатся две улицы с жилыми домами, утопающими в цветах. Соорудим прекрасный магазин и уютную столовую, а позднее, может быть, и Дом культуры. А где будет машинный парк? Направо за скотными дворами. Он должен быть скоро построен, чтобы машины не мокли под дождем…»

Такими вечерами мы еще и веселились, так как подсознательно понимали, что если не хочешь сдаваться, так и не хнычь.

Но скоро нам стало не до песен. Рано зачастили осенние дожди, земля превратилась в жижу, и мы ходили по колено в грязи, негде было обогреться и обсушиться. А что будет зимой со скотом? Мы давно уже должны были строить, но обещанные проекты не пришли, а начинать с времянок нам не хотелось. Времени оставалось в обрез, когда нас охватила еще одна тревога: поднялись грунтовые воды, а главный канал не был еще готов. Неужели все у нас снова заболотится? Мы уже больше ни о чем не думали, а только работали, работали до изнеможения. В конце октября закончили строительство канала и четырех больших курятников, которые мы могли строить без проекта. Наш немногочисленный скот теперь можно было разместить в двух курятниках, два других занять самим. Наконец-то у нас появилась прочная крыша над головой и сухая земля под ногами. Можно отоспаться и обогреться, не беда, что окон еще не было. Правда, не все из нас могли остаться, некоторые вынуждены были искать на зиму убежище у матерей. Кое-кто, впрочем, больше не вернулся.

Такими счастливыми и веселыми, как в день въезда в курятники, мы никогда еще не были. Мы выиграли, мы оказались сильнее трясины! Ах, как важна нам была эта уверенность! На новоселье мы сыграли две свадьбы. В 1950 год мы входили полные надежд».

Запомнился мне этот рассказ. И вот через десять лет я гость в Молодежной деревне.

Другого названия ей и до сего дня еще нет. Да и нет необходимости называть ее по-другому. Если б я не слышала рассказ молодой женщины, я бы никогда не подумала, что здесь, на этой обширной территории площадью около тысячи гектаров, когда-то была пустошь. Из темной огородной листвы выглядывают красные и ярко-желтые стручки перца, грациозно покачиваются над моей головой золотистые початки кукурузы, почти такой же высокой стеной стоит лен, низко стелются возле этого царства огурцы и томаты. А вот приковывают взгляд толстые, почти оранжевые тыквы или высокие скирды золотистой пшеничной соломы на сжатом поле. За серебристо-зелеными рядами тополей ветрозащитной полосы вытянулась белая деревня с современными хозяйственными постройками. А там я узнаю и большой скотный двор с широкими воротами. Он построен в форме креста, точно такой, каким он был задуман. Через открытые двери видна равнина с зеленью лугов и голубизной неба. Несколько сотен красно-пестрых коров лежали, жуя жвачку, в тени деревьев. Недалеко от них нежилась добрая тысяча откормленных уток. Видела я и те самые курятники, которые в первый год служили людям зимовищем. Но жертвы окупились сторицей. Подтверждение этому я нашла и в беседе с председателем кооператива Людовидом Туроном, небольшого роста, светло-русым мужчиной. От него я узнала, что в этом году собрано по тридцати одному центнеру пшеницы с гектара, примерно столько же овса. В первые годы, когда почва была еще довольно кислой, получали вдвое меньше. А все это результат больших усилий всех членов кооператива, и прежде всего коллективного ведения хозяйства. Не помешали ни засушливая весна, ни дождливое лето. Из-за дождей грунтовые воды поднялись очень высоко. Без черпалок и разветвленной системы каналов все бы затопило; в одиночку, как было раньше, никто бы не смог бороться с этим. Разумеется, сказалась коллективная система и в денежной оплате членов кооператива. В 1952 году на трудодень вышло по девять крон, а нынче по тридцать одной, не считая натуральной оплаты.

И вот в разгар таких замечательных успехов Турон покидает кооператив.

— Почему вы уезжаете и куда? — спрашиваю.

— Я ухожу не навсегда, — отвечает он, разглаживая бумаги на письменном столе. — Два года я проведу в сельскохозяйственном институте в Нитре, а потом вернусь и еще два года буду учиться заочно. Хочу подучиться. Можно, думаю, еще лучше использовать технику, еще лучше организовать дело, но для этого нужно много знать, Вся агротехника — это наука, которой нельзя пренебрегать ни для себя самого, ни для других, ни для республики.

Так рассуждал человек, который вместе со всеми разбивал первые грядки, прорывал первые каналы, строил дома. Как бухгалтер, он подводил первые итоги, а позднее предложил несколько немаловажных решений в укреплении развивающегося коллективного хозяйства. Путь развития деревни был негладок. Однако ныне в ней уже пятьдесят домов, восемьсот жителей, молодежное общежитие, десятилетняя школа, сельскохозяйственный техникум, свыше тысячи гектаров пахотной земли, имущество, оцениваемое в 23 миллиона крон. Но когда эти цифры будут напечатаны, они уже не будут соответствовать истине — ведь они растут с каждым годом.

Людовид Турон, как и многие другие члены кооператива, за прошедшие годы сдал в вечерней школе экзамены на аттестат. зрелости. А теперь вот на очереди институт. Когда я беседовала с ним, он как раз наводил порядок в своем письменном столе — «для преемника», как выразился он. Но пришла его жена и оторвала от этого занятия. Они хотели пройтись вместе вдоль каналов, где цвели белые лилии.

А мне нужно еще кое-что рассказать. Ведь история Молодежной деревни — это не только «прежде» и «теперь». Это всего лишь половина того, что происходило в промежуточные годы. И я продолжу рассказ молодой крестьянки.

«…Нам понадобилось три года, чтобы осушить болото и распахать целину. Еще и строить надо было. Чтобы иметь в достаточном количестве строительные материалы, мы сами делали кирпичи. Уже в 1950 году мы сделали их больше двух миллионов. Были, конечно, и неудачи. Плохим выдался 1952 год. Нас к тому времени было уже около трехсот человек, среди них много новичков, не прошедших той суровой школы, что выпала на нашу долю вначале. А когда у нас получился недород, и мы ничем не могли расплатиться (если хотели хоть в какой-то мере сохранить хозяйство), новички остались недовольны и хотели малодушно бросить работу. Это было самое скверное время, ведь нам нужно было подготовить поля к следующему году — все наше будущее заключалось в земле. Нам удалось завоевать доверие новичков безукоризненной дисциплиной и выдержкой «стариков». И они никуда не ушли, стыдно стало. Тогда мы стали единым коллективом. Были в тот год и другие беды. Мы должны были очень экономно расходовать корма и за экономию объявили премии. Тогда некоторые так «сэкономили», что погибли все поросята. Только на следующий год мы снова пошли в гору. Между прочим, мы всегда много экспериментируем. На небольших площадях — это выгодно и очень поучительно. По урожайности многих культур мы занимали первое место в республике. Разумное сочетание орошения и мелиорации — вот секрет наших успехов. К нам приезжает много гостей, и от них иногда можно услышать: «Ну да, у вас ведь целинные земли, в них ничего не надо вносить».

Но это поверхностный взгляд на вещи. Мы и на старых полях окрестных крестьян-единоличников, присоединившихся позднее к нам, получаем такие же высокие урожаи. Все зависит от агротехники! Наш техникум очень оправдал себя, там мы обобщаем все опыты. Без солидный знаний сегодня нельзя вести современное сельское хозяйство. Мы организуем и краткосрочные курсы для других крестьян, которые интересуются нашими методами работы. Ведь мы не ходим хранить свои опыты в тайне. Работа радует нас…»

Цветут в полисадниках Молодежной деревни огненно-красные и желтые георгины, а на домах, построенных на венгерский манер, вьется уже вокруг столбов, придерживающих навесы, виноградная лоза. План поставок зерна, как и в предыдущие годы, давно уже выполнили, причем первыми в республике. И вот частенько уже выводятся из сараев (каменные гаражи еще не построены) «Спартаки» или мотоциклы — и айда на воскресенье в Комарно или в другие, расположенные поблизости города. Почему бы и не проехаться, если в деревне двадцать личных автомобилей и мотоциклов.

Когда я уезжала, вся равнина словно погрузилась в огонь — так ярко полыхала вечерняя заря.

Чехословакия — не Советский Союз, даже не Сибирь, а всего лишь небольшой уголок между Малым Дунаем и Вагом.

Но, как известно, в жизни всегда есть место подвигу. И то, что сделала молодежь Чехословакии, тоже потребовало мужества, умения, открытого взгляда на жизнь и горячего сердца. Это и есть подвиг.

Модра

Модра по-словацки означает «Голубая». Так называется маленький городок, жизненным нервом которого является виноградарство. Стало быть, название Модра связано скорее всего с понятием о хорошем вине.

Городок расположен в центре словацкого виноградарского района, на склоне Малых Карпат, и его название может быть связано еще и с горами, окружающими Модру, как и другие винодельческие города, темно-голубой лентой. В Модре понимают толк в винах. Под каждым домом — вместительный погреб, зачастую глубже уходящий в землю, чем возвышающаяся над землей часть дома. И гостя в Модре приглашают прежде всего не в хорошую комнату, а к бочке доброго вина. Потом хозяйка заботливо приносит гостю еще одно пальто, чтобы он не простудился, свежий перец, хлеб и жесткую колбасу. Обо всем остальном должен позаботиться хозяин. Говорят, что иной гость, не совсем привычный к такого рода гостеприимству, покидает погреб в довольно-таки «голубом» состоянии. Такой обычай существует с восьмого века, однако к названию городка это не имеет никакого отношения.

Прежде крупные модрские виноградари имели в своем хозяйстве в среднем примерно по пяти гектаров виноградников, а мелкие от двух до трёх. Когда по всей стране развернулось кооперативное движение, мелкие виноградари тоже объединились, чтобы уйти от зависимости крупных, которая, конечно, имела место. Это было в 1950 году. В городке сначала смеялись над этой затеей, но мало-помалу стали замечать, что дело-то это, кажется, выгодное. Члены кооператива начали работать по-новому. Они, например, сажали виноградные кусты дальше друг от друга, каждый год по нескольку гектаров. Кусты стали крепче и выносливее и больше плодоносили. Меньше стало и вредителей. Государство снабдило кооперативы специальными маленькими тракторами, которыми можно было обрабатывать уширенные междурядья. Теперь работать стало значительно легче и быстрее. Подсчитали, что на один гектар виноградников они стали затрачивать двести пятьдесят человеко-дней, а раньше затрачивалось в два раза больше. Увидели это и крупные виноградари, работающие на лошадях. Не присоединиться ли им к «зачинщикам»? — раздумывали они. Но не так-то легко сломить себя. И они выбрали другой путь.

Так возник в Модре второй кооператив. Оба теперь росли и развивались рядом в течение многих лет. Много было времени для раздумий, расчетов, наблюдений, прикидок. И вот в 1960 году оба кооператива объединились. Две тысячи гектаров виноградников — это что-нибудь да значит. Семнадцать миллионов крон дохода дал один только последний урожай. Этот год должен принести двадцать миллионов крон дохода. Новые методы работы и крупное хозяйство в виноградарстве с каждым годом все больше оправдывают себя. Чистый заработок семьи виноградаря составляет в настоящее время в среднем около двадцати тысяч крон в год. Прежние крупные виноградари имели раньше на две-три тысячи больше поступлений, но из них им ведь еще нужно было оплачивать рабочую силу, налоги, делать новые вложения и так далее. Сейчас эти заботы отпали. Семнадцать миллионов крон дохода, полученных только за один год, обеспечивают кооперативу не только фонд для новых вложений, но и создают достаточный фонд накоплений на случай возможных стихийных бедствий, позволяют выделить большие суммы на культурные цели, на достаточное пенсионное обеспечение стариков и тому подобное. А двадцать тысяч крон, выдаваемые на руки виноградарям, уже не надо больше тратить на хозяйство. Они используются лишь для удовлетворения личных потребностей. И сумма эта больше, чем виноградарь имел раньше даже в самые лучшие годы. Между тем виноградари завели еще и коров, и другой скот. Пастбищные угодья на склонах Малых Карпат используются для интенсивного животноводства, и хотя это всего лишь побочная отрасль хозяйства, она все-таки приносит десять процентов дохода. Модрские виноградари знают, как им по-хозяйски использовать каждый гектар своих угодий. И вино они пьют нынче ничуть не меньше, чем раньше. Согласно уставу, каждый по мере надобности может оставить в своем личном пользовании одиннадцать аров виноградников, и, таким образом, каждый еще нацеживает не одну бочку вина в свои гостеприимные погребы. Почему бы и не выпить, ведь каждый сейчас уверен в своем завтрашнем дне и ничто уже не омрачает его жизни.

А для гостя посещение Модры стало еще более «опасным», чем раньше. Его, конечно, — заставят отведать всего из производимого кооперативом: вельтлина зеленого и белого, «девичьей грозди», рислинга, валашского белого, бургундского и так далее, а потом, как говорится, «у меня дома тоже есть кое-что в погребе, вам нужно и моего попробовать», а там придет сосед, который непременно захочет тоже показать свой погребок, за ним и другой сосед… а там сосед напротив…

Так и унесет заезжий гость с собой представление о Мод-ре— «голубая»… голубая от силуэтов карпатских вершин на голубом фоне неба и веселая, очень веселая от золотистого вина.

У реки Ваг

Опасной была эта река, вобравшая в себя воды Низких и Высоких Татр, пробившая скалы Малых Татр и вырвавшаяся за Жилиной на равнину в объятия Дуная.

Дикими и неукротимыми были воды Вага, и, когда наступало снеготаяние или начинались сильные дожди, они сносили деревни, осмелившиеся слишком близко расположиться к нему. Велики были беды, творимые им. Но вместе с тем и много счастливых часов доставлял он тем, кто жил на его берегах.; Люди любили реку, неширокие луга и густые леса по ее берегам, но любовь эта была мучительной, ибо не хватало земли, так необходимой человеку для жизни. А других заработков в этом краю — краю без промышленности, со слаборазвитым сельским хозяйством и большими дикими лесами — у словаков не было, и они уходили искать свое счастье на чужбину. Но их сердца оставались дома, на отливающей серебром реке, на ее берегах и в прибрежных долинах, где взбегали по косогорам их маленькие деревянные домики.

И с водами Вага отсылали жены свои надежды — надежды на возвращение мужей, бродящих в поисках заработка по всем странам света. Попадали они и в Германию. Старики, наверное, помнят еще слово «плетеньщики», которым называли худощавых мужчин, бродивших с жестяными ящиками за спиной из дома в дом и чинивших предметы домашнего обихода: тут они оплетут проволочной сеткой треснувший глиняный горшок, там починят сетку от мух, и были счастливы, если находился покупатель, согласившийся взять ловушку или искусно изготовленную птичью клетку. Багаж их был невелик: одежда, что на себе, жестяной ящик с щипцами и ножницами и небольшой запас проволоки.

Мир знал о нищете дротаров (это словацкое название плетеньщика). Об этом писали социологи многих стран, не было недостатка и в сентиментальных излияниях, но никто не помог им. Для австрийско-венгерской монархии они были только лишней обузой. Так они и бродили по свету. Когда сыну исполнялось двенадцать лет, он должен был идти с отцом учиться мастерству. Домой они возвращались лишь к рождеству. И считалось счастьем, если удавалось что-либо заработать, и расплатиться с долгами, чтобы следующий год снова можно было жить в долг.

От безысходности многие начинали пить. И в новом году им не оставалось ничего другого, как снова пуститься в дальний путь. Часто проходили годы, прежде чем дорога приводила назад.

Судьба дротаров — это судьба всех словаков. Словакия была охотничьей вотчиной монархов. Экономическое развитие? Ради каких-то нищих?..

Но вот пришел день, когда смолкли охотничьи рожки. Бедняки прогнали господ ко всем чертям, как это было сделано в России в октябре 1917 года. Правда, тогда (это было в 1918 году) они не имели опыта русского рабочего класса и такой партии, как у него. Буржуазия обманом лишила их власти в новом государстве, завоеванном ими совместно с чешскими рабочими, — власти в Чехословакии. И все же появилась новая надежда в их жизни. Некоторые нашли уже работу в соседней Чехии, где быстро развивалась промышленность. В Словакии тоже появилось несколько предприятий, в том числе и на реке Ваг. Сколько турбин может вращать эта могучая река! Сколько производить электроэнергии, сколько дать света и работы словацкой земле! К строительству гидроэлектростанций приступило сразу несколько фирм. У бедных дротаров родились новые, ранее никогда не приходившие им в голову мысли.

Они мечтали о том, что, может быть, удастся заработать немного денег на строительстве. Много, наверное, не заработаешь, но если бы каждый скопил хотя бы немного и если бы родственники, оставшиеся за границей, могли бы сколько-нибудь добавить, то и не нужно было бы тогда заниматься промыслом, во всяком случае меньше, чем раньше. Может быть, здесь, в родной Словакии, мастерили бы современные формы для выпечки хлеба и красивые жестянки. Их очень любили в новом быту. Еще, может быть, изготовляли бы проволочные изделия. И не возродилось ли бы тогда старое искусство плетения роскошных шалей из посеребренных и золоченых нитей? Дети тогда, наверное, не ходили бы босыми и ели бы хлеб вместо овсяных лепешек…

Мечта, простая и красивая мечта. Но как ей исполниться?

В один прекрасный день мечта эта стала как будто осуществляться. В Белке Ровне, небольшой деревушке на Ваге, возникло объединение с гордым названием «Акционерное общество». Его капитал? Несколько тысяч крон. Каждый трудился под своей собственной кровлей, а один из них вел дела. Надежды еще более окрепли.

Но как дела пойдут в гору, если поездка в Братиславу для покупки и продажи обходилась в 150 крон, а сделанные вручную печные формы можно продать всего по две кроны за штуку? А сколько форм может изготовить один человек, если даже и работает он до изнеможения? Нужны машины, кредиты. Мечта о безбедной жизни была очень заманчивой, но не такой простой, как казалось, и ей не суждено было сбыться.

«Акционерное общество» бедняков просуществовало с грехом пополам почти два года. А потом остались от него лишь горькие воспоминания и разочарование. Бедняки так и остались бедняками.

А гидростанции на Ваге?

Владельцы чешских угольных шахт боялись белого угля. Они не могли допустить, чтобы сила воды вырабатывала ток и конкурировала с ними, и они добились своего. Оказывая давление на мелких словацких предпринимателей, им удалось сорвать все их планы, связанные со строительством гидростанций. Построены были только те станции, финансирование которых взяло на себя государство. Но это были незначительные станции, и они почти не изменили лицо Вага и жизнь в стране. Число словацких эмигрантов оставалось в процентном отношении самым высоким в Европе. Где же был выход?

Коммунисты Чехословакии давно указывали его. «В едином социалистическом государстве, — говорили они, — в котором чехи и словаки равноправны, в котором один народ помогает другому, где не будет конкурентной борьбы за счет рабочих».

А словацкая буржуазия говорила: «Выход в отделении от Чехословацкой республики, в собственном словацком государстве». Она боялась не только конкуренции чешской буржуазии, но и сил сопротивления объединенных чешских и словацких рабочих. И она предала Словакию Гитлеру. Последний совместно с буржуазией развернул строительство заводов. Заводов для войны. Беднякам это сначала дало работу, а потом насильственную мобилизацию в рейх и, наконец, войну, для которой и строились заводы.

И подобно тому, как Красный Октябрь вдохновил в свое время чехословацких рабочих на борьбу против монархии, так и наступающая Красная Армия снова пробудила их силы. На восстание. И после упорной вооруженной борьбы возникла новая Чехословакия, в которой власть принадлежала самим рабочим и крестьянам.

Исполнились ли теперь мечты о лучшей жизни?

Шел январь 1949 года. Мокрый снег, сыпавшийся с неба, под ногами превращался в воду. В сплошное грязное месиво превратились берега Вага. Иссера-зеленый катил он свои воды, и ощетинившиеся льдины угрожающе вздымались на его волнах. И вот как-то рано утром у маленького вагского городка Пухова послышался шум моторов. У его ворот прямо в грязь соскочили с двух грузовиков какие-то юноши и девушки. Без долгих размышлений они разобрали с машин орудия труда и приступили к строительству бараков. Не прошло и двух недель, как прибыла новая группа молодежи и въехала в бараки. Там было тесно, но строительство еще более ускорилось. И когда пришла весна, тут можно было разместить не одну сотню людей.

Имена пятидесяти пяти тысяч юношей и девушек, которые в течение нескольких лет работали здесь, мало известны. Зато видны результаты их труда. Они — заводская молодежь, студенты, дети крестьян, молодые служащие — прокладывали шоссейные и железные дороги, строили дома и линии электропередач. Сначала во время коротких месячников, а потом в годовых бригадах. Народ так и валил на молодежную стройку… В те январские дни 1949 года началось строительство на Ваге Молодежной плотины, самой крупной в то время молодежной стройки Словакии.

Сыновья и дочери дротаров тоже устремились на стройку. Начинали они как неквалифицированные рабочие, с киркой и лопатой в руках. Машин было мало, да и кто их мог бы обслуживать, если большинство рабочих даже смутно представляли себе, что такое электричество? Два года работали примитивными средствами, но постепенно начинали прибывать бульдозеры и краны из Чехии, из Советского Союза, а потом и собственного словацкого производства. Опытные чешские рабочие и инженеры с самого начала принимали участие в строительстве. Они-то и обучали молодежь. Много молодежи совсем осталось на стройке и выбрало себе новые профессии.

Работа не всегда продвигалась легко. Бывали ситуации, порой становящиеся критическими. Как-то, взрывая породу, натолкнулись на минеральный источник. В небо взметнулся, подобно гейзеру, двенадцатиметровый фонтан, и концентрированный кислый раствор источника начал разрушительно действовать на бетон. Всему строительству угрожало бедствие. Прошли месяцы, прежде чем было найдено средство для укрощения источника и внесены изменения в строительный проект. Месяцы, за время которых молодой коллектив грозил распасться, но в конце концов все-таки остался и победил природу. Большинство этих юношей и девушек стали теперь опытными работниками и учат более молодых. А молодежь по-прежнему прибывает на Ваг, потому что Молодежная плотина — это ведь только часть грандиозного проекта. Ведь, как сказал когда-то Ленин: «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация…»

Дети бедных дротаров, горных пастухов, лесорубов, гончаров — они хорошо уяснили себе это. И мечты их были уже не маленькими и ограниченными. И, может быть, в то время как тихими вечерами дедушка еще рассказывает легенду о том, что Ваг явился слишком поздно, когда господь бог наделял реки течениями, и что поэтому его течение такое буйное и необузданное, внук его стоит как специалист на высокой плотине у Крпеланы и рассказывает иностранцам:

«Здесь первая ступень Вагского каскада. Мы создали реке новое русло, из которого ей никогда уже больше не вырваться. В десяти километрах ниже, у Сучаны, расположена вторая ступень, дальше следует Врутки. Мы вернули часть реки в старое русло — до Жилины. Там в будущем возникнет порт. Еще ниже готовы уже два широких канала, три еще находятся в стадии строительства. С Черного моря по Дунаю к нам будут заходить грузовые суда.

Две гидроэлектростанции мы имели на Ваге раньше. Потом мы построили двенадцать. Три новые еще строятся, остальные проектируются в нижнем течении. Но это будущее — следующая пятилетка».

Электроэнергию, вырабатываемую могучим Вагом, получает вся страна. Не узнать теперь и маленькие дротарские деревни в прибрежных долинах западного берега Вага. Все они прочно обосновались. Молодежь построила себе новые дома. Всюду электрический свет и… работа, всюду работа. Родина для дротаров стала настоящей родиной.

В Белке Ровне, у въезда в деревню, ныне возвышаются большие цехи.

Те, кто не захотел оставить ремесло, основали кооператив с государственными кредитами. Семь миллионов крон составляет его нынешний доход. И вполне понятно, что родственники, оставшиеся за границей, с недоверием относятся к письмам из дому. Слишком уж велика разница по сравнению с тем, что было раньше. А старое прекрасное художественное ремесло плетения из серебряных нитей тоже снова возродилось. Со вкусом сделанные шали и портсигары идут во все страны мира.

«В мир» — так и называется кооператив. Однако никому уже ныне нет необходимости из-за нужды выезжать куда-то. Наоборот, отсюда теперь идут в мир изделия новой Словакии, рассказывая о цветущей жизни в Чехословацкой Социалистической Республике.

Горам навстречу

Следуя по автостраде с южной низменности на север вверх по Вагу, постепенно попадаешь в словацкое горное царство. Автострада идет параллельно самой большой словацкой реке — 433-километровому Вагу. Впрочем, автостраде не оставалось ничего другого: большая широкая дуга горной системы Вески-дов с многочисленными* разбросанными вдоль и поперек горными массивами заставляет все пути сообщения подчиниться природе. Вот, окруженные еще золотисто-зеленым изобилием равнины, раскинулись Приштаны — курорт, пользующийся мировой известностью. Ишиас, ревматизм, невралгия — вот некоторые из заболеваний, которые излечиваются здесь горячими грязями, бурлящими в прежнем русле Вага. Первоначально целебные источники были в другом месте, а потом они обнаружились и в этом рукаве реки. По природе своей Ваг часто меняет русло. Не случайно еще древние римляне дали ему название Вагус, что означает Непостоянный. Но даже и непостоянный, он очень верен в своем действии, пример тому — целебные источники и лечебные грязи. Благодаря им курорт Приштаны развился в курорт мирового класса.

За Приштанами горы постепенно подступают ближе к реке. Все чаще встречаются светлые индустриальные корпуса. Начинаешь считать, сколько заводов возникло здесь заново, но скоро оставляешь эту затею — слишком уж их много. Именно на этом участке пути со всей отчетливостью видно, как аграрная страна превратилась в аграрно-индустриальную. Машиностроение, химическая, текстильная и пищевая промышленность определяют ее лицо.

В двух-трех часах езды от Братиславы расположен Тренчин — ныне это город текстиля и готовой одежды. В древности считалось, что владелец городского замка был и властелином Вага. Доломитовый холм, на котором стоит Тренчинский замок, 379 метров высотой. На нем развалины огромной башни. Здесь бушевали бурные волны истории. В 179 году до нашей эры здесь сражались с варварами римские легионы Марка Аврелия. Трудночитаемая надпись на скале говорит нам об этом через века. В этом замке в конце XIII века восседал Матуш Чак, который поработил Словакию от Моравы до Кошице и от Дуная до Польши. Двадцать два замка и двенадцать жупенов (старая административная единица) называл он своей собственностью. Тренчин был в то время центром его владений…

Автострада бежит дальше, мимо многих замков, разбросанных по Вагской долине. Позади остается Проважска Быстрица — новый центр машиностроения. Еще около двадцати пяти километров, и дорога поворачивает на восток, достигая вскоре Жилины, города у слияния Вага и Кызуца (Кузиса). Жилина — своеобразный и очень оживленный город. Перед второй мировой войной он насчитывал пятнадцать тысяч жителей, а сейчас в нем больше тридцати тысяч. Центральная часть города состоит из узких, средневековых, переполненных людьми улочек. Их окружают постройки старого времени. Все это уже история. А дальше идет новый город — современный. В последние годы здесь строится ежегодно по 1700 новых квартир, сплошь окруженных зеленью. Строительство ведется крупными блоками.

Жилинский округ[7], к которому принадлежат также районы Кызуца и Орава, прежде был одним из самых бедных в республике. Больше половины его территории покрывали леса. За последние пятнадцать лет здесь выросло двадцать шесть новых промышленных предприятий. Это прежде всего машиностроительные, шарикоподшипниковые, химические заводы и текстильные фабрики. Свыше тридцати тысяч рабочих нашли новую работу, еще двадцать тысяч, среди которых много женщин, должны быть переведены в промышленность в текущей пятилетке. Валовая продукция должна за этот промежуток времени подняться еще на 62 процента. На каждом шагу снова и снова убеждаешься: жизнь совершенно изменилась. Ведь только в 1932 году из этого округа эмигрировало в поисках работы семь тысяч человек. Вчера и сегодня — это черное и белое. Трудно, очень трудно наглядно изобразить все это. Действительность =— словно большое чудо. Вот еще одна цифра, красноречиво говорящая о многом: из 151 тысячи квартир, имеющихся в округе, 40 тысяч построено вновь.

Недалеко за Жилиной находится одно из красивейших мест Чехословакии — горы Малые Татры. Средняя высота их вершин около 1500 метров. Бешено извиваясь и пенясь от ярости перед препятствиями, пробивается река меж крутых скал. Упорный поединок воды и камня! Да и человек здесь всегда готов вступить в борьбу. Круто поднимаясь из высоких скал, недалеко от берега возвышались замки Старый град и Стречно. Ярко-белые, сказочно причудливые руины. Страшными и опасными были некогда водовороты у Стречно. Они носили имена Весна и Маргита, и с ними было связано не менее страшное предание. За руинами встают темные, почти черные лесистые вершины Татр. Здесь, наверное, писал свои баллады о сплавщиках революционный романтик Янко Краль (1822–1876).

Здесь пели песни и слагали легенды о Юрае Яношеке — славном мятежнике, сыне Словакии, а равно и Венгрии, и Чехии, и Закарпатской Украины. И, пожалуй, ярче всех его изобразил Янко Краль. Однако Юрай Яношек — не просто легенда. Он был крестьянским сыном не только по плоти, но и по духу. Ему было двадцать пять лет. Сначала он сражался в крестьянском войске Ференца Ракоци Второго, хотевшего освободить Венгрию от династии Габсбургов и в случае победы обещавшего крепостным крестьянам свободу. Но после нескольких лет борьбы шестидесятитысячное войско Ракоци было разбито, и в 1711 году венгерское дворянство выдало Ракоци, чтобы заслужить себе амнистию от Габсбургов. А Юрай Яношек с горсткой крестьянских сынов из Словакии, встав во главе их, продолжал в течение двух лет вести упорную партизанскую борьбу. Его поддерживали крестьяне средней и северной Словакии и городская беднота. Он жил в горах и вершил суд над тиранами, которые сидели в замках и укрепленных городах и безжалостно эксплуатировали и мучили обнищавший народ. Он забирал золото из господских сундуков, добытое за счет крестьянского пота, и возвращал его тем, кому оно принадлежало по праву. Он был защитником всех безжалостно угнетаемых. Владельцы замков боялись и ненавидели его, а обитатели хижин почитали.

В 1713 году феодалам удалось схватить Яношека. Его пытали, а затем публично повесили. Легенда рассказывает, что уже под виселицей Яношек изобразил ногами фигуры бурного, прекрасного танца, которым его товарищи, одерживая победы, обычно выражали свою радость. Этим он призывал оставшихся в живых быть стойкими и мужественными.

Народ не хотел, не мог поверить в смерть своего героя. Уж слишком это была большая скорбь. Так вот и распространился слух, что Яношек не умер, что он будто бы скрылся со своими товарищами в лесах и что однажды снова вернется и принесет свободу. Многие горы, пещеры, долины этого чудесного сурового края еще и поныне носят его имя.

В нескольких километрах отсюда, у подножия Больших Татр, лежит небольшой курорт — Любохна. Это хороший курорт, однако известность этого местечка имеет другие корни. Каждую зиму здесь горы вместе с деревушками словно впадают в спячку. А вот зима 1921 года была совсем другой. Суровыми были не только морозы. Крепче, чем обычно, всех охватывала тогда нужда. Нужда и беспокойство о том, как жить дальше. Люди искали нового пути после безуспешной борьбы за социалистическую республику, преданную правыми вождями социал-демократии. Тогда-то и собрались 16 января 1921 года в Любохне 149 человек — представители всех крупных социал-демократических партийных организаций Словакии, называвшие себя «левой оппозицией». Они основали здесь первую коммунистическую организацию страны — Словацкую коммунистическую партию. В том же году она объединилась с возникшей в Чехии коммунистической партией в Коммунистическую партию Чехословакии. Любохна была первым камнем в строительстве нового мира, который после долгой борьбы, стал действительностью. Словакия стала социалистической.

В чудесной долине Вага, по которой проходит единственная железная дорога в Высокие Татры, есть и несколько новых промышленных центров. Однако значительно большие перемены в верховьях Вагской долины еще только предстоят.

Между Высокими и Низкими Татрами раскинулась широкая Липтовская котловина, по которой протекает Ваг. С дав-них-давних времен здесь звучали песни пастухов. Наиболее распространенным здесь было овцеводство. Планами пятилеток предусмотрено, что овцеводством будут заниматься другие районы страны, а Липтовская котловина станет морем, объем которого должен составить 360 миллионов кубометров. Вне всякого сомнения, это будет красивейшее водохранилище Чехословакии. В нем будут отражаться покрытые снегом вершины Высоких Татр и строгие лесистые вершины Низких Татр. Это море — последняя ступень большого Вагского каскада, многие ступени которого уже готовы.

Строительство начнется в 1963 году и будет продолжаться шесть лет. Образуемое водохранилище окончательно зарегулирует сток большой реки, и вагские электростанции достигнут полной мощности. Не будет тогда недостатка в электроэнергии и для новых промышленных предприятий.

Многих людей уже пленила красота Татр. Пройдет еще какое-то десятилетие, и они станут еще более очаровательными. Это будет делом рук человека.

Орава

Оравская долина — самая суровая часть Словакии. Здесь отмечаются самые низкие средние температуры, зима кажется бесконечной, лето же короткое и прохладное. Долина эта начинается в верховьях Вага, где в него впадает небольшая стремительная Орава. Это место окружено горами, вершины которых поднимаются в небо больше чем на тысячу метров. Долина простирается на северо-восток в глубь Бескидов. Слева от нее — Оравская Магура, справа — Хочские горы, предвестники Высоких Татр.

Писаная история Оравской долины, длится века, а история Оравского моря — всего лишь десять лет. Начинаясь вблизи польской границы, оно по объему своему — 340 миллионов кубометров — может сравниться с Липнским водохранилищем в Бемервальде. Вероятно кое-кто подумает, что называть водохранилище морем — преувеличение, а вот жители Оравы только так теперь и называют его и произносят это название почти с оттенком нежности — ведь в этом море утоплено горе Оравы.

Еще до последнего времени в деревнях на Ораве были только деревянные дома. Жители были слишком бедны, чтобы строить себе другие жилища. В хорошие годы крестьяне могли только радоваться, если пожинали вдвое больше, чем посеяли, в плохие же годы тут царили голод и эпидемии. Картофель для этого края стал поистине благословением, он избавлял крестьян от острого голода. Население занималось немного ткачеством, немного скотоводством, немного ремеслом, связанным с деревом. Но всего этого было слишком мало, чтобы прокормиться, к тому же кустарные изделия стали заметно вытесняться промышленными товарами. Бродить по белу свету в поисках работы — казалось неизменной участью словаков и этого сурового края.

Но вот занялось зарево Великой Октябрьской революции, отблески которого долетели даже до этого отдаленного горного уголка. Весной 1918 года кучка решительных людей, в жилах которых текла кровь свободолюбивого Яношека, появилась перед домом своего помещика в Истебнё. Тот уже почувствовал, что дело принимает скверный оборот, и поспешил удрать. Тогда собравшиеся взломали двери амбаров и раздали зерно голодающим людям, как это делали когда-то товарищи Яношека. А как быть дальше, они и сами еще не знали. Вскоре нагрянула полиция, и нападение на амбары закончилось для многих тюрьмой.

Новая республика, возникшая еще в том же году, ничего не изменила в Ораве.

«Орава, Орава — ака си балава. Орава, Орава, как ты печальна», — пелось в песне об Ораве. По Франции, Канаде, Аргентине — по всем странам света бродили люди этого чудесного горного уголка в поисках случайной работы. К ним же почти не заезжали путешественники из-за границы…

Нынче же все изменилось. Когда в Дольне Кубине я хотела купить несколько видовых открыток, человек в газетном киоске сказал мне:

— Продано. Здесь проезжает так много иностранцев, что моего запаса не хватило. Мне нужно больше запасать.

— А там в ящике есть ведь еще какие-то.

— Эти уже устарели, их мне не хочется предлагать вам.

Однако я все-таки покупаю их и на дальнейшем пути сравниваю: Истебнё на открытке — несколько деревянных домиков, бурная Орава, окруженная пастбищем. А в действительности передо мной раскинулся современный небольшой городок, над которым поднимались из градирни фабрики белые облачка пара, а из труб столбы темного дыма. Что это? Ошибка?

Истебнё сейчас совсем другой, чем на почтовой открытке. Еще в 1949 году ни один житель Истебнё не подумал бы, что здесь будет так, как есть сейчас. Но вот однажды пришло несколько человек. То, что они делали, дети принимали за игру. Колышки, которые они вбивали днем в землю, огораживая место будущей стройки, ночью исчезали. Разве страшны были господину пастору колышки? Едва ли. Ведь у него самого за домом было достаточно дров, но ход мыслей, которые начали пробуждать эти колышки, страшил его. Однако он не мог задержать появление нового, Сейчас жители Истебнё немного стыдятся этого эпизода. Но не будем больше говорить о нем, лучше скажем о том, что пастух, который тогда пас овец на пастбище, одновременно освоился со сложными формулами: SiO2 + 2С—>Si + 2СО; Fе + Si—>FeSi = феррокальцит.

Там, где земля была окаймлена колышками, сейчас возвышается металлургический завод. Из Москвы, Челябинска и Запорожья прибыли специалисты, чертежи и машины. Жизнь в долине Оравы изменилась как по мановению волшебной палочки — деревенские люди стали индустриальными рабочими. В Истебнё они научились плавить феррокальцит, который превращается в сталь и который требуется стране во все возрастающих количествах.

В первые годы им было нелегко. Может быть, это случилось потому, что новоиспеченные рабочие плавили металл в печи подобно тому, как кипятили когда-то молоко в горшке, с той лишь только разницей, что молоком-то сейчас был пышущий жаром расплавленный металл. И когда металл убегал, они испуганно звали своих инженеров. Сегодня все это уже легенды, которые рассказывает, усмехаясь, какой-нибудь дядя, вспоминая первые дни своей учебы. Сейчас они давно научились составлять сложные смеси для извлечения чугуна из феррокальцита и делают это с точностью аптекаря. А их продукция идет далеко отсюда: на крупные металлургические заводы Чехословакии, а также в Англию и в Объединенную Арабскую Республику, в Латинскую Америку и в Бельгию, в Западную Германию и во многие другие страны.

Когда в 1918 году жители Истебнё штурмовали хлебные амбары своего помещика, в их деревне насчитывалось круглым счетом шестьсот душ. А теперь одну только их новую школу посещает почти столько же детей. Жителей Оравской долины бесчеловечный общественный порядок держал на уровне культуры феодализма. Прыжок в двадцатый век, который они совершили в течение одного десятилетия, может сравниться с одним из прекрасных прыжков Яношека, которыми он вдохновлял в танце своих товарищей на смелые подвиги.

Можно подняться до самой польской границы, но куда ни посмотришь — всюду увидишь новые красивые дома, предприятия, производящие радиооборудование и другие изделия легкой промышленности, предприятия, давшие хлеб для Оравы, хлеб и образование и, наконец, современную жизнь. Энергию для этой промышленности дает сама Орава, на которой люди построили ниже плотины Словацкого моря электростанцию. Горе и нужда Оравы были навсегда потоплены в Словацком море.

Сейчас о прошлом напоминает лишь небольшое число деревянных домов. Молодое поколение взяло их под свою защиту, чтобы сохранить своеобразную культуру, созданную их отцами, несмотря на всю их бедность. Так возникли архитектурные резервации. Несколько интересных деревянных церквушек, как правило, в чисто готическом стиле, радуют глаз любителя старины. А немного ниже водохранилища над долиной Оравы возвышается, воздвигнутый на крутой скале, старый замок — один из самых больших и интересных в стране. О его существовании впервые упоминается еще в 1267 году. Молодая народная власть спасла от разрушения и этот памятник старины, превратив его в прекрасный музей, в котором оживает для молодежи история края.

Суровые условия края не являются больше бичом человека. Он сейчас независим от них. В короткие летние месяцы много отдыхающих и туристов приезжают на новое «море» высоко в Бескиды, чтобы в одинаковой степени наслаждаться и горами и водой.

Когда-нибудь родится в этом краю новый большой поэт, основным мотивом песен которого будет радость.

Александр Кулешов

О ЧЕМ МОЛЧАТ РИБАТЫ

Очерк

Рис. Б. Сысоева

Немарокканское Марокко

Мы летим над Испанией.

Через каждые пятнадцать-двадцать минут любезный голос на трех языках сообщает нам через громкоговоритель: «Слева можете увидеть город Мадрид…», «Справа вы видите город Севилью…», «Через три минуты будем пролетать над городом Кадиксом…». «Спасибо». Мы приникаем к окнам, в разрывах тонких облаков видим Мадрид, Севилью, Кадикс… А потом Гибралтар, пролив.

Древний путь. Мы минуем его за два-три часа. А пять веков назад сколь долгим был он для покидавших Испанию арабов! Скрипели повозки, тучи пыли скрывали тяжело нагруженных мулов, медленно, сбивая ноги, брели в посеревших за долгую дорогу бурнусах мужчины, без жалоб и стонов, поправляя порой прильнувших к спине детей, двигались женщины…

Кордовский калифат практически перестал существовать, и арабы уходили в «маврскую» Северную Африку в Марокко, Тунис, Алжир, Триполи.

Наконец Рабат — нынешняя столица свободного Марокко. За минувшие пять веков немало буйных ветров пронеслось над этой землей. Немало горестей и бед познала она.

В Париже дождит, туманит. А здесь жара. Не очень сильная, не «африканская», но жара. И все же мы облегченно вздыхаем. Для этого у нас есть основания. Только за последние полгода здесь разбилось четыре-пять самолетов, похоронив под обломками сотни пассажиров. Дело в том, что в туман или ночью условия полетов очень опасны, а французские специалисты, покинув Марокко, увезли многие приборы, обеспечивавшие ночные полеты. Оставшиеся служить относятся к своим обязанностям, мягко выражаясь, халатно. Недаром после одной из катастроф французский служащий, ответственный за полеты, бежал в ту же ночь.

Стоянка — полчаса. Мы проводим их за беседой с товарищами из посольства, пришедшими встретить нас на африканской земле.

Но наш путь лежит дальше. До свидания, Рабат, — мы еще вернемся к тебе.

А через пятнадцать минут наш самолет уже снижается над Касабланкой, большим, совершенно белым городом, окруженным маленькими перелесками и выжженной травой. Вот теперь мы на месте и через полчаса входим в прохладный холл виллы, на дверях которой медная табличка с надписью «Продинторг». Сюда порекомендовали нам обратиться товарищи из посольства. Здесь живут и работают два наших соотечественника с семьями.

Торговля между Советским Союзом и Марокко все больше налаживается. Покупаем пробку, фрукты, продаем машины… Торгпредства в Рабате уже недостаточно.

Нам обрадовались. Забросали вопросами о Москве. Наконец отвезли в ближайший отель, тихий, скромный, не очень большой. Перед сном решили погулять. Тонкий серп луны. Он очень красив — не удивительно, что он фигурирует на флагах мусульманских стран. Не жарко. Ветерок. Наш отель расположен в так называемом «резидентском» квартале. Резидентский квартал состоит сплошь из бесчисленных вилл. Все они белые, все они разные. Пальмы, кактусы высотой с дом, цветы. Решетки, фонтаны, внутренние дворики. Причудливая смесь арабской стилизации и ультрасовременной архитектуры. Широкие тихие улицы, усаженные пальмами, эвкалиптами. Бесшумные роскошные машины не спеша скользят вдоль тротуаров.

В этих виллах жили (да и сейчас живут) в основном европейцы и местная буржуазия. В Касабланке, например, и сейчас осталось около 170 тысяч французов, хотя общее число их уменьшилось чуть не вдвое. Ведь в Марокко не было проведено национализации, любой иностранец там имеет те же права, что и марокканец, в смысле создания торговых предприятий, компаний и т. п.

Многие отрасли торговли, коммунальных услуг (например, электричество) принадлежат французам, которые чувствуют себя здесь пока неплохо. Но со всех государственных служб их попросили. Совсем недавно они занимали ключевые посты в армии, полиции. Теперь, говорят, остался только один… начальник королевской гвардии.

Уехавшие европейцы и были те, кто работал на государственной службе, на которой их с успехом заменили сами марокканцы. Подобные резидентские кварталы есть почти во всех больших североафриканских городах. Европейцы не считали возможным селиться рядом с местным населением, которое они презирали.

А на следующее утро мы познакомились с другим, типичным для таких городов кварталом, особенно внушительно выглядевшим в Касабланке. Это деловой европейский квартал. Вместе с резидентским кварталом он составляет «немарокканскую» часть любого марокканского города.

«Каждый марокканский город, — говорится в туристском проспекте, — состоит из двух резко отличных частей: одна французская — современная, комфортабельная, просторная, веселая, цветущая, зеленая, отмеченная тем гением урбанизма, которым обладал Лоти; другая арабская — восточная, тесная пестрая, оставленная нетронутой, по приказу того же Лоти, дабы сохранить прошлое».

Остается добавить, что проспект выпущен французским агентством. Лоти — французский маршал, немало сделавший для сохранения «прошлого» во французских колониях, а «оставленные нетронутыми» кварталы, о которых речь впереди страшное наследие времен протектората.

Но вернемся к европейскому кварталу, о котором в том же проспекте сказано так: «Касабланка — это торжество французской смелости и воли!»

Широкие улицы-бульвары. (На многих «бульварах» давно нет ни одного дерева, но называются они все равно бульвары.) Вдоль них, как в Париже, кафе, таверны, элегантные магазины, как, например, «Лафайет» — парижский филиал; Place de France — площадь Франции окружена еще сохранившими французские названия улицами, на которых расположены кафе, рестораны, ночные кабаре. А дальше, в районе улицы Королевской Армии, вознеслись к небу гигантские, сверкающие белизной пятнадцати-восемнадцатиэтажные здания отеля «Мараба», нефтяной компании «Тексаско» (стоившее 350 миллионов франков), авиаагентства «Эр Франс», банков, коммерческих предприятий, фешенебельных отелей, ресторанов…

Здесь всюду кондиционированный воздух, бесшумные, быстрые лифты, здесь царство бизнеса и роскоши. По вечерам с высоты двенадцатого этажа, где расположена «Терраса Мартини» — бар, принадлежащий фирме знаменитого вермута, далеко кругом видны сверкающие электричеством европейские кварталы, мерцающие огни реклам, полыхающие светом входы в кино и рестораны.

Но если посмотреть с террасы в другую сторону, можно разглядеть лишь покрытую ночным мраком, черную, бескрайнюю равнину с редкими, слабо мерцающими огоньками.

А между тем это не равнина. Это Медина, тот самый арабский квартал, который в память о прошлом так трогательно стремился сохранить маршал Лоти и в котором проживает три четверти миллионного населения Касабланки (четверть которого, к слову сказать, — безработные).

Я еще подробно остановлюсь на описании Медины и познакомлю читателя с Мединой Феса. Но медины — арабские части городов — всюду одинаковы, что в Касабланке, что в Рабате, что в Фесе. Мне бы хотелось сейчас продолжить рассказ о таких местах Марокко, которые трудно назвать марокканскими, например о пляжах.

Климатические условия Касабланки благоприятны, так как рядом в океане проходят течения, смягчающие жару, и поэтому в городе и пригородах много зелени, цветов. Утопающие в зелени приморские отели привлекают много туристов. Туристы любят купаться. И вот здесь возникают трудности, с которыми мы познакомились в первый же воскресный день, отправившись на пляж.

Началось это утро с забавного недоразумения. Мы попросили разбудить нас в 8.30. В 8.15 проснулись сами, торопливо оделись, умылись и помчались завтракать. Изумленный официант многозначительно посмотрел на большие, висевшие на стене часы. Они показывали 7.30! Оказывается, между Парижем и Марокко разница во времени составляет час (с Москвой 3 часа). Мы совершенно упустили из виду это обстоятельство…

Сев в автобус, в котором ехали женщины, с покрытыми платками лицами и закутанные в белые, серые, черные джеллаба, бедуины в фесках и длинных бурнусах, мы после пятнадцати минут быстрой езды прибыли на берег океана. Здесь, на юге от города, расположен Айн-Диаб — район пляжей. Вдоль побережья на несколько километров протянулись пляжи — «Кон-Тики», «Таити», «Майами», «Лидо». Они несколько своеобразны. Люди купаются не столько в океане, сколько в бассейнах и купальнях, выкопанных в песке, вырубленных в прибрежных скалах. Дело в том, что здесь исключительно сильные приливы. Вода приливает и отливает два раза в сутки, огромные, грохочущие, пенные волны достигают порой высоты в четыре метра!

С шумом налетают они на невысокие скалы, почти сплошь покрывающие берег, и, перелетев через них, обрушиваются соленой пенной метелью на искусно вписанные в скалы бассейны. В этих условиях выплывать в океан, даже очень хорошему пловцу, равносильно смертельному риску. Не удивительно, что в Касабланке жертвами океана становятся до полутораста человек ежегодно.

Примечание. 28 ноября 1960 г. была провозглашена независимость Мавритании. Однако Марокко считает, что Мавритания является незаконно отторгнутой территорией марокканского государства.

В океан уходят живописно выточенные молы с лесенками, ступеньками, террасами, через которые перекатываются волны во время прилива. То и дело можно встретить надписи: «За границей этого места наблюдение за купающимися не осуществляется». Хозяин пляжа объяснил нам, что эти надписи ограждают его от ответственности перед судом…

Пляж оборудован кабинками, соляриями, волейбольными площадками, тентами, на нем есть кафе и бар, играет музыка. Вход на пляж довольно дорог. Беднякам сюда не пройти — для них существует, муниципальный пляж, где нет входной платы, но нет и никаких удобств.

Впрочем, беднякам не до купания. Они бродят вдоль берега и с помощью короткой палки с огромным трезубцем на конце ловят крабов. Крабы не очень большие, быстрые, спасаются в щелях между скал, но острый трезубец настигает их и там. По следам отлива бредут с корзинами в руках собиратели устриц. Иногда можно увидеть рыбаков, терпеливо восседающих с удочками в руках. Улов бывает тощ — несколько плоских и круглых, похожих на камбалу рыбешек.

Мы были на пляже 15 октября — последний официальный день купания. Кроме нас, почти никого не было. После этого пляжи закрываются. А жаль. Температура воды больше 20 градусов, воздуха — 25 градусов. Яркими красками поражает пейзаж. Сине-зеленые волны разлетаются белой пеной над черными скалами. Впечатление такое, словно над побережьем стоит молочный туман. Сверкает желтый песок, слепит синее небо, вдоль набережной кивают в такт порывам ветра густозеленые листья волосатых пальм.

В один из дней пребывания в Касабланке, которую в Марокко, между прочим, никто не называет иначе чем Каза, мы совершили поездку по городу в сопровождении одного из наших местных друзей. Он показал нам мечети. Такие мечети строил каждый новый султан. Они сильно отличаются от тех огромных сооружений с куполообразными крышами и высоченными стрельчатыми минаретами, какие мне доводилось видеть в Турции. Марокканские мечети прямоугольных форм, массивные, но не очень большие.

В последнее время, чтобы как-то бороться с тяжелыми жилищными условиями населения, часть пожертвований мечетям идет на строительство домов для бедняков. Но все же с них взимается квартплата, и эти деньги берут на свое содержание мечети.

Прошли мы и торговые кварталы, где можно увидеть такие, например, непривычные для нас объявления: «Продажа тканей на вес — от 1500 до 2000 франков за килограмм». Продается много подержанных машин. Причем чем меньше машина, тем дороже она стоит. Оказывается, цена на бензин в Марокко стала весьма велика: 1 литр — 70 франков. Поэтому малолитражки пользуются особенным спросом. От больших рыдванов стараются отделаться.

Побывали мы и в знаменитой касабланкской французской католической церкви Сакре-Кёр. Внешне это огромное сооружение 60 на 30 метров, 57-метровой высоты, белоснежного цвета, без малейшего украшательства. Внутри все выдержано в стиле модерн. Серый железобетонный алтарь, деревянные коробки исповедален, белые, крытые известью стены. Церковь радиофицирована. Своеобразную необычную красоту придают этому суровому, однообразному и одноцветному интерьеру очень яркие многоцветные витражи, через которые врывается внутрь церкви неудержимое африканское солнце.

Наш друг счел долгом показать нам загородный отель «Панорамик» — очень современное, полукруглое, возвышающееся над океаном и окруженное зеленью здание, знаменитое тем, что в нем состоялась известная по истории второй мировой войны Касабланкская конференция союзников, в которой участвовал Президент США Рузвельт.

Экскурсию мы закончили осмотром здания Суда. Это громадный дом с внутренними садами и дворами. Вдоль садов, где журчат фонтаны, галереи, а вдоль галерей комнаты, где происходит суд. Народу много, часть сидит внутри на скамьях, часть толпится у входа. Кто эти люди с печальными взглядами, закутанные в паранджу женщины, завернувшиеся в белые бурнусы мужчины, какие-то босые старики в лохмотьях, юноши в узких грязных брючках и кожаных куртках? Свидетели? Жертвы? Обвиняемые? Родственники тех, кого судят, там, в комнатах с инкрустированными каменными потолками, важные судьи в фесках и зеленых мантиях?

Трудно ответить. Но поражает абсолютная, просто поразительная для такого места тишина…

В столице

На следующий день большой автобус увозил нас в Рабат, с аэродромом которого мы уже познакомились на пути в Касабланку.

Дорога длиной километров в сто однообразна. Поля и поля, степи, вдалеке негустые перелески, кое-где, словно кучки камней, рассыпаны белые домики, низкие, без видимых окон. Слева набегает, потрясая пенными лохмотьями, шумливый океан.

Дорога отличная — широкое, ровное асфальтовое шоссе. Через каждые пять-десять километров бензостанции всех, наверное, существующих компаний: американских, английских, итальянских… В город въезжаем через величественные древние ворота. Кое-где уцелели и стены.

Когда-то отсюда уходила в знойную даль шестисоткилометровая стена, соединявшая Рабат с Марракешем. Согласно легенде, ее построил некий добрый султан, дабы замолить свои бессчетные грехи. В те времена в Марокко, вообще, и в Рабате, в частности, было очень много слепых, а в Марракеше — исцелителей. И вот слепые шли в Марракеш пешком, а чтобы не сбиться с пути, держались руками за стену.

Рабат встречает нас сверкающей на солнце белизной своих построек, яркой зеленью садов. Покинув автобус, идем погулять по столице. Проходим старый город с его узкими улочками, где идёт бойкая торговля местными изделиями из кожи, меди, дерева. Проходим по длинному бульвару, тянущемуся вдоль стены старого города.

С другой его стороны кладбище бедняков — огромное, окруженное низкой стеной пространство, которое я сначала принял за пустырь. И лишь внимательно приглядевшись, я заметил среди выжженных трав и ржавых кустиков небольшие, торчащие кое-где в полном беспорядке камни. Это были надгробия.

Заходим освежиться в небольшое кафе. За стойкой бойкая торговля пивом, вином… А над стойкой под стеклом надпись: «Согласно указу короля продажа алкогольных напитков мусульманам категорически запрещена».

Я задаю вопрос бармену — веселому, смуглому, усатому:

— Скажите, а как вы узнаете, кто мусульманин, а кто нет?

— Очень просто, — отвечает он, пряча улыбку, — я спрашиваю.

— А если соврут? — настаиваю я.

— А вот тогда уж это не мой грех! — и бармен радостно подмигивает.

Погуляв, мы возвращаемся в автобус и после недолгой езды подкатываем к одной из достопримечательностей марокканской столицы — башне Хасана. Башня Хасана, шедевр испано-мавританского искусства XII века, — это недостроенная мечеть. Высота ее метров сорок. Она имеет форму прямоугольника с толстыми стенами. Внутри вместо лестницы подъем осуществляется по довольно пологому каменному пандусу, идущему винтом, но под прямыми углами.

Когда, наконец, выходишь на венчающую башню площадку без перил, то вокруг открывается чудесный вид. С одной стороны, похожие на зубья гигантской перевернутой бороны, виднеются колонны примыкающего к башне молельного. двора. Теперь двор зарос, он усеян битым кирпичом, кучками сухой, занесенной ветром травы, камнями, бумажками.

А если обратить взгляд в другую сторону, то глазам предстает Рабат и Сале, по существу один город. Отделенная рекой, видна старая часть города ослепительно белое беспорядочное скопище слепых домов, крепко стянутое древними, геометрически прямыми стенами. Когда-то здесь было гнездо пиратов, наводивших ужас на все побережье. После очередных набегов, захватив богатую добычу, они приставали здесь, у подножия башни, и там, где сейчас стоит наш бело-синий автобус, гремел цепями, взрывался душераздирающими криками, хлопал бичами невольничий рынок… Рабства, разумеется, в Марокко давно нет, но потомки бывших рабов по сию пору продолжают жить в качестве прислуги и приживальщиков во многих богатых семьях.

Есть здесь и иные, необычные для нас, следы минувшего. Так, например, законом легализировано многоженство. Можно иметь одновременно до четырех жен, при условии, что предшествующая или предшествующие жены согласны. Закон охраняет интересы супруг — муж, если он истратил хоть копейку на одну из жен, обязан немедленно истратить столько же на остальных. И хотя есть еще много семей, где на мужа приходится по три-четыре жены, но все это относится к старому поколению. Современное поколение довольствуется одной.

Во время пребывания в Рабате мы посмотрели церемонию, которая так же, как развод караулов у Букингемского дворца в Лондоне, собирает неизменную толпу туристов из самых различных стран. Церемония эта — молебствие короля, и происходит она каждую пятницу в мечети, расположенной метрах в пятистах от главного въезда в королевский дворец, — группы невысоких белых зданий, полускрытых высокой стеной.

Весь путь, по которому проследует кортеж, оцеплен королевской гвардией. Служба в гвардии потомственная. Гвардейцев набирают всегда из одних и тех же племен на юге страны. Король помогает детям этих гвардейцев учиться, дает деньги на их воспитание, а когда они становятся взрослыми, то сменяют постаревших на королевской службе и уходящих на покой отцов. Так, из поколения в поколение, служат они всю жизнь.

Очень черные, одетые в белые шаровары и мундиры, с красными поясами, вооруженные довольно древними винтовками и пиками, застыли на своих великолепных арабских скакунах гвардейцы. Ожидание длится довольно долго.

Наконец гремят пеший и конный оркестры. Из ворот показывается отряд всадников. Медленно проходит он перед нами. За ним движется цепочка слуг в белых бурнусах и красных фесках. Далее в золоченой карете следует король Хасан II. Он в белом, голова закрыта, видна только часть лица. Король машет рукой, а из толпы несутся беспорядочные приветственные крики: «Ю-ю-ю-ю!» Их издают только женщины особым движением языка, подражая крику слонов.

Карету окружают генералы и министры, кто в чем — в бурнусах, в европейских костюмах, в военной форме. Кортеж замыкает конный отряд.

Молебствие длится недолго и передается через репродукторы, установленные на башне мечети, а также по радио по всей стране. На башне, сменяясь, кричат три муэдзина. Через полчаса король следует обратно, на этот раз верхом на белом скакуне. Один из слуг держит над ним гигантский зонтик.

Такова традиция: если в мечеть король проследовал в карете, то обратно он поедет на коне, если путь туда был совершен на коне, то обратно его проделывают в карете. Это важное правило соблюдается с большой строгостью.

Осмотр Рабата закончился посещением загородной королевской резиденции «Дар Эс Салем» («Приют спокойствия»). Трудно было придумать более удачное название.

Проехав по пыльным и шумным дорогам, мы въезжаем в ворота и останавливаем машину в тенистой роще пробкового дуба. По широкой тропинке направляемся к дворцу. Казалось, и сто метров не отделяют нас от резных ворот, а воздух совершенно изменился. Полной грудью я вдыхаю его — свежий, бодрящий, ароматный. Куда ни посмотришь, уходят вдаль изумрудные лужайки, живописные рощи пробкового дуба, пылающие цветники. Еле слышно журчит вода, бьющая из проложенных повсюду невидимых оросительных труб. Лишь кое-где легкой, радужной в лучах солнца пеленой трепещет над сверкающей травой водяная россыпь.

Тишину парка нарушает мелодичное пение птиц, шелест каких-то жучков, журчание фонтанов. Кое-где под деревьями вдоль аллей неподвижно застыли часовые. Парк занимает 100 гектаров. Его планировали и разбивали под непосредственным руководством умершего в 1961 году отца нынешнего короля — Мохаммеда V. Мы минуем «дворец» — большую белую виллу весьма современного стиля, и проходим к павильонам, где обычно устраиваются приемы и банкеты, сопровождаемые фейерверками.

Одноэтажные павильоны с салонами и гостиными окаймляют выложенный плитами двор с бассейном и цветниками. Каменная ограда выложена чудесной мозаикой. Двор покрыт плитами. Все изящно, все красиво. Во время банкетов здесь, прямо вдоль ограды, расставляют серебряные блюда с угощениями и кувшины с напитками, звучит музыка, взлетают в ночное звездное небо фейерверочные ракеты, опадая на землю золотым дождем.

Приемы бывают пять-шесть раз в год. Иногда в белой вилле живут неделю-другую почетные гости короля. Остальное время гигантский парк и дворец пустуют. И только бесчисленные садовники, ухаживающие за травой и цветами, да гвардейцы нарушают покой «Приюта спокойствия»… Таких резиденций у короля немало.

Наше путешествие продолжается. Теперь мы направляемся в Фес, один из древнейших городов страны. Когда-то Фес, как и Рабат, а так же и Касабланка и Марракеш, был столицей Марокко. Каждый новый султан объявлял столицей город, который ему больше нравился и где он воздвигал свой дворец.

Вот и сейчас, проехав вдоль рощи пробкового дуба, миновав печальные степи, бедные пашни, мы после двухчасового пути делаем остановку в Мекнесе, самом большом городе на пути из Рабата в Фес.

Мекнес тоже был когда-то столицей. Здесь находилась резиденция султана Мулы Исмаила — деспотичного и любившего роскошь властителя. Легенды передают, что каждое утро, чтобы взбодриться перед «рабочим днем», он вместо зарядки отрубал саблей голову первому, кого встречал, выходя из дворца. Султана обслуживало 30 тысяч рабов, в его конюшнях били копытом 12 тысяч лошадей, а в гареме тосковали 500 жен. Говорят, что, прослышав про роскошь Версальского двора, он направил туда посольство, чтобы просить у Людовика XIV руки принцессы Палатинской. Султан хотел осчастливить принцессу, сделав ее своей 501-й законной супругой.

Вздохнув, с облегчением покинули мы Мекнес. Кто его знает, вдруг тень не любившего шуток султана Исмаила вздумает погулять со своей стосковавшейся по чужим головам саблей?

И снова потянулись степи и рощи вдоль дороги. Небольшие селения без окон. Навстречу порой попадались тяжело нагруженные мулы. Их со свистом обгоняли сверкающие лаком машины.

Но шоссе было современным, с бензозаправочными станциями через каждые несколько километров, с дорожными знаками. Впрочем, один из таких знаков показался нам несколько необычным. Это был круглый запретительный знак: в опоясанном красным круге была изображена корова — «крупному рогатому скоту проход запрещен».

Поздно вечером мы прибыли в Фес.

«Таинственный Фес»

Фес очень старинный город. Такие мечети, как Карауин (где может молиться одновременно 22 тысячи человек) или Андалузская, восходят к IX веку, но и они не самые древние сооружения в этом городе. Недаром Фес называют «отцом Марокко». Другое его название — «Таинственный Фес». Так называют этот город с полумиллионным населением, с европейским и еврейским кварталами за его знаменитую Медину, старинную часть, где проживает около 300 тысяч человек, половина из которых кустари.

Я уже говорил, что мединой называется древняя часть марокканских, да и вообще североафриканских городов. Это название произошло от названия одного из западноаравийских оазисов, где некогда возник ислам.

Судьба медин различна. Так, например, в Касабланке жители, которым не хватало места в Медине, стали селиться поодаль. Их становилось все больше, и в конце концов эти поселения стали основной частью города, а Медина осталась лишь окраинным районом. Существуют в Марокко и новые медины, куда переселяют из старых, а старые подлежат разрушению.

А вот фесская Медина знаменита на весь мир. Она наиболее типична, и я расскажу о ней подробно.

Медина окружена высокими бурыми стенами, сливающимися цветом с пыльной степью, ржавой травой, с голыми холмами, покрытыми кое-где хилыми рощами. Проселочная дорога идет вокруг Медины. Трясутся по ней туристские автобусы, потрепанные машины торговцев, бредут ослы, на спинах которых наложено, кажется, больше, чем на грузовик…

В тени стен неподвижно застыли нищие; отложив посох в сторону, полуприкрыв веки, они отдыхают. Тут же уличные парикмахеры — раскладной стул для клиента, кусок зеркала, висящий на вбитом в стену гвозде, ножницы, бритвы на расстеленной на земле тряпке. Скучая, они ждут клиентов. Тут же торговцы мелочью.

Вдоль стен бродят старики, заросшие седыми бородами; они в таких лохмотьях, что удивляешься, как все это держится на них, а не рассыпается прахом. Идут куда-то совсем крошечные ребятишки. Но как ни малы они, за их спинами, в полудреме, болтаются еще меньшие.

Когда смотришь на Медину с соседней горы — она выглядит мертвым городом. Словно вываленные из мешка, теснятся насыпанные как попало желтоватые или белые, похожие на спичечные коробки дома в два-три этажа. Окон почти нет. Крыш в нашем понимании тоже. Вместо них дома венчают окруженные высокими стенками плоские крыши-террасы. Улиц не видно, нет дымков, не слышно ни единого звука. И все это каменное, глиняное скопище туго стянуто бурыми могучими стенами, словно талия воина поясом.

Неподвижный, неслышный, спускаясь с двух холмов в лощину, лежит этот таинственный город. Но когда через одни из восьми ворот проникаешь в него, то начинается поразительное путешествие по гигантскому муравейнику.

Улочки в три, два, полтора метра шириной извилисты и кривы, они то карабкаются вверх, то устремляются вниз. С двух сторон тесно сжимают их безоконные фасады домов. Солнце не проникает сюда. А порой на высоте первых этажей улочки еще перекрыты соломой, и тогда вообще кажется, что идешь по подземному коридору.

От улочек разбегаются, сворачивают, ныряют в разные стороны совсем уже не доступные для толстяков переулки, какие-то закоулочки, темные тупички, на которые, в свою очередь, выходят ниши, толстые, плотно запертые двери или отделенные от них низкими арками внутренние крошечные дворики.

Нижние этажи домов — это сплошь лавчонки и мастерские. Они выходят прямо на улицы, и через открытое окно, занимающее весь фасад, видно все, что делается внутри. А перед ними, еще больше загораживая и без того невозможно узкие улочки, сидят другие торговцы или мастера.

Вот продавцы матрацев. Они держат в руках длинные железные палки, на кончиках которых матрацная ткань. Палки эти — их основной инструмент, Тут же продавец каких-то лепешек.

А вот квартал столяров и плотников. Остро пахнет здесь кедром и туей. С невероятной, просто сказочной быстротой работают люди. Одновременно обеими руками и обеими босыми ногами на прапрадедовском верстаке, приводимом в движение веревкой, они обтачивают ножки для стола, какие-то полочки, ручки. Здесь можно купить местную достопримечательность: круглый низкий стол со складными ножками, искусно сделанный из одного куска кедра.

Дальше портновский цех. Портной сидит по-турецки, на голове его феска. Точными, ни на мгновение не прекращающимися движениями маневрирует он иглой. Узкая спина сгорблена, толстые губы трясутся в такт движениям низко наклоненной головы, худые руки с тонкими пальцами словно порхают, легко и заученно. Так сидит он часами, днями, годами, повторяя сто раз, тысячу, миллионы раз одни и те же движения. Всю жизнь.

Перед лавочкой, на улице, с любопытством глядя по сторонам блестящими глазами, стоит сынишка портного. На растопыренных пальцах он держит нитки. Каждую секунду пальцы автоматически производят одно и то же привычное движение, освобождая очередную порцию нитки. Так будет стоять этот мальчик годами, пока не научится сам хитрому искусству, а потом перейдет в мастерскую и начнет шить. И целыми днями, месяцами, годами будет двигать иглой. Всю жизнь. Белые бурнусы, вышитые свадебные наряды, чудесные покрывала будут выходить из-под его рук.

А вот гончары. Сгорбившись в глубине своей крошечной мастерской, они делают кувшины. Кувшин груб и прост. Его разрисовывают варом. Вода в нем будет всегда холодна и свежа. Это один из секретов изготовления кувшинов.

Все глубже проникаем мы в этот удивительный мир, все новые цехи предстают перед нами. Кожевенный. Здесь делают знаменитые марокканские пуфы из цветной кожи, разрисованные или расшитые золотом. В сложенном виде они умещаются в ручном чемоданчике, но когда их набивают волосом, стружками, просто бумагой, то это удобное и красивое сиденье. Они обладают любопытным свойством: когда садишься на такой пуф, он сжимается и оседает, когда встаешь, он сам распрямляется и приобретает прежний вид. Тут же сумки, бумажники, плетки, переплеты, закладки для книг.

Дальше слышен быстрый стук молотков. Это цех медников. Сверкают бессчетные блюда, тарелки, пепельницы из желтой и красной меди. На них выбиты сложные рисунки ручной работы. Здесь можно приобрести тонкий, как лепесток, умещающийся на мизинце медальон, и бак, в котором легко сварить обед на роту солдат, подсвечник, которым мог бы гордиться любой музей, и тульский самовар, подделанный настолько ловко, что даже медали «его императорского величества» и имя фабриканта Морозова выбиты на нем так, что не придерешься.

Можно часами бродить по этому лабиринту и не заметить выход, но открывать все новые и новые удивительные кварталы. А мимо по узким улочкам беспрерывно движется толпа: дети, женщины в паранджах, бедуины в своих белых одеждах, какие-то важные пузатые господа в фесках… То и дело раздается предостерегающий крик, и, прижимая пешеходов к стенам, важно проплывает осел, нагруженный коврами, овощами, хворостом. Вот два столкнулись — из корзин посыпались на землю окровавленные бараньи головы и апельсины. Крик, ссора, веселый смех.

Порой на стенах мы видим объявление: «Пейте кока-колу!» В лавчонках продается жевательная резинка, неработающие шариковые ручки, бритвы «жиллет». Доносятся откуда-то искаженные дешевой пластинкой завывания джаза. «Цивилизация» проникла и сюда.

В фесской Медине расположено и много интересных исторических памятников. Например, медресе — мусульманские университеты. В один из них — Бу Ананиэ — мы зашли. Узкий вход, закрывающийся бронзовыми дверями, которые сами по себе представляют музейный экспонат, фаянсовая лестница, купол из резного кедра. Самое замечательное здесь резьба. Резьба на всем: на бронзе дверей, на деревянной отделке потолков, на камне стен и портиков. Резьба и мозаика.

Когда мы пришли, медресе ремонтировали. Мастера сидели на корточках и без конца обтачивали крошечные цветные камешки различной формы — мозаику. Целые десятки квадратных метров покрыты такой мозаикой — чудом народного искусства. Медресе на вид невелико. Небольшой внутренний дворик, двухэтажный дом. Но в нем 150 комнат, где живут и учатся многие сотни людей.

В Медине расположены старинные мечети. Большую историческую ценность представляют и огромные ворота Баб Гисса со своей зубчатой башней или ворота Баб Бужелу, знаменитые своей искусной росписью.

Словом, много интересного можно увидеть в Медине.

Расскажу еще об одном. Это так называемый «Дворец Феса». Но «Дворец» — не дворец. Это помесь магазина с рестораном. С одной из улочек сворачиваем в узкий темный проход, минуем каменный коридор и выходим во внутренний двор. Журчит фонтан. Пахнет благовониями, меж пуфов и низких столиков расставлены цветы в горшках. Все стены, все колонны и портики внутреннего двора — это сплошная мозаика, дивные каменные кружева; целые поэмы вырезаны по кедру потолков.

Кожаные, железные, медные, глиняные сувениры выставлены на продажу. Пуфы, плетки, мечи, сабли, стремена, кувшины, ковры и многое другое. Хозяин в феске и бурнусе, его слуги и помощники бродят вокруг, расхваливая товар.

Но мы пришли сюда не за покупками, а пообедать. Нас пригласили марокканские друзья, чтобы угостить национальным обедом. И вот, поднявшись по узкой лестнице на второй этаж, мы попадаем в ресторан. Поразительно, что за облезлыми, слепыми стенами, выходящими на улицу, скрываются такие великолепно освещенные верхними, пробитыми в крыше окнами залы. Меж мозаичных стен, на расшитых золотом пуфах, за низкими резными кедровыми столами мы сидим и, чего греха таить, с нетерпением ждем обеда. И вот он начинается.

Сначала мальчики в фесках разносят тяжелые серебряные ведра и еще более тяжелые серебряные чайники, из которых поливают обедающим руки. Затем появляется первое блюдо. Это положенные на большую тарелку куски жареной баранины, каждый с килограмм весом. Гарнира нет. Все берут куски руками, отрывают кусочки и едят. Затем приносят второе — огромные куски огромных кур, тоже в общем блюде. Их также едят руками. Все это залито очень жирными соусами. Затем следует третье блюдо — знаменитый кус-кус. Кус-кус — это опять же куски баранины и курицы, закопанные в гору специально приготовленного теста, пропитанного парами вареного мяса и пропущенного через тонкое сито. Это тесто и видом и вкусом очень напоминает обыкновенную пшенку. Теперь все вооружены ложками, которые бойко втыкают в общее блюдо, таща к себе приглянувшиеся куски. На десерт подаются орехи, финики, фрукты. После такого обеда встать невозможно.

— Чтобы подобная пища легко усваивалась, — серьезно объясняет нам один из наших марокканских друзей, — надо обязательно выпить зеленого чая. Мы долго изучали, что лучше всего содействует усвоению жирной и обильной мясной пищи, и выяснили, что это зеленый чай с мятой. Его заваривают так: в чайник кладут немного зеленого чая, много сахару, напихивают сколько влезет мяты и все заливают кипятком.

Действительно, этот чай после обеда вызывает приятное ощущение.

— Ни один араб, какой бы бедный он ни был, не может обойтись без такого чая, — объяснял другой.

— А как этот бедный араб питается, — поинтересовался я. — Он тоже съедает перед чаем такой обед?

— Нет, — был ответ. — Он питается обычно хлебом, овощами, кое-какими фруктами. Чая пьет очень много. Мясо ест очень редко.

Неквалифицированный рабочий (а в Марокко их большинство) получает 700 франков в день. Квалифицированный — 40 тысяч франков в месяц. А цены все растут. «Повышение цен на мясо на 40 франков за каждый килограмм», «Мы отметили значительное повышение цен на рыбу», «В отношении овощей сказать особенно нечего. Всегда легко найти овощи отличного качества, но цены имеют склонность чуть-чуть возрастать» — вот что я прочел в одном только номере одной только газеты («Курье дю Марок» за 21 октября), рассказывающем о рынках Феса и Мекнеса.

Мы вновь проделываем путь по лабиринту улиц Медины и наконец выходим через огромные ворота из этого странного города. Он позади. Перед нами рыжая степь, голые холмы, пыльная дорога…

На следующий день мы побывали в гостях у одного из богатейших людей Феса — Моккри. Отец его в прошлом паша Касабланки, дед — великий визирь многих королей, умерший в возрасте 110 лет. Сам Моккри не молод. Он живет в своем огромном, роскошном дворце в окружении бесчисленных слуг и приживальщиков. Дворец весь украшен мозаикой, бьют фонтаны в бассейнах внутреннего дворика, пустуют десятки парадных комнат. По вечерам дворец сверкает огнями. За электричество Моккри не платит. Французская компания подает его бесплатно, в благодарность за то, что дед Моккри когда-то предоставил компании кое-какие привилегии. Так, пустяки. Теперь компания выкачивает из Марокко миллионы.

Покидая Фес, мы заехали во дворец Эль Магриб, в котором жили многие поколения султанов и который они без конца достраивали. Дворец колоссален — это, по существу, дом, занимающий площадь в 90 гектаров! Бесконечные стены, коридоры, переходы, залы, внутренние дворики с бассейнами, сады с фонтанами… Сплошной лабиринт, некоторые строения которого относятся к XIII веку. Идешь и идешь, минуешь дворы, комнаты, молельни, а конца не видно!

Все покрыто тончайшей мозаикой, чудными каменными кружевами, резьбой по дереву, барельефными строками из Корана. Многие части дворца пришли в ветхость, разрушаются. В садах засохли цветы, опали листья, мозаика рассыпалась. Кое-где сейчас идут реставрационные работы. У выхода из дворца, там, где по бокам обширного пыльного двора вдоль тенистых каменных галерей разместились служебные помещения калифата, застыли в полудремоте старики с трубками в зубах.

Покидая этот дворец, последнюю достопримечательность, виденную мною в городе, я задержался у маленькой, похожей на пещеру лавчонки. На ее полках в беспорядке были расставлены дивные изделия из кованого железа — змеи, стрекозы, верблюды, фонари, подсвечники, жучки… Их с удивительным искусством изготовлял человек в бедной черной одежде, сидевший тут же. Он сам продавал свои фигурки. Мне захотелось купить маленькую стрекозу.

— Сколько она стоит? — задал я вопрос продавцу.

— Какая? — в свою очередь спросил он, глядя на меня большими черными глазами, в которых застыла печаль.

— Вот эта, — указал я на понравившуюся мне фигурку.

— Дайте мне ее в руки, — попросил продавец.

Взяв стрекозу и ощупав пальцами, он назвал цену. Продавец был слеп.

Я не мог прийти в себя от изумления. Неужели все эти чудесные железные миниатюры, тонкие и изящные, создавал слепец? Оказалось, что да. Печальный взгляд черных глаз не видел ничего. Даже сегодня, когда жаркое солнце слепило, отражаясь от белых стен дворца, для него была ночь.

— Берите, мосье, — сказал продавец, заворачивая мне покупку. — Это талисман, он приносит счастье.

Мне стало грустно. Как бы я хотел, чтобы счастье пришло наконец сюда, к этому слепому мастеру, к этим с утра до ночи склоненным портным, к этим искусным горшечникам, ваятелям по дереву, ко всем этим людям, что без устали, без перерыва трудятся в своих темных мастерских, на своих темных улочках, где даже ярким солнечным днем царит ночь.

Но на смену ночи всегда приходит день.

«Марокко» — это исковерканное европейцами слово «Мага-риб», что значит «закат». И действительно, долгое время над Марокко царили закатные сумерки. Не только название, но и жизнь страны исковеркали колонизаторы.

Это время прошло. Наступает рассвет.

Тунис-город

Есть страна Тунис. И есть Тунис-город. По-французски они произносятся по-разному (в первом случае — Tunisie, во втором — Tunis). По-русски — одинаково.

Тунис-город — столица Туниса-страны.

Тунис — страна небольшая по сравнению с Марокко. Ее территория вчетверо скромнее — 100 тысяч квадратных километров, а население почти в три раза меньше — около трех с половиной миллионов человек.

Похожи обе страны. Порой приходится напрягать память: в Марокко я это видел или в Тунисе?

От Парижа, провожавшего нас сплошным дождем и туманом, до Туниса чуть больше двух часов полета. Хотя стоял ноябрь месяц, мы ждали жары. Тунис известен своей жарой. Позже товарищи из посольства рассказывали нам, что ртуть в градуснике, висевшем на солнце на стене посольского дома, дважды добирались до 60 градусов по Цельсию, и прибор лопался. Пришлось перевесить его в тень, там было «всего» 45 градусов.

Однако в день или, вернее, вечер нашего прилета особой жары мы не ощутили — обычный южный вечер у моря.

Город в пятнадцати минутах езды от аэродрома Эль-Акина. Отель — один из крупнейших — расположен в центре города, на авеню Бургиба. Авеню по существу бульвар. Вообще же зелени в городе мало. При полумиллионном населении в Тунисе приходится три квадратных метра зелени на человека.

Газета «Ля Пресс» сообщала: «Многие семьи с детьми живут в тесноте, в домах с патио (внутренний дворик) без воздуха и солнца. А в таких районах, как Мелассин и Гериш, 70 тысяч человек не имеют и одного квадратного метра на душу». Впрочем, сейчас намечен план, согласно которому на каждого жителя столицы будет приходиться 20 квадратных метров садов и парков. Уже теперь в центре города, на авеню Хабиб Тамер, разбит большой сад. А это лишь начало.

Надо заметить, что в Тунисе, получившем совсем недавно свою независимость, весьма старательно стремятся избавиться от всего, что напоминает тяжкие времена колониализма. Если в Марокко сплошь и рядом названия, вывески, объявления написаны только на французском, иногда на французском и арабском, то в Тунисе часто можно увидеть подобные надписи только на арабском языке. Многие улицы, площади, бульвары переименованы. Вот и главная магистраль города носит теперь имя президента страны — Бургиба.

Древние ворота, отделяющие европейскую часть города от арабской и называвшиеся некогда Французскими, ныне называются Морскими (лет семьдесят назад сюда доходила вода близлежащего озера, которая постепенно отступала все дальше, засыпаемая песками).

Тунис — город шумный и суетной. Беспрерывно движется поток машин, сквозь который ловко пробираются крошечные красно-желтые такси. Улицы заполнены народом. Людей, одетых в европейское, здесь гораздо больше, чем в Марокко, женщин с покрытыми лицами гораздо меньше. Целый день толпы молодежи, галдя, окружают входы в кино, недоступные им из-за непомерно высоких цен на билеты. В кафе восседают оживленно жестикулирующие люди.

Не успеешь выйти на улицу, как на тебя набрасываются чистильщики сапог. Они здесь тоже другие, нежели в Марокко. Там печальные и значительные, здесь — веселые и лихие.

— Мне не надо чистить ботинки, они и так блестят, — стараюсь я втолковать сверкающему белозубой улыбкой пареньку, который следует за мной неотступно, как тень.

— Это вам кажется, — шутит он, — через пять минут они запылятся.

— Но мне нечем заплатить. Я еще не разменял чека, у меня нет тунисских денег, — прибегаю я к последнему и, как мне кажется, решающему аргументу.

— Неважно, — парирует паренек, — я почищу вам бесплатно…

Приходится уступить, а долг отдать на следующий день. Но парень не горюет, хотя, судя по одежде, дела его неважны.

Народу пока еще туго приходится в этой стране, но он не горюет. Лучше еще потерпеть, но жить свободными, чем работать прислугой у французских хозяев, наживших капитал на твоей земле, твоими руками.

Мне много довелось беседовать с тунисцами. И надо было слышать, с какой гордостью произносят они слова «моя», «мое», «мои», говоря о своей стране. Для нас, советских людей моего поколения, не знающих, как это можно не быть хозяевами собственной страны, такие речи звучат порой наивно, но всегда вызывают теплое, радостное чувство.

«Когда мы добились независимости, мы оказались перед лицом нищеты, унаследованной от колониализма и многих веков упадка, — сказал в одной из своих речей президент Туниса Хабиб Бургиба. — Наши планы на будущее в значительной степени учитывают сотрудничество и энтузиазм всего народа…»

И это не пустые слова. Тунисский народ действительно с огромным энтузиазмом включился в новую жизнь. Общеизвестно, например, с какой решительностью борются тунисцы за изгнание со своей земли последних оккупантов, окопавшихся в Бизерте. Конечно, много еще трудностей и не все легко решается. Надо менять не только жизнь, но и изуродованное долгим порабощением сознание людей.

Мы едем в загородную экскурсию. Древним способом — деревянной сохой, привязанной к тощему верблюду, — обрабатывают крестьяне землю. Но теперь это их земля. Правительство раздало некоторым категориям крестьян землю — по десять гектаров на человека. Треть урожая земледелец берет себе, остальное сдает государству. Если он покажет себя добросовестным, честным, то через двадцать лет получит землю навсегда.

Это новое время, XX век. Но мы отправляемся в путешествие в мир, отдаленный от нас почти тремя тысячелетиями, — в Карфаген.

Дорога идет пустынными местами. Зелени мало. Лишь кое-где окружает она низкие белые или розовые виллы, да подбегут порой к шоссе приземистые пальмы, худые эвкалипты, проводят нас два-три километра, выстроившись аллеей, и опять исчезнут.

Слева открывается большое, до смешного мелкое озеро. Чуть не до середины его добредают, важно и неторопливо, розовые фламинго. А по берегу суетливо и деловито, поглощенные своими мелкими делами, мечутся утки и нырки.

За год до того мне довелось присутствовать на официальном обеде в одном из загородных ресторанов недалеко от Рима. С высоты длинной террасы, венчавшей высокую гору, открывался красивый вид на рощи, деревушки, холмы.

— Посмотрите, — сказал мне тогда один из моих итальянских знакомых, — видите это плато? Здесь стоял лагерем Ганнибал, когда подошел к Риму. Дальше он не пошел.

И вот теперь я подъезжаю к местам, от которых начал он свой фантастический по тем временам военный поход.

Карфаген был основан в IX веке до нашей эры. Плавая вдоль побережья Африки, финикийцы выискивали места поудобней, где могли бы в случае бурь и поломок приставать их корабли. Одно из таких мест, расположенное в удобной, естественной гавани, особенно полюбилось им. Здесь было заложено поселение, получившее название Карт-Хадашт, то есть «Новый город» (позже Карфаген).

По мере захвата финикийских городов персами и ассирийцами финикийцы все больше уходили в Северную Африку, основывая там новые города, расширяя и укрепляя уже существующие. Одним из таких был и Карфаген. Карфаген в те времена стал богатым и могучим. Карфагеняне обладали громадным по тому времени флотом, они захватили часть Сицилии, Корсику, Балеарские острова, средиземноморское побережье Испании. Карфагенский флот, обогнув северо-западную оконечность африканского материка, проделал огромный путь вдоль его побережья, повсюду основывая новые города.

Основной свой расцвет Карфаген познал во времена Пунических войн. Хоть и проигранная, первая война мало подорвала мощь Карфагена. И в 218 году до нашей эры молодой Ганнибал, пройдя со своей армией Испанию, Галлию и Италию, подошел к Риму. Переход карфагенян через Альпы, сражения при Тразименском озере и при Каннах навсегда вошли в историю военного искусства. Но постепенно военное счастье изменило Карфагену. Погиб в сражении брат Ганнибала — Гасдрубал. Римский консул Сципион высадился в Африке. Ганнибал был отозван, предан и в конце концов покончил с собой.

В 146 году до нашей эры, на исходе Третьей Пунической войны, Карфаген был взят штурмом, сожжен и разрушен дотла, а жители его истреблены или обращены в рабство. Остатки карфагенских камней пошли на строительство тунисской Медины. И мало кто, бродя по ее улочкам, любуясь коваными тяжелыми дверями медресе, синеватою белизной каменных кружев портиков, мозаикой и резьбой мечетей думает о том, что некогда все эти камни и железо составляли величественные дворцы и храмы Карфагена.

Наша машина прибывает на место. Моросит дождь, и мы — единственные туристы, прибывшие в этот час сюда. Несколько мальчишек неуверенно предлагают нам «подлинные» монеты карфагенских времен, которые они ежедневно изготовляют десятками.

Мы минуем маленькую калитку и проникаем в Карфаген.

Площадь, на которой ведутся раскопки, невелика. От земли уже освобождены куски древних стен, какие-то коридоры, арки, переходы, площади и дворики. Отдельно стоят саркофаги, лежат куски стен с высеченными на них древними письменами, фрески, гигантские капители мраморных колонн.

Обходя лужи, мы бродим по этому мертвому городу, некогда самому могущественному и цветущему в известном тогда мире. Тишину нарушают только шум дождя и ритмичный рокот волн, бьющих в подножия развалин.

И как часто бывает, с великим соседствует смешное: на одном из огромных камней мы обнаруживаем мраморную плиту. На ней надпись «От Карфагена в Миссури — Карфагену в Африке. 1954 г.» Невероятно, но факт! Так и написано — от великого американского Карфагена какому-то жалкому Карфагену африканскому! Знай нашу американскую доброту — не пожалели мраморной доски. Нет, что ни говори, у американцев все же есть чувство юмора!

А дождь льет все сильней. Подняв воротники, мы медленно бредем к машине.

Конечно, здесь одни развалины, конечно, дождь и слякоть и мусор. Но когда думаешь о великих страницах истории человечества, скрытых за этими мертвыми камнями, трудно не испытать глубокого волнения…

В тот же вечер мы познакомились с народным искусством Туниса. В Муниципальном театре, очень уютном, неожиданно немного старомодном, мы видели концерт, во время которого исполнялись народные танцы и песни. Знаменитые тунисские танцовщицы Зина, Азиза и Лахбаби, которые должны были уезжать на следующий день в Нью-Йорк, чтобы выступить там на концерте в честь Председателя Генеральной Ассамблеи ООН тунисца Монжи Слима, покорили нас своим искусством. Под мерный рокот барабанов, переливчатую мелодию флейт легко и изящно движутся гибкие тела танцовщиц, рассказывающих своим танцем о любви, о праздничных днях и грустных ночах.

Поздним вечером совершаем прогулку по городу. Арабская часть его несколько отличается от марокканских медин. Улицы здесь немного прямей и чище. Меньше людей. Невысокие, прямоугольные мечети опоясаны гирляндами лампочек. Порой навстречу попадается мотоциклист, даже маленький автомобиль.

Минуем ослепительно белый в свете прожекторов Президентский дворец с часовыми, застывшими у дверей. На главной улице сверкают огнями кино и кафе, мчится беспрерывный поток машин. У дверей нашего отеля приветствуют нас веселыми улыбками старые друзья — чистильщики сапог. Они, как всегда, на посту.

Но мы спешим в номер. Надо пораньше лечь спать. Завтра мы отправляемся в большую поездку по стране.

Тунис-страна

По ровной дороге наш автобус катится все дальше на юг. Съедая километры, мчится со скоростью 80–90 километров в час. Шофер насвистывает арабский мотив, порой задумчиво глядя в боковое окно.

Пейзаж однообразен — ровная пустыня, уходящая к горизонту. Ее унылость, впрочем, порой нарушается. То это цементный завод, то карьеры красного гранита, в наскочивших неизвестно откуда холмах, то снова завод, на этот раз фосфатный.

Мы проезжаем небольшой отрезок дороги, начинающейся в Тунисе. Широкая и гладкая, она тянется на тысячи километров. Первое селение, которое мы минуем, принадлежит андалузцам, арабам, пришедшим из Испании. Оно окаймляет с двух сторон дорогу своими ослепительно белыми безоконными, похожими на большие каменные кубы домами. Нищие, женщины с покрытыми лицами, детишки, чумазые и любопытные, провожают нас внимательными взглядами.

Минуем пляж Сади-Раис, царство охотников. Действительно, это место славится на все Средиземноморье своей подводной охотой, а над пляжем возвышается гора-заповедник для любителей сразиться с кабанами. Пейзаж становится живей — горы, мандариновые плантации, оливковые рощи, виноградники. Иногда попадаются колоссальные кактусы.

Следующая остановка — Корбус, курорт с горячими источниками. Особенно красив здесь пейзаж: дорога ныряет меж гор к морю, и с нее открывается чудесный вид на синее небо, на синее море, на синеющие вдали горы Бизерты, на утонувшие в синеватой дымке очертания Карфагена и Туниса. Все здесь синее, но синева эта до сотни оттенков — от нежнейшей хрупкой бирюзы до грозно темнеющей лиловизны.

Вот и «курорт». Впрочем, в нашем понимании этого слова, его таковым назвать нельзя. Это просто небольшая каменная деревушка с одним кабачком, одним отелем и одним «воднопроцедурным», как мы привыкли выражаться, заведением.

Вылезаем из автобуса, разминаем затекшие ноги и неторопливо спускаемся по каменистой дороге, покрытой белой пылью. Вот и «заведение» — неказистый дом с низкой дверью. Проходим узкими коридорами, заглядываем в маленькое помещение, где прямо по стенам льется горячая вода. Все это напоминает миниатюрные водопады. И вообще вся комната с ее низкими сводами, скалистыми стенами и густым паром, подымающимся от воды, похожа на какую-то сказочную подземную пещеру.

В ноздри бьет сильный запах сероводорода.

Вот и вся «лечебница». Но трудно поверить, что ею пользовались по предписанию врачей многие сотни лет назад. Впрочем, в ста метрах отсюда усиленными темпами идет строительство современного отеля, воднопроцедурных залов и других зданий. Правительство не без основания рассчитывает на приток туристов. Местные источники очень полезны при лечении желудочных заболеваний, почек, печени, ревматизма. Что касается древнего здания, то оно обречено на слом.

На обратном пути наталкиваемся на интересное зрелище. В небольшом бассейне в пять-шесть квадратных метров, температура воды в котором достигает 60 градусов и над которым стоит густое облако пара, на каменном постаменте греются склянки с темной жидкостью. Старый араб с умным, изборожденным глубокими и частыми морщинами лицом приглашает нас. Он не расхваливает товар, он не зазывала. Он говорит серьезно и с достоинством: «Подойдите! Ведь вам любопытно узнать, что здесь. Не стесняйтесь. Любознательность не порок, а добродетель. Подойдите, попробуйте!»

Выясняется, что в склянках настойка из трав — «травяной сок». «Нет лучше средства при болезни желудка или ревматизме!» — разъясняет старый араб. Один со своей настойкой он конкурирует здесь с прославленными источниками. Трудно сказать, кто побеждает в этой неравной борьбе. Во всяком случае, в источниках мы не купались, а настойку попробовали все.

И вот снова мчит нас автобус по ровной дороге. Мы проезжаем Мензель-Бу-Зельфа, один из центральных сельскохозяйственных районов. Горько смотреть на доисторические орудия, которыми обрабатывают крестьяне землю! Когда видишь такие картины, с особой силой ощущаешь, насколько же страшен колониализм! На сколько веков задержал он развитие многих стран, целый континент!

Мы едем все дальше. Теперь, уходя к самому горизонту, простираются плантации цитрусовых. Это Бени-Халлед.

Прибываем в веселый оживленный городок Набель. Он знаменит своими кружевами, а главное, горшечным производством. На всех картах и в справочниках рядом с кружочком, обозначающим Набель, неизменно изображается амфора. Мы проезжаем по улицам города и то и дело наталкиваемся на горшечные лавки. Порой кустари располагают свою посуду прямо под открытым небом на лотках, а то и просто на земле.

Мы проникаем в одну из лавок и останавливаемся пораженные. Огромное высокое помещение буквально заполнено всевозможными изделиями местных гончаров. Они стоят на прилавках, на стеллажах, висят вдоль стен до самого потолка, разложены на полу и на подоконниках. Одни уже покрылись пылью, другие же сверкают только что застывшей краской, третьи стыдливо прячут свою глиняную наготу, еще не одетые в наряд ярких красок, четвертые вообще находятся в стадии, так сказать, сотворения.

Вот маски, изображающие человеческие лица, простые, грубые, но сколь живые! А вот особые национальные вазы-барабаны: дно их срезано, а вместо него натянута промасленная бумага. Если быстро ударять по ней пальцами, глухой, гулкий, дробный звук наполняет комнату. Эти вазы-барабаны гигантских размеров — их с трудом держишь в обеих руках, а есть вазы-лилипуты, которые прикрепляются в виде брошки к дамскому платью, в них и барабанить-то трудно: их затянутая бумагой поверхность меньше мизинца.

А вот огромные, искусно раскрашенные амфоры, кружки, вазы для цветов и для благовоний, для фруктов и для воды. Тут же пепельницы, блюда, тарелки всевозможных форм, цветов и размеров. Блюдца и чашки, безделушки и кувшины.

В углу, вдали от света (у окон места нет — там покупатели могут захотеть рассмотреть свои покупки), приютились и творцы всех этих сокровищ. Они сидят в неких деревянных креслах-станках. Одной ногой мастер безостановочно крутит тяжелый каменный круг. Круг приводит в движение штифт, на конце которого на небольшой круглой площадке размещается глина. По мере вращения штифта бесформенная груда глины приобретает определенную форму, толстеет, худеет, вытягивается, обрастает ободками, выступами и наконец предстает перед нами изящной, стройной и красивой вазой. Быстрым движением гончар отставляет вазу в сторону, накладывает на площадочку глину, и руки его — грубые, жесткие, морщинистые, но такие легкие и искусные руки, вновь начинают порхать, казалось бы, еле касаясь бесформенной желтой массы, чтобы превратить ее вскоре в чудесное произведение искусства.

Он ни на мгновение не останавливается, он даже не отрывает взгляда от работы. Не замедляя хода, поскрипывая, вращается тяжелый каменный круг, движутся руки… Минута за минутой, час за часом, месяц за месяцем, год за годом.

Изделие тут же поступает на стол к живописцу, который без трафарета и образца, а так, по вдохновению, но всегда со вкусом, всегда красиво распишет вазу или тарелку гаммой цветов, изящным рисунком.

А хозяин в халате и феске еле успевает обслуживать неожиданно нахлынувших в этот «мертвый сезон» туристов. Полчаса, час проводим мы в лавке и наконец с сожалением покидаем ее.

И опять бежит под колеса дорога, медленно проплывают назад кактусы, похожие на колоссальные артишоки, ржавая трава, белые, низкие, слепые домишки с неподвижно застывшими на пороге старухами и стариками. Изредка навстречу проходит вереница верблюдов, проносится машина. Мчится бедуин в национальном костюме. Он мчится не на скакуне, не на верблюде, а на… огненно-красном мотоцикле. Бредут пешком берберы. Они здесь аборигены. Это их земля. Лишь потом пришли сюда арабы.

Но вот пейзаж меняется. Мы подъезжаем к Хаммамету. Здесь порт. Город славится своими рыбными промыслами. Минуем большой белый дом. Тут живут «дети Бургиба». Таких «детей» у президента Туниса девять тысяч. Это сироты, воспитываемые за счет государства в таких вот загородных колониях. Здесь занимаются они наукой и спортом, учатся ремеслам.

Зелени все больше. Оливковые рощи, эвкалипты, пальмы. Город проезжаем не останавливаясь. За ним начинается «Африканский рай». За длинными белыми стенами, за коваными решетками, в густых зеленых садах высятся роскошные многоэтажные виллы. За оградами видны бассейны, фонтаны, цветники.

Это одно из самых красивых мест в Тунисе. Но тунисцы не имеют к нему никакого отношения. Все эти виллы, все эти райские сады принадлежат английским, французским, американским богачам. Их интересы сильно потеснили в Тунисе. Но все же они еще достаточно выкачивают из страны, чтобы позволить себе такую роскошь.

Вдоль моря тянутся богатые отели. Нам показали один, который стоил два миллиарда франков. Чего там только нет: и малый гольф, и лавки сувениров, где все стоит втридорога, и бассейн в двух шагах от моря, и великолепно оборудованный пляж. Здесь можно получить самые изысканные европейские блюда, а метрдотель знает дюжину языков.

Все это для иностранных туристов.

Но не успевает наш автобус отъехать и двух десятков километров, как мы попадаем в один из крупнейших сельскохозяйственных районов, и опять сердце сжимается от горечи при виде этих бедных людей, одиноко рассеянных по необозримым полям. Они копошатся медленно, устало, вооруженные древними сохами. Им помогают верблюды.

Мы проезжали их дома. Это даже не глиняные, покрытые иссиня-белой известкой домишки на севере. Это бурые, серые земляные хибары без окон, окруженные низкими хворостяными заборами. Все стелется, все прижато к земле. И только черные рамы колодцев, напоминающие наших «журавлей», вздымают к небесам свои сплетенные деревянные руки…

Во время нашей поездки нам удалось посмотреть некоторые интересные достопримечательности города Кайруана. Прежде всего это, разумеется, мечеть Брадобрея. Почему она так знаменита, осталось для меня тайной. Ну, был пророк, ну, был у него брадобрей, ну, построил он на скопленные от выгодной службы деньжата мечеть. Ну и что?

Впрочем, мечеть действительно красива. Она окружена белыми стенами. Сначала надо пройти вымощенный грубыми плитами двор, потом неширокий коридор, стены которого выложены тончайшей, очень красивых цветов мозаикой, а пол устлан коврами. На скамьях вдоль стен сидят слепые нищие. Услышав, что кто-то входит, они мгновенно вскакивают и направляются к туристу, безошибочно находя его в большом помещении, где шаги заглушают мягкие, густые ковры.

Кстати, о кайруанских коврах. Они знамениты на весь мир. Их производством занято в городе более двух тысяч прядильщиц и трех тысяч ткачих. Ежегодная продукция достигает сорока тысяч квадратных метров. В настоящий момент тунисцы возлагают большие надежды на экспорт кайруанских ковров.

«Можно сказать, — пишет по этому поводу газета «Ля Пресс», — что процесс изготовления ковров изменен от начала до конца. Иногда наши кайруанские ковры упрекали в том, что они слишком сильно пахнут шерстью или не всегда качественны. Больше таких упреков не будет. Промывка, сушка, изготовление — все теперь делается самым рациональным образом».

Чтобы угодить вкусам заокеанских и европейских покупателей, предполагается даже ввести совсем сенсационные новшества: ковры будут иметь рисунки на темы римской мозаики, бедуинской татуировки и даже на абстрактные темы.

Но вернемся в мечеть Брадобрея. Пройдя, как уже говорилось, коридор, посетитель попадает еще в один двор, на этот раз небольшой, тоже весь украшенный мозаикой. Его окружает галерея с колоннами. Наконец входим в самую мечеть. Она крайне мала, с низким потолком. Краски слепят глаза. Пол ее устлан толстым слоем ярких ковров, стены покрыты пестро и искусно раскрашенными изразцами. Посредине, за зеленой железной решеткой, покрытый бархатным малиновым покрывалом гроб самого Брадобрея Сиди-Сахби. Решетка украшена крошечными цветными лампочками, какие у нас вешают на елку. Кругом лампы и светильники. А напротив на стене висит картина, изображающая Мекку.

Какая-то старая женщина молится, сидя у дверей. При нашем появлении она прерывает молитву и с любопытством рассматривает нас. Еще большее любопытство проявляет маленькая девочка, которая до этого бегала по мечети, а теперь застыла, засунув палец в рот и устремив на нас огромные, блестящие глаза. Зато дряхлый, весь в морщинах старик, громко читавший Коран, не обращает на нас никакого внимания. Он так же громко продолжает свое чтение…

Другая весьма интересная мечеть в Кайруане — это мечеть Сиди-Окба. Она считается самой древней в мире, время ее постройки относится к V веку. Кругом все ослепительно бело: дома, стены. Внутри обширный двор, выложенный полустертыми плитами.

Двор опоясан колоннадой. Колонны поддерживают сводчатую галерею, где от дождя могут укрыться молящиеся, собирающиеся во дворе. А их бывает до семи тысяч человек. На одной из колонн солнечные часы V века — два гвоздя и небольшая каменная плитка.

Сама мечеть внутри прямоугольной формы. Она очень велика — и все семь тысяч человек размещаются в ней на устилающих ее каменный пол подстилках. Старый, но очень подвижный сторож с посохом и в короткой феске рассказал нам, что когда Окба, один из старейших и праведнейших пророков, встал в выложенной инкрустированным мрамором нише (неизбежном атрибуте каждой мечети и расположенной в той ее части, которая направлена к Мекке), он сквозь стену якобы узрел Мекку, находящуюся отсюда за тысячи километров, что явилось бесспорным «чудом».

Напротив входа в мечеть через двор возвышается минарет. Это высокая, прямоугольная башня бурого цвета, с красивой белой надстройкой. Если смотреть с нее на город, то прежде всего видна плоская, разделенная на прямоугольные секторы, похожая на печенье-вафлю необъятная крыша мечети, за ней возникают разной высоты, но всегда геометрически правильные плоские белые кровли домов. Их окаймляют желтые зубчатые городские стены, а дальше, куда хватает глаз, убегает начинающаяся от самых стен безрадостная степь.

Есть еще одно интересное сооружение в Кайруане — так называемый бассейн агладитов. Происхождение его весьма таинственно. Никто точно не знает кто, зачем, как и когда его строил. Предполагается, что возвело его полторы тысячи лет тому назад племя агладитов, вероятно, для сбора дождевой воды. Но построен он в современном стиле.

Бассейн колоссален. Он имеет форму круга более ста метров диаметром. Глубина его до пяти метров. Вода из бассейна вытекала в боковые трубопроводы, и, приподняв тяжелую каменную крышку, население могло брать ее оттуда. Рядом с большим расположен водоем поменьше. Сейчас это сооружение используется в качестве плавательного бассейна кайруанскими спортивными клубами.

Последним тунисским городом, где мы побывали, был Сус, третий по величине в стране. Население его составляет 145 тысяч человек. Сус большой порт. Отсюда отправляют за океан оливковое масло, цитрусовые в Европу.

От Кайруана его отделяет более пятидесяти километров настоящей пустыни, где и кактусы попадаются редко. Поэтому, когда мы в сумерках прибыли в Сус, то ярко освещенные кафе и магазины европейского квартала, голубой луч маяка, который с регулярностью часового маятника прометал небо над городом, оживленные улицы, машины, автобусы показались нам неожиданными.

Сус знаменит своим рибатом. Что такое рибат?

«..Неслышно подбираются к богатым африканским берегам пиратские корабли. Остается лишь дождаться нескольких порывов попутного ветра, и вскоре запылают разграбленные поселения, а галеры уйдут в море, глубоко осев под тяжестью обильной добычи. Но что это? На скале, на вершине круглой башни, загорается огонь, сразу же неподалеку вспыхивает другой! Набег сорван. С быстротой горящего бикфордова шнура передается сигнал тревоги от рибата к рибату, от сторожевого укрепления к укреплению, протянувшихся вдоль всего мусульманского побережья.

Предание гласит, что сигнал, поданный в Кеуте вечером, до вари уже доходил до Александрии, переданный от одного к другому десятью тысячами рибатов, охранявших землю ислама.

Но рибаты со своими массивными башнями и зубчатыми стенами служили не только для обороны. Они являлись одновременно и монастырями. И воины их между двумя тревогами предавались молитвам.

Такое двойное назначение находит свое отражение и в самой архитектуре рибатов. Могучие стены, сторожевые башни, внутренний двор с колодцем, на который выходили безоконные комнаты-кельи, на втором этаже огромный зал, служивший молельней. И в зале неизменный мираб — ниша, обозначавшая направление Мекки. А сторожевая башня была одновременно минаретом.

Самым древним рибатом Туниса считается рибат Суса, сооруженный в VIII веке.

Мне хочется рассказать его историю, потому что это история самого Туниса.

Место, на котором стоит рибат Суса, занимали еще в I веке нашей эры античные сооружения, их заменил храм, построенный во времена римского императора Траяна. А в IV веке языческий, храм уступил место храму христианскому. Его разрушили вандалы. При Юстиниане он был восстановлен.

В VII веке воины Окбы, того самого, что видел Мекку сквозь камень стен, осадили город и, взяв его штурмом, сравняли христианскую базилику с землей. Через сто лет на этом месте построили сторожевую башню. В 1821 году Зиадет Алла I, третий эмир династии, перестроил башню и воздвиг вокруг укрепление.

И только почти через 80 лет, когда Сус был весь окружен крепостной стеной, его рибат потерял военное значение и превратился в обыкновенный монастырь.

В большом зале, где некогда визжали натачиваемые сабли и звенело оружие, теперь раздавался лишь монотонный голос чтецов Корана, а с башни, по которой денно и нощно ходили зоркие часовые, по утрам кричал муэдзин, и вместо грозных воинов внутренний двор теперь заполняли смиренные молящиеся.

Но на этом превратности судьбы, которые выпали на долю рибата Суса, не окончились..

Когда Абу эль Ясид, берберский вождь, взбунтовался против династии фатимидов, он сжег рибат. Позже уцелевшие помещения служили складами, школой, магазином. Наконец, реставрированный в 1952 году, многострадальный рибат стал тем, чем он является ныне — исторической достопримечательностью и местом паломничества туристов.

И, глядя с высоты маленькой башни на древние плиты сусского рибата? которому дано было в своей бурной жизни как бы повторить историю Туниса, я невольно задумался.

Сколько крови и слез полили горькие земли этой страны, сколько криков и стонов вознеслось к ее голубым небесам!

Теперь страшное позади. С новыми силами, радостная и гордая, идет освобожденная от колониализма страна в свое будущее. Много еще, очень много будет на ее пути трудностей и помех. Но настанет день — и счастье засияет над ней так же ярко, как это яркое африканское солнце…

Александр Мееров

ВРЕМЯ, НАЗАД!

Фантастический рассказ

Рис. А. Шикина

Борьба должна вестись честно и только честно.

Пусть победит достойный!

(Из правил спортивных соревнований)

В конце августа, ночью, меня вызвали к президенту Академии наук. Одновременно со мной к главному зданию Академии подъехал директор Института нейрокибернетики, тоже недоумевавший, почему его потревожили в столь поздний час. Оказалось, что, кроме нас двоих, президент вызвал на экстренное совещание еще нескольких руководителей научно-исследовательских институтов.

— Товарищи, — начал президент, — я должен ознакомить вас с радиограммой, полученной сегодня вечером из Соединенных Штатов.

Радиограмма была адресована академиям наук и научным обществам двенадцати стран мира. Составленная обстоятельно, она со сдержанной тревогой сообщала о загадочном явлении в штате Мэриленд.

В ночь на 25 августа на ферме мистера Вейса загорелся сарай. Пожар был локализован, но загасить его оказалось невозможно. Вскоре огонь прекратился также внезапно, как и возник, а над пожарищем вдруг вспыхнуло ярко-фиолетовое сияние. Воздух над этим местом по непонятной причине начал светиться.

К утру, наконец, удалось рассмотреть, что свечение исходит от какого-то сигарообразного тела длиной около двенадцати футов. Каким образом этот загадочный предмет очутился в сарае, никто, в том числе и владелец фермы, не мог объяснить.

О происшествии на ферме Вейса сообщили правительству штата.

В девять утра на ферму приехал профессор Мэйтаунского университета Дональд Рив и доктор Куртад с сотрудниками. Ими было установлено, что тело радиоактивно. Интенсивность излучения достигала пятидесяти рентген на расстоянии двухсот ярдов.

Ферма Вейса была немедленно окружена кольцом специальной охраны. Тотчас же началась эвакуация из прилегающего района.

В течение всего дня 25 августа велись непрерывные наблюдения. Свечение постепенно угасало, а к шести вечера практически прекратилась и радиация.

В восемь вечера из снаряда раздались звуковые сигналы, напоминающие приглушенные удары в колокол.

В десять вечера к месту происшествия прибыла авторитетная комиссия в составе представителей Федерального правительства и видных ученых разных специальностей.

Комиссия, выслушав сообщение профессора Рива и доктора Куртада, сочла необходимым тотчас же приступить к исследованию непонятно откуда появившегося тела-снаряда.

Учитывая сложность создавшейся обстановки и чрезвычайную опасность, которая может возникнуть в связи с появлением таинственного снаряда, комиссия нашла целесообразным обратиться к ученым разных стран мира с просьбой попытаться совместными усилиями установить, что же представляет собой снаряд.

Президент Академии наук закончил чтение радиограммы и обвел взглядом всех присутствовавших на совещании, как бы желая угадать, какое впечатление произвел документ. Мы собирались с мыслями, стараясь осознать случившееся. Вероятно, каждый в ту минуту подумал: «Неужели свершилось?». Развитие науки последних десятилетий подготовило людей к мысли о возможности получения вестей из Вселенной. Предположение, что окружающие нас миры могут быть населены разумными существами, уже давно перестало быть кощунственным и перешло из области фантазии в ведение науки, но… Но так вот, вдруг, узнать о невероятном событии!.. Нет, с этим трудно было освоиться. Пожалуй, многие не без горечи подумали: «Почему не на нашей земле?!» Однако никто не спешил высказывать своих суждений. И это было понятно. Из радиограммы мы узнали не слишком много, хотя комиссия, вероятно, сообщила все, что ей было известно.

Президент сказал нам о решении Президиума Академии наук немедленно направить в США делегацию в составе: директора Института нейрокибернетики профессора Стравинского, заместителя директора Института космонавтики Ивана Федоровича Колесова и меня, как автора книги «Гипотезы космической биологии», породившей в свое время немало споров. Президиум Академии включил в делегацию также представителя гуманитарных наук члена-корреспондента Академии наук Николая Николаевича Железова, одного из видных наших философов, находившегося в это время в Соединенных Штатах. Его и назначили руководителем делегации.

Совещание у президента продолжалось не более тридцати минут, но за это время ему принесли еще несколько радиограмм, с которыми он нас тут же ознакомил. Ученые Канады находились уже в штате Мэриленд. Собирались в путь представители Индии и Чехословакии. Самолеты ученых Англии и Франции были над океаном.

— Думаю, товарищи, — обратился к нам президент, — вы опередите многих своих коллег, даже тех, кто уже находится в пути. Правительство предоставило в ваше распоряжение последнюю новинку техники — самолет АС-112. Он совершит скоростной бросок через стратосферу, и через несколько часов вы будете в Вашингтоне. Вылет назначен на пять утра. Прошу каждого из вас составить списки необходимых приборов и оборудования. Все это будет доставлено на аэродром немедленно.

Я подумал: «Хорошо математикам — им обычно, кроме карандаша и бумаги, ничего не требуется». Мне же предстояло сообразить, какие приборы могут пригодиться в столь необычайных обстоятельствах. Что касается Ивана Федоровича, то он тут же связался с Институтом космонавтики и распорядился срочно подобрать и проверить три универсальных скафандра. Всем понравилась эта мысль — явиться к месту происшествия не с пустыми руками, а иметь с собой наши уникальные скафандры, надежно защищающие от радиации, пригодные в самых неожиданных условиях.

Остаток ночи мы провели в сборах и точно к назначенному часу прибыли на аэродром.

Самолет-ракета летел, обгоняя время. Он взмыл с подмосковного аэродрома ровно в пять утра и, описав над планетой гигантскую дугу, совершил посадку близ Вашингтона в… четыре утра.

Мы попали в прошлое.

Только ступив на прочные плиты посадочной площадки, мы почувствовали, как устали в полете.

Железов поддерживал с нашим самолетом радиосвязь и, когда АС-112 приземлился, подъехал к нам. Было особенно приятно первым на чужой земле увидеть соотечественника. Одновременно с Железовым подъехали автомобили с несколькими членами комиссии (в Штатах ее уже окрестили Мэрилендской комиссией), и тут же у самолета состоялась несложная церемония встречи.

Как только скафандры Колесова и наши приборы выгрузили из самолета, мы уселись в машину Железова и поспешили к таинственному снаряду. По дороге Николай Николаевич рассказал нам все, что ему было известно о «мэрилендской загадке». Он успел побывать на ферме и прочитать множество американских газет, на все лады кричавших о сенсационном событии. Как водится, газетчики о нем знали раньше всех, больше всех и если не точнее всех, то обстоятельней. Скудные факты обрастали досужими домыслами, и уже трудно становилось отделить истину от лжи. Каждый репортер по-своему описывал виденное и в меру своих способностей подогревал всеобщее любопытство плодами собственной фантазии. Каких только не было измышлений! Одни безапелляционно утверждали, что на территорию фермы упала, к счастью не взорвавшаяся, советская водородная бомба. Другие уверяли, что это действующая модель американской космической ракеты, сбившаяся с курса. Третьи столь же авторитетно рассуждали о разумных существах, якобы прибывших из неведомых миров. Высказывались даже предположения о том, обитатели каких именно звездных систем могли отправить на Землю своих посланцев. Газетчики явно спешили, боясь, что вот-вот будет опубликовано официальное сообщение и тогда иссякнет возможность печатать высокооплачиваемые домыслы. Но официальных сообщений не поступало, так как не только журналистов, но и ученых еще не решались допустить к таинственному снаряду ближе чем на четыреста метров.

Путь от аэродрома до фермы, ставшей теперь известной всему миру, показался нам коротким. Мы не успели еще разузнать у Николая Николаевича всех подробностей, как впереди на волнистой равнине заметили такое скопление машин и людей, которое указывало — здесь!

Сорок восемь часов прошло с той минуты, когда обнаружили загадочное тело, и за это время возле фермы Вейса успел вырасти целый городок. Заняли свои позиции полиция и войска, пожарные, санитарные, аварийные и спасательные машины всех видов и назначений. На одном из ближайших холмов раскинулся поселок из домов-автоприцепов. Уже была организована площадка для вертолетов и виднелась мачта радиостанции. На отведенных полицией участках громоздились фургоны теле- и радиокомпаний, пестрели полотняные зонты и тенты передвижных кафе и закусочных.

Приток автомобилей непрерывно нарастал. На всех дорогах за пять и десять километров от фермы были выставлены пикеты солдат; однако любопытствующие продолжали прибывать отовсюду.

В четырехстах метрах от снаряда была подготовлена наблюдательная площадка. На небольшом холмике стояли пять тяжелых танков со специальной защитой от радиации. В кабинах разместили аппаратуру, с большой готовностью и без промедления доставленную различными фирмами и университетами. Оптические и локационные установки «приближали» снаряд к наблюдательной площадке, помогли получше рассмотреть его, «прощупать».

Чувствительные дистанционные приборы показали, что около снаряда по временам все еще возникает сильная радиация, вероятно, в нем находятся механизмы, работающие на электрическом токе. Большего, увы, приборы не могли показать. Отличные оптические приспособления позволяли хорошо рассмотреть объект, но этого, конечно, было недостаточно. Тело лежало неподвижно, в форме вытянутого эллипсоида вращения, длиной около четырех метров, оно одним концом было вдавлено в земляной пол сгоревшего сарая. На иссиня-черной полированной поверхности его нельзя было различить ни отверстия, ни щелочки, не говоря уже о люках или выводах для ракетных сопел. Снаряд казался монолитным.

Последнее обстоятельство вызвало ожесточенные споры. Дело в том, что часть ученых считала загадочное тело невзорвавшимся атомным зарядом ракеты, другая опровергала это, указывая, что снаряд в этом случае ушел бы глубоко в грунт, так как должен был лететь с большой скоростью. Некоторые ученые склонны были считать таинственный снаряд разведчиком, выброшенным из космического корабля, приблизившегося к земле. Другие предполагали, что снаряд мог пройти через атмосферу при помощи особого парашюта, сгоревшего во время пожара. Тут же возникали споры о причинах, вызвавших пожар, радиацию, фиолетовое свечение. Споры разгорались по любому поводу. Догадки возникали с такой же легкостью, как и опровержения.

Помнится, Колесов первый заметил, что предварительное обсуждение слишком затянулось и пора перейти от слов к действиям. Председатель Мэрилендской комиссии учтиво согласился с ним, но тут же привел много доводов относительно опасности предстоящих исследований.

— До сих пор мы исходили из допущения, что это неизвестное тело инертно и пассивно, а ведь с минуты на минуту оно само может проявить себя. Может взорваться, уничтожив всех нас (оно радирует до сих пор!), или, раскрывшись, распространить таящиеся в нем бактерии.

Спорам, казалось, не будет конца, как вдруг опять послышались сигналы снаряда, такие же приглушенные, как и прежде, только теперь они стали частыми, давались не размеренно, а как-то нервозно, то замирая, то возникая с новой силой, вызывая у всех нас тревогу. Временами ясно слышалось, что удары чередовались в определенном порядке — три частых, три редких, три частых, — напоминая сигналы бедствия — SOS. А может, это только казалось!..

Снаряд сигналил пять минут и затих.

Споры разгорелись с новой силой.

Теперь большинство членов комиссии склонялись к тому, что снаряд, видимо, был выброшен космическим кораблем, пролетевшим вблизи Земли. Обсуждался вопрос — находятся ли в нем живые существа, или размещен какой-то комплект приборов.

— Именно приборов. Снаряд сравнительно малых размеров. В нем не может находиться какое-то живое, тем более разумное существо, так как он не имеет никаких приспособлений для торможения в атмосфере. Снаряд не мог приземлиться с такой скоростью, при которой не пострадали бы живые существа. В нем, конечно, приборы!

— А сигналы бедствия?!

— Их могли подавать автоматы.

— Позвольте, позвольте, это какие-то очень странные автоматы. Только-только прибыв из космоса, как вы утверждаете, они уже знают, какими сигналами пользуются на нашей планете. Спасите наши души. Три точки, три тире, три точки.

Это короткое выступление сразило сторонников космического происхождения снаряда. Действительно, наивно было предполагать, что вестник Вселенной вооружен знаниями азбуки, изобретенной Морзе.

К полудню, наконец, было принято первое решение. Не помню кто, кажется делегат Голландии, предложил побыстрее раздобыть колокол. Колокол доставили на вертолете. По радио было приказано соблюдать полнейшую тишину.

Замолкло все. Даже репортеры нашли в себе силы помолчать минут двадцать. В тишине раздались удары в колокол — три коротких, три длинных, три коротких. Через минуту сигналы повторили.

Снаряд ответил. Мы услышали приглушенные удары по металлу: три коротких, три длинных, три коротких.

В колокол ударили два раза — из снаряда раздались ответных два удара. Вскоре все сигналы колокола точно повторялись снарядом. Он не только воспроизводил количество ударов, разумно отвечая на сигналы извне, но, казалось, пытался выбивать какие-то тревожные, очень земные мотивы. Они исполнялись, правда, не слишком музыкально, но воспринимались всеми как призыв о помощи. Автоматы не могли подавать такие сигналы хотя бы потому, что они не фальшивят, однако и не вносят в исполнение эмоций, подсказанных моментом.

Узнать, кто находился в снаряде, не удалось и при попытке перейти на телеграфный язык. Видимо, заключенному в снаряде был известен только сигнал SOS, но не знакома азбука Морзе.

Наша делегация предложила не терять больше времени на сигнализацию, а поспешить на помощь тому, кто, быть может, ждет спасения.

Иван Федорович продемонстрировал комиссии скафандр и доказал, что подойти в нем к снаряду безопасно. Через его стенки не проникает ни сильная радиация, ни, тем более, болезнетворные бактерии.

Вопрос, кто же пойдет к снаряду первым, — решился быстро. Иван Федорович изъявил готовность приступить к исследованию загадочного тела, и члены Мэрилендской комиссии единодушно утвердили его кандидатуру. Предполагалось использовать все три наши скафандра: один для Колесова и два для сотрудников Национального управления США по космонавтике. Они должны были оставаться у наблюдательного пункта и в случае надобности поспешить к Колесову.

Как только программа действий была выработана, все сразу же пришло в движение. Район очищался от посторонних, приводились в боевую готовность аварийные, спасательные, санитарные машины…

Снаряд молчал. Казалось, заключенное в нем существо уже не в силах подавать о себе сигналы, не в состоянии призывать на помощь. Надо было спешить…

Снова провозгласили тишину, и, когда все вокруг замолкло, Колесов двинулся в путь.

По мере того как он приближался к снаряду, чувствовалось, с каким напряжением за ним следят тысячи людей.

Тихо работали кино- и телекамеры, в репродукторах слышалось легкое потрескивание, а по временам и дыхание Ивана Федоровича — его рацию принимали станции наблюдения.

— Подхожу к снаряду, — сообщал Колесов. — Дозиметры показывают увеличение радиации… Снаряд неподвижен… Вокруг него сильное магнитное поле… В снаряде слышится пульсация приборов. Он блестящий, гладкий. Не видно никаких швов. Оболочка, наверное, сделана из какой-то пластмассы, стекловидной, отливающей синевой. В полупрозрачной ее толще блестят чешуйки металла… Постучал по корпусу… Ответа нет… Взял биопробу… Рассматриваю поверхность оболочки в лупу. Нашел едва заметные черточки. Идеальная подгонка частей… В приподнятом конце едва заметная кольцевая риска… Хочется рассмотреть ее повнимательней… Хорошо ли меня слышите?

Да, мы все хорошо слышали Колесова. Каждое его слово отчетливо доносилось из репродукторов, передавалось в эфир, фиксировалось аппаратами звукозаписи.

— Конец снаряда, — продолжал передачу о своих наблюдениях Иван Федорович, — полукруглый, тоже полированный, но он кажется более темным, чем остальная оболочка. Видимо, корпус все же не монолитен. Кольцевая риска здесь видна отчетливо. Попробую проверить ее…

Больше мы не услышали ни слова. Не то хрип, не то сдавленный стон вылетел из репродуктора, а там, где только что стоял Колесов, бушевало пламя. Багровое, клубящееся, оно бесновалось так, будто хотело испепелить все вокруг. Волны синеватого дыма тяжело поползли во все стороны от снаряда.

— Внимание, внимание! — раздался взволнованный голос из репродукторов. — Всем находящимся на наблюдательной площадке немедленно надеть защитные костюмы. Внимание, внимание! Отрядам А начать срочную эвакуацию зоны оцепления.

Два американца, одетые в наши скафандры, спешили на помощь Колесову.

Не успели они преодолеть и ста метров, как снова послышался голос Ивана Федоровича.

— Продолжаю вести наблюдение. Окружен огнем — горит, как ворох кинопленки, оболочка снаряда. Скафандр защищает отлично. Приборы в порядке… Огонь стихает… Оболочка сгорает бесследно. Вижу двоих людей в скафандрах. Они приближаются… Алло! Алло! Подходите. Вы меня слышите?

— Слышим, мистер Колесов.

— Скафандры прекрасно противостоят пламени, не бойтесь!

— Идем к вам, мистер Колесов.

Огонь затих быстро. Дымное облако редело, и мы вскоре увидели, как к Колесову подошли два американца. Еще минута, и все три шлема склонились над каркасом, у которого только что сгорела оболочка.

В каркасе был укреплен двухметровый прозрачный, наполненный жидкостью цилиндр. В нем лежал человек в скафандре.

От скафандра к металлическим торцам прозрачного цилиндра шли многочисленные штанги, провода, рычаги, гибкие валики, шланги.

На внешней торцевой стенке цилиндра виднелась надпись по-английски:

«Предкам нашим, людям всей Земли, жившим задолго до нас, мы шлем весть из XXI века — Века Благоденствия!»

Мы ждали всего — взрыва водородной бомбы, неведомых существ из Космоса, но посланца из XXI века!..

Этот посланец был красив. Сквозь сферу шлема его скафандра виднелось молодое лицо. Бледное, отражавшее пережитые муки, оно казалось мертвым.

Когда от снаряда остался только легкий каркас с прозрачным цилиндром, исчезли последние опасения. Никто теперь не боялся ни взрыва, ни смертоносных бактерий. Боялись одного — не упустить время, не дать умереть невероятным образом появившемуся в Мэриленде человеку, если он, конечно, был еще жив.

Прозрачный цилиндр погрузили в скоростной вертолет, и через несколько минут он уже был в Балтиморе.

Быстро возникший около фермы Вейса городок прекратил свое кратковременное существование.

Через два часа появились свежие выпуски газет: «Наши потомки покорили время!», «Гость из XXI века», «Нас ждет Век Благоденствия»! «Время покорено — оно обратимо!», «Потомок наносит визит своим предкам…» и так далее и тому подобное…

Мир ожидал авторитетного сообщения ученых, однако в Мэрилендской комиссии не было единства.

Некоторые члены делегаций поддались соблазну высказать свое мнение первыми и, не дождавшись решения комиссии, уступили натиску корреспондентов. Высказывания их, правда, были довольно осторожными. В своих интервью они сообщали, что факт сам по себе загадочен, требует длительного изучения, однако тут же старались подвести теоретическую базу. Вспоминалась гипотеза австрийского физика Л. Больцмана, считавшего, что во Вселенной имеются области, где время движется в направлении, обратном нашему, излагались положения, трактующие о «четвертом измерении», и приводились самые различные рассуждения о том, какими способами люди будущего могли овладеть секретом обратимости времени. Во всех высказываниях подобного рода сквозила мысль о том, что недоступное пониманию сегодня, может стать доступным через сто лет.

Наиболее шумный успех имело выступление видного американского физика Митуэлла: «Я спросил сегодня нашего президента, считает ли он возможным путешествие во времени, и он ответил: «Нет». Могу только сказать, что если бы у Авраама Линкольна спросили, считает ли он возможным передачу изображений на расстояние, он так же ответил бы: «Нет».

Большинство западных газет очень крупным шрифтом, не скупясь на восклицательные знаки, сообщали, что члены советской делегации уклонились от интервью и отделались скептическими замечаниями.

В Балтиморе иностранные делегации разместились в добротном, построенном не менее ста лет назад отеле. Комфортабельный, несколько старомодный, а потому особенно дорогой, отель этот действительно был удобен для всех нас — за два квартала от него размещался Институт Уилкинсона, куда поместили цилиндр с находившимся в нем человеком. Как только его извлекли из скафандра, врачи немедленно начали борьбу с тяжелым шоком и асфиксией. Все это было весьма серьезно, особенно если учесть, что в последние часы своего «пребывания в скафандре он, по-видимому, вдыхал пары какого-то ядовитого вещества.

До конца дня 27 августа всеобщее внимание было сосредоточено на одном — выживет ли этот человек? Что касается аппарата, в котором нашли юношу, то изучение его в этот день носило предварительный характер. Торцовые металлические части прозрачного цилиндра, заполненные приборами загадочной конструкции и неизвестного назначения, в тот день так и не рискнули тронуть — у всех была надежда, не поможет ли разобраться во всем этом больной, к ночи начавший подавать признаки жизни.

28 августа было знаменательно двумя событиями. Первое облетело весь мир, второе же заинтересовало сравнительно узкий круг лиц.

В тот день утренние выпуски газет сообщили: «Сегодня в шесть утра Он (многие газеты так и писали — местоимение с большой буквы) произнес первые слова: «Где я?»

Бюллетени о Его здоровье радио передавало каждый час.

К полудню радио и специальные выпуски газет сообщили миру, что его имя — Гомперс. Генри Гомперс.

Врачи поистине творили чудеса, используя все достижения современной медицины, стараясь поддержать в Гомперсе гаснущие силы. И наконец сознание вернулось к Гомперсу. Ненадолго. Он произнес лишь несколько фраз и снова впал в беспамятство. Гомперс сообщил, что его поколение не только овладело пространством, производя полеты к другим планетам, но и овладевает временем. Конечно, аппараты эти еще несовершенны, но если предшественники Гомперса попали в катастрофу еще в пределах своего времени, то есть в XXI веке, то он, Гомперс, хотя и сильно пострадал, но все же очутился в прошлом столетии. Самое огорчительное для него, что он не сможет вернуться к своим современникам. Тем не менее он счастлив, что послужил науке, увидел людей, живущих за сто лет до него, счастлив передать им радостную весть: человечество процветает, его ждет в XXI веке Эра Благоденствия!

Впечатление, произведенное словами Гомперса, было так велико, что почти никто не обратил внимания на второе событие этого дня. На том месте, где был обнаружен аппарат, вдруг снова увеличилась радиация. Оставленная там охрана вынуждена была отступить, а через несколько минут раздались взрывы, смешавшие с землей все, что не так давно называлось фермой Вейса.

Состояние здоровья Гомперса ухудшалось, и чем меньше оставалось надежды получить от него более подробные сведения о грядущем веке и о конструкции аппарата, побеждающего время, с тем большим рвением члены Мэрилендской комиссии старались изучить остатки его злополучного аппарата. Хорошо сохранились только металлические торцы прозрачного цилиндра. Ими решено было заняться в первую очередь. Там оказалось несколько предметов некоторые неизвестного назначения, другие же представляли собой усовершенствованные образцы бытовых приспособлений, известные и в наше время: изящная, превосходно сделанная авторучка, миниатюрный радиоприемник, вкрапленный в кристалл, переливавший всеми цветами радуги, куски каких-то очень прочных и хорошо выработанных тканей из новых сортов искусственного волокна, какие-то сверхароматные сигареты и другие мелочи. На некоторых из них красовались марки преуспевающих американских фирм, из чего можно было заключить, что им предстояло процветать и благоденствовать по крайней мере еще сто лет.

Особое внимание исследователей привлекли капсулы с катушками тончайшей проволоки. Физики быстро пришли к выводу, что катушки содержат электромагнитную запись.

Интерес к аппарату то затухал, то вспыхивал с новой силой. Ежедневные сводки о работах по его исследованию продолжали волновать публику, но сообщение о смерти Генри Гомперса вызвало такую бурную реакцию, которую можно было сравнить только с шумом, произведенным показом первого из фильмов, найденных в аппарате Гомперса.

Фильмы начинались с обращения, начертанного на аппарате:

«Предкам нашим, людям всей Земли, жившим задолго до нас!..»

Фильмы не представляли собой чего-то цельного, скрепленного единым сюжетом или темой. Это были скорее отрывки, как бы отдельные зарисовки. Снятые экономно, с расчетом в малом объеме сосредоточить многое, они крупными мазками, подчас с нарочитой помпезностью показывали удивительные полупрозрачные строения на берегу тихих лагун, обрамленных тропической растительностью; орошенные пустыни; освоенные человеком приполярные области; великолепные исследовательские институты в джунглях; широкие, висящие в воздухе магистрали, по которым со скоростью самолета проносились каплеобразные, не имеющие колес машины. Некоторые фильмы изображали старт межпланетных кораблей, другие — торжественный момент их прибытия. Кадры, заснятые в гигантских светлых помещениях, наполненных машинами, работающими без участия людей, чередовались с кадрами, заснятыми в пультах управления грандиозных вычислительных центров, и, наконец, можно было увидеть отправление в прошлое аппаратов, подобных снаряду Гомперса. Все фильмы пространно комментировались, наглядно показывая, какой гармоничной, красивой и легкой стала жизнь человека после того, как во всем мире восторжествовала свободная инициатива и любой человек мот? без труда находить источник своего бизнеса. Широкое применение термоядерной энергии позволило изменить лицо Земли, использовать все ее богатства и богатства ближайших планет. Победил принцип свободного предпринимательства, и все страны мира добровольно объединились под флагом Соединенных Штатов всей Земли, приняли американский образ жизни, отвечающий в наибольшей степени общечеловеческому прогрессу.

Как только первые фильмы были продемонстрированы членам комиссии, Николай Николаевич Железов от имени советских ученых сделал официальное заявление, самым категорическим образом требуя не допустить распространения подозрительных «документов из будущего», так как аппарат, обнаруженный на ферме Вейса, не может быть посланцем XXI века. Через час после опубликования этого заявления нижний холл нашего отеля напоминал съемочный павильон киностудии. Вспыхнули осветительные приборы, заработали телевизионные и киносъемочные камеры. С держателей, напоминающих колодезные журавли, свесились микрофоны. Сотни корреспондентов вооружились авторучками, фотоаппаратами и портативными магнитофонами — началась пресс-конференция главы советской делегации ученых.

Отстаивать нашу точку зрения было нелегко. Вопросы сыпались самые разнообразные, подчас довольно каверзные и нередко провокационные. Корреспонденты, жаждущие сенсационных сообщений, добивались только одного — выведать, какой мы обладаем информацией, почему именно наша делегация пришла к такому выводу.

— Я слышал, господин Железов, — спрашивал представителе лондонской «Дейли телеграф», что вы в самом начале исследований аппарата Гомперса были удивлены, почему в сохранившихся его частях не обнаружили никаких принципиально новых для нас материалов. Не это ли послужило причиной вашего заявления?

— Нет, не это. Я действительно в свое время заметил, что сто лет прогресса не сказались на материалах этого аппарата, как не сказались, нужно заметить, на строе языка. Но не в этом дело, господа. Мы с вами находимся в отеле, построенном не менее ста лет назад. Не так ли?

— Сто двадцать семь, — выкрикнул кто-то из толпы.

— Ну вот, видите, время не малое, и все же, если не считать пластмасс, мы до сих пор пользуемся главным образом теми же материалами, что и строители этого отеля. Не исключено, что через сто лет люди будут употреблять подобные же материалы, хотя и в новых комбинациях. Дело обстоит гораздо сложней, серьезней. Нас всех стараются убедить в том, что движение человечества по пути прогресса должно прекратиться. Кто-то усиленно стремится сказать: «Время, назад!» Не выйдет, господа! Это не удастся никому.

Такой ответ Железова пришелся многим не по вкусу. Вопросы ставились все более и более резко. Большинство представителей печати допытывались, есть ли у Железова научные, подчеркивалось, научные, а не декларативные доказательства, подкрепляющие заявление советских ученых.

— Есть! И самые веские, — уверенно отвечал Железов. — Ряд проблем, решение которых сегодня еще недоступно физике и математике, с успехом решаются наукой о развитии человеческого общества. Рассмотрим создавшуюся ситуацию. Все мы были поставлены перед фактом — среди нас появился человек, утверждавший, что он посланец XXI века. Мы оспариваем достоверность этого обстоятельства и считаем, что такое появление инсценировано (шум среди корреспондентов, отдельные выкрики одобрения). Да, да, инсценировано! Гомперс не был посланцем наших потомков уже потому, что он не принес никаких вестей из будущего. Законы общественного развития непреложны. Человечество движется к коммунизму, и никто не в силах опровергнуть этого научного предвидения, никто не в силах остановить неумолимого хода истории. Нелепое утверждение, содержащееся в ловко состряпанных фильмах, что коммунизм якобы изживет себя, что люди вернутся к своему мрачному прошлому — капитализму, лучшее доказательство того, что аппарат, очутившийся на ферме Вейса, не побеждал время, а был изготовлен с целью ввести в заблуждение мировую общественность.

Собственно, на этом закончилась наша миссия, как членов научной делегации Советского Союза. В Мэрилендской комиссии мы оказались в меньшинстве и вскоре покинули Соединенные Штаты. Однако заявление нашей делегации сыграло свою роль — через полгода после событий на ферме Вейса на электрический стул должен был сесть некий Майкл Эверс, обвинявшийся в убийстве… Генри Гомперса.

Произошло это вот как.

Майкл Эверс, по американским понятиям, сделал головокружительную карьеру, сумев за два года из провинциального учителя физики превратиться в человека, «стоящего» миллион долларов.

Нужно сказать, что процесс Эверса не получил достаточно широкой огласки. До сих пор не известны все его соучастники и тем более его крупные покровители. Общественность и сейчас не знает, кто именно финансировал это тайное рекламное предприятие невиданного масштаба и поражающей наглости. Идея Эверса не могла не прельстить крупных заправил американского бизнеса. Эверс, как видно, сумел внушить своим покровителям, что у капитализма нет целеустремленных идей, присущих социализму. Поэтому затея Эверса показалась заманчивой, и «рекламный ролик», обильно смазанный долларами, завертелся. Детали аппарата заказывали в разных местах, собирали аппарат тщательно подобранными людьми, съемки «документальных» фильмов производили в специальной закрытой студии. Эверс довольно ловко задумал уничтожить оболочку аппарата, представив дело таким образом, будто «перелет» из будущего не вполне удался.

На какое-то время Эверсу удалось ввести в заблуждение общественность и многих ученых, но как только мир узнал о заявлении советских ученых, началось крушение авантюристической затеи Эверса.

Уже после нашего отъезда из Штатов в Мэрилендской комиссии (она продолжала заседать, игнорируя наше определение) произошли события, предсказанные Железовым. На одно из заседаний пришла группа рабочих фирмы «Кемикал-прогресс» и продемонстрировала образчик темно-синей стекловидной пластмассы. Искрящаяся в своей толщине чешуйками металла, она обладала свойством гореть точно так же, как оболочка снаряда, предназначавшегося для рекламы американского образа жизни.

Рабочие заявили, что они готовили дольки оболочки, мало интересуясь, для чего эта оболочка предназначается, но когда прочли заявление советских ученых, когда им стало ясно, что они невольно стали соучастниками наглого обмана, они явились в международную комиссию.

Вскоре комиссию посетили специалисты электроники, создавшие аппараты микрозаписи; токари, обрабатывающие торцы прозрачного цилиндра; ткачи, трудившиеся над образцами великолепных тканей, — словом, почти все изготовители эверсовского реквизита.

Так была разоблачена авантюра. Делегации ученых постепенно разъезжались по домам, отчетливо поняв, в какое неприятное положение они попали, не покинув США вместе с советской делегацией.

Что касается молодого человека, сыгравшего свою трагическую роль в этой истории под именем Генри Гомперса, то он пошел на авантюру, отчаявшись найти свое место в стране «неограниченных возможностей», не имея средств к существованию. Доверив себя проходимцу Эверсу, Гомперс прошел тренировку, убедился, что даже длительное пребывание в скафандре безвредно, и согласился на отвратительный эксперимент, появившись в прозрачном цилиндре на ферме Вейса. Гомперс знал, как должен был разыгрываться фарс, но только не знал, что Эверс решил отравить его, дабы избавиться от слишком опасного свидетеля.

Ферма Вейса уже давно не была фермой. Купленная у разорившегося фермера, она служила прикрытием темных дел Эверса. В сарае для сельскохозяйственных машин задолго до появления в Мэриленде «посланца будущего» проводились подготовительные работы, позволившие имитировать «прилет» из XXI века. Управление всеми операциями во время сенсационного появления «отважного потомка» проводилось Эверсом по радио. До самого последнего момента, до подхода к аппарату Ивана Федоровича Колесова, Гомперс слушал команды Эверса, но он не знал, что в это время Эверс уже нажал кнопку на пульте, что уже сработала управляемая по радио система и из маленького баллончика в скафандр стало поступать отравляющее вещество с длительным, скрытым периодом действия.

И все же Эверс не попал на электрический стул. Помогло ему, конечно, не то, что он уничтожил взрывами подпольные приспособления, устроенные им на ферме Вейса, и не то, что подкупленные эксперты гибель Гомперса квалифицировали как «несчастный случай», а то, что Эверсу помогли высокие покровители, стоявшие за его спиной. Капитализм, как и подгнивший товар, особенно нуждается в рекламе, а Эверс показал себя незаурядным делателем рекламы. Теперь, говорят, он подвизается в качестве советника бюро пропаганды.

Ярослав Голованов

ПОБЕДА АЛЬБРЕХТА ДЮРЕРА

Научно-фантастический рассказ

Рис. Б. Диодорова и Г. Калиновского

К сожалению, я не могу рассказать, как попал ко мне дневник молодого биолога Курта Шлезингера, потому что судьба этого дневника и некоторых других документов, полученных из ФРГ, тесно переплелась с судьбами многих других людей, имена которых, как и подлинное имя автора дневника, я не могу сейчас назвать.

Перевод этого дневника публикуется с небольшими сокращениями.

1 февраля. Мне всегда казалось, что я хорошо помню его, хотя мне было всего пять лет, когда я видел его в последний раз. Наверное, потому, что это имя — Отто фон Вальден — так часто повторялось в нашей семье, я невольно связал его с неким, мною же созданным образом, неумело собранным из полузабытых, обрывочных воспоминаний детства. И вот сегодня, переступая порог кабинета своего будущего шефа, я увидел совсем другого человека, совершенно непохожего на «моего» Отто фон Вальдена.

Он понравился мне сразу. Высокий, стройный, с яркими голубыми глазами и гладко зачесанными назад пепельными волосами, этот человек являл собой пример нестареющего мужчины. Он крепко двумя руками пожал мне руку.

— Курт! Мальчик мой! Ну, вот ты и приехал… — Я чувствовал по голосу, что он взволнован. — Подумать только! Сын моего друга, маленький Курт, — уже взрослый мужчина! Как бы порадовался, глядя на тебя, Генрих…

Естественно, что мы начали разговор с воспоминаний об отце. Вальден рассказал мне о естественном факультете в Кельне, который он окончил вместе с моим отцом, о годах первой мировой войны, когда их пути разошлись, и о новой встрече в Нюрнберге в 1932 году, и о новой войне.

— О, мы многое пережили, Курт. Генрих Шлезингер был хорошим отцом, примерным мужем и настоящим немцем. Не забывай его, мальчик… Если бы Гитлер был чуточку поумнее, он не посылал бы таких людей, как твой отец, в это восточное пекло. Впрочем, не будем тревожить прошлое… Расскажи-ка лучше, как ты живешь?

Он долго расспрашивал меня о маме, вспоминал наш старый дом, вечера в большой гостиной, когда мама играла Бетховена, сонату фа-минор, которую так любил отец…

Вальден опять заговорил об отце. Я сказал, что плохо помню его. Действительно, с конца 1940 года отец редко бывал дома. Он приезжал всегда неожиданно, иногда ночью. Помню, как я боялся серебряного черепа на рукаве черного отцовского мундира. Череп с двумя костями крест-накрест. Отца убили в Польше, в самом начале сорок пятого. Подробностей мы так и не узнали. Известно только, что погиб он в каком-то секретном лагере во время восстания заключенных.

— Я все знаю, мальчик, — нахмурившись, перебил меня Вальден. — Это чудовищная нелепость. Мундир СС — шелуха, дешевая упаковка… Генриху нужны были деньги, аппаратура, лаборатории. А он должен был работать в этой смрадной дыре в окружении банды славянских дистрофиков… А главное, все эти лаборатории и деньги нужны были не в сорок четвертом, когда нашим единственным утешением было «Gott mit uns» на солдатских пряжках, а ровно на десять лет раньше, когда эта тупая свинья Геринг назвал его и меня «фантазерами», полагая, что самое важное для величия рейха — это танки и бомбардировщики…

Наконец мы заговорили о моей будущей работе. Вальден подтвердил, что будет рад принять меня в свой институт.

— Курт, ты увидишь здесь немало такого, что может показаться тебе странным, ненужным, рассчитанным на дешевый эффект. Не торопись с выводами, мальчик. Ты еще очень молод, и узнать тебе предстоит немало. Мне нужны не только умные помощники, но и настоящие друзья, — с грустной улыбкой проговорил он. — И, может быть, добрые друзья даже больше, чем умные помощники…

12 февраля. Целыми днями пишу. Заполняю какие-то пространные анкеты, подписываю туманные инструкции, правила и расписки, запрещающие поездки за границу, общение с иностранцами и разглашение каких-либо фактов, связанных с работой. Впрочем, я готов подписать еще сотню бумаг, лишь бы скорее приступить к работе. Правда, в отпуск я собирался съездить к тете Лотте в Дрезден. У нее теперь новая квартира, она давно приглашала меня погостить и полюбоваться «Сикстинской мадонной», вернувшейся из России. Но Дрезден — это ГДР.

Нельзя так нельзя. У меня есть работа, а работа в наши дни важнее мадонны.

И вот, наконец, все позади. Сегодня я первый раз попал в лабораторию. Она помещалась на новенькой, тихой, тенистой улочке, еще не пропахшей бензинной гарью. Светлый двухэтажный домик лаборатории меньше всего походил на научный центр. К нему примыкал высокий глухой забор, из-за которого выглядывали густые кроны старинных лип. А через пятнадцать минут я увидел их корни. Шеф в белоснежном халате и шапочке шагал рядом со мной по маленькой липовой аллее.

— Сегодня только первое знакомство, беглый осмотр. Смотри, удивляйся и не задавай много вопросов. Все вопросы — завтра. Тебе будет интересно выслушать ответы, а мне — узнать первые впечатления…

Первые впечатления. В одной из комнат в небольшом металлическом ящике я увидел шевелящуюся серую массу, которую принял вначале за скопление каких-то жуков. И лишь подойдя ближе, я понял, что это мыши. Сотни мышей, не превышающих по своим размерам канцелярской скрепки. Нет, это были не крохотные розовые детеныши, а взрослые сверхкарликовые мыши с хвостом не толще иголки.

— Для таких мышей у нас есть и соответствующие кошки, — улыбнулся фон Вальден, подводя меня к следующему стенду.

В одной из клеток я действительно увидел мохнатых существ, напоминавших елочные игрушки. Их трудно назвать кошками, хотя это, бесспорно, были кошки — очаровательные, ласковые, десятисантиметровые кошки. Они чуть слышно мурлыкали, когда шеф гладил их пальцем и почесывал за ухом спичкой.

Весь корпус был наполнен всевозможными карликами. Некоторые из них воспринимались просто как детеныши и не поражали воображения. Другие были прямо-таки восхитительны. Трудно даже представить себе лошадь, которую можно посадить в чемодан, или датского дога, способного уместиться в коробке из-под ботинок. Иногда казалось, что все это какая-то оптическая шутка, будто кто-то держит перед твоими глазами перевернутый бинокль. Я еще не пришел в себя после всего увиденного, когда Вальден весело предложил:

— Не хочет ли наш Гулливер предпринять второе путешествие?

Я был уже несколько подготовлен к чудесам, но, согласитесь, курица, доходящая вам до пояса, может вызвать возглас изумления. Здесь было особенно много птиц: воробьев, превышающих по размерам ворон, и ворон величиной с кондора. Тут были и гиганты млекопитающие, но не столь потрясающих размеров.

— А вот наша гордость, — сказал Вальден, подведя меня к стеклянному шкафу, внутри которого рядом с белыми фарфоровыми радиаторами белели два продолговатых мешка. — Пари, что ты не догадаешься, что это такое? А? Это яйца муравьев! Скоро мы увидим новое чудо…

Но самое необычайное ждало меня впереди, в так называемом корпусе И, том самом, где мне предстояло работать.

О нет, здесь перед моими глазами был уже не бинокль, а какое-то странное кривое зеркало. Я видел крыс с нормальными головами и сморщенными крохотными туловищами; собак с лапами толщиной не более карандаша, которые не могли даже удержать их тела; свирепого нильского крокодила, хвост которого превосходил длину туловища раза в четыре. Это была сумасшедшая пляска размеров и пропорций. Казалось, все эти животные были созданы природой в припадке какого-то безумия.

Откровенно говоря, обитатели корпуса N произвели на меня тягостное впечатление. Я шел домой пешком, стараясь осмыслить все виденное в лабораториях фон Вальдена.

Все «чудеса» сводились, собственно, к воздействию на рост и развитие животных. Сначала изменения отдельных частей тела особи происходило пропорционально, затем — непропорционально. Но каким образом можно все это сделать?

Дома я лег в постель, захватив с собой несколько надоевших университетских учебников. Кажется, ты знаешь их наизусть, помнишь, на какой странице какая фотография и схема. Но когда надо что-то вспомнить, оказывается, что помнишь все, за исключением того, что тебе нужно. Итак, карлики и великаны…

Тысяча семьсот лет назад Клавдий Гален, сын великого скульптора Никона, опроверг мнение Аристотеля о том, что мозг есть железа, выделяющая слизь для охлаждения организма при работе сердца. Но слизь существовала, и Гален нарек создателем ее маленькую железу — гипофиз. Двенадцать веков спустя знаменитый Андреас Везалий подтвердил это в своих трудах. Прошло еще около сотни лет, прежде чем медики пришли к выводу, что гипофиз и слизь не имеют ничего общего, — Но тогда зачем он существует? Уиллс считал, что гипофиз выделяет спинномозговую жидкость, Мажанди — что он поглощает ее. Мнений было столько же, сколько анатомов. И лишь в конце прошлого века француз Пьер Мари раскрыл тайну загадочной железы. Гипофиз — крохотный кусочек нашей плоти, вес которого едва превышает полграмма, управляет ростом. Он выделяет матотропный гормон, влияющий на размеры всех органов и тканей тела. Ведь гипофизарный нанизм, рождающий карликов и гигантизм — его противоположность; акромегалия, при которой непропорционально увеличиваются отдельные части тела; хондродистрофия — страшный недуг, задерживающий рост конечностей, — все они имеют один корень — нарушение функций гипофиза. Собаки корпуса N — хондродистрофики? Но ведь это сенсация! Шефа можно назвать «королем гипофиза»: он сумел подчинить себе никем еще не побежденную железу! Друг моего отца совершил переворот в науке!

13 февраля. Мое восторженное настроение, вызванное накануне осмотром лабораторий института экспериментальной биологии, не улеглось и к утру, когда я вновь встретился с шефом. На все мои восторги Вальден отвечал добродушной отеческой улыбкой. А когда я, блеснув медицинской эрудицией, выложил все свои догадки об открытии тайн гипофиза, он расхохотался.

— Я вижу, ты кое-что увез из Кельна, Курт. Поздравляю, поздравляю! Итак, ты говоришь «ручной гипофиз»? Неплохо, Для газетного заголовка, — он стал вдруг серьезным. — Ты и прав и не прав. Бесспорно, матотропные гормоны влияют на рост. Ну, а что происходит в глубине гипофиза? Об этом твои учебники молчат. Что такое вообще матотропный гормон и почему именно он, а, например, не тиреотропный гормон, который также выделяет гипофиз, влияет на рост твоих рук и ног? Ах, уж эта мне старая школа, миллионы названий, за которыми полнейший вакуум. Ты слушал курс биофизики?

— Да, конечно. — По правде сказать, я был сбит с толку резким переходом шефа от улыбок к топу недовольного экзаменатора. Наверное, «да» прозвучало очень неуверенно, потому что шеф продолжал:

— Любое живое тело — это ткани, ткани состоят из клеток. Должно быть, в Кельне уже знают и, возможно, рассказывали вам, что клетка содержит ядро, а ядро, как считают некоторые, в том числе и я, несет, в свою очередь, хромосомы, в которых находятся гены.

Рост — это деление клеток. При этом происходит удвоение хромосом и генов. Миллионы и миллионы клеток «набиты» совершенно одинаковыми генами. Но процесс их удвоения может нарушаться, ген претерпевает изменения, мутирует…

— Шеф, — улыбнулся я, — очевидно, вы не взяли бы к себе в институт человека, которому надо объяснять, что такое мутация…

— Чудесно. — Я почувствовал, что Вальден увлекся собственным красноречием, и эта импровизированная лекция нужна теперь ему самому больше, чем мне. — Итак, — продолжал он, — если вам знаком этот термин, вы должны знать, что форма живого организма — продукт мутаций. Сильное изменение формы под влиянием мутантных генов обычно приводило к смерти. Я говорю приводило, потому что все эти процессы носили стихийный, случайный характер. Но и тогда уже многим было ясно, где надо искать ключ к созданию новых форм.

Гипофиз — один из многих аппаратов, посредством которого гены влияют на развитие. В наших руках огромные возможности направленных, рассчитанных и обдуманных изменений организма. — Вальден торжествующе поднял голову. — Можно лепить живое так же, как лепят из глины. И мы, биологи, научились бы делать это гораздо раньше, если бы не замыкались в своих кельях — лабораториях, набитых мышами и собаками, а почаще заглядывали к соседям. Я говорю о физиках. Гибрид двух наук мог бы принести невиданные плоды гораздо раньше…

Шеф то вскакивал из-за стола и взволнованно расхаживал по серому нейлону ковра, то присаживался на ручку моего кресла и, склонившись, шептал над самым моим ухом.

Его рассказ напоминал главы увлекательнейшего фантастического романа. Он говорил о каком-то Альбрехте. Сначала я подумал, что это кто-то из его научных сотрудников, но потом сообразил, что речь идет о машине. Я не понял до конца ее устройства. Очевидно, это была удивительная помесь электронного микроскопа с мощным генератором рентгеновского излучения. Уникальная аппаратура фокусировала поток рентгеновских лучей, который, подобно тончайшему хирургическому инструменту, оперировал ядра зародышевых клеток. Все это помещалось внутри сложнейшего универсального инкубатора, заменяющего яйца и материнскую утробу птицам и животным…

— Ты помнишь эти стихи, Курт? — неожиданно спросил фон Вальден:

Вот весь мой мир, вот — все:

Я воплотил

Все сокровенные желанья

В телесных образах.

Мой дух, тысячекратно разделенный,

Един во всех и в каждом из созданий…

— Откуда это, Курт, а?

— Кажется, Гёте… — сказал я.

— Да, Гёте писал о нас! Ведь мы воплотили все сокровенные желания в телесных образах… Хотя нет, еще не все… Сейчас мы воздействуем лишь на некоторые признаки, но это только начало, — голос Вальдена звенел. — Мы сможем создать совершенно новые формы живых существ, да простит мне господь эти слова… Человек! Разве так уж рационально устроен он? Ты задавал себе когда-нибудь вопрос, зачем сейчас человеку нужны брови, например, или ногти на ногах? Если потребуется, я смогу создать новое лицо человека, — лицо рационально сконструированное, с глазами, поднятыми выше лба, с одной ноздрей (а почему, собственно, их должно быть две?), с рассчитанными акустиками ушными раковинами, способными улавливать ультразвуки. Ты представляешь себе сонату фа-минор Бетховена в переложении на ультразвук?

— Вы мечтаете создать чудовище?! — воскликнул я.

— Красота человека?.. Да есть ли понятие более условное? — Вальден презрительно усмехнулся. — Привычка, не больше. Жаба, очевидно, считает Аполлона уродом. Для того чтобы сравнивать, нужен эталон. Расстояния мы измеряем в метрах, радиацию — в рентгенах, а красоту? Венера Милосская? Ну, а почему, собственно, Венера? А если даже и Венера, то как сравнивать? Дело не в красоте, Курт! — Он опять перешел на быстрый взволнованный шепот. — В наших руках будет великая сила: мы сможем направленно изменять себе подобных. Если бы нас поняли в тридцать четвертом, то в Германии уже была бы настоящая новая раса арийцев. И тогда бы не потребовалось измерять циркулями череп для определенния его чистоты…

— Новая арийская раса? — перебил я шефа.

— Конечно! Но теперь не те годы. Само понятие чистоты расы так загажено этими молодчиками Розенберга и Геббельса, что трудно говорить об этом всерьез. Но… Годы идут, времена меняются, и нужно вынуть руки из карманов, как любил говорить твой отец, нужно работать.

16 августа. Странное чувство владело мною все это время. Меня очень увлекала работа, и, забыв обо всем, я засиживался вечерами в лабораториях корпуса N. Но в те немногие свободные вечера и воскресные дни, которые у меня оставались, я старался взглянуть на себя со стороны, осмыслить не процесс своей работы, не технику, а… — может быть, это чересчур громко сказано — ее философское содержание. И невольно вспоминался тот откровенный разговор с шефом, когда он предсказывал будущее своих открытий.

Вальден — расист? В это нелегко было поверить, а еще труднее совместить с его репликами в адрес Геббельса и Розенберга. Как-то, когда он был в нашей лаборатории, разговор зашел о новых сообщениях из США, в которых описывались бесчинства американских расистов в южных штатах. Вальден поморщился и сказал: «Не понимаю, как серьезные люди могут заниматься такой ерундой». Расист не может так сказать. И потом он слишком большой ученый, чтобы скатиться до расизма. Очевидно, он вкладывает в понятие расы какой-то свой, не совсем верный или, по крайней мере, не общепринятый смысл. Да и как можно сравнивать его с этими гитлеровскими маньяками, его, знатока поэзии и живописи, коллекционера гравюр Дюрера, человека, который плакал на концертах Бетховена… И, конечно, это счастье для любого молодого биолога работать под руководством такого ученого…

И я работаю. Работаю и учусь. Оказалось, что знания одной биологии и медицины мало для сотрудников корпуса И тем более, что теперь в моем ведении находился «Альбрехт». Рассказывают, что таких аппаратов в институте несколько и тот, что стоит у нас, — еще не самый большой. Каковы же тогда другие?

Когда меня впервые подвели к «Альбрехту» низко гудящей громаде, занимающей половину просторной комнаты,=- я подумал, что и через десять лет не смогу управлять им: сотни кнопок, тумблеров, рубильников, созвездия разноцветных лампочек, экранов, ряды блестящих штурвальчиков, окруженных непонятными загадочными табличками: «питание внешнего контура», «фокусировка у-фона», «блок частотных модуляторов» — все это было знакомо мне не больше китайской письменности.

А теперь я уже спокойно сижу в кресле оператора перед бледно-зеленым экраном ЦЭМа (центрального электронного микроскопа) и уверенно нажимаю на кнопки. Конечно, все это пришло не сразу. Мне много помогали и сам шеф, и Гуго, и Марта.

Гуго Боцке — седой молчаливый человек. Из него еще можно выжать несколько слов о работе, но о себе — никогда-За полгода совместных трудов я не узнал даже, где он живет, женат ли, как попал в институт. Он отлично разбирается в электронике и физике, но биологию знает слабо. Вдвоем мы представляем неплохой «мозговой сплав». Как-то он менял триоды в «Альбрехте». Через маленький лючок с трудом пролезала рука, и он закатал рукав халата. Я увидел длинный шрам, изуродовавший запястье.

— Уж не Адольф ли постарался? — спросил я, указывая на шрам. Адольф — это наш длиннохвостый крокодил. Существо злобы неимоверной.

— Адольф, — мрачно ответил Боцке. — Но не тот Адольф, о котором ты думаешь. Это «сувенир» из Севастополя.

Так я узнал, что он был на русском фронте. А больше, пожалуй, я ничего и не знаю о нем.

— Если и дальше у тебя пойдет так гладко, — сказал мне Гуго в другой раз, дружески похлопав по плечу, — ты угодишь в корпус S.

Но сколько я ни пытался расспрашивать, что это за корпус, он отмалчивался. «На сто марок больше», — это все, что мне удалось узнать.

И все-таки, несмотря на его угрюмость, я чувствую, что он неплохо относится ко мне. Во всяком случае, лучше, чем к Марте.

Откровенно говоря, я не понимаю Марту. Может быть, потому, что еще мало знаю ее. Через месяц после того, как я впервые переступил порог корпуса N, Марту, эту двадцатидвухлетнюю девчонку, Вальден послал в Чикаго. Там происходил конгресс энтомологов, и Марта повезла туда наших муравьев. Ведь они действительно вылупились! Ганс и Герман — длиною 180 сантиметров!

На этот раз шеф изменил себе: впервые за всю историю института (так говорил Гуго) за наш высокий забор вышло в мир одно из детищ Отто фон Вальдена — сверхгигантские муравьи. Правда, институт остался в стороне: муравьи уехали за океан под вывеской новых работ ассоциации энтомологов ФРГ, хотя ни один энтомолог во всей Федеративной республике не имел абсолютно никакого понятия, откуда они, собственно, появились.

Так вот, Марта повезла Ганса и Германа. Шум поднялся необыкновенный. «Дер Штерн» посвятил нашим питомцам половину номера. Ганс (он чуть больше) угодил на обложку «Лайфа», муравьев показывали по телевидению. Кстати, во время передачи Ганс перекусил какой-то кабель и чуть не сорвал всю демонстрацию. С ним было немало хлопот еще в Нюрнберге. Он, едва успев вылупиться из яйца, отодвинул засов своей клетки и кинулся на лаборанта. Муравья загнали обратно при помощи двух огнетушителей.

Конгресс встретил наших муравьев восторженно, хотя доклад, который Вальден написал для старичка энтомолога, главы нашей делегации, был сплошной «липой». Там говорилось о каких-то мифических методах дифференциальной селекции, но ни слова не было сказано о работах фон Вальдена и «Альбрехте», которому Ганс и Герман были обязаны своим рождением.

Через месяц Марта привезла муравьев обратно. Газетный бум стих, и муравьи снова перекочевали за забор на Рихардштрассе, в наш корпус. Марта кормила их говядиной, вареным картофелем и следила за тем, чтобы они не согнули прутьев решетки, толщина которых позволила бы держать в ней льва.

Это и было ее основным занятием. Насколько я понял, Марта не знала толком ни физики, ни биологии. Всякой творческой работе она предпочитала чисто техническую. Она обожала статистику, любила вычерчивать графики и диаграммы, вести всякую официальную документацию, которая нам только мешала. Она была любопытна, но не любознательна. Ее интересовало решительно все, за исключением нашего дела: мои знакомые и те, кто звонят мне по телефону; и что я думаю о предложениях Москвы по разоружению; и как мне нравится последнее выступление американского президента. Очевидно, это ее любопытство и равнодушие к нашей работе и раздражало Боцке, да и меня немного. Я не совсем понимал шефа, который приглашал ее на все наши научные консилиумы: пользы от нее не было никакой. Быть может, Вальден просто не хотел обижать «фрейлен Марту», как он с неизменной почтительностью называл ее. О, у нашего шефа можно учиться не только биологии, но и «старым, добрым» правилам хорошего тона!

3 ноября. Однажды, когда фон Вальден пришел в нашу лабораторию, я спросил его, почему он назвал свой аппарат «Альбрехт».

— А разве ты не знаешь, — удивился он. — Нюрнберг — родина великого Альбрехта Дюрера. Одного из тех немногих художников, который до тонкости знал пропорции живого тела. Ты читал его «Книгу пропорций»? Обязательно посмотри. А помнишь «Адама и Еву»? Это гениально!

— Шеф, а что вы говорили о Венере Милосской? — напомнил я.

— О, ты не понял меня, — недовольно поморщился фон Вальден. — Это трудно объяснить. Для Дюрера не существовало абсолюта красоты. Я чувствую, что в слово «искусство» он вкладывал нечто иное, чем его современники, да и потомки. Дюрер говорил: «Искусство заключено в природе, кто может, тот извлекает из нее искусство и владеет им». И разве то, что делаем мы с помощью нашего «Альбрехта», — не искусство? Ведь все возможное уже заключено в природе, в недрах зародышевой клетки, и именно наш «Альбрехт» извлекает из нее то, что мы хотим.

— А что «он» делает в корпусе S? — совершенно неожиданно для самого себя спросил я.

Шеф резко повернулся. Его яркие голубые глаза на секунду впились в мое лицо.

— В корпусе S «Альбрехт» тоже делает то, что мы хотим, — медленно, с расстановкой проговорил он.

Несколько недель Вальден не напоминал мне об этом разговоре. Я тоже молчал, и вот сегодня он вызвал меня к себе. Первое, что я услышал от него, было:

— Курт, с сегодняшнего дня вы переходите на работу в корпус S.

Он похвалил мои отчеты по крысам-головастикам (вес их головы составлял 38 процентов общего веса), отметил, что я в совершенстве владею техникой операций на «Альбрехте», и выразил надежду на то, что и в будущем мои дела пойдут не хуже.

— К тому же рад сообщить вам, что ваше жалованье с сегодняшнего дня увеличивается на сто марок, — добавил он.

— Благодарю, шеф, — ответил я. — Но что я должен буду делать?

— Ваша новая тема: режимы кровообращения коры головного мозга.

— Опять крысы?

— Нет. Но работу с крысами не забывай. Она тебе еще пригодится… Впрочем, ты знаешь, что я люблю сюрпризы и не люблю предварительных объяснений. Вопросы потом.

Он отложил в сторону бумаги, лежавшие перед ним на столе. Я заметил среди них мою анкету. В графе «Род занятий отца», там, где я написал «биолог», рукою шефа было добавлено: «группенфюрер СС». «Зачем?» — подумал я, но промолчал.

Корпус S стоял на берегу маленького пруда, окруженный со всех сторон пышной зеленью липовой рощи, в листве которой белели изоляторы линий высокого напряжения. «Значит, — подумал я, — и здесь есть свой «Альбрехт»: высокое напряжение питало конденсаторы фокусировки.

Я не ошибся. В первой комнате, вернее, зале я увидел уникальный аппарат. Он был больше того, на котором я работал. Перед главным пультом управления было два кресла. Я сразу заметил, что и сам пульт был снабжен какими-то дополнительными ручками управления, назначение которых было мне неизвестно. Я сказал об этом шефу.

— О, это пустяки, — ответил Вальден. — Да первое время тебе и не нужно будет работать на «Альбрехте».

Мы прошли длинным темноватым коридором, в котором за маленьким столом сидел какой-то здоровенный детина в белом халате. Увидев шефа, шедшего впереди, он встал. Мы молча прошли мимо и остановились перед дверью, застекленной белым матовым стеклом. Из-за двери раздавался какой-то писк, напоминающий щебет зеленых попугайчиков. Вальден оглянулся на меня и улыбнулся, затем открыл дверь и остановился на пороге.

— Добрый день, ребята, — весело поздоровался он.

Я услышал ответный писк и заглянул через плечо шефа. Картина, которую я увидел, останется в моей памяти до самой смерти. Просторная квадратная комната без окон была ярко освещена. В ней не было ничего, кроме большого белого письменного стола и целого ряда маленьких кресел у противоположной стены, напоминающих детские стульчики на колесиках. В креслицах я увидел живые человеческие головы, с интересом смотревшие на нас. В первую секунду мне показалось, что это какой-то фокус, что тела, принадлежащие этим головам, помещаются где-то внизу, под полом комнаты. Но это только показалось.

В креслицах сидели чудовищные существа. Большие взрослые человеческие головы принадлежали уродцам с телами двухгодовалых детей. Они пищали что-то, чего я не мог разобрать, улыбаясь и протягивая к нам тонкие птичьи лапки-руки.

Это было так страшно, что я почувствовал, как липкий холодный пот выступил на моем теле. Шеренга голов у стены дернулась и поплыла в сторону: я понял, что теряю сознание.

Чтобы не упасть, я схватил руками плечо шефа. Он обернулся, ободряюще похлопал меня по плечу:

— Ну, ну, Курт…

Очнулся я уже в другой комнате на диване, обтянутом белой клеенкой. Рядом в кресле сидел Вальден.

— Можете идти, — сказал он детине в белом халате, стоявшему у двери. Увидев, что я открыл глаза, он добавил: — Отлично, теперь мы можем поговорить.

Его голос звучал неторопливо и жестко, в нем уже не было так радовавших меня всегда отеческих нот.

— Вам надо лечить нервы, Курт Шлезингер! (Он впервые назвал меня по фамилии.) Я понимаю, это несколько необычное зрелище, но вы же мужчина. Успокойтесь и слушайте меня.

Я проглотил комок, сжимающий горло, и согласно кивнул головой.

— Вы помните одну из наших первых бесед? Я рассказывал о возможности переделки человеческого организма. Как видите, эта возможность оказалась действительностью. Мы говорили тогда о расе арийцев. Вырастить новую расу — задача сегодня невыполнимая. По целому ряду причин, известных всем, кто читает газеты. Невыполнимая и, если угодно, ненужная. Теперь я почти убежден в этом. Почти. Но то, что вы видели, — не забава. Я буду абсолютно откровенен. Надеюсь, вы оцените это, а впрочем… Вы, конечно, помните расписки о сохранении тайн. Это не мои тайны, они принадлежат государству. Итак, вы слышали что-нибудь о «Литл-бэби»?

Я отрицательно покачал головой.

— «Литл-бэби» — одна из статей импорта ФРГ, — улыбнулся фон Вальден. — Баллистическая ракета среднего радиуса действия может быть оснащена водородной головкой и еще чем угодно. Над ней бьются уже лет восемь, но она упорно не желает лететь туда, куда ей нужно лететь: система управления искажает корректировку на активном участке траектории. Кроме того, специалисты считают, что эта система вообще неустойчива и легко может выводиться из строя направленными радиопомехами. Впрочем, вы все равно в этом ничего не понимаете. Короче, аппаратура — дрянь! И я предложил заменить приборный отсек кабиной пилота. Но этот пилот должен занимать не больше места, чем занимают сегодня гироскопы и интеграторы ускорений. Это требование ракетчиков. И за точным его выполнением следит фрау Марта. Что делать, Курт, тот, кто платит, имеет право требовать. Совершен принципиально новый шаг в истории человеческого прогресса: раньше человек строил машины для себя, теперь мы строим человека для машины! Ты можешь себе представить самоходную пушку с детскую коляску или подводную лодку в полтора метра длиной? — его голос звучал торжествующе. — Они не будут управляться приборами. Ты биолог и знаешь — человека нельзя заменить прибором. В них будут люди!

Десять лет я пробовал растить карликов, и ничего. Полный провал. «Альбрехт» рождал идиотов. Я отступил: оставил нетронутой голову и уменьшал тела. Я написал свою «Книгу пропорций» и проверил ее сначала на крысах, потом… И вот результат: эти ребята отлично соображают. Правда, иногда у них бывают обмороки, что-то с кровообращением коры головного мозга… слишком слабенькое сердце…

— Но ведь они люди, — одними губами прошептал я.

— Они трупы! Мы получаем их в больницах, где делают аборты ранее облученным женщинам. А потом их выращивает мой «Альбрехт». И если бы не он, они бы вообще не существовали.

Он еще долго говорил о непревзойденном соотношении веса мозга к весу тела этих несчастных, об опытах по сокращению количества потребляемого ими воздуха, о шарнирных манжетах, поддерживающих головы, тяжесть которых не может выдержать тонкая шея…

Он говорил, и я слышал его слова, но они летели как-то мимо меня, не задевая сознания. Просто всем этим словам уже не было места в моем мозгу, переполненном невыразимым кошмаром. Что-то подобное я испытывал в детстве, когда был тяжело болен и в бреду падал в какие-то бездонные раскаленные пропасти; падал один, маленький и брошенный всеми. Тогда я плакал, кричал в бреду, и мама успокаивала меня, гладя по голове… Может быть, и теперь надо просто закричать на этого человека, человека, который не может говорить того, что он говорил. Он, друг моего отца… Если бы был жив отец!.. Отца убили, убили в секретном лагере… А может быть, и отец?.. Это ужасно, все ужасно… Крошечные мыши, которых фон Вальден воспевал стихами Гёте, мечты о людях с ультразвуковыми ушами, шпионаж Марты, бессмертные полотна Дюрера и эта страшная машина, которую он назвал именем великого художника… Я вдруг отчетливо вспомнил автопортрет Альбрехта Дюрера и выражение его глаз. Они пристально смотрели на меня, смотрели в мои зрачки, вопрошая и требуя…

Последующие события становятся известными из материалов специальной комиссии, начавшей свою работу 5 ноября, двумя днями позже последней записи в дневнике Шлезингера.

Курт сдавал дела в лаборатории корпуса N. Гуго Боцке утверждает, что, выходя из лаборатории, он видел фон Вальдена, который сидел за столом, просматривая новые графики Шлезингера по крысам-головастикам. Шлезингер стоял у окна, глядя на шефа. Кроме них, в комнате никого не было. Буквально через минуту после того, как Боцке вышел из лаборатории, Марта, находившаяся в соседнем помещении, услышала пронзительный крик. Вбежав в лабораторию, она увидела распахнутую дверцу клетки и фон Вальдена, который, прикрыв лицо локтем левой руки, пытался правой ударить пресс-папье кидающегося на него Ганса. Лапы гигантского муравья скользили по кафельному полу, и он никак не мог дотянуться до лица фон Вальдена. Шлезингер рассказал, что Марта на миг остолбенела, затем, выхватив откуда-то из-под халата маленький браунинг, выстрелила в упор в глянцевитую голову Ганса. Но за секунду до этого синевато-черные, как вороненая сталь, челюсти муравья с хрустом вонзились в аккуратно подстриженный затылок шефа.

6 ноября Курт Шлезингер был арестован и привлечен к следствию по делу о смерти доктора Отто фон Вальдена.

Александр Колпаков

И ВОЗГОРИТСЯ СОЛНЦЕ

Научно-фантастический рассказ

Рис. А. Колли

Михаил Соколов должен был вы-к 78-й секции Космотрона, но задержался в диспетчерской башне, ожидая вызова Дайна.

Дежурный фотоэнергетик Цыба, длиннорукий, нескладный, но удивительно подвижный парень, работал одновременно на двух пультах. Кроме того, как человек общительный, он еще вел разговор с Михаилом.

Они говорили о Космотроне.

— Ничего у них не выйдет!.. — бубнил Цыба. — Ровным счетом.

Коротко прогудел сигнальный робот. Цыба кинулся к главному пульту. Некоторое время он молча нажимал разноцветные клавиши, направляя избыточную энергию в башни аккумуляции.

Меркурий — не зеленая лужайка под Эвенкором. Это там можно экспериментировать. Сколько влезет! А здесь…

Угловато повернувшись, он ринулся к другому пульту, чтобы погасить коронные разряды, голубым ореолом опоясавшие Концевой Параболоид.

Михаил улыбнулся:

— Брось хныкать… Прошлого не вернешь. Забудь о нирване.

Цыба вздохнул и промолчал. Он понимал, что сонному житью давно пришел конец. Бывало, на Меркурий годами не заглядывали гости с Земли, можно было спокойно дремать в диспетчерском кресле и думать о поездке на родину. А теперь вертись, как дьявол, едва успевая подавать энергию бесчисленным потребителям.

Соколов вплотную подошел к обзорной стене. К югу от башни на искусственной черно-коричневой равнине лежал ГАДЭМ, как сокращенно именовали Главную Автоматическую Энергоцентраль Дневной стороны Меркурия. Раньше здесь была маленькая научная станция: несколько фотоэлементных приемников, бронированный жилой купол, десятка два гелиоэнергетиков. Ученые не спеша изучали ритм деятельности Солнца. Спокойная, размеренная жизнь… Оживление наступало лишь к концу года: с Земли прибывала ракета, доставлявшая продовольствие и смену ученых. А потом все изменилось. Возник ГАДЭМ, город с тысячами «рабочих» — механоавтоматов, кибермонтажников, биороботов. С подземным поясом, где было все для жизни людей: комфортабельные жилища, плавательные бассейны, воздух, насыщенный запахом моря и степей, уголки субтропической зелени.

Сооружения ГАДЭМа улавливали энергию Солнца и запасали ее впрок.

Михаил перевел взгляд. Сотни фотоэлементных зеркал и леса колонн-волноводов придавали городу странное сходство с громадным судном, распустившим ярко сверкающие паруса; башни аккумуляции, где накапливалась энергия для Космотрона, напоминали утесы, мимо которых плыл этот корабль Вселенной. Но все подавлял размерами выходной раструб Космотрона, или, как его называли, Концевой Параболоид. Он парил в пространстве над ГАДЭМом, словно невесомый, нацелив свою гигантскую чашу в созвездие Весов — на Титан, спутник Сатурна, где создавался второй Космотрон.

Чудовищный дымный диск Солнца, выпустив багровые щупальца протуберанцев, изливал на Меркурий океаны света. Казалось, раскаленная поверхность планеты вот-вот вспыхнет. Но тем не менее снаружи кипела жизнь. Непрерывно прибывали грузовые автоматические ракеты. Едва коснувшись посадочной площадки, они лопались, как созревшие почки. Космотронные роботы тут же набрасывались на них, выгружая строительные машины, сложные сферические конструкции, охлаждающие установки, генераторы, вездеходы… Пустая ракета «складывалась», невидимый импульс включал ее двигатель, и она отправлялась в далекий путь к Земле. Другие роботы стаскивали грузы в громадные штабеля, словно холмы, высившиеся в окрестностях ГАДЭМа.

Строительство ГАДЭМа идет к концу. Энергию только подавай. Цыбе, конечно, не легко. Да и не только Цыбе. Взгляд Соколова блуждал по меркурианскому горизонту — расплывчатому, незаметно переходящему в черный фон небосвода. А мысли были обращены к далекой родине. Михаил думал о том, что за восемь лет работы на Ночной стороне Меркурия, где планетологи прокладывали трассу для Космотрона, он совсем отвык от Земли. Правда, иногда он испытывал смутное желание пройти по шумным улицам Эвенкора, встретить сверстников и знакомых. Но не настолько сильное, чтобы его осуществить. Огненные равнины Дневной стороны и ледяные пустыни Ночного Меркурия — весь этот мир, не имеющий ничего общего с земным, был ему ближе, роднее.

Временами Михаилу казалось, что нет и никогда не было уютной зеленой планеты Земля, что вырос он не на берегах Енисея, а на сожженных Солнцем плоскогорьях, с которых безостановочно текут реки жидких металлов.

Он опять взглянул на город, на панораму строительства. Кольцевое тело Космотрона, подобное гигантскому валу, уходило от ГАДЭМа на запад, к Сумеречному поясу, за которым лежало царство мрака и холода. Да, машина созидания пущена, и ее не остановить.

— С такими методами далеко не уедешь, — продолжал ворчать Цыба. — Сидят себе в Эвенкоре и руководят по космофону, а на Меркурий их не затащишь арканом. Потому и частые неполадки…

— Ты думаешь, в этом дело? — заметил Соколов. — Вряд ли. Беда в том, что передоверили все электронным машинам. А здесь нужен живой человеческий ум… — Он помолчал. — И такой ум есть. Это Кедров.

— Не знаю такого! — сказал Цыба. — Все они хороши! Одно слово — корифеи… Теоретики.

— Слушай! — неожиданно взорвался Соколов. — Не будет по-твоему! Тебе и твоим друзьям из Эвенкора хотелось бы прикрыть все это? До лучших времен?..

Цыба поглядел на него вызывающе:

— А хоть бы и так! Да, я считал и считаю, что Космотрон — преждевременная затея.

— Вот, вот… — саркастически улыбнулся Соколов. — Знакомая песня. Я слышал ее восемь лет назад. Не выйдет!..

Их спор был прерван мелодичным сигналом видеотелефона. Цыба включил экран. На нем возникло усталое лицо Дайна, начальника строительства. Найдя глазами Соколова, Дайн кивнул ему и спросил:

— Ты, кажется, собирался на Ночную сторону?

— Собирался, — ответил Соколов, насторожившись.

— Придется подождать.

— Да, слушаю, — несколько удивленно проговорил Соколов.

— Покажешь трассу одному человеку. Ты его знаешь.

— Кедров?! — Соколов даже шагнул вперед. — Он здесь?

— Ракета на подходе, — сказал Дайн. — Договорились? Конечно!

Дайн опять кивнул, и его изображение медленно растаяло.

— А-а! — сказал Цыба. — Вот в чем дело. Этот Кедров все-таки не унимается. Даже сюда прикатил.

— Ты же его не знаешь? — ехидно заметил Соколов.

Цыба передернул плечами и отвернулся к обзорной стене. В западной стороне неба уже показалась ракета, о которой говорил Дайн, — ! необычный корабль, похожий на диск, распиленный вдоль и обращенный выпуклостями внутрь. Слабо мерцал его прозрачный сферический корпус, втиснутый меж половинок диска. Корабль медленно падал на равнину Космотрона.

— Странно?! — с недоумением сказал Цыба. — Это не рейсовая ракета. Я еще таких не видел. Как думаешь, что за аппарат? — обратился он к Соколову.

Не отвечая ему, Соколов быстро пошел к шлюзовой камере.

Корабль-диск совершил несколько кругов над Концевым Параболоидом, по наклонной ринулся вниз и замер в пространстве, едва не задев купол башни. Соколов так и не успел надеть скафандр, наблюдая за диковинным кораблем, вокруг которого мощно пульсировал голубой ореол. Но вот он угас, корабль приземлился. Раскрылся люк. Да, так и есть. Он узнал Кедрова. «А кто с ним?» — подумал Соколов, глядя на большую группу людей, шедших вслед за Кедровым.

Щелкнул автомат, открывающий первый тамбур, со звоном ушла в пазы внутренняя дверь. Гости с Земли вступили в башню. Неторопливо сняли шлемы.

— Здравствуй, Кедров! — сказал Михаил неуверенно. — Ты меня помнишь? — Он с тревогой всматривался в Кедрова: что-то странное в его лице привлекало внимание. Но что?.. Михаил поглядел внимательнее. В глазах, в чертах лица Кедрова застыло огромное напряжение: он не щадил себя.

Кедров чуть наклонил крупную лобастую голову (он был высок и худощав, выше всех присутствующих), некоторое время разглядывал Михаила удивительно проницательными глазами. Потом сделал пальцами характерный жест у виска, словно отгоняя какие-то навязчивые мысли, и басом спросил:

— Ты Соколов?

Михаил подтвердил.

Тогда Кедров схватил его за руку и потащил к выходу. Ничего не понимающий Михаил даже не пытался сопротивляться. Кедров, подавая ему скафандр, шлем, перчатки, быстро говорил:

— Вспомнил… Ты прокладывал трассу по Ночному Меркурию? Восемь лет назад? Да, да… Это там авария? Так едем быстрей! Мне необходимо посмотреть своими глазами. А это… — он махнул в сторону прибывших с ним людей, — инспекция… Комиссия Совета Энергии… Хотят законсервировать Космотрон. Оставить дело будущим поколениям. Слепцы!.. Едем!

— Постой, постой, — оглушенный потоком его слов. Михаил принимал вещи и складывал их на левую руку. — Какая комиссия? Почему законсервировать?

— После, после — отмахнулся Кедров. — Едем!

— Нет, погоди, — сказал Михаил. — Вот идет Дайн.

Отовсюду к башне спешили меркурианцы операторы, энергетики, монтажники, планетологи, кибернетики. Грузно переваливаясь в фотоэлементном скафандре, вошел Дайн. Его усталое лицо было озабочено больше, чем всегда. Откинув шлем, он пожал Кедрову руку и сказал:

— Кажется, они всерьез задумали прикрыть Космотрон… У них теперь есть основание. Эти проклятые геоны…

— Будем бороться, — ответил Кедров.

— Но за ними стоит Совет Энергии, — вяло сказал Дайн. — Это что-нибудь да значит.

В диспетчерском зале стало шумно и тесно. Плотная стена меркурианцев окружила членов комиссии, забрасывая их вопросами. Когда намечен пуск Космотрона? И состоится ли он вообще? А верно говорят, что строительство могут приостановить? И почему?

Председатель комиссии, пожилой толстый мужчина с благообразным лицом и блеклыми серыми глазами, молчал, изредка проводя по лбу рукой и с благоговением непосвященного разглядывая пейзажи Меркурия. Потом осторожно пробрался через толпу, приблизился к Дайну и скрипучим голосом произнес:

— Надеюсь, ты предупрежден о нашем прибытии?

— О, да, — не очень приветливо сказал Дайн. — Все-таки ты добился своего, Борак?

Тот слабо усмехнулся и развел руками:

— Напрасно сердишься, Дайн. При чем тут я? Мнение большинства, — он повел рукой в сторону членов Совета Энергии, вокруг которых бесом крутился Цыба, что-то нашептывая. «Радуется, — с неприязнью подумал о нем Соколов. — Уверен, что теперь Космотрон прикроют, и он снова будет годами дремать в кресле.

— Ладно, — угрюмо сказал Дайн. — Так с чего начнете знакомство. Может, хотите проехать к Сумеречному поясу?

В глазах Дайна мелькнули насмешливые огоньки. Он знал, что его предложение наверняка не примут.

— В этом нет необходимости, — сухо отрезал Борак. — Нам достаточно осмотреть ГАДЭМ и Концевой Параболоид.

— Ваше право, — пожал плечами Дайн. Он повернулся к Кедрову — Так поезжай. Михаил знает, где место утечки энергии.

Соколов молча надел скафандр, перчатки. Перед тем как застегнуть шлем, сказал:

— Теперь я понял. Это знаменитый Универсон? — он показал глазами на дисковидный корабль, лежавший на площадке перед башней.

— Да, — негромко ответил Кедров. Его бас наполнился удовлетворением. — Универсон — странное название, не правда ли? Но оно имеет свой смысл.

Кедров сразу забыл о поездке, увлеченно рассказывая о любимом детище. Говорил он короткими фразами, отрывисто. Многое было неясно Михаилу, но главное он понял. Аппарат является универсальным преобразователем энергии и одновременно машиной пространства-времени. Он мог поглощать энергию в любой форме: кванты света, радиоволны, звездные корпускулы, нейтрино, мезонные ливни, космическое излучение, — и трансформировать ее в полезную работу или в любую субстанцию, необходимую в данных конкретных условиях. Например, в реактивную отдачу гравитонов. В этом случае Универсон превращается в космический корабль, способный достичь скорости, как угодно близкой к световой. Кроме тою, корабль обладал удивительным свойством: по желанию Кедрова мог изменять свою конструкцию — из ракеты перестраиваться в сухопутный вездеход, в глубоководную лодку и даже в подземный винтоход. Достаточно было послать на его механизмы определенный радиоимпульс. Нейтрализация же геонов, ради которой вначале создавался аппарат, теперь оказалась для него частной и наиболее простой задачей.

— Это здорово! — восхищенно сказал Михаил. В его душе внезапно загорелась надежда. Все обойдется, они еще увидят, как сверхмощный луч протонов пронижет бездну космоса. В безотчетном порыве он сжал локоть Кедрова. Тот посмотрел на него с удивлением. Михаил смутился, разжал пальцы, деловито сказал:

— Ну что ж, поехали на секцию.

…Глухо урчал реактор, введенный Кедровым на полный режим. Универсон, пробившись сквозь пылевую бурю в окрестностях ГАДЭМа, мчался по раскаленной пустыне Криофори. То и дело ему приходилось форсировать реки жидких металлов, взбираться на отвесные склоны гор, тающих в адской жаре, или стремглав падать в глубокие ущелья, где клубился металлический туман. Слева на горизонте все время виднелось тело Космотрона. Преломляясь на его гребне, солнечный луч порождал самые неожиданные цветовые эффекты. Справа тянулась большая цепь вулканов, извергавших тучи пепла, лаву и камни. Почти ежеминутно на аппарат обрушивались пылевые смерчи, и Соколов с Кедровым часами двигались в кромешной тьме, нащупывая дорогу инфракрасными локаторами. Иногда приборы, тускло мерцавшие на панели робота водителя, словно сходили с ума. Надсадно гудел реактор, трещали счетчики частиц, судорожно метались стрелки на шкалах энергомеров. Универсон начинал самопроизвольно рыскать по сторонам, на мгновение даже замирал, кружась на одном месте.

Выключив робот, Кедров останавливал аппарат и принимался анализировать показания приборов. Михаил помогал ему. Работали они молча. Все было ясно и без слов: Универсон проходил зону геонных скоплений, представлявших громадную опасность для людей и аппаратов. Только сильное защитное поле, окружавшее Универсон, спасало учёных от мгновенного поражения таинственными излучениями.

Потом они снова мчались вперед. По мере того как Универсон приближался к Сумеречному поясу, чудовищный диск Солнца все ниже склонялся к горизонту. По корпусу машины еще сильнее забарабанил дождь непрерывно испарявшихся и конденсировавшихся легкоплавких металлов. Лучи света с трудом проходили завесу металлического дождя, окрашивая и без того мрачные пейзажи в густо-багровые тона. Вскоре Солнце скрылось, наступила тьма, но они облегченно вздохнули: наконец-то смолк утомительный гул фотоэлементных охладителей.

Михаил украдкой поглядывал на Кедрова, и его сердце сжимала тревога. Что с ним?.. Нет, это был совсем не тот жизнерадостный, быстрый, как ртуть, юноша, который увлек его тогда грандиозным замыслом проекта «Меркурий — Титан». Неразговорчив, угрюм, как будто даже болен. Вероятно, устал от борьбы с косностью и недоверием ученых Эвенкора? А где же его неизменная спутница? Он хотел опросить об Ауре, но сдержался. Интересно, сильно ли она изменилась за эти годы?.. Он пытался представить себе ее нынешний облик, но из этого ничего не вышло. Зато он вспомнил ее прощальный взгляд, быстрые уверенные движения — и Аура ожила. Но все же это был прошлый образ… Михаил закрыл глаза и весь ушел в воспоминания. Кедрову же казалось, что этот обожженный меркурианским солнцем парень, лучший знаток Сумеречного пояса и Ночной стороны, суровый практик-исследователь, далекий от интеллектуальных вывихов, просто спит, убаюканный мерным гулом реактора.

А Михаил снова видел тот яркий летний день, восемь лет назад, когда возвращался с Меркурия в Эвенкор. Рейсовый ионолет только что вышел на Полярную электромагнитную спираль и устремился на юго-восток, к Енисею. Полулежа в кресле, Соколов глядел вниз на быстро перемещающиеся горы, леса, реки… Стены ионолета были настолько прозрачны, что создавалась полная иллюзия свободного парения, и Михаил чувствовал себя легко, свободно, радостно — словно птица, обретшая свободу. Позади остались пылающие ущелья Меркурия, изнурительный труд по картографированию ночного полушария, бесконечные пересъемки одной и той же местности. Наконец-то он отдохнет!..

Уже под вечер на юге разлилось туманное зарево. Ионолет плавно снижался над Эвенкором — научным центром человечества. Двухсоткилометровый овал города, вписанный в восточно-сибирскую тайгу, расцветился огнями. Неярко заблестели ленты высокочастотных дорог, расходящихся из центра Эвен-кора. Мягко серебрилась ажурная громада Всемирной Академии Наук, за ней желтел архитектурный ансамбль Совета Энергии. Центральную часть города несколькими рядами опоясывали академии отраслей знания, институты и лаборатории, школы и жилые дворцы, стадионы и парки.

Ионолет бесшумно опустился на площадь перед зданием Физического Центра. Ощущая волнение, Соколов встал, шагнул к люку…

Город встретил его мелодичным шорохом уличных эскалаторов, оживленным говором людей, сплошной поток которых лился по ярко освещенному проспекту. Некоторое время Михаил стоял в нерешительности, размышляя, куда ехать. Он не думал задерживаться в Эвенкоре, его родители были далеко на севере. Сходить завтра в Совет Энергии, договориться о посылке в ГАДЭМ дополнительных ракет с оборудованием и продовольствием, нанести визит старым друзьям — и все, пожалуй… Машинально ловя взгляды незнакомых девушек, он вдруг расслышал, о чем возбужденно говорят эти спешащие куда-то люди:

— Да, да… Кедров. Автор проекта «Меркурий — Титан». Завтра он выступает в Совете Энергии. Пойдем?

— К сожалению, не могу. Лечу в Полинезию.

— Протонное солнце, говорите? А кому оно нужно? Да еще в поясе астероидов?!

— Голова все-таки, этот Кедров. И молод необычайно, — щебетали девушки.

— Только длинный, как мачта. Не в моем вкусе.

— А ты-то здесь при чем?!

«Что за проект? — думал Михаил, направляясь в юго-западный сектор Эвенкора. — Раз это дело касается Меркурия, надо обязательно узнать».

Был уже поздний вечер, когда он добрался наконец до Дворца Ученых. В просторном вестибюле, перед большим табло, казалось, дремал робот-швейцар. Обнаружив присутствие Михаила, он вопросительно наставил на него диск звукоанализатора.

— Свободный номер найдется? — опросил Михаил.

Механоавтомат молниеносно повернулся, послал радиоимпульс. В центре табло загорелась крупная надпись: «6 этаж, комната 27».

— Понятно, — сказал Михаил.

— Ужинать будете? — предложил металлический голос.

— Нет, спасибо. Только кофе и бутерброд.

…В комнате играли отсветы ночных огней, еле слышно звучала музыка, исходившая от стен. Соколов лежал в чистой» прохладной постели и все еще думал об услышанном. Проект «Меркурий — Титан?» Это что-то необычное. Видимо, меркурианскому захолустью приходит конец?

Лишь под утро он забылся беспокойным сном.

…А на другой день чуть свет он уже мчался в Совет Энергии. Он думал, что будет первым. Но огромная чаша Совета, прикрытая поляроидным куполом, напоминала растревоженный улей. В скоростных лифтах вниз-вверх сновали тысячи озабоченных людей, решая на ходу текущие дела. По всему гигантскому амфитеатру в воздухе носились те же самые слова: проект «Меркурий — Титан».

«Кажется, я успел вовремя», — подумал Соколов, с трудом протискиваясь сквозь ряды людей, заполнивших проходы. На семидесятом ярусе ему удалось найти свободное кресло. Включив экран видоискателя, он ряд за рядом осматривал амфитеатр, надеясь встретить знакомые лица. От напряженного разглядывания у него зарябило в глазах. Потом он увидел совсем недалеко от себя высокого, ростом более двух метров, юношу с крупной лобастой головой и резкими чертами нервного лица. «Кедров?.. Ей-ей, он, — подумал Соколов, вспомнив вчерашнюю реплику одной из девушек, — действительно, мачта…»

Кедров был не один: его сопровождала очень красивая и очень грустная брюнетка. Он помог ей занять свободное место, возле Михаила, а сам бегом спустился к эскалатору и поехал вниз, на дно амфитеатра, где на овальной трибуне стояли члены Совета Энергии — группа мужчин и женщин в светлых одеждах. С помощью десятков телеаппаратов и радиофонов они руководили ходом дискуссии. То и дело звучал громкий голос Председателя Совета.

Михаил снова перевел взгляд на девушку и невольно залюбовался ее чеканным профилем. Почувствовав это, она внимательно посмотрела на него и равнодушно отвернулась. «Гордячка», — подумал Соколов. Сердце его учащенно забилось. Ему стало жаль эту незнакомку. Почему, он не знал. Он видел лишь, что она несчастна. «Что гнетет ее?» — спросил он себя.

— Простите… Этот высокий юноша, что был с вами… Кедров?

Девушка вздрогнула и нервно повернула к нему голову: глубокий, очень умный, с каким-то затаенным огоньком взгляд на секунду задержался на лице Соколова, потом угас, стал равнодушным, бесстрастным.

— Да, это Кедров, — задумчиво проговорила девушка. — Разве вы не знаете автора проекта «Меркурий — Титан»?

Последние слова были произнесены с явной гордостью.

Михаил смутился. Наступила неловкая пауза.

— Три года не был в Эвенкоре, — пробормотал Соколов. — А вообще на Меркурии много слышал о здешних корифеях… — Он едва удержался от язвительных замечаний, вспомнив о самых невероятных теоретических указаниях, которые получали строители ГАДЭМа из Эвенкора. Теоретики были убеждены в непогрешимости и абсолютной точности решений, выдаваемых кибернетическими «мыслителями» Эвенкора. «Верьте электронному мозгу, если сомневаетесь в собственном», — твердили они в космограммах. «Все идет по плану. Выполняйте намеченную программу». А меркурианцы проклинали их, бесконечно переделывая конструкции. Вместо полутора лет ГАДЭМ строили четыре года.

Девушка поглядела на него с удивлением и спокойно предложила:

— Я могу познакомить вас.

— Да, конечно, — обрадованно сказал Михаил.

— Хорошо.

Он хотел поблагодарить ее, но тут мощно прогудел гонг. Михаил увидел на экране разгоряченные лица ученых, споривших с Кедровым. Затем к радиофону подошел Председатель Совета. Его резкий голос покрыл шум, царивший в амфитеатре. Наступила относительная тишина.

— Прошу внимания!.. Вы знаете, зачем мы собрались здесь. Выношу на обсуждение проект Кедрова. Сначала послушаем автора.

Шум в зале утих. В ложе физиков-теоретиков сразу началось движение, включились портативные кибероанализаторы. «Сейчас они все рассчитают, — мысленно усмехнулся Соколов, — как для ГАДЭМа. На бумаге-то получается хорошо».

Послышался густой бас Кедрова. Михаил придвинул ближе диск радиофона, качавшийся на гибком стержне перед креслом. Интересно, что скажет этот долговязый теоретик?

Но то, что предложил Кедров, оказалось так необычно и грандиозно, что Михаил забыл все свои предубеждения. Он боялся пропустить слово. Вместе с теми, кто находился в зале Совета, Кедрова слушала по телесвязи вся планета.

— Проект «Меркурий — Титан», — говорил Кедров, — довольно прост: на Меркурии и Титане, охватывая планеты по экватору, сооружаются гигантские Космотроны — ускорители ядерных частиц. В течение многих лет для них накапливается энергия. Затем в ускорители впрыскиваются мощные пучки протонов и начинается их разгон. Протоны обладают удивительным свойством: они почти до бесконечности могут поглощать энергию. Словно бездонная бочка Данаид, они будут «глотать» миллионы миллионов электронвольт, все больше «тяжелея» — вследствие увеличения их массы по закону Эйнштейна. Наконец протоны приобретут такие громадные скорости, что каждый из них будет нести энергию, равную энергии крупной планеты! В один и тот же момент Космотроны «выстрелят» эти пучки протонов навстречу друг другу. В точно рассчитанном месте между орбитами Юпитера и Марса — произойдет столкновение ядерных ливней. Мгновенно колоссальная энергия протонов преобразуется в массу. И возгорится искусственное «протонное» солнце. Пояс астероидов, затрудняющий межпланетную навигацию, исчезнет. Испарятся мелкие астероиды и космическая пыль. Наиболее крупные астероиды — такие как Церера, Веста, Паллада — упадут на новое солнце. Потоки тепла и света обогреют Марс, спутники Сатурна и Юпитера. Больше того. Грандиозный ливень антивещества, возникший при столкновении протонов высоких энергий, по заранее созданному «магнитному коридору» устремится к Юпитеру. Космический взрыв при соприкосновении этого ливня с Юпитером затмит блеск протосолнца. А когда зарево аннигиляции погаснет, Юпитера, как планеты, не станет. Он распадется на тысячи бесформенных глыб материи. Будущие поколения получат строительный материал для сооружения вокруг Земли и Солнца оболочки Дайсона, которая изолирует разумный мир от космоса и позволит экономно, в течение долгих миллионов лет, расходовать солнечную энергию.

На куполе зала вспыхнул огромный экран. Кедров обрушил на притихший амфитеатр целый ураган цифр, индексов и уравнений, из которых действительно следовало, что он прав.

Кедров кончил говорить. Некоторое время царила тишина. Все молчали, собираясь с мыслями. Но вот прозрачные стены Совета Энергии, казалось, дрогнули от приветствий. Это бесчисленные каналы связи принесли в зал одобрение миллиардов слушавших Кедрова. Человечество аплодировало смелости и гению.

Но здесь, в собрании высокоученых специалистов, требовались прежде всего факты и научные аргументы. Посыпались вопросы. Непрерывно гудел бас Кедрова, отвечавшего оппонентам.

— Прошу слова! — раздался скрипучий голос. Вслед за тем Михаил узнал всходившего на трибуну. Это был Борак, один из влиятельных старейшин Совета, сухарь и педант.

— Проект Кедрова хорош, — начал Борак. — Но, мягко говоря, преждевремен. Наши новые машины хомо сциентис — а в их памяти собраны все научные знания людей прошлых эпох проверили два миллиона практических вариантов проекта. И вот вывод: затея неосуществима! — Борак потряс кипой перфолент. — Нереальна!

Он подкрепил свои слова выразительным жестом, точно подводя черту.

Сторонники проекта поднялись с мест, требуя слова. Кедров, поминутно отбрасывая назад копну волос, свисающую на лоб, громовым басом что-то доказывал Бораку, который слушал его, наклонив голову и язвительно улыбаясь. Кедров бросился к микрофону. Уверенные, сильные интонации его голоса опять привлекли общее внимание. Михаил невольно признал, что Кедров обладает большой силой убеждения. Безупречная логика мысли, достоверность экспериментальных фактов и искусные доводы на миг заставили, умолкнуть противников, возбудили еще больший энтузиазм у защитников проекта. Чаша весов явно склонялась на их сторону.

— Учтено все!.. Все! — повторял Кедров, рубя ладонью воздух.

В душе Михаила поднялось застарелое недоверие к теоретикам. Он снова вспомнил бесконечный перемонтаж ГАДЭМа, напрасные аварии и жертвы. «Ох, уж эти мыслители», — подумал он.

— А геоны вы учли? — поднявшись с места, спросил он Кедрова. Шум оборвался. Тысячи глаз с недоумением воззрились на Соколова: его мало кто знал в этом ученом собрании.

— Не знаю, что это такое, — настороженно прогудел Кедров. — Вот именно, — усмехнулся Соколов. — А даете гарантии…

— Я слушаю вас, — помрачнел Кедров.

Девушка удивленно и, как показалось Михаилу, с неприязнью посмотрела на него. Стало так тихо, что в зал проник далекий шум большого города.

— Одно дело расчеты, теория, — продолжал Михаил. — А практика всегда подсовывает неожиданности…

Он рассказал о геонах — странном явлении, совсем недавно открытом на Меркурии. Это сгустки неизвестной материи, свободно плавающие у самой поверхности планеты. Впервые их обнаружили топографы, производившие съемку Сумеречного пояса. Затем геоны появились около станции и натворили немало бед: вывели из строя главное фотоэлементное зеркало, сожгли несколько десятков роботов. Дело в том, что стоит только геону коснуться твердой поверхности, как он взрывается, освобождая сконцентрированную в нем энергию. Но не всегда. Некоторые виды геонов — главным образом зеленоватые сфероиды — непостижимым образом могут проникать сквозь любой защитный экран. Тогда происходит разряд приборов, падение мощности силовых установок.

— Как с ними бороться, никто не знает, — сказал Михаил в заключение и не удержался, чтобы не отпустить несколько язвительных замечаний по адресу научного руководства Эвенкора. На Меркурии им недовольны. Непрерывно меняются решения. Нет ничего устойчивого, окончательного.

— А как же вы хотели? — взволновался Борак. — На то и вариационный анализ! Мысль отражает тот факт, что мы живем в вероятностной Вселенной.

Соколов махнул рукой, как бы говоря: «Ну, понес…» — и, садясь, добавил вслух:

— Лично я верю в проект. Но его надо уточнить, имея в виду геоны. Я все сказал.

— Вот, вот! — скрипуче проговорил Борак. — Товарищ с Меркурия прав! Пока нечего и думать!.. Видите, Кедров и не подозревал о геонах.

В зале поднялся шум. Защитники проекта растерянно ждали, что скажет Кедров. Но тот молчал, поглядывая на Соколова.

— Да, вероятно, это серьезная опасность, — наконец проговорил он. — Но думаю, что ее удастся преодолеть.

…После длительного обмена мнениями Совет принял соломоново решение: проект должен быть осуществлен, но не раньше, чем автор найдет средство борьбы с геонами.

…Сумеречный пояс встретил их необычайным по силе ураганом, и Михаил вернулся к действительности, так как Кедров едва справлялся с рыскавшим во все стороны аппаратом. Здесь, на границе двух полушарий Меркурия — дневного и ночного, — шла вечная битва жары и холода. Массы раскаленных вихрей материи, соприкасаясь с охлажденными почти до абсолютного нуля горными породами, вызывали мощные процессы. Там и сям со взрывом испарялись глыбы замерзших газов древней атмосферы Меркурия — азота, кислорода, аммиака, углекислоты и тотчас сжижались, водопадами изливаясь на Универ-сон. Машина пробиралась в густом, молочно-голубом тумане, буксуя среди нагромождений размягченных теплом скал.

Но вот пограничная полоса кончилась, они вступили в страну вечной ночи. Еще ярче засияли на небе звезды, и среди них две самые яркие: бело-голубая Венера и… Земля — крупный изумруд, брошенный в черную бездну космоса. Михаил глядел на родную планету, чувствуя, как в груди нарастает теплая волна… Его вдруг охватила безотчетная тоска по родине, по ее лесам и полям, долинам и рекам, по ласковому теплу земного солнца. На мгновение он увидел своих стариков — отца и мать, еще полных сил и здоровья, несмотря на полуторавековый возраст. Представил, как они по вечерам беседуют о нем… И снова его мысль унеслась в прошлое.

Зал Совета быстро опустел. Михаил видел, как Кедров и его спутница направились в кольцевую галерею амфитеатра. Он вышел вслед за ними. С галереи открывался чудесный вид на Эвенкор. За Енисеем в голубой дымке стояли здания Физического Центра. Свет заходящего солнца плавился на куполах и шпилях, теряющихся в бесконечной перспективе. А прямо внизу безмолвно катила свои воды великая река, и лиственницы задумчиво смотрелись в ее живое, изменчивое зеркало, в котором отражалось высокое синее небо.

Они заметили Соколова и молча ждали, когда он подойдет. Соколов чувствовал себя не очень уверенно, ему казалось, что Кедров зол на него. Все-таки сообщение о геонах было парфянской стрелой. Но Кедров сразу рассеял неловкость. Улыбаясь, он протянул руку:

— Так это о тебе говорила Аура? Знаешь, я не в обиде. Истина прежде всего! Геоны, малыш, это, действительно, загвоздка.

— Меня зовут Михаил. Соколов Михаил.

— Понятно, — гудел Кедров, доброжелательно разглядывая Соколова.

— Придется поломать голову… А ты, брат, настоящий меркурианец. Загорел до черноты.

И он забросал Михаила вопросами о природе геонов. Отвечая ему, Соколов поразился, как быстро тот схватывает суть явления, которое для него, много раз наблюдавшего действие геонов, было совсем непонятно. Второстепенные, с точки зрения Соколова, факты и детали явления Кедров вдруг освещал с какой-то иной, едва понятной Михаилу стороны. Михаил чувствовал себя школьником-первоклассником, и его ироническое отношение к Кедрову поколебалось. И в то же время он не мог не заметить, что Кедров, при всей силе интеллекта, был удивительно далек от реальности и слишком легко смотрит на будущие практические трудности.

Они настолько увлеклись спором, что совсем забыли об Ауре. Наконец она прервала их:

— Хватит на сегодня! Ты забыл, Всеволод? Ионолет на Сахалинскую Ривьеру стартует в пять часов.

Но Кедров решительно покачал головой:

— Теперь это невозможно! Сообщение о геонах меняет все планы. Я должен немедленно заняться ими.

— Но ведь это бесконечная песня. Всегда работа и только работа. Прошу тебя, уступи.

Кедров промолчал. Глаза Ауры умоляюще посмотрели на Михаила. Соколов вдруг понял причину ее постоянной грусти: она любила Кедрова, а тот меньше всего думал о личном.

— Может, Аура права? — полувопросительно сказал он.

— Нет, нет, — с добродушной иронией проговорил Кедров.

— Тебе крайне необходим отдых, — упрямо сказала Аура. — Ты же обещал… После окончания проекта.

— Оставим это, — прогудел Кедров.

Он положил руки на край балюстрады и уставился на широкое зеркало Енисея. Казалось, он любуется природой, по Михаил понимал, что мысли Кедрова заняты совсем другим. Его уже здесь не было.

Аура взглянула на Соколова, словно хотела сказать: «Вот так всегда».

«Странный человек, этот корифей, — подумал Соколов. — Безнадежный. А она не понимает. Или примирилась?»

Аура чуть вздрогнула и обернулась. Ее глаза сказали вызывающе: «Каков бы он ни был, я люблю его…» Михаил смутился. Он понял, что девушка угадала его мысль. И ему вдруг захотелось помочь ей. Но он еще не знал, как это сделать.

Они молчали и смотрели на город. Солнце уже село. Прозрачные стены зданий горели в последних лучах заката. К причалу на реке медленно подходил голубой атомоход, его палубы были усеяны людьми. Отчетливо доносились музыка, возгласы, веселый смех женщин…

Соколов вздохнул. Да, Земля все та же. Но он странным образом отвык от нее. Ничто не привлекало его здесь. Он взглянул на Ауру. Женщина… Олицетворение земного. Когда-то он любил одну из них. Но та не захотела — или не смогла — последовать за ним на Меркурий. Она была слишком земной и слишком слабой. А может быть, так и должно было случиться?.. С тех пор он старался не думать о них. Тем более что суровая профессия планетолога отнимала все силы и время. Он опять посмотрел на Ауру и неожиданно представил себя и ее на пышущих жаром плоскогорьях Меркурия, среди ледяных торосов ночного полушария. А эта смогла бы?..

Внезапно он тронул Кедрова за плечо:

— Вот что… Я мог бы немедленно вернуться на Меркурий… Хорошо знаю места, где рождаются геоны. Вам ведь нужно знать о них все?

Кедров рассеянно взглянул на него. Потер пальцами висок. Михаил повторил свое предложение. Только после этого до Кедрова дошел смысл его слов.

— Да, да!.. — оживленно пробасил он. — Ты угадал! — Сняв руки с балюстрады, Кедров повернулся и неожиданно пошел к выходу, бросив Соколову: — Тогда идем! Я составлю программу изучения геонов.

Михаил посмотрел на него, на Ауру, которая, казалось, не замечала происходящего, закусив в зубах листок плюща, обвивавшего колонну.

— Ты что, раздумал? — нетерпеливо сказал Кедров.

Уже в дверях Соколов попрощался с ней взглядом.

Ехали молча. Кедров рассеянно поглядывал на людей, стоявших выше и ниже их на ярусах движущихся тротуаров. Когда они подъезжали к Физическому Центру, Соколов спросил:

— Разве можно так? Вы невнимательны к ней.

Кедров добродушно пожал плечом, иронически улыбнулся:

— Ей богу, малыш, ты заблуждаешься.

Уточнять дальше не было смысла, и Михаил промолчал.

…В тот же день поздним вечером, закончив дела в Совете Энергии и получив от Кедрова программу исследований, Михаил томился на Восточном космодроме, ожидая вылета полу-грузовой меркурианской ракеты. Неожиданно он увидел Ауру. С бьющимся сердцем он пошел навстречу. На миг возникла безумная мысль, что она пришла ради него.

— Вы… ищете меня? — спросил он, вглядываясь в спокойное бесстрастное лицо и пытаясь понять, что привело ее сюда.

Глаза Ауры чуть улыбнулись:

— И да и нет… Наверное, вы подумаете, что я просто ненормальная. — Она непринужденно рассмеялась. — Да, я пришла к вам… — Помолчав, она решительным тоном сказала: — Помогите мне попасть на Меркурий.

— Зачем? — изумился Михаил.

— Чтобы помочь Всеволоду.

— А-а… — протянул Михаил, усиленно размышляя. — Да… Конечно.

— Значит, я буду полезна там? — спросила девушка, неправильно истолковав слова Михаила. — Я ведь биокибернетик.

— Ничего не выйдет, — с сожалением сказал он. — Хотя профессия дефицитная… Но для работы на Меркурии требуется многолетняя подготовка. Вас все равно не пропустят на контрольном пункте Инспекции, отправят обратно.

Аура с досадой посмотрела на него:

— Жаль… Мне так хочется помочь Всеволоду. Пять лет он пробивал этот проект. И больше ничего не хотел знать. Сегодня, казалось, он победил. Но тут выступили вы…

— Я не мог промолчать.

— Да, это верно… Но теперь за геоны уцепятся Борак и другие. — Они сделают все, чтобы похоронить проект Всеволода.

— Но почему? Разве это возможно в наше время?

— Идеалист… А еще меркурианский следопыт. — Она почти ласково посмотрела на него. — Здесь борются не злые силы. Борак и его сторонники давно предлагают перегнать ближе к Солнцу Марс, крупные спутники Сатурна и Юпитер. Их проект утвержден. А тут появился Всеволод со своим — более простым, экономичным.

— Ага, — сказал Михаил, чувствуя себя в чем-то виноватым. — Теперь понимаю…

Оказывается, эта девушка не так уж глупа. Ему захотелось ободрить ее.

— Проект Кедрова победит, — убежденно сказал он. — Мы поможем все — и ты, и я, и много-много других людей.

— Это было бы замечательно! — порывисто воскликнула Аура, но выражение ее глаз не изменилось. Они по-прежнему оставались серьезными, чуть грустными. Но где-то в глубине зрачков жили острый интерес и любопытство. Михаил понял, что она изучает его.

Металлический голос объявил о посадке в меркурианскую ракету. Ее гигантский корпус уже плавно поднимался носом в зенит вместе со стартовой колонной.

— Пора, — произнес Соколов. — Пожелай мне спокойного перелета. И привет Кедрову! Его проект победит, — повторил он.

Аура пристально посмотрела на него, молча протянула узкую сильную руку…

— Наконец-то выбрались из ада! — сказал Кедров. — Где же секция?

Михаил молча указал на далекую россыпь огней, видневшуюся сквозь прозрачный корпус Универсона. Они перевалили через торосистый гребень, образованный глыбами твердого аммиака, проехали несколько километров по волнистой равнине и уткнулись в подножие космотронного вала.

Кедров и Михаил еще не успели застегнуть шлемы, как. снаружи нетерпеливо застучали по корпусу.

— Это ты, Макролев? — спросил Михаил, высунув голову из наружного люка и силясь разглядеть что-нибудь в темноте.

— Так точно, ваше степенство, — ответил снизу молодой голос.

— Вольно, — с улыбкой сказал Михаил громадному детине в блестящем термоскафандре. Это был Лев Грушин, лучший инженер-монтажник секций Космотрона. За рост и комплекцию меркурианцы прозвали его Макрольвом. — Все дурачишься?

— Виноват, товарищ главный… Обознался. Думал, к нам старик Саваоф прикатил. Уж больно машина чудная. А кто там еще?

— Кедров.

Макролев обрадованно почесал пластмассовым пальцем воображаемый затылок скафандра:

— Это очень кстати. Кедров нужен нам даже больше, чем Саваоф.

— Как дела? — спросил Михаил, давая дорогу Кедрову.

— Восьмой раз проверили секцию, — удрученно сообщил Макролев. — Сверху донизу. Но не можем ничего сделать. Энергия уходит, как вода в решете.

— А где твои монтажники?

Макролев кивнул на светлячки, — ползавшие над их головами по цилиндрическому телу Космотрона:

— Полный комплект. Сто двадцать человек.

Кедров и Михаил поднялись по винтовой лестнице на гребень Космотрона и заглянули в огромный, как котлован, люк. Даже сквозь пластик шлема в лицо их пахнуло слабым теплом, исходящим от волноводов и энергоприемников. Иногда мрак, царивший в недрах Космотрона, озаряли вспышки, похожие на сполохи в темную летнюю ночь.

— Они возникают через каждые пять минут, — прозвучал в шлемофоне Михаила чей-то голос. — С поразительной точностью…

Он оглянулся. Позади и выше него стояли монтажники, похожие в своих тяжелых скафандрах на сказочных богатырей, Их фигуры смутно чернели на фоне звездного неба.

— А сейчас загорится конус, — сказал другой монтажник.

И действительно, вскоре последовала серия вспышек. Затем, как бы сквозь оболочку секции, наружу просочилось странное сияние. Оно имело вид опрокинутого конуса, упиравшегося вершиной в гребень Космотрона. Внутри свечения ритмически пульсировали зелено-желтые вихри, пронизанные светлыми нитями. Размытое основание перевернутого конуса терялось где-то в высоте.

— Что это может быть? — спросил Макролев. Кедров напряженно размышлял. Михаил видел, как по его лицу разливается болезненное выражение, словно он преодолевал какой-то скрытый недуг.

После длительного раздумья Кедров попросил отвести монтажников к Универсону и вызвать по радио роботов, бесстрастно ожидавших приказаний внизу, у подножия Космотрона.

— Что ты задумал?

— В секцию проникли те же самые геоны… Только они преобразовались в какую-то новую энергетическую форму. Надо их изгнать.

— Смотри ты! — удивился Макролев. — А мы ломали голову. Оказывается, очень просто?!

— Не совсем так, — сказал Кедров. — Попробую рассчитать. Беда в том, что геоны обладают всепроникающей способностью. Впрочем, пойдем.

И они отправились в Упиверсон, чтобы проделать необходимые расчеты на машине. Между тем роботы, подчиняясь радиокомандам Макролева, спустились в Космотрон. Несколько часов подряд они передавали Кедрову результаты измерений, по которым тот набросал картину скопления геон-материи.

Кедров работал с невероятной быстротой и четкостью. Михаил едва успевал записывать команды машине. На синем экране проектора то и дело возникали массивы двоичных чисел, а натренированный мозг Кедрова тут же переводил их на язык почти непонятных Соколову формул и уравнений. И снова Михаил с суеверным страхом подумал, что способности «корифея» превосходят все мыслимые границы человеческих возможностей. Словно Кедров на сотню лет опередил нормальный ход социальной эволюции.

— Все! — сказал Кедров. Внезапно он замер, опустив руки. Потом сделал знакомое движение пальцами у виска, словно пытаясь поймать что-то ускользающее. В его глазах было огромное напряжение. — Вот только решу сферическую гармонику…

Его бас угасал. Он подпер голову руками и некоторое время молча сжимал виски. Потом медленно положил пальцы на клавиши биоконтактного проектора.

— Сейчас… Сейчас… — Он преодолел оцепенение и мгновенно решил сложнейшее уравнение четырехмерного анализа. Энергичным движением руки набросал схему и встал: — Вот цепь истечения! Геоны преобразуются в электронный ток. Роботы станут антеннами. В конце геон-распада они сгорят… Зови монтажников!

Но Михаил выразил сомнение:

— Мне кажется, какая-то часть геон-материи останется в Космотроне. Почему так, не могу объяснить, но я уверен в этом…

— Что ты предлагаешь? — перебил Кедров.

— Размонтировать секцию. Привезти из ГАДЭМа новые блоки и собрать их заново.

— Ты определенно устал! — сказал Кедров с внезапным раздражением. — Расчеты, основанные на моей теории, верны!

Соколов пожал плечами. Его поразил непримиримый тон Кедрова — всегда спокойно-добродушного, терпеливого, уравновешенного. «Что с ним?» — подумал он.

— Я докажу! — гневно прогудел Кедров, неправильно истолковав жест Соколова. Выхватив из ячейки микрофильмы и поочередно вкладывая их в проектор, он говорил, говорил… Напряженно звучал его голос, лились формулы, цифры, свидетельства крупнейших физиков. На экране бесконечной чередой проходили невыразимо сложные уравнения. Чувствуя, как у него трещит голова, Михаил перестал понимать Кедрова… — Ведь так? Верно? — бросал тот ему в лицо.

«Нет, с ним неладно, — решил Соколов. — Как только пустим Космотрон, силой заставим вернуться на Землю и как следует отдохнуть». Он подошел к Кедрову, шутливо поднял вверх руки:

— Ну, хватит… Сдаюсь. Может, ты прав. В конце концов практика — солдат. Это сказал еще Леонардо да Винчи.

Кедров замолчал, словно его выключили. Долго смотрел на Михаила, потом вдруг махнул рукой и добродушно произнес:

— Да, оставим это. Я погорячился. Но ты недооцениваешь теорию.

Михаил послушно кивнул.

Кедров ласково похлопал его по спине, открыл люк…

Монтажники быстро смонтировали цепь разряда, установили на гребне Космотрона обреченных роботов и подали Кедрову сигнал готовности.

…Около полусуток рвались в небо желто-голубые стрелы. Огромная энергия распада геонов, концентрируясь в телах бывших роботов, через квантовый прожектор Универсона истекала в пространство. Над замерзшими пустынями Ночного Меркурия еще долго после этого висела прозрачная голубая пелена.

Сделав свое дело, Макролев и его монтажники погрузились в вездеходы и двинулись дальше: им предстояло обогнуть планету по экватору и проверить все триста восемьдесят секций. Кедров и Михаил еще два дня дежурили у приборов, чтобы удостовериться в полном отсутствии геон-материи.

Они сидели на куполе Универсона и думали каждый о своем. Почти осязаемое безмолвие неслышно окутало их плечи, растеклось по ледяным торосам, по аспидно-черному валу Космотрона. Тонкие лучики звездного света больно кололи глаза. Михаил только что убедился, что квантовый индикатор Универсона показывает нуль. Геон-материя бесследно ушла, растворилась в электромагнитном поле Меркурия. Расчет Кедрова был верен, и Михаил ощутил стыд за свои недавние сомнения.

— Теперь все в порядке… — сказал он Кедрову. — Мы работали не зря. Бораку и его комиссии не к чему будет придраться. И солнце возгорится! Это будет завершающий аккорд.

— Наоборот, малыш, начало, — поправил его Кедров. — Вечное Начало. До самого конца Познания. Впрочем, ему, как и Вселенной, нет конца.

— А человеку? — глянул на него Соколов. — О человеке ты забыл? Твой кумир — познание. Прекрасно! А другим… кто возле тебя… хочется немного и тепла.

Кедров не отвечал. Михаил опустил голову, тяжело задумался. Казалось, перед ними прошла неясная тень Ауры.

…Спустя три года после их встречи на Восточном космодроме Аура все-таки появилась на Меркурии. Отряд Михаила в это время прокладывал самый трудный участок космотронного вала — по Сумеречному поясу, через бурные потоки жидких металлов, полузастывшие озера кислорода и моря лавы.

О прибытии Ауры сообщил Цыба, с которым Михаил регулярно — два раза в сутки — ожесточенно ругался, выколачивая дополнительную энергию для тысяч роботов и криогенных машин, строивших разгонный туннель Космотрона. Они только что закончили по видеофону очередной «разговор», и возбужденный Михаил собирался покинуть свой вездеход. Он уже открыл люк, но остановился, опять услышав за спиной знакомый голос:

— Эй, Соколов! А ты, оказывается, скромник!

— В чем дело? — обернулся Михаил и увидел на экране скуластую физиономию Цыбы, расплывшуюся в хитрой улыбке.

— Да ничего особенного, — тянул Цыба. — Только не совсем этично разыгрывать из себя отшельника. А тем временем…

— В чем дело? — повторил Михаил. — Тебе захотелось поболтать? Так ищи другого! Мне некогда.

Фотоэнергетик согнал с лица улыбку.

— Нет, почему же! Я просто хотел сообщить приятную новость… Тут тебя разыскивает одна женщина. Очень красивый представитель рода homo sapiens. Прилетела из Эвенкора.

У Соколова гулко забилось сердце.

— Где она? — бросился он к экрану.

— То-то, схимник-отшельник, — опять усмехнулся Цыба и снисходительно погрозил пальцем. — Здесь она, в диспетчерской…

Не дослушав, Михаил включил диск активации. Взвыл атомный двигатель. Вездеход, словно застоявшийся конь, с места взял предельную скорость. «Она здесь!.. — неслись мысли. — Все-таки добилась… Молодчина. Одна или с Кедровым? Нет, конечно одна». Снова в его душе горела надежда.

Он разыскал Ауру в «подземном» поясе ГАДЭМа. Девушка сидела на берегу искусственного водоема и так пристально смотрела в прозрачную голубоватую воду, что Михаил, не дойдя нескольких шагов, замер, не решаясь окликнуть ее. Наконец она увидела, вернее, почувствовала, что он здесь, и медленно повернула голову.

— О, это ты… — просто сказала она, словно они расстались только вчера. Легко поднялась на ноги — гибкая, сильная, будто тугая стальная пружина. Протянула узкую руку. Лицо оставалось спокойным, лишь серо-голубые, с затаенными огоньками глаза чуть-чуть потеплели.

— Это хорошо… Хорошо, что приехала, — бормотал Михаил, пожимая ей руку. — Это здорово. Я рад, рад…

Она с некоторым усилием освободила пальцы, деловито сказала:

— Всеволод не мог прибыть. Он не покидает Физического Центра. Проблема геонов действительно сложна. Очень сложна.

Затем она сообщила, что тех фактов и наблюдений, которые Михаил собрал и передал по космофону в Эвенкор, недостаточно. Нужны новые данные подробности внутреннего строения геонов.

— Деликатная задача, — покачал головой Соколов. — Но представляю, как ее решать. Дайк, пожалуй, не сможет мне выделить людей. А одному…

Вот — программа исследований, — Аура достала из нагрудного кармана розовую пачку перфолент. — Ты не один. Со мной прибыли добровольцы. Почти вся молодежь Кибернетического Центра.

— Вот как! — удивленно сказал Михаил. — Да ты просто молодчина! Тогда мы это сделаем.

Уже в пути к Сумеречному поясу она рассказала о событиях, связанных с проектом Кедрова. Пришлось выдержать длительную борьбу с Бораком и большинством Совета Энергии, которые воспользовались тем, что Кедров целиком был поглощен конструированием аппарата для защиты от геонов. Борак почти добился решения о начале подготовительных работ в духе своего проекта. Однако после бурных споров в Совете Земли сторонники Борака вынуждены были отступить: неожиданную поддержку Кедрову оказал Совет Экономики, признав его проект более выгодным.

— Все теперь зависит от Всеволода, — задумчиво сказала она. — Удастся ли ему создать аппарат?..

Михаил смотрел на Ауру и думал о том, что заставило ее стать тенью Кедрова. Ему стало жаль ее. Он понял, что любит, и вздохнул. Вот еще забота. Это было так же бессмысленно, как любить далекую звезду.

— А как Всеволод? — спросил он. — Все такой же?

— Все по-прежнему, — нехотя проговорила она.

До самой границы Сумеречного пояса она не проронила ни слова. Аура вспоминала то время, когда веселой, беззаботной девушкой встретилась с Кедровым. Как все сначала было ясно, легко! Она бездумно последовала за ним, не отдавая себе отчета, насколько далеки они друг от друга. Духовный мир Кедрова, круг его интересов был для нее как неразгаданная надпись исчезнувшей цивилизации. Войти в этот круг она не могла — все это — превосходило границы обычного человеческого разумения. Тогда же и надо было решать. Но она долго колебалась, потому что любила. Теперь же что-то изменилось… Аура никогда бы не призналась Михаилу, что встречи с ним тогда, в зале Совета и на Восточном космодроме, повергли ее в растерянность, открыли, что он ей ближе и понятней, нежели Всеволод.

…Они заканчивали обширную программу изучения геонов. Вездеход Соколова пробивался к подножию вулканического плато, где нужно было снять один из важных приборов, фиксирующих стадии рождения наиболее крупных геонов. Меркуроходы с добровольцами двигались в километре правее и левее их, завершая обследование южной зоны. Чтобы сократить путь к цели, Соколов осторожно вел машину по крутому склону действующего вулкана. Над его вершиной висело густое облако пепла, но лавы не было видно. «Цикл относительного затишья», — подумал Михаил и в этот момент заметил прозрачно-голубой геон. Соколов еще ни разу не видел такого огромного сгустка. Как назло, из-за горизонта выплеснулись солнечные протуберанцы, а затем и часть диска Солнца. Непрерывно меняя свои очертания и. форму, — то вытягиваясь в цилиндр, то сворачиваясь в кольцо или диск, — подгоняемый лучами света геон взлетел к вершине вулкана и исчез в кратере. И тотчас сильнейший взрыв потряс окрестности: мгновенно освободилась энергия, сконцентрированная в геоне. Застилая полнеба, из кратера вырвалась темно-пурпуровая туча. Померкло Солнце — так ярка была вспышка. Верхушка вулканического конуса исчезла, широкие трещины раскололи склон горы. Казалось, содрогнулся весь Меркурий.

Бурля вязкими водоворотами, из трещины хлынули потоки лавы. Гора осела и частично обрушилась в образовавшийся провал. Михаил почти бессознательно включил антигравитаторы. Но все же меркуроход с невероятной силой ударился о выступ скалы. Не выдержав удара, с пронзительным лязгом отскочила крышка люка, башня наполнилась пеплом. Соколов услыхал сдавленный возглас Ауры. Обернувшись, увидел, что она судорожно цепляется одной рукой за край люка: ее тело было уже за бортом. Меркуроход, покачиваясь, висел над самым краем бездонного провала, зацепившись за камни аварийными лапами. Михаил понял, что Аура сейчас полетит вниз, в пропасть, куда низвергались лавовые потоки… Он успел удержать ее на весу одной рукой. В следующее мгновение втащил в башню, захлопнул люк… Антигравитаторы уже набрали необходимую мощность и плавно приподняли машину на высоту нескольких метров.

…Совсем близко он увидел глаза, наполненные ужасом. Она судорожно рыдала:

— О-о!.. Как это было страшно…

— Пустяки! Ты не ушиблась? — он внезапно привлек ее к себе.

Аура медленно приходила в себя и бессознательно отстранялась, но он не отпускал. Она вздохнула, затихла, положила ему голову на грудь. Так они сидели и молчали, пока робот не довел меркуроход до цели.

…Через два дня Аура улетала обратно в Эвенкор. Михаилу было грустно, хотя он старался и не показывать этого.

— Ты еще вернешься в ГАДЭМ? — спросил он.

— Да, вместе с Всеволодом. — Она задумчиво поглядела на него.

— Я буду ждать, — сказал Михаил.

Она промолчала. Потом, уже поднявшись к люку рейсовой ракеты, обернулась и с улыбкой помахала рукой.

— Пора, малыш, — прогудел над его ухом Кедров. Михаил вздрогнул, встал, начал собирать приборы.

…К исходу «дня» они благополучно достигли равнины ГАДЭМа. Михаил сразу заметил необычное оживление. На космодроме стояли два пассажирских лайнера.

— Еще кто-то прибыл, — сказал он, стараясь разглядеть длинную цепочку людей в скафандрах, тянувшуюся к диспетчерской башне.

— Биокибернетики, — равнодушно ответил Кедров, думая о чем-то другом. — Они входят в группу запуска Космотрона. Биокибернетики? переспросил Михаил. — Значит… — он замолчал.

— Да, — закончил за него Кедров. — И Аура тоже.

Михаилу очень хотелось пойти туда, к ней… Но, поглядев на спокойного, отрешенного от всего Кедрова, он не сдвинулся с места. Кедров направил машину прямо к Главной башне, где должны были находиться и члены Совета Энергии. Едва войдя в зал, Михаил понял, что здесь уже известно об успешном дебюте Универсона.

Борак подошел к Кедрову, протянул руку:

— Рад за тебя, коллега. Совет формально не имеет теперь никаких возражений. Можно испытывать Космотрон. Поздравляю.

Однако его слова плохо вязались с разочарованным выражением лица.

— Говоришь, формально? — сказал Кедров. А на деле?..

Борак развел руками:

— Истинный ученый должен сомневаться до конца. Возможны любые случайности. Мы живем в вероятностной Вселенной.

— Вероятность и случайность не одно и то же, — заметил Кедров.

— Не спорю, — охотно согласился Борак. — Однако… Он не досказал свою мысль и язвительно улыбнулся.

…Чем ближе подходил день пуска Космотрона, тем напряженней бился пульс жизни ГАДЭМа. Михаил окунулся в гущу самых неотложных дел. Он вынужден был тянуться из последних сил, чтобы не отставать от Кедрова, энергия которого подавляла и изумляла его. То они корпели над уточнением программы разгона протонов; то вместе с Данном, как одержимые, мчались на Станцию Космосвязи — вести очередные переговоры с Титаном, где готовился к пуску аналогичный Космотрон; то часами бродили в лабиринтах Концевого Параболоида, вместе с армией инженеров и наладчиков выверяя тончайшие механизмы синхронности. Временами Михаил забывал даже о том, что Аура здесь, в главной диспетчерской. Несколько раз заговаривал о ней с Кедровым, но тот словно не понимал, о чем идет речь. Сжигаемый лихорадкой последних приготовлений, Кедров был похож в эти дни на сомнамбулу. Подчиняясь его неукротимой энергии, ворочалась вся эта громадная масса людей, механизмов, автоматов, хотя формально ею управляли Дайн, Цыба, Соколов и тысячи их товарищей.

Только однажды Соколову удалось мельком увидеть Ауру, когда он заскочил в главную диспетчерскую, чтобы узнать о ходе монтажа Командного робота. Он подошел к ней чуть ли не на цыпочках. В башне царила атмосфера лихорадочного волнения: приближался день пуска, а Командный робот не был готов. Вокруг его звездообразного корпуса с раскрытыми лучами-створками густо толпились озабоченные кибернетики. Они были прекрасными инженерами. Все, что можно было сделать, они сделали. Но сверхтонкую настройку Биоробота — эту новейшую науку, возникшую в связи с пуском Космотрона, — освоили лишь несколько человек, и среди них Аура.

— Аура, — тихо позвал он.

Девушка блеснула на него серо-голубыми глазами, усталым движением поправила волосы, стесненно вздохнула.

— Ну, теперь ты довольна? — он кивнул на Биоробот, на равнину, ясно видимую сквозь стену башни. Тысячи роботов, похожих на больших пауков, деловито монтировали последние секции Космотрона, тянули линии волноводов, устанавливали защитные экраны и барьеры. — Дело идет к концу.

Она смотрела на него и молча улыбалась. Говорить было не о чем: не то время, не та обстановка. Все личное казалось сейчас несущественным. Сознание победы общего дела связывало их сердца более прочной нитью. Кто-то включил многоканальный космофон. В зал ворвался вихрь кодированных сигналов: обрывки команд, ответов, запросов. То переговаривались между собою роботы, заканчивая предпусковые операции на Космотроне. Иногда в их голоса врезалась живая струя человеческой речи. Михаил попеременно узнавал голоса Кедрова, Цыбы, Дайна, Макрольва, следивших за действиями автоматов. Внезапно все голоса смолкли, в космофоне послышался негромкий металлический лязг. Растянувшись по всей равнине, армия механоавтоматов двигалась к своим «жилищам» — ангарам. Высоченный тороидальный вал Космотрона, уходивший в обе стороны за горизонт, бросал на них ослепительные копья света.

Настал день пуска. Глаза всех, кто был на Меркурии — в подземных убежищах, пунктах связи, диспетчерских и операторских залах, — устремились на купол Главной Башни управления. Там был Дайн, бесконечно усталые глаза которого светились тихой радостью: наконец-то свалилась с плеч эта невиданная стройка; Борак и члены Совета Энергии, упорно сохранявшие на лицах традиционный скепсис и недоверие; застывший у пульта Цыба — изредка он будто просыпался и нервно передергивал плечами.

Михаил, Кедров и Аура находились в отсеке Командного робота.

В космофоне размеренно прозвучал металлический голос автомата:

— Есть Титан! Они готовы.

И тотчас на вершине Концевого Параболоида возник яркий зеленый шар — сигнал начала эксперимента.

Кедров не сводил взгляда с большого, во всю стену, круга цезиевых часов, стрелка которых отсчитывала последние секунды. Вот она коснулась деления «нуль». Автоматически включился Командный робот. Точно такую же операцию проделал и его коллега на далеком спутнике Сатурна, в двух миллиардах километров отсюда. Аура, крепко сжав пальцами звукоприемный шлем, старалась уловить только одну мелодию — голос Главного Нейрона, едва пробившийся сквозь тысячи сигналов, испускаемых приборами Концевого Параболоида. И не только уловить, но и довести до совпадения, резонанса, с ответной мелодией, которую испускал Командный робот Космотрона. В момент резонанса включится электромагнитное поле ускорителя. Точным движением Аура возбудила группу искусственных биоклеток, вмонтированную в электронную схему Биоробота, и замерла, обратившись в слух. Вскоре она отчетливо восприняла мелодию Главного Нейрона. Мелодия была так чиста, окрашена такой глубокой, почти человеческой тревогой, что сердце Ауры дрогнуло. Ей почудилось, что бесстрастный автомат взволнован какой-то опасностью и зовет на помощь… Она беспокойно взглянула на пульт, где светились бесчисленные шкалы приборов. Нет, кажется, все в порядке.

Мелодии слились. Концевой Параболоид украсился разноцветными сигналами сторожевых роботов. Сверхплотный шнур протонов начал свой бег в разгонном туннеле. Триллионы киловатт энергии неиссякаемой лавиной ринулись в Космотрон, сжимая его электромагнитную «пружину». За доли секунды обежав Меркурий по экватору, протоны в конце каждого оборота получали все более мощный толчок. Цыба, словно фокусник, проделывал угловатые, но безупречно точные манипуляции на клавишах энергопульта, искусно варьируя резервами энергии. Все ближе скорость протонов подходила к световой…

В Главную Башню поступило сообщение актинометрической обсерватории. Обычное сообщение: на Солнце начался цикл особенно бурного роста протуберанцев. Борак, сидевший у экрана связи, прослушал сводку и пожал плечами:

— Ну и что?.. Подумаешь, невидаль. Протуберанцы…

И рассеянно взглянул на колоссальные вихри материи, вставшие по краям солнечного диска. Сквозь защитное вещество башни они казались тускло-желтыми, совсем незаметными.

А потом в Главную Башню ворвался Макролев, на ходу сбрасывая шлем.

— Кедров!.. — вопил он. — Где Кедров?!

— В чем дело? — немедленно отозвался бас.

Взмыленный Макролев остановился в дверях отсека!

— Геоны!.. Масса геонов!

— Откуда?! — удивился Кедров. — В Сумеречном поясе мы уничтожили все, что было.

— Не знаю… — тяжело выдыхал Макролев, — не знаю… Они идут с юго-востока.

— Не связано ли это с протуберанцами? — деловито поинтересовался Борак. — Я только что слушал сводку. Усиление активности.

Кедров глянул на косматое Солнце, висевшее над ГАДЭМом, потом на Борака и метнулся к шкафу, где находились скафандры.

Все поднялись с мест, заговорили. Михаил устремился вслед за Кедровым. Он понял, в чем дело.

Они бежали к Универсону. Кедров достал плоский радиокристалл, излучил на аппарат импульс. Машина на глазах изменила свои формы, превратилась в вездеход, и на его куполе выросли большие зонты квантовых прожекторов.

На предельной скорости они вынеслись к окраине ГАДЭМа.

— Вот они! — сказал Михаил. Насколько хватал глаз, до самого горизонта колыхалось море прозрачно-фиолетовых шаров, цилиндров, торов. Геоны медленно обтекали Концевой Параболоид, все убыстряя движение.

— Да, да, — бормотал Кедров, лихорадочно настраивая робота-водителя на только ему известный режим. — Я так и думал. Геоны — дети Солнца. Оно рождает их! Но кто мог знать?.. Они не могли возникнуть так быстро! Это внезапное усиление активности Солнца…

— Но Солнце хорошо изучено, — возразил Михаил.

— Только вековые циклы… А тысячелетние! Миллионолетние?.. — Кедров то и дело поглядывал на часы. Всем своим существом он чувствовал, как течет время. Там, внутри космотронного туннеля, продолжался разгон протонов. Их энергия приближалась к критическому значению. «Успеем ли?» — подумал он.

Они помчались наперерез большому сферическому геону. С внутренним трепетом Михаил ждал, что из этого выйдет… Аппарат врезался в голубой сгусток энергии. Полыхнула ослепительная вспышка, автоматически ослабленная светофильтрами. Упиверсон содрогался в крупных вибрациях. На миг Соколову показалось, что машина разваливается на куски. Он глянул вверх: из квантовых прожекторов били фиолетовые лучи.

— Все правильно, — подтвердил Кедров. — Энергия протонов преобразуется в видимый свет.

Ритм движения геонов изменился. Они остановились, словно живые существа, почуявшие опасность. Потом быстро образовали несколько сгустков, похожих на гигантские диски, и узким клином ринулись на Концевой Параболоид.

— Как их тянет туда, — прошептал Михаил. Он догадался, что между электромагнитным полем Космотрона и геонами возникло какое-то непонятное притяжение.

Кедров прибавил скорость, обогнал головные геоны и, круто развернув Универсон, начал длинными зигзагами резать скопление. Смерчи фиолетовой субстанции, вставшие над ГАДЭМом, погасили свет меркурианского Солнца. Люди в Главной Башне, затаив дыхание, следили за поединком. Один за другим геоны исчезали в ненасытной пасти квантовых прожекторов. Вокруг аппарата бушевали вихри освобожденной энергии.

Наконец все было кончено… Последний геон истекал голубым, медленно бледневшим лучом. Остатки других ослепительными разрядами прыгали по телу Космотрона. Кедров с отчаянием смотрел на них, сознавая, что на карту поставлена судьба дела: он думал о всепроникающей способности этих разрядов. Глаза его неестественно расширились. В них была огромная усталость.

— Ох, как тебе надо отдохнуть, — с болью проговорил Михаил. — Когда же все это…

— Скорей в башню! — прервал Кедров. — В башню! Еще, может быть, не поздно.

Они бросили Универсон на площадке перед Главной Башней. Кедров гигантскими шагами взбежал к люку кессона. Он тяжело дышал и все поглядывал на часы.

…В башне их встретило подавленное молчание. Михаилу показалось, что Борак язвительно улыбается, но это было не так: Борак и не думал злорадствовать. Кедров подбежал к экрану Командного робота, впился взглядом в зеленые кривые. Электронный ток в Космотроне достиг максимума. Робот издал особый звенящий сигнал. Цыба молниеносно переключил башни аккумуляции на полную мощность.

— Бесполезно, — тихо прогудел Кедров, глядя на экран резонанса Биоробота. — Совпадения не будет…

Побледневшая Аура молча кивнула, не в силах говорить. Опа лишь показала подошедшему Михаилу на экран. Две яркие кривые на нем — голубая, космотронная, и красная, Биоробота, — не слились. А они должны были слиться!

И только тогда все поняли, что произошло. Резонанса нет! Значит, последний, самый мощный потенциал тока не достиг максимума. Движение протонного луча в туннеле Космотрона ничтожно замедлилось. Но этого было достаточно: протоны вырвутся из Концевого Параболоида на микросекунду позже, чем их «собратья» на Титане. Протоны не встретятся в поясе астероидов! Они пройдут мимо друг друга. Солнце не возгорится. Ничего не будет.

— Кривые совпали! — воскликнула вдруг Аура, в ее голосе был слабый отзвук надежды.

Кедров покачал головой:

— Они должны были сделать это секунду назад.

— Но почему?! — закричал Михаил и осекся. Он сам понял, почему: следы разбитых геонов проникли в туннель Космотрона, на исчезающе малую величину замедлили скорость протонов.

— Да, да… — глухо бормотал Кедров, глядя на него пустыми глазами, и медленно опускался на пол, чувствуя, как волна раскалывающей боли охватывает мозг.

Все, кто мог, оставили свои места, бросились поднимать его.

— Всеволод! дорогой, — умоляла Аура. — Что с тобой?..

Борак осторожно потряс его за плечо:

— Коллега… Ну, что ты?!. Никто не виноват. Флуктуация Солнца. Спонтанный взрыв. Кто мог предвидеть? — Но голос его дрожал, а взгляд был прикован к раструбу Космотрона. Тот. почти скрылся в мерцании энергетических вихрей.

Вдруг космос прорезала ослепительно белая черта.

— Вырвался, — сказал Цыба упавшим голосом.

То был протонный луч, способный превратить любую планету Системы в газовую туманность. С горящих равнин Меркурия поднялись невиданные смерчи, на ГАД ЭМ обрушились пылевые тучи, металлический град, обломки скал.

— Выключите Космотрон! — умоляла Аура, бессознательно прижимая к груди голову Кедрова. — Остановите!

— А толку что? — мрачно сказал Цыба и потерянно махнул рукой. — Энергия вложена, протоны улетели…

Кедров медленно приходил в себя, шатаясь вставал на ноги.; Все услышали его тяжелое, прерывистое дыхание.

— Что с тобой? Что?.. — испуганно спрашивала Аура, пытаясь расстегнуть на нем скафандр.

«Эх, дружище корифей… — с горечью думал Михаил. Его охватило отчаяние. — Неужели все рушится?»

Как заводной манекен, Кедров отстранял руки Ауры, а сам рвался к пульту. Наконец он почти упал в кресло. Поймал руку Михаила:

— Помоги… — прохрипел Кедров. — Скорей… Проектор… Микрофильм «Теория тяготения».

Сознание Кедрова медленно прояснялось, но боль в мозгу не утихала. И он понял, что это возмездие. За расточительство. Перед ним прошла вся его жизнь. Он закрыл глаза, потер виски. Словно наяву увидел строгое, умное лицо друга детства Кристофера, его поблескивающие очки, спокойный голос. Кристофер был врачом духа, избравшим науку с немного смешным названием «церебрология». «Ничего не поделаешь, Сева… Эти приступы будут повторяться. Если не сбавишь нагрузку на свой мозг. Пойми. Ты… Как бы это сказать… Симптом. Нет, иначе. Первая ласточка. Да, да! Первая ласточка. Вестник грядущей расы людей с могучим интеллектом — качественно иным, чем у нас, их несовершенных предшественников. И появятся они неизбежно. Материя, стремясь бесконечно глубоко познать самое себя, создала нас и других разумных… Но это лишь первая ступень… Какая-то флуктуация в саморазвитии мыслящего духа породила тебя, вернее, твой мозг. Преждевременно. На сотню лет. А ты — человек своей эпохи и еще не готов к этому. Недостаточно гармоничен. Не умеешь пользоваться этим благом. Сбавь нагрузку!.. Предупреждаю тебя».

И Кедров понял истину. Он стал рабом собственного мозга, данного ему преждевременно. Всю жизнь его увлекал этот дьявольский поток развивающейся мысли, не оставляя ни времени, ни сил для простых радостей бытия. Его сердце не хотело знать иных эмоций, кроме ненасытной потребности мыслить, проникать в бесконечность еще не освоенных глубин познания.

Разумом он понимал все: и красоту природы, и движения сердец людей, которые окружали его. И Ауру. Да, он виноват перед ней. Слишком долго испытывал ее терпение. Он ничего не мог ей дать, не мог любить ее. Хотел, но не мог. Этот мозг отнял у него все. А она не хотела понять. Просто ей было непонятно это. И ничего тут не поделаешь. А сейчас надо сделать все, чтобы помочь этим славным, милым ребятам.

Михаил тронул его за плечо:

— Вот это?

Кедров лихорадочно переворошил груду микрофильмов. Выхватив одну из катушек, вложил в проектор. На экране возникли строки.

— Читай! — сказал Кедров. Его голос окреп. Боль, невыносимая боль, проходила.

— Если сообщить телу скорость, предельно близкую к световой, его масса бесконечно возрастет. Оно станет подобным мощному центру тяготения: Солнцу, звезде либо крупной планете, — прочел Михаил и непонимающе посмотрел на Кедрова, на Борака, стоявшего рядом.

— Вот именно, — подтвердил Кедров. — Такое тело может оттянуть на себя протонный луч. Исправить его отклонение. Тогда встреча состоится! — Он потер виски.

Но это ведь теория, — выразил сомнение Борак, напряженно слушавший все, что говорил Кедров. — Где взять такое тело?

— Универсон, — сказал Кедров.

Словно вспоминая что-то давно забытое, он мельком посмотрел на дисковидный корабль, который стоял на площадке перед башней.

— Универсон?.. — машинально повторил Борак. — Да!.. Конечно! Его можно разогнать до любой скорости! Лишь бы была энергия.

— Ее даст Космотрон! — Кедров взглянул на приборы. — Столько, что хватит на разгон целой планеты. Садись, рассчитывай!.. Я дам уравнение.

— Что рассчитывать? — не понял Борак.

— Сколько нужно энергии! нетерпеливо прогудел Кедров. — Режим разгона, траекторию преследования. И главное — время! Когда стартовать, чтобы Универсон догнал протоны?..

— Что ты говоришь? — ужаснулся Борак. — Нет! Нет!.. Это невозможно! Это лишь теория!.. Я подумаю…

— Время! — прервал его Кедров, показывая на часы. — Прошло четыре минуты с тех пор, как вырвался протонный луч. Ждать больше нельзя!

Борак послушно сел за пульт. Три долгие, томительные минуты решал электронный вычислитель систему тензорных уравнений, составленных гением Кедрова. Михаил, крупными шагами мерявший зал, от волнения пощелкивал пальцами. Этот сухой звук странно гармонировал с внутренними шумами вычислителя.

Аура, поднявшая голову при первых словах Кедрова, настороженно переводила взгляд то на Михаила, то на Борака и не могла понять, о чем идет речь.

— Что ты задумал? Что? — спрашивала она Кедрова, но тот молчал.

Загорелся оранжевый круг на панели вычислителя, машина выбросила готовое решение. Кедров схватил бланк, жадно прочел.

— Еще не поздно! — воскликнул он. — В нашем распоряжении семь минут… Сосредоточивайте энергию! — Он резко встал и ринулся к выходу, застегивая скафандр. У выхода остановился, обернулся, сказал Михаилу:

— Помоги подготовить Универсон. Захвати аварийный запас космонавта.

Аура глянула на Универсон, на Концевой Параболоид. Увидела в глубине космоса радужные волны, просвечивающие сквозь вихревое клокотание материи. Эти волны оставлял после себя протонный луч. И поняла все.

— Нет! — вскрикнула она, бросаясь к Кедрову — Что ты задумал?! Нет!..

Кедров взял ее руки, ласково прогудел:

— Успокойся. Я знаю, что делаю. — А сам смотрел поверх ее головы на протонную «воронку», «высверленную» в космосе. И думал о том, что протонный луч с Титана, разминувшись с меркурианским, может задеть Меркурий. Он опустил руки Ауры, быстро надел шлем.

— Нет! Нет! — глухо рыдала Аура, обнимая его. — Не уходи…

Кедров виновато гладил ее лицо, одной рукой нащупывая дверь кессона.

— Оставь его… — тихо сказал Михаил. Тяжело ступая в громоздком скафандре, он подошел вплотную к Ауре. — Это единственный выход. Только он умеет управлять Универсоном. — Михаил вложил ей в руку бланк — Здесь все команды для робота. Прошу тебя.

Звонко щелкнула дверь кессона… Оба вздрогнули и одновременно повернули головы. Кедров был уже снаружи.

— Еще две минуты! — сказал Михаил. — Будь умницей. Забудь обо всем. Управляй Биороботом… Ждать нельзя!

Он нагнал Кедрова у подножия башни. В руке Кедрова лежал радиокристалл — и опять Универсон на глазах изменил свои очертания, стал дисковидной ракетой. Они работали молча.) Дорога была каждая секунда. Сняли квантовые зонты, разместили аварийный запас. Кедров прыгнул в люк, обернулся:

— Прощай, малыш…

— Дружище, — прошептал Михаил. — Дорогой мой корифей…

Он не мог даже плакать. Да это было и ни к чему. Кедров не нуждался в этом.

Универсон круто взмыл вверх. Некоторое время Михаил следил, как Кедров поднимается к горлу Концевого Параболоида, искусно управляя аппаратом. Сквозь прозрачное вещество диска видел его спокойные, размеренные движения.

Когда Михаил вернулся в башню, корабль плавно входил в раструб Космотрона, чтобы впоследствии попасть точно на гребень энергетической волны. На его обводах возник туманный ореол защитного поля. В космофоне прозвучал знакомый густой бас:

— Готов. Давайте старт!

Медленно, очень медленно Аура подняла бланк с командами к прорези в теле Биоробота. Ее пальцы дрожали. Последовал щелчок. Биоробот проглотил программу действий. Оставалось нажать кнопку пуска. Несколько раз Аура пыталась это сделать — и не могла.

— Время!.. — тихо сказал Цыба, включая всю энергию ГАДЭМа. — Будет поздно.

Пересилив себя, она запустила Биоробот. В следующий момент увидела, как Универсон ввинчивается в пространство, окутанный вихрями пульсаций. Прижавшись к обзорной стене, Аура тщетно пыталась рассмотреть корабль, но он уже исчез. Лишь в черной бездне таял серебристый шлейф… Соколов подошел к ней, молча стал рядом. В зале управления царила тишина. Борак глубоко задумался, время от времени потирая ладонью свою лысину. Настойчиво гудел зуммер космофона — то радировали с Титана, обеспокоенные молчанием ГАДЭМа. Дайн, всегда усталый Дайн, медленно прошел к космофону и выключил зуммер.

Кедрова увлекал могучий поток. Энергия, испущенная Космотроном в виде сверхплотного вытянутого облака, непрерывно сгущалась дисками корабля и затем истекала реактивным гравитонным лучом. Универсон, скрытый внутри этого облака, в сумасшедшем темпе набирал скорость. Противоинерционные экраны работали на высшем пределе, и их мучительно надрывный вой был так нестерпимо высок, что Кедров вынужден был надеть звукогасящий шлем. Но только благодаря этим экранам он оставался в живых, ибо ускорение, заданное программой «погони за протонами», превосходило все мыслимые границы возможного. Звездное небо исчезло. Космическая сфера представлялась Кедрову сплошным туманно-серым конусом, в вершине которого все ярче горела ослепительная игла — «хвост» протонного луча. Универсон, содрогаясь и вибрируя, все ближе подходил к абсолютной скорости. Выполняя команды Кедрова, робот-пилот совершал у пульта невероятно быстрые движения, и в мерцании волнового экрана казался смазанным призраком. Изнемогая от напряжения, Кедров обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на Солнце. Но то, что он увидел, потрясло его. Лучи видимого света уже не могли догнать корабль, и Солнце излучало радиокванты. Казалось, на сером небе пылают не одно, а миллионы обычных солнц! Кедров едва не ослеп и отвернулся. Но впереди и несколько сбоку его тоже встретило море огня. Радость переполнила сердце Кедрова: он понял, что его корабль настиг протоны. Вскоре на экране появилась еще одна звезда — встречный протонный луч, мчавшийся от Титана. Стремительно изгибающаяся траектория меркурианского луча, ясно видимая на волновом экране, вдруг распрямилась: громадная сила тяготения Универсона, равная сейчас притяжению крупной звезды, изменила курс протонов. «Теперь вспыхнет новое солнце», — подумал Кедров с удовлетворением и до предела повернул диск ускорения. В следующую секунду Универсон удалился от точки встречи протонов на треть миллиона километров. Неимоверная вспышка озарила космос. Волновой экран испустил тысячи ярчайших игл. Протонные лучи встретились!

Инстинктивным жестом Кедров прикрыл глаза. Незнакомое ему чувство покоя, отдыха разливалось по телу. И главное — отдыхал мозг. Кедров спросил себя: «Ты доволен? Счастлив?..» И подумал, что покой и счастье — несовместимые понятия. Но он не знал покоя, прокладывая путь к счастью. Значит, достиг его.

Рождение солнца в поясе астероидов видели отовсюду: с земных обсерваторий и в гигантские телескопы, установленные на спутниках Земли; на орбитальных станциях и с бортов кораблей, уходивших к звездам, и даже с других планет Галактики. На астроэкране в Главной Башне вращался раскаленный шар Протосолнца — бело-розовый и слепящий. Здесь собрались все меркурианцы, сдержанно выражая свою радость. Работа миллионов людей не пропала впустую. Для них возгорелось еще одно солнце. И в его свете Аура и Михаил — с застывшими лицами прильнувшие к обзорной стене, — думали о Кедрове… Да, они больше не увидят его. Но зато вечно будет цвести жизнь, плескаться вода, шелестеть под синим небом листья деревьев. И будет жить в сердцах память о Кедрове, о необычной цене его победы над косной материей.

Снова и снова возвращалась Аура к образу Всеволода. Но он уже потерял свои живые, конкретные черты. Он уходил в звездную безбрежность — туда, где сиял шар нового солнца. А рядом был этот молчаливый, обожженный меркурианским солнцем человек. Он был ей ближе, понятней. И она чувствовала, что ей необходимо освободиться от непосильной ноши, которую несла все эти годы. Она еще не знала, когда и как это сделает. Но это было неважно. Важно было то, что она осознала.

И Михаил думал о Кедрове, о его удивительной судьбе. Сотни лет будет он пронизывать Вселенную, пока диск-ракета не замедлит свой немыслимый бег. Описав виток спирали в замкнутом на себя трехмерном пространстве-времени, Всеволод вернется в Солнечную систему — живой, невредимый, так как в корабле осуществлен полный круговорот веществ. Замедление времени «сожмет» для него эти годы и месяцы в дни… Весть о подвиге опередит его и встретит его самого в одну из далеких эпох, когда будут жить люди-титаны — с могучим интеллектом и громадным сердцем. И они скажут ему слова привета, теплой благодарности. Потому что Кедров принесет им живое дыхание своего времени, дыхание тех, кто любил его. А Михаил любил Всеволода. Пусть тот был человеком другого мира, иного измерения. Но он вернул ему, простому следопыту с Меркурия, любовь к зеленой планете Земля.

Дмитрий Шашурин

НА ПОДВОДНЫХ ТРОПАХ

Очерк

Рис. Н. Абакумова

Горькие уроки

У меня в чемодане подводная маска-очки, трубка и ласты. Особенно я горжусь трубкой — она с клапаном. На загнутом конце ее привинчен специальный цилиндрический футляр, в котором катается целлулоидный шарик. Мы обсудили мое приобретение с такими же, как я, начинающими подводниками и решили, что ничего лучшего желать нельзя: захлебнуться с такой трубкой, с таким клапаном невозможно.

Увлекшись трубкой, мы не особенно занимались очками, хотя уже при испытаниях в ванне они вели себя довольно подозрительно: все время то в одном, то в другом очке оказывалась вода. Но это оборудование было редкостным: ни маска, ни ласты тогда еще не продавались, а я считался просто счастливчиком, и мои приятели возлагали на меня огромные надежды.

Автобус идет из Новороссийска через горный перевал по вьющемуся вверх серпантину шоссе. Я, прижав ногой чемодан с драгоценной трубкой, вытягиваю шею, чтобы не прозевать, когда покажется мое охотничье угодье — Черное море.

И вот справа, сначала вдали, обозначился высокий ровный морской горизонт, а затем море становится все ближе и ближе. Я представляю себя один на один с морем и от распирающих меня предвкушений равновеликим ему по размерам.

Через час стою на берегу, готовый к самым увлекательным приключениям. На мне маска-очки, «драгоценная» трубка и ласты. В руках насаженный на палку трезубец, сделанный по моим чертежам знакомым слесарем. Я величественно двигаюсь навстречу неизведанному и немедленно прихожу в полное недоумение: вода заливает очки и даже оказывается там, где ей совершенно не положено быть — в трубке, которая снабжена таким надежным клапаном.

Все эти зловещие явления — отнюдь не случайность. Они свидетельствуют о двух вещах — о несовершенстве оборудования и моей неподготовленности. Масштаб выравнивается — на берегу бескрайнего моря стоит обыкновенный человек в обыкновенной позе, он растерянно чешет затылок.

А море в Архипо-Осиповке предоставляет идеальные условия для подводной охоты. Километровой ширины мелкий залив с песчаным дном ограничен обросшими рифами. Морская водоросль цистозира кишит мелкими креветками — излюбленной пищей морской рыбы. Не менее привлекательно для рыбы и устье речки, которая впадает в залив у северной его оконечности.

Эти предположения, основанные на теоретических познаниях из биологии морских рыб, и непосредственные практические наблюдения за действиями рыболовов, которые стоят с удочками на рифах, ловят с лодок в устье речки и прямо с берегов закидушками, окончательно убедили меня в неисчислимых рыбных богатствах, Конечно, я и сам пробую все способы, стою на рифах с удочкой и ловлю на закидушку бычков, морских ершей и барабулек. Морские ерши — скорпены, ощетиненные, с огромной пастью, к ним не сразу подступишься. Барабульки, вскоре после того как они попадают на берег, — краснеют, черные бычки — светлеют. Словом, море все больше и больше разжигает мое желание увидеть этих рыб своими глазами не на берегу, а там, под водой.

Даже совершенно легкомысленная по своему техническому оснащению попытка половить с лодки на плохонький самодур, который состоит из небольшого груза и лески с двумя крючками с привязанными к ним первыми попавшимися перышками, немедленно приносит улов. На этот раз дело чуть-чуть не кончается трагически. Занимались мы этой самодурной авантюрой вдвоем с одним отдыхающим москвичом, который тоже впервые знакомился с морской живностью. Он первым поймал на свой самодур эту длинную рыбку с не такой уж обильно колючей внешностью. Спинные колючки с черно-белыми перепонками у нее все же торчат зловеще, и мой компаньон инстинктивно избегал уколоться о них, когда снимал рыбку с крючка. И все-таки он укололся о какие-то колючки ближе к хвосту. Укололся и завопил: «Ой-ой-ой!» До того примитивно, что я подумал: шутит, небось. Неужели рыболов будет всерьез вопить от какого-то укола о рыбьи колючки? Что ж, раз человек шутит, можно и посмеяться. Он вопит, я — смеюсь. Он смотрит на меня обиженно, а я смеюсь еще громче. Тут у моего компаньона потекли из глаз настоящие слезы, и я, неуверенно хихикнув в последний раз, стал выгребать к берегу.

На наше счастье, почти рядом рыбачил на лодке один здешний житель. Он сразу вполне серьезно отнесся к делу. Оказалось, мой компаньон укололся о морского дракона, или скорпиона, — так называли местные рыболовы эту беленькую, в скромную коричневую полоску рыбку. Однако истинно скорпионовыми свойствами у нее обладают только спинные колючки, хвостовые же большой опасности не представляют. Рыбак оказал нам и первую помощь: разрезал дракона и приложил его мясо к уколотому месту. После этой процедуры и разъяснения мой компаньон несколько оправился, стал стонать уже с отклонениями от первоначального примитива: «Ой, ой, ну и жжет! Ой, вот это дракон!»

Вместе с сухопутным изучением подводного мира я старался проникнуть в него и «по-мокрому», продолжая борьбу с очками, трубкой и ластами. С ластами и трубкой, собственно, возни никакой не было. Во всем были виноваты очки. Они явно не годились. Они были порочны в своем замысле. Между щеками, носом и резиновыми оправами очков оставались зазоры, и вода устремлялась сразу в очки и в нос — ослепляла и душила. Подумать только, что мы с моими приятелями восхищались этими очками. Вот тебе и импортная продукция!

В конце концов, применяя всяческие ухищрения, я добился того, что можно было спокойно смотреть под водой прямо на дно и немного по сторонам, когда проплываешь по поверхности. Но стоило лишь увлечься, разглядывая какого-нибудь крабика, как з-з-з… — и в один глаз, а то и в оба била тоненькая струйка воды. И еще одно обстоятельство проявилось вдруг: некий оптический эффект. Из-за того что каждый глаз был заключен в отдельную резиновую баночку, а полем зрения была непривычная среда — вода, каждый предмет я видел в двух экземплярах: один — правым глазом, другой — левым, и изображение ни за что не хотело сливаться. Протяну руку: около плеча одна рука, а дальше раздваивается — две руки. Обе вытяну — четыре. С ногами — такая же картина.

Искусство видеть

Хотя в глазах у меня и двоилось, я потихоньку начал ориентироваться под водой. Конечно, об охоте пока не может быть и речи — убрал в чемодан свой трезубец. Мечтаю лишь бы увидеть приличную рыбу в родной стихии. А они не попадаются на глаза, как я ни стараюсь заплывать дальше и нырять поглубже. Легко сказать, поглубже. С каждым метром погружения начинался новый этап взаимодействия с очками: у них вдруг появились свойства медицинских банок. Это вполне закономерное явление: с погружением давление воды на тело возрастает, а давление воздуха в очках по-прежнему равно одной атмосфере, и глаза начинают вылезать из орбит. Ну что ты будешь делать? Попробуй нырни.

Как я ни упрямлюсь, продолжая поиски крупной рыбы, она оказывается еще упрямей. И до того мне досадно, что я уже не вижу никакой другой живности, морское дно мне кажется пустынным, а морская вода чуть ли не пресной. Подплываю к берегу, а там рыболовы за время моих поисков кое-что поймали, есть и крупные. У одного даже килограммовый горбыль. Вот незадача. Где же они плавают?

Охотники за земной дичью знают, как то же самое бывает в лесу. Идет человек напролом и ищет дичь, высматривает, а вся дичь, издали заслышав его приближение, скрывается задолго до того, как он сможет ее заметить. Вот и думает начинающий охотник: либо дичь вывелась, либо он невезучий. Надо так войти в лес, чтобы не нарушить своим приходом его обычной жизни, не обращать на себя внимания.

Рыбы черноморского побережья привыкли к купальщикам. Человек для них нечто безопасное с четырьмя плавниками или хвостами — трудно сказать, как именно рыба воспринимает наши ноги и руки — но без головы, а главное, без глаз. Ведь голова купальщика находится обычно над водой и рыбе не видна. Человека в маске рыба пугается, как только замечает, что за стеклом маски помещаются глаза. Глаза у огромного существа, которое имеет почти рыбий хвост — ласты? Лучше держаться от него подальше! И уж, конечно, рыба раньше заметит неосторожного охотника, чем он ее. Если бы еще это необыкновенное существо не проявляло такого явного намерения разглядывать, тогда можно было и подождать удирать, самой познакомиться с ним поближе. Но, нет — ишь, как крутит глазищами, того и гляди у него еще окажется и зубастая пасть. Тревога!

Небось, скажете, что это охотничья фантазия. Но важна суть дела. Все сразу же изменилось, когда я научился входить в подводный лес, не постучавшись, старался ничем не отличаться от обыкновенного купальщика и, главное, не крутил головой и глазищами. Если рассматривал рыб, то не в упор, а боковым взглядом, так сказать, исподтишка. И все они спокойно занимались своим делом до тех пор, пока, случайно покосившись, не замечали, что я за ними подглядываю. Тогда происходило следующее (во всяком случае, так мне казалось): рыба приседала с испуга на несуществующих ногах, потом беззвучно вскрикивала «Ай!» — и мгновенно исчезала, оставив небольшое облачко мути. Я старался, чтобы таких приседаний было меньше: как только рыба бросала на меня подозрительный взгляд, я тотчас отворачивался от нее, и рыба оставалась на месте.

Особенно удобно маскироваться и заглядывать в рыбьи будни среди камней рифов, заросших цистозирой. Плывешь тихо среди камней, придерживаясь руками за кусты цистозиры, и заглядываешь словно в отдельные квартиры. В одной никого нет, в другой хозяева дома. Видишь, как разряженные в пестрые малиново-зеленые платья зеленухи-губаны меланхолично жуют раковины каких-то мелких моллюсков и, как шелуху, тут же сплевывают разжеванные панцири — будто кумушки грызут подсолнухи. (От этой деятельности мелких зеленушек, рулен-губанов и образуется светлый морской песок. Знаменитые средиземноморские песчаные пляжи — это тысячелетняя работа губанов, неустанно шелушащих известково-кремнистые ракушки.) Или дремлющий под камнем, словно в черно-фиолетовом халате с желтой оторочкой, темный горбыль. Вот уж он-то настоящий паникер: так низко приседает и так испуганно вскрикивает (беззвучно), что сам вздрагиваешь. А то и воинственно настроенный каменный краб — он сразу же, еще ничего не разглядев, только почувствовав постороннее движение, пятится под камень, поднимая навстречу опасности или добыче свои мощные черные клешни.

Если же заплыть вдоль рифов, туда, где камни крупнее и помещения становятся все обширнее и напоминают больше городские площади, можно увидеть и совсем уж крупную рыбу: лобана или светлого горбыля. Но только я собирался разглядеть что-то похожее на этих рыб, меня обязательно подводили либо очки, либо зажим для носа. Из-за них я не мог, как ни чесались руки, взяться за трезубец. Он так и остался в чемодане.

Пришла пора подводить итоги, отпуск оканчивался. Кроме первого, более сурово поучительного, чем радостного, опыта у меня был единственный трофей ракушка хищного моллюска — рапаны с оранжевым перламутром внутри и коричневыми черточками и пупырышками снаружи. Бывают редкие рапаны — крупные, с блюдечко; еще реже — закрученные не справа налево, а слева направо. Моя раковина была самой обыкновенной правшой и совершенно невзрачной, размером с самую маленькую солонку. Но если говорить откровенно, она и сейчас мне милее всех остальных, добытых позже рапан, крупных и со всяческими редкими отклонениями от скучной нормы. Когда ее приложишь к уху, она шумит гораздо отчетливее и заманчивее других ракушек. Хотя всем известно, что никакого шума моря в ракушках на самом деле нет.

За крабами

Новая маска, которую я достал к следующему отпуску, буквально открыла мне глаза и развязала руки. Чувствую себя птицей, легко и свободно пролетающей над скалами, поросшими лесами, над ущельями и над равнинами, где песчаные ребрышки выстроились, как на гигантской стиральной доске, и на них играют зайчики — это от легкой ряби на поверхности моря и уловленного ею солнца. Я в Крыму, плаваю вдоль судакского песчаного пляжа. Глубина два-три метра. Поднимешь голову над водой — прямо напротив тебя вывеска «Шашлычная» и бетонная ограда набережной. Опустишь под воду =— под тобой, как пасущиеся козы, барабульки и в крохотных раковинках рачки-отшельники. Я, как птица, парю на самой границе этих двух миров, и солнце греет мне спину.

Пока же я ныряю на дно (всего два метра) и хватаю раковинку с рачком-отшельником, он прячется и затаивается. Его клешни устроены так, что правая, большая, чем левая, служит крышкой для раковины. Ушел рачок в дом и, словно дверью, закрыл вход клешней. Раковинка с лесной орех, а сам рачок не больше кузнечика, есть и совсем маленькие рачки — с муравья. Все они ползают в своих домиках по дну, хватают кого-то еще меньше себя. Барабульки по повадкам и расцветке похожи на речных пескарей, и рот у них усатый. Идут стайкой, ощупывают песок усиками и как бы раздувают его — кормятся. Подпускают барабульки вплотную и проявляют испуг только тогда, когда пытаешься их схватить, и то не уплывают далеко. Просто им некогда заниматься всякими ныряльщиками, лишь бы не трогали руками.

Если плыть вдоль берега судакской бухты на восток, участок песчаного дна становится уже. Он прерывается выходом глинистых сланцев и песчаников — это огромные плиты, торчащие из-под песка и обрывающиеся ступенями в глубину. На них поселились цистозира и другая водоросль — падина, по форме похожая на грибы лисички, только вороночки гораздо тоньше и бледно-лимонного цвета. Парю птицей над уходящими вглубь ступенями, заросшими кустами цистозиры, всюду по-прежнему играют солнечные зайчики. Что-то будет с моей легкого московского загара спиной?

Я уже знаю, что надо нырять к основанию тех последних ступеней, которые лежат на песке, образуя некоторый навес — карниз. Под карнизами чаще всего и происходят знакомства. Каменный окунь с коричневыми разводами на морде, с темными полосами поперек тела и большим голубым пятном посередине. Стоит в тени почти неподвижно: здравствуйте, очень приятно! Взлетаю к поверхности, набираю свежий воздух и опять на дно, пустяки — всего около трех метров. Заглядываю под карниз — пусто, а под следующий успею? Успеваю. Там коричневая головешка — целое полено. Как она странно обгорела. И зачем она здесь? Да это не полено, это такая скорпена — морской ерш. Ого! И взлетаю за воздухом. Спину щиплет уже не переставая. Часа два плаваю и все вверх спиной. Э, ничего не будет!

Вон между ступенями — ущелье. Нырну на дно, потом подберусь вдоль ступеней к ущелью и загляну в него самым осторожным образом, как бы нечаянно. Притворяясь обыкновенным купальщиком, даже такой неопытный охотник, как я, может достичь приличных результатов.

В этот раз я впервые сумел до конца выдержать роль незаинтересованного лица. Нырнул к основанию ступеней и, подвигаясь вдоль самой нижней, будто ненароком покосился в ущелье., Батюшки, три огромнейших лобана! Даже неудобно показывать руками, какие они были огромные, лучше скажу, что никогда больше я не видел таких крупных лобанов. Они спокойно пощипывали пушок водорослей с камней и плыли по ущелью мне навстречу. А я и не смотрел и смотрел, и делал вид, что не смотрю на них до тех пор, пока хватило воздуха. Сам же думал: ну, хватит знакомиться, нужно бежать за трезубцем. Вынырнул, еще раз нырнул и опять и не глядел и не мог наглядеться. В воде к тому же все кажется увеличенным в полтора раза. Ах, какие это были лобаны!

«Немедленно за трезубцем», — говорил я себе, подплывая к берегу. Но там, выслушав сочувственные восклицания по поводу моей спины, да и чувствуя сам нестерпимое жжение, понял, что сегодня, пожалуй, до трезубца не дойдет.

— Смазывайте простоквашей, — сказали мне в один голос из-под натянутого на палках тента пожилые супруги.

Судя по их слезающей кусками коже, совет был испытанный.

Весь остаток дня я пролежал на животе, а рыбак, хозяин дома, в котором я остановился, время от времени поливая мне спину простоквашей, объяснял, что рыбы сейчас у крымских берегов нет. Отошла рыба. Под влиянием его рассказов и солнечной лихорадки мне всю ночь снилось, что из моря ушла вода, а не рыба, и летаю я над сухими камнями, песком, и там ползают сухие рыбы. Я просыпался, смазывал спину новой порцией простокваши, и мне снова снилось, как вода отходит от берегов и мне негде применить свой трезубец.

С утра невольно пришлось прежде всего взглянуть на море. Оно было все таким же: набитым солнечными зайчиками и синевой. Спину мне еще, несмотря на простоквашу, драло основательно. Решил, что плавать в этот день не буду, а займусь сухопутной разведкой. Поговорю с рыболовами на Алчаке — так называется в Судаке гора на восточном мысе и прибрежные скалы под ней, лишь на всякий случай прихвачу с собой сумку с ластами, маской и трубкой. Может быть, мне станет легче, может быть, скажется, наконец, удивительная целебность простокваши.

В книжке «Судак», выпущенной Крымиздатом, про рыболовные свойства Алчака сказано: «Там на удочку попадаются бычки, ерши, налимы, зеленухи, окуни, горбыли». И все рыболовы из приезжих отдыхающих, усвоив эти сведения, не колеблясь отправляются к Алчаку, начиная делать пробные забросы уже на далеких подступах к нему. С ними-то я и встретился сначала. Новички были полны энтузиазма и охотно первыми вступали в разговор, из которого вытекало, что пока, кроме морских собачек, им ничего не попадалось. Но вот на Алчаке… и следовала вышеприведенная цитата.

Ближе к горе все чаще попадались молчаливые, неприветливые рыболовы. Чтобы получить сведения у них, уже требовался специальный подход. Нельзя, например, остановившись за спиной рыболова, спросить: «Ну, как!» Или задать этот же вопрос, присаживаясь справа от рыболова. Тут уж вам не помогут никакие самые вежливые формулировки. Садиться можно только слева от рыболова и несколько сзади и ни в коем случае не ближе к воде, чем поместился он сам. Чем дольше будет пауза, тем лучше. Рыболов должен к вашему присутствию притерпеться или поверить, что вы сами неравнодушны к рыбалке или знаете толк в местных рыбах. Вот тогда и начинайте разговор, лучше с какого-нибудь незначительного замечания.

Оказалось, ближе к Алчаку и на самих алчаковских камнях сидят не новички, а рыболовы, проведшие здесь уже добрую половину своего отпуска и не видавшие в глаза ни одной рыбы, кроме морских собачек. И они прямо-таки с какой-то фанатической убежденностью развивали передо мной версию моего хозяина о великом отходе рыб от крымского побережья. То же самое говорили и местные ребята, которые перемежали шумным купанием свои бесплодные попытки выловить что-нибудь из-под Алчака, кроме морских собачек. Только один из них посмеивался, слушая объяснения приятелей, Я подмигнул ему.

— А ты, небось, знаешь, что рыба никуда не уходила?

Он кивнул и гордо показал самодельную маску. Я вытащил из мешка свою, и мы немедленно стали друзьями с судакским школьником Сережей. Он назывался потом Сережа Первый, потому что у нас появился еще один друг — Сережа Второй, но это случилось только через несколько дней. Пока же мы с Сережей подробно выясняли обстановку.

Его сведения еще более оптимистичны, чем мои. Сережа, не стесняясь, показывает размеры встреченных им под водой рыб, иногда ему не хватает даже распахнутых рук, и он делает три-четыре шага, критически оглядывается: «Вот такой, может, чуть-чуть побольше». И в голосе его звучит самое искреннее восхищение. Я округляю глаза и прищелкиваю языком. Наша охотничья дружба крепнет с каждым словом, И мы переводим ее еще и на деловую основу: заключаем устное соглашение о совместной добыче крабов тут же, под Алчаком, и немедленно.

План операции предлагает Сережа: я ныряю первым и, достигнув дна, осторожно отворачиваю в сторону один из больших камней. Мой компаньон успевает поднырнуть в следующий момент, чтобы схватить краба, который наверняка обнаружится под камнем. Что ж, отворачивать камни — посильная для меня работа, и я охотно уступаю Сереже требующее меньших физических усилий схватывание крабов. Интересно, а не может ли это хватание последовать со стороны краба, или будет вдруг обоюдным: Сережа схватит краба, а краб Сережу? Придется ли мне тогда тоже схватить кого-нибудь из них? Размышляя таким образом, я взялся за ворот рубахи, чтобы стащить ее через голову, но тут же был остановлен «резкими болевыми ощущениями в области спины». Выражаясь менее изысканно, мне показалось, что вместе с рубашкой я сдираю с себя не только кожу, но и все остальное до самых костей.

Сережа удивленно следил, как я, так и не раздевшись, снова уселся на камнях. На лице его явно отразились нелестные для меня подозрения. Пришлось показать ему спину и объяснить, что я не могу снимать рубашку.

— А в рубашке?

Действительно, почему я не могу нырять в рубашке? Как это мне самому не пришло в голову? Обрек себя с утра на сухопутное существование, когда… И я уже был в воде, на дне, и тихонько отворачивал камень. Вот мимо меня скользнул увеличившийся в полтора раза Сережа, Краб, сидевший под камнем, не успел ничего предпринять, как был схвачен за панцирь. Мы быстро поднимались к поверхности, обмениваясь под водой впечатлениями. Сережа показывал, какой пойман краб и как он его ловко держит. Я на правах старшего, выполнявшего более трудоемкую работу, показывал жестами, что вполне одобряю Сережины действия.

Я боялся лишь одного: как бы Сережа не предложил мне поменяться ролями. Для того чтобы с такой легкостью справляться с каменными крабами, у меня не хватало еще физической тренировки и самообладания. Попробуй схвати его, когда он кажется тебе размером с суповую тарелку, а клешни не уступают массивным; кузнечным клещам. Да и цвет краба не внушает доверия — будто он так покраснел от злости, что начал синеть и норовит разорвать тебя своими черными щипцами. Крабы-водолюбы, те поменьше, с ними справиться легко, но когда я их бросал в сумку, Сережа удивленно поднимал брови и говорил; «Там же нечего есть». А я говорил, что все равно люблю всяких крабов. Эта небольшая разница вкусов не нарушала согласованности наших действий.

Глубина, с которой мы добывали крабов, была не более четырех метров, но маску на дне сильно прижимало к лицу, и мы чувствовали себя заправскими ныряльщиками, закаляющими свой организм повышенным давлением грозной бездны. Если бы мы знали! Однако не стоит торопить события. Лучше держаться их естественного хода. Добытые крабы были поделены, причем Сережа отказался от своей доли водолюбов, и мы договорились о встрече на этом же месте на следующий день» Моя спина после купания в рубашке не болела, и я решил, что завтра смогу пустить в ход свой трезубец, хотя бы для начала против крабов.

Конечно, Сережа зря пренебрегал водолюбами. Вкус у них был отличный, и кое-что из того, на чем держался этот вкус, попадало даже на зубы. Каменные крабы превосходили водолюбов лишь по количеству съедобного. Так обильной дегустацией первых трофеев закончился второй день. Простокваши было израсходовано самая малость, на всякий случай. И ночью мне ничего не снилось.

Еще один Сережа

Трезубец против крабов действовал безотказно. Однако Сережа считал непрофессиональным пробивать панцирь краба и усиленно старался обратить мое внимание на простоту применяемого им метода. Я выдвигал шаткие доводы в защиту трезубца и не решался, как это ни казалось просто, схватить ощерившегося каменного краба руками. Несколько раз мы отваживались нырнуть поглубже, к основанию торчащей над водой скалы, и, вынырнув, делились впечатлениями о том, как давила на той «страшной глубине» маска. «Аж глаза вылезают», — жаловался Сережа. Мы были, как оказалось вскоре, самые заскорузлые невежды. Не знать таких простых вещей. Эх, Сережа, а еще школьник!

Крабы нам наскучили. Краб — не рыба. Мы перебрались от Алчака на песчаный пляж и поплыли вдоль основания выступающих на песок плит. Берегись, скорпены! И они побереглись. Я думал, вот сейчас покажу Сереже, как надо работать трезубцем, а ершей нет и нет. Даже того огромного — я хорошо запомнил его камень — не оказалось на месте. Когда же нам подвернулась скорпена, я от желания бить наверняка все приближал трезубец к скорпене и все не ударял и не ударял. Взрыв, облачко мути, и я с самым дурацким видом озираюсь по сторонам. Вывод: медлишь упустишь добычу. А тут еще Сережа показывает жестами: ударять, бить надо! — Сам знаю, — показываю и еще тычу куда-то пальцем в виде объяснения, а там закапывается в песок… старый знакомый — морской дракон: злобные глаза навыкате, и закапывается в морское дно, как курица в кучу пыли, трясет перьями. Удар, и дракон нанизан сразу на два зубца из трех. Сережа предостерегающе дергает меня за рубаху, отмахиваюсь: сам знаю! Стряхиваю скорпиона с зубцов и Добиваю. Мой знакомец — рыболов из Архипо-Осиповки — отомщен.

Сережа снова дергает меня за рубаху и приглашает заглянуть в расселину между двумя плитами. А там настоящая идиллия: на голых краях расселины (в глубине, как аллея деревьев, — заросли цистозиры) сидят на хвостах, словно скульптурные львы у входа в парк, две морские собачки, а в конце этой парковой аллеи притаилось уродливое чучело — внушительная скорпена. Не медлить и не впадать в панику. Осторожно подвожу трезубец — бац!.. Облако песку! Но по тому, как сотрясается древко, знаю: есть! Всаживаю трезубец поглубже: руками скорпену не рекомендуется хватать, у нее тоже есть ядовитые колючки, не такие, как у дракона, но уколы их продолжительно болезненны, и скорее плыву к берегу. Там мы разглядываем уродину и собираем толпу зрителей. Прекрасный случай показать свою скромность и то, что такая добыча нам совершенно не в диковинку.

А ведь там, в море, где-то среди камней, плавают вчерашние лобаны. Что если их так же — бац!.. Ух, даже дыхание перехватывает. Да разве мы знаем — может, лобанов только трезубцем и возьмешь? Пошли, Сережа, за лобанами! Лобаны бывают до двенадцати килограммов весом, почти метр в длину. Выдержит ли трезубец?

И мы встречаем лобанов, не вчерашних, хотя и на том же самом месте, так раза в четыре поменьше. Не может быть, чтобы это были вчерашние. Они даже и не лобаны, а сингили та же кефаль, но не достигающая таких больших размеров. Но и сингилей неплохо было бы этак — бац!.. Где там, не подпускают и близко! Просто их природа не может допустить такого близкого соседства крупного движущегося тела. Разве справишься с такими рыбами трезубцем?

Все неотступнее нас преследует мечта о подводном ружье. Когда мы греемся с Сережей после очередного заплыва, то разговариваем только о подводных ружьях.

— Да, тех бы лобанов… Раз!

— А горбыль на выстрел ведь вполне подпускает, Бах!

— Есть далеко бьют. Газовые. П-ш-ш!

— Сжатым воздухом. Но пружинные все же лучше. Тыцт!

Мы так разожгли свой аппетит, что нам всюду мерещились подводные ружья, А когда на самом деле вдруг увидели подводное ружье, мы не поверили своим глазам. Оно лежало на плоском сухом камне, выступавшем из воды, под Алчаком. Блестящее никелем ружье— арбалет резинового боя, почти такое, какие сейчас сотнями продаются в спортивных магазинах. Тогда же лет пять назад — это была мечта, сказка. И вот так просто блестит никелем на плоском горячем камне, удивительным образом материализовавшаяся наша мечта. А рядом с ружьем, на том же камне, лежал волосатый рыжий маг —= владелец ружья, Еще там же были ласты, маска и трубка.

Мы не знали, как себя вести с волшебником, а ну-ка он рассердится и исчезнет так же неожиданно, как и появился, вместе с ружьем? Мы тихо подошли к плоскому камню, уложили на берег, как жертвоприношения, наши маски, трубки и ласты и присели рядом, как дикари, которые пришли поклониться своему божеству, на корточки, лицом к камню. Может быть, волшебник спал и поэтому никак не реагировал на наше появление, только положил одну из своих рыжих ног на ружье. Разве мы могли осуждать его? Доведись нам иметь такое ружье, мы бы никогда не выпускали его из рук и не смотрели бы ни на кого, кроме рыб. Мы смирно сидели на корточках и терпеливо ждали, что будет.

Рыжий положил обе ноги на ружье. Потом перелег на более горячее место камня, снял с ружья ноги и положил руку. Потом он сел к нам спиной, но все же покосился на нас, и мы заметили, что он не такой уж и молодой. Может быть, и правда волшебник? Он еще раз покосился, заметил наши маски и повернулся к нам совсем. Мы сидели на корточках, ели его глазами и молчали. Мой язык никак не поворачивался. Выручил Сережа.

— У вас ружье? — сказал он хрипло.

— Ружье, — улыбнулся рыжий. — Интересуетесь?

Мы полезли к нему на камень и стали щупать и гладить ружье. Так состоялось наше знакомство с новым Сережей, который сначала был Сергеем Павловичем, а потом Сережей Большим, и, наконец, стал Сережей Вторым, а мой школьник Сережа, побыв Сережей Маленьким, сделался Сережей Первым. Но все эти метаморфозы происходили постепенно, в ходе наших совместных приключений. Пока же мы с Сережей, очарованные великолепием ружья, сопели и чмокали, а Сергей Павлович снисходительно улыбался.

— Где вы его достали? — опять опередил меня Сережа.

— В нашем институте студенты организовали кружок подводного спорта, достали у моряков чертежи акваланга, ружья. И вот видите — сделали, — потряс он ружьем.

— Конечно, студенты, — вздохнул Сережа.

Так постепенно завязался разговор. Мы с Сережей сворачивали его все время на темы о свойствах, конструкции ружья, о деятельности институтского кружка. Сергей же Павлович — он, оказывается, был профессором в том ленинградском институте — в свою очередь, старался вернуть нас к теме, которую мы уже окончательно обсудили с Сережей вчера: не ушла ли рыба от берегов Крыма куда-нибудь в другое место?

Знакомая история! Сергей Павлович с таким же восхищением рассматривал мою скорпену, с каким мы смотрели на его ружье. А пока он рассказывал о своих неудачах. Они как начались с приездом его на море, так и продолжались почти весь отпуск — оставалось ему отдыхать всего несколько дней. Мы, конечно, сочувствовали ему, он завидовал нам. Так произошла первая метаморфоза: Сергей Павлович стал просто Сережей Большим. Правда, одно обстоятельство чуть было снова не подняло его авторитет на недосягаемую высоту, но мы с Сережей Маленьким сумели не подать виду. Это так и осталось нашим секретом.

Сережа Большой, живописуя одну из своих неудач, очень часто упоминал глубины в семь-восемь метров, и столь же часто мы переглядывались с Сережей Маленьким. Конечно, заливает, — говорили наши взгляды. Вдруг мы услышали нечто, что заставило нас затаить дыхание.

— Ныряю, ухожу все глубже, — рассказывал Сережа Большой, — поддуваю воздух в маску, — для наглядности он фыркнул носом, — потом еще поддуваю…

Мы с Сережей Маленьким уставились друг на друга. Ай, да какие же мы ослы! — говорили наши взгляды, а голос Сережи Большого, как это бывает в радиопостановках, отодвинулся куда-то и заглох. Просто надо поддувать воздух в маску, чтобы выравнять давление, и ныряй куда хочешь. И снова Сережа Маленький опередил меня.

— Ух, жарко. Я окунусь немного.

Он натянул маску, схватил в зубы трубку и соскользнул с камня в воду.

Так и есть — он поплыл туда, где между камнями, по нашим расчетам, было восемь метров глубины и нам еще ни разу не удавалось донырнуть там до дна. Вот взвились над водой его ноги в самодельных ластах и плавно ушли вниз. Секунд через двадцать он вынырнул, показал мне камень со дна: мол, достал. Еще раз нырнул и опять вынырнул с камнями. Разогнался кролем так, что почти выскочил на камень, а на мой вопросительный взгляд кивнул, подмигивая.

— Порядок!

Мне тоже не терпелось попробовать нырнуть поглубже. Сережа Маленький выручил меня. Он сказал, что видел здорового краба между камнями, с которым якобы он побоялся связываться. Я сейчас же полез в воду, заплыл над впадиной — там, на дне, голубеют и отдают зеленью камни. Вдохнул воздух, наклонился, выбросил ноги и колом пошел в глубину. Маска придавила скулы, щеки; втягивая лицо, я фыркнул носом — и все прошло. Несмотря на глубину, маска больше не давила. Дошел до дна, еще фыркнул. Хорошо! Повернул камень, там — каменный краб. Не раздумывая, цоп его за панцирь, и наверх! Сам ошалел от своей смелости, а Сережа Маленький смеется, даже заливается от смеха.

— Полный порядок, — говорит.

Сережа Большой так ничего и не понял, потому что его совершенно покорили наши удачи, а свои собственные неудачи еще больше обескуражили. Кроме обычных неудач на охоте, которые случаются от неопытности, у него еще были две причины, вызывавшие значительные трудности. Близорукость и зябкость. Да, Сережа Большой быстро мерз в воде, и ему требовался горячий песок или вот такой плоский, нагретый солнцем камень. И еще: от нетерпения ему хотелось поскорее снова начать поиски дичи. Сережа Большой не успевал как следует отогреться и залезал в воду.

Наша троица представляла сейчас весьма удачную комбинацию. Мы с Сережей Маленьким будем разведывать водоем, находить дичь и приводить к ней Сережу Большого, чтобы он совершал решающий выстрел. А сегодня мы плывем с Сережей Большим охотиться на скорпен. Посмотрим, как будет действовать его ружье, настоящее подводное ружье — арбалет резинового боя. Нет, нам с Сережей Маленьким удивительно везет: мы так быстро приобщаемся к настоящей подводной охоте!

У ступеней мы быстро разыскиваем одну скорпену, потом — другую. По первой Сережа Большой не успевает выстрелить, по второй промахивается. Ему становится холодно, и он плывет к берегу. Мы с сожалением смотрим вслед исчезающему в подводном тумане ружью.

Мимо нахально проплывает белый горбыль, как будто он знает, что ружье скоро не вернется. Все-таки я пробую сунуть в его сторону трезубец. Совершенно бесполезно. Тогда я ныряю к основанию ступеней и, не забывая поддуть воздуха в маску, ищу скорпен. Натыкаюсь на бычка, сидит под большим камнем, присосавшись к маленькому камешку своей брюшной присоской. Непонятно, что он здесь, на глубине, делает. Обычно бычки присасываются к камням в прибойной полосе и подхватывают все съедобное, что волны смоют с берега. Раза четыре поднимаюсь за воздухом, а ершей нет. Сережа показывает: наловил крабов — в левой руке и в правой по крабу. Я остаюсь один.

Когда вы охотитесь компанией, всегда самые удивительные вещи происходят после того, как возможные свидетели отплывут куда-нибудь в сторону или выйдут на берег. Так случилось и на этот раз. Заглядываю за очередной уступ и натыкаюсь на синий самоварный поднос, раскрашенный в стиле модерн под полосатую рыбу. Но нет, поднос шевелит плавниками и у него толстая спина. Я пячусь назад, всплываю, собираюсь с силами, проверяю крепость трезубца и ныряю снова. Поднос на месте. Только он скорее фиолетовый, чем синий. Замахиваюсь трезубцем, подвожу — бац! Древко содрогается, кругом поднимается муть. Скольжу рукой по древку к рыбе, другой рукой стараюсь нащупать ее голову, чтобы схватить за жабры, касаюсь толстой спины — и больше ничего… Древко перестает сотрясаться, песок оседает, а я всплываю выдохнуть-вдохнуть и вижу, как вместе с мутью опускаются на дно крупные рыбьи чешуйки. Но вот откуда ни возьмись вылетели маленькие зеленушки-рябчики и своими вытянутыми в трубку губами быстро подобрали чешуйки.

На дне опять спокойствие и чистота солнечных зайчиков. Тогда я решил, что загарпунил эту рыбу, и она, согнув один из зубцов, ушла. Кстати, это был красавец зубарик. Теперь же мне ясно, что я лишь прижал зубарика древком к камням и ему не сразу удалось вывернуться.

Сережа Большой, возвращаясь на берег, подстрелил все-таки из ружья небольшую морскую собачку и теперь удивлял всех, приписывая несчастной собачке свойства морского дракона, скорпены и ската. Он хотел было перекинуть мостик к дельфину, но его сбили вопросами. Сережа Маленький помирал со смеху.

Ну, а скажите мне, почему бы солидному профессору во время своего отпуска на морском пляже не заливать все, что угодно по поводу охотничьих подвигов под водой? Тем более что его как назло преследуют неудачи из-за близорукости и совершенно не к месту вылезающей гусиной кожи. Кстати, мы тут же сообща начали наступление на эти досадные помехи. Сережа Маленький предложил укоротить у очков оглобли и продеть эти обрубки в особые петельки, приклеенные внутри маски, а сам Сережа Большой решил использовать мой опыт плавать в шерстяной рубашке и джемпере. Мы разошлись в самом боевом настроении.

Добываем ската

Может быть, на Алчаке никогда не раздавалось таких приветственных кличей, какими мы с Сережей Большим встретили появление Сережи Маленького с пикой в руках. К тупому концу пики была прикреплена резиновая петля. Сережа Маленький предложил нам загадку: для чего она? Как мы ни ломали голову, но не сообразили простой вещи. В петлю продевается правая ладонь. Охотник, растянув резину, схватывает древко копья ближе к наконечнику. Теперь остается только направить острие на рыбу и разжать кулак. Копье, увлекаемое резиной, резко ударит в цель. Для того чтобы поразить притаившуюся скорпену, горбыля или каменного окуня, как раз достаточно этих 30–40 сантиметров резинового боя. Сережа Большой тоже щеголял обновками — очками в маске, шерстяной рубахой и джемпером чуть не до колен.

Сережа Маленький убедил нас проплыть вокруг подножия Алчака за мыс и осмотреть все крупные камни и расселины. Решили мелочами — крабами, ершами, зеленухами — не заниматься и, уж конечно, не трогать морских собачек. На этот счет мы потребовали от Сережи Большого индивидуальное обещание.

Теперь из нас троих хуже всех был вооружен я. Поэтому, видимо, рыбы обходили моих товарищей и все лезли на меня. Пока я мычал и шлепал по воде, чтобы привлечь внимание какого-нибудь Сережи, рыбы уплывали. Это были почти одни лобаны, которые огибали подножие Алчака и плыли нам навстречу.

Время от времени мы ныряли к основанию камней и заглядывали в маленькие гроты — всюду сидели готовые вступить в драку крабы. Они лишь поглубже засовывали под камень уязвимую спину и шире растягивали раствор черных клешней. Мы чувствовали себя полноправными обитателями мерцающих бирюзой глубин. И вот в этой глубине мы вдруг одновременно заметили проплывающее под нами одеяло. Оно двигалось одним углом вперед, размахивая двумя соседними, как крыльями. Мы сразу узнали: скат — морской кот, серо-синий, со зловещими щелями около глаз, торчащим на хвосте шипом. От него веяло холодной жутью первобытного, и мы с Сережей Большим застыли в созерцании. Зато Сережа Маленький нырнул наперерез чудовищу, натянул до отказа резину. Бах! — раздался в воде глухой стук наконечника копья, воткнувшегося в спину ската. Тут же поднялась суматошная возня — одеяло начало крутиться вокруг копья, бешено щелкая по сторонам хвостом. Сережа Маленький упирался в комель копья, не подпуская к себе разъяренного ската. Наконец из оцепенения вышел Сережа Большой, он нырнул и очень удачно выстрелил, всадив свой гарпун между брызгальных щелей ската. Тот, как бы прислушиваясь, застыл на мгновение; в этот момент и я воткнул свой трезубец сбоку хвоста, у самого страшного шипа. Теперь скат извивался, как змея. Но безуспешно! Три человека неуклонно двигали его к берегу.

На камнях под Алчаком мы разглядели нашу добычу во всех подробностях. В размахе «крыльев» ската было около семидесяти сантиметров, в длину, включая, конечно, хвост с грозной колючкой, он был еще больше. Солидная добыча! Нас распирало от массы переживаний, но рассказывать о них друг другу вскоре приелось, и мы, не сговариваясь, двинулись к пляжу, пристроив ската на древках копья и трезубца.

Для скучающих купальщиков появление такого чудовища было желанным развлечением, а мы получили благодарную аудиторию. Сережа Большой тем временем очень красочно излагал все этапы сражения. Причем он часто и это нравилось и Сереже Маленькому, и слушателям — подчеркивал роль Сережи Маленького. Он говорил: «Сережа первый увидел», «Сережа первый прицелился», «Сережа первый загарпунил» и так далее. Все — Сережа Первый. А так как мы останавливались в разных местах пляжа несколько раз и каждый раз вся история излагалась с самого начала, то к тому времени, как мы принесли ската домой и начали его жарить, Сережа Маленький окончательно стал Сережей Первым, а Сережа Большой— Сережей Вторым.

С ружьем в руках

Сначала уехал Сережа Первый — погостить к бабушке в Старый Крым. После его отъезда мы с Сережей Вторым быстро начали взрослеть и уж не так смело делились своими фантастическими переживаниями с отдыхающими на пляже. Мы ограничивались правдивой информацией, которой обменивались друг с другом, так как плавали в разное время, чтобы не простаивало ружье.

У Сережи Второго шли последние дни отпуска, и ему очень хотелось ознаменовать их победой над лобаном. В поисках лобанов мы переходили из бухты в бухту. Самая людная — судакская — давно уже была нами отвергнута, хотя там чаще всего мелькали вдали, а иногда и близко сигаровидные, вспыхивающие металлическим блеском, словно они в серебряных кольчугах, крупные лобаны. Сережа Второй жаждал охоты в рафинированном виде, чтобы дико было не только под водой, но и над водой. В Уютнинской бухте, у знаменитой Генуэзской крепости, тоже было людно.

Зато следующая бухта была совершенно пустынна. Дно ее каменистое, заросшее травой, из воды торчат крупные камни, и глубина между ними от четырех до десяти метров. Где много больших камней, там вода прозрачнее, чем на песчаных местах, и мы снова чувствуем себя птицами, парящими над ущельями. Здесь идеальная обстановка для добычи лобана. Но останавливает нас его упорное нежелание представиться нам. Мы уже застрелили нескольких скорпен и каменных окуней, стреляли по горбылям и крупным ласкирям. А лобанов нет и в помине.

Нам почему-то казалось, что эта рыбья аристократия прежде всего должна появиться у самых больших камней, которые дальше всех отстояли от берега, и мы даже переселились туда со всем своим несложным скарбом — завтраками, водой и одеждой. Мне тоже хотелось, чтобы Сережа Большой убил своего лобана. Я ставил себя на его место и рассуждал так: если бы это было мое ружье и у меня кончался отпуск, а мой товарищ по охоте оставался еще на полмесяца, отдал бы я ему на это время ружье? Пока я не проникался как следует ролью владельца ружья, ответ выходил в мою пользу. Когда же я положа руку на сердце спрашивал, действительно расстался бы я с ружьем, будь оно моим, — сердце молчало. Вот почему я тоже ждал лобана.

Однажды лобаны пришли — толстые, длинные, чешуйчато-серебристые, с большими сердитыми глазами. Я тихонько отплыл, оставив их в самом спокойном, почти ленивом состоянии ощипывать кусты цистозиры, и стащил скорее с камня в воду Сережу Второго. Но когда мы добрались к тому месту, последний из лобанов растаял в зеленоватом тумане подводных далей. Я жестами объяснил Сереже Второму ситуацию и показал, чтобы он плыл вокруг следующего камня с одной стороны, а я буду двигаться ему навстречу и, может быть, нагоню на него дичь. Только я завернул за угол, как тут же наткнулся на стайку довольно приличных зубариков, размерами не с самоварный поднос, а со среднее блюдо, и они выглядели теперь не синими, а скорее розовыми в черно-белых полосах. Мы заметили друг друга одновременно. Они смотрели на меня и не могли решить, стоит им пугаться или не стоит. Я же старался притвориться как можно более безобидным, чтобы не спугнуть их до появления Сережи Второго. И притвориться мне вполне удалось: зубарики дождались Сережу и один из них тут же забился на гарпуне.

Хотя такую добычу можно вполне приравнять к лобану, я все-таки не мог решить, отдал бы я ружье, будь я на месте Сережи Второго. И что он скажет, если я сам внесу такое предложение? Чем больше я ломал голову весь этот день, то становясь на его место, то его ставя на свое, и думал и переживал за обоих вместе, тем все выглядело запутаннее и запутаннее. Скоро надо идти провожать Сережу Второго на автобус, а я еще никак не мог ни на что решиться. Вдруг, постучавшись, зашел живший в том же доме студент-москвич Володя и сказал, что у него ко мне просьба.

— Пожалуйста, — сказал я, — с удовольствием, что смогу. — А сам думал… Вот я сделаю все, что угодно этому парню. Так пусть Сережа Второй выполнит мою просьбу. — Я слушаю тебя, Володя.

— Видите ли, я вижу, вы увлекаетесь подводной охотой, — сказал нерешительно Володя. — Когда я сюда ехал, я тоже собирался охотиться, но познакомился с компанией туристов, и мы увлеклись ходьбой по горам. И сейчас уходим в далекий поход, а там в Москву. Так вот, я подумал, чтобы мне в походе не таскаться с ружьем, оставлю его вам, а вы, когда в Москву приедете, позвоните, и я за ним приеду.

У меня закружилась голова, в глазах даже что-то заколебалось.

— Где? — спросил я. — Где? — и показал руками, как спускают курок.

— Вот, — сказал Володя, — доставая из-за двери настоящее подводное ружье, — а это запасная резина и второй гарпун. Адрес и номер телефона на бумаге. Значит, договорились? А то знаете, ружье не мое, товарища. Неудобно бросать. Большое вам спасибо!

Он ушел, а я долго приходил в себя, потом осторожно подошел к ружью, завернул его в ту же бумагу, в какой его принес Володя, положил на кровать, тщательно прикрыл одеялом, запер все окна, дверь и пошел провожать Сережу Второго.

Первым в его комнате мне бросилось в глаза ружье, которое он так упаковал и привязал к чемодану столькими веревками и сложными узлами, что, пожелай он сейчас самым искренним образом оставить его мне, не хватило бы времени, чтобы распаковать его. Сережа Второй, не глядя на меня, объяснил, что ружье ему очень дорого, что он боится все время потерять его или забыть. Поэтому он его так и прикрутил. Нам обоим показалось очень смешной эта боязнь, и мы хохотали, хлопая друг друга по спине и плечам до самого автобуса. Я ему ничего не сказал про Володю, должно быть, мне от этого было еще смешнее.

Как только автобус с Сережей Вторым отъехал, я побежал домой. Теперь уж я не егерь или загонщик, а самостоятельный охотник с подводным ружьем. Через двадцать минут я был на пляже в самом людном месте. Нет, я не соскучился по зрителям. Просто около этого места чаще всего встречались лобаны. Они обычно проплывали вдоль берега, пикируя на камни и склевывая с них тонкие водоросли и еще что-то совсем незаметное. Я тоже стал плавать вдоль берега.

Не прошло и десяти минут, как я заприметил около еле видных вдали камней металлическое поблескивание и смутные силуэты кефалей. Надо было нырнуть и подобраться к кефалям сзади. Я сделал большой крут, не упуская рыбу из виду, нырнул и, притворяясь совершенно посторонним, без всякого злого умысла проводящим время ныряльщиком, подобрался к рыбам вплотную. Это были лобаны. Выстрел — и промах. Всполошившиеся лобаны дают тягу, но тут же задерживаются и совершают около меня своеобразный «круг знакомства». Как я ни тороплюсь снова зарядить ружье, не успеваю, и лобаны уплывают восвояси. Почему же получился промах? Так близко — и мимо! Я слишком тщательно целился, наводил ружье на рыбу и проверял глазами положение ружья и рыбы. Ну, и напроверялся. Под водой нужно стрелять, как говорят сухопутные охотники, «на вскидку». Смотреть на цель, а не на ружье. Руки сами сделают свое дело.

Опять плыву вдоль песчаного дна, осторожно поглядывая по сторонам: кое-где пасутся стайки барабулек, передвигаются в своих раковинках рачки-отшельники. И вдруг — лобан. С испугу делаю самый правильный выстрел — гарпун пробивает спину лобана около головы. Рыба бьется, крутится на гарпуне и опускается на дно. Чуть-чуть не допускаю грубейшую ошибку — хватаюсь за гарпун-линь, чтобы подтянуть к себе добычу. Вовремя спохватываюсь, бросаю не только гарпун-линь, но и ружье. Ныряю и сразу двумя руками хватаю лобана за голову и просовываю пальцы в жабры. Теперь уже можно сказать: есть! Поднимаю свободной рукой ружье, всплываю и, любуясь добычей, плыву к берегу. Лишь за каких-нибудь три метра от берега, где воды всего по колено, встаю на ноги и выхожу на пляж, шлепая по воде ластами. При этом стараюсь как можно заметнее показать свою скромность и равнодушие. Совершенно небрежно бросаю лобана кувыркаться на песок.

Когда, наконец, толпа расходится, передо мной остаются два парня: рыжий и брюнет. Они сидят на корточках, выдвинув ко мне как жертвоприношение сложенные кучками самодельные маски, ласты и трубки с замысловатыми, тоже самодельными, пробочными клапанами. Какую все же прелесть заключает в себе повторение уже один раз бывшей ситуации, когда сам ты занимаешь теперь более выгодную позицию, чем в первый раз. Вот тогда-то я впервые почувствовал себя настоящим подводным охотником и со спокойной обстоятельностью начал делиться опытом с этими парнями.

Вячеслав Крашенинников

ОГНЕДЫШАЩАЯ БОГИНЯ

Рассказ

Рис. В. Барышкова

Голова у старого Бир Пракаша совсем белая, белее снежных вершин Гималаев. Пиалу ему приходится держать обеими руками, чтобы не расплескать чай. Старость крепче веревок привязала Бир Пракаша к порогу дома. Его единственной утехой давно уже стала обгрызенная трубка из скорлупы кокосового ореха, такая же старая, как и он сам. И ничего не оставалось ему более, как целыми днями сидеть под навесом на кхате[8], смотреть на долину и ворошить в памяти прошлое.

А о чем вспоминать, когда дни его жизни, как две капли воды, похожи один на другой? Время словно остановилось в его родной долине. С сотворения мира стоят вокруг высокие Сиваликские горы. Их белые вершины ослепительно сверкают на солнце, а крутые склоны, усыпанные валунами, густо поросли рыжим кустарником. С них без устали катятся студеные потоки вниз, в долину, где зеленеют лоскутки полей. Пастухи чуть свет выгоняют стада коз на скудные горные пастбища.

Только шум водопадов, пастушьи песни и вой ветра в ненастные дни нарушали тысячелетнее безмолвие долины Кангры… Да еще звон колокольчиков златоглавого храма богини Латтанвали Дэви.

Великая огнедышащая богиня! С незапамятных времен идет молва о ее чудодейственной силе. Со всей Индии сюда в Джаваламукхи к ее храму стекался народ, чтобы поклониться вечному голубому огню, который непостижимым образом пробивает себе дорогу сквозь толщу скал. Всякий мог надеяться, что богиня услышит и исполнит его заветное желание. А чего мог желать обездоленный пахарь? Совсем немного — чтобы поле его покрылось в пору муссонов нежной зеленью всходов и родило доброе зерно, чтобы были здоровыми дети, не падали от голода бычки и крепок был дедовский плуг. Влюбленный юноша мечтал завоевать сердце любимой девушки, больной — исцелиться от застарелого недуга, а бесплодная женщина — стать счастливой матерью.

Никто не видел своими глазами чудес, которые стоустая молва приписывала Латтанвали Дэви, и тем не менее слепая вера в могущество и великодушие богини приводили в ее храм толпы паломников.

Ежегодно с наступлением муссона отмечается джатра — праздник, посвященный великой богине. По горным тропам к храму идут бесконечные вереницы людей, чтобы поклониться Латтанвали Дэви и молить ее о помощи в своих бедах и несчастьях. Ничто не может остановить их — ни опасный путь в суровых горах, ни причуды коварного Биаса, который грозно вздувается в период доящей и в гневе срывает переправы. Стряхивая едкую дорожную пыль, измученные паломники ищут воспаленными глазами древний златоверхий храм. И когда до них долетает, наконец, призывный звон его колокольчиков, они, воздевая ладони к небу, полные радужных надежд, торопливо карабкаются на холм. С трепетом переступают паломники порог храма, обходят глубокую каменную яму и падают ниц перед пылающим в ней вечным огнем.

А в ночную пору во время джатры горят тысячи костров. Люди взволнованно передают друг другу удивительные истории о чудесах, совершенных великой Латтанвали Дэви. И так было всегда.

С порога своего дома Бир Пракаш любит смотреть на запыленных паломников, на торжественные и шумные джатры. Сейчас, на закате жизни, ему почему-то кажется, что в дни его молодости джатры были гораздо многолюдней и красочней, а гимны в честь богини звучали громче и торжественней. Небо было более синим и глубоким, а поросшие вереском горы куда более зелеными и прекрасными. Кто знает, почему это? Может, изменился мир? Или в старости хуже видят его глаза и слышат уши?

Старый Бир Пракаш скоро и совсем перестал доверять своим глазам. Там, на склоне священного утеса, вдруг появились какие-то ажурные башни. В тихую утреннюю пору, когда воздух совсем недвижим, до него доносились тяжкие удары, глухое урчание, скрежет, шум, пронзительный свист и громкие возгласы. Старик не знал, что и подумать. Не ожили ли ракшасы — злые горные духи, — которые, как говорят, в давние времена полонили богиню? Может, она и борется сейчас с этими демонами, обрушивая на их безобразные головы и спины свою палицу? Или же Латтавали Дэви творит какое-нибудь новое чудо? А может, она хочет выйти из тесных горных недр? О, если бы только она сумела пробиться наружу! Это принесло бы людям великое счастье.

Соседские ребятишки рассказали Бир Пракашу удивительные вещи. По их словам, невдалеке от храма поселились чужие люди. Одни из них говорят на хинди, другие — высокие, светловолосые — на непонятном звучном языке. Они привезли с собой огромные, как горы, машины, построили эти ажурные башни и протянули к ним блестящие железные ленты, по которым без устали бегают металлические повозки. А внутри башен бешено вертятся огромные колеса. Большие сверла день и ночь со скрежетом вгрызаются в гранитную толщу.

Старик безмерно удивлялся. За свою долгую жизнь ему никогда не приходилось ни видеть, ни слышать ничего подобного, а соседские ребятишки, торопливо рассказав старому Пракашу обо всех этих чудесах, вновь убегали к холму богини посмотреть, что там делается.

И старик не выдержал. Однажды рано утром, когда еще пастушата с песнями гнали коз на горные пастбища, он собрался в дорогу. Но дрожащие ноги подвели его. И когда солнце уже стояло высоко, он все еще не прошел и полпути к храму. Пракаш, кряхтя, устроился в тени большого дерева и вытащил свою трубку. И тут он увидел молодого парня в насквозь пропыленной гимнастерке, пробковом шлеме и тяжелых ботинках с острыми шипами. Парень, вытирая потное лицо носовым платком, подошел к старику, сбросил с плеч тяжелую брезентовую сумку и, одернув прилипшую к лопаткам гимнастерку, сложил на груди руки ладонями внутрь.

— Намастé, отец, — произнес он традиционное приветствие.

Всматриваясь в незнакомца, старик пожевал деснами и медленно ответил:

— Намастé. Я вижу, ты устал. Садись, отдохни.

— Спасибо.

Парень стащил с себя пробковый шлем и положил его рядом на землю. Такие шлемы Бир Пракашу приходилось видеть на головах чиновников ангрезов[9]. В прежние времена ангрезы часто наезжали в долину Кангры. Пустыми холодными глазами смотрели ангрезы на горцев, и непонятно было — видят они их или нет. Но этот парень, хоть и носил такой же шлем, был свой — индус.

Парень молчал. Он с наслаждением затягивался дымом сигаретки и посматривал по сторонам. Волосы у него были черные, как вороново крыло, руки крепкие, и весь он был налит силой и здоровьем.

Бир Пракаш долго смотрел на него, но мало-помалу погрузился по привычке в воспоминания. Мысли его витали где-то далеко-далеко. Трясущаяся рука, обтянутая блестящей тонкой кожей, едва удерживала трубку. Он что-то беззвучно шептал иссохшими губами.

Всю жизнь Бир Пракаш пас коз. И кто знает, сколько дней провел он со своим стадом в окрестных горах. Он снова увидел себя молодым и сильным.

Позвякивая колокольчиками, мирно щиплют траву разбредшиеся по склонам козы. В бездонном голубом небе, широко раскинув могучие крылья, царственно парят грифы. Вдали синеют горы, похожие на мудрых старцев в белоснежных тюрбанах. Но Бир Пракашу нет дела до этой красоты. Его неотступно преследует одна и та же мысль — дома нет денег, и, как видно, придется снова идти к сахукару — ростовщику — в Джаваламукхи. Латтанвали Дэви почему-то всегда обделяет его своими милостями. Вот если бы в этом году пришло больше паломников из Нижней Индии, то можно было бы поправить дело, сдавая дом пришельцам для ночлега и оказывая им мелкие услуги.

Особенно много людей идет в Джаваламукхи, когда в Нижней Индии случается какая-нибудь беда. Не придет в положенный срок муссон — не жди, пахарь, урожая. Солнце испепелит нежные рисовые и пшеничные всходы, а над выжженными, растрескавшимися от солнечного жара полями затанцуют, словно злые ракшасы, пыльные вихри. Пересохнут реки и колодцы. Стон стоит тогда по всей Индии, а у храма Латтанвали Дэви собираются толпы крестьян. Они несут к алтарю монеты, щепотки рису, бананы, кокосовые орехи и бросают эти скромные дары в пламя. Помоги, Латтанвали Дэви! Спаси от голодной смерти! И гимны паломников напоминают голодные стоны.

Но и в урожайные годы немало бед обрушивается на головы бедняков: болезни, немилости господ, неудачи. Сахукарьг, паучье племя, сосут из человека последние соки, и нет на них никакой управы. Тут бессильна и сама Латтанвали Дэви. Сахукары хитры. Их подношения богине всегда сладки и обильны. Может быть, поэтому она охотнее слушает их молитвы, чем просьбы бедняков.

Старик вспоминал прошлое. Словно стебли тростника, тянущиеся к солнцу, выросли его дети, а потом и внуки. Все разбрелись кто куда в поисках работы, хлеба. Только он, как старый корень, упорно цепляется за родную почву. Куда уйдешь из своей долины, где прожил всю жизнь, где жили и умерли его деды и прадеды? Да и не хотелось уходить от Латтанвали Дэви, должна же она помочь и ему когда-нибудь. Но иногда в голове Бир Пракаша рождались кощунственные мысли. Ему хотелось упрекнуть богиню в несправедливости. Пусть она не была милостива к его дедам-прадедам и ему самому. Но почему не оделить ей хотя бы кусочком счастья его детей и внуков?

— Прости, отец. Давно ли ты живешь тут?

Бир Пракаш, вздрогнув, очнулся от невеселых дум. Прервалась цепь воспоминаний, и он снова увидел знакомую долину, вершины гор, сияние золотых куполов храма, сидевшего рядом молодого парня.

— Давно ли я живу здесь? — переспросил он. — Давно. С тех пор, как помню себя.

— А сколько лет этому храму?

— Люди говорят, что стоит он больше четырех веков. А там, кто его знает? Может, и больше.

— Гас ли в нем когда-нибудь огонь?

— Что ты! Такого не бывало. Огонь этот вечный.

— А не появлялись ли такие же синие огни где-нибудь в другом месте?

Старик задумался.

— Сам я не видал, — сказал он, наконец. — Но люди говорят, что голубые огни вспыхивают иногда то тут, то там. Наверное, это Латтанвали Дэви хочет выйти из гор, да никак не найдет дорогу. Видишь ли, в давние времена ракшасы загнали ее в глубь пещеры и завалили вход камнями. Осталась одна только щель. Через нее-то и дышит богиня своим огненным дыханием.

— Кто же построил этот храм? — не унимался прохожий.

— Люди говорят, что махараджа Карак Синг. Видал ты красивую серебряную дверь в храме?

— Видал.

Ну, так вот. Подарил эту дверь богине махараджа Карак Синг. Бывал, говорят, здесь сам падишах Акбар. Приезжал поклониться богине и лев Пенджаба — махараджа Ранджит Синг. Все они почитали богиню и щедро ее одаривали. Хотя, говорят, поначалу Латтанвали Дэви крепко невзлюбила Акбара.

— Что ж так? Не угодил ей?

Парень устроился в тени. Он сидел, опершись спиной о ствол дерева. На его лице играла мягкая усмешка, а в глазах светилось неподдельное любопытство.

— Да. Акбар, как видно, не верил в величие и силу Латтанвали Дэви. Давно это было, лет четыреста назад. Акбар приехал сюда с пышной свитой. И теперь еще вспоминают о его приезде. Впереди скакали лихие совары — кавалеристы. Кони у них были — что лебеди. А сами совары были разодеты в шитые золотом наряды. За их спинами висели щиты, у поясов кривые сабли, пики они держали наперевес. За ними следом шли сипаи — пехотинцы, бравые усачи и храбрецы. А за целым лесом пик и алебард выступал белый слон, на котором сидел в золоченом хоудахе сам седоусый Акбар — падишах всей Индии.

Вот подошло войско к храму, и заревели трубы, загремели барабаны. Слон поднял хобот и затрубил, возвещая о том, что прибыл сам Акбар — великий падишах. Брахманы с ног сбились, готовясь достойно встретить его. Сошел Акбар со слона и по алой ковровой дорожке направился прямо к храму. Огонь в ту пору горел куда ярче. Начали брахманы рассказывать Акбару, что огонь вырывается прямо изо рта великой богини. А великий Акбар усомнился, сказал, что это вранье, и… засмеялся. Вслед за падишахом рассмеялись и его шут — раджа Бирбаль, сардары[10], совары, сипаи. Будто бы сказал тогда Акбар: «Можно погасить это пламя!» И тут же повелел закрыть рот Латтанвали Дэви большой каменной плитой. Вот какое кощунство совершил Акбар. Рассказывать и то страшно!

Бир Пракаш покачал седой головой и замолчал. Потом вставил в рот трубку и глубоко затянулся.

— Исполнили слуги повеление Акбара. Но вдруг неведомая сила отшвырнула плиту в сторону, да так, что чуть самого Акбара не придавила, а пламя вспыхнуло еще ярче. Все затряслись от страха. Мыслимое ли дело — сердить богиню! Один только Акбар — тень бога на земле — не испугался. Он приказал залить огонь водой. Только все впустую. Что ни делали, как ни старались верные слуги Акбара, им так и не удалось погасить священное пламя.

— Ну, а что же Акбар?

— Сдался Акбар. Понял, что богиня сильнее его. Тогда повалился он перед вечным пламенем усами в пыль, стал просить у Латтанвали Дэви прощения.

Много лет он задабривал богиню. Однажды падишах привез золотой зонт, но не приняла его подарка богиня. Видно, сильно на него сердилась. Только слуги внесли этот зонт в храм, как вдруг у всех на глазах он превратился в медный. Так и уехал ни с чем Акбар. В другой раз падишах словно нищий дервиш, пешком, босой, явился на поклон к богине. Ну, вроде бы отошла тогда богиня сменила гнев на милость. И после того Акбар царствовал долго и славно. Вот какие бывали тут дела, сынок!

Бир Пракаш, замолчав, достал кисет и начал снова набивать трубку. Пальцы у него дрожали. Парень тоже молчал, видно, осмысливая только что услышанную легенду.

— А Ранджит Синг? — наконец спросил он.

Ранджит Синг — совсем другое дело. Он всегда почитал Латтанвали Дэви и всегда посылал ей богатые подарки. Оттого и боялись враги его острого клинка. После одной, особенно славной победы велел он выложить крышу храма листовым золотом. Гляди, как горит она на солнце.

Старик подумал немного.

— Вот, почитал Ранджит Синг нашу богиню, и потому правил тоже долго и был удачлив во всем… Когда же он ушел из этого мира и не стала богиня получать прежних богатых подношений, разгневалась она на людей. Земля в долине оскудела, народ обнищал. Люди стали уходить из долины^ Там, внизу, легче найти работу, и землю там пашут на железных быках… Правда это или нет — не знаю. Одно верно, что с тех пор, как люди забыли о Латтанвали Дэви, счастье отвернулось от них.

Пока старик говорил, к нему подошло несколько пастушат, и стали внимательно слушать рассказ. Сухая рука старика ласково опустилась на голову стоявшего рядом мальчика, совсем голого. Только большой его живот был перевязан тоненькой веревочкой.

— Вот ему и всем детям Джаваламукхи тоже придется испытать гнев богини, хотя они ничем и не провинились перед ней. Придется им тоже ковырять здешнюю убогую землю, пасти коз и собирать сушняк. А как устанут они от такой жизни, то разбредутся по всей Индии, видать им милостей Латтанвали Дэвц!

— Зачем пророчить детям такую тяжкую долю? — негромко спросил незнакомец. — Скоро, очень скоро здесь все переменится. И не нужно будет уходить отсюда на поиски работы. Хватит ее с избытком и здесь, в долине. А будет работа — будет и пища, и одежда!

Старик с удивлением посмотрел на незнакомца. Почему он говорит так? Откуда такая уверенность? А парень сидел спокойный и задумчивый. Во рту у него тлела сигаретка, он, прищурившись, смотрел вдоль пыльной дороги, туда, где высились неведомые башни.

— Да исполнятся твои слова, сынок! Но кто ты и откуда?

— Я геолог, отец. А пришел я во-о-н оттуда! — сказал парень. Он поднялся, расправляя пятерней волосы. — От тех высоких башен. Напрасно ты говорил, что люди совсем забыли о великой богине Латтанвали Дэви. Ты рассказывал, что злые ракшасы заточили богиню в каменный холм вместе с ее несметными богатствами. Мы явились ей на помощь. Богатства богини называются нефтью и газом, отец. Мы бурим глубокие скважины. И скоро нефть и газ могучим потоком хлынут наружу и по трубам потекут к заводам. Оживет весь этот край. Люди будут работать на новых заводах, сядут на машины и будут возделывать эту неподатливую землю. Сюда никогда не придет больше голод. Так великая Латтанвали Дэви принесет людям счастье.

По морщинистым щекам Бир Пракаша потекли слезы. Он утирал их рукавом рубахи и, глядя на горящую золотом крышу храма, шептал:

— Слава тебе, великая богиня!

А парень меж тем уже собрался в дорогу. Он взвалил на плечи сумку, надел на голову зеленый шлем.

— Сбудутся ли твои слова, сынок? Уж не смеешься ли ты над стариком?

— Непременно сбудутся. Поверь мне — богиня еще сослужит людям хорошую службу.

Случайный собеседник, простившись, вышел из тени на опаленную солнцем дорогу и пошел было прочь. Но старик окликнул его:

— Послушай-ка, сынок! Ребятишки толкуют мне, что будто видели у твоих вышек ангрезов. Что же они добрее стали?

— Это не ангрезы, — откликнулся тот. — Это наши русские братья, которые живут там, на севере, за Гималаями. Они пришли к нам на помощь.

— Да благословит богиня тебя и твоих братьев! Будь милостива к ним, Латтанвали Дэви, — шептал старик, глядя вслед незнакомцу, который широко и уверенно шагал туда, где вздымаются ажурные вышки и могучие машины сверлят гранит, добираясь до сокровищ великой Латтанвали Дэви.

Иштван Денеш

ОТ КИЛИМАНДЖАРО

ДО ОЗЕРА ВИКТОРИЯ[11]

Главы из книги

Перевод с венгерского

В. Сергеева и Л. Шена

Заставка Л. Фалина

Фотографии автора

Мы двинулись из Аруши в путь на северо-запад в прекрасный солнечный день. В Африке нет смысла подчеркивать, что отправились в хорошую погоду, но сейчас тут такая непривычно дождливая погода, что невольно отмечаешь каждый хороший день. Дорога медленно, но верно идет вверх. Мы находимся на краю восточноафриканской Большой впадины. Тяжело пыхтя, наши вездеходы карабкаются все выше и выше, и, хотя богатая растительность с частым кустарником затрудняет видимость, нам кажется, что мы переезжаем горный хребет.

К обеду достигаем точки, откуда, глядя с обочины дороги направо, можно видеть чуть ли не весь кратер Нгоронгоро. Высаживаемся из машины и с нетерпением направляем полевые бинокли на созданную природой огромную арену. Нас отделяет от движущихся внизу стад зверей по меньшей мере два километра, и поэтому приходится сильно напрягать зрение, чтобы отсюда определить животных, кажущихся издали движущимися темными пятнами. Здесь нужна особая внимательность, так как в этом известном крупнейшем кратере земли водятся дикие звери, пасутся и домашние животные масаев, а их с такого расстояния легко перепутать. Но у нас достаточно специалистов, и постепенно мы опознаем группы гну и буйволов, стада зебр.

Внизу много воды, и в этих местах звери проводят свой полуденный отдых. Мы уезжаем с твердым намерением обязательно вернуться сюда для киносъемок.

Нас захватывает крутой спуск по серпантину дороги, а ведь совсем недавно с ревущими двигателями мы карабкались вверх. К Серенгети дорога идет сначала вдоль холмов, затем ландшафт меняется. Довольно скучное, бесконечное море травы, лишь местами пестреют какие-то скалы, и нам кажется, будто серые громады камня сложены неизвестными великанами.

Вот я сказал «довольно скучное море», и с этим можно было бы согласиться, если не встречать ежеминутно все новые и новые стада зверей. Зебры, гну, антилопы различных пород — импалы, томсоны, гранты, топи, ровертсы попадаются в таких невероятных количествах, что даже глазам своим не веришь. Неожиданно на дороге появляется группа людей. Это масаи. Мы не можем не остановиться. Ведь нет такого путешественника по Африке, который не посвятил бы несколько строк этому племени.

Масаи — высокие, стройные люди. Я не вижу среди них ни одного маленького или толстого. Прически и вообще волосы — только у мужчин, женщины бреют головы наголо. Но даже бритые головы не очень портят общее приятное впечатление. Едва ли было больше тринадцати масайским молодушкам: с младенцами за спиной, которые с интересом приблизились к нам, но тут же спрятались, как только мы направили на них фото- и киноаппараты. Давно известно: люди на юге, в тропиках, быстро созревают и быстро старятся. Разглядываем прически мужчин. Они никогда не бывают черного цвета. Масаи изготовляют из глины какой-то рыжевато-коричневый краситель и покрывают им волосы. Как и другие коренные жители Африки, они не терпят на коже ни одного волоска, поэтому она у них гладкая, как мрамор. У каждого есть специальные щипчики, которыми они очень заботливо удаляют волосы. В этом нет разницы между мужчинами и женщинами. И уши также вытянуты у всех без исключения: женщины и мужчины на предплечьях и в ушах носят бесчисленое количество побрякушек из голубого и красного стекла. В определенные дни масаи надевают на шею целые комплекты пестрых бус шириной в автомобильное колесо — с такими украшениями трудно выполнять какую-либо работу.

Масаи — пастушеский народ. Они не интересуются деньгами европейцев и американцев и очень редко нанимаются на службу к белому человеку, главным образом чтобы помочь добыть бивни слона. Для них существуют только две ценности — корова и хозяйка-жена. У бедняка есть только одна кормилица — буренка. А зажиточный масаи обязательно имеет две-три сотни коров и четырех-пять жен. Если он не похитил женщину, значит, покупает ее за корову у кандидата в тести.

С утра до вечера гоняют масаи своих маленьких горбатых коровенок, а на ночь возвращаются за ограду бома. Бома — удивительно простое сооружение. Из колючих веток возводят забор высотой в полтора-два метра в форме четырехугольника, его стороны — по сто пятьдесят метров каждая. За загородкой строят хижину из коровьего навоза, перемешанного с глиной. Единственное отверстие в ней — дверь. Хижины похожи на разрезанные в длину и положенные плоской частью на землю полуцилиндры. Длина жилища три-четыре метра, высота едва достигает ста тридцати — ста сорока сантиметров, высоким и стройным масаям приходится сгибаться в три погибели. Колючая изгородь охраняет людей и животных от хищников, в первую очередь от льва, очень смелого и предприимчивого в темноте. Лев угрожает основе жизни масаев — скоту, и борьба между человеком и зверем идет не на жизнь, а на смерть.

Интересна одежда масаев. Они носят какое-то подобие коричневого плаща. Временами плащ употребляется в виде переметной сумы — один конец его перекидывается через руку. В общем, все заботы о туалете направлены на подвески и бусы» Ни в степи, ни в городах никого не смущает, что иногда декольте масайской женщины вдруг оказывается немного больше общепринятых норм. Впрочем, плащ они чаще употребляют в качестве подстилки.

Масаи смелый народ, хорошо владеют копьем, они отнюдь не из тех, кто пугается собственной тени. Торжества, посвященные сдаче экзамена «на аттестат мужчины — бойца», они стараются праздновать вдали от любопытных глаз белых людей» Возмужавшим тринадцатилетним юношам поручается выполнить большое опасное дело — убить льва. Юнцы, вооруженные копьями и щитами из буйволовой кожи, окружают льва. Все ближе и ближе подступают они к гордому царю зверей, не удостаивающему своих юных противников даже взглядом. Меньше становится круг, гуще цепь вооруженных юношей, а приглушенная воинственная песня делается все более возбуждающей. Люди ближе и ближе. Лев пытается напугать охотников грозным ревом. Но юноши уже сомкнулись, кожаные щиты образовали настоящую стену, и острия копий нацелены на зверя. Терпению льва приходит конец, и он стремительными прыжками бросается в сторону. Но едва лев приближается к человеческой цепи, только он пытается подмять под себя какого-нибудь молодого масая, как дюжины копий вонзаются меж его ребер, колют и рвут опасного разбойника. Конечно, дешево он не отдает свою жизнь. Нескольким кандидатам в воины определенно не сносить головы, некоторые остаются на всю жизнь калеками, а те, чьи копья окрашивает красная кровь льва, становятся настоящими мужчинами, полноправными членами племени.

Важное место в рационе масаев занимает молоко коров, но часто не просто молоко, а смесь его с коровьей кровью. Делается это так: с расстояния одного-двух шагов в шейную артерию намеченного животного пускают стрелу, а кровь собирают в какую-нибудь посудину. Если масай находит, что крови достаточно, то просто перевязывает рану животного, и корова может идти дальше. Потом кровь смешивают с молоком и приготавливают массу типа нашего творога, только розового цвета. Я ее, признаюсь, не пробовал. Правда, меня и не угощали. Масаи не снисходят к белым. Белый человек в своих охотничьих делах едва ли может рассчитывать на их поддержку, ибо масаи считают признаком порабощения даже любую справку, которую они дают белым людям, считая их всех ненавистными колонизаторами. На наши вопросы они отвечают пренебрежительно, свысока, односложно. Масаи — гордая простота Африки.

…Дорога от Нгоронгоро до Серонеры занимает пять-шесть часов. Здесь из-за поднимаемых колесами облаков пыли мы вынуждены увеличить дистанции между машинами по меньшей мере до двух километров. Уже вечереет, когда я в первый раз в жизни вижу носорога. Он встал возле куста в трехстах-четырехстах метрах от нас и сохраняет полное спокойствие, даже тогда, когда мы подходим на расстояние ста шагов. Подобно забытой тени доисторических времен, невозмутимо стоит он перед нами и безмятежно смотрит куда-то в сторону. Несколько сконфуженные, мы поворачиваем назад, на дорогу.

К сожалению, дорога все хуже и хуже из-за выпавших на днях дождей. Местами манящие широкие следы колеи просто непроходимы.

Мы видим, что в назначенное время нам не прибыть на место. Говорю «назначенное время», так как по правилам в заповеднике Серенгети после шести часов вечера не разрешается находиться в незащищенном месте. Здесь нельзя иметь с собой оружие даже для самозащиты. Звери в заповеднике быстро узнают, что их не трогают, но лев иногда даже и в цирковой клетке набрасывается на укротителя.

Особенно неожиданно хищники ведут себя в темноте. По этой причине и аналогичным соображениям вышло постановление, по которому путешественники, туристы, охотники, кинооператоры после шести вечера должны находиться в своих лагерях.

На этот раз, к сожалению, нас не выручат даже предписания. Сопровождающие нас белые охотники, то есть профессионалы, служащие охотничьих контор Африки, по-видимому, как-то просчитались или полагали, что мы не останемся без жилья. По мере; возможности торопимся, во всяком случае две головные машины поднажали, и скоро в густой темноте исчез даже свет их фар. Небо покрыто облаками, звезды не светят, а мы через несколько минут окончательно застряли. Ни вперед, ни назад. Грязь по колено. Ни лопаты, ни топора, ни каната, даже карманного фонаря нет.

Не знаем с чего начать, так темно, что почти не видим друг друга. Наконец наши помощники-африканцы пытаются обломать ближайшие кустарники, подбрасывают тоненькие веточки под сердито вращающиеся колеса, и, конечно, безрезультатное Сделали подобную попытку с одеялами, тоже не помогло.

Да, очень похоже, что нам придется заночевать здесь. Раз так, с трудом вытаскиваю из дорожных вещей винтовку и заряжаю ее. Но это становится ненужным: один из африканцев вдруг бросает возню с машиной и радостно кричит: «На квенда руди» (возвращаются). И действительно, перед нами мелькает свет фар приближающейся по неровной дороге машины. Она сворачивает перед нами, затем подается назад. Шофер спрыгивает вниз, прицепляет нас к своей машине длинным тросом: сильный рывок, еще один и мы на суше.

…Итак, около девяти часов мы подъехали к Серонере, но в темноте даже не пытались рассмотреть свое местонахождение. Удается разглядеть, что здесь несколько домиков, напоминающих местные хибарки. Настоящих дверей в них нет — их заменяет сооружение, сколоченное из невысоких досок, снабженное типичным деревенским затвором.

Суньоги, Берецки и Шуллер размещаются в трехместной комнате, а мне с Сечени достается комната с двумя койками. Хотя в темноте эти хижины не очень привлекательны, их внутренняя обстановка действует успокаивающе. Комнаты просторные и удобные, слышно приятное жужжание излучающей белый свет керосиновой лампы «Алладина». У нас простые кровати с матрацами, набитыми конским волосом. И, конечно, над ними натянута москитная сетка. После длительной поездки единственное наше желание — скорее лечь спать. Вдруг в комнату донесся далекий львиный рев. Львы, очевидно, собираются утолить свой усилившийся к ночи голод, и завтра будет на несколько зебр и антилоп меньше.

Молча, затаив дыхание, чуть ли не с благоговением слушаем эти таинственные звуки. Сечени тихо спрашивает: «Слышишь, Пишта?» — «Слышу», — отвечаю еще тише, чтобы ничего не пропустить.

Волнующий рев отдаляется и все слабее доносится до нас…Когда я проснулся, день был в полном разгаре.

После завтрака готовимся к киносъемкам. Шуллер и Берецки уезжают в Серенгети, установив впереди на крыше кабины водителя киноаппарат. Шуллер стоит на виденье, Берецки сидит — он будет подавать Имре необходимые телеобъективы. Они находятся рядом с ним в большом деревянном ящике.

Сопровождает их местный лесничий, приставленный к нам для помощи при съемках. Это, безусловно, разумно только здешние лесники знают, какие звери бывают в различное время дня на отдельных участках.

У лесников форменная одежда короткие штаны цвета хаки и зеленый английский военный свитер. Дополняют обмундирование носки гольф и полуботинки. На голове они носят береты бежевого цвета. Свою службу лесники несут весьма серьезно и, нужно думать, эффективно. Неулыбающееся лицо и карабин старого военного образца придают им особенно солидный вид. Лесники не контролируют «свободные» участки. Под их надзором находятся лишь крупные заповедники. Подчиняясь непосредственно директору заповедника, они докладывают ему о всех своих наблюдениях. При выдаче разрешения на киносъемки и фотографирование на территории заповедника директор выделяет такого проводника. Прекрасно зная свои участки, они оказывают путешествующим во всех случаях весьма ценную помощь»

* * *

К обеду Шуллер возвращается. Участники киносъемок взволнованы: им удалось сделать сенсационные снимки львов. Они нашли престарелого льва, явно в состоянии окончательного упадка сил, под охраной сильного и молодого. Когда они подошли слишком близко, молодой лев, ворча и скрежеща зубами, преградил им дорогу.

Принимаем решение: после обеда снова испытать там счастье, несмотря на то, что над Серенгети сгущаются темные облака.

Мы вынуждены мириться с этой погодой. Утешаем себя тем, что и дома положение ненамного лучше. Нам пишут, что в Венгрии то пятнадцать-двадцать градусов мороза, то буквально за час погода становится весенней. Очевидно, Африка тоже не желает отставать от всего мира и модничает, если не чем другим, то хоть погодой. Здесь, в лагере Серонере, знакомимся с нашими преследователями и мучителями — мухами цеце, испортившими нам жизнь в ближайшие недели. Свои атаки мухи направляют на наиболее чувствительные поверхности тела: на голень, запястья и затылок. Поэтому после обеда удираем от них в свои комнаты, здесь можно спокойно читать или писать.

Около половины четвертого уже совсем темно. Тем не менее быстро встаем, на крыше машины веревками укрепляем киноаппарат и мчимся на ту сторону Серенгети. Вскоре мы сворачиваем с дороги и под предводительством своего проводника все дальше углубляемся в открытое море травы. Не прошло и получаса, как зоркий лесничий произнес: «Симба» (лев).

Недалеко от нас серо-желтая крупная львица. Сидит напо-добие собаки против замедляющей ход машины. Мы были уже совсем близко, когда она каким-то грациозным изгибающимся движением встала, чтобы посторониться. У львицы, очевидно, детеныш: у нее грузные, полные соски; наверное, поэтому она так терпеливо переносит нас. Вдруг она снова садится, выжидает немного, вскакивает и убегает.

Постепенно удаляемся от нашей первой добычи. Сумерки сгущаются. Дорога ведет в негустой лес, и вдруг в ста метрах от нас не одна, а целых три львицы. Они лежат рядом с высоко поднятыми головами, следя за приближающейся машиной. Едем прямо к ним. Не желая напугать зверей, останавливаемся через каждые двадцать шагов. Пользуемся каждой остановкой, чтобы пустить в ход киноаппарат. Подъезжаем еще ближе и видим, что перед отдыхающими львицами метрах в пятнадцати в высокой траве лежит маленькая газель томсона. Видна лишь ее голова. Газель совсем молода и явно понятия не имеет об опасном соседстве. Точно так же львицы не знают, что «жаркое» тут же, перед самым носом. В это время проводник предупреждает:

— Внимание! Теперь львицы встанут и заметят томи. Наверное, схватят ее.

Шаг за шагом продвигаемся все ближе, но терпение львиц не безгранично. Они поднимаются с сильно вытянутыми вперед головами и тотчас же замечают маленькую газель. Та вдруг очнулась, встала и, почувствовав беду, стала тревожно оглядываться по сторонам. Одна из львиц уже направляется к ней осторожными, все ускоряющимися кошачьими шагами. Она почти достигает ее, но тут томи внезапно отскакивает в сторону. И львица, бросившаяся на нее, промахнулась, как бывает с охотником при слишком легком выстреле. Газель поворачивает назад и бежит прямо в сторону двух львиц, любопытствующих сзади. До «ворот» — всего три метра, один из «защитников» совершает сильный бросок, желая схватить маленькую томи, но та преспокойно перепрыгивает опасные лапы, и ей хватает времени даже на то, чтобы с почтительного расстояния обернуться и поглядеть с презрением на оставляемую компанию. Газель уже весело бежит дальше, а львицы глупо смотрят ей вслед.

Да, мы были свидетелями прекрасной сцены: как превосходящая грубая сила столкнулась с самоуверенной до нахальства ловкостью. Мы искренне переживали за томи, и при виде ее абсолютной победы нам хотелось зааплодировать. Надо думать, конечно, что ей повезло — львицы были не особенно голодными. С их стороны это было лишь игрой, а для томи — ставкой на жизнь.

Когда мы ехали домой, заповедник Серенгети показал нам еще один аттракцион. Впереди нас из травы выскочил леопард и помчался вперед огромными прыжками, показавшимися нам все же какими-то замедленными. Едем за ним вдогонку: ведь редчайший случай, когда удается заснять этого зверя, хотя и при слабом свете. Но леопард, не считая это счастьем для себя, усиленно пытается исчезнуть. Для этого ему достаточен небольшой куст травы, кустарник или холмик, равный горке земли, нарытой кротом. Говорят, что умение прятаться свойственно и львам, хотя лично нам этого не пришлось наблюдать. Африканская поговорка гласит: «Если поставить на стол спичечную коробку, лев сумеет спрятаться и за нее».

На этот раз нам везет. Имре несколько раз нацеливается на леопарда, и каждый раз веселое жужжание сигнализирует сверху, что он не только нацеливается, но и попадает. Очень быстро темнеет. Мы мчимся за леопардом. Нас подбрасывает на вездеходе, как игральные кости на ладони азартного игрока, но пятнистый кот все же бежит быстрее нас. Проезжаем причудливые, угрюмые скалы в несколько метров высотой. Зверь забирается туда, на секунду показывается на вершине и потом исчезает окончательно.

Зажигаем фары машины и молча глядим вперед: а вдруг откроем что-нибудь в световом луче. Интересно, что частенько у нас, в Венгрии, ночью в свете фар на дороге можно увидеть оленей и даже кабана, не говоря уже о зайцах. В Африке ничего подобного не встречается. За все наше пребывание в свете фар мне удалось увидеть лишь одного дикобраза, гиену и трех львиц. И это несмотря на то, что почти каждый вечер мы ездили по два-три часа. Похоже, что звери в Африке более осторожны, поэтому не показываются в искусственном свете, зато по ночам они не щадят своего голоса.

Вот и сейчас чуть ли не с радостным волнением ждем окончания ужина, потом прячемся под москитные сетки. По вчерашнему опыту можно с уверенностью рассчитывать на концерт львов, но мы забываем одно правило. Здесь, в природе, далекой от мира человека, все происходит вопреки нашим ожиданиям. Вот почему тут ничто не может наскучить, вот почему малейшее переживание и событие действуют как-то особенно, даже торжественно: ты чувствуешь себя свидетелем чего-то необыкновенного, что никогда больше не повторится. За примером не нужно далеко ходить. Сегодня мы так и не услышали ни единого звука. Ночь осталась немой, и эта тишина и упорное ожидание долго не давали уснуть. Наконец мы устали, сознание наше угасло сразу, вроде задутой свечи. И мы погрузились в сон.

Утро нас поразило изумительным сочетанием красок. Ночь, кажется, обокрала запасы склада алмазодобывающего акционерного общества Вильямса и разбросала их в траве Африки, Сегодня отправляемся в новый лагерь, сначала вдвоем с Сечени. Берецки, Шуллер и доктор Суньоги возвратятся на Нгоронгоро и будут там снимать два дня. Позже к нам приедут Генри и Гарольд. Генри и Гарольд — два наших белых охотника, нанятых фирмой «Трансафрик» на время работы нашей экспедиции в Танганьике.

Генри Пульман — высокий, хорошо сложенный англичанин двадцати двух лет. Другой — американец тридцати шести лет, зовут его Гарольд Прове. Он невысок, худощав, красив.

Родители Генри — фермеры, где-то там, наверху, на склоне горы Кения. Родился он в Южной Африке, а вырос здесь, в Восточной. Двенадцати лет он застрелил первого льва, а в семнадцать уже стал профессиональным охотником. Брат его — инспектор заповедника Серонере; словом, настоящая семья белых охотников. Оруженосцы и помощники Генри — африканцы из племени вакамба, его однолетки. В детстве они были приятелями, вместе росли на ферме, и теперь детская дружба превратилась в братство по опасному охотничьему ремеслу.

Генри Пульман всего несколько дней назад вышел из больницы в Найроби. Десять недель он валялся в постели, и все потому, что его «поймал лев». Именно так выражаются в Африке. Молодой белый охотник сопровождал одного французского клиента, с которым они наткнулись на крупного льва. Француз, Генри и его оруженосец — один из вакамба — пытались подойти к зверю. Приблизившись на выстрел, охотник тяжело ранил льва. Тот скрылся за ближайшей зонтичной акацией. Генри и его помощник проводили француза к машине и вдвоем отправились преследовать льва. Через несколько шагов, после того как они вошли в лес, раненый зверь выпрыгнул из чащи. Генри выстрелил. Лев упал, но тотчас же собрался с силами и убежал. Осторожно, шаг за шагом, продвигаясь вперед, Генри и его спутник снова нашли льва. Охотник выстрелил прямо в рычащую пасть, но промахнулся. Через секунду Генри уже лежал на земле. Дикий зверь, словно играющая кошка, переворачивал своими лапами охотника, потом наступил на него и искусал его руки, плечи, ноги. «Игра» продолжалась одно мгновение, потому что в ту же минуту его товарищ по охоте выстрелил, и зверь рухнул рядом с израненным Генри. Пятьдесят девять швов наложили на его раны, и, как уже говорилось, более двух месяцев лежал он в постели.

Нам рассказали этот случай не для того, чтобы поднять престиж охотника. Наоборот, фирмы не любят несчастных случаев. Служащие фирмы просили нас быть не слишком требовательными к Генри — ведь сейчас он, конечно, преувеличенно осторожен. «Этот парень слегка потерял свое сердце», — говорили они. Конечно, мы все поняли и обещали выполнять их просьбу, но они основательно ошиблись. Генри (он сопровождал Сечени) не соблюдал даже обычных обязательных предосторожностей, все время был просто легкомысленным. Сечени даже жаловался на него, хотя в общем они были в хороших отношениях.

Оруженосца, который спас Генри жизнь, «Трансафрик» представила к правительственной награде, сообщив о подвиге в Лондон. Получил он ее или нет? Не знаю.

Американец Гарольд Прове вот уже шесть лет обслуживает клиентов в Восточной Африке. Дома, в Луизиане, он какое-то время был слушателем экономического факультета. Охотиться любил с детских лет. Он пошел на службу, чтобы скопить деньги для охоты. Не знаю, за сколько времени ему это удалось, но факт, что он оказался в Восточной Африке. В конце концов он нашел себе пристанище непосредственно в фирме «Трансафрик», но, конечно, ему не сразу дали работу профессионального охотника. Однако там вскоре заметили очень подвижного, исполнительного молодого человека, хорошего организатора. Ему стали поручать выгодные задания, и вскоре он получил билет белого охотника. Теперь он уже не был служащим фирмы «Трансафрик», а работал самостоятельно, хотя и принимал поручения от фирмы. Гарольд «вошел в моду», приобрел себе имя и, конечно, машину лендровер.

Однако, без сомнения, самым подлинным африканцем был Генри Пульман. За свои двадцать два года он ни разу не покидал Африку, да и не пытался это сделать. «Меня не интересуют ни Европа, ни Англия», — сказал он однажды. Если у этого очень белого Маугли и были недостатки, они больше походили на ребячества. Все это объяснимо молодостью, а она, как известно, проходит. Он, например, ужасно любил поспать. Если между завтраком и отправлением оставалось несколько минут, он и на эти минуты заваливался на кровать прямо в одежде. Не любил бывать в обществе — наверное, потому, что не очень любил говорить по-английски. С большей охотой развлекался со своими вакамба на языке суахили, если вообще оставался после ужина на несколько минут за столом. А он мог бы многое рассказать, переживаний у него было достаточно. В конце концов не всякий рождается на южноафриканской ферме, не всякий в детстве убивает настоящую взрослую мамбу — самую ядовитую змею Африки.

Случилось это так: Генри с приятелями играл у подножия какого-то холма. Вдруг среди кустов они заметили большую дыру и, конечно, занялись этой находкой. Быстро пошла работа, и скоро Генри, который ею руководил, нащупал в глубине дыры что-то живое, движущееся и гладкое. Он оказался отнюдь не ленивым и тянул до тех пор, пока не вытащил мамбу на свет божий. Потом шестилетний ребенок взял змею к себе на шею и торжественным маршем — к счастью, по дороге ничего не случилось — принес ее домой.

Но Генри не любит разговаривать. Он любит спать.

Судя по нашему опыту, все же лучшим охотником был Гарольд Прове. К людям своим он относился с большой симпатией, и они любили его. Спокойный, отличный стрелок, специалист, учитывающий все особенности клиента, его натуру. Такой же стиль охоты, манера себя держать были и у его первого оруженосца Денде.

Денде — вакамба, тихий, приветливый, улыбающийся человек, по словам Гарольда, один из пяти самых лучших охотников Восточной Африки. Бесчисленное количество раз видел я его стоящим в люке, сделанном на крыше машины. Это было его постоянное место во время поездок, отсюда он наблюдал за местностью, а Гарольд вел машину. Сколько раз я слышал его настораживающие слова: «Ньюмбу, чуи, симба, тембо…» (антилопа, леопард, лев, слон). И сколько раз нам нужно было прилежно наводить бинокли, прежде чем обнаружить зверя под прикрытием каких-нибудь далеких кустов, того самого зверя, которого Денде заметил простым глазом, да еще во время движения автомобиля.

…Дорога на Иному поразительно хороша. Мы уже подъезжали к «свободному» охотничьему участку, когда вдруг, всего в метрах двадцати, увидели молодую львиную чету. Разнеженно и лениво лежат они в траве. Льву всего лет пять-шесть, а его половине и того меньше. На нас они не особенно обращают внимание, несмотря на то что мы ведем себя довольно развязно. Генри, по-видимому, хочет показать, что случай со львом не лишил его смелости, и, ругая изо всех сил на кикамба[12] королевскую чету, бьет ногами по воздуху в их направлении, словно одержимый футболист. Нарочно дразнит львов, хотя нас разделяют едва ли больше десяти метров. Гарольд, не желая отстать от своего друга, подражает ему, правда, не с таким азартом. Львица с удивлением таращит свои янтарно-желтые глаза, лев с презрением отворачивается от нас. Еще метр пути, и гривастый вскакивает со злым рычанием, но застывает, точно пригвожденый, рядом со своей подругой, только сверкающий зеленый взгляд его предупреждает нас: «Хватит!»

Мы быстро вскакиваем, перебираемся на другую сторону машины — ведь она без дверей, а львам не стоило бы большого труда завернуть сюда. Белые охотники быстро отводят вездеход. Лев еще смотрит нам вслед с чувством превосходства и осуждения, а потом ложится в тень, рядом со своей львицей. Опускаясь в мягкую траву, своим довольным видом он будто говорит: «Ну и хорошо я их прогнал! Больше они не будут нам мешать».

Дальнейший путь прошел не совсем гладко. Опять мухи цеце, причем в непрерывно возрастающем количестве. Они со все большей наглостью атакуют нас. Сопровождая машину, кусают то тут, то там, несмотря на помощь африканцев, крепко бьющих их на наших спинах. Наконец мы в новом лагере. Он расположен тоже у дороги. Генри великолепно выбрал место. Вблизи от палатки-столовой протекает довольно широкий ручей. Вдоль берега, в ожидании нас, африканцы расставили удочки. За лагерем видны мягкие с кустарником холмики.

После обеда все на своих местах, вездеходы поданы. Первый раз едем испытать счастье на новом месте. Я буду с Гарольдом, а Сечени, как и прежде, с Генри. Они налево, мы — направо. Лендровер медленно катится в том же направлении, по которому мы ехали сюда несколько часов назад. Недалеко от лагеря из редких придорожных кустов выскакивает антилопа топи. Расстояние, может быть, сто метров; Гарольд подает знак. Выхожу из машины, стреляю. Топи подпрыгивает вверх и мчится.

Осторожно подходим к тому месту. Обильные следы крови, клочки шерсти, а топи нет. Идем гуськом по следам за Денде. Его сверкающие после приступа лихорадки орлиные глаза обнаруживают все новые капли крови на темно-зеленых травинках. Потом они попадаются все реже, то и дело останавливаемся для ориентации, идем уже наугад. Вдруг Денде останавливается. Задумчиво жуя травинку, рассеянно осматривается, затем поднимает руку и тихо, почти беззвучно шепчет:

— Ндийо (да).

Теперь и мы видим в траве плоское темное пятно. Да, там лежит топи. Мой первый козел топи! Но он такой же, как и все остальные. Их полно в этих краях: восточноафриканская статистика, если вообще говорит о них, то отмечает семизначными цифрами. Возвращаемся, укладываем добычу в машину и едем домой. Вдруг в полумраке перед нами — целое стадо топи. Они моментально скрываются в кустарнике, но нам все же удается подстрелить одну самку. Скоро она попадает в машину, рядом с первым топи. Итак, оба «музейных» топи добыты.

Утром отправляемся на охоту в обычное время; цель — добыть зебру. Она нам нужна для приманки львов. Охота на них здесь разрешена. Первое стадо зебр мы увидели только к вечеру. После долгого наблюдения намечаю себе жеребца. Опираясь на дерево, стреляю. Он вскакивает, пуля явно попала в цель. Жеребец, прихрамывая, бежит недолго и останавливается за кустом. Крадучись, подходим ближе. Он стоит раненый и какой-то апатичный. Думаем, что сейчас упадет, но он и не собирается. Опять спокойно прицеливаюсь, зверь весь на виду. При звуке выстрела он резко вскакивает и бежит, виляя хвостом. Нас разделяют не более ста пятидесяти метров, когда он снова замирает, но теперь жеребец более внимателен и подвижен, чем раньше. В бинокль видно, как он нервно поводит ушами, ожидая приближения врага. Боясь потерять его, я снова стреляю. Выстрел глухой, пуля явно попала в мягкие ткани, но зебра лишь встряхивается и идет медленным шагом между кустами. Как только жеребец выходит из укрытия, я стреляю еще раз. Он падает на брюхо и больше не встает. Подходим сзади, зебра лежит спокойно, как отдыхающий конь, высоко держа голову. С десяти метров посылаю еще пулю в затылок.

Живучесть африканских зверей прямо поразительна. Зебра получила два выстрела в бок, по одному в брюхо и в шею, и все же понадобилась пятая пуля. Вот почему для охоты в Африке нужно припасти достаточно патронов. Как можно знать заранее, сколько раз выстрелишь в того или другого зверя?

Дальше едем искать удобное место для засады на льва. Задача нелегкая. Надо выбирать место по вкусу царя зверей, а это только ему одному известно. Наконец мы находим такое, по-видимому, ему симпатичное и, во всяком случае, подходящее для нас. Участок, заросший кустами, есть тут и хорошее укрытие.

Хорошо, когда к засаде можно подойти незаметно и находиться там вдвоем или втроем, следить продолжительное время без всякой помехи за подвешенной тушей и, наконец, если понадобится, покинуть место столь же незаметно. Лучше всего иметь достаточно большой кустарник недалеко от намеченного дерева. Причём очень важно суметь приблизиться к тщательно подготовленной засаде незаметно, не обратив на себя внимание льва, пожирающего добычу или отдыхающего под деревом. Не предусмотрев всего, ждать льва второй раз — бесполезное дело.

Озабоченные этими мыслями, мы трудимся почти два часа. Со стороны, противоположной приманке, проделываем в кустах дорожку и там устраиваем себе просторное место, приготовив также и окошко для удобного наблюдения. Зебра висит метрах в полутора от земли, привязанная к дереву за задние ноги. Готова и засада, подобраться к ней нетрудно, весь участок основательно просматривается. Машина должна остановиться примерно за пятьсот метров, оттуда мы будем осторожно пробираться по утрам, пока не достигнем своей цели.

Возвращаемся в лагерь поздно. Группа Сечени тоже убила зебру и подвесила ее, как и мы. Но до завтрашнего вечера они не намерены возвращаться к засаде, считая, что пока не следует тревожить зверя.

Сегодня впервые встречаемся с местными козлами-импалами. Впоследствии мы неоднократно присутствовали на их грозных поединках, во время которых они ни на что не обращают внимания, и тогда безо всякого труда можно приблизиться к ним на пятнадцать-двадцать метров. Они комично толкают друг друга и непрерывно чихают. Впрочем, этот характерный звук и выдает борцов.

Ближе к сумеркам мы проезжаем огромное, основательно вытоптанное пастбище. Старая широкая колея делит его ровно пополам, справа видим большую группу обезьян. Они тоже заметили нас и короткими, скорее вертикальными, чем горизонтальными, прыжками удирают в сторону леса. Чуть не обгоняем их, когда за ними появляется отставшая совсем маленькая обезьянка, стараясь изо всех сил догнать остальных.

Гарольд бешено тормозит машину. Мы еще не остановились, как он спрыгивает и, стаскивая на ходу с себя куртку, бросается на землю. Обезьяны молниеносно исчезли между деревьями, но маленькая обезьяна не сделала еще и полпути, когда Гарольд попытался набросить на нее куртку. Неудача — детеныш убегает дальше! Второй раз ему спастись не удается. Обезьянка отчаянно старается выбраться из темноты, но Гарольд уже схватил добычу и победоносно несет ее к машине. Сначала он освобождает голову пленницы. Крохотная обезьянка сердито гримасничает, глядя на нас, однако через несколько минут успокаивается настолько, что удается привязать ей нечто вроде подпруги из куска веревки, конец которой прикрепляем к сиденью. Обезьянка пугается наших движений, прыгает, но беспощадная веревка каждый раз резко тянет ее назад. Желая успокоить этого глупого детеныша, мы ласкаем его, и наши старания постепенно увенчиваются успехом. Она не смотрит уже таким диким взглядом, сидит смирно на своем месте, а у самого лагеря даже разрешает посадить себя на колени.

В лагере угощаем обезьянку джемом, очищенной морковкой и поим молоком из маленькой тарелочки. Видно, зверек чувствует себя лучше, но еще время от времени сердито берет веревку и своими маленькими зубами отчаянно пытается перегрызть ее. Эта привычка сохранилась у нее даже после того, как через два-три дня она получила длинную веревку, позволяющую ей свободно передвигаться в радиусе восьми-десяти метров. Вообще обезьянка быстро смирилась со своим положением и частенько смешила нас своим поведением, укоризненными гримасами маленькой черной мордочки, забавными криками. Ее аппетит непрерывно улучшался, и во второй половине дня она с удовольствием поехала с нами на охоту. В машине сидела там же, где и в день пленения, но теперь считала это естественным и с любопытством оглядывалась вокруг, была приятной, веселой спутницей. Она со всеми подружилась, не могла примириться только с грозой.

А вот этого-то как раз было в Кемп Икоме предостаточно. По утрам небо сияло. Хорошая погода держалась до обеда, потом небо покрывалось густыми облаками, сверкали молнии, гремел гром и разражался ливень. Мы вполне приспособились к этим условиям, зная, что время обеда надо как-то продлить до четырех-пяти часов. Позже небо, как правило, прояснялось, и до наступления темноты можно было еще поездить. Бывало и так, что мы спешили с отправлением, и гроза застигала нас по дороге. Обезьянка в таких случаях дрожа пряталась под курткой кого-нибудь из нас. Там, судорожно вцепившись в рубашку, она выжидала конца грозы, находясь все время в сильнейшем страхе. Нередко солнце еще безмятежно сияло над нами и мысль о непогоде нам и в голову не приходила, а обезьянка уже вела себя так, как в разразившуюся бурю. Без сомнения, животные, особенно дикие, заранее чувствуют приближение непогоды. Я пришел к такому заключению: вовсе не обязательно, чтобы хорошая погода сменялась плохой, теплая — холодной, может быть, и наоборот. И все-таки зверь прячется, не выходит, ищет защиты. На него действует сама перемена. Этим можно объяснить и то, что часто в самую ясную и абсолютно безветренную погоду, наиболее благоприятствующую охоте, в сумерках на закате солнца и позже можно сидеть в засаде до полуночи или бродить до изнеможения в лесу и ничего не находить, будто все вымерло.

* * *

Наши охотничьи лицензии уже кончались, да и новых видов зверей на этом участке было мало. Водяной козел, антилопа роан, ориби, лев; кроме того, каждый из нас может взять еще по одной газели гранта и по одной антилопе импала. В лесу то и дело стали встречаться следы леопарда. Глядя на них, вспоминаю, как на второй день (вернее ночь) после нашего приезда один леопард не постеснялся заглянуть в наш лагерь.

Поскольку это было на вторую ночь, то никак нельзя было сказать, что он давно за нами наблюдал, успел познакомиться и привыкнуть. Многие из нас слышали вблизи лагеря его голос. Но никто не подумал, что он осмелится забраться в нашу палатку-кухню и захватить с собой приготовленное на следующий день мясо. Хотя получилось именно так. Утром, обнаружив кражу, все же на него не рассердились. Случай нам показался до того оригинально африканским, что вроде даже захотелось его повторения еще хоть раз. Но таких происшествий больше не было.

В другую ночь возле палатки препараторов мы обнаружили свежие следы леопарда. Удивляться тут было нечему. Препараторы обычно живут отдаленнее всех от центра лагеря, и около их палатки всегда изобилие всяких остатков: костей, обрезков кожи и мяса. Птицы не успели очистить участок от отбросов, а ветер донес о них весть пятнистому рыцарю африканской ночи.

Зачастую мы принимали гепарда за леопарда. По цвету гепард почти такой же, а на вид напоминает гончую собаку с кошачьей головой. Он намного тоньше, стройнее и выше леопарда. Это совершенно не опасный член коллектива животных Африки и к тому же большой трус.

Будь это не так, он мог бы преподнести немало сюрпризов охотникам острыми зубами и фантастической скоростью. Дамы из Найроби гуляют с прирученными с раннего возраста гепардами, как с собаками. Говорят, они становятся совсем послушными. В некоторых районах Африки их даже берут на охоту, как гончую собаку в Европе, с той лишь разницей, что гепард ловит не зайцев, а небольших антилоп. Как правило, мы заставали этого зверя, когда он мирно отдыхал. На первый взгляд всегда принимали его за леопарда, но стоило ему при нашем приближении лишь подняться, ошибка выяснялась тотчас же. Ближе чем на сто метров он неохотно подпускает к себе человека или машину, убегает характерной рысью, не оглядываясь назад. Леопард обычно так недвусмысленно не удирает, он то и дело останавливается, внимательно и по нескольку раз рассматривая своего преследователя.

На следующее утро мы снова охотимся на зебру, но лишь к полудню нам удалось ее добыть.

Зебру мы увозим далеко, останавливаем машину по меньшей мере километров за двадцать от лагеря. Разбросанные зонтичные акации, местами редкий кустарник. Выбираем себе одно наиболее подходящее дерево. Итак, скоро и вторая засада будет с соответствующей сервировкой ожидать львов, если они вообще водятся здесь. Даже у живой зебры дурной запах, совсем не напоминающий лошадиный. Это какой-то кислый, грязный запах, как от изношенной попоны. Наша туша вздулась основательно.

Денде взбирается на дерево. Стоя одной ногой на ветке, а другой упираясь в пах жеребца, вскрывает брюхо. Хорошо, что я отошел, — скопившаяся после выстрелов густая темная кровь бьет фонтаном через длинный разрез, сверкая белизной, набухают подвижные вздутые кишки, их вонь — лучшая приманка для льва.

Вблизи дерева с зеброй подходящее укрытие — большой кустарник. К нему хороший доступ с противоположной стороны. Удаляем еще несколько веток из поля обстрела и, закончив дело, уезжаем.

До лагеря всего двадцать пять километров, но мы едем почти час. Правда, в пути задерживаемся в небольшом поселке. В нем всего три дома. Рядом кукурузные и картофельные поля, где работает несколько женщин. Останавливаемся около молодого человека, стоящего у хижины. Он охотно отвечает на все интересующие нас вопросы.

Да, голоса львов часто слышны по ночам. Где их найти, он не знает, но львы наверняка есть. Если нужно, он охотно поможет.

Благодарим. От помощи пока отказываемся, но условливаемся, что, возвращаясь отсюда послезавтра утром, заглянем к нему. Трогаемся дальше, но уже более уверенно, имея кое-какие сведения о львах.

… К месту засады выезжаем еще до рассвета. Едем с фарами. Через полчаса оставляем машину в кустах, метров пятьдесят идем потихоньку, почти ползем. Часто останавливаемся, прислушиваемся, желая уловить грызню, хруст костей. К сожалению, никаких признаков. Наконец добрались до густого игольчатого кустарника и залезаем в засаду.

Небо светлеет быстро. На дереве висит совсем не тронутая зебра. Немного дальше — две-три гиены. Они завистливо оглядываются на нас» Очевидно, они ночевали возле дерева и отошли только при нашем приближении. Ох, и отвратительный это зверь! Внешность его вполне соответствует характеру и голосу. Охотнее всего я бы уничтожил их всех до одной.

…Уже совсем рассвело. Дальнейшее ожидание бесполезно. С чем пришли, с тем и ушли. Начинаем обычную утреннюю прогулку. Теперь прежде всего нас интересует водяной козел. Не добыв этого экспоната, мы еще находимся в долгу у музея.

Сегодня нам все-таки везет. Скоро мы видим группу нужных нам животных, правда, на очень большом расстоянии, наверное, больше трехсот метров. Подойти ближе нельзя — кругом совершенно открытое место. Но и прозевать удачный случай не хочется, зверь-то очень редкий. Приставляю ружье к тонкому дереву, беру на прицел хребет крупного козла! Выстрел! Козел высоко подскакивает и мчится, уводя за собой всю группу. Лезем через овраги, местами по воде. С большим трудом добираемся до места. Ясно видны глубокие следы раненого зверя, а чуть подальше кровь. Денде предполагает, что пуля прошла слишком низко. Возможно, он прав, целиться нужно было выше. Он опять принимает командование, но прежде чем отправиться дальше, долго размышляет, держа торчащую травинку между зубами. Потом принимает решение, и начинаются самые мучительные и сложные за всю мою охотничью карьеру поиски. Почти непроходимая чаща кустарника преграждает нам путь, а мы во главе с Денде с огромным трудом пробиваемся через нее. Козел теряет все меньше крови. Дважды он останавливался, потом лег. Это заметно по большим пятнам крови/Почуяв наше приближение, козел встал. Теперь зная, что его преследуют, он идет безостановочно. Продолжаем преодолевать эту ужасную чащу, да еще приходится карабкаться куда-то вверх, видимо, мы поднимаемся по высокому холму. Козел давно уже отстал от стада. Денде находит его следы с удивительной точностью, я же их почти не вижу.

Вдруг из кустарника прямо перед нами выскакивает буйвол кафр, и хотя мы его не успеваем разглядеть, все же он пугает нас своим прыжком. Наверное, мы помешали ему отдыхать после обеда, и еще прилично с его стороны, что он ушел мирно, не бросившись на нас. Зеленая преграда неожиданно кончается. Перед нами — пустынное каменистое поле, и на нем стоит козел. К сожалению, стоит, а не лежит. Смотрит в нашу сторону. Спешно стреляю, и, когда он бежит дальше, ясно видно, что пуля попала ему в переднюю правую ногу. Козел бежит рысью в сторону нового подъема и опять исчезает в кустарнике.

За ним! Постепенно попадаем в настоящую гористую местность, Под ногами скользят, катятся камни. Лица Денде и Гарольда все в ноту, куртки на спинах темнеют. И все же вперед! Дальше растительность стала реже, обзор лучше, постепенно кончается и подъем.

Попадаем на совершенно открытый участок с небольшим количеством деревьев, и, наконец, всего в ста метрах под деревом лежит наша жертва. Останавливаемся как раз напротив, опираясь на другое дерево, задыхаясь от подъема. Голова козла опущена, она лежит на вытянутых передних ногах. Стрелять в козла в такой позе нельзя, ведь, кроме рогов, ничего не видно. Гарольд кричит и, когда он все же не встает, угрожающе добавляет:

— Эй, смотри, застрелим!

Никакого впечатления — козел неподвижен, видно, в нем нет уже жизни. Подходим, ой, лишь бы не вскочил! Но нет, он на самом деле мертв.

Да, козел нам стоил много труда! Поиски длились по меньшей мере три часа, в конце концов они измотали его. Неправильно этого зверя называют козлом: у него рост хорошего оленя, если не выше, скорее всего ему подошло бы название бык.

Осматриваемся. Машине сюда не подняться. Гарольд долго чешет вспотевший чуб и, наконец, решает, что пойдет искать машину, поедет в лагерь и привезет с собой людей, чтобы разделать тушу. Он обещает быть примерно часа через два. Расчет правильный: ведь теперь не надо идти по следам зверя, и можно спускаться кратчайшим путем вниз. Гарольд тут же уходит, а мы с Денде стараемся устроиться поудобнее.

Мы расположились возле козла. Не выпуская ружья из рук, я пытаюсь вздремнуть. К сожалению, место слишком неудобно для отдыха. Да еще мешают мухи, в бессчетном количестве слетевшиеся к подстреленному козлу. Встаю, лучше походить, так быстрее пройдет время. Наконец дождались. Еще часа два проходит, пока препараторы заканчивают свою работу. С козла снята шкура, отделены окорока и лопатки. Каждый чем-то нагружается: кто тащит шкуру, кто мясо; победоносным маршем мы идем к машине.

И вот снова едем к лагерю. Быстро темнеет, когда видим на поле группу павианов. Они сердито оглядываются и идут к лесу. Впереди старый самец — вожак, он злее всех. Тут охотничьи лицензии ни к чему, наоборот, каждого охотника фирмы просят отстреливать не только диких собак, но и павианов. Не хочется стрелять по обезьянам, но музею пригодится шкура павиана. Стоя возле машины, я беру старого самца на прицел. Выстрел. Он убит наповал.

Когда мы подъезжаем к палаткам — пылает лагерный костер и тут же — «чакула таяри» (пища готова). Бульон, жаркое, приготовленное из водяного козла, консервированный компот. Но сначала нужно проглотить свою порцию виски и хинина, выкупаться, надеть чистые шорты и свежую рубашку, затем уже можно ужинать и начинать неизменное «совещание».

В группе Сечени и сегодня интересное происшествие. В конце вечернего похода они пришли к своей засаде. Вскоре под деревом появилась пара львов, к сожалению, оба молодые — меньше трех лет.

До наступления темноты подростки не тронули зебру, они мирно валялись под ней, не замечая сидящих в засаде людей. Неужели нам не повезет и не появится долгожданный экземпляр?

Все уже улеглись, когда разразилась такая страшная гроза, какую редко можно видеть даже в Африке. Молнии сверкали почти непрерывно, палатка постоянно освещалась, земля дрожала не переставая. После часового неистовства наступило успокоение. Лишь отдельные дождевые капли, падающие с деревьев, стучат по размокшей палатке, а сырости внутри больше, чем снаружи. Наступила тишина.

…С тех пор как мы здесь, скошенная трава между деревьев выросла до полутора метров. Утром буйная растительность как бы изнемогает под тяжестью воды. Кругом свежие лужи, небо покрыто неподвижными серыми тучами. Приближается период дождей. Обстановка вызывает подавленное настроение, поэтому даже хорошо освоенные утренние дела идут медленно. Такое время хорошо бы переспать, но об этом не может быть и речи.

Сначала мы едем к ближайшей засаде.

Постепенно небо проясняется, тучи уходят, снова блестят листья, оживают краски тропиков. За несколько минут просыхает дорога, стадо импал перебегает ее и рассеивается в кустах. Вдруг Денде сзади шепчет: «Симба».

Да, метрах в пятидесяти под большим кустом расположились три зверя. В середине старая львица, справа молодая пара. Сидят и смотрят на нас безразлично, хотя мы останавливаем машину, чтобы посоветоваться — как нам быть дальше?

Львица — вполне пригодная для музея — перед самым носом. Но сегодня очередь Сечени. По нашей договоренности, один день он убивает львицу, другой день — я. Нами получено лишь одно бесплатное разрешение. И это единственный выход избежать осложнений, а то помощники еще чего доброго пригонят нам двух львиц в один и тот же день.

Итак, один день — Сечени, другой день — я. Теперь я, естественно, не могу стрелять, а львица как раз передо мной.

Несмотря на уговор, я бы рискнул, но Гарольд не согласен. Напрасно твержу о малой вероятности того, чтобы и отряд Генри встретил подходящую львицу именно сегодня утром., К обеду все равно вернемся в лагерь, и вечером все будет ясно. «Нет, львов не будем трогать сейчас, вернемся, а после обеда приедем с Сечени — сегодня его очередь».

«Ну, хорошо, — возражаю я, — но где же будут эти львы? Они дураки, что ли, ждать нас тут два часа, пока вернемся!» — «Ручаюсь, — говорит Гарольд, — будут здесь же! Львы с десяти утра до трех часов дня не имеют привычки бродить!» И верю и не верю, но делать нечего. Возможно, Гарольд прав, ведь целыми днями отряд Сечени бесплодно искал львицу, и может быть, именно сегодня утром им повезло, и они уже притащили в лагерь один экземпляр. Такое совпадение было бы неприятным.

Тут же возвращаемся в лагерь. Едем под палящим солнцем. Оно печет все сильнее, будто хочет восполнить свое утреннее отсутствие. Ровно в двенадцать машина заворачивает в лагерь. Издали видно, что группа Генри дома: их вездеход стоит перед палатками.

Сечени лежит на своей койке. Он настроен неважно. Жалуется на плохое самочувствие, потерю аппетита. Уговаривает меня вернуться и убить львицу. Уступает ее мне, он достаточно перестрелял их за свою жизнь.

По правде сказать, я и не пытался употребить свое красноречие, чтобы убедить Сечени отказаться от проявления такого великодушия. Нет, я постарался по возможности скорее выбраться из палатки, пока он не передумал.

Мы наскоро уплетаем неизменную яичницу. Генри присоединяется к нам, Берецки и Шуллер тоже хотят ехать. Мест в машине достаточно. Основательно нагруженные, мы отправляемся назад. Гарольд был прав. После небольших поисков сворачиваем на прежнюю колею, ведущую нас прямо к львам, все также мирно отдыхающим. Сидят они в том же порядке, то и дело поглядывая на нас. Мы медленно подъезжаем. Останавливаемся в тридцати-сорока шагах от них под молодой зонтичной акацией. Вместе с Генри я выхожу из машины. Осторожно подползаем к дереву. Оно нас совсем не прикрывает, но ружье приставить можно. В моих руках испытанная зброевка, и я очень на нее надеюсь.

При нашем появлении тройка приходит в нервное состояние. Львы встают, обходят кустарник и крадутся в противоположную сторону. Львица все еще в середине. Вдруг она останавливается и оглядывается, смотря прямо на нас. Блестящая, мягкая шкура образует у нее толстую складку на шее. Лучше она даже не могла бы стоять. Мушка наведена ниже левой лопатки. Когда я нажимаю на ускоренный курок, львица, словно по щелканью кнута укротителя в цирке, нехотя подскакивает вверх, мгновение стоит как свеча, будто даже задние ноги оторвались от земли, затем беззвучно падает на правый бок. Длинный, вытянутый хвост судорожно вздрагивает, последнее тихое хрипение, и конец.

Оставшаяся молодая пара, даже не оглядываясь, скрывается в ближайшем кустарнике.

— Стреляйте еще раз, — уговаривает Гарольд, — из машины.

— Не нужно, — отвечаю.

Я уверен, что пуля попала в цель. Большое желтое пятно лежит неподвижно в траве. Из машины выходят все остальные, и мы вместе подходим к зверю. Африканцы предварительно швыряют в львицу камнями. Нужна проверка!

Да, можно себе представить, как высокомерно эти зубы, когти, мощные передние ноги расправляются со своей жертвой. Фотографируем ее с большим энтузиазмом, затем подъезжает машина, и мы грузим зверя. То и дело мы приглядываемся к кустарнику, растущему в ста метрах. Вдруг оставшиеся львы вздумают отомстить? Но ничего не происходит, на один миг молодой лев еще показывает свою голову, но тут же исчезает.

Обратный путь кажется короче. В лагере препараторы сразу взялись за львицу: снимают шкуру, затем вынимают так называемые «кости счастья», входящие в «норму охотника». Это тоненькие косточки длиной в десять-двенадцать сантиметров, имеют форму хоккейной клюшки и расположены между шеей и плечом зверя.

Теперь у нас есть возможность изучить ближе даже львиный хвост. В кости хвоста скрывается коготь, совсем похожий на когти ног, только в несколько рудиментарном состоянии. Он вроде запасного оружия — служит при свирепых семейных стычках. Я с большим почтением смотрю на мощную мускулатуру передних ног и особенно предплечий. Они довольно убедительно иллюстрируют истории о львах, с которыми охотник сталкивается по всей Африке.

Почему льва зовут царем животного мира, когда в Африке водится не один, а несколько видов гораздо более сильных зверей? Ведь лев никогда не нападает на бегемота или буйвола кафра, не говоря уже о слоне!

Несомненно, его вид, поведение и голос отличаются известной величественностью, так что ему действительно ничто не угрожает в его владениях.

Лев вполне сознает свое исключительное положение. Нет другого зверя в Африке, встречающего человека с таким высокомерным спокойствием, как это делает лев. Но как же тогда обстоит дело с его опасностью, с его людоедством?

Здоровый, полный сил, а значит, сытый лев никогда не бывает людоедом.

Покуда лев способен охотиться на зебру, гну и других антилоп, он не покушается на человека. Тем более, что трудности в добыче пищи лев не испытывает и брюхо у него почти всегда полно. Более того, все белые и туземные охотники утверждают, что сам лев даже не охотится. Он считает это какой-то домашней работой, входящей в обязанности живущих с ним двух-трех львиц. От льва самое большее можно ожидать лишь то, что он поворчит на пасущееся стадо, немного погоняет его, но убить — это дело самки. И дело тут, очевидно, не только в лени и барстве с его стороны — лев тяжел для охоты. Самец хуже ползает, карабкается и прыгает, чем гораздо менее грозная львица. Это не мешает льву после охоты первому и приступить к обеду. Львицы в это время, облизываясь, ожидают своей очереди. Когда лев насытится, подходят к добыче львицы. Три-четыре льва за половину дня почти без остатков уничтожают зебру.

Так живет и питается огромный хищник, пока полон сил. Опасным лев может быть, когда он стареет или заболевает, и становится негодным для охоты. Тогда его покидают и самки.

В таком состоянии его постоянно мучает голод, доводящий иногда до людоедства. Он начинает систематически охотиться I на жителей деревень, на всех, кто ему попадется в пути. Ведь человек не может от него убежать, его легко догнать, схватить. Когда в округе появляется лев-людоед, местные органы сразу же обращаются за помощью к ближайшему достаточно опытному белому охотнику. Устраивается множество засад, вешают туши зебр, и рано или поздно виновник обязательно попадается.

Интересно, что причиной, побуждающей льва к людоедству, нередко является еж. Этот маленький зверек — излюбленный деликатес льва — водится здесь в изобилии. Конечно, при совсем нежелательных для ежа встречах со львом зверек сворачивается в клубок в надежде защитить себя колючками. Лев настойчиво перекатывает его, добираясь до мягкого брюшка, и пожирает.

Но иногда случается беда. Несколько колючек вонзаются в лапу хищника. Эти ранки потом воспаляются, нагнаиваются. Лев лежит с больной лапой, голодный, сердитый, и, конечно, бросается на первого попавшегося человека. Познав вкус человеческой крови, зверь понимает, что это наиболее легкий способ охоты. Так он становится людоедом.

Есть и другие пути, ведущие к таким же результатам. Среди некоторых африканских племен существует и теперь еще обычай выносить умерших в кустарник, а остальное — дело природы.

Возможно, что подобная отдача последнего долга предусмотрена каким-то религиозным ритуалом. Как бы то ни было, крупный хищник может привыкнуть к людоедству и таким путем. Еще чудо, что это бывает сравнительно редко.

Слышали мы и о том, что вблизи африканских деревень лев иногда подходит к группе играющих детей. Будучи кошачьей породы, если только он не стар, лев хочет принять участие в играх ребятишек. Дети в таких случаях стремительно убегают, а их новый «компаньон» мчится им вслед, чаще всего схватив одного из них. Что происходит дальше, полностью отсылаю к воображению читателей; скажу только, что со стороны льва игра с этого момента становится серьезной, и в будущем он уже смотрит на человека иными глазами. Подстерегающий свою жертву с подло сверкающими глазами, зверь готов на все.

Отмечу, что при неожиданной встрече с любой крупной кошкой бегство — самое неподходящее поведение. В таких случаях нападение зверя почти закономерно. В то же время громкие выкрики часто заставляют отходить крупных хищников, даже тигра. Голос человека как-то поражает их, им кажется странным, что человек не убегает, как другие существа, а раз это неясно — вызывает недоумение, как же быть? И в большинстве случаев звери стремятся ретироваться, уйти подальше от неизвестности.

Интересно наблюдение, что самка нападает чаще самца. Возможно, это объясняется, как уже говорилось, большей склонностью самки к охоте, большей легкостью ее тела, подвижностью. Для самки хищничество-кровопролитие становится привычным делом, так же как материнство, инстинкт самозащиты у них развит сильнее, чем у самцов. Ведь когда у львицы имеются детеныши, в случае опасности она не убегает. Но и без детеныша она ведет себя так же.

При ранении самцы и самки тоже ведут себя неодинаково. Самки в этих случаях более злы и агрессивны. Несомненно, раненый лев бросается на охотника. Но верно и то, что зачастую он инсценирует нападение лишь с целью напугать человека. Зло рычит, срывается с места, а там или сворачивает, или нет! В последнем случае, как правило, лев не прыгает, подобно кошке, а сбивает человека с ног, чтобы затем наброситься на него сверху.

Подстреливать льва можно любым ружьем. Масаи же, как я отмечал раньше, защищая свои стада, не задумываясь, готовы пуститься с ним в драку с одним лишь копьем. И они стремятся убить его: ведь раз зверь пристрастился к какой-то хижине, он может причинить очень серьезные убытки.

Удивительно, какие маленькие пастушки зачастую охраняют стада масаев. Этим ребятишкам всего по десять-двенадцать лет, кругом ни души, и только пастушок один или вдвоем с копьем или луком защищает стадо.

… Период дождей окончательно вступил в свои права. Дневные грозы все более обильны и буквально наводняют весь район.

Последний завтрак — в охотничьем африканском лагере. Пора и домой, в нашу далекую родную Венгрию.

Фото

Гора Килиманджаро — вид из Аруши

Зонтичные акации

Портрет льва из Серенгети

За этим леопардом мы охотились много дней

Девушка из племени вакамба

Африка принадлежит им

Наше жилища в заповеднике Серонера

Идиллия бывает и у львов

Охотник на слонов из племени масаев

Семейство носорогов

Нам попадались большие стада жираф

Охотник Биудио и его любимица — маленькая обезьянка

Воскресная мода

Вот он, Loxodonta africana!

Лучший охотник нашей экспедиции Денде (из племени вакамба)

Антилопы топи в заповеднике Серонера

Ни вперед, ни назад

На этом лендровере работала наша экспедиция

Роберт Шекли

ВСЕ, ЧТО ВЫ ЕСТЬ

Научно-фантастический рассказ

Перевод с английского Н. Лобачева

Рис. А. Колли

Есть правила, определяющие поведение космических кораблей Первого Контакта, правила, вызванные к жизни неудачами и заранее обреченные на неудачу, ибо какими правилами можно руководствоваться, чтобы преду-гадать эффект, который произведет любой ваш поступок на разум чуждых вам существ?

Джэн Мартен угрюмо размышлял над этим, когда корабль вошел в атмосферу планеты Дюрелл IV. Это был крупный средних лет человек с тонкими пепельно-русыми волосами и круглым озабоченным лицом. Еще давным-давно он пришел к убеждению, что почти всякое правило лучше, чем ничего. Поэтому он и следовал ему скрупулезно, но с всегда живущим в нем чувством возможной ошибочности своих поступков и человеческой погрешимости. Это были идеальные качества для Первого Контактера.

Он облетел планету достаточно низко, чтобы рассмотреть ее, однако не слишком близко к поверхности, так как не имел ни малейшего желания напугать ее обитателей. Налицо были все признаки примитивно-пастушеской цивилизации, и Мартен попытался вспомнить все, что он в свое время прочел в томе четвертом — «Рекомендуемые приемы для вступления в Первый Контакт с так называемыми примитивно-пастушескими мирами», опубликованном Департаментом Внеземной Психологии.

Затем он посадил корабль на скалистую поросшую травой равнину близ средних размеров поселения; из осторожности Мартен приземлялся на достаточно далеком от селения расстоянии и при посадке включил систему Безмолвный Сэм.

— Превосходно проделано, — отметил его помощник Кросвелл, который был еще слишком молод, чтобы дружить с неуверенностью.

Чедка, эборийский лингвист, ничего не сказал — он, как обычно, спал. Мартен, что-то пробормотав, ушел в кормовой отсек делать анализы первых проб атмосферы и почвы; Кросвелл занял свой пост у смотрового люка.

— Они идут к нам, — сообщил Кросвелл. — Их около дюжины, безусловно человекоподобны.

Когда они подошли ближе, он увидел, что жители Дюрелла были довольно вялы, с мертвенно белой кожей и головами, напоминающими череп мертвеца. Кросвелл, немного поколебавшись, добавил:

— Не очень-то они хороши собой.

— Что они делают? — спросил Мартен.

— Только смотрят на нас, — ответил Кросвелл. Это был стройный молодой человек с необычно большими усами, которые он отрастил за время перелета с Земли. И он носил их с гордостью человека, которому посчастливилось вырастить действительно хорошие усы.

— Сейчас они примерно в двадцати ярдах от корабля, — докладывал Кросвелл.

Он наклонился вперед, смешно расплющив нос о стекло смотрового отверстия — это было специальное стекло, поэтому Кросвелл мог увидеть, что творится снаружи, но никто не смог бы заглянуть внутрь корабля. Департамент Внеземной Психологии ввел это новшество в прошлом году после того, как корабль Департамента испортил Первый Контакт на Карелла II. Карелляне пристально и долго глядели внутрь корабля, затем, чем-то заметно напуганные, умчались. Департамент до сих пор не знал, что же их испугало, и Второй Контакт так и не состоялся. Подобная ошибка никогда больше не повторится.

— Что нового? — осведомился Мартен.

— Один из них вышел вперед. Вождь, наверное. А может, он намечен для жертвоприношения.

— Во что он одет?

— Он одет в… что-то вроде… вы не могли бы подойти сюда и посмотреть сами?

У Мартена на лабораторном столе к этому времени уже лежали первые результаты проб Дюрелла. Планета обладала атмосферой, вполне пригодной для дыхания, приемлемым климатом и силой тяжести, приблизительно равной земной. Запасы радиоактивных и редких металлов, судя по всему, были весьма значительны. Но самое главное уже сейчас было ясно, что планета абсолютно свободна от вирулентных микроорганизмов, которые делали жизнь Контактера столь немыслимо короткой.

Одним словом, Дюрелл обещал быть ценным соседом для Земли, если население его будет настроено дружелюбно — а последнее зависело от того, насколько были искусны Контактеры.

Мартен подошел к смотровому люку и изучающе осматривал дюреллян.

— Их одежда напоминает одежду пастухов. Мы наденем такую же.

— Есть! — сказал Кросвелл.

— Они безоружны. Мы тоже выйдем без оружия.

— Слушаюсь!

— Они обуты в сандалии. Мы также будем носить сандалии.

— Будет исполнено!

— Кажется, на лице у них нет растительности, — с легкой улыбкой сказал Мартен. — Мне жаль, Эд, но эти усы…

— Только не мои усы! — воскликнул Кросвелл, стремительно прикрыв их рукой.

— Боюсь, что это придется сделать!

— Но, Джэн, ведь я растил их целых шесть месяцев!

— И все же придется их убрать. Это очевидно.

— Я не вижу причин, — непримиримо заявил Кросвелл.

— Вы же знаете, что первые впечатления самые стойкие. Если они неблагоприятны, то последующие Контакты затруднены, иногда невозможны. Мы ничего не знаем об этих людях. Поэтому наш единственный надежный путь — попытаться понравиться им: оденемся в цвета, которые им приятны, или, по крайней мере, не раздражают, скопируем их жесты, будем общаться с ними в рамках их восприятия во всех аспектах…

— Хорошо, хорошо, — прервал его Кросвелл. — Надеюсь, что смогу отрастить усы на обратном пути.

Они переглянулись и затем оба рассмеялись: Кросвелл таким образом потерял три пары усов.

Пока Кросвелл брился, Мартен приводил в чувство корабельного лингвиста.

Чедка, лемуроподобный гуманоид, был родом с Эбориа IV— одной из немногих планет, с которой Земля наладила отличные отношения. Эбориане были прирожденными лингвистами благодаря особого рода ассоциативной способности в хаосе звуков любого чужого языка поразительно верно находить эборианские эквиваленты. Они в свое время исследовали значительную часть Галактики и могли бы занимать в ней подобающее им место, если бы не должны были спать двадцать часов из двадцати четырех.

Кросвелл кончил бриться, надел бледно-зеленый балахон и сандалии. Все трое прошли в дезинфекционную камеру; Мартен глубоко вздохнул и открыл люк.

Слабый вздох пробежал по толпе дюреллян, но их вождь (или жертва) безмолвствовал.

Все они, безусловно, были очень похожи на людей, если не обращать внимания на их необычную бледность и мягкую нежность черт лица, в которых Мартен не мог прочесть никакого выражения.

— Постарайтесь сделать безразличное лицо, — предупредил Мартен Кросвелла.

Они медленно пошли вперед, пока не оказались футах в десяти от переднего дюреллянина.

Мартен довольно тихо сказал: «Мы пришли с миром».

Чедка перевел, затем выслушал ответ, который прозвучал так тихо и нежно, что, казалось, произносился почти без дыхания.

— Вождь сказал: «Добро пожаловать», — перевел Чедка на своем упрощенном английском.

— Превосходно, превосходно, — «обрадовался Мартен.

Он сделал еще несколько шагов вперед и стал говорить с небольшими паузами, чтобы дать возможность перевести свою речь.

Искренне и с горячим убеждением он произносил Первое Обращение ББ-32 (для человекоподобных примитивно-пастушеской цивилизации, предположительно невраждебных человечеству).

Даже Кросвелл, человек мало впечатлительный, признал в душе, что это была прекрасная речь.

Мартен говорил, что они, пришельцы издалека, прилетели из Великого Ничто, дабы вступить в дружеские связи с благородным народом Дюрелла. Он рассказывал о далекой цветущей Земле, так поразительно похожей на эту планету, о прекрасных и скромных людях Земли, простирающих в приветствии к ним свои руки. Он говорил о великой идее мира и сотрудничества, о всеобщей дружбе и о многих других прекрасных вещах.

Наконец он кончил. Наступило долгое молчание.

— Он все понял? — шепотом спросил Мартен у лингвиста.

Эборианин кивнул и ждал ответа вождя. У Мартена перехватило дыхание от волнения, а Кросвелл нервно поглаживал непривычно гладкую верхнюю губу.

Вождь открыл рот, судорожно вздохнул, сделал какое-то движение в сторону и рухнул на землю.

Это был неожиданный поворот в событиях, и никакими правилами он не предусматривался. Вождь не вставал, может быть, это было церемониальное падение, но в то же время дыхание его, казалось, было затруднено, как будто он был в глубоком обмороке.

При таких обстоятельствах группа Контакта вынуждена была вернуться на корабль и ожидать дальнейших событий.

Через полчаса дюреллянин подошел к кораблю, переговорил с Чедкой, опасливо косясь на землян, и немедленно удалился.

— Что он сообщил? — спросил Кросвелл.

— Вождь Морери приносит извинения за свой обморок, — перевел Чедка, — он сказал, это было непростительно.

— Ах! — воскликнул Мартен. — Да ведь этот обморок может нам помочь. Поскольку он был вызван независящими от нас обстоятельствами, дюрелляне сделают все, чтобы искупить свою невежливость.

— Нет, — сказал Чедка.

— Что нет?

— Не независящими, — ответил эборианин, укладываясь и начиная засыпать.

Мартен тряс лингвиста, не давая ему уснуть:

— Что еще сказал вождь? Каким образом на его обморок повлияли мы?

Чедка широко зевнул:

— Вождь был очень смущен. В его лицо дул ветер из вашего рта; он терпел так долго, как мог, но невыносимый запах…

— Мое дыхание, — спросил Мартен, — мое дыхание уложило его?

Чедка кивнул, неожиданно хихикнул и заснул.

Пришел вечер, и долгие тусклые сумерки Дюрелла незаметно перешли в ночь. В селении сквозь окружающий лес мерцали и как бы подмигивали костры. В корабле огни не гасли до зари. Потом, когда взошло солнце, Чедка вышел из корабля и направился в поселок. Кросвелл задумчиво сидел за утренним кофе, Мартен искал что-то в корабельной аптечке.

— Я думаю, это всего лишь временное затруднение, — с надеждой в голосе сказал Кросвелл. — Такие мелочи всегда могут случиться. Помните один раз на Дингофорибе IV…

— Эти мелочи могут закрыть для нас планету навсегда, — ответил Мартен.

— Но как мог кто-нибудь предусмотреть…

— Я должен был предвидеть это, — сердито проворчал Мартен. — Ведь только потому, что наше дыхание нигде не производило такого эффекта… вот они!

Он с торжеством показал склянку с ярко-розовыми таблетками.

— Гарантируют абсолютную нейтральность дыхания даже гиены. Возьмите пару.

Кросвелл взял пилюли и спросил:

— Что дальше?

— Теперь мы подождем, пока… ага! Что он сказал?

Чедка вошел в корабль, потирая глаза:

— Вождь приносит извинения за обморок.

— Это мы знаем, — ответил Мартен, — что еще?

— Он приглашает вас в селение Ланнит, когда вам будет удобно. Вождь считает, этот инцидент не может разрушить дружеские связи между двумя благородными народами, любящими мир.

Мартен с облегчением вздохнул. Он откашлялся и немного нерешительно спросил:

— Вы сказали ему, что в дальнейшем… гмм… наше дыхание станет лучше…

— Я заверил его, это будет исправлено, — сказал Чедка, — хотя меня это никогда не тревожило.

— Прекрасно, прекрасно. Мы отправимся в селение немедленно. Может, вы тоже возьмете эти таблетки?

— Нет ничего плохого в моем дыхании, — с вежливой настойчивостью сказал эборианин. И они сразу же отправились в селение Ланнит.

Когда имеешь дело с примитивно-пастушескими племенами, нужно, гласит инструкция, как можно больше употреблять простых, но величественных, символических жестов — это наиболее им понятно. Образность! Четкие и убедительные параллели! Немного слов и побольше жестов!

По мере того как они подходили к селению, перед Мартеном все более ясно вырисовывался естественный и глубоко символичный план предстоящей встречи. Дюрелляне ждали их на краю поселка, неподалеку от маленького каменного моста, перекинувшегося через высохший поток.

Мартен остановился на середине моста и некоторое время с сияющей улыбкой взирал на дюреллян. Когда он заметил, что некоторые из них вздрогнули и повернули обратно, он быстро погасил улыбку, вспомнив свои собственные указания относительно лицевых мускулов. Потом после продолжительной паузы Мартен начал речь.

— Господи, твоя воля! Что это еще? — воскликнул Кросвелл, внезапно остановившись перед мостом.

Громким голосом Мартен возвещал:

— Пусть этот мост послужит символом прочной цепи, которая свяжет вашу прекрасную планету… — Кросвелл что-то кричал ему, но Мартен ничего не мог понять; дюрелляне не двигались.

— Сойдите с моста! — заорал Кросвелл.

Но прежде чем Мартен успел сделать хоть одно движение, каменная глыба под ним осела и с грохотом рухнула в сухое ложе потока.

— Самая проклятая чертовщина, которую я когда-либо видел, — сказал Кросвелл, помогая ему встать на ноги. — Как только вы возвысили свой голос, мост стал дрожать. Симпатичная такая дрожь!

Теперь Мартен понял, почему дюрелляне говорили шепотом. Он с трудом встал на ноги, охнул и снова сел.

— Что случилось? — спросил Кросвелл.

— Я, кажется, вывихнул ногу, — с болезненной гримасой сказал Мартен.

Вождь Морери подошел к ним с группой человек в двадцать и, произнеся краткую речь, преподнес Мартену резной посох из полированного черного дерева.

— Благодарю, — молвил Мартен, вставая и осторожно опираясь на посох.

— Что сказал вождь? — спросил он у Чедка.

— Вождь сказал, мосту было лишь около ста лет, и он в хорошем состоянии, — перевел Чедка. — Он приносит извинения за то, что его подданные не сделали мост более прочным.

— Гм-м…

— И еще вождь сказал, что вы, наверное, неудачливый человек.

— Может, он и прав, — подумал Мартен. Или земляне были такой уже неудачливой расой. Несмотря на все их добрые намерения, планета за планетой либо боялась их, либо ненавидела, либо завидовала им — и все это, в основном, из-за неблагоприятных первых впечатлений. Впрочем, здесь, кажется, был еще шанс — ну что они еще могли натворить?

Принужденно улыбнувшись, но тут же быстро исправив эту ошибку, Мартен, прихрамывая, вошел в селение Ланнит вместе с Морери.

В техническом отношении дюрелльская цивилизация была на низком уровне: ограниченное использование колеса и рычага, зачаточные знания планиметрии и значительные астрономические познания. Но в эстетическом отношении дюрелляне были исключительно высокоразвиты. Искусство находилось на очень высоком уровне. Особенно искусны дюрелляне были в резьбе по дереву. Даже простые хижины украшались большими барельефами-панно, превосходно задуманными и исполненными.

— Как вы думаете, мог бы я сделать несколько снимков? — спросил Кросвелл.

— Не вижу причин, отчего бы вам этого не сделать, — сказал Мартен.

Он любовно поглаживал рукой большое панно из того же самого черного, дерева, что и его посох. Полированная поверхность была гладка, как кожа на кончиках пальцев.

С одобрения вождя Кросвелл сделал несколько снимков фасада дома, рынка и богато украшенного храма. В это время Мартен бродил по селению, осторожно притрагиваясь к сложнейшим барельефам, как бы желая удостовериться в их реальности, поговорил с несколькими дерюллянами, одним словом, собирал впечатления. Дюрелляне, решил он, были, безусловно, высокоразумной расой, и в этом отношении их можно было сравнивать с homo sapiens. Их пробел в развитии техники был скорее выражением тесного сотрудничества с природой, чем признаком отсталости. Они выглядели от природы миролюбивыми и неагрессивными — неоценимые соседи для Земли, до этого веками сотрясаемой волнениями и смутами и теперь так страстно стремящейся к миру. Все это должно было в его будущем отчете послужить хорошей основой для Второго Контакта.

Чедка о чем-то оживленно беседовал с Морери, затем, менее сонный, чем обычно, он подошел к Мартену и вполголоса переговорил с ним. Мартен утвердительно кивнул, сохраняя на лице бесстрастную маску, и прошел к Кросвеллу, который дощелкивал последние кадры.

— Вы готовы к большому параду?

— Какому параду?

— Морери вечером устраивает в честь нас пир, — сказал Мартен. — Очень большое, очень важное событие. Последний жест доброй воли после всего, что произошло.

Хотя его голос звучал обычно, в глазах горел довольный огонек.

Реакция Кросвелла была более непосредственной и мгновенной:

— Ну вот мы и добились своего! Контакт удался!

Позади него два дюреллянина рухнули без чувств, сраженные громом его голоса.

— Да, Контакт будет успешен, если мы будем следить за каждым своим шагом, — прошептал Мартен. — Они замечательный, превосходно понимающий все народ, но мы, кажется, их немного раздражаем.

Вечером Мартен и Кросвелл закончили химическое исследование дюреллянской пищи — она была абсолютно безвредна. Они взяли побольше розовых таблеток, сменили одежду и сандалии, прошли через дезинфекционную камеру и отправились на пир.

Первым блюдом были оранжево-зеленоватые плоды, вкусом напоминающие тыкву. Потом вождь Морери произнес краткую речь о важности сотрудничества разных культур. Подали блюдо, напоминавшее кролика, и Кросвелл попросил слова.

— Помните, — прошептал Мартен, — только шепотом.

Кросвелл встал. Сдерживая голос и сохраняя неподвижным лицо, он начал перечислять бесчисленные достоинства Земли и Дюрелла, стремясь донести содержание своей речи в основном жестами. Чедка переводил. Мартен одобрительно кивал. Вождь кивал. Пирующие кивали. Наконец Кросвелл сел. Мартен, обняв его за плечи, прошептал:

— Хорошо сделано, Эд. Это настоящий подарок… Господи, что это?

Кросвелл вздрогнул и с отчаянием взглянул на пирующих. Вождь и пирующие сидели с вытаращенными глазами и кивали.

— Чедка, — шепнул Мартен, — скажите им что-нибудь!

Эборианин задал вождю какой-то вопрос. Ответа не последовало — вождь продолжал ритмично покачиваться.

— Это жесты! — воскликнул Мартен. — Вы, должно быть, загипнотизировали их.

Он энергично тряхнул головой, громко вскрикнув. Дюрелляне сразу очнулись, переглянувшись, начали быстро и возбужденно переговариваться.

— Они говорят, вы обладаете какой-то странной и могущественной силой, — изредка переводил Чедка, — они говорят, пришельцы слишком подвижны, и сомневаются, можно ли им доверять.

— Что говорит вождь?

— Вождь уверен, вы не хотели зла.

— Хоть это-то хорошо, — сказал Мартен. — Надо уходить, пока не поздно.

Они встали.

— Мы покидаем вас, — шепотом обратился Мартен к вождю, — но просим позволения для других с нашей планеты посетить вас. Забудьте ошибки, которые мы сделали, они объясняются лишь нашим незнанием.

Чедка переводил, и Мартен продолжал шептать, лицо его было бесстрастно, руки прижаты к бокам. Он говорил о единстве Галактики, о радостях совместного труда, о мире, о неизбежной сплоченности всего человечества.

Морери, хотя еще и не совсем пришел в себя после гипнотического сеанса, ответил, что земляне всегда встретят здесь радушный прием.

Кросвелл в порыве благодарности протянул ему свою руку. Вождь поглядел на нее, чем-то озадаченный, потом взял руку, пытаясь догадаться, что с ней делать. Через секунду он, задыхаясь, резко отдернул свою руку, и все могли видеть на коже глубокие ожоги.

— Что же это…

— Пот! — воскликнул Мартен. — В нем кислота. Должно быть, она оказывает почти мгновенное действие на их нежную кожу.

Дюрелляне столпились, среди них происходило какое-то волнение, у некоторых в руках появились камни и палки. Вождь, по-видимому, жестоко страдал от боли, но все же старался в чем-то убедить своих подданных. Земляне не стали дожидаться окончания этой дискуссии и поспешили на корабль так быстро, как мог Мартен идти с помощью посоха.

Лес темнел позади, в нем чувствовалось какое-то подозрительное движение. Задыхаясь, они добрались до корабля, Кросвелл, прибежавший первым, споткнулся о травянистую кочку и упал почти у самого люка, разразившись проклятиями.

— О, дьявол! — он сморщился от боли.

Почва вдруг задрожала под ним и поползла в сторону.

— В корабль! — приказал Мартен.

Они сумели убраться с планеты, прежде чем земля окончательно разверзлась.

— Это опять, должно быть, та симпатичная вибрация, — сказал Кросвелл несколькими часами позднее, когда корабль уже летел в свободном пространстве.

Мартен вздохнул и покачал головой:

— Прямо не знаю, что делать. Хотелось бы вернуться и объяснить им, но…

— Мы и так оставались дольше, чем следовало, — сказал Кросвелл.

— Пожалуй. Грубейшие ошибки, одна за другой. Мы начали плохо, а все, что делали потом, было еще хуже.

— Это не оттого, что вы делали, — объяснил Чедка самым приятным голосом, который они когда-либо слышали от него, — это не ваша вина. Это оттого, что вы есть вы.

Мартен на минуту задумался:

— Да, вы правы. Наши голоса сотрясают их почву, наши жесты гипнотизируют их, наше дыхание их душит, наш пот их обжигает. О боже!

— Боже, боже, — угрюмо проворчал Кросвелл. — Мы настоящая живая химическая фабрика: только и знаем, что выделяем ядовитый газ да первоклассно обжигаем.

— Но это не все, что вы есть, — сказал Чедка. — Смотрите!

Он протянул Мартену его посох. Часть посоха, там где он касался рукой, расцвела; долго спавшие почки пробудились и превратились в розовые и белые цветы — их запах заполнял кабину.

— Вы видите? Вы еще и это также.

— Эта палка была мертва, — задумчиво промолвил Кросвелл. — Некоторое количество жира на нашей коже, я думаю…

Мартен вздрогнул:

— Значит, вы думаете, что все изделия из дерева, к которым мы притрагивались: резные панно, хижины, храм…

— Да, я думаю, это так, — ответил Кросвелл.

Мартен закрыл глаза и отчетливо представил себе внезапно превратившееся в цветущий сад мертвое дерево.

— Я думаю, они поймут, — сказал он, больше всего стараясь убедить самого себя, — это прекрасный символ, а они очень понятливый народ. Я думаю, им придется по душе… ну, хотя бы ничтожная часть того, что мы есть.

Генри Д. Формен

ДЕТИ ЗЕМЛИ

Научно-фантастический рассказ

Перевод с английского П. Охрименко

Рис. А. Афонина

Крот знания — вот как я всегда называл Майкла Трюсдела. В поисках знания он копался в точности так, как копается крот в поисках пищи, и то, что он находил на своем пути, поглощал жадно, быстро, не задумываясь о вкусе. Этнография была предметом всех его изысканий, и для него не существовало таких вещей, как устные рассказы, предания и легенды: он признавал только строго научные данные и факты.

А посему то, что рассказал он мне при нашем последнем свидании в такой бессвязной форме, с такой страстностью, произвело на меня глубокое впечатление и осталось в памяти на всю жизнь.

Он усвоил привычку появляться внезапно, без всякого предупреждения, в моей хижине неподалеку от каньона Батт и производить словесный взрыв, который ни с чем не сравним.

— Разреши мне переночевать у тебя.

Он не стал ждать ответа, бросил в угол свою походную сумку с пристегнутым к ней одеялом, плюхнулся в кресло — и начался взрыв.

— Ага! Новый коврик работы индейцев навахо! Знаешь, какая это работа? Плохая работа. Я поговорю с ними. Спешка и нерадение. Все становится стандартным. Есть у тебя что-нибудь испить? Вода? Молоко?

Утолив жажду в тот последний памятный вечер, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, как смертельно уставший человек.

— Куришь? — спросил я, бессознательно подражая его отрывочной, лаконичной манере говорить.

— Курить — курить? Да — трубка. Странно! — воскликнул он вдруг со своей обычной непоследовательностью. Белые — белые индейцы — вот что я подумал вначале. Я уже почти забыл о них. Но сейчас они пришли мне на память. — Он рассмеялся. — Слыхал о таком племени. Где-то в Центральной Америке. Хотя те все альбиносы. Но эти — здесь никакого альбинизма… Нет, нет!

— Что такое ты болтаешь, Майкл? — сказал я, невесело улыбнувшись и протягивая ему трубку и банку с табаком.

— Эти люди… я хочу сказать, никакого альбинизма здесь нет, — пробормотал он, машинально набивая трубку. — Они поднялись на поверхность… О, я уверен, что люди эти подземные, Билли! Иначе теперь о них я и думать не могу. Бог мой, кто бы мог этому поверить? Сам не поверил бы никому понаслышке. Скажи, Билли, ты большой знаток этнографии?

— Ни черта в ней не смыслю! — рассмеялся я. — А в чем дело? Что-нибудь не так?

— Нет, нет, ничего такого. Но эти вот люди, которых я покинул… Должен вернуться к ним. Дети — вряд ли ты можешь это понять — дети земли…

— Подтянись, старина. Говори яснее, — сказал я, кладя руку ему на плечо и продолжая смеяться. — Выкладывай, что у тебя на душе. Знаю, что ты не любишь говорить по порядку, тем не менее… — Я тоже закурил трубку и растянулся в кресле напротив него. — Расскажи мне все как следует, Майкл, с самого начала. Что было с тобой, что случилось? Может, индейцы хопи показали себя дурно в чем-нибудь?

— Хопи — нет! — Он выпустил слова вместе с дымом. — Разве я тебе не рассказывал? Очень странные люди, Билли. Новый народ. Вышли на поверхность — из земли. Ты что-нибудь смыслишь в этнографии? Ты, кажется, сказал, что мало знаком с этой наукой? Ну что ж…

И слово за словом, одну фразу за другой, быстро и непоследовательно, начиная с конца и добираясь до начала, Майкл рассказал мне всю историю. Я не стану пытаться — да и было бы бесполезно — передавать его отрывистую, неспокойную манеру говорить. Но впечатление он произвел на меня необычайное, и мне теперь понятно, почему его письменные доклады Смитсоновскому Институту (я видел впоследствии некоторые из них) представляют собой образцы ясности.

Трюсдел всегда отличался необыкновенным трудолюбием, хотя, судя по его манере держаться, многие считали его лентяем и даже тупицей.

В краю, лежащем на север от Юмы, в треугольнике, образуемом реками Хила и Колорадо, встречается немало заброшенных пещер. Их высекли в скалах индейцы в период пещерной жизни, где они и жили до сравнительно недавнего времени.

Редко кто из людей, даже из среды ученых, любит заглядывать сюда. Край этот известен как самая жаркая местность в Северной Америке. Существует даже популярная шутка, что когда собака здесь преследует зайца, то животные идут друг за другом шагом. Всадник из нашей колонии художников и писателей в Аризоне, побывавший в этих местах, видел, как один человек бежал, и человек этот был — Майкл Трюсдел. Но он сам не знал, что он бежит.

Что он надеялся найти в этих заброшенных пещерах, об этом, быть может, никто никогда не узнает. Он никому об этом не рассказывал. Возможно, что он искал здесь разные остатки прошлого: наконечники стрел, предметы домашней утвари, черепки и обломки, которые, как я понимаю, занимали видное место в его докладах. Во всяком случае, он бродил здесь, среди массы бута и булыжника, лежащего у подножия красной скалы, спускался в пещеры, все высматривал и вынюхивал, как женщина у прилавка магазина в день распродажи.

Если не считать его лошади, всегда он был один и всегда безоружен. Страх, как и многие другие человеческие чувства и страсти, ему был совершенно неведом. Где бы ни застигла его ночь, там он расстилал одеяло и ложился спать.

— Но, Майкл, мой дорогой, — сказал я ему однажды, — если даже не принимать во внимание человеческие существа, индейцев и мексиканцев, местность эта кишит гремучими змеями, а это может угрожать жизни.

— А тебе приходилось когда-либо слышать, чтобы гремучая змея нападала на человека? — возразил он. — Гремучая змея — настоящий джентльмен: она всегда предупреждает человека, если он подойдет слишком близко к ней…

— Но гремучая змея в образе человека никогда этого не делает, — добавил я.

— Гм, м-да, — пробормотал Майкл.

Пещеры, которые он обследовал, были заброшены уже на протяжении десятков лет. Вся эта местность была необитаема и представляла собой настоящую пустыню. Лицевая сторона красных скал вся была в дырах и расщелинах, напоминая медовые соты: входы в пещеры, отдушины для дыма, печные дыры — все это служило излюбленными гнездами для зверей и гадов. И он, этот одинокий ученый, целиком посвятивший себя научным изысканиям, спокойно ложился спать в этой жуткой, дикой обстановке, совершенно не думая об опасности, не признавая ее.

В тот последний раз он проспал недолго, не больше двух часов, говорил он, и вдруг он проснулся, как просыпается человек, привыкший спать под открытым небом, без обычного «вздрагивания», необходимого атрибута дешевых романов. Когда он открыл глаза, холодный волшебный свет полной луны на мгновение ослепил его.

— Ах, как эта луна и звезды по-особенному светят в пустыне! — воскликнул я с жаром. — Ничего нет удивительного, что религия порой пробуждается в человеке именно в пустыне.

— Гм, м-да, — пробормотал Майкл. — Вполне резонно, Билли.

Он как-то сразу почувствовал, прежде чем мог увидеть кого-нибудь, что он здесь не один. Он напряженно стал прислушиваться; затем, медленно приподнявшись, вдруг увидел несколько человеческих существ на небольшом расстоянии от него. Они сидели на корточках тесной группой.

— Ты, конечно, насмерть испугался? — сказал я.

— Испугался? Нет, Билли, нисколько! Встревожился, но не испугался.

Он был филолог и точно употреблял слова.

— И что же ты сделал? — спросил я, одолеваемый любопытством.

— Что я сделал? Я сказал им «добрый вечер» на испанском языке, на языке индейцев хопи, навахо, пуэбло — на полдюжине языков народов этой части света. Но они ни слова не промолвили мне в ответ на мое приветствие.

Задумчиво произнес он эти слова и, предаваясь воспоминаниям, чуть заметно улыбнулся стене напротив.

— А потом? — спросил я.

— Тогда я встал.

Он сбросил с себя одеяло, сказал он, встал во весь рост и протянул руки, невооруженные руки, этим странным людям. Они отступили назад, но отступили всего на шаг. Они, казалось, скорее колебались, нежели отступали назад, колебались словно тени.

Люди эти были нагие, как заметил он, совершенно нагие, если не считать узкого набедренного покрывала, нагие и с очень гладкой кожей. Только небольшой клочок черных волос торчал на их блестящих черепах, блестящих как шкурка крота, а в остальном они были абсолютно безволосые. Зеленовато-белый свет полной луны, падавший на них, заставлял их тела светиться странной смертельной белизной, подобной которой не увидишь даже у больных малокровием белых людей. Кто были они — прокаженные, духи? Но Майкл не верил в духов. И я должен тут заметить в скобках, что я сам начинал уже сомневаться в правдивости того, что рассказывал Майкл.

«У индейцев любого племени кожа темно-коричневого цвета или цвета красной меди», — промелькнуло у него в уме. И он признался, что на один миг его обуял панический страх. Он почувствовал вдруг, что волосы у него встали дыбом, мурашки поползли по телу, на лбу выступил холодный пот, а сердце забилось, как пойманная птичка в клетке. Но спустя минуту он уже не испытывал никакого страха. Люди, подумал он, в конце концов все же люди.

«Эти люди — какое-то неизвестное мне племя», — сказал он сам себе. И, с облегчением вздохнув и улыбнувшись, он снова сел, жестом приглашая этих людей последовать его примеру.

Но они все еще держались на некотором расстоянии от него, затем вслед за одним из них, по-видимому самым старшим, они постепенно подвинулись ближе. И не в пример индейцам они не присели на корточки, а опустились на колени, на четвереньки.

— Их было пятеро, — сказал Майкл, — четверо мужчин и женщина.

Он и эти странные люди безмолвно глядели друг на друга некоторое время — Майкл с напряженным вниманием, а они с удивительным спокойствием. Он не заметил, чтобы они дышали, но их грудь была глубже, более округлая, чем у большинства человеческих существ, хотя и узкая.

— Их ногти на пальцах рук и ног, — пробормотал он как-то некстати, — были толстые и острые, напоминая лопаточки.

Теряясь, как начать, он заговорил с ними по-английски.

— Глупо, конечно, с моей стороны! — проворчал он. — Но в эту минуту я не мог придумать ничего другого.

— Кто вы? Откуда вы пришли сюда? Где ваша родина? — бросал он им вопросы один за другим.

Но они продолжали молча глядеть на него, затем начали что-то бормотать между собой: он услышал тихие свистящие звуки их голосов. И они умолкли так же внезапно, как и заговорили.

Затем старейший из них — очевидно, их вождь — слегка выступил вперед и приблизил свое белое, безволосое лицо с выступающей вперед челюстью к Майклу.

Этим своим странным, свистящим, пискливым голосом человек начал в полном смысле этого слова держать речь, изливать свою душу перед недоумевающим Майклом. Он простер свои крепкие белые руки к луне и звездам, и его голос зазвучал с необычайной страстностью. Остальные напряженно вслушивались, пытливо, встревоженно глядя на него.

«Очень интересно и очень странно. Придется изучить их язык», — вот что прежде всего пришло в голову Майклу Трюс-Делу.

Поставив перед собой такую цель, Майкл энергично и даже весело приступил к делу. Он распаковал небольшую парусиновую сумку с провизией, которую принес с собой, и начал выкладывать, словно торговец, ее содержимое перед старшим, все еще продолжавшим речь.

Они все внимательно наблюдали за действиями Майкла. Наконец сам оратор, очарованный тем, что он увидел, умолк, как и все. Их взгляды были теперь прикованы к тому, что лежало на одеяле перед ними.

— Скажи, ради бога, что ты им предложил? — спросил я Трюсдела.

— То, что у меня было, — сказал Майкл неопределенно, — две-три пачки сухарей и консервы — консервированное мясо, джем и прочее.

Я рассмеялся громко и внезапно: так предохранительный клапан выпускает излишний пар. Ибо, невзирая на безучастное отношение к этому Майкла и мой упорный скептицизм, мною начинало овладевать какое-то удивительно восторженное настроение. Свет в его глазах, его голос, сосредоточенность его речи пробуждали во мне необычное волнующее чувство, как неодушевленная струна скрипки в руках вдохновенного артиста вызывает в нашей душе волнующую радость.

— Ты — ребенок! — воскликнул я, рассмеявшись. — Я думаю, если бы ты отыскал десять пропавших племен архангела Гавриила, то ты и им предложил бы сухари и джем!

— Я не мог дать им больше того, что у меня было, — пробормотал он как бы про себя, совершенно не обратив внимания на мой смех.

— Ну и что же, стали они есть?

— Нет, — сказал он, — они не дотронулись до еды. Сначала я подумал, что они стесняются или боятся, боятся отравиться. Это часто приходится наблюдать у индейцев. Тогда я сам принялся за еду. Я намазал сухарь джемом и положил сверху кусок копченого языка — мешанина. Этим я хотел показать им: «Испробуй раньше на собаке» — и он криво усмехнулся, как-то гротескно сощурив глаза, что делал всегда, когда его что-нибудь занимало.

— Да, да, ну и что же? — спросил я с нетерпением.

— Они отнеслись к этому по-своему, — ухмыльнулся он с наивной гримасой. — Они подошли ближе, можно сказать, подползли на четвереньках, словно маленькие дети, и стали нюхать пищу, как это делают животные. Потом подняли головы и рассмеялись, запищали от смеха. Я тоже громко рассмеялся. Это был для меня еще один странный опыт.

— Как ты думаешь, может ли мой голос напугать кого-нибудь? Совсем не грубый, обыкновенный мужской голос. Тем не менее он, видимо, напугал их — мой смех. Они сразу отступили назад, как испуганные волчата, причем женщину все время старались держать в центре группы.

— Ты, видно, здорово напугал их своим раскатистым гомерическим смехом, а? — сказал я в насмешку.

— Да, — продолжал он, даже не улыбнувшись. — Очевидно, им никогда не приходилось слышать такого смеха, их слух не мог выносить этого, и они испугались.

Майкл растерялся. Как ему подойти к этим странным человеческим существам, которые явились сюда, в область, так хорошо им исследованную, неизвестно откуда? Он горел желанием установить с ними контакт, показать им, что не питает никакого другого чувства к ним, кроме глубокой симпатии и дружеского интереса. Но они держатся так настороженно, боятся приблизиться к нему. Что же ему делать?

Здесь, с одной стороны, был он, одинокий человек, а с другой — эта небольшая группка странных существ в человеческом образе, но нисколько не похожих на других людей, которых этому этнографу когда-либо приходилось видеть или знать понаслышке, — быть может, в данном случае он имел дело с величайшим открытием своего века? Но они избегали его, боялись подойти к нему.

Некоторое время он напряженно обдумывал, как быть дальше. Наконец он сделал то, до чего вряд ли мог додуматься кто-либо другой. Он отказался от дальнейших попыток войти в более тесное общение с этими людьми, которых он хотел сделать своими друзьями, собрал разложенные куски провизии, как незадачливый торговец, и положил все обратно в сумку. Затем встал, сумку забросил через плечо и, повернувшись к ним спиной, спокойно зашагал в сторону своего коня. Уходя, он даже насвистывал потихоньку и ни разу не оглянулся.

— А что, если бы кто-нибудь из них подкрался к тебе сзади и всадил нож в спину? — прервал я его.

— Нож в спину? — пробормотал он рассеянно. — Вряд ли это можно было предположить. Кто мог бы из этих людей всадить нож в спину человеку, который дружески был расположен к ним? Я чувствовал, что этого не случится. Мне это даже в голову не приходило. Здесь налицо был просто случай недостаточного взаимопонимания. И мне так хотелось, чтобы они последовали за мной. Я питал надежду, что они проявят ко мне такой же интерес, как и я к ним. Ведь в конце концов все люди одинаковы.

— Ну ты, черт возьми, смельчак, Майкл, — сказал я.

— Гм, возможно, — пробормотал он, рассмеявшись. — Все это не так уж трудно, если не думать о ножах и тому подобном.

— Так, так. А что же было дальше?

— О-о, — начал он как-то отвлеченно, как будто его осенила новая мысль, заинтересовавшая его больше, чем его рассказ или собеседник. — Приходилось тебе слышать, как визжит собака за дверью, когда она просится в дом? Она издает какой-то младенческий визг, гораздо более трогательный, чем плач ребенка. Вот с таким возгласом они обращались ко мне, эти люди. Они медленно стали следовать за мной, как тени, взывая ко мне жалобными голосами. Обернувшись, я увидел, что они протягивают ко мне руки и громко окликают, словно видели во мне свою последнюю надежду. Это было в высшей степени трогательно.

— Ты, конечно, вернулся к ним.

— Несомненно. И знаешь, Билли, что меня больше всего поразило в них и заставило мучительно сжаться сердце? Я увидел, что они не могут стоять прямо, как все люди. Те, что пытались это делать, кружились как волчки и падали. Самое большее, что им удавалось, это сгибаться в поясе и принимать форму лука, когда он натянут тетивой до предела. А чаще они ходили согнувшись, одной или обеими руками касаясь земли< Человеческие существа!

Майкл вскочил со стула и принялся возбужденно шагать взад и вперед по комнате, бормоча:

— Вся тяжесть земли у них на спинах! Они хотели бы сбросить ее и не могут, бедняги! Огромная тяжесть!

— Что ты там, черт возьми, бормочешь? — вскричал я. Необыкновенное волнение и удивление овладели мной, когда я услышал эти, казалось бы, бессмысленные слова.

— Разве ты не понимаешь, — сказал он, глядя на меня мечтательно, — не можешь представить себе грусть и пафос всего этого? Человеческие существа, как ты и я, пытаются сбросить великую тяжесть — тяжесть земли! Это многовековое стремление всех нас, единственная проблема, стоящая перед нами!

В силу какой-то причины я тоже вскочил на ноги. Я не очень чувствительный человек, но, черт возьми, мне никогда еще не приходилось видеть своего друга столь взволнованным.

— Послушай, — сказал я, потрясая кулаком у него перед носом и горько улыбаясь, — если ты будешь и дальше болтать тут передо мной по-гречески или на языке индейцев, то лучше убирайся вон! Ты довел меня, черт знает до чего, и опять хочешь отклониться в сторону.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Конечно, — пробормотал он с чуть заметной улыбкой, — ты не понимаешь. Я еще не рассказал тебе всего. Я так болею за них, и поэтому очень взволнован, не могу говорить последовательно. Странно, странно!..

— Погоди минутку, — сказал я, касаясь его локтя. — Когда все это случилось с тобой, прошлой ночью?

При его манере рассказывать трудно было знать точно.

— Прошлой ночью? — повторил он, не глядя на меня. — Нет, нет, не прошлой ночью. — Он порылся в кармане, достал записную книжку-дневник и начал листать ее рассеянно. — Нет. Это было почти четыре месяца назад.

— А где же ты был все это время?

— С ними, конечно. Разве я не сказал тебе об этом?

— Садись, — толкнул я его в кресло, — и продолжай рассказ!

Они поговорили между собой, эти странные существа — люди пустыни или пещер, как думал о них тогда Майкл. Ему уже становилось ясно, что он был первым из людей, с кем они столкнулись. Теперь подошли к нему уже гораздо ближе, окружили его. Их свистящий говор заполнил его слух. Умоляющими жестами они, очевидно, о чем-то просили его, унижались перед ним. Майклу было ясно, что они, не в пример другим туземным жителям, которых ему приходилось встречать на этом континенте, смотрели на него, как на высшее существо.

Естественно, что их явное обожание беспокоило Майкла, ибо он был простейшим из смертных. Но он не мог объясниться с ними, не зная языка.

— Ты знаешь, — пояснял он мне, — я никогда не отправлялся в путешествие ни в одну страну, языка которой я не знал, хоть в какой-то мере. Я изучал начатки языков в поездах и на пароходах. Говорил ли я тебе, что я в достаточной мере изучил армянский язык, чтобы входить в общение с народом, пока ехал на верблюде, направляясь к горе Арарат?

— Нет, черт тебя побери, Майкл, не говорил! — вскричал я, раздраженный до крайности. — Ну его к черту! Ты лучше продолжай рассказ! Что ты делал, живя с этими людьми?

— О да, конечно, — сказал он, пристыженный. — Тебя интересует, что дальше. Из тебя вышел бы ученый, Билли, этнограф, если бы ты поставил себе такую цель… Ну так вот, я занялся изучением их языка. Но их органы речи — странные: голос на такой высокой ноте. Я не мог одолеть некоторые из их голосовых звучаний. Слишком высоко — мучительно. Но я узнал от них в первый же вечер, что они называют себя мур-мулаки, мур-му-лаки. Очень красиво, не правда ли? Как я узнал потом, на их языке это означает: «Люди, которые стремятся ввысь». Очень красиво.

К пище Майкла они не прикасались. Но его одежда, его одеяла им очень понравились: они нежно касались их кончиками пальцев. Они, по-видимому, чувствовали ночной холод, ощущая его на своих белых обнаженных телах, и завидовали Майклу, что у него есть чем укрыться, но его одеяла они, казалось, считали чем-то недоступным для них, как, к примеру сказать, недоступны для нас крылья птицы.

Внезапно, когда он разговаривал с ними, стремясь как можно быстрее понять их язык, все они дико вскрикнули, почти одновременно, и бросились бежать к пещере, в которой и исчезли.

— Что за черт! — невольно вырвалось у Майкла, и он оглянулся вокруг, желая узнать, какое чудовище или какая опасность внушили им такой страх. Пустыня расстилалась перед ним глухая и безмолвная, как и раньше. Но на востоке, куда были обращены их лица, занималась заря, огненные лучи скоро должны были рассеять сумрак летней ночи.

— А-а, они страшатся рассвета, — пробормотал он про себя. — Не могут терпеть свет. Пещерные жители, истинные троглодиты! Хотя это вряд ли возможно. Никогда не слыхал я о людях, боящихся дневного света. Мне или снится все это, или я стою перед великим этнографическим открытием!

И тут понял он, неутомимый старый крот, что в данный момент решается его судьба. Как преданный науке человек, он сразу_ отбросил все прочие мысли и соображения — соображения опасности и даже возможной смерти. Он не может и не должен покидать этих людей, пока не узнает о них всего, что только можно узнать, и не сделает свои познания достоянием науки. Спокойно собрав свои вещи и прихватив седло, он взглянул на коня, щипавшего траву невдалеке среди кустов мескита, и решительными шагами направился к пещере вслед за мурмулаками.

Он не знал, что он должен делать, когда стоял у входа в пещеру и всматривался вглубь, где царил полнейший мрак, — нигде не заметно было ни малейшего признака жизни. Его природная смелость, казалось, готова была изменить ему. Жуткая обстановка всего этого приключения лишала его силы, и снова в нем пробудился страх, проникавший глубоко в душу, — страх, который главным образом выражался в сожалении, что он потерял этих людей навсегда.

Звуки, издаваемые гремучей змеей, или даже ее огуречный запах были бы для него приятнее тончайшего аромата; шорох какого-нибудь насекомого показался бы для его слуха настоящей музыкой. Но эта полнейшая пустота, эта мертвая тишина! Пять человеческих существ исчезли в один миг, словно земля поглотила их!

Духи? Волшебство? Майкл не верил ни в то, ни в другое. Не во сне ли все это происходит с ним? — Нет! В ушах у него все еще отдавались странные пискливые звуки их речи; это их бормотание, такое жалобное, умоляющее; необычайное название их народности, как об этом он узнал от их вождя — мур-му-лаки.

Когда его глаза немного освоились с темнотой, он различил в дальнем конце пещеры нечто вроде холмика земли у стены-Некоторое время он глядел на это, затем подошел ближе.

И тут что-то поднялось рядом с холмиком — он, их вождь, встал передо мной, как видение бога света Митры, выходящего из скалы!

И так как я никогда не слыхал о Митре, то Майкл — такой уж он был дотошный — тут же пустился в объяснение солнечных мифов и стал рассказывать мне легенду о Митре.

— К черту твоего Митру! — вскричал я. — Продолжай рассказ!

Бледная фигура вождя мурмулаков, едва различимая, словно призрак, стала подниматься с холмика земли у стены, подниматься медленно и плавно, и тотчас послышалась пискливая речь, тихая, сдержанная, словно страх владел вождем мурмулаков.

— Что он сказал? — спросил я.

— Не знаю. В то время я еще не понимал их языка- Я только видел, что он прикрывает глаза одной рукой, а другой указывает на вход в пещеру. Я догадался, что он боится света, слегка проникавшего в пещеру.

— Ты, наверное, страшно испугался? — спросил я.

— Как только он заговорил, всякий страх исчез. Все показалось мне естественным. Их исчезновение — вот что меня напугало.

И при этой жуткой обстановке, которая для всякого другого человека была бы чрезвычайно волнующей и внушающей страх, у Майкла Трюсдела возникла одна из тех крайне простых, можно сказать, детских мыслей, что были так характерны для него. Внезапно он бросился обратно ко входу в пещеру и как-то сумел закрыть вход одеялом. Образовавшийся от этого полный мрак, который мог бы вселить ужас во всякого другого человека, Майклу принес большое облегчение: он знал, что мурмулаки теперь не будут бояться.

Он невольно вздрогнул, когда, обернувшись назад, увидел слабый синеватый свет в дальнем конце пещеры. Две согбенные фигуры двигались уже к нему навстречу, остальные тоже поднимались с земли; все они слегка светились в темноте, наподобие светящегося часового циферблата.

— Они выходили из земли, — сказал он торжествующе, — и их тела излучали подобие света во мраке!

Помню, что у меня по спине словно мурашки забегали, когда он сказал мне об этом. В то же время его рассказ почему-то показался мне сейчас менее удивительным, чем все сказанное им до сих пор. Я слегка рассмеялся. Он сразу подметил мое вновь проявленное сомнение.

— Не так уж это удивительно, что их тела светились, — сказал он устало. — Некоторые рыбы, живущие в морских глубинах, обладают светящимся телом. Существа, живущие в вечном мраке, сами развивают в себе нужный им свет.

— Да, но тут были не рыбы, а люди, — сказал я.

— Этим людям свет был нужен больше, чем что-либо другое, вот они и развили его в своем организме, — добавил Майкл неохотно, словно повторял трюизм, на который не стоило тратить слов.

— Но какова их история, Майкл? Кто и что они такое?

— Историю их я не мог так скоро постигнуть. Нельзя понять душу народа за короткое время, особенно если не знаешь языка этого народа. И я решил поселиться у них, стал жить с ними и чувствовал себя как дома.

Чувствовать себя с этими людьми как дома! Таков был образ жизни этого бездомного бродяги, вечно стремившегося к знанию. И вот теперь, когда его уже нет, я, позволявший себе иногда смеяться над ним, издеваться над его странностями, начинаю сознавать, что из моей жизни ушел крайне самоотверженный, благороднейший человек, которого мне когда-либо приходилось встречать. Почему, думаю я иногда, мы настолько мелочны и ничтожны, что не в состоянии оценить по достоинству и признать великим человека, живущего среди нас?

Майкл остался жить с ними в этой темной пещере, как он сказал мне, и я понял, что он с открытым сердцем, как ребенок, вошел в их жизнь. Он служил им, помогал во всем и защищал их против слишком жестокого и внезапного столкновения с нашим показным миром.

— Их пища, — вспоминал он, — была очень странная. Они носили ее с собой в особых мешочках из шкуры какого-то зверя или пресмыкающегося, совершенно мне неизвестного, и состояла она из шариков, походивших на камешки в детской игре и как будто слепленных из глины. Сначала я думал, что эти люди едят глину, и старался обратить их внимание на опасность такого питания, говоря, что от этого могут возникнуть болезни. Но они не могли понять меня, говорили, что я ошибаюсь, что они питаются так всегда. И я тоже стал есть эти шарики: странный вкус, немного солоноватый, с привкусом аммиака. Они нашли способ добывать это из земли — очень питательное вещество, неплохое на вкус и сильно концентрированное — горсточки достаточно человеку на весь день.

— Но каково же их происхождение? — упорно спрашивал я. — Скажешь ты мне это когда-нибудь или нет?

— Вряд ли ты мне поверишь, — сказал он, потупив глаза. — Я сам едва мог поверить этому. Они жили глубоко, глубоко в недрах земли. Целая народность жила там, вполне приспособившись к своей обстановке. «Люди, которые стремятся ввысь!» — процитировал он. — Ради этого они жили — то была их религия, их идеал, их вера. Если они будут подниматься вверх и вверх, пробивая себе дорогу все выше и выше, они в конце концов достигнут поверхности земли, которая представлялась им небом.

— Мне потребовалось более трех недель, прежде чем я узнал о них хотя бы столько, сколько знаю сейчас, — пробормотал он, сильно тронутый. — И я не знал, смеяться мне или плакать. «Это мы на небе? — спрашивали они меня жалобно. — Разве это не небо?» Я оглядел пещеру глубокий мрак и страшная темь в дальних углах. Я подошел к отверстию и приподнял одеяло. Пустыня была погружена в ночной покой. Почти полная луна опять светила над миром, но этот свет они могли выдерживать.

— Глядите! — сказал я им, — если бы вы находились вон там на луне или даже на самой отдаленной и самой незначительной из этих сверкающих звезд, вы не могли бы быть ближе к небу, чем сейчас, находясь в этом месте. Если смотреть с любой звезды сюда, на эту точку, где мы теперь находимся, то эта точка будет казаться такой же блестящей и такой же далекой. И все эти звезды вращаются в безграничном пространстве… Правильно ли я пояснял им? — спросил он меня и затем продолжал: — Вначале для них было трудно понимать меня. Даже сейчас я не овладел в совершенстве их языком. А тогда еще меньше понимал их язык. И я только разжег их воображение. Они расспрашивали, добивались ясности и точности, бесконечное число раз задавали одни и те же вопросы, пристально глядя мне в глаза. Но наконец мои объяснения дошли до них. И тогда — ты только поглядел бы на них! — они припали лицом к земле — целовали землю, мои ноги, плакали, как дети. Потом они запели — это были странные, пронзительные звуки — торжествующая, победная песнь — мои барабанные перепонки непривычно страдали. Глаза и руки их были воздеты к звездам!

Безмолвно слушал я друга. После паузы он продолжал:

— И затем случилось нечто страшное. Не такое уж страшное, в сущности говоря, но мне оно показалось страшным, поскольку я не встречался еще у них с таким явлением. Женщина из их группы внезапно отошла в глубь пещеры, легла на одно из моих одеял и, не произнеся ни малейшего звука, родила ребенка.

Но их вождь — его звали Сасмур — очевидно, что-то слышал. Он, казалось, мгновенно забыл обо всем, что здесь говорилось о небе, и устремился в тот угол. Он громко кликнул молодых людей, и один из них, муж женщины, поспешно удалился. Остальные некоторое время перешептывались между собой, продолжая впиваться восторженными взглядами в ночной небесный свод и в далекие, тихо мерцающие звезды.

Майкл встал и принялся беспокойно шагать взад и вперед по комнате.

— Этот ребенок, — промолвил он после паузы, — усложнил дело. Он мог бы усложнить еще больше, но млекопитающие матери, к счастью, могут кормить своих детенышей в любом месте. Хотя, должен сказать, — продолжал он с коротким холодным смешком, особенно холодным, когда он был чем-нибудь глубоко тронут, — они ничего сложного в этом не видели, нет.

Для них это явилось своего рода торжеством — великим событием, предзнаменованием. Так они смотрели на это. Ты понимаешь? Указание на то, что им предназначено заселить «небо». Они ждали от меня, чтобы я хоть улыбкой выразил свое одобрение, и мне, конечно, было радостно это сознавать. Я полюбил этих людей, крепко их полюбил, — закончил он и тут же сел, устремив взгляд на мой низкий потолок.

Я понял, что он устал и что я должен оставить его в покое, дать ему возможность отдохнуть. Но я не мог ждать. Любопытство горело во мне как медленный огонь.

— А потом, — спросил я, весь в напряженном ожидании, — что было потом, Майкл?

— Потом, — ответил он со вздохом усталости, — мы стали жить вместе. Я понемногу изучал их язык, с каждым днем делая все новые успехи. Узнавал о них самих все больше и больше. Днем в пещере и в ночное время снаружи, в пустыне, мы сидели и разговаривали, строили планы, планы на будущее.

И всегда с нами находилась молодая мать с ребенком. Ей постоянно отводили место посредине. Она была в своем роде красавица, эта молодая женщина. Она сидела, глядя на своего ребенка, лежавшего у нее на коленях, и тихонько напевала или бормотала что-то, смеялась и нашептывала — картина незабываемая! Ребенок, рожденный на «небе», видишь ли! Остальные сидели вокруг, восторженно любуясь на мать и младенца, — нечто вроде поклонения мадонне. Я тоже разделял их чувства. Их будущее связывалось с этой матерью и ребенком.

Довольно смутное, надо сказать, было это их будущее и довольно печальное, поскольку они не могли выносить солнечного света. Я много рассказывал им: о солнце, полевых цветах, травах и различных злаках, о цвете моря, о форме и оттенках облаков. Но они понимали меня только наполовину. А когда понимали, начинали вздыхать и печалиться. В них жил страх, что они никогда не смогут смотреть на открытый, светлый мир.

Потом Майкл поведал мне эпизод с Сусуром.

— Молодой человек по имени Сусур — он был одним из двух сыновей Сасмура, вождя, — однажды бесстрашно проник за одеяло, закрывавшее вход в пещеру, с намерением взглянуть на залитое ярким солнцем небо. Мгновенно он лишился зрения и оставался слепым до самой смерти.

— Он умер? — спросил я быстро. — И неужели ты хочешь сказать, что и все они умерли?

— Нет, — улыбнулся он чуть заметно. — Я далек от такой мысли. Все они живы и ждут меня. Вот почему я и должен как можно скорее вернуться к ним. Не могу их покинуть. Видишь ли, до некоторой степени я несу ответственность..

Да, кроме несчастья с Сусуром, все пока с ними благополучно. Они рассказали мне — и это должно представить для тебя интерес, Билли, — о своих великих людях, о тех, кого у нас принято называть пророками, героями. Эти люди всю свою жизнь посвятили «стремлению ввысь». Мурмулаки временами забывали об этом, считали это недостижимым, каким-то мифом. И тогда среди них появлялся человек, который призывал их хранить заветы предков, думать только о том, чтобы все время стремиться ввысь, пока не будет достигнута цель. Временами они устраивали большие сходки, чтобы повидать этого человека. Огромными толпами собирались люди вокруг него, стекаясь со всех концов их мира: они переплывали подземные реки и пересекали не освещенные солнцем моря. Такой человек, обычно обладавший крепким здоровьем и сильной волей, начинал копать, врубаться в скалы, поднимаясь все выше и переходя рубежи, пройденные его предшественниками. Ни одному из них пока не удалось добраться до поверхности, но они считали такого человека своим героем. Интересно — не правда ли? — как у каждого народа появляются свои герои, свои идеалы, нечто такое, ради чего стоит жить. Мне это представляется очень трогательным. И надо сказать, что появление здесь этих пятерых и есть результат одного из таких устремлений ввысь. Многие из них пытались следовать за Сасмуром. Но большинство отступало, поворачивало назад. Многие погибали в пути. Но эти пятеро — все они очень крепкие телом — добрались до поверхности и остались здесь, в пещере.

— А этот Су-су — или как ты там его называешь? — тот, что умер, — спросил я, — отчего он умер?

— Ах, этот случай, — и лицо его омрачилось, — это произошло всего несколько дней назад. Наша зверская цивилизация. Тюрьма в Юме, Аризона, слыхал о ней?

— Да, да! — кивнул я с нетерпением.

— Двое заключенных устроили побег. Они, по-видимому, знали об этих пещерах и бежали сюда. Стража гналась за ними по пятам… Билли, есть ли еще что-либо более мерзкое в нашей цивилизации, чем охота на человека? А эти люди считают нашу землю «небом»! Бежавшие из тюрьмы устремились по пустыне— кажется, мексиканцы они были, — = держа направление к пещерам.

Мы — мурмулаки и я — сидели в кустах мескита. Была глубокая ночь. Вдруг невдалеке раздались выстрелы. Это испугало их насмерть. Они построились клином, поставив мать с ребенком посредине, и бросились к пещере. Я последовал за ними. Но Сусур — я забыл, что он был слеп. Они тоже забыли об этом или предоставили его моим заботам. Слепой сбился с дороги, пробираясь среди кустов мескита. Арестанты и стража очутились здесь почти одновременно. Выстрелы, крики и вопли, адский треск, настоящий бой. Оба арестанта были убиты, а вместе с ними и Сусур.

Майкл тяжело вздохнул и закрыл глаза, столь мучительно было для него воспоминание. У меня не хватило духу на этот раз просить его продолжать рассказ. И несколько времени мы сидели молча. Я свирепо сосал потухшую трубку.

— Быть может, во всем моя вина, — пробормотал он, наконец. — Мне кажется, я мог бы предупредить это. Как я мог забыть, что Сусур слепой, бедняга? Они смотрели из пещеры, из-за одеяла, вместе со мной. Видели, как пал мертвым их товарищ. Все они дрожали от страха и все-таки хотели броситься на помощь Сусуру. Я удержал их. Тюремные стражи — ты знаешь, что они собой представляют, — жажда крови пробудилась в их тупых головах, погоня, страсть к убийству. Могли перестрелять всех нас, как предполагаемых сообщников беглецов. Это такие люди, которые раньше убивают, а потом уже наводят справки, — символ нашей зверской цивилизации.

Я удержал их, этих бедных мурмулаков, а стражи тем временем спешились, установили личность бежавших при помощи карманных фонариков. Двое из них подошли к белому телу Сусура, который лежал, вытянувшись во весь рост и истекая кровью.

— Эй! — крикнул один из стражей, — а этр еще что такое?

— Попал и этот под наши пули. Что за крыса такая белая? Никогда таких не видал в этих местах. Здорово влепили ему в брюхо!

— Я тоже никогда таких не видал, — сказал другой. — Мой совет — бросить его тут, на месте. И никому об этом ни слова; А то пойдет расследование, попадет в газеты. Своих мы настигли и прикончили — ничего нам больше и, не надо.

Показалась машина с ярко освещенными фарами. Мурму-лаки в страхе попятились назад, за одеяло, прикрывая глаза руками. Я продолжал глядеть из пещеры. Тюремщики подхватили тела своих жертв и бросили их в кузов. Мимоходом прихватили и моего коня и повернули назад, к Юме.

Бедняга Сусур остался лежать там, где он пал, посреди голой пустыни, слабый свет луны озарял его тело.

Послышались вопли: началось оплакивание этими людьми своего покойника.

— Видишь ли, смерть эта, — пробормотал Майкл, — страшно их поразила. Смерть в таком месте, которое они считали небом!

Не только их собственная утрата, принесшая им большое горе, пояснил мне Майкл, но и сцена кровавого насилия, жестокая охота на людей и убийство в обширном небесном пространстве, при свете милосердной луны и дружественных звезд, — все это обрушилось на них, словно какое-то непостижимое несчастье, катастрофическое бедствие. Если бы небеса свернулись, как свиток пергамента, звезды и планеты сорвались с места и посыпались искрами, то даже это не произвело бы на мурмулаков более тягостного впечатления.

— Но разве это не небо? — скулили они жалостливо. — Разве, те, сеющие смерть люди, не боги? Они похожи на тебя, они и ходят так, как ты. А ты разве не бог? — спрашивали они бедного Майкла.

— Нет, — отвечал он им печально. — Я — человек. И те тоже были люди; они преследовали других людей.

— Но ведь вы живете в необъятных небесных пространствах, — возражал Сасмур, их вождь. — Вы можете видеть солнце и выдерживать невыносимый его свет. Ты сам пояснял нам, что даже деревья простирают свои руки к небу, что другого неба и другого мира, кроме этого вашего, нет даже на самой далекой из звезд!

Как же можете вы, люди, — как вы себя называете, — быть такими жестокими, такими кровожадными насильниками, какими были когда-то, в древности, лишь самые последние из мурмулаков? Разве вы живете и руководствуетесь в жизни не милосердием и пониманием? Быть может, вы сами происходите от древних мурмулаков, которые были дикарями и в незапамятные времена поднялись наверх? У нашего народа сохранилась легенда, что в далекие времена какие-то невообразимые существа нашей расы, кровожадные насильники, поднялись на поверхность…

Но он не мог продолжать дальше, бедный, убитый горем Сасмур. Душевная боль лишила его сил.

Напрасно пытался Майкл смягчить их горе. Я вот и сейчас словно вижу его перед собой, как он, мучимый воспоминанием о преступлении своих соотечественников, старается изо всех сил объяснить им все, умалить, облегчить.

— Видишь ли, — промолвил он мягко, — их пророк — как они его называли — внушил им, что когда они достигнут вершин того, что они называли царством света, то там не будет ни насилия, ни жестокости, ни убийства. Но вот они увидели смерть, гуляющую на просторе и поражающую внезапно, без видимой причины, не зная справедливости. И теперь их дух был сокрушен, и их героическое восхождение ввысь представилось им совершенно напрасным и ненужным.

Печальное похоронное шествие. Они выносили из пустыни тело своего товарища с плачем и воплями; порой раздавалась странная, тоскливая песнь, хватавшая за душу. В глубине пещеры они положили труп и стали ходить вокруг него, плача и причитая, прощаясь с тем, кто, как и они, был героем своего народа.

— Затем, — сказал Майкл, — они достали из своего склада в отверстии, откуда они поднимались вверх, несколько инструментов, которыми они пробивали себе дорогу. Это были орудия самого раннего периода каменного века — различного рода кирки, струги и скребки из кремня, кремнистого известняка и других неизвестных минералов, с короткими каменными ручками. Этими орудиями они прорубили нишу — боковая стена пещеры легко поддавались под их мощными ударами — и сделали гробницу для покойника.

Многое из того, что мне хотелось узнать, еще не было сказано, но у меня не хватило духу просить Майкла продолжать рассказ. Близилась ночь пустыни. Индианка, которая стряпала для меня, подала нам ужин, но Майкл еле дотронулся до еды. Его, видимо, одолевала физическая усталость.

— Затем все закончилось быстро, — заговорил он вдруг с неожиданной горячностью. — Они решили немедля вернуться назад — в свой мир — после всего того, что они увидели, после гибели Сусура, и я не мог осудить их. Наши войны, наша страсть к разрушению, наше насилие, наша несправедливость! Не мог я порицать их. Но в то же время я не хотел допустить, чтобы они вернулись назад, к себе, если только мне удастся убедить их.

Я сказал им — и думаю, что я прав, — что теперь, после того как они увидели поверхность земли, то, что они называли «небом», они не смогут жить под землей. Они уже видели проблески света. Мне все равно, кто бы они ни были — мурмулаки, дикари, называйте их, как хотите, — но они человеческие существа. А человеческая природа всюду одна и та же, Билли. Разве ты пожелал бы жить в тесной комнатушке среди дымовых труб города после этой необъятной, открытой пустыни?

Я вздрогнул при мысли об этом.

— Я считаю, — продолжал он, — что они должны оставаться здесь. Я должен сделать все, что только возможно, чтобы удержать их здесь: узнать, в чем они нуждаются, обеспечить их всем необходимым, взять на себя заботу о них. И удивительно то, — усмехнулся он радостно, — что они согласны остаться. Им и хочется уйти, и хочется остаться. Они так похожи на нас, на всех людей.

— Когда они в первый раз сказали тебе, что хотят вернуться к себе? — спросил я.

— После похорон Сусура. Когда они положили его в гробницу, в нишу, вырубленную в боку пещеры, и закрыли ее, они присели на корточки вокруг Мурмы — так звали молодую женщину с ребенком на руках — и держали совет. Очень своеобразное, но привлекательное, торжественное и печальное было это совещание — каждый из них выступал с речью, напоминавшей похоронную песнь. Они не должны больше стремиться к свету, духи света явно против них, говорили они, и смерть Сусура является для них предупреждением. Они должны вернуться к своему народу после такого печального опыта здесь, на «небе». Кроме того, говорили они, они не выносят дневного света — какой же смысл тогда оставаться им здесь?

— И они унесли бы ребенка в преисподнюю? — сказал я.

— Ах, Билли! — вскричал Майкл. — Это именно то, что и я думал. И это ключ ко всему. Этот ребенок, сказал я им, родился здесь, на поверхности, и он принадлежит миру света. Если они унесут его внутрь земли, это может повлечь за собой его смерть, а вместе с ним и смерть матери.

И тут произошло нечто чудесное. Говорят о чудесах — наука полна ими. Я схватил внезапно ребенка из рук Мурмы и вынес его за одеяло, висевшее над входом в пустыню. «Юность очень способна приспосабливаться к условиям», — промелькнуло у меня в уме. И это была единственная моя мысль. Больше я ни о чем не думал. Что-то такое во мне побуждало меня лишь действовать. Я был только зритель.

Близился рассвет. Я повернул ребенка лицом к алой заре на востоке. Он взглянул, прищурился, затем начал смотреть пристальным взглядом, как это делают маленькие дети. Потом качал шевелить губками и издавать радостные звуки. Все это заняло не больше двух минут. Но это наполнило меня неизъяснимой радостью, — сказал Майкл, сам становясь ребенком, охваченный экстазом, — этот ребенок мог смотреть на свет!

Он прошелся взад и вперед по комнате, заложивши руки за спину, затем продолжал:

— Эксперимент, как видишь. Но я был уверен в результате своего опыта. Мурма застыла на месте, безмолвная, и дрожала от волнения. Я еще раз вынес ребенка после восхода солнца. Тот же результат. Я проделывал это в течение нескольких дней, по утрам, каждый раз все позже и позже, и даже после полудня.

Они все стояли как зачарованные за занавесом — мать, отец и остальные, — в страшном волнении прислушиваясь к веселому лепету ребенка, возбужденного светом. Глаза ребенка быстро приучались к свету. Это было нечто чудесное. Каждый раз, когда я подходил к младенцу, он протягивал ко мне ручонки: ему хотелось на дневной свет. И никто из них не мог уже больше сомневаться. Я доказал им. Их ребенок мог видеть.

Мурма словно преобразилась от гордости и радости. Их всех потрясло это открытие. В конце концов, хотя Сусур и умер, природа подарила им ребенка света!

А теперь я собираюсь вернуться к ним. Не могу надолго покидать их. Ты должен получить для меня деньги по чеку, Билли. Деньги потребуются мне на экипировку для них. У меня в голове уже созрел план, и я должен его осуществить. Можешь ты дать мне денег?

— Да, если так обстоит дело, — ответил я с болью в душе. — Но ты не должен уходить сейчас. Переночуй у меня, отдохни. Все равно до утра ты ничего не можешь предпринять.

Он вздохнул устало.

— Да, возможно, что ты прав, — пробормотал он. — Но так или иначе, дай мне денег. Вот тебе чек. Сасмур, видишь ли, очень стар. И его здоровье сильно пошатнулось после того, как он увидел охоту на человека. Он никогда не поймет моих объяснений на этот счет. Он постоянно это повторяет. Не хочу, чтобы он передумал. А его влияние очень сильно.

Я считал триумфом дипломатии, что мне удалось убедить Майкла остаться переночевать у меня. Но мой триумф был недолог. Когда я проснулся на другое утро, Майкла уже не было. На постели у него я нашел клочок бумаги, вырванный из записной книжки. Карандашом было написано:

«Сердечно благодарю тебя, Билли. Пожалуйста, никому ни слова и не вздумай разыскивать меня.

Майкл».

Было еще много такого, о чем я хотел бы расспросить его, горя желанием узнать.

Как мурмулаки дышат там? Откуда они ведут свое происхождение? Почему они появились именно в этом месте? Есть ли у них там, в недрах земли, какая-нибудь цивилизация вроде нашей? Как Майкл питался в продолжение стольких месяцев, живя в пещере?.. Но его уже не было.

Целую неделю я являлся жертвой страшнейшего беспокойства, в тягость моим друзьям и самой земле. Наконец я не мог дольше терпеть это. На восьмой день я оседлал коня, прихватил с собой оружие и все, что считал необходимым, и отправился к пещерам.

Была ночь, когда я прибыл на место. Мертвая тишина пустыни поразила мой слух сильнее всякого шума. При помощи карманного фонарика я стал осматривать входы в пещеры. Ни на одном из них теперь я не нашел одеяла. Наконец я отыскал вход, показавшийся мне тем, который мне надо было. Я вошел в пещеру и осветил неровные каменные стены.

Полнейшая пустота!

В одном углу возвышался холмик из земли и камней. Рядом я увидел углубление гораздо меньшего диаметра, чем я ожидал увидеть, словно нора с поворотом в сторону на глубине примерно двух футов. На краю углубления лежал карандаш. Он имел сходство с карандашом, который я дал Майклу. Да, это был его карандаш.

Словно загипнотизированный я нагнулся до самой земли и стал всматриваться в углубление, освещенное кружком света от моего фонарика.

Что здесь случилось? Неужели Майкл в конце концов ушел с мурмулаками в их мир, покинув свой собственный? Неужели они оказались настолько сильны, что могли убедить его, или они ушли в его отсутствие, а он потом последовал за ними?

Нет, это казалось немыслимым! Но где же он?

Прошло уже почти четыре года с тех пор, как Майкл исчез. И все-таки я живу надеждой, что я еще увижу его когда-нибудь. Порой, когда в природе наступает полная тишина и покой нисходит в мою душу, мне кажется, что он вот-вот сейчас появится на пороге моего дома. В любую минуту я жду услышать от него продолжение рассказа о новом народе, с которым он живет где-то, услышать его бодрые, торжествующие слова:

— Их ребенок мог видеть.

Е. Панов

КЕДРОВАЯ ПАДЬ[13]

Фотоочерк

Заставка А. Семенцова-Огиевского

На крайнем юго-востоке нашей страны, в Приморском крае, где отроги Черных гор заходят к нам из Китая, в узкой долине протекает мало кому известная речка Кедровка. Она обозначена далеко не на всех картах, ибо не превышает в длину и двух десятков километров. В бассейне этой горной речки, принимающей в себя несколько крупных ключей, расположен один из старейших и своеобразнейших наших заповедников — Кедровая падь. Название обычно вызывает некоторое недоумение. Корейский кедр растет по среднему и верхнему течению реки, за что она, очевидно, и получила свое название, но не кедрачи определяют лицо заповедника.

Чернопихтово-широколиственные лиановые леса — самый южный комплекс нашей дальневосточной природы — вот основное его богатство. А название расшифровывается просто: падь — долина, Кедровая падь долина реки Кедровки.

Жителю средней полосы, который с детства знает, что есть березняки, есть ельники и осинники, сосновые боры, наконец, смешанные леса, где к двум-трем десяткам лиственных пород примешивается ель или сосна, трудно представить себе южноуссурийскую смешанную тайгу. Никакой упорядоченности, никакой системы — только первобытная смесь более сотни видов деревьев и кустарников, в страшной тесноте карабкающихся по крутым, иногда очень крутым северным склонам сопок.

Одних только кленов — восемь видов. Уже первое знакомство с ними легко может поколебать вашу уверенность в том, что клен — дерево с пятилопастными листьями средней величины. Что вы скажете о таком, например, названии, как клен-липа, которое это дерево получило, несомненно, за форму своих листьев. И только в одной из пяти различных берез вы сразу узнаете, если не нашу белую березку, то, по крайней мере, ее близкую родственницу.

Небольшое болотце, поросшее белыми маньчжурскими березами, сразу перенесет вас из экзотической тайги за десять тысяч километров, в подмосковные леса.

Только на крайнем юге Приморья на каменистых обрывах можно встретить темно-серые колонны могучих железных берез. Необыкновенно прочная древесина этой березы тонет в воде.

Рядом теснятся горный ясень с крупными белыми пятнами на темной гладкой коре; величественный диморфант, ствол которого усеян крупными шипами; маакия — большое дерево, в котором закосневший в привычных понятиях ум не решается признать родственника какой-нибудь вики или фасоли; экзотический маньчжурский орех, приносящий плоды, похожие на грецкие орехи; амурский бархат с мягкой, приятной на ощупь корой, почти белой у старых деревьев; колючая аралия; древовидная сирень и, наконец, желтоватые, толщиной в руку взрослого мужчины, странно изогнутые стволы лианы — актинидии аргуты. Они стелются над землей и взбираются вверх, обвивая могучие амурские липы и даурские березы, чтобы затеряться в зеленом хаосе переплетающихся крон. И над этим девственным лесом, словно пренебрегая его высотой, тут и там возвышаются темно-зеленые пирамиды черной пихты.

Южные склоны одеты гораздо более однообразными лесами из монгольского дуба, а с вершин сопок открывается панорама приморской равнины и Амурского залива, на противоположном берегу которого в ясную погоду хорошо видны белые здания Владивостока.

Конец зимы. Последние островки снега; под лучами горячего солнца снег не тает, а испаряется. Весна в Приморье сухая — это ответственное время для работников заповедника. Поминутно грозит опасность возникновения пожара. Главная задача — не допустить огонь в тайгу. А приморская равнина часто сгорает целиком. Сгорают и луга из узколистного вейника, где только и обитает редкая рыжешейная овсянка, гнезда которой еще не нашел ни один человек.

Началось сокодвижение у кленов, и парочки розовато-белых длиннохвостых синиц прилетают пить сладкий сок на облюбованные деревья; они уже начинают подумывать о постройке гнезда.

Из-под сухих прошлогодних листьев показались золотые анемоны. Вскрываются реки, окаймленные малиново-красными лентами молодых чозений, и на темно-зеленой воде полыней появились неправдоподобно яркие селезни уток-мандаринок. Со своих зимовок в Китае возвращается уссурийский белый журавль — священная птица японцев, изображение которой хорошо известно по старым японским гравюрам. А меж серых древесных стволов иногда мелькнет синяя спинка и оранжевые бока синехвостки, спешащей с юга домой. Появляются первые бабочки, среди которых черно-желтая, похожая на махаотта людорфия служит предметом вожделения приезжих энтомологов.

Обрывающиеся в Кедровку скалы покрываются розовато-сиреневыми пятнами цветущего рододендрона, и порхая около крупных цветов, на лету пьет нектар огромная бабочка — сине-зеленый хвостоносец Маака. Выходят из нор проснувшиеся бурундуки; забавно подняв кверху полосатый хвостик, самец возбужденно преследует самочку.

К концу мая буйно развивается уссурийская растительность. Крупными розовыми цветами цветет эндемичный кустарник диервилла. Море белых цветов — жасмин, дейция, калина, жимолость, — трудно понять, где кончается один кустарник и начинается другой. Все перевито тонкими стеблями лианы коломикты, на листьях которой в период цветения появляются яркие розовато-белые пятна, издалека привлекающие насекомых-опылителей.

Среди бесконечного разнообразия уссурийской растительности особый интерес представляют несколько представителей семейства аралиевых, распространенного главным образом в Юго-Восточной Азии. Женьшень всем хорошо известен. Трудно признать родственниками этого маленького растеньица величественное дерево диморфант с большими кожистыми листьями, похожими на листья клена, или маньчжурскую аралию, чертово дерево — колючий ствол с метровыми листьями и розеткой крупных белых соцветий у вершины.

А колючий кустарник элеутерококк, как недавно обнаружено, имеет в некоторых отношениях еще более целебные свойства, чем сам женьшень, обладая перед ними неоценимыми преимуществами: элеутерококк — крупное, заметное и более распространенное растение.

Вместе с аралией на каменистых осыпях растет тропическая крапива жирардиния. Длинные, в несколько миллиметров, волоски на ее стебле и листьях наполнены ядовитой жидкостью. Ожог этой крапивы весьма болезнен. А на огромных, причудливо изломанных ветвях липы темно-зеленой бахромой растет необычного вида папоротник полидиум, дошедший к нам из третичного периода.

В сумраке леса кипит жизнь. С хриплой трелькой взбирается по стволу горного ясеня наш самый крохотный дятел — малый острокрылый. Раздается песня синей мухоловки, переносящая вас в тропические леса. Словно цикада, стрекочет короткохвостка — чрезвычайно своеобразная и очень скрытная птичка, живущая среди переплетенного травой валежника. Из-под ног неуклюже взлетает платиново-желтый, с черными ободками перьев земляной дрозд — загадочная птица, ведущая полуночный образ жизни. Услышав ночью в глухой тайге человеческий свист — не удивляйтесь: это поет земляной дрозд. Оранжево-красными глазами наблюдает за путником сквозь ветви деревьев ошейниковая совка. А под ногами — красные, оранжевые, розовато-фиолетовые лилии, странные, зеленовато-белые цветы ядовитой японской ариземы, карминно-красные звездочки лихниса и ажурный ковер самых разнообразных папоротников, доходящих вам до пояса. Может быть, где-то здесь живет старый леопард, следы которого изредка удается видеть в центре заповедника.

На приморской равнине вы набредете на гнездо пегого луня, спрятанное в густой полыни, достигающей высоты человеческого роста. А вот и хозяева гнезда — в синеве неба с тревожными криками кружатся белые птицы с причудливыми черными отметинами на крыльях.

В зарослях тростника у реки раздаются хриплые выкрики дроздовидных камышевок, а в кустах ивняка при вашем приближении вытягивает шею и становится неподвижной и незаметной маленькая выпь — зеленая кваква. Только два желтых глаза напряженно следят за нарушителем птичьего спокойствия.

Подходит к концу длинное уссурийское лето. На берегу моря уже останавливаются на отдых стаи летящих к югу куликов. Еще в начале октября не всегда чувствуется приближение осени. Зелень сопок едва начинает окрашиваться в теплые тона. А в середине октября тайга становится неузнаваемой. Море чистых красок самых неожиданных оттенков. Особая заслуга в создании этой симфонии красок принадлежит так называемому ложнозибольдову клену. Изящно изрезанные мелкие листочки этого дерева образуют ажурную мозаику, и в проходящем солнечном свете каждая крона горит своим особым цветом. Одно дерево чисто красное, другое — малиновое, третье — розовое, четвертое — оранжевое. Между ложнозибольдовыми кленами желтыми пятнами светятся кроны клена-липы, палевыми — маньчжурского клена. Только листья жимолости, опадающие последними, еще остаются зелеными. И вдруг что-то белое. Это вторично зацвела дикая яблоня. А вот и одинокий розовый цветок рододендрона, распустившийся во внеурочное время в теплом октябрьском воздухе.

Созрели ягоды на кустах жимолости, калины, акантопаноксз. Вполне съедобны не только для птиц, но и для человека мелкие плоды дикой яблони, ягоды амурского винограда, лианы аргуты. Тропические птички белоглазки кормятся фиолетовыми ягодами аралии, а белоспинный дятел, обитатель сибирских лесов, с удовольствием поедает плоды тропического диморфанта. Контрасты уссурийской тайги, где бок о бок обитают северные, сибирские и южные, субтропические и тропические животные и растения, издавна поражали путешественников.

Первые утренние заморозки. Какие-то белые пятна появились за ночь среди потухшей, пожелтевшей травы. Это выступил в виде кусков льда, разорвав стебель, клеточный сок своеобразного растения плектрантуса. На опушках леса уже появились первые пришельцы с севера — чижи, розовые чечевицы, чечетки. Для них на всю зиму готова пища — семена диких трав. Здесь же кормятся рыжеватые суторы — эти выходцы из тропиков, снующие, словно мыши, среди желтых стеблей полыни.

Бурундуки заготавливают корм на зиму. Набив семенами полные защечные мешки, зверек таскает их в свое зимнее жилище. В обнажившейся тайге чаще удается видеть мелькающее среди серых стволов «зеркало» испуганной косули. И крупная черная белка с белой манишкой чаще попадается на глаза, выдавая себя шуршанием сухих листьев, среди которых она разыскивает опавшие маньчжурские орехи и кедровые шишки.

И вот выпал первый снег.

Странно выглядят снеговые шапки, лежащие на горизонтальных стволах лиан. Первый снег лежит недолго. Его убивает горячее, несмотря на позднюю пору, солнце сорок третьей параллели, съедает ноябрьский туман. Да и не каждую зиму в южном Приморье устанавливается сплошной снежный покров. На южных склонах, припекаемых солнцем, еще в декабре можно встретить летающих насекомых.

Фото

Величественные чозении украшают берега бурной речки Кедровки Чозения — южное дерево, родственное нашим ивам

Оранжевыми глазами наблюдает за путником из кроны дерева ошейниковая совка

В живописной долине реки Кедровки расположен главный поселок заповедника

Более сотни различных пород деревьев и кустарников образуют дебри уссурийской широколиственной тайги

Только в Кедровой пади на зарастающих каменистых осыпях растет тропическая крапива жирардиния. Заповедник — единственное место в нашей стране, где найдено это редкое растение.

С хриплой трелькой взбирается по пятнистому стволу горного ясеня крохотный, не более воробья, малый острокрылый дятел

Летом в южном Приморье господствуют туманы, приносимые с Японского моря муссонами

Полоз Шренка нередко достигает в длину двух с половиной метров. Эта крупная змея лишена ядовитых зубов, она умерщвляет свою жертву подобно удаву, сдавливая ее кольцами своего сильного тела

И хорошо видно, безопасно… (бурундук)

В самом центре заповедника можно заночевать в уютной по-таежному избушке

Колючий кустарник элеутерококк — родственник легендарного женьшеня. Недавно обнаружено, что и сам элеутерококк — ценное лекарственное растение

С вершин сопок открывается панорама на приморскую равнину и Амурский залив

В конце августа начинают останавливаться на отдых на морском берегу стремящиеся к югу стаи различных куликов (большие песочники, исландский песочник, грязовик)

В тропических лесах Экваториальной Африки, Южной Азии и островов Тихого океана обитают родичи уссурийской буробокой белоглазки. В осенней южноуссурийской тайге редко можно увидеть скрытых желто-зеленых птичек, поедающих фиолетовые ягоды маньчжурской аралии

При первом заморозке, разорвав стебель, выступил в виде кусков льда клеточный сок своеобразного растения плектрантуса

Набив полные защечные мешки семенами и кедровыми орехами, бурундук перетаскивает их в свое зимнее жилище

Первый снег недолго пролежит под теплыми еще лучами ноябрьского солнца

ФАКТЫ, ДОГАДКИ, СЛУЧАИ

Оформление художников

Б. Алимова и С. Алимова

Необходимая Луна

Вы замечаете, как рождается новая космическая психология? Внешне на небосводе ничего не изменилось. Звезды мерцают, как и раньше мерцали, и Луна плывет в темной синеве, прячется за облака, кокетливо выглядывает в просветы, натирая зеркала озер светящейся амальгамой. Но поэты и влюбленные больше не вздыхают под Луной. Из поэзии лирической Луна перекочевала в героическую. И влюбленный, глядя на Луну, решительно говорит подруге: «Я полечу туда обязательно». — «Меня ты возьмешь с собой?» — вторит она.

Значит, эта латунная краюшка, висящая на небе, бывший ночной фонарь, в умах уже перестала быть фонарем. Стала заманчивой целью для смелых. Интересно, что они совершат на Луне, эти беспокойные молодые люди.

Не так давно я прочел в «Правде» заметку: «Главная тема — космос». «Что-нибудь о фантастике», — подумал я по инерции. И не угадал. Газета сообщала, что начал выходить новый специальный журнал. В нем статьи академиков, маршалов, инженеров, героев-летчиков. Будущие космонавты пишут, что они готовы лететь к Луне.

Так и написано. Не в романе, не в стихах, а в газетной информационной заметке. «Готовы лететь!» Ученые еще разглядывают Луну в телескоп, еще спорят о лунной атмосфере, высказывают предположения о грунте — базальт или гранит, пухлая пыль или пористый шлак? Но уже родился и вырос, уже тренируется на центрифуге человек, который ступит на Луну, оглядится и разрешит споры земных наблюдателей.

Грядет, приближается человеческая эпоха в пустой истории Луны. Люди будут шагать по Луне, летать туда в экспедиции, а потом и в командировки, в радиопрограммы включат передачи с Луны и для Луны, в кино нам покажут фильмы, снятые на Луне, и некоторые женщины, счастливые и неспокойные, поднимая детишек на руках, будут шептать: «Смотри, маленький, на этот светлый серп. Там твой папа».

Что они будут делать на Луне, эти отважные папы?

Сначала, конечно, будут осматривать. Дальнейшее зависит от того, что будет найдено. Но даже если ничего неожиданного, ничего полезного не найдется, все равно от ученых поступят сотни заявок с просьбой о немедленной командировке на Луну. Оказывается, Луна позарез нужна людям, только дайте возможность полететь.

Прежде всего мечтают о Луне астрономы. Как только люди закрепятся на Луне, наблюдатели дальних светил поспешат туда со своими дальнозоркими приборами.

Дело в том, что на Земле астрономы работают не в идеальных условиях. Они сидят на дне океана — подразумевается воздушный океан — смотрят на звезды сквозь толщу неспокойного воздуха. Телескопы работают урывками— ни один завод не потерпел бы такого графика. От восхода до заката простои — мешает дневной свет, голубое небо. В пасмурную погоду простои — мешают облака… иной раз срывают дорогую и далекую экспедицию. И даже ночью при ясном небе невидимые струйки искажают путь лучей. Изображения смазываются, особенно нечетки изображения планет. Нужно ждать часами ради минуты относительного спокойствия.

На Луне нет воздуха и воды, значит, нет голубого неба днем, нет облаков, нет струек. Шестьсот пятьдесят шесть часов ежедневно (столько продолжаются лунные сутки) над головой звездное, неизменно чистое небо. Четкость идеальная, возможны снимки с трехсотчасовой выдержкой — от восхода до захода звезды. На Земле величину телескопов ограничивает сила тяжести, из-за тяжести зеркала прогибаются, искажая изображение. На Луне сила тяжести в шесть раз меньше, стало быть, телескопы могут быть гораздо крупнее; плюс выигрыш за счет четкости, плюс выигрыш за счет продолжительности фотографирования. Переселившись на Луну, астрономия сразу раздвинет границы видимого мира во много раз.

Добавьте к этому астрономию невидимых лучей. Земная атмосфера капризна и разборчива к лучам: световые она пропускает, но непрозрачна для большинства ультрафиолетовых, для рентгеновых, для гамма-лучей, для инфракрасных, для длинных и ультракоротких радиоволн. Только обосновавшись на Луне, астрономы смогут как следует заняться всеми лучами. Нет сомнения, что к концу XX века решающее слово о Вселенной будут говорить не Пулковская, не Крымская, не Гринвичская, не калифорнийские, а лунные обсерватории.

Луна будет главным наблюдательным пунктом. Причем телескопы направят не только вперед, но и повернут назад, к старушке Земле. Как говорится — «сверху лучше видно». Недаром заблудившиеся путники ищут холм или лезут на дерево, чтобы осмотреться. Луна — как бы гора с высотой в 380 тысяч километров, с этой высоты виден весь земной шар, половина его поверхности сразу. Такой кругозор очень полезен, хотя бы для уточнения географических карт. Ведь на Земле для составления карт строят сеть треугольников, как бы складывают мозаику. Но во льдах, в безлюдных горах, в джунглях тянуть треугольники нелегко, а в океанах просто невозможно. И по сей день карты многих мест на Земле менее точны, чем лунные. С Земли лунные карты составлять удобнее, чем на месте. А земные карты удобнее выверять с Луны.

Климатологам и метеорологам — предсказателям земной погоды — тоже пригодится Луна. Ведь и карты погоды составляются как мозаика — по телеграммам от тысяч и тысяч наблюдателей. И по сей день наблюдателей слишком мало в пустынях, морях, во льдах; карта получается с пробелами. А с Луны все земные облака видны сразу — посмотрел и сравнил. Если снимать Землю замедленной съемкой, станет наглядным движение облаков, зарождение и перемещение циклонов и антициклонов — тенденция развития погоды. Лунная метеорология не отменит земной, но внесет столь важный вклад, что со временем вслед за Главной обсерваторией на Луну перекочует, быть может, и Центральный институт прогнозов.

Рвутся на Луну и геологи. Как ни странно, у них, у геологов, есть чисто земные, даже подземные проблемы, которые можно решать на Луне. Дело в том, что геология — наука о строении Земли — родилась при изучений одной-единственной планеты — нашей. Представляете себе, как трудно было бы писать роман о людях, зная одного-единственного человека, как трудно было бы создавать атомную физику, зная одни-единственный атом кислорода. Сколько неверного и случайного вы предположили бы! Для земных геологов Луна будет первой планетой[14] сравнения. И сравнение начнется сразу же, в момент высадки.

На Земле у нас под ногами почва. Почва — результат деятельности растений и микроорганизмов. На Луне почвы нет. Под почвой, как правило, лежат известняки, песчаники и другие осадочные породы, образовавшиеся в морях, реже на суше, из пыли, песка, обломков камней и животных остатков. Осадочные породы — результат деятельности воды, ветра и жизни. Мы предполагаем, что на Луне нет и осадочных пород. А если найдутся, значит, там были реки и моря.

Осадочные породы вместе с нижележащими гранитным и базальтовым слоями на Земле составляют кору — довольно тонкую, не толще 70 километров, пленку на поверхности земного шара. Есть предположение, что земная кора — порождение воды и воздуха, что это продутые и промытые породы, из которых вымыты легко растворимые окислы магния, но остались на месте труднее растворимые окислы кремния и алюминия (основное в песке и глине). Как проверить такое предположение? Легче всего — на Луне. Если там нет гранита и базальта, значит, мы рассуждаем правильно. Ведь ни воздуха, ни свободной воды там не имеется, следовательно, нет вымывания, выдувания, окисления…

Вообще, если на Луне каких-нибудь минералов нет, можно сделать вывод, что эти минералы образовались при участии воды, воздуха, жизни. Выходит, что происхождение земных пород можно выяснять на Луне.

Существует, например, в науке проблема происхождения нефти. Сто лет идет спор, куда относить нефть — к органическому миру или к минеральному. Спор практический, он связан с деловым вопросом: где искать нефть? На Лупе спор может быть решен окончательно. Если нефти там нет, значит, она — порождение животного мира. Если нефть имеется, торжествует минеральная теория.

То, что находится под земной корой, геологи называют мантией. Известно, что породы мантии плотнее и тяжелее, чем породы коры, но из чего она состоит, пока неясно. Сквозь кору пока еще не пробилась ни одна скважина. Сейчас уже есть проекты бурения к мантии, но дело это нелегкое и трудоемкое, потребует нескольких лет. Геологи с нетерпением ожидают результатов бурения, им крайне важно знать мантию. Ведь там, в верхней ее части, идут процессы, от которых зависят извержения вулканов, землетрясения, образование гор, возникновение полезных ископаемых.

А может быть, тайну мантии легче разгадать на Луне? Если коры там нет вообще, тогда мантия лежит на самой поверхности. Нагнись и посмотри.

Далее на очереди — проблема подземного тепла. Ее решит первая же буровая скважина на Луне. Сейчас нам неведомо, почему внутри Земли так жарко, почему в ее недрах рождается лава? Почему там температура доходит до тысячи и более градусов? Обычно считают, что жар этот — от радиоактивности: ничтожная примесь радиоактивных веществ — тория и урана, в первую очередь, — переплавила недра земного шара. Так это или не так? Сидя на Земле, ответить трудно, потому что мы не можем проникнуть в глубокие недра, взять пробу, сделать количественный анализ. Но Луна подскажет косвенный ответ. Если подлунные недра так же горячи, как подземные, значит, виновник тепла — радиоактивность. Если недра Луны заметно холоднее, тогда, помимо радиоактивности, у Земли надо поискать другие источники тепла: например, сжатие. Земля массивнее, поэтому сжатие у нее гораздо сильнее.

Сравнение избавляет науку от трудоемких, иной раз невыполнимых опытов.

Луна будет планетой сравнения не только для геологов, но и для физиков, и для химиков.

Земные физика и химия создавались в земной среде — в воздухе. Избавиться от воздуха, получить вакуум, на Земле удается с большим трудом. А на Луне нет или почти нет газов, вакуума сколько угодно. Сама природа подготовила лабораторию сверхнизкого давления для опытов с химически чистыми веществами, с электричеством и электрическими разрядами, с ускоряющимися и сталкивающимися частицами, для любых исследований, где воздух мешает, где надо избавиться от примесей газа.

Рядом с лабораторией низкого давления — лаборатория низких температур. Даже днем на Луне температура в тени — около 100 градусов мороза, ночью она падает до минус 160. А в глубоких трещинах, куда Солнце не заглядывает никогда, куда поступает ничтожное количество тепла только от стен пропасти? Вероятно, в середине пропастей температура близка к абсолютному нулю. Вот вам готовая и просторнейшая лаборатория сверхнизких температур, сверхпроводимости.

Наука о жизни — биология — тоже нуждается в планете сравнения. Ведь и биологи знают одну земную жизнь, законы жизни вывели, наблюдая только земные организмы. Едва ли они получат для сравнения богатую лунную жизнь (хотя некоторые ученые и не отрицают возможности существования лунных микробов). Но наверняка сравнение может пойти в такой плоскости: жизнь земная в условиях земных и в лунных.

Приживутся ли земные микробы в мире без воды и воздуха? Как будут произрастать растения в мире малой тяжести? Не получим ли мы гигантские плоды в лунных оранжереях, гигантских цыплят и поросят на лунных фермах? И как будут себя чувствовать в мире малой тяжести люди — здоровые… и больные?

Не лишено вероятия, что малая тяжесть благотворна для больных костей и даже для больных сердец.

Но если так, тогда со временем на Луну полетят уже не здоровяки, избранники человечества, а люди тучные, с ожирением сердца, которым трудно на Земле таскать свое тело, а на Луне будет гораздо легче двигаться, делать моцион, заниматься спортом. Выходит, что и здоровье можно будет добывать на Луне.

Впрочем, это уже относится к более позднему периоду, когда на Луне появятся благоустроенные поселения. Тогда и здоровые начнут паломничество на Луну. Какой турист не захочет пробежаться по лунным равнинам с почти невесомым рюкзаком за спиной? И альпинистам заманчиво покорить десяток-другой вершин, на которые не ступала нога человека. А любому спортсмену полезно потренировать свое тело в медлительном десятисекундном прыжке. Возможно, и школы космонавтов организуют свой филиал на Луне.

Кстати, о космонавтах. Луна не менее нужна им, чем астрономам. Для них Луна — необходимый трамплин для дальнейших прыжков в космос.

Чтобы покинуть Землю, космическому кораблю требуется развить скорость — каждый школьник знает сейчас эту цифру — 11,2 километра в секунду. У Луны притяжение в шесть раз меньше и соответствующая скорость гораздо меньше — 2,4 километра в секунду. Это значит, что для старта с Луны нужно истратить намного меньше горючего. Корабли, отправляющиеся с Луны, могут быть в десятки раз грузоподъемнее, могут взять больше пассажиров и топлива, могут быстрее лететь или дальше улететь.

Видимо, главный межпланетный космодром в свое время будет расположен на Луне. Возможно (сейчас это трудно предугадать, смотря каким путем пойдет техника), что самые первые экспедиции с высадкой на дальние планеты отправятся с Луны.

Но космодром или заправочная станция на Луне по-настоящему выгодны, если топливо добывается на месте, не доставляется с Земли на ракетах. Для добычи топлива появятся на Луне карьеры, шахты, буровые. Однако добыча будет выгодна, если оборудование не придется доставлять с Земли на ракетах. Значит, понадобятся ремонтные мастерские при шахтах и при космодроме, и машиностроительные заводы, и трубопрокатные заводы, и металл для труб и машин. Вот уже сотни жителей на Луне. Их надо кормить, строятся лунные оранжереи, первый лунный городок…

Оказывается, только дай людям Луну, и всем найдется дело. Каждая наука пришлет заявку, каждая профессия направит своих представителей…

Вакуум. Холод. Отсутствие жизни, воды и ветра.

Между прочим, для архивов полезно такое сочетание. Сколько ценных вещей, документов, книг, картин гибнет на Земле из-за сырости, ржавчины, плесени, бактерий! На Луне ничто не ржавеет, не плесневеет, не гниет. Пожалуй, и архивы человечества имеет смысл хранить в какой-нибудь лунной пещере, а на Землю отправлять только скоропортящиеся копии. У нас подлинники продержатся тысячи лет, на Луне — сотни тысяч.

В связи с этим возникает еще одна проблема, на сегодня научно-фантастическая.

Вопрос такой: встретим ли мы в космосе разумную жизнь?

Астрономам известно, что в нашей звездной системе более ста миллиардов солнц. Возле многих должны быть планеты, на многих планетах — жизнь, на некоторых — жизнь высокоразвитая, даже иногда превосходящая нашу цивилизацию. Из советских ученых почти никто не сомневается, что где-нибудь во Вселенной есть разумные существа. Спор идет о том, часто ли это бывает: один раз на миллиард солнц или один раз на тысячу солнц?

Возможно, что и этот спор можно решить на Луне.

На примере Земли мы знаем, что жизнь развивается добрых два миллиарда лет от живого комочка слизи до человека, а вся история цивилизации насчитывает немногим более десяти тысяч лет. Десять тысяч по сравнению с миллиардом — все равно, что секунда по сравнению с сутками. Можно считать, что разумная жизнь, возникнув на какой-нибудь планете, с молниеносной быстротой выходит на космические просторы. Начинается покорение соседних планет, затем посещение дальних систем.

Но тогда и Землю могли посетить межзвездные скитальцы. Однако на Земле идут дожди, дуют ветры, происходят землетрясения, моря заливают сушу, бактерии, микробы, черви и насекомые объедают все, что можно съесть, бушуют пожары и войны, всякие следы исчезают через несколько сотен и тысяч лет. Остаются только спорные намеки.

Вероятно, вы читали статьи кандидата физико-математических наук М. М. Агреста и знакомы с выступлениями писателя А. П. Казанцева об этих намеках — о спорных следах пребывания космических существ на Земле.

Предания индийцев, иудеев, галлов. Упоминания в священных книгах о существах, спустившихся с неба. Гигантские отесанные плиты в Ливане, которые в древности не под силу было перемещать. Шестиметровый рисунок на скале в Сахаре, изображающий существо, похожее на космонавта в скафандре.; В Перу странный каменный календарь, где в году 290 дней.: Обо всем этом можно спорить, можно верить и сомневаться, можно вести раскопки, производить косвенные проверки, например, радиоактивными методами, можно искать, найти доказательства или не найти их… Ветры сдули следы, воды смыли их, свидетели давно умерли, вымерли народы, населявшие те места.

Другое дело на Луне. Дождей нет, ветра нет, микробов нет, не бывает пожаров и войн. Пожалуй, если бы я был межзвездным путником и посетил бы Землю десять или сто тысяч лет назад и увидел бы здесь существа, только идущие по пути к созданию цивилизации, или хотя бы обезьян, которые со временем могли бы превратиться в человека, я бы оставил письмо будущим людям не на Земле, а рядом — на Луне, в какой-нибудь пещере, где мои записки сохранятся сколько угодно лет.

Вот почему я — автор этой статьи — горячо надеюсь, что первые же экспедиции на Луну займутся, в частности, поисками следов… космических гостей. И если такие следы не найдутся, можно с большой уверенностью утверждать, что Земля не посещалась космическими пришельцами миллионы лет, а это означает, в свою очередь, что космическая жизнь редка необыкновенно и многие тысячи лет человечество обречено на одиночество в космосе.

Если же следы будут найдены… но не будем гадать заранее, что это принесет.

Пока еще можно спорить. Читатель по своему вкусу может предпочитать гордую самостоятельность или же увлекательное общение с братьями по разуму.

Впрочем, вне зависимости от этой фантастической находки человеческая эпоха в истории Луны начинается. Лаборатории будут, обсерватории будут. По Земле уже ходит человек, который поднимет над лунными вершинами алый флаг освобожденного человечества.

Георгий Гуревич

Муравей разводит грибы

Симбиоз — мирный у голой природы

«Нам так прожужжали уши словом борьба… что как-то особенно отрадно остановиться мыслью на этом мирном уголке природы, где два бессознательных существа подают пример разумного союза, направленного к обоюдной пользе».

Так в начале века К. А. Тимирязев писал о симбиозе. И он, безусловно, прав: слишком много слов было сказано о борьбе в природе, слишком мало — о дружбе между животными. У людей создалось впечатление, будто природа — разбойничье царство какого-то ненасытного Молоха, где управляют лишь безжалостные законы всеистребления и пожирания сильным слабого.

Выражение «борьба за существование» вошло во всеобщее употребление (и к месту, и не к месту) около ста лет назад после того, как Чарлз Дарвин обосновал свою теорию эволюции. С тех пор слово «борьба» без конца склоняют во всех падежах всех культурных наречий, часто понимая его, как говорил К. А. Тимирязев, «совершенно превратно, в самом грубом, узком смысле».

Между тем биологическая наука накопила уже тысячи новых фактов, которые со всей очевидностью говорят о том, что в борьбе за место под солнцем многие животные пользуются и мирными средствами. Но эти факты не привлекли пристального внимания специалистов и по существу остались незамеченными широкой публикой. Впрочем, некоторые факты замечены…

«Чуть ли не во всех учебниках и пособиях, — пишет И. Халифман, — едва заходит речь о появлении симбиоза, немедленно приводятся со школьной скамьи набившие оскомину примеры лишайника да еще рака-отшельника с актинией. Эти случаи так настойчиво повторяются, как если бы они были единственными в своем роде».

Между тем симбиоз в природе встречается буквально на каждом шагу.

В самых неожиданных местах мы обнаруживаем «разумные союзы» между неразумными существами. И не только между существами: изучено много примеров мирной ассоциации между животными и растениями.

Одна из самых удивительных форм такого симбиоза — сожительство грибов с насекомыми. Оказывается, очень многие насекомые (сто видов одних лишь муравьев!) занимаются разведением грибов. Это настоящее возделывание грибной культуры по всем правилам агрономической науки, хотя действуют насекомые бессознательно, подчиняясь природным инстинктам.

Грибное хозяйство муравьев и термитов — одно из самых удивительных достижений эволюции, наглядная иллюстрация того, каких успехов может добиться развитие животного мира.

Муравьи-листорезы

Сауба — так называют бразильцы очень вредных муравьев. Муравьи эти рыжие, длинноногие. Когда движутся их походные колонны, кажется, будто по земле струится зеленый поток: каждый муравей — а их бегут тысячи! — несет в челюстях высоко поднятый, точно парус, зеленый листочек.

Листья дождем сыплются с деревьев, когда передовые отряды сауба доберутся до их ветвей. Острыми челюстями перерезают муравьи черешки листьев. Внизу ждут добычу их «младшие» братья муравьи-раздельщики, которые ростом поменьше. Они вырезают из листьев круглые и полукруглые пластинки, их тут же подхватывают муравьи-носильщики (они меньше раздельщиков) и тащат свой груз в гнездо.

Непрерывный зеленый поток вливается в муравейник, а из других, похожих на кратеры отверстий гнезда извергаются бурые волны новых охотников за зеленой листвой. За одну ночь (нападают они обычно ночью) сауба могут начисто раздеть все деревья в саду.

Зачем им листья? Раньше думали, что сауба питаются листвой и выкармливают свежим «салатом» своих личинок. Первыми в конце XIX века усомнились в этом два исследователя Южной Америки — Бельт и Фриц Моллер. Позднее Альфред Меллер раскопал муравейники листорезов и то, что увидел там, описал в 1893 году в своей работе, которая положила начало широкому исследованию странного симбиоза насекомых и грибов.

А увидал он поразительные вещи. Совершим и мы небольшое путешествие — мысленно, конечно — по сырым казематам и подземным галереям муравьиного государства и посмотрим, что же там такое происходит.

Гнездо «шестизубых» листорезов — именно этих муравьев бразильцы называют сауба — гигантское сооружение. Подземные катакомбы разбросаны на площади в десятки квадратных метров и иногда уходят в глубину до десяти метров.

С поверхности, с небольшого, насыпанного муравьями холмика, ведут под землю двенадцать-двадцать похожих на кратеры входных отверстий.

Многократно разветвляясь, тянутся они от камеры к камере. Камер, полусферических подземных комнат, в муравейнике тысячи. Высота их около двадцати сантиметров, длина побольше — сантиметров тридцать. Центральная камера — резиденция муравьиной матки. Она окружена комнатами с расплодом — яйцами и личинками. Но нас интересуют другие, наружные помещения муравейника: в них скрыт секрет листорезов. Сюда тащат носильщики зеленый груз и передают его здесь другим муравьям — самым мелким в муравьиной общине. Те впиваются в обрывки листьев челюстями, теребят их, трясут, разрывают на мелкие кусочки, скребут их, взбивают и укладывают на дно подземелий. Затем удобряют зеленую массу. Каждый муравей берет челюстями и передними лапками щепотку зелени и подносит ее к концу своего брюшка, выделяет капельку экскрементов, смачивает ею зелень и вновь зарывает ее в измельченную листву[15].

Удобрив всю массу, муравьи-садовники бегут за рассадой: приносят из других камер кусочки грибов и засевают ими приготовленный компост.

Вскоре вся масса обработанной листвы покрывается беловатыми и бурыми нитями — гифами — грибов. Теперь у садоводов новая забота: острыми челюстями они прищипывают, подрезают грибную поросль, чтобы не развивались на ней плодовые тела, то есть обыкновенные грибы — шляпки на ножках. Они муравьям не нужны: листорезы выращивают свои особенные плоды, которые нигде, кроме муравейников, не созревают. На концах обкусанных грибных нитей образуются наплывы— богатые белком опухоли; энтомологи называют их муравьиными кольраби. Этими удивительными плодами, которые представляют по сути дела самостоятельно выведенную муравьями пищевую культуру, насекомые питаются сами и кормят личинок.

Если муравьи, хотя бы сутки, не ухаживают за своим садом, он весь зарастает, словно плесенью, воздушным грибным мицелием, кольраби сморщиваются и опадают.

Поэтому муравьи-садоводы ни на минуту не покидают своего хозяйства. Работы у них много.

Кроме удобрения и подрезания, нужно «выполоть» сорняки (несъедобные грибы), отсортировать низкосортную малопродуктивную культуру от первосортной, истощенные грибные гифы — от обильно плодоносящих. Выбракованные кусочки грибницы муравьи уносят в самые дальние помещения и складывают там.

Время от времени, когда почва в грибных камерах истощается, муравьи разводят свои сады на новом месте, на «целине», по другую сторону гнезда, а покинутые камеры забивают землей и отбросами.

Внутри муравейника, главным образом за счет разлагающейся листвы, постоянно поддерживается тепличная атмосфера:' плюс 25 градусов С и 56 процентов относительной влажности, и поэтому, говорит один исследователь, грибные камеры листорезов можно сравнить с идеальным термогигростатом.

Самка за щекой уносит рассаду

Очень сложное у муравьев хозяйство и образцово поставлено производство. Здесь тысячи рабочих: и жнецов, и раздельщиков, и носильщиков, и садовников — и все отлично знают свое дело, никто ничего не забывает, не ленится, не мешкает, не мешает другому. И каждый муравей, как равный, пользуется плодами общего труда.

А начало всему этому муравьиному благоденствию было положено всего лишь одним маленьким существом — одной самкой.

Улетая из родительского гнезда (у муравьиных самок и самцов есть крылья), чтобы основать свое собственное, каждая самка берет в дорогу кусочек грибницы и бережно хранит его. Где же хранит? В специальном кармане, которым предусмотрительная природа наделила ее. На голове у муравья, между ртом и подбородком, есть небольшое углубление, так называемая подротовая сумка, которую называют также и защечным мешком. Рабочий муравей, занимаясь уборкой гнезда, складывает в нее всякий мусор, а самки листорезов уносят в этой сумке кусочек грибницы — рассаду. Кусочек небольшой — вдвое меньше булавочной головки (около 0,6 миллиметра в диаметре), чуть теплющаяся частичка жизни! Но маленькое насекомое не дает ей угаснуть. Из микроскопической крупинки снова разрастается грибной сад.

Вылетая из гнезда в брачный полет, самка совершает достаточно длительную прогулку. Потом покидает самца, летит дальше, находит уединенное место, но вблизи от деревьев, богатых листвой, и начинает рыть в земле ямку — узкую шахту, в которой матка не может развернуться и, вынося на поверхность комочки земли, пятится задом. На дне шахты делает боковой ход, расширяющийся в небольшую камеру. Вход в норку замуровывает и сейчас же в глубине камеры готовит почву для огорода. Затем отрыгивает на нее комочек грибницы, удобряет его по частям, так же как и рабочие муравьи-садоводы, и лишь потом откладывает яйца.

Первое время самка не ест грибов: она питается яйцами, которые сама же отложила, ими кормит и появляющихся на свет личинок. Вместе они съедают около 90 процентов снесенных яиц. Пережеванными яйцами самка даже грибы подкармливает! Между тем сад растет. Через восемь-десять дней после закладки грибница покрывает уже грядку площадью около квадратного сантиметра.

Через два месяца из куколок выходят первые рабочие муравьи и сейчас же принимаются за обработку запущенного самкой сада (она подрезала грибницу только по краям). Освобождают ее и от других забот: от ухода за яйцами, личинками. Все внимание самка обращает теперь на воспроизведение потомства. Снесенных яиц никто больше не ест: все муравьи питаются кольраби, и муравьиная семья быстро растет.

На восьмой-десятый день после своего появления на свет рабочие муравьи вскрывают закупоренный землей наружный ход, и первые отряды заготовителей отправляются в поход за свежей листвой.

Термит разводит грибы

Термиты — самые удивительные создания в этом удивительном мире, так утверждают некоторые их исследователи. Живут они под землей или над землей, но в сооруженных из земли термитниках и галереях, не выносят света; их нежные тела лишены красок, бледны, как призраки. Люди, не сведущие в зоологии, называют термитов «белыми муравьями». Но это не муравьи: совсем особенные насекомые[16], хотя и живут они, подобно муравьям, большими семьями, которые организованностью своей и совершенным разделением труда между членами общины напоминают хорошо устроенные государства.

Термиты — бич тропических стран. В ненасытных желудках «белых муравьев» исчезают тонны строительного дерева. Термиты едят древесину — продукт столь же малопитательный, как и бумага. (Едят, впрочем, и бумагу!)

Как им удается все это переварить?

Ученые, которые занялись исследованием пищеварения термитов, сделали поразительные открытия. Оказалось, что в «животе» у них, в особых карманах и ответвлениях кишечника, обосновался целый мирок микроорганизмов: тут и инфузории, и жгутиконосцы, и бактерии. Более двухсот различных видов простейших животных и растений! Все вместе весят они иногда почти половину термита! Микроорганизмы и переваривают клетчатку в кишечнике у термита (как в бродильном чане!). Превращают ее в сахара, которые усваивает затем организм насекомого.

Если накормить термита пенициллином, то обитатели его кишечника умрут, а потом умрет и термит, но не от пенициллина, а от голода.

Переваривая с помощью микросожителей клетчатку, термит получает в пищу лишь различные углеводы. А какими же путями получает он белок, который ему необходим, как и всякому живому существу?

Разными. Во-первых, кишечник термита частично переваривает, очевидно, своих кормильцев — бактерий и инфузорий, во всяком случае, отмирающий «рабочий персонал» бродильного чана.

Кроме того, среди многочисленных поселенцев кишечника термита обнаружены и чудо-бактерии, способные приготавливать пищу из воздуха — поглощая газообразный азот, они превращают его в белковые соединения. Третий источник пищевого протеина — кожа, шерсть, помет птиц и зверей, трупы насекомых и мертвые термиты, которых жадно поедают термиты живые.

Но этого мало. Ведь община термитов слишком велика.

Чтобы накормить всех и в первую очередь личинок, молодых братьев и сестер, и самку с самцом[17], родоначальников семьи, термиты разводят грибы.

Взрослые термиты — рабочие и солдаты — грибов не едят, однако продукты грибного меню, полупереваренные другими термитами, снабжают и их организм белковой пищей. Ведь все обитатели термитника — и личинки, и рабочие, и солдаты, и самец с самкой — представляют, по сути дела, один… общий кишечник, разделенный лишь в пространстве на отдельные отрезки, заключенные в теле каждого термита. Дело в том, что любой, даже ничтожно малый кусочек пищи не переваривается полностью в кишечнике только одного какого-нибудь термита. Нет! В виде отрыжки, выпота на брюшке и других выделений пища, словно эстафета, передается от одного термита к другому и заканчивает все стадии переваривания не раньше, чем побывает в животе у многих термитов. Поэтому в термитнике нет сытых и голодных, одним обедом здесь насыщаются попеременно все. Здесь даже не чародей может накормить «семью хлебами» тысячи алчущих ртов. Поэтому продукты, поставляемые грибами, достаются в конечном счете всем термитам.

О том, что термиты разводят грибы, ученые узнали на сто лет раньше, чем были исследованы первые грибницы в муравейниках листорезов. Однако грибные сады термитов изучены хуже муравьиных. Термиты ведут более скрытый образ жизни, и за ними труднее наблюдать.

Генри Смитмэн, один из первых исследователей термитов, почти двести лет назад подробно описал гнездо так называемого воинственного термита.

В основании оно округлой формы, кверху заканчивается острым конусом двух-трехметровой высоты. В центре термитника, приблизительно на уровне земли, помещается брачная камера — резиденция «царствующей» четы.

Ее защищают очень толстые стены, пронизанные узкими отверстиями. Ходы ведут в располагающиеся вокруг комнаты с расплодом. Эти комнаты окружены со всех сторон еще одним ярусом сооружений — грибными камерами. Они крупнее всех других помещений — самые маленькие с лесной орех, самые большие с человеческую голову.

Каждую темницу почти до потолка заполняет пористая масса соответственно удобренной[18] и переработанной древесной трухи с переплетающими ее гифами грибов. Многократно ветвясь, гифы образуют на концах веточек вздутия, похожие на кольраби муравьев. Плодовые тела, то есть обычные грибы — шляпки на ножках, вырастают лишь в заброшенных термитниках; в гнездах же полных жизни, рабочие термиты, а особенно молодь, постоянно, как и муравьи-листорезы, подрезают разрастающиеся вверх ветви грибницы.

Самки муравьев-листорезов, улетая из родительского гнезда, прячут «за щекой» грибную рассаду. У термитов нет специальной тары для транспортировки грибов. Как выходят они из положения?

Вопрос этот окончательно не решен. По-видимому, самец и самка (у термитов они вдвоем роют первые галереи нового гнезда) уносят частицы грибницы в своих кишечниках. Возможно также, что споры грибов приносят из леса в гнездо рабочие термиты. В некоторых недавно основанных термитниках ученые не находили грибов, но позднее они разрастались здесь в изобилии.

Жук разводит грибы

Все сорта пищи, которую потребляют на земле живые существа, можно разделить на три большие группы: жиры, белки и углеводы.

Что такое жиры, всем известно. Углеводы, как показывает их название, состоят из углерода, водорода и кислорода и после переваривания распадаются на различные сахара. Белки — очень сложные, содержащие азот органические соединения* Жиры и углеводы — энергетическая база нашего организма. Это горючее, которое потребляет мускульная машина. Белки (и частично жиры) несут конструктивные функции. Они основа жизни, ее носители, материальная база, из белков в основном сложено наше тело. Поэтому ни одно животное в мире, особенно растущее, не может существовать без белковой пищи. Но удивительное дело: науке известно немало видов насекомых и моллюсков, питающихся, казалось бы, исключительно углеводами — клетчаткой древесины. Это термиты, жуки короеды, сверлильщики, древесные осы, корабельные черви и другие пожиратели дерева. Их однообразная и малопитательная диета всегда ставила в тупик биологов. Многие из этих животных с самого рождения питаются лишь клетчаткой и, однако, отлично растут: их тело наращивает белковую массу. Очевидно, есть у этих древоедов какие-то не известные еще нам источники питания. Но какие?

Термиты, например, восполняют белковый дефицит, разводя и поедая грибы.

Когда был установлен этот поразительный факт, ученые, естественно, решили поискать грибные поселения и в жилищах других древоедов.

Тщательно обследовали высверленные в древесине гнезда жуков короедов. Многие натуралисты сочли это обследование пустой тратой времени: даже муравьиное садоводство казалось тогда (да и сейчас!) чудом из чудес, в которое не сразу поверили. А муравьи ведь очень «интеллигентные» насекомые. По сравнению с ними жуки короеды — просто неотесанные увальни. Всю жизнь они тупо грызут древесину, не помышляя ни о каких садах…

Но оказалось — не такие уж они простаки, эти жуки.

Еще в 1836 году натуралист Шмидбергер сообщал, что личинки непарного короеда, небольшого черного жучка (у нас он обитает почти всюду), едят не дерево, а беловатые, похожие на сметану обрастания на стенках ходов, которые матка прогрызла в древесине дуба. Что это за «сметана», Шмидбергер не знал. Позднее установили, что это грибы! Нигде, кроме жилищ короедов, они не растут.

Когда молодые самки короедов, выбрав подходящее дерево, выгрызают под корой ветвистые галереи, на их стенках разрастаются бледные бархотки грибного мицелия. Гифы грибов глубоко проникают в дерево — на пять миллиметров, а на их свободных концах созревают «плоды» — богатые протоплазмой вздутия, похожие на кольраби муравьев.

Однако долго не удавалось установить, как переносит самка короеда грибные «семена» с одного дерева на другое. Лишь недавно, в 1956 году, немецкий исследователь Франко Гросман обнаружил на теле жучка между кольцами хитиновых доспехов маленькие карманчики. Он назвал их грибными депо. Вылетающая из родительского гнезда самка уносит в них микроскопические кусочки грибницы, чтобы посеять ее на новом месте. Особые железы выделяют в набитые грибами карманчики жидкость, богатую белком и жирами. Это питательный бульон, на нем разрастаются грибы, как на агар-агаре в микробиологических лабораториях.

И после того как из семенного депо грибы переселятся на древесину, жук продолжает заботиться о них. Время от времени он проползает через обросшие грибами камеры, смачивая грибные дерновинки выделениями своего тела. Эти выделения действуют на полезные грибы как стимуляторы роста, а на грибы сорные — как ингибиторы[19]. Так, одним и тем же средством жук и с сорняками борется, и посевы удобряет. Самка поддерживает в гнезде необходимую для роста грибов влажность: когда в жилище слишком сухо, она затыкает древесными опилками все входы и выходы; когда влажность превышает норму, разгребает завалы. Если удалить из гнезда самку, грибы вскоре зарастают сорняками и гибнут. Потом гибнут личинки, которые ими питаются.

Благодатная инспекция

Симбиоз с грибами пока удалось обнаружить лишь у нескольких видов короедов. Все они жуки-древесинники: живут не в коре и не в лубе, а в древесине различных деревьев. Однако изучены еще две группы жуков, сожительствующих с грибами. Это ложные короеды и сверлильщики.

Лжекороеды по образу жизни похожи на настоящих короедов, и грибы они разводят точно так же.

Самец у них всегда помогает сайке. Обычно, когда самка грызет дерево, он удаляет, пятясь задом, опилки из гнезда.

Для облегчения этой работы природа наделила жука «тачкой» (энтомологи так и называют это приспособление). Концы его надкрылий лопатообразно расширены, и, загребая опилки, толкают их перед собой, словно совок бульдозера.

У самок лжекороедов тоже есть приспособления для транспортировки груза. Но груз этот не опилки, а грибы. Мамаши-лжекороеды переносят их на голове, в глубоких ямках на лбу или затылке. По краям они окружены «частоколом» из густых щетинок и доверху наполнены кусочками грибницы.

А подруга жука спатидицеруса переносит грибы не только на затылке, но и на челюсти, словно на лопате. Челюсть длинная, с «ложкой» на конце; в ней и лежит грибная рассада. Но из-за этой лопаты — она совсем не к месту здесь — самка не может грызть дерево. Ходы — под корой буравит самец, а ее дело — переносить и разводить грибы.

Самки кожистокрылых сверлильщиков устроились лучше. Отложив яйца на срубленном, но еще полном соков дереве или пнё (обычно березовом), они ничего больше не делают и спокойно умирают. Личинки, выйдя из яиц, сами сверлят норки в древесине, и вскоре стены их жилища покрываются на всем протяжении от входа до внутренних покоев белоснежными «обоями». Это разрослись грибы. Но как попали они сюда? Самка ведь даже и не приближалась ко входу в их обиталище.

Оказывается, яйца были «заражены» грибными спорами. Карманы на конце брюшка лжекороеда, близ яйцеклада, до отказа набиты семенами грибов. Особые мышцы выдавливают из депо очередную порцию спор. По бороздке на яйцекладе скатываются они к его концу, а оттуда — на каждое яичко, отложенное самкой. Личинки, появляясь на свет, не сразу покидают оболочки яиц. Извиваясь и кувыркаясь в слизи, обильно наполняющей скорлупки, они покрываются спороносной «смазкой», а потом, проползая в дырки, высверленные в дереве, переносят эту смазку на стенки жилища.

Все лето личинки питаются грибами из домашних теплиц, а поздней осенью закупоривают входные отверстия в гнездо древесными опилками и перезимовывают под корой.

Личинки утепляют также часть грибницы в глубине ходов — исследователи находили здесь на стенках камер «замазку» из опилок (толщиной иногда до 0,2 миллиметра), прикрывавшую грибницу. Под ней сохраняются до следующей весны семена грибов.

Комар-садовод

Теперь, чтобы заполнить последним экспонатом нашу коллекцию грибников, познакомимся еще с одним оригиналом из мира насекомых. Речь идет о комаре, но не простом, а о комаре — большом любителе грибов. Личинки этого комара живут в галлах растений.

Это симбиоз сразу трех организмов: растения-хозяина, которое образует галлы — опухолевидные наросты на своих листьях, стеблях или цветах; насекомого, вызывающего (каким образом — не всегда ясно) образование этих наростов, и низших грибов, поселяющихся вместе с насекомыми в галлах.

Грибы покрывают бархатной дерновиной внутреннюю поверхность галла. Они питаются соками растения, и сами дают пищу комариному потомству.

Если личинка гибнет или, закончив превращение, улетает из галла, то гриб сбрасывает четковидные кольраби, без меры разрастается, загнивает и вскоре гибнет. Каким-то образом, очевидно с помощью выделений, личинка производит «культивацию» своего огорода.

Союз грибов и животных распространен в природе, конечно, гораздо шире, чем нам сейчас известно.

Дальнейшие исследования удивительного симбиоза, бесспорно, подтвердят это,

Игорь Акимушкин

Рифы, мели

и ураганы в космосе

Если верить писателям-фантастам, отправившим в космос десятки и сотни экспедиций на межпланетных, межзвездных и даже межгалактических кораблях, то главное, что для этого нужно — достаточно мощные двигатели. Фантастов не смущает, что подходящих двигателей пока нет: они «изобретают» их сами. Некоторые, впрочем, находят еще более простой путь. В одном из американских научно-фантастических рассказов герои улетают в космос на звездолете, который буквально свалился с неба: брошенный таинственным экипажем, на Земле совершил автоматическую посадку «ничей» космический корабль. На нем были установлены мощные фотонные двигатели. Управлять таким звездолетом оказалось проще пареной репы; и вот счастливцы, первыми обнаружившие, что у корабля нет хозяев, беззаботно отправляются в сверхдалекое путешествие. Как вы думаете, далеко ли они могли улететь? Думается, что недалеко. И вот почему.

Что стоит современный трансокеанский лайнер в руках людей, которые не имеют ни малейшего представления о навигации, о прибрежных рифах и мелях, о ветрах и ураганах — словом, о множестве вещей, которые должны знать мореплаватели? А ведь именно в таком положении очутились бы герои рассказа, автор которого, по-видимому, совершенно не представляет трудностей космических рейсов.

Да, для полетов в космос мощные двигатели нужны. Однако запуски искусственных спутников и космических ракет показали, что не менее важны и лоции космоса — подробные карты «рифов», «мелей» и прочих опасных мест. А их в космическом пространстве немало.

«Прибрежные рифы»

15 мая 1958 года вышел на орбиту третий советский спутник. Среди научной аппаратуры, установленной на нем, были и приборы для регистрации космических лучей. Обработав результаты измерений, сделанные этими приборами, ученые пришли к поразительному выводу. Он заставил в корне изменить прежние представления о космическом пространстве вблизи Земли. Оказалось, что наша планета окружена радиационным поясом — кольцевидным облаком заряженных частиц: электронов и протонов. Плотность частиц в радиационном поясе в сотни и тысячи раз выше, чем в потоке «обычных» космических лучей. Только теперь ученым стало ясно, почему радиационный пояс не был обнаружен приборами, установленными на первом и втором спутнике: счетчики космических частиц не успевали считать, захлебывались и выходили из строя.

Позднее было обнаружено, что радиационных поясов у нашей планеты целых три. Нижний начинается на высотах около 500 километров и кончается примерно на высоте 6000 километров. Второй — от 14–15 тысяч километров до 30–40 тысяч километров. И, наконец, третий пояс расположен примерно в 100 тысячах километров от Земли. Его удалось обнаружить лишь при дальних рейсах в космос, в частности, приборами Советской автоматической межпланетной станции, посланной к Венере.

Зоны радиации по соседству с Землей — вещь довольно неприятная. За время, пока космический корабль с экипажем будет проходить через эти зоны, люди получат 5—10 условных единиц облучения. Это превышает допустимую для человека дозу. Как же быть?

Ученые принялись изучать «географию» радиационных поясов. Оказалось, что эти поясы окружают нашу планету совсем не так, как кожура апельсин. В радиационных поясах есть два «окна»: над Северным и Южным полюсами Земли. Эти окна-коридоры достаточно широки, чтобы космический корабль мог свободно пройти через них, не подвергаясь опасному излучению. Правда, так может быть не всегда.

В июле 1959 года на Солнце произошли мощные взрывы. Гигантский ливень заряженных частиц обрушился на земной шар. Несколько дней бездействовали радиостанции дальней связи. Пространство вокруг Солнца в эти дни было заполнено плотными облаками радиации. При этом были закрыты и проходы в радиационных поясах. Еще одно предостережение штурманам будущих космических лайнеров! Но и здесь можно найти выход: ведь «погоду» на Солнце можно предсказывать заранее. Это позволит знать дни, когда вероятность внезапных вспышек на Солнце будет ничтожно малой. Эти дни и будут наиболее подходящими для стартов космических кораблей.

Разумеется, ни о радиационных поясах, ни о повышении радиации вокруг Земли при вспышках на Солнце в «доспутниковую» эпоху никто и не подозревал. А сейчас знать об этом необходимо: траектории космических кораблей с экипажем на борту должны быть проложены с учетом «карт» радиационных зон и прогнозов солнечной «погоды».

«Мели» в космическом океане

Итак, благополучно пройдя по коридору через радиационные зоны, космический корабль начинает все больше удаляться от Земли. Думаете, теперь все опасности позади?

Зная количество метеорной пыли, выпадающей на поверхность нашей планеты, ученые рассчитали, что за десять лет полета космический корабль встретит лишь несколько миллиграммов крошечных метеоритов. Это в среднем. Правда, было известно, что в космическом пространстве существуют так называемые метеорные потоки. Они представляют собой рои пылинок и мелких камешков. Ясно, что в «струе» метеорного потока средние цифры плотности метеорных тел недействительны. Однако астрономы утешали, что траектории метеорных потоков можно довольно точно определить и нанести на карты.

Каждый поток — это рой метеорных тел, в большинстве крошечных, которые вращаются вокруг Солнца по близким друг к другу орбитам. Увидеть такие крошечные тела в телескоп невозможно: слишком уж они малы. Мы узнаем о их существовании только в тот момент, когда они вспыхивают, влетев в атмосферу Земли. А как быть с потоками, орбиты которых проходят далеко от нашей планеты? Их придется отыскивать в просторах космоса при помощи радиолокаторов или даже оптических локаторов — лазеров. Отыскивать, чтобы нанести эти орбиты на карты космоса.

Любопытные расчеты проделал недавно советский ученый П. Маковецкий. Из них следует, что сила притяжения планет может фокусировать метеорные потоки в веретенообразные жгуты. Концентрация метеорных тел по оси такого жгута в миллионы раз больше, чем средняя концентрация их в околосолнечном пространстве. Даже на расстоянии в тысячу километров от оси она почти в тридцать раз больше средней величины. Расчеты Маковецкого показывают, что для космического корабля оказаться у оси такого жгута означает примерно то же самое, что попасть под прицельный огонь крупнокалиберного пулемета.

Будущие космонавты обязательно должны знать, где и когда возникают опасные сгущения метеорных частиц. Траекторию корабля следует прокладывать так, чтобы эти «мели» в космосе оставались в стороне. Астрономам известны основные потоки, пересекающие орбиту Земли, известны дни, когда Земля пересекает их, и направления, в которых они движутся. Поэтому рассчитать опасные для космических кораблей зоны в окрестностях Земли и нанести их на карты не представит особого труда.

Нужно помнить, однако, что такие сгущения метеорных частиц могут существовать не только вблизи нашей планеты, но и вблизи Луны, и других крупных тел Солнечной системы. В будущем их все придется нанести на карты космоса. С учетом этих зон будут выбираться безопасные траектории для космических кораблей.

Луны-невидимки

Как вы думаете, сколько у Земли естественных спутников? Только Луна? Оказывается нет. Недавно польский астроном Казимир Кордылевский обнаружил у нашей планеты еще два спутника. По размерам они не уступают земному шару. Правда, их масса… Но лучше рассказать об этом по порядку.

История открытия этих спутников уводит нас в XVIII век. Французский математик Лагранж рассчитал в 1772 году, что если вблизи двух массивных небесных тел окажется небольшое метеорное тело, то при определенных условиях оно будет захвачено ими и навсегда останется неподалеку от них. Для этого нужно, чтобы центры масс небесных тел и метеорного расположились в вершинах равностороннего треугольника. Этот треугольник будет довольно устойчив. В системе Земля — Луна есть пять особых точек, где могут задерживаться метеорные тела. Астрономы называют их точками либрации.

Однако тщательные расчеты показали, что в трех либрациониых точках из пяти метеорные тела будут находиться в состоянии неустойчивого равновесия. Эти точки можно сравнить с небольшими холмиками на ровной лужайке. Катаясь по траве, мяч может оказаться на вершине такого холмика. Однако вероятность, что он остановится как раз на вершине и останется лежать там, очень мала. Зато две другие либрационные точки напоминают своего рода лунки: попав в них, мяч уже вряд ли выкатится оттуда.

Долгое время казалось, что расчеты Лагранжа имеют лишь теоретический интерес. Но вот астрономы открыли группу астероидов, которые вместе с Солнцем и Юпитером образуют пра-вильные треугольники. Однако обнаружить метеорные скопления в лунках системы Земля Луна не удавалось. Астрономы пришли к выводу, что, вероятно, лунки эти неглубокие, и метеорные тела, попав в них, сразу же выкатываются оттуда.

Польскому ученому Кордылевскому эти доводы показались, однако, не очень убедительными. Свыше десяти лет вел он наблюдения за подозрительными точками. Увы, безрезультатно: лунки казались пустыми. Тогда астроном предположил, что в них может находиться скопление из мельчайших пылинок. Оно должно было выглядеть как слабо светящееся пятнышко. Парадоксально, что это пятнышко нельзя разглядеть даже в самый мощный телескоп (он позволяет различить подробности, но не дает картины слабо светящихся протяженных объектов), но зато можно увидеть… невооруженным глазом. Впервые это удалось Кордылевскому в 1956 году.

Вести за пылевым облаком наблюдения было нелегко. В средних широтах его можно видеть только шесть дней (вернее, ночей) в году. Разумеется, если небо в это время не закрыто тучами.

Почти пять лет Кордылевский безуспешно пытался сфотографировать пылевой спутник Земли. Видел он его неоднократно, но запечатлеть на пленку никак не удавалось. Дело в том, что глаз человека значительно превосходит по чувствительности объектив фотоаппарата. Но, в конце концов, в марте 4961 года обычной лейкой с просветленной оптикой и пленкой повышенной чувствительности ученый смог получить желанные снимки. Среди астрономов всего мира они произвели сенсацию.

Как показали расчеты, диаметр пылевого спутника равен примерно диаметру Земли. Но масса спутника ничтожна. По мнению Кордылевского, на один кубический километр пылевого облака приходится всего лишь одна пылинка. Если принять, что средняя масса пылинки составляет пять миллиграммов, то общая масса спутника-невидимки равняется шести с половиной тысячам тонн. Не исключено, однако, что среди крошечных пылинок могут встречаться и небольшие камешки или даже камни.

В январе 1962 года польскому астроному удалось сфотографировать и второй пылевой спутник. Интересно, что, как и первый, он состоит из двух отдельных облаков, разделенных отчетливым промежутком. Почему? — на этот вопрос ученые пока не могут ответить.

Открытие пылевых облаков дает возможность нанести на карту ближнего космоса две опасные «мели». Плохо пришлось бы космическому кораблю, влетевшему в такое облако!

По-видимому, точно такие же «мели» существуют и вблизи других планет, имеющих массивные спутники. Чтобы обеспечить безопасность космических трасс, все эти «мели» обязательно должны быть отмечены в космической лоции.

«Ураганы» в просторах космоса

Ясной ночью в созвездии Тельца можно рассмотреть небольшое светящееся пятнышко. По форме оно немного напоминает краба. Астрономы называют этот небесный объект Крабовидной туманностью. Она представляет собой облако светящегося газа, которое расширяется во все стороны с ошеломляющей скоростью 1300 километров в секунду. Сравнивая фотографию, сделанную несколько десятков лет назад, с той, что получена только-только, можно заметить, что Крабовидная туманность растет прямо на глазах. Если заснять этот процесс на кинопленку и пустить пленку в обратную сторону, можно было бы увидеть, как туманность уменьшается и уменьшается в размерах, становясь… Чем становясь?

В старинных китайских летописях есть сообщение, что 4 июля 1054 года в районе созвездия Тельца вспыхнула звезда, которая долгое время была самым ярким объектом на небе после Солнца и Луны. 1054 год — год рождения Крабовидной туманности. Ее породил чудовищный взрыв. Взорвалась звезда.

Астрономы называют такие явления вспышками сверхновых звезд. Название, правда, не совсем удачное. Вот откуда оно появилось. Нередко слабо светящаяся звезда вдруг увеличивает свою яркость в десятки и сотни тысяч раз. Такую звезду именуют после взрыва новой. Есть, однако, звезды, которые неожиданно становятся ярче обычного в миллиарды и десятки миллиардов раз. Чтобы подчеркнуть масштабы взрыва, такие звезды называют сверхновыми.

Вспышка сверхновой звезды — весьма редкое событие. После взрыва, породившего Крабовидную туманность, вспышки сверхновых звезд в нашей звездной системе наблюдались только два раза.

Как полагают ученые, при взрыве звезды в пространство выбрасывается значительная часть ее массы. Отчего происходят такие взрывы — ученые пока не знают. И хотя межгалактические перелеты еще не стоят на повестке дня (их описывают разве только в произведениях писателей-фантастов!), в будущем, вероятно, придется считаться с возможностью оказаться в районе, где незадолго до этого произошел взрыв сверхновой. По-видимому, даже для звездолетов будущего попасть в такой космический «тайфун» будет довольно неприятно.

Магнитные «смерчи»

Стремительный вихрь газов, выброшенных в пространство при вспышке сверхновой звезды, — не единственное последствие этого чудовищного катаклизма. В потоках газа образуются завихрения и воронки, которые тянутся на расстояние в десятки и сотни световых лет. При движении заряженных частиц, скажем электронов, в этих вихрях должны возникать сильные магнитные поля. Они образуют сети, в которых станут запутываться все новые и новые заряженные частицы. Разгоняясь вдоль силовых линий магнитных полей, электроны приобретут громадную энергию. Любопытно, что, по расчетам, выполненным советскими учеными Гинзбургом и Шкловским, эта энергия примерно соответствует энергии частиц в потоках космических лучей!

Это говорит о том, что вероятно колыбель космических лучей — газовые туманности и порожденные ими межзвездные магнитные поля. Именно в них заряженные частицы приобретают огромную энергию.

Стоит отметить, что если в среднем плотность частиц в космических лучах постоянна, то в туманностях она может быть значительно более высокой. И это тоже надо иметь в виду штурманам будущих звездолетов.

Да и с магнитными полями в межзвездном газе, по-видимому, придется считаться. Вспомните школьный курс физики: что произойдет, если в магнитном поле перемещать проводник тока, например металлический предмет? Верно, в нем возникнет электрический ток. Сила тока будет зависеть от напряженности поля и скорости движения проводника в нем.

Что-то в этом роде произойдет и с космическим кораблем, когда он на большой скорости станет пронизывать межзвездное магнитное поле: в металлическом корпусе возникнет электрический ток. Сила этого тока может быть столь значительной, что звездолет просто сгорит, как сгорает нить лампочки, если включить ее на большее напряжение, чем то, на которое она рассчитана. И с этой опасностью также нужно будет считаться.

Не следует думать, что магнитные поля «плавают» только между звездами. Есть они и в околосолнечном пространстве. Во время мощных взрывов на Солнце в окружающее пространство выбрасываются огромные количества заряженных частиц. Они порождают магнитные поля. К Земле такие поля приблизиться не могут: мешает магнитное поле нашей планеты. А вот в пространстве между планетами нашей системы и Солнцем магнитные «смерчи» не такая уж редкость. Недавно американские астрономы из обсерватории Маунт Паломар отметили любопытное явление: столкновение кометы с магнитным полем, выброшенным Солнцем. Для кометы эта встреча окончилась прискорбно — она лишилась большей части своего хвоста!

Космос ждет исследователей

Осенью 1962 года ученые отмечали окончание первой космической пятилетки. Немало «рифов», «мелей» и «штормовых районов» было нанесено на карты космоса за эти пять лет. Однако составление космической лоции только начинается. Нужно «заприходовать» все астероиды, метеорные потоки, искусственные и естественные спутники, плавающие магнитные поля, пылевые облака, радиационные зоны и кометы.

Кстати, о кометах. Недавно была высказана гипотеза, что ядра комет состоят из льда и углеводородов, которые находятся в виде так называемых свободных радикалов — очень активных в химическом отношении обломков молекул. Предполагается даже, что грандиозный взрыв при падении Тунгусского метеорита был вызван вовсе не метеоритом, а ядром кометы, состоявшим из свободных радикалов. Если эта гипотеза подтвердится, снова придется многое пересматривать. С одной стороны, это будет означать, что к кометам лучше не приближаться. Но с другой — ядра комет можно использовать для заправки космических кораблей даровым горючим. Превосходным горючим, которого в межпланетном пространстве сколько угодно…

Десятки искусственных спутников кружатся сейчас вокруг земного шара. На них установлены приборы, при помощи которых ученые находят вблизи нашей планеты «прибрежные рифы». Начато подробное изучение и межпланетного пространства: космические корабли-лаборатории провели предварительную разведку подступов к Марсу, Венере и Луне.

Все это — только начало. Немало открытий предстоит еще сделать, немало тайн разгадать. Космос ждет исследователей.

В. Ковалевский

В стране тенггеризов

Если открыть третий том индонезийской энциклопедии на 1331 странице, то в правом нижнем углу вы увидите слово «Тенггер». Пояснение к этому слову гласит: «Горная страна на востоке острова Явы, высота 3–5 тыс. м над уровнем моря, население около 300 тыс. человек». Одна сухая, лаконичная фраза. Да это и не удивительно. Даже в самой Индонезии далеко не все знают об этой высокогорной стране, раскинувшейся в горах Восточной Явы, в труднодоступной местности, куда из ближайшего населенного пункта, лежащего в низине, нужно добираться не менее трех суток пешком и на лошадях. Еще меньше известно о тенггеризах — одной из малоисследованных народностей Индонезии.

Тенггер — это обширное горное плато вулканического происхождения, напоминающее дно высохшего моря[20], в самом центре которого высится вулкан — Маунт Бромо, а неподалеку от него расположено несколько горных вершин меньшего размера.

Несмотря на относительную близость этого района к давно освоенным и хорошо изученным более низменным областям Восточной Явы, сведения о жизни, нравах и обычаях тенггеризов крайне скудны. Наиболее интересные и ценные сведения о тенггеризах можно почерпнуть из их старинных преданий и легенд.

Вот, например, как рассказывает легенда о происхождении тенггеризов: когда-то, давным-давно, в эту дикую местность забрел во время охоты сын султана Бантама[21] по имени Киаи Тегер. Суровое величие этой страны так очаровало его, что он решил остаться здесь навсегда. Вскоре он женился на женщине по имени Ниаи Антенг. Их союз, по преданию, и положил начало новой народности, а само название ее — тенггеризы — произошло от сложения последних слогов их имен (Тенг — Гер).

Любопытно рассказывает легенда и о происхождении самой страны тенггеризов, пытаясь по-своему объяснить своеобразие ее рельефа. По этому преданию, когда-то здесь была красивая и богатая горная страна, которую населяли счастливые жизнерадостные люди. Но неожиданно пришла беда: к одной девушке посватался злой великан. Она не посмела открыто отказать ему и обещала выйти за него замуж, если он сумеет за одну ночь превратить всю страну в море. Как только зашло солнце, великан взял в руки скорлупу от кокосового ореха и принялся за работу. Когда девушка увидела, что работа движется к концу, она пошла на хитрость: разбудила всех петухов в округе, и они принялись громко кричать. Великан подумал, что уже наступило утро, бросил работу и убежал. Огромное плато, на котором сейчас живут тенггеризы — результат его неудачного сватовства. А на том месте, куда он бросил скорлупу, возвышается гора Маунт Боток, что в переводе означает гора Скорлупка. Она действительно немного напоминает скорлупу кокосового ореха.

Так говорится в легенде. На самом деле первые достоверные сведения о тенггеризах относятся к началу XV века, когда Ява находилась под властью пришельцев из Индии.

В деревне Воногири была найдена медная пластинка, датированная 1405 годом. На ней содержалось распоряжение индийского князька, захватившего эту часть острова, об освобождении местных жителей от уплаты определенных налогов на том основании, что они являются слугами святого Маунт Бромо[22]. Вероятно, тенггеризы рассматривались тогда как некая религиозная секта.

Тенггеризы ведут простую здоровую жизнь. Живут они в деревнях, иногда довольно больших (до ста домов). Дома — деревянные, почти лишенные каких-либо украшений. Единственно, что их украшает — круг, крест или прямая черная линия, нарисованные на фасаде.

Внутреннее убранство дома просто: стол, покрытый красивым покрывалом, несколько деревянных стульев. Главное в доме — это кухня с ее домашним очагом — паваном. Здесь, вокруг павана, по вечерам собирается вся семья; здесь же принимают близких гостей. Амбены бамбуковые сиденья, расположенные вокруг него, на ночь превращаются в постель. Под крышей кухни хранятся овощи, и дым, выходящий из павана, предохраняет их от порчи.

Рядом с домом расположен деревянный помост для сушки маиса — основного продукта питания тенггеризов. Поэтому достаточно лишь беглого взгляда, чтобы определить степень зажиточности жителя деревни.

Основное занятие жителей — овощеводство. Существует тенггеризская легенда, рассказывающая о том, как одна женщина по имени Супарба получила во сне от богов два зернышка: красное и белое, а муж ее в это же время услышал слова: «Посади эти зерна в землю, и ты и весь твой народ всегда будете сыты, только не вздумай сажать на своей земле рис[23], если не хочешь, чтобы боги покарали тебя». По преданию, это были зерна маиса и гороха. И действительно, эти культуры получили большое распространение, риса же нет совершенно (разумеется, не из-за страха перед пророчеством, а просто потому, что рис не может расти на такой высоте). Нужно сказать, что в выращивании бобовых тенггеризы добились значительных успехов.

Своеобразное географическое положение Тенггера позволяет предположить, что религия тенггеризов мало изменилась на протяжении пяти с лишним столетий. Сами тенггеризы называют себя буддистами. На самом же деле их религия представляет собой своеобразное сочетание первобытного анимизма с индуистскими религиозными верованиями. Это становится еще более очевидным, если ознакомиться с религиозными праздниками тенггеризов.

Главным богом тенггеризов считается бог огня — Бромо. Культ Бромо связан с существованием вулкана Маунт Бромо, расположенного в самом центре Тенггера. В памяти местных жителей еще сохранилось воспоминание о последнем сильном извержении вулкана в 1842 году. Не удивительно, что вулкан считается обителью богов, и даже покойников тенггеризы хоронят так, чтобы они лежали головой к вулкану.

Важнейшим религиозным праздником считается праздник Насада, посвященный богу Бромо. Подготовка к празднику начинается накануне вечером. Из окрестных деревень выходят торжественные процессии. Освещая себе путь свечами и факелами, они медленно движутся по направлению к вулкану. Это очень красивое и величественное зрелище. Повсюду мелькают огоньки, которые потом вытягиваются в колеблющиеся дрожащие цепочки. Если посмотреть на Тенггер в это время с самолета, то они похожи на светящиеся щупальца огромного спрута, головой которого будет вулкан Маунт Бромо.

В руках тенггеризы несут длинные бамбуковые шесты, на которых подвешены дары: мешочки с рисом, орехами, фрукты, овощи, цветы. Во главе каждой процессии идет дукун — тенггеризский священнослужитель. Ночью эти процессии располагаются на вершинах, окружающих Маунт Бромо, и разводят там костры для того, чтобы дымом известить богов о своем приближении.

Утром вереницы людей начинают медленное восхождение на вулкан. Достигнув вершины, все располагаются полукругом и после краткой молитвы бросают принесенные с собой дары в кратер.

Любопытно, что незадолго до начала жертвоприношения наиболее бедные жители незаметно забираются на вершину с другой стороны и на несколько метров спускаются в кратер. Когда начинается жертвоприношение, то наиболее ценные дары они забирают себе. Разумеется, это делается с ведома дукуна. Считается, что таким образом боги помогают бедным и обездоленным.

Испросив себе милость богов, процессия начинает спуск. Дальше праздник продолжается уже в деревне. У домашних алтарей приносятся подношения предкам. Мужчины и женщины в праздничных одеждах собираются в центре деревни. Здесь устраивается подобие хоровода, поются шуточные импровизации, проводятся соревнования певцов, плясунов. Женщины готовят различные вкусные блюда. Дукун заранее распределяет расходы по празднику между жителями деревни в зависимости от их благосостояния. Но вот праздники кончаются, и тенггеризы возвращаются к повседневной будничной жизни, к работе.

Современная жизнь все решительнее вторгается в патриархальный быт тенггеризов. Рушатся старые устои. Сейчас в деревне Воногири, административном центре тенггеризов, организованы первые кооперативы, такие, например, как кооператив по производству древесного угля. Члены кооператива на скопленные деньги купили автомашину для транспортировки овощей и теперь налаживают снабжение овощами ближайших населенных пунктов, расположенных в низине. Недавно в жизни тенггеризов произошло важное событие — открылась первая школа.

Индонезийское правительство многое делает для развития национальных меньшинств страны, стремясь сплотить все народы, населяющие Индонезию, в единую дружную семью. Недаром на гербе Республики Индонезии вытеснены слова: «Единство в многообразии». Можно не сомневаться, что народ Тенггера займет свое достойное место среди ста с лишним других народностей Индонезии.

Л. Новиков

Остров исторических загадок

«Остров есть Крит посреди виноцветного моря,

прекрасный,

Тучный, отвсюду объятый водами, людьми

изобильный;

Там девяносто они городов населяют

великих.

Разные слышатся там языки: там

находишь ахеян

С первоплеменной породой воинственных

критян; киконы

Там обитают, дорийцы кудрявые, племя

пеласгов,

В городе Кноссе живущих…»

(«Одиссея», песнь XIX; перев» В. Л. Жуковского)

Много мифов и легенд связывали древние греки с островом Крит. Молва о нем не умолкала даже во времена Гомера (IX век до н. э.) и позже, когда остров уже не играл видной роли. Еще с тех времен ходит по свету легенда о том, что на Крите жил сам глава греческого пантеона Зевс и спасенный им от преследований богов прославленный Дедал, чьи легендарные крылья подняли его вместе с сыном Икаром в небо.

Столицей Крита в древности был Кносс, расположенный на северном берегу острова. А правил Кноссом, как гласят предания,‘справедливейший из справедливых царь Минос, сын Зевса и Европы. Минос был властелином обширной морской державы. Её владения распространялись не только на все острова Эгейского моря, но и на некоторые материковые области Греции, Малой Азии и Сицилии.

Сохранились предания и о царе Радаманте, не менее справедливом, чем его брат Минос. За это он, если следовать мифам, был перенесен богами в «рай земной» — на Елисейские поля островов Блаженных (отождествленных потом с Канарскими островами). Сказочно быстрыми кораблями, на которых он плыл, управляли феакийцы, темнокожие мореплаватели, жившие на одном из дальних островов Атлантического океана Схерии. В названии этого древнего острова некоторые исследователи прошлого видели загадочную Атлантиду, о которой в свое время сообщил известный древний философ Платон.

Много и других любопытных легенд и мифов древние греки связывали с Критом. Тут и миф о Минотавре, полубыке-получеловеке, чудовище, требовавшем человеческих жертв, и о клубке ниток дочери Миноса Ариадны, с помощью которого афинский герой Тесей проник в лабиринт, где жил Минотавр, и убил его, и многие другие.

Однако ни мифы, ни письменные источники античной Греции, раскрывавшие нам до самого недавнего времени роль Крита, не соответствуют тому, что становится известным сейчас. Еще до начала нашего столетия никто даже не подозревал, что наши познания о Крите — лишь слабое отражение былой славы одной из блестящих и утонченных цивилизаций Европы, могущественнейшего государства^ достигшего высшей точки своего расцвета между 2500 и 1500 годами и окончательно «угасшего около XII века до нашей эры после нескольких катастроф, в том числе и нашествия варварских дорийских племен с материка.

Открытием остатков этой, еще во многом загадочной цивилизации, человечество обязано английскому археологу Артуру Эвансу, давно «присматривавшемуся» к критским древностям. Его исследования начались с того, что в 1900 году он купил участок земли, на котором, как потом выяснилось, некогда был город Кносс. Эванс начал там планомерные раскопки, продолжавшиеся несколько лет. К сожалению, из-за двух мировых войн масштабы раскопок сильно сократились, а вандализм германских фашистов, на короткое время захвативших Крит, привел к гибели многого из того, что было тщательно собрано археологами и помещено в музеях острова.

После Эванса раскопки в разных местах острова производили и другие археологи. Так, итальянцам удалось открыть на южном берегу острова второй по величине город древнего Крита — Фест. Памятники крито-эгейской культуры были обнаружены и на других островах Эгейского моря, особенно на Милосе, где, кстати говоря, была найдена знаменитая статуя богини Афродиты («Венера Милосская»), ныне хранящаяся в Луврском музее.

Изделия критского происхождения находили во многих местах далеко от самого острова, в том числе в странах Месопотамии, на юге России, в Испании и даже в Англии, на Канарских островах и в Индии.

Для этой древней культуры Эванс предложил наименование минойской, по имени царя Крита Миноса. Сейчас минойская культура довольно хорошо изучена; приблизительно определена и ее хронология’ Следует, однако, оговориться, что применяемая ныне хронология основана не на радиоуглеродном методе, а на сравнительных данных, полученных при изучении привозных изделий (главным образом египетских), найденных при раскопках на Крите. Но так как не для всех этапов истории Крита такие находки известны и не всегда удается достаточно точно их датировать, то в существующей ныне хронологии Крита имеется некоторый элемент неопределенности и даже произвольности, особенно для наиболее древних периодов истории острова.

Крит, по-видимому, был давно заселен каким-то народом мореплавателей, принесших с собой неолитическую культуру (полированные каменные изделия). По толщине слоя культурных остатков Эванс относит эти древнейшие поселения к 8000 году до нашей эры. Известный археолог по Криту Пендлбери считает эту цифру весьма завышенной и относит их к 6700 году до нашей эры. Напомним, что приблизительно к тому же времени относятся свайные постройки на озерах Швейцарии и древнейшее поселение городского типа у Иерихона (Палестина), датированные по радиоуглеродному методу. Примечательно также то обстоятельство, что неолитические обитатели Крита не селились вблизи берегов, а прятались в глубине острова, в пещерах. Создается впечатление, что они ожидали нашествия каких-то нежелательных пришельцев с моря.

Собственно минойская культура, уже связанная с проникновением на остров металлов (в первую очередь меди), возникает где-то около начала четвертого тысячелетия до нашей эры. Последующие этапы исторического развития минойской цивилизации, по предложению Эванса, обычно разделяют на три периода: древнеминойский (ДМ), среднеминойский (СМ) и позднеминойский (ПМ). Каждый из них, в свою очередь, подразделяется на три этапа (I, II, III). Приводим сведения о приблизительной хронологии этих периодов, которые даны в округленных цифрах, годы — до нашей эры:

ДМ I+ ДМ II=3000–2400

ДМ III=2400–2100

CМ I+СМ II=2100–1800

CМ III=1800–1600

ПМ I+ПМ II=1600–1450

ПМ III=1450 —1200

Есть предположение, что еще в неолите критяне имели довольно развитые связи и плавали в Египет. К такому заключению пришел известный египтолог Флиндерс Петри, указывавший на некоторые любопытные факты? Так, в додинастическую эпоху (предшествовавшую объединению Египта в единое государство), то есть что-то около четвертого тысячелетия до нашей эры, в Египте для полировки каменных изделий несомненно применяли наждак, который привозился с островов Эгейского моря, ибо своего наждака в Египте не было. Еще раньше с острова Милос поступал в Египет обсидиан. И наждак, и обсидиан могли быть получены лишь в результате морской торговли. Вообще на протяжении всей истории минойский Крит имел торговые и политические связи с Египтом. В свое время Эванс выдвинул даже гипотезу, что минойская цивилизация на Крите была создана древними египтянами, бежавшими в четвертом тысячелетии до нашей эры из дельты Нила после завоевания Сансского царства Нижнего Египта первым легендарным фараоном Миной, объединившим Верхний и Нижний Египет в единое государство. Бросается в глаза удивительное совпадение имен обоих царей: Мины — фараона Древнего Египта и Миноса — царя Крита.

В первой половине древнеминойского периода на Крите появляются медные изделия, а также зачатки иероглифической письменности. Несомненно, что одновременно становятся известными также и благородные металлы золото и серебро. Весьма примечательна находка мелкозубой медной пилы. Вспомним, что с именем мифического умельца и искусника Дедала также связывается изобретение пилы.

Что же касается внешних сношений, то несомненны обширные торговые связи с Древним Египтом времен первых династий. Можно предполагать, что давно были установлены связи с Ливией (Северной Африкой) и что на Крит прибывали ливийские поселенцы. Наиболее любопытна находка в Кноссе чаши из липарита, минерала, встречающегося только на Липарских островах. Это говорит о том, что в самом начале третьего тысячелетия до нашей эры минойским критянам уже хорошо был известен путь в Сицилию и дальше.

Проведенный же нами анализ мифа об аргонавтах в связи с историей тектонических движений в южной части Черного моря и проливов показывает, что экспедиция на легендарном корабле «Арго» являлась не греческой и даже не микенской, а минойской и относится к грани между четвертым и третьим тысячелетиями до нашей эры, когда существовал значительный перепад уровней Черного и Эгейского морей. Босфор тогда был еще мелководен, и вода из Черного моря стекала через Мраморное море и реку Геллеспонт (на месте современных Дарданелл) в Эгейское море. Сильное противотечение и скалы у входа в Босфор со стороны Черного моря, о которые разбивались корабли древних мореплавателей, создали легенду о Симплегадах. После сильных тектонических движений в этих местах, происшедших, как предполагает известный советский геолог Н. М. Страхов, около 3000 лет до нашей эры, мелководье у Босфора исчезло, стали не опасными и скалы Симплегад. Этим временем и датируется путь корабля «Арго» через Босфор в Черное море. Туда они прошли, когда Симплегады еще были опасны, а обратно вернулись уже после того, как Босфор принял современный вид. Остальные же части мифа об аргонавтах, как полагают некоторые исследователи, были введены значительно позже, уже после троянской войны (датируемой XII веком до нашей эры). Интересно, что в так называемой трипольской культуре, датируемой третьим тысячелетием до нашей эры, впервые обнаруженной у Триполья (к югу от Киева), усматривается некоторое влияние минойской культуры.

Исследования последних десятилетий показали, что минойское влияние и торговые связи простирались также далеко на запад, за Сицилию. Хенниг, в согласии с Фимменом, Квирингом и другими учеными, считает, что торговые связи Крита были уже достаточно широки около 2900 года до нашей эры. Несколько позже, около 2800 года до нашей эры, критяне проникают в Испанию, где они организуют добычу драгоценных и цветных металлов. Хенниг отмечает также, что первая бронза в Месопотамии появилась лишь около 2600 года до нашей эры, в то время как в Испании она была известна столетием раньше. Между 2350 и 2100 годами до нашей эры бронза временно исчезает как в Египте, так и в Передней Азии, что Хенниг и Квиринг связывают с походом царя Саргона Аккадского (из Месопотамии), вызвавшего расстройство в морской торговле минойских критян.

Вопрос о той роли, которую могли играть минойцы в загадочном походе Саргона Аккадского, царя объединенных государств Шумер и Аккад (древнейшие царства Месопотамии, на базе которых позже возникло Вавилонское царство), остается недостаточно ясным. Этот царь, правивший между 2369 и 2154 годами до нашей эры, предпринял грандиозный по тем временам поход. Он прошел «море запада» (Средиземное море?), был за морем три года и в знак своих побед поставил там много статуй. Вернулся он с большим количеством пленных. В это время минойские критяне были единственным народом Средиземноморья, обладавшим развитым мореплаванием. Финикийцы как мореплаватели и торговцы выступили на исторической арене много позже. Без помощи сильного флота завоевательная (правильнее, пиратская) экспедиция Саргона не была бы возможной. А так как на Крите не было найдено никаких следов нашествия Саргона, то можно предположить, что критяне могли быть союзниками этого царя в его грабительском налете.

Остается загадкой, где же все-таки закончил свой поход Саргон Аккадский? Обычно ученые ограничиваются Кипром или, самое большее, Критом, хотя на этих островах не было обнаружено следов нашествия и для завоевания их не потребовалось бы трех лет. Некоторые ученые окончание похода связывали с Испанией. Доказательством того они считают наличие черт шумеро-аккадского влияния в археологических находках.

Дальше всех пошел американский археолог Веррил. С его точки зрения, Саргон добрался до Америки, в частности до Перу. Веррил указывает, что ни одно из индейских племен не применяло плугов вообще, а также мотыг, боевых топоров и булав такого типа, который имелся у древних шумеров. А перуанцы применяли. Он также ссылается на любопытный золотой календарный диск из Куэнки (Эквадор), снабженный рядом знаков, похожих на иероглифы древних шумеров. Веррил в своей работе приводит таблицу, состоящую из 42 пунктов и подтверждающую — по его мнению — сходство между обеими цивилизациями, а также довольно большой словарь слов сходного произношения и сходного значения.

Если предположить, что полуфантастическая гипотеза Веррила имеет хоть какую-нибудь долю правдоподобия, тогда можно допустить мысль о знакомстве минойских критян даже с Америкой. И отсюда становится понятным источник информации Платона, сообщавшего в своем предании об Атлантиде, что еще дальше на запад от нее, за широким морем, расположен огромный Заатлантический материк. О таком материке сообщал также и живший немного позже греческий историк Теопомп.

Наибольшего расцвета минойская культура достигает во вторую половину среднеминойского и в первую половину позднеминойского периодов, хотя в последнем она явно клонится к упадку. В СМ I периоде был основан большой дворец в Кноссе, хотя на его месте и до того было обширное здание. Несколько позже был заложен дворец в Фесте. К этому времени относится начало широкого применения бронзы и изготовление керамики при помощи медленно вращающегося гончарного круга. В обиход начинают также входить изделия из фаянса. К тому же периоду, видимо, относится и начало широкого применения иероглифического письма. Период СМ I заканчивается какой-то катастрофой, но затронувшей только Кносс.

Катастрофические землетрясения отмечались на Крите в течение всей исторической эпохи, вплоть до наших дней. Связаны они с тектоническими движениями в области самого острова и юга Эгейского моря. Установлено, что в то время как западная часть острова поднимается, восточная опускается.

За историческое время опускание составило около десяти метров. Отметим, что в минойское время наиболее населенными были восточная и центральная части острова, западная же была покрыта густыми лесами и стала заселяться значительно позже.

В СМ II периоде цивилизация критян продолжает крепнуть. Их дворцы приобретают свою окончательную форму, широко развитая система канализации и водопровода не имеет себе равных ни в одном из городов древности, исключая разве только Мохенджо Даро (долина реки Инд), город приблизительно такой же древности или даже более древний.

В этот период можно говорить о достаточно развитом дальнем мореплавании, ради которого сооружаются специальные гавани, причалы, дамбы. Суда были парусно-весельными, вполне пригодными для длительных путешествий по морю и даже для океанических плаваний. Они снабжались центральной мачтой, имели высоко поднятые нос и корму, а также крытую верхнюю палубу для защиты гребцов от непогоды и больших волн.

Антропологические исследования показали, что минойские критяне того времени были народом с длинными черепами (долихоцефалы), узким длинным лицом, среднего роста. На фресках, которыми богаты дворцы Крита, как женщины, так и мужчины всегда изображаются с «осиной» талией. На египетских фресках критяне («кефтиу») — темнокожий народ.

СМ II период характеризуется широким развитием художественной керамики, единственной в своем роде и известной под названием посуды стиля Камарес. В употребление вводится быстро вращающийся гончарный крут. Предполагают, что на принципе этого вращающегося круга мог быть разработан токарный станок, ибо некоторые изделия этого и более поздних периодов как будто бы имеют следы обработки на токарном станке.

В этот период иероглифическое письмо, хотя и широко применяется, несколько видоизменено по сравнению с СМ I. Имеется своя система нумерации, специальные знаки для чисел, включая тысячи.

СМ II период, как и предыдущий, тоже заканчивается землетрясением, на этот раз очень сильным, разрушившим не только Кносс и Фест, но и большинство других населенных пунктов острова. Разрушение не сопровождалось пожарами и разграблением, что опровергает мнение о нашествии какого-то народа извне.

Временем максимального развития минойской культуры считается СМ III период. После землетрясения дворцы были восстановлены с еще большим великолепием. Так, например, дворец в Кноссе представлял собой грандиозное трехэтажное многокомнатное здание, которое считалось одним из чудес света. Высокохудожественными были фресковые росписи комнат и залов дворца. Фрески изображали сцены из дворцовой жизни и быта. Однако керамическое искусство Крита приходит в упадок, его вытесняет фаянс. Теперь на фаянсовых изделиях, изготовляемых на специальной дворцовой фабрике, преобладают изображения цветов, плодов, раковин, морских животных. Часто встречаются полихромные фаянсовые статуэтки критской богини-матери и ее жриц. Они изображены одетыми в национальный критский женский костюм: тесный зашнурованный корсаж с короткими рукавами и обнаженной грудью и колоколообразную юбку с оборками, сверху надет передник, а вокруг талии тесно стянут пояс, может быть, металлический.

Особо примечательны фаянсовые изделия с изображениями летучих рыб. Это говорит о том, что минойские критяне того времени уже были хорошо знакомы не только с западом Средиземного моря, но и с экваториальными областями Атлантического океана. Подтверждают это и фрески дворца с изображениями зеленых обезьянок, животных, которых минойцы привозили, видимо, из Сенегала. Известны также украшения с изображением негритянских голов, рисунки африканских бумерангов и другие.

В самом конце СМ III периода иероглифическое письмо было вытеснено так называемым линейным письмом типа А, представляющим собой стилизованные и упрощенные иероглифы. В нумерацию вводится знак для дробей. В ряде случаев обнаруживаются следы надписей, сделанных какими-то чернилами, что говорит о применении в качестве материала для письма не только глиняных пластин, как раньше, но, вероятно, и таких материалов, как папирус, кожа, пальмовые листья. Вообще письмо в этот период, по всей вероятности, получает широкое распространение.

К этому же времени относится также глиняный диск с загадочными не критскими письменами, найденный в одной из кладовых дворца в Фесте. Здесь стоит привести легендарное сообщение античных авторов, относящееся к этому или несколько позднему периоду. По легенде, во времена правления римского императора Нерона после землетрясения в Кноссе у западного склада дворца раскрылась расщелина. В ней в оловянных (свинцовых?) сундуках были найдены документы, написанные неведомыми письменами. Их отправили императору, а он, считавший себя непогрешимым авторитетом в литературе и искусстве, предположил, что тексты были написаны финикийскими письменами, и передал их для прочтения семитским ученым. Те, не имея возможности прочитать тексты, но не смея перечить Нерону, выдумали замечательную историю о Диктисе критском, якобы связанную с историей троянской войны. К сожалению, до нас не дошли не только подлинные тексты, но и история Диктиса критского.

Незадолго до конца СМ III периода опять происходит катастрофическое землетрясение, разрушившее Кносс. По-видимому, с этим землетрясением совпадает и грандиозное вулканическое извержение, происшедшее на одном из островов Эгейского моря — Санторине — около 1500 года до нашей эры. Греческий ученый Галанопулос связывает с этим событием легенду о гибели Атлантиды, полагая, что она находилась на острове Санторине. Следует, однако, заметить, что Платон указывал на местоположение Атлантиды к западу от столбов Геракла (Гибралтарского пролива), в Атлантическом океане. Атлантида Галанопулоса, несомненно, не Атлантида Платона.

Еще раз остров оправился от очередной катастрофы. Был отстроен, правда с меньшим великолепием, и дворец в Кноссе. Но островитяне, видимо, уже опасались нападения иноземцев, и на острове в ПМ I периоде появляются укрепления и сторожевые башни на дорогах. Фаянсовая живопись еще существует на высоком уровне, но ограничивается только Кноссом. Продолжаются и обширные морские связи. Окончательно утверждается линейное письмо типа А, существует собственная система веса, единица которой равна 29 килограммам.

Для следующего, ПМ II периода характерно изображение на дворцовых фресках негритянских наемников, руководимых минойскими офицерами. Линейное письмо А заменяется теперь линейным письмом типа В, более условным, но зато более удобным для писания чернилами. Это линейное письмо В получает распространение также и на материке. В систему счисления вводятся десятки тысяч и нуль.

Около 1450 года до нашей эры происходит последняя катастрофа, в результате которой могущество минойской державы было окончательно сломлено. И хотя некоторое время она продолжает существовать и после катастрофы, ее политическое и культурно-экономическое значение сводится на нет. Катастрофа была вызвана, скорее всего, вторжением каких-то племен и сопровождалась всеобщим разрушением, пожарами и грабежом. Сам царь Крита был захвачен врасплох в своем дворце. Как видно, критяне не ожидали вторжения, поддержанного, судя по всему, восстанием местных рабов. Флот же и военные силы Крита в это время были где-то далеко от острова, вероятно на западе.

Не без основания полагают, что минойская держава была разрушена микенскими греками, достигшими к тому времени значительного могущества и высокой культуры, основные элементы которой были заимствованы с Крита. Можно предположить, что во всем этом определенную роль сыграло стремление микенцев освободиться от гегемонии Крита. Об освобождении греков от этой гегемонии говорят также и греческие мифы, например, миф о Тесее.

В уничтожении минойской державы значительную роль, как нам кажется, сыграли финикийцы, к этому времени уже начавшие выступать конкурентами минойцев в торговле на Средиземном море. Без сильного и обширного флота завоевание Крита и его разграбление не было бы возможным. В дальнейшем финикийцы проделали то же, что спустя много лет сделали их потомки, карфагеняне, в отношении загадочного города испанского запада Тартесса. Они постарались вычеркнуть память о минойской державе всеми доступными им средствами. Поэтому-то древние греки очень мало помнили о минойцах, называя их легендарными пеласгами. Многое, что было несомненным достижением минойской цивилизации, потом стало приписываться финикийцам. Эта легенда лишь постепенно начинает развенчиваться в наше время. Хенниг указывает на убедительные доказательства того, что важнейшие из островов Канарских и Мадейра были открыты не финикийцами, а критянами. Финикийцы шли лишь по следам более древних мореплавателей, «Казавшаяся некогда столь гордой слава финикийцев все больше меркнет», — заканчивает Хенниг.

До сих пор остается неясным, кто такие были минойские критяне. Некоторые исследователи предполагают, что это все же были греки, основываясь на том, что недавно расшифрованное линейное письмо В оказалось написанным по-гречески. Однако эти тексты, найденные в Пилосе, городе микенской Греции, относятся ко времени, близкому к концу распада минойской державы. Мы не имеем точных данных о расшифровке собственно критских текстов. А что такие должны быть написаны другим языком, подтверждается надписью, найденной в критском городе Пресосе и относящейся к VI веку до нашей эры. Она и сделана уже на основе греческого алфавита. Но, к сожалению, язык этой надписи до сих пор не поддается переводу, Интересно также сообщение римского писателя Плутарха о том, что в VI веке до нашей эры в Беотии была вскрыта могила, считавшаяся усыпальницей Алкмены, матери легендарного героя Геракла. В могиле не было найдено останков усопшей, но среди немногих обнаруженных предметов была медная дощечка, покрытая удивительными древними письменами, похожими на египетские (очевидно, иероглифы), которые никто не смог прочесть. Тогда спартанский царь Агезилай, руководивший вскрытием могилы, послал копию надписи египетскому фараону, а тот передал ее для перевода жрецу Хинуфису, который определил, что надпись якобы относится ко времени троянской войны.

Совершенно особняком среди всего того, что было найдено на Крите, стоит хорошо известный археологам глиняный диск из Феста. Он был обнаружен 3 июля 1908 года, вероятно, в помещении, где некогда находился архив дворца. Диск представляет собой изделие из хорошо очищенной и хорошо обожженной глины. Несколько неправильная форма диска (диаметр 158–165 мм, толщина 16–21 мм) говорит о том, что он сделан вручную. На диске с обеих сторон изображены прекрасно сохранившиеся иероглифы. Они расположены по спирали, выцарапанной до обжига диска.

Интересна еще одна особенность. Иероглифы сделаны с применением пуансонов, подобных нашим типографским. Надписи на обеих сторонах точно соответствуют друг другу и по расположению и по количеству знаков. При этом невольно возникает предположение о существовании прототипа, с которого копировали этот текст на диск и размножали во многих экземплярах. Предположительно можно судить о содержании текста, что он мог быть религиозным, историческим или договорным.

Среди ученых до сих пор нет единого мнения о назначении диска. В этом свете интересны некоторые исследования. Прежде всего анализ глины, из которой был изготовлен диск, показал, что глина не критская. Большинство знаков письма (их более 45) также не имеет ничего общего с минойскими иероглифами. Не похожи они и на египетские. К тому же диск был найден среди предметов, относящихся к концу СМ III периода, когда иероглифы на Крите полностью вышли ив применения.

Небезынтересны и исследования текста на диске. Характер вдавленности надписи от пуансонов подсказывает, что она изготовлялась левой рукой, и поэтому можно предположить, что диск следует читать справа налево, от периферии к центру. Отдельные фразы или предложения ограничены черточками. Число знаков скорее всего отвечает силлабическому (слоговому) письму, так как для фонетического (звукового) письма их слишком много, а для чисто иероглифического письма их маловато. — Наличие каких-то дополнительных значков у некоторых иероглифов свидетельствует о том, что мы имеем дело с довольно развитой письменностью. Это подтверждает также и разделение на фразы.

Подтверждение того, что диск не критского происхождения, дает анализ изображений некоторых знаков. Так, корабль, изображенный иероглифом, резко отличен от минойских кораблей. При высоком носе, характерном для морских судов, на диске судно гребное, без мачты, может быть, даже плот. Оно немного напоминает суда-плоты наскальной живописи Богуслена (южная Швеция). Люди на этом судне изображены с коронами из перьев, напоминающими головные уборы некоторых племен из так называемых морских народов. Еще в XIII веке до н. э. они начали свои нападения на Египет и в результате ожесточенной битвы на суше и на море, происшедшей в 1195 году до н. э. при фараоне Рамзесе III, были разбиты египтянами. После этого часть морских народов осела в Палестине.

По-видимому, и Крит подвергся их нападению, при этом часть критян тоже ушла в Палестину. Надписи фараона Рамзеса III в храме в Мединет Хабу довольно подробно объясняют все перипетии борьбы с пришельцами и причины их нападения на Египет. Эти народы с далеких островов западного моря в союзе с ливийскими племенами бежали со своей родины в момент опустошительного землетрясения. Они уходили с материка, прорываясь сквозь стены огня и пламени, а с островов — преодолевая страшный шторм, выбрасывавший корабли обратно на берег или топивший их (волны цунами).

Известный шведский биогеограф и атлантолог доктор Малез предполагает, что в этих сообщениях содержатся отголоски гибели Атлантиды.

Ученые искали происхождение диска из Феста на востоке, усматривая в некоторых иероглифах, например в знаке, похожем на пагоду, сходство с некоторыми архитектурными постройками ликийцев, народа мореплавателей и морских пиратов, живших в эпоху становления греческих государств на юго-западе Малой Азии. Однако нигде в Ликии до сих пор не найдено ничего похожего на иероглифы фестского диска. К тому же, кто знает — является ли иероглиф «пагода» действительным изображением здания такого стиля или же это что-то другое? Нам кажется, что есть больше оснований считать диск западного происхождения.

Были также попытки прочитать текст на диске, исходя из предположения о его греческой транскрипции. Но, если путем подбора и разных допущений удавалось прочитать одну половину, то приложение такого «ключа» к другой половине текста приводило к полной бессмыслице. Поэтому в свое время Пендл-бери остроумно замечал, что лучше всего даже не упоминать о таких попытках.

Попытку расшифровать тексты на диске недавно сделал археолог и лингвист профессор Омэ. Предполагая, что это идеографическое (образное) письмо историко-астрологического содержания, о чем свидетельствует спиралевидное изображение текста, он отмечает, что сама надпись состоит из двух различных периодов. В одном из них — начинающемся с центра — 18 «фраз», в другом — расположенном по периферии диска — 12. По его мнению, оба периода заканчиваются иероглифами, изображающими гибель людей под волнами. Тексты диска из Феста Омэ тоже связывает с легендой об Атлантиде.

Советские лингвисты, применяя новейшие достижения техники расшифровки, в том числе и электронно-вычислительные машины, достигли больших успехов в прочтении текстов погибших цивилизаций. Мы не сомневаемся, что в недалеком будущем станет возможной расшифровка загадочной письменности минойских критян и еще более вагадочных иероглифов диска из Феста.

Минойская цивилизация, как теперь может судить и читатель, действительно была одной из примечательнейших цивилизаций мира, достигшей больших высот. Такой взлет культуры, несомненно, был связан с наличием обширных и длительных контактов со многими иными народами. Минойские критяне были, по-видимому, не только отважными мореплавателями, но и неплохими географами. Можно предположить, что им принадлежали одни из первых географических карт, пусть даже очень грубых и примитивных. Во всяком случае, одно несомненно: столь далекие путешествия, как в район Канарских островов, экваториальные воды Атлантики и в область Сенегала, не могли систематически происходить без применения периплов, то есть описаний особенностей морского пути древних мореплавателей. К сожалению, ничего из литературы минойских критян до нашего времени не дошло, А она, вероятно, была обширной.

Н. Широв

Архитектурное искусство термитов

Внимание натуралистов и просто достаточно любознательных людей с давних пор привлекала жизнь так называемых общественных насекомых. Еще Плиний поведал нам о том, как один римский сенатор построил улей, прозрачные стенки которого позволяли снаружи наблюдать жизнь пчел. Много труда и сил отдал изучению этого вопроса и Реомюр. Пятый том своих «Записок по естественной истории насекомых» он посвятил пчелам, а седьмой — муравьям. Словом, эти две группы насекомых издавна были предметом многих исследований. Наиболее заметны среди них работы фон Фриша, которому удалось установить, каким образом «объясняются» друг с другом пчелы и как они «координируют» свой совместный труд.

Однако пчелы, осы и муравьи (относящиеся к высшим насекомым — перепончатокрылым) — не единственные общественные насекомые. Можно спуститься далеко вниз по систематическому ряду насекомых и найти общества, организованные так же хорошо. Известный натуралист Уилер считает, что тенденция к общественной жизни или, точнее сказать, к стадности отмечается у 24 различных групп насекомых., Но общества, сравнимые по организованности с обществами высших перепончатокрылых, встречаются только у Isopter, или термитов. Эти насекомые обладают рядом признаков, которые роднят их с тараканами, считающимися в мире насекомых наиболее древними, так как они почти не изменились со времен каменноугольного периода. Таким образом, в смысле морфологии (строения) и развития термитов можно считать насекомыми достаточно примитивными, но они являют нам пример настолько высокоорганизованного общества, что в этом отношении их можно считать равными и даже во многом превосходящими своих высших сородичей по классу насекомых.

Рис. 1. Касты термитов Bellicositermes belicosus:

А — крылатая самка, В — оплодотворенная самка, С — большой солдат, Д — малый солдат, Е и F — рабочие. Размеры оплодотворенной самки относительно других значительно уменьшены.

«Общества» термитов организованы настолько же сложно, как и наиболее дифференцированные «общества» муравьев, с которыми их, пожалуй, лучше всего сравнивать. Действительно, кроме самца и самки у термитов, как и у муравьев, можно найти солдат и рабочих, которые делятся на самые различные категории (рис. 1)[24]. Самец и самка, как и у муравьев, имеют крылья, но у оплодотворенных самок высших термитов брюшко, набитое яйцами, разрастается настолько, что они не в состоянии двигаться, и живут, замурованные в специальной камере термитника. О том, как возводится это замечательное сооружение, и будет рассказано в этом очерке.

Термитник — коллективное сооружение миллионов слепых рабочих

Термиты — прекрасные строители; различные их виды сооружают над землей настоящие монументы. Термиты вида Bellicositermes воздвигают в Африке термитники, имеющие форму кафедрального собора высотой до 6 метров, а диаметром в основании 15–20 метров. Объем такого сооружения над землей доходит до 1000 кубических метров. Термиты вида Сubitermes строят свои значительно меньшие по размерам термитники в виде гриба. В тропических странах термитов очень много, и термитники там — наиболее типичный элемент пейзажа.

Внутреннее устройство термитника удивительно хорошо приспособлено к многообразной и сложной жизни «государства» термитов (рис. 2). Здесь есть помещение для яиц и личинок, для хранения провизии, для грибницы — особых видов грибков, с которыми некоторые виды термитов живут в своеобразном симбиозе. И все вместе это образует то, что профессор Грассе, много лет отдавший изучению термитов, назвал обиталищем.

В глубине обиталища находится личный «королевский аппартамент», внутри которого замурованы «король» и «королева», то есть самец и самка. Размеры аппартамента бывают различными и соответствуют размерам королевы всегда весьма объемистой. Рабочие термиты заботливо содержат в чистоте как само помещение, так и его постоянных обитателей, и выносят яйца, непрестанно извергаемые королевой. Бесконечно сложная сеть коридоров и галерей связывает все помещения термитника и распространяется далеко в стороны от него. Это позволяет термитам далеко уходить от термитника, не показываясь при этом на поверхность земли: они предпочитают избегать дневного света.

Еще до появления исследований профессора Грассе многие ученые поражались сложности архитектурного искусства термитов, но техника их строительства долгое время совершенно не была известна.

Рис. 2. Схематический разрез термитника термитов Bellicost termes natalensis:

В — древесные опилки (запас пищи), Са — погреба, Сr — королевская ячейка, G — галерея, М — наружная стена, N — вновь сооружаемая часть термитника, Р — колонны, Мс — ячейки

Все шедевры строительного искусства термитов обязаны своим происхождением многочисленной касте рабочих, которые, несмотря на то, что они слепы, строят различные части термитника с настолько изумительной точностью, что создается впечатление, будто они работают по единому, заранее разработанному плану. Мысль о том, что между отдельными рабочими существует система связи, которая позволяет им координировать труд, приходит в голову совершенно естественно. Она возникает, когда вы, рассматривая этот хорошо слаженный трудовой ансамбль, невольно пытаетесь увидеть в нем некое единое устремление, организующее и ориентирующее усилия огромной армии рабочих, число которых в большом термитнике может переваливать за миллион. Вопрос о причинах организованности труда термитов был поставлен уже давно, но никакого удовлетворительного ответа на него получено не было. Однако это еще не говорит о равнодушии к научному разрешению одной из захватывающих проблем биологии насекомых.

Термиты — насекомые, очень трудно поддающиеся наблюдениям. Причин этому немало: они не выносят света, очень чувствительны к механическим сотрясениям и т. д. Если в термитнике сделать отверстие, то первой заботой термитов будет заделать его, и лишь после этого, в темноте, начинаются восстановительные работы внутри. Как же в таких условиях узнать, что происходит внутри термитника и раскрыть «производственные секреты» термитов? Вот за эту-то трудную проблему и взялся профессор Грассе.

В течение двадцати лет он наблюдал и изучал термитов, применяя при этом оригинальные и очень точные методы. Термитам он посвятил целую серию чрезвычайно интересных работ, но только в одной из последних статей он обобщил результаты своих исследований и показал, что характер построек термитов зависит от определенных условий и не соответствует представлению о так называемом едином плане или направлении.

Из-за невозможности вести наблюдения за вскрытым термитником Грассе вынужден был прибегнуть к другому методу. После долгих усилий ему удалось заставить термитов работать у себя на глазах в ящике с прозрачными стенками, размеры его в основании были 20 X 25 сантиметров. Грассе наблюдал главным образом за тремя видами термитов. У одного из них — Cubitermes　— королева имеет сравнительно небольшие размеры и сохраняет в достаточной степени способность передвигаться внутри гнезда, свободно перемещаясь с одного места на другое. Этот вид не был еще точно описан. Термиты этого вида строят свои термитники в виде грибов и очень характерны для кустарниковой саванны. У двух других видов (тоже африканские виды — Cephalotermes restangularis и Bellicositermes natalensis) королевы, наоборот, имеют огромные размеры и не в состоянии перемещаться внутри термитника.

Рис. 3. Рабочие термиты Сеphalotermes возводят столбик　из земляных шариков. Направо идет ответвление, которое соединится с подобным же ответвлением, отходящим от соседнего столбика, и образует арку. А — рабочий, выделяющий из прямой кишки капельку жидкости, скрепляющей земляные шарики

Изучение Cubitermes было проведено на небольшой популяции, состоящей из 350 рабочих термитов, трех солдат, нескольких личинок, находившихся на разных стадиях развития, и одной очень подвижной самки. Эта популяция была помещена в цилиндрический прозрачный ящик, дно которого было покрыто слоем почвы.

Насекомые, которых перенесли в необычные для них условия, сначала чувствовали себя очень растерянно и беспорядочно метались по дну ящика. Однако вскоре работа закипела. Через несколько минут некоторые термиты стали лепить на вертикальные стенки ящика шарики земли, смоченные слюной, укладывая их почти по горизонтальной линии настолько высоко, насколько они могли, и каждый из них работал, не обращая внимания на других. При этом нельзя было обнаружить ни малейшего намека на какую-либо согласованность их действий, и только случайно два шарика оказывались уложенными рядом. Другие на разных расстояниях от стеклянной стенки начали складывать шарики в кучки на слегка возвышающихся участках почвы. Вскоре тут и там на дне ящика появились столбики, похожие на тот, что изображен на рис. 3. Когда эти столбики достигали в высоту 4–5 миллиметров, от их вершин, сведенных на конус, вырастали боковые горизонтальные ответвления, соединенные между собой. Рабочие направляли их с большой точностью навстречу друг другу и соединяли, строя арку. Таким образом, кое-где на дне ящика довольно быстро образовались своды. Можно было заметить, что по мере продвижения работы число занятых работой термитов увеличивалось, а активность каждого из них возрастала. Все происходило так, будто бы кучки смоченных слюной шариков земли являли собой нечто вроде стимула, который усиливал деятельность насекомых и направлял ее в определенную сторону. Присутствие самки, которая, повторяем, была очень подвижна, не было таким стимулом. Лишь когда она оставалась на некоторое время неподвижной, рабочие лихорадочно начинали возведение столбиков по обе стороны ее тела. Темпы строительства все более и более усиливались, и налаживалась связь между отдельными его участками. Длинные крытые галереи связали друг с другом вначале разобщенные сооружения, образовались многочисленные ячейки.

На этой стадии Грассе констатировал очень заметный эффект группы[25]: группа термитов в количестве менее 50 индивидов так или иначе работает, но начатая ими работа мало-помалу замирает. Не думается, что это замедление — результат недостаточной трудоспособности насекомых. Похоже, что дело здесь в недостаточной общественной стимуляции. Одно насекомое может сверлить галерею, уложить несколько комочков земли, но оно не строит.

Строительство гнезда термитами вида Серhalotermes restangularis Грассе наблюдал в Данао (Берег Слоновой Кости) в тех же условиях. Самка этих термитов намного больше самки только что описанных Cubitermes. Играет ли она более важную роль в процессе строительства, главная цель которого состоит в том, чтобы упрятать королеву под кров? Как и Cubitermes, Серhalotermes начинают свою работу со строительства столбиков, и, когда столбики достигают некоторой высоты, точно так же сверху на них появляются боковые ответвления, которые в конце концов соединяют соседние столбики друг с другом. Одновременно с этим над королевой сооружаются ячейки, которые затем будут сообщаться с королевским помещением (рис. 4). Надо заметить, что Серhalotermes  имеют важную особенность: из прямой кишки они выделяют капельку особой жидкости, которая, высыхая, образует нечто вроде картона это и есть их основной строительный материал.

Рис; 4. Гнездо термитов Cephalotermes в процессе строительства (вид сбоку):

R — королева. Н — помещение, которое начинает строиться еще до того, как заканчивается возведение крыши над королевской ячейкой. С — незаконченные ячейки

Особенности работы термитов Bellicositermes изучались на　одном из его видов — B. natalensis (рис. 5). В большом ящике Грассе поместил группу насекомых, состоящую из самки довольно больших размеров (9 сантиметров длины), нескольких сот больших и малых рабочих и нескольких десятков солдат — всего более 1200 насекомых. Их строительным материалом были мягкая глина, комочки грибницы и несколько тампонов гидрофильной ваты, смоченных водой. Работа началась лишь после двадцатиминутного замешательства, которое охватило насекомых в первое время после того, как они попали в ящик. Основным предметом заботы сразу же стала королева. Немногим более чем через полчаса вокруг нее было построено 17 столбиков. На них вскоре появились наклонные ответвления, направленные в сторону королевы. О том, что самка здесь — всеобщий центр притяжения, говорило и то обстоятельство, что все время термиты неустанно проявляли о ней «заботу». Они лизали задний конец ее брюшка и уносили яйца, которые она непрерывно откладывала. Создавалось впечатление, что перед термитами-рабочими стоит дилемма: либо замуровывать самку, либо. уносить откладываемые ею яйца.

Рис. 5. Королевская ячейка термитов Bellicositermes natalensis через пять часов после начала работы

Другое сооружение возводилось в то же самое время над кучей глины. Там строились другие, более мелкие ячейки. Длинный коридор соединил это новое сооружение с ячейкой королевы. Когда королевская ячейка была готова, рабочие начали на ее крыше строить новые столбики для других ячеек, которые образовали второй этаж термитника. Таким образом, все участки стройки были соединены друг с другом и образовали одно целое. Постройка этого гнезда потребовала не более восьми часов.

Стигмергия — координатор деятельности термитов

Какие же выводы сделал Грассе из своих длительных и терпеливых наблюдений? Прежде всего он опроверг свое же предположение о поведении термитов, высказанное в 1939 году. Точность поведения термитов-строителей, как он уяснил теперь, есть не результат какой-то присущей им способности регулировать и согласовывать свои усилия, а лишь функция устойчивого безусловного рефлекса.

В работе термитов можно выделить несколько фаз.

Фаза несогласованности. Она возникает при разрушении термитника или при — переселении термитов для исследования в ящик. Резкое нарушение условий внешней среды (изменение степени увлажнения, освещенности, перенесение их из узких галерей на более широкое пространство, где они не могут контактировать друг с другом тигмотактизм, и т. д.) травмирует насекомых, приводит их в состояние шока, чем нарушает обычный образ существования. Когда же первое волнение проходит, на насекомых начинают заметно действовать стимуляторы, на которые, впрочем, рабочие термиты реагируют по-разному. Из нескольких внешних стимуляторов некоторые оказываются более действенными, и реакция насекомых на них проявляется в том, что они начинают строить. Эта еще не организованная вначале деятельность состоит в том, что насекомые в беспорядке кладут на дно ящика шарики земли, и поведение каждого нисколько не согласовано с поведением других — каждый рабочий совершенно индиферентен к действиям своих соседей. Поведение насекомых в этот период наводит на мысль о том, что они автоматически реагируют на комплекс раздражителей, то есть их действия никак не зависят от присутствия в гнезде других его обитателей.

Однако с какого-то момента укладка шариков земли перестает быть совершенно случайной. Термиты начинают искать более возвышенную точку, чтобы положить на нее свой шарик, их работа, следовательно, координируется силой тяжести Земли (стремлением ориентироваться в направлении, противоположном силе тяжести). Таким же стимулом, который направляет деятельность насекомых в определенную сторону и вносит в нее порядок, становится и самка. Но это относится лишь к тем видам термитов, у которых самки из-за огромных размеров брюшка не в состоянии двигаться. Кроме того, к числу стимуляторов следует добавить притягательную силу свежих шариков и некоторую, довольно, впрочем, слабую тенденцию насекомых вновь и вновь возвращаться в точку, где они уже работали.

Фаза координации. Поведение насекомых остается несогласованным до тех пор, пока земляных шариков мало. Но все меняется, как только шариков становится много и они образуют кучку. Вместо неразберихи и толчеи, которые господствовали вначале, появляется возбуждение, более целенаправленное. Кучка шариков действует на рабочих как некоторый центр притяжения и представляет собой действительно общественный стимул.

Одновременные стимуляторы и стигмергия. Соответственно характеру укладки шариков реакция рабочих на этот стимулятор становится различной и приобретает способность направлять ход строительства. В точках, где шарики уложены один на другой, вырастают столбики, а они, в свою очередь, становятся раздражителями, которые направляют всю дальнейшую деятельность рабочих. Когда высота столбиков достигает некоторой величины (от 4 до 6 миллиметров, в зависимости от вида насекомых), ситуация вновь меняется. Теперь шарики укладываются не на самую вершину столбика, а сбоку от нее, и эти боковые шарики становятся точками, на которых вырастают горизонтальные ответвления.

Самое интересное, что эти изменения в состоянии стройки привлекают к ней новых рабочих. Они не принимали участия в возведении столбиков, но когда эти столбики достигают определенной высоты, насекомые тоже начинают укладывать свои шарики так, чтобы образовалась арка. Следовательно, изменение качества столбиков вызывает автоматическую адекватную реакцию. При этом отдельно расположенные изолированные столбики покидаются, и работа продолжается только на столбиках, расположенных группами на расстоянии 5—10 миллиметров друг от друга. Рабочий, взгромоздившийся на вершину такого столбика, подвергается действию двух раздражителей. Одно раздражение исходит от столбика, на котором он сидит, и оно заставляет его строить арку. Другое раздражение исходит от соседнего столбика, и оно заставляет его строить арку в определенном направлении.

Другая комбинация различных стимулов определяется присутствием самки. Рабочие, занятые возведением стены для защиты самки, стимулируются и столбиками, и самкой, поэтому арки всегда воздвигаются в направлении на нее. Благодаря такому типу стимуляции ход работ всегда регулируется автоматически. Такому типу стимуляции Грассе дал название стигмергия (от греческих слов stigma — укол, ergon — работа = стимулированная работа). Он установил, что на возбуждающий их стимул рабочие отвечают индивидуально и автоматически, то есть их работа никоим образом не напоминает работу строительной бригады.

В подтверждение этого предложения Грассе приводит случай, когда два насекомых сооружают два соседних столбика в разных условиях: один начинает возведение столбика на плоской горизонтальной поверхности, другой — на маленькой возвышенности на почве. Казалось бы, оба должны закончить свою работу тогда, когда их столбики достигнут примерно одинаковой относительной высоты, то есть почти одновременно. Ничего подобного. В то время как строительство столбика, возводимого на возвышенности, прекращается, строительство другого продолжается до тех пор, пока оба столбика не сравняются по абсолютной высоте. Здесь можно было бы подумать о существовании чего-то такого, что регулирует работу насекомых. Однако наблюдения показывают, что дело здесь в автоматической реакции на раздражающее (стимулирующее) влияние соседнего столбика. Рабочие термиты видов Cubitermes и Bellicositermes лишены не только зрения, но и оптических ганглиев (нервных узлов, реагирующих на свет), поэтому скорее всего решающая роль в ведении строительства принадлежит у них обонянию. Важная роль в жизни термитов принадлежит, очевидно, слюне, запах которой они ощущают, когда обмениваются изо рта в рот пищей (трофаллаксия), лижут друг друга и т. д. Такую же важную роль стимуляторов играют и шарики земли, замешанные на слюне.

Сложность и организованность большого термитника, естественно, наводит на мысль о том, что термиты «работают по плану». Но теория стигмергии позволяет обходиться без предположения о том, что у животных существует какой-то «язык», который помогает им действовать согласованно. У термитов вовсе, например, не наблюдается явлений, подобных «танцам» у пчел[26], которые представляют собой не что иное, как обмен замечательно закодированной автоматически реактивной информацией. Рабочие термиты, правда, могут еще делать какие-нибудь «намеки», притрагиваясь друг к другу и производя всякого рода шумы. Однако, когда они смыкают, не касаясь друг друга, наращиваемую ими с двух сторон арку, ничего подобного не происходит. А ведь это как раз тогда, когда они больше всего нуждаются во взаимной информации.

* * *

Прекрасные исследования профессора Грассе объясняют нам методы работы термитов и приподнимают уголок завесы, скрывающей тайны термитника. Это, однако, не означает, что все уже ясно в этой захватывающей проблеме. Мы не знаем, например, почему термиты разных видов, обладая мало чем отличающимися у них «техническими возможностями», возводят такие разные сооружения: одни — Cubitermes — грибы; другие — Bellicositermes natalensis — великолепные замки, a Bellis cositermes seanneli — монументальные «печные трубы». Эта разница остается пока еще тайной, которая должна быть отнесена к числу загадок, непосредственно касающихся великой проблемы эволюции.

Люсьен Шопар

Перевод с французского В. Нефедьева

Планета-скромница

Укрывшись от настойчивого взгляда людей плотной вуалью облаков, мчится в межзвездном пространстве планета-скромница, ближайшая соседка Земли — Венера. Однако много ли мы о ней внаем?

Ведь если собрать существующие по этому вопросу мнения, то окажется, что они далеко не едины. Более того — противоречивы. Посмотрим же, что получится, если все эти сведения проанализировать, сделать из них соответствующие выводы. Что нам известно, например, о господствующих природных условиях на этой планете? Одни считают, что на Венере очень высокая температура — 300–400 градусов Ц, следовательно, вода там находится в парообразном состоянии, и поэтому жизнь в том виде, как мы ее представляем, невозможна. Другие же утверждают, что температурные условия на Венере приближаются к земным, поэтому жизнь там вероятна.

Одни считают, что поверхность Венеры представляет собой сушу, другие — океаны и даже… океаны нефти. Наконец, нет единого мнения и о скорости вращения этой планеты вокруг своей оси. По мнению одних, эта скорость приближается к земным суткам, другие же думают совершенно иначе — что там сутки равны 224 земным дням, то есть совпадают с венерианским годом.

Казалось бы, невозможно разобраться в этих противоречивых суждениях, сказать что-нибудь определенное «за» или «против» любой точки зрения, пока человек сам не побывает на этой планете и не проверит, что к чему.

Однако это не совсем так. Воссоздать сравнительно цельную картину природы Венеры можно попытаться по уже существующим фактам. Разумеется, факты эти, как и всякое научное предположение, требуют уточнения и проверки по мере дальнейшего проникновения в тайны исследуемой планеты.

Вот один из них. Подавляющее большинство астрономов говорит, что через плотную атмосферу Венеры ничего не видно. Но так ли это на самом дело? Отвечая на этот вопрос, сравним сначала атмосферу этой планеты с земной. Мы знаем, что атмосфера Земли простирается на расстояние примерно 2000 километров. Однако для сравнения ее с атмосферой Венеры нам следовало бы представить, как выглядит атмосфера Земли с Венеры (как*выглядит атмосфера Венеры с Земли, мы знаем). Естественно, что верхние разреженные слои атмосферы, как Венеры, так и Земли, не будут видны, а будет заметна лишь нижняя плотная ее часть. О том, какая именно часть атмосферы Земли видна с больших расстояний, можно судить по тени атмосферы Земли на поверхности Луны. По данным астрономов В. Чернова и В. Чистякова, «толщина» этой тени 300–400 километров. Если учесть, что расстояние от Земли до Венеры в несколько сотен раз больше, чем до Луны, легко себе представить, что земная атмосфера будет с такого расстояния казаться еще значительно менее мощной.

Какова же мощность атмосферы Венеры с расстояния Земли, если измерять ее в моменты, когда Венера заслоняет от нас другие звезды (так называемый момент покрытия звезд). Установлено, что в этот момент звезды меняют свой блеск и как бы смещаются. Из многих таких наблюдений сделан вывод, что толщина атмосферы Венеры находится в пределах 80— 130 километров.

Таким образом, если учесть, что мощность атмосферы Земли оценивается со сравнительно небольшого расстояния, а Венеры — с большого, то можно считать, что они между собой вполне сравнимы. И если мы легко наблюдаем звездный мир со дна воздушного океана, трудно себе представить, чтобы была совершенно неодолима для наших приборов атмосфера Венеры.

И это наше мнение подтверждается наблюдениями на Венере одного явления, важного для познания господствующих там природных условий. Разговор идет о двух устойчивых белых пятнах, наблюдаемых в диаметрально противоположных частях планеты. Причем, если одно из пятен растет, то другое в то же время убывает. Кроме того, одному из пятен, южному, по предварительным данным американской межпланетной станции «Маринер-2»[27], отвечает «таинственное холодное место». Это наталкивает на мысль о наличии на Венере двух полярных шапок, видимых через толщу ее атмосферы. И на Венере, как и на Земле, южная зона мощнее северной.

Встает, однако, вопрос, как можем мы видеть эти шапки, если ничего, или почти ничего, через атмосферу Венеры не видно? Для наглядности представим себе сложенное в несколько слоев тюлевое покрывало: через него ничего не видно, однако достаточно подложить под него цветную подкладку, и оно окрасится в соответствующий цвет. Подобно этому и через атмосферу Венеры могут быть замечены белые массы снега и льда, резко контрастирующие с окружающими их участками.

Где есть снег и лед, там не может на поверхности держаться температура 300–400 градусов[28]. Откуда же возникли такие представления? Дело в том, что мы не можем измерить температуру поверхности Венеры непосредственно термопарой, как это делается в отношении верхних слоев атмосферы Венеры. Поэтому судить о температуре ее поверхности приходится по измерению той энергии, которую мы улавливаем от Венеры радиотелескопами.

Считается, что радиоволны длиной 3—10 сантиметров идут от ее приповерхностных слоев. Источники энергии, излучающие эти волны, могут быть разными: либо это следствие теплового движения молекул, либо это результат мощных грозовых разрядов. Представление о приборах, сконструированных разумными существами, в данном случае исключено, так как здесь волны не имеют никакой «разумной» периодичности. Оба эти предположения сами по себе возможны. И действительно, если объяснить эти волны тепловыми движениями, то мы придем к температурам, о которых уже говорилось, — 300–400 градусов. Если же относить их за счет грозовых разрядов, то этот процесс должен был бы идти в тысячи раз энергичнее, чем на Земле. И вот слово берут астрономы. Они говорят, вряд ли возможна такая интенсивная грозовая деятельность на планетах типа Венеры, и делают отсюда вывод, что температура на поверхности Венеры очень высокая.

А как могут ответить на это географы? Думается, совсем по-иному. Свои рассуждения они ведут тоже применительно к условиям Земли. Известно, что насыщенность приземного воздуха влагой не менее 30–40 процентов от того количества, при котором идут дожди. Это значит, что достаточно было бы увеличить влажность в три раза, как на Земле не утихали бы грозы, как в тропиках, где за несколько часов изливается столько воды, сколько в Москве за месяц. Иными словами, увеличение влажности на Земле всего лишь в несколько раз привело бы к тому, что грозовая деятельность возросла бы в тысячу раз. Именно эти условия и характерны сейчас для Венеры. Обилие влаги создает там предпосылки для формирования внушительных снежных шапок, несмотря на то что на Венере температура, конечно, значительно выше, чем на Земле.

Как выглядит поверхность Венеры? Не затоплены ли все ее материки бесчисленными потоками воды? Или там имеются все же обширные материки? Казалось бы, ответа на этот вопрос получить сейчас невозможно. Однако и это не вполне так. Отсутствие каких-либо резких деталей, кроме упомянутых белых шапок, говорит, хотя и косвенно, но довольно определенно за сравнительную однородность поверхности Венеры — почти сплошь водную или почти сплошь континентальную. Представление о сплошной водной поверхности, однако, вряд ли правдоподобно: так как даже через мощную атмосферу Венеры наблюдались бы блики солнца, чего никто еще не видел. Кроме того, в этом случае было бы непонятно наличие устойчивых полярных областей: они постоянно смещались бы с дрейфом льдов и не были бы так четко оконтурены, как это наблюдается в действительности. Таким образом, на Венере, очевидно, имеется обширная суша. Куда же «убираются» потоки воды? Вероятно, на поверхности Венеры имеются хотя и небольшие, но очень глубокие впадины. Не их ли видел Ловелл, знаменитый наблюдатель Марса? Не являются ли указанные полосы подобием марсианских «морей», только несколько более обширных и глубоких и действительно наполненных водой?

«Каналы» на Венере, по наблюдениям П. Ловелла

Что напоминает описанная выше картина? Да нашу собственную планету сравнительно недавних эпох, 100–150 миллионов лет назад, когда погибли на Земле многие виды животных, в том числе такие гиганты, как диплодоки, бронтозавры, динозавры и другие. В земной атмосфере тогда, как сейчас в венерианской, еще преобладал, видимо, азот и углекислый газ. Не существовало практически, если не считать отдельных «зачаточных» бассейнов, и океанов. Их возраст исчисляется в 100–150 миллионов лет. Сушу занимали мелкие моря.

Иным был на Земле и состав атмосферы, которая, подобно водам океана, очень интенсивно формировалась в это время. Правда, современные условия на Земле очень не походят на только что описанные. Океаны теперь занимают обширные пространства, в атмосфере много кислорода, а углекислого газа лишь ничтожные количества. Но не всегда было так. В этой связи небезынтересны наблюдения, проведенные в атмосфере искусственными спутниками. Они принесли нам неожиданный результат. Оказывается, в верхней атмосфере Земли (на высоте 200–800 километров) преобладает кислород (92–98 процентов) над азотом, в то время как внизу, что, конечно, давно известно, преобладает азот. Его здесь три четверти от состава атмосферы, а кислорода всего четверть. В то же время, по законам физики, должно было быть как раз наоборот: более легкий газ — азот — должен был бы преобладать наверху. Вывод из этого может быть лишь один: наверху все время образуется кислород, который и стекает оттуда вниз.

Недаром еще в прошлом веке было подмечено, что в антициклонах (нисходящие токи воздуха) кислорода больше, чем в циклонах (восходящие токи). Так как кислород, помимо выделения его растениями, приходит из внешних частей атмосферы, легко себе представить, что его количество внизу атмосферы все время растет и что в прошлом его здесь было значительно меньше. С другой стороны, растения, все пышнее развиваясь на Земле, постепенно извлекают из воздуха углекислый газ. Обращают на себя внимание и данные, опубликованные в известном энциклопедическом словаре Граната о том, что в XVIII веке в воздухе содержалось 5—10 процентов углекислого газа, в то время как сейчас его всего лишь 0,03 процента. Возможно, что старые данные очень не точны, но, хотя бы в искаженном виде, истину они все же отражают: количество углекислого газа все время уменьшается[29].

Что же касается азота, то он, судя по современным гидрологическим данным, постоянно поступает изнутри Земли, и поэтому, как в прошлом, так и теперь, его на нашей планете много. Много его и на Венере.

Таким образом, можно предположить, что на Венере сейчас господствуют условия, сходные с теми, которые были у нас 100–150 миллионов лет назад. Но во всех ли деталях они сходны? Чтобы ответить на это, необходимо разобраться в одном из наиболее сложных вопросов — в периоде вращения Венеры вокруг своей оси. Ведь в зависимости от скорости вращения изменяются и условия обитания. В случае длительного периода будут различные температурные условия на разных долготах, причем периодически они будут изменяться. Этого, напротив, не будет, если планета вращается быстро, хотя бы со скоростью, близкой к скорости вращения Земли. Нужно также знать положение оси вращения Венеры. Если Венера, что называемся, лежит на боку, обращенная к Солнцу то одним из полюсов, то экватором, она в течение года будет испытывать бурную циклональную деятельность попеременно на различных широтах.

Попытаемся разобраться во всем этом.

Относительно скорости вращения довольно определенный ответ можно дать уже сейчас. Прежде всего она никоим образом не может быть близка к венерианскому году (224 дня). В этом случае температурные различия на поверхности Венеры были бы таковы, что их нельзя было бы не заметить. Кроме того, данные, подтверждающие сходство Венеры с Землей, подсказывают нам, что скорость ее вращения вокруг оси не должна значительно отличаться от скорости вращения Земли — 24 часа.

Ученые расходятся в вопросе о положении оси вращения Венеры. Ее «лежание на боку» опровергается, во-первых, наличием устойчивых холодных областей. Они не могли бы образоваться на планете, периодически обращающейся к Солнцу своими полюсами.

Во-вторых, очень круглая орбита Венеры (самая округлая из всех планетных орбит) говорит о том, что Венера уже обрела устойчивость в пространстве, а лежание на боку, свойственное Урану, характеризовало бы орбиту планеты как очень возбужденную, неравновесную. Этого у Венеры нет.

Как же можно оценивать в связи со всем сказанным возможность жизни на этой планете?

Очевидно, там могут существовать животные. Теплый климат, обилие влаги, отсутствие резких температурных скачков благоприятствуют этому. Однако мало вероятно, чтобы там сейчас происходило пышное развитие растительности, особенно высшей. Растения, как выяснено, плохо усваивают радиоактивную разновидность углерода, которой, несомненно, очень много в атмосфере Венеры.

Возможно ли наличие на Венере разумных существ? Вряд ли. Этот этап — довольно далекое будущее Венеры, если его не нарушит вмешательство разумных существ других планет. Если же это произойдет, то возможны самые неожиданные последствия в эволюции планеты.

Итак, настойчиво заглядывая под вуаль планеты-скромницы, мы уже сейчас различаем некоторые черты ее лица. Однако лишь будущее покажет, насколько хорошо мы в них разобрались.

В. Нейман

Рассказы-были

Необычный молотобоец

Как-то геологи поймали в тайге медвежонка и отдали его кузнецу Марку Тимофеевичу Дубинину, который вырастил его и приучил к кузнечному делу.

Приехав в поселок и узнав об этом случае, я направился к Марку Тимофеевичу, жившему в одиноком домике на краю поселка, где сразу же начинался лес. Я вошел в открытую дверь и отпрянул: возле высоких нар стоял большой бурый медведь. Закинув вверх башку, он громко зевал и лапой почесывал толстое мохнатое брюхо. Увидев меня, медведь высунул черный язык и показал два мокрых клыка:

— Рррмууу!..

— Михайло не кусается, проходите!

У очага стоял высокий кряжистый старик. Курчавая борода и усы с проседью, под лохматыми бровями — насмешливый испытующий взгляд. Кузнец весь был волосатый: волосы белели в ушах, торчали из широких ноздрей горбатого носа, росли на открытой богатырской груди и мускулистых руках. Настоящий богатырь-лесовик.

— С нами ужинать, — пригласил старик, снимая со сковороды шипящие оладьи.

Кузнец стал накрывать на стол. Скоро на нем появилось немало закусок: сушеные грибы с квасом, толченый лук, вяленое на солнце мясо и рыба.

— Отведайте кирпичного чая с молоком да горячими оладьями.

Марк Тимофеевич нацедил в кружку густого крепкого чая и подал мне. Он часто подкладывал в эмалированную миску оладьи и относил на нары, откуда вскоре слышалось довольное ворчанье медведя.

— Как вам удалось выучить медведя? — спросил я.

— Да так, — нехотя и скупо отвечал кузнец. — Мишенька тогда еще небольшим был. Поставил я ему железную бочку, насыпал туда песку и заставил его колотить кувалдой, потчуя сахарком, конфетами да мяском тушеным. Потом, как исполнился ему годик, повел в кузницу. Долго он боялся огня, а потом постепенно привык. Захотелось побольше меду, сахару, мяса…

— В тайгу не просится?

— Нет. Боится собак.

Утром поселковые собаки заливались злобным лаем.

Дубинин и медведь шли в кузницу. За ним шествовала толпа ребятишек. Мишка шагал вперевалку, важно оглядывая ребят.

Пока Марк Тимофеевич разжигал кузнечный горн, нагревал обсадные трубы, ребятишки, забавляясь, кидали медведю конфеты, сахар, и он ловко ловил их раскрытым ртом.

Когда труба нагрелась докрасна, Дубинин крикнул:

— Бей, Михайло!

Медведь проворно бросился к наковальне, но не оказалось кувалды. Он постоял, покачал головой, хлопая глазами, обнюхал то место, куда вечером забросил молот, фыркал и неуклюже суетился по углам. Ребятишки дружно хохотали.

— Опять спрятали, пострелята! — грозно сказал кузнец ребятам. — Марш отсюда!..

За бочками с водой Мишка нашел кувалду и, оглядываясь на ребят, с остервенением принялся колотить по горячему металлу. Работал он усердно. Минут двадцать-тридцать бил без разгибу.

Во время «перекуров» старик доставал березовую с узорами трубку, а медведь зализывал мозоли на лапах.

— Ты, брат, хотя и силен, да на лапы-то слабоват, — добродушно говорил кузнец своему молотобойцу.

Когда раздавался гудок электростанции, Мишка немедленно швырял кувалду, сдергивал брезентовый фартук и спешил на обед. Сегодня, услышав гудок, медведь не бросил молот, а положил его на землю и долго втаптывал задними лапами, боясь как бы ребятишки снова не спрятали его.

После обеда Дубинина вызвали в контору. Медведя он оставил в кузнице. Ребятишки, раскалив железный прут, приказали Мишке бить. Медведь с силой хватил кувалдой о наковальню, взвыл от боли, отбросил кувалду и долго тряс ушибленными лапами» Потом забился в угол и жалобно заскулил.

Пришел кузнец, прогнал ребятишек, но Мишка, обиженный, работать не стал.

Особенно оберегал Марк Тимофеевич своего любимца от запаха гари. Если попадет искра на шерсть медведя или прожжет ватник кузнеца, учует Мишка паленое — и бултых в бочку с водой. Вылезает мокрый, долго отряхивается, заливая все вокруг водой.

А однажды он случайно наступил на горячую пластинку и долго рвал землю, большую яму вырыл.

Так и работал бы необыкновенный молотобоец еще немало времени, но случилось несчастье. Заболел Марк Тимофеевич, и его увезли в город. Целый день метался запертый в доме медведь и ревел. Потом лег на нары, затих. Отказался от еды, исхудал.

Мы думали, медведь забудет свое горе в кузнице, за делом. Привели его к другому кузнецу, но Мишка за кувалду не брался, а все вокруг нюхал, лизал вещи Марка Тимофеевича.

Когда его вели из кузницы, на него, как всегда, напали собаки. Раньше, рядом с Марком Тимофеевичем, он не обращал на них внимания. На этот раз он зло огрызался, а потом вдруг ощетинился и бросился на самую назойливую. Только куски полетели в стороны. В тот же день его посадили на цепь.

Ночью шел дождь. Слышался злобный лай собак.

А утром мы увидели оборванную цепь и следы, уходящие в тайгу…

Кто кого напугал?

Зимой прошлого года, бродя по саянской тайге, я заблудился и решил ночевать у костра. На огне разогрел тушенку и поужинал. Из-за леса вылез серп месяца. Ночь стала глубже и тише.

Я задремал.

Проснулся внезапно. Костер потухал, тлели угли. Я потянулся за хворостом и вздрогнул. Надо мной торчала длинная морда, посапывая острым носом. У затухающего костра стоял огромный медведь и в упор глядел на меня. Откуда он взялся, я не мог понять. Чувствую, по спине поползли мурашки. А зверь разглядывает меня своими холодными черными глазками.

Болезнь или старость помешали медведю залечь в берлогу, или кто-нибудь его спугнул с лежки. Холод не дает ему покоя, и зверь шатается по заснеженной тайге. Такого медведя называют у нас «шатуном». Измученный и голодный, он становится злым, дерзким, хитрым, и встреча с ним очень опасна для человека.

Рука инстинктивно потянулась к ножу, но, как на грех, ножа или ружья на этот раз с собой у меня не было. А косолапый стоит, должно быть, ждет, что я делать буду. Не шевелюсь. Ничего не вижу, один медведь перед глазами. Большая черная гора. Он на меня глядит, я на него. Он свирепо ухмыляется, я холодею от страха.

Но вот матерый зверюга придвинулся ко мне так, что я дышать перестал. Сижу, как пень, только пальцы рук судорожно сжимаются в кулаки.

Что делать?

Уйти — все равно не уйдешь, бежать — не убежишь.

Я вскочил и страшно закричал. Медведь испуганно замер и качнулся. В этот же момент перед глазами мелькнула отвратительная пасть, желтые сломанные клыки, затем резкая ноющая боль пронзила левое плечо, затрещал рукав фуфайки…

Когда я очнулся, то увидел темное небо, золотые светлячки звезд да красный разбухший месяц.

Осмотрелся. По-прежнему тлели угли. Медведя не было.

Кто спугнул его, я не мог понять. Быть может, это сон? Но раненое плечо и оборванный рукав телогрейки говорили обратное.

Внимательно осмотрев следы ночной схватки, я понял: от верной смерти меня спас костер. Медведь наступил на горячие угли и обжегся.

И. Никитин

Солнце и погода

Что происходит на Солнце

В природе все явления взаимосвязанны. Изменения, происходящие в одной из сфер Вселенной, так или иначе отражаются во многих других. Для Земли главный источник этих процессов — Солнце, самый мощный источник энергии. От него зависят и многие атмосферные явления, наблюдаемые на нашей планете. Солнце — это гигантский раскаленный газовый шар, в недрах которого высокие температуры, доходящие до 15 миллионов градусов, все время поддерживаются термоядерными реакциями, при которых из водорода образуется гелий. Не только внутри, но и на поверхности Солнца все кипит и бушует. То и дело возникают вихри раскаленного газа, которые мы наблюдаем как пятна и факелы. Часто по своим размерам пятна превышают диаметр Земли в несколько раз. Так было 26 июля 1946 года, когда на Солнце наблюдались группы пятен, поперечник которых равнялся 280 тысячам километров, что составляет одну пятую диаметра Солнца. У края солнечного диска через специальные приборы видны светлые выступы, иногда причудливой формы, напоминающие облака, струи дыма, фонтаны. Это солнечные протуберанцы. Со скоростью в несколько сотен километров в секунду протуберанцы поднимаются над солнечной поверхностью на высоту одного-полутора миллионов километров.

Время от времени на внешней оболочке Солнца возникают взрывы в виде облака ослепительной яркости, которое или, подобно капле чернил на промокательной бумаге, быстро расползается, или же держится более часа. Эти взрывы носят название хромосферных вспышек. Внешне хромосферные вспышки напоминают взрывы, при которых температура отдельных участков солнечной поверхности повышается до одного миллиона градусов и более. Таким образом, яркость образований увеличивается в несколько раз по сравнению с соседними, не тронутыми взрывом участками Солнца. В науке все эти явления получили название солнечной активности.

Существует так называемый одиннадцатилетний (в среднем) цикл, при котором все явления на Солнце в течение четырех-пяти лет возрастают до максимума (годы неспокойного Солнца), затем в течение шести-семи лет убывают до минимума (год спокойного Солнца). В последние годы обнаружен вековой цикл солнечной активности, который состоит из ряда одиннадцатилетних. Этот длительный цикл накладывает определенный отпечаток на ход циклов коротких, то снижая, то повышая их активность.

Как солнечная активность

действует на атмосферу Земли

Нам кажется, что солнечное излучение льется на Землю с удивительным постоянством. Непрерывное развитие жизни на Земле в течение последнего миллиарда лет как бы свидетельствует о том, что все это время светимость Солнца не подвергалась большим колебаниям. Однако наши успехи в изучении физики Солнца в последнее время поставили такое постоянство в излучении под сомнение. Для ученых стало очевидным, что солнечное излучение испытывает колебания, а это имеет огромное значение для всего естествознания. Попробуем несколько разобраться в этом вопросе.

Явления, развивающиеся на Солнце в годы его неспокойствия, приносят на Землю дополнительное количество тепловой и электромагнитной энергии, что, разумеется, не может не оказывать влияния прежде всего на нашу атмосферу. Здесь немалую роль играют электрически заряженные частички (корпускулы), врывающиеся в атмосферу Земли со скоростью более 1000 километров в секунду. Чрезвычайно возрастают при этом ультрафиолетовое, рентгеновское и радиоизлучения. Особенно мощные потоки корпускул исходят при хромосферных вспышках. Во время наиболее сильных вспышек Солнце выбрасывает даже космические лучи, которые обычно приходят к нам из глубин Вселенной, от других галактик. Поступая в атмосферу Земли, все виды этой энергии в основном поглощаются ее верхними слоями и производят заметные возмущения, выражающиеся в резком нарушении общей циркуляции. Обильные потоки корпускул, направляемые при этом магнитным полем Земли в полярные широты, вызывают магнитные бури, учащенные полярные сияния. По-видимому, возрастает и жесткость (то есть проникающая способность) корпускулярных потоков, попадающих даже в атмосферу умеренных и южных широт. Тогда вспыхивают необычные полярные сияния в таких местах, как Москва, Харьков, Сочи, Ташкент, что наблюдалось неоднократно за последние годы.

Иногда электромагнитные возмущения достигают такой силы, что прекращают на время работу телеграфа и телефона. Так, например, сильная хромосферная вспышка 11 мая 1959 года продолжительностью около трех часов вывела из строя в США радио, проволочную связь и телевидение.

Усиливается и ультрафиолетовое излучение, но оно почти целиком поглощается высокими слоями атмосферы, и только незначительная часть ее проникает к поверхности Земли. Это очень важно, так как в большом количестве ультрафиолетовые лучи губительны для всего живого.

Влияя существенным образом на общую циркуляцию воздушных масс атмосферы, активное излучение Солнца в итоге оказывает воздействие на погоду и климат всей Земли. По-видимому, возмущение верхних слоев воздушного океана передается в его нижние слои — тропосферу. Искусственные спутники Земли и полеты метеорологических ракет обнаружили пульсацию и приливо-отливные явления в высоких слоях атмосферы и приоткрыли завесу взаимосвязи их с низкими слоями. Однако механизм такой взаимосвязи полностью еще не раскрыт. Исследования, и прежде всего советских ученых, произведенные разными методами, показали, что в крупных изменениях циркуляции атмосферы в решающей мере сказывается солнечная активность. Вполне определенно установлено, что в годы максимума солнечной деятельности чрезвычайно усиливается циркуляция воздушных масс, обостряются столкновения теплых и холодных течений.

Солнечное тепло на Земле распределяется так, что существуют области с постоянно жаркой погодой (экватор и часть тропиков) и такие гигантские холодильники, как Арктика и особенно Антарктика. Между этими полосами тепла и холода постоянно сохраняется разница в температуре, что приводит в движение огромные массы воздуха* Холодный воздух устремляется к югу, а теплый — к северу, В месте их встречи возникает непрерывная борьба между теплыми и холодными течениями, стремящимися выравнять разницу в температуре между севером и югом. Бывает, что теплый воздух берет перевес и проникает в виде теплого языка далеко к северу — до Гренландии и даже к полюсу. Иногда же массы арктического воздуха гигантской каплей прорываются на юг, обрушиваются на Черное и Средиземное моря, доходя до Средней Азии и Египта, Границы борющихся воздушных масс =-= самые неспокойные области нашей атмосферы.

Когда контрасты между движущимися воздушными массами возрастают, на границе их встреч появляются мощные циклоны и антициклоны. Циклоны, порождающие низкое давление атмосферы, вызывают частые грозы, бури, ураганы и ливни. На смену им рано или поздно обязательно приходят антициклоны, влекущие за собой высокое давление, следовательно, ясную погоду и затишье. Продолжительность и сила тех и других зависят также от солнечной активности.

Высокая солнечная активность в 1957–1959 годах обусловила очень контрастную погоду, сопровождавшуюся штормовыми метеорологическими явлениями на всем земном шаре.

Воздействия солнечной активности

на природу и человека

Солнечная активность действует на все явления природы, на животный мир и даже на человека. Эти воздействия в большинстве случаев проявляются косвенным путем, через общую циркуляцию атмосферы. Приведем простой пример — рост деревьев. Толщина слоев спиленного дерева, по которым определяется его возраст, зависит главным образом от ежегодного количества осадков. В некоторые годы слои очень тонки, что говорит о недостатке влаги, в другие — слои заметно утолщаются. Осадки же имеют в среднем одиннадцатилетний цикл* Это и выявляется на годичных кольцах старых деревьев. Срезы, сделанные на стволах мореных дубов, найденных в руслах рек, позволили заглянуть в историю климата за несколько тысячелетий. Существование одиннадцатилетнего цикла солнечной активности с давних времен подтверждается исследованиями донных отложений озер, морей и океанов. Анализ проб этих отложений позволяет проследить течение солнечной активности на протяжении сотен тысяч лет. Оказалось, что выявленные взаимосвязи очень сложны. Да и сама солнечная активность не имеет постоянной периодичности: колебания циклов совершаются в пределах нескольких лет (например, одиннадцатилетний цикл колеблется от 9 до 14 лет). Явления в атмосфере управляются своими законами, которые реагируют на воздействия колебаний солнечной активности по-разному. Возросшая интенсивность атмосферной циркуляции в годы максимума активности вызывает на одних участках Земли ливни, наводнения, ураганы, а на других — губительные засухи. И все это происходит в одно и то же время.

Мы пережили девятнадцатый цикл солнечной активности за последние 200 лет. После минимума в 1954 году, когда на Солнце не было ни одного пятна, солнечная активность начала поразительно быстро возрастать и уже в 1956 году превысила максимум предыдущего цикла, который наблюдался в 1947 году. Абсолютный максимум последнего цикла отмечен в начале 1958 года, он оказался самым высоким за все девятнадцать циклов. Очевидно, его одиннадцатилетний максимум совпал с максимумом векового цикла солнечной активности. Это значит, что наивысшая точка короткого цикла совпала с наиболее высокой точкой вековой активности солнечного излучения. В настоящее время наблюдается спад активности, минимум которой ожидается в 1964 году. Он будет называться годом спокойного Солнца.

В прогнозах хода солнечной деятельности, в предвидении времени наступления максимума и минимума активности советские астрономы добились заметных успехов. Для метеорологов и геофизиков, которые таким образом получают данные для долгосрочных прогнозов многих явлений на Земле, это имеет немаловажное значение.

Солнечная активность заметно действует на состояние уровня Мирового океана. Особенно она сказывается на закрытых бассейнах, в частности на уровне Каспийского моря. Известно, что высота уровня вод Каспийского моря зависит от испарения и от стока реки Волги — главной питающей артерии Каспия. Испарение зависит от температуры воздуха, а сток Волги — от количества осадков и зимних запасов влаги в бассейне реки. В годы неспокойного Солнца повышается температура воздуха, усиливается испарение, и уровень Каспия падает. В связи с очень высокой солнечной активностью последних лет, касающейся и векового, и одиннадцатилетнего цикла активности, уровень Каспия упал катастрофически — на 3,5 метра. Это нанесло чувствительный ущерб нашему народному хозяйству. По той же причине повысилась соленость Балтийского моря, несмотря на то что оно сообщается с Мировым океаном. Повышение температуры вызвало уменьшение ледовитости северных морей, что облегчило в известной мере проход кораблей по Северному морскому пути. Как видим, Солнце действует на моря не непосредственно, а через атмосферную циркуляцию.

Современная наука о физике Солнца обладает возможностью давать более точные прогнозы о будущем режиме указанных морей на ближайшие десятилетия. И советские ученые уже теперь определяют, что 60-е годы будут переломными для гидрологического режима на Земле, в том числе для Каспия. Это будет соответствовать переходу от нынешнего низкого уровня к его вековому росту. Некоторую поправку, конечно, внесет усиление расхода волжских вод на орошение, но он, вероятно, будет перекрыт поступлением через Каму вод из Печоры и Вычегды, предусмотренным планами наших семилеток. Должно прекратиться и повышение солености Балтийского моря. Северные моря снова обретут большую ледовитость, что при наличии мощного атомного ледокола «Ленин» не представит особой угрозы для Северного морского пути.

Определенную связь с солнечной активностью показывает и число метеорологических катастроф на земном шаре. Рост числа катастроф начался с 1956 года, когда необычайно бурная погода, охватив северное и южное полушария, вызвала многочисленные бедствия с человеческими жертвами. По далеко не полным данным, за 1956 год на земном шаре отмечено около ста метеорологических катастроф. В Индии, например, летом 1956 года паводки приняли характер стихийных бедствий. От наводнений пострадало около одного миллиона человек, были затоплены тысячи селений, смыты посевы. В Черрапундже (на реке Брахмапутре) 4 июня за 24 часа выпало 963,5 миллиметра осадков. Это рекордное количество за последние 80 лет. От ливней, гроз и наводнений в этот год пострадали даже такие засушливые страны, как Иран и Афганистан.

В следующем году рост числа метеорологических катастроф продолжался, и сила их оставалась на очень высоком уровне. Поразительны были контрасты погоды. Январь на Европейской территории Союза оказался в два раза теплее климатической нормы (в Москве, например, было минус 5 вместо минус 11 градусов). А февраль выдался рекордным, почти 100 лет не было такого тепла в этом месяце — минус 1,3 градуса, при норме минус 9,7 градуса для Москвы, в то время как в Западной Сибири и в республиках Средней Азии стояла морозная погода. В Казахстане температура понижалась до минус 40 градусов. Ташкент, Алма-Ата и другие города Средней Азии были буквально засыпаны снегом. А в южном полушарии, в Австралии и в Уругвае, стояла небывалая жара, сопровождавшаяся суховеями и лесными пожарами. 30 января в Монтевидео (на берегу Атлантического океана) максимальная температура достигала плюс 44 градусов, чего не наблюдалось за последние 50 лет. 1957 год без преувеличения можно назвать годом метеорологических катастроф.

Атмосфера бушевала и в 1958 году, когда отмечался максимум солнечной активности. Лишь в 1959 году, когда начался спад солнечной активности, погода смягчилась. Число катастроф заметно уменьшилось и продолжало убывать вплоть до 1962 года.

Все сказанное говорит о тесной связи солнечной активности с грозными явлениями в атмосфере. Выявлению этой связи чрезвычайно помог Международный геофизический год, проходивший с июля 1957 года по декабрь 1958 года, и Международный год содействия (1959 год).

Солнечная активность сказывается и на здоровье человека. Учеными разных стран, в том числе и Советского Союза, установлена связь хромосферных вспышек и магнитных бурь с ухудшением состояния людей, страдающих легочными и сосудисто-сердечными заболеваниями. Солнечная активность также действует на кроветворные процессы в организме человека, вызывая серьезные изменения состава крови. В последние годы советская медицинская наука провела успешные опыты по защите больных людей при вспышках солнечной активности, помещая их в особые защитные камеры.

Сейчас наблюдается дальнейший спад солнечной активности одиннадцатилетного цикла. Установлено, что атмосфера будет и в дальнейшем успокаиваться. Минимум ожидается в 1964 году. Это скажется на состоянии погоды в течение года.

Для последующего изучения Солнца и земной атмосферы в 1964 году организуется Международный геофизический год солнечного спокойствия (минимум активности Солнца). Ученые всех стран вновь, как в 1957–1958 годах, соберутся для проведения одновременных наблюдений по всему земному шару за состоянием атмосферы и гидросферы. Собранные научные данные подведут итог наблюдений по девятнадцатому циклу активности и вооружат науку новыми сведениями в решении проблемы «Солнце Земля погода климат».

Н. Колобков

Грот Бриллиантовый

В 1962 году я снова посетил всемирно известную Кунгурскую ледяную пещеру, находящуюся в двух километрах от станции Кунгур Пермской области. Как и раньше, побывал во всех ее доступных гротах, каждый из которых по-особенному интересен и красив. Однако и на этот раз наиболее сильное впечатление на меня произвел грот Бриллиантовый.

Этот грот не отличается большими размерами: от входа в него до противоположной стены не более двадцати метров. На правой его стороне теперь уже плохо заметный низкий проем, через который посетители попадали сюда до 1937 года, когда еще не было искусственного сорокаметрового бетонированного туннеля. На левой стороне проем в следующий грот — Полярный.

Прелесть грота Бриллиантового в том, что он очаровывает своей сказочной красотой. Зрелище, открывающееся перед вошедшим в него, стоит того, чтобы об этом рассказать более подробно.

Прежде всего посетитель видит ослепительной белизны слой снега, плотно облегающий потолок и стены. При этом со стен как бы окаменевшими водопадами круто ниспадают массивные натеки голубоватого льда. Чрезвычайным многообразием кристаллов из льда и снега поражает и потолок. Свисая с потолка в виде причудливых гирлянд, гроздьев и люстр, они превращают грот в волшебный дворец. Кажется, дотронься до такой люстры кончиком пальца, и она зазвенит, как хрустальная, — многоголосо и звонко.

Истинное наслаждение охватывает посетителей, когда им разрешается некоторое время постоять с зажженными свечами в руках. В эти минуты грот преображается- Колеблющееся пламя огоньков отражается в кристаллах то множеством разноцветно мерцающих искр, то переливающимся светом, то нестерпимым блеском. И тут становится понятным, почему грот носит такое романтическое название. Блеск его кристаллов напоминает граненые алмазы, которые в народе принято называть бриллиантами.

Мне все-таки удалось подробнее рассмотреть устройство этих фантастически красивых ледяных люстр.

Каждая пластинка ледяного кристалла представляет собою сросток многих столбчатых кристаллов. Пластинки цепляются своими углами друг за друга и образуют длинные цепи. На нижних концах таких цепей иногда висит целый пучок таких же пластинок, отчего образуется подобие люстры. Но сами пластинки, как и составляющие их кристаллики, соединены очень непрочно, и при легком прикосновении цепь рассыпается и падает на дно грота, устилая его игольчатыми кристалликами. Чаще всего это происходит именно тогда, когда посетителям разрешают в гроте постоять со свечами. От дыхания людей и тепла, исходящего от свечей, большие пушистые гроздья белой махровой «сирени» начинают с тонким жалобным звоном осыпаться.

Особенно красив грот в марте — апреле, когда наиболее мощными бывают сталактиты и сталагмиты. Срастаясь вместе, они образуют ледяные колонны и еще сильнее подчеркивают величие грота. Однако, летом он уже не производит такого впечатления, хотя лед и снег в нем бывают круглый год.

Отчего же это происходит?

В Кунгурской пещере насчитывается более 50 гротов. Величина некоторых из них достигает 100 метров в поперечнике, а высота до 20 метров. Большое количество ходов, соединяющих эти гроты, расположено примерно на одинаковом уровне, что способствует установлению определенных закономерностей в движении воздуха в пещере и созданию в ней своего особого «климата». Своеобразие его в том, что в ближайших от входа гротах — Бриллиантовом и Полярном — стоит вечная зима, а в гротах, более удаленных от главного входа, — вечное лето. Происходит это по следующей причине. Зимой холодный и плотный наружный воздух, поступая через главный вход внутрь пещеры, вытесняет более теплый и влажный через трещины и трубы в кровле. Восходящие потоки теплого и влажного воздуха хорошо видны зимой. В морозные дни особенно заметно, как. водяные пары превращаются в кристаллики льда.

Так как поступление холодного воздуха в пещеру происходит в течение всей зимы, то есть примерно полгода, и движется он со скоростью не более пяти метров в секунду, то естественно, что наиболее сильно охлаждаются ближайшие от входа гроты, а сам воздушный поток постепенно нагревается. Происходит теплообмен между воздухом и горными породами пещеры. У Большого подземного озера температура воздуха достигает уже плюс пяти градусов.

С наступлением весны плотность наружного воздуха уравновешивается с плотностью воздуха в пещере: нет тяги воздуха ни в пещеру, ни из нее. Таких периодов в году бывает два: весной — с 3 по 17 апреля и осенью — с 23 сентября по 10 октября. В эти периоды поток воздуха в пещере ослабевает до минимума и часто меняет свое направление. Но как только наименьшая суточная температура станет выше пяти градусов, начинается обратное устойчивое движение воздуха — изнутри к ее выходу.

Из пещеры воздух движется в среднем 175 дней в году. Одновременно через трубы и трещины, соединяющие подземные гроты с поверхностью Ледяной горы, в пещеру засасывается теплый наружный воздух. Проходя по пещере к выходу, он от соприкосновения с более холодными горными породами подземелья постепенно охлаждается и выходит из пещеры с температурой ниже нуля. Этот более холодный воздух, движущийся летом к выходу пещеры, умеряет действие наружного теплого воздуха и задерживает таяние льда в передних гротах.

Поэтому первый из гротов — Бриллиантовый — самый холодный и обычно заполнен льдом наполовину. Следующий за ним — Полярный — на четверть, грот Данте — на пять процентов, Крестовый — на доли процента. В дальних гротах годовая температура всегда выше нуля и годовые колебания ее незначительны. Охлаждающийся наружный воздух удерживает меньше водяных паров. Их избыток сгущается в трещинах, трубах и на стенах уже в виде капель. Поэтому стены гротов летом всегда сырые. Подсчитано, что количество влаги, образующейся летом в пещере из паров воздуха, исчисляется несколькими тоннами в сутки. Выделяющееся при сгущении водяных паров тепло способствует повышению температуры в пещере. Таким образом, в результате годичного передвижения (циркуляции) воздуха ближайшая к входу часть Кунгурской пещеры всегда более холодная по сравнению с дальней. Измерение температуры в передних гротах показало, что в них она держится от минус одного до минус двух градусов летом и от 15 до 18 ниже нуля зимой.

Охлаждающийся воздух в гроте Бриллиантовый оставляет избыток влаги на сводах в виде ледяных кристаллов. Нижняя граница их образования совпадает с поверхностью, которая разделяет встречные холодные и теплые потоки воздуха. Эти кристаллы особенно обильны и красивы в зимнее время. Обычно посетители хотят потрогать их руками, но кристаллы настолько нежны и хрупки, что от малейшего к ним прикосновения тут же падают- и превращаются в снежную пыль.

Форма этих кристаллов самая разнообразная: на выступах сводов и ледяных сталактитах можно встретить совершенно правильные снежинки, размеры которых в поперечнике доходят до 5—10 сантиметров. На ровных участках стен и сводов кристаллы обычно сильно скученны и у них развиваются не все грани. Здесь снежинки больше похожи на листочки и трехгранные ребристые пластинки, которые подвешены на очень тонких ледяных ножках.

К середине зимы воздух в гроте становится более сухим и морозным и нижние части его стен и сводов покрываются длинными, до 10–20 сантиметров, ледяными иглами. К июню они успевают обтаять, и грот теряет свой сказочный вид, но лед и прохлада сохраняются в течение всего лета. Это свойство пещеры в дореволюционное время использовали предприимчивые местные торговцы мясом. В наиболее холодных гротах они устраивали холодильники.

В наше время Кунгурская пещера — одно из интереснейших заповедных мест страны. Красотой этого чуда природы любуются десятки тысяч экскурсантов.

Л. Бурыкин

Путешествие в затерянный мир

Летом прошлого года небольшой белый корабль «Самудра» бороздил воды южных морей. Он держал курс к группе Малых Зондских островов. Первые дни его плавания проходили спокойно. Путешественники в бинокль рассматривали плавники крупных акул, следили за полетом серебристых летучих рыб, любовались игрой дельфинов.

Но вот на его пути одно за другим стали появляться неожиданные препятствия. Казалось, чем ближе цель, тем с меньшей охотой природа подпускала людей к острову Комодо, куда стремились исследователи. Волны десятибалльного шторма окружили судно. Они достигали даже капитанского мостика.

Вышло из строя радио. Бешеной струей воды был разбит компас…

Однако корабль не свернул с курса. Вскоре буря постепенно утихла.

О многом думали люди в спокойные часы перед прибытием. Что они увидят? Удастся ли приподнять завесу над тайнами острова Комодо? Ведь этот слабо исследованный остров «на самом краю земли» скрывает одну из интереснейших загадок природы. Именно на нем были обнаружены чудовищные «звероящеры», вокруг которых сложилось множество легенд, сказок, фантастических предположений.

Уже много веков среди жителей восточной части Индонезии ходили легенды о страшных и прожорливых драконах. Мало кто их видел, но рассказчики клятвенно уверяли, что из зубастой пасти драконов вылетает огонь, а свою добычу они могут убить одним взглядом злых глаз. Силу их челюстей сравнивали с силой зубастой пасти тигра.

Голландские ученые, записавшие эти рассказы, конечно, не поверили в их истинность. Однако ученым показалось, что описания ужасных драконов напоминают вымерших хищников — динозавров.

К этим легендам в 1912 году прибавились рассказы одного голландского летчика. Он был первым европейцем, увидевшим своими глазами драконов острова Комодо. Его самолет совершил там вынужденную посадку. Несколько месяцев этот человек прожил буквально в окружении гигантских чудовищ. Однако его рассказам также никто не поверил, ибо летчик вернулся оттуда с явным расстройством нервной системы.

В годы после первой мировой войны ученые решили поставить точку над «и» в этой загадочной проблеме «динозавров». Неужели еще сохранились в этом затерянном уголке земного шара доисторические животные?

И вот наконец «огнедышащего дракона» увидели глаза специалиста. Он действительно оказался страшным… Немецкие, французские, шведские и другие экспедиции последовали на остров одна за другой. Было установлено с непреложной очевидностью, что на Комодо обитает гигантский варан. Нигде в мире этот «сухопутный крокодил» больше не встречается. Природа только здесь оставила этого современника динозавров…

В 1927 году американская экспедиция сфотографировала гигантскую ящерицу, и снимки ее обошли весь мир. Но загадки, связанные с жизнью реликтового варана, так и не были разгаданы. Экспедиции, прибывавшие на остров, долго там не задерживались и преследовали часто очень узкие цели. Почему-то считалось главным вести лишь киносъемки редких чудовищ.

Однако даже французская экспедицпя, снявшая фильм «Дракон с острова Комодо», обошедший экраны всего мира, не ответила на многие вопросы происхождения и жизни этих животных. Каково строение их организма, как они попали на Индонезийский архипелаг?

Гигантский варан был известен ученым мира по палеонтологическим находкам в Австралии в слоях мезозойской эры. Считалось, что он полностью вымер более 50 миллионов лет назад. И вот варан найден на острове вулканического происхождения, возраст которого определяется менее грандиозной цифрой. Где же ответ на эту загадку?

Индонезия, завоевавшая национальную свободу, прилагает сейчас много усилий для лучшего изучения своих природных богатств. Разгадать тайну драконов Комодо — гигантских варанов — стало одной из задач индонезийского научного центра.

Индонезийские специалисты несколько раз побывали на острове и определили численность редких животных. Было уточнено, что живут они не только на острове Комодо, но и на четырех соседних островах. Общая численность стада гигантских варанов — далеких родственников наших среднеазиатских ящериц — достигает около двух тысяч особей.

В прошлом году ученые Индонезии пригласили для большой экспедиции на Комодо четырех советских специалистов. В Джакарту в июле вылетели палеозоолог Е. А. Малеев, биолог И. С. Даревский, ботаник С. Г. Сааков и зоолог С. А. Саид-Алиев. Евгений Александрович Малеев стал научным руководителем совместной экспедиции — самой большой и значительной из всех, побывавших на Комодо. С индонезийской стороны экспедицию возглавлял Сампурио Кадарсан — директор зоологического музея в Богоре.

Нужно было изучить питание и размножение варанов; определить характер их расселения по островам и ответить на сотни других давно назревших научных вопросов.

И вот экспедиция, высадившись с корабля, перенесшего бурное плавание, делает первые шаги в глубь таинственных джунглей острова Комодо. Береговые пальмы остаются позади, и перед исследователями встает грандиозной стеной многоэтажный тропический лес. На одной из полян разбивается первый лагерь. Всех охватывает нетерпение. По общему мнению, драконы должны быть где-то поблизости. И они не заставляют себя долго ждать. Сперва показывается молодой ящер, длиной до двух метров, а затем и четырехметровый гигант во всей своей красе. Не испугаться его страшного вида трудно.

Цвет его кожи буро-черный. Из грозной клыкастой пасти непрерывно вылетает огненней струйкой ярко-оранжевый раздвоенный язык, черные, блестящие глаза на крупной голове смотрят очень зло…

Варан ступает на сильных лапах, тело его поднято над землей, волочится лишь хвост. Сила в этом хвосте огромная. Исследователи потом не раз видели, как ударом хвоста варан сбивает с ног кабана, валит на землю оленя. Французские ученые наблюдали, как варан хвостом сбил с ног одичавшую лошадь.

Немалая сила и в челюстях этого загадочного хищника. Когда он ест свою добычу, челюсти отрывают куски весом до пяти килограммов. Нет, не случайно местные жители назвали это редкое страшилище драконом.

В один из первых дней пребывания на Комодо члены экспедиции стали свидетелями такой сцены. Четыре крупных варана подошли к приманке — туше убитого оленя. Безо всякого промедления они жадно набросились на мясо. Оторвав большой кусок, они броском запрокидывали голову и глотали, не прожевывая. За каких-нибудь четверть часа были съедены внутренности, а затем драконы сожрали все остальное тело с кожей, рогами и копытами.

Они чувствовали себя хозяевами положения и обедали, не оглядываясь по сторонам. Почти сто килограммов мяса было съедено без остатка за три часа. Прожорливость просто необыкновенная! Интересная деталь: в желудке одного из этих страшных хищников однажды была обнаружена целая голова взрослой дикой свиньи.

Ученые точно установили «рацион» варанов. Вечно голодные хищники не брезгуют ничем, они охотятся на птиц и крыс, кабанов и змей, поедают червей, мелких ящериц, насекомых. Нельзя им отказать и в ловкости. Однажды ночью они бесшумно украли из лагеря исследователей собаку и сожрали ее вместе с ошейником. Вараны умудряются охотиться и на обезьян. Для этого они довольно быстро забираются на нижние ветки деревьев. За 20 минут варан способен проглотить макаку.

Обоняние у варанов развито очень хорошо, и они раньше воронов и стервятников набрасываются на трупы животных. Поедают они и своих умерших сородичей. Вот почему предыдущими экспедициями на островах не обнаружено до сих пор ни одного скелета варанов.

Насытившийся варан спешит в тень. Прямых солнечных лучей он не любит. Но состояние покоя длится у него недолго.

Скоро он снова выходит на охоту. Его безграничной жадностью и воспользовались исследователи. Были изготовлены длинные прочные ящики из досок, внутрь их поместили приманку — тухлое мясо. Варан, не задумываясь, входил внутрь, тащил мясо к себе и захлопывал тем самым дверцу. Так было поймано 27 драконов. 10 из них были окольцованы и выпущены на свободу. Это поможет последующим экспедициям. Несколько редких животных в ящиках было доставлено потом в зоопарки Индонезии.

Три варана стали жертвами науки. Их вскрыли. Советские специалисты первыми произвели тщательное исследование внутренних органов легендарных драконов: было выяснено много интересных подробностей[30].

Варан действительно оказался «австралийцем». Это очень древнее животное с примитивным архаичным устройством организма, свойственным вымершим предкам. Теперь совершенно определенно можно говорить не о драконе, не о динозавре, а о гигантской ящерице из семейства варанов. Это, пожалуй, самое крупное из известных науке пресмыкающихся.

Вес некоторых особей достигает ста пятидесяти килограммов..

Живут вараны в глубоких норах, которые вырывают своими когтистыми лапами. Молодые особи могут жить и в дуплах тропических деревьев.

Опасен ли этот хищник для человека? Такой вопрос напрашивается сам собой. Нет! — отвечают исследователи. Много раз они сталкивались с гигантскими ящерами в джунглях и на полях, но каждый раз дракон поспешно отступал в сторону. А в неволе варан может быть даже ручным. В Лондонском зоопарке один из драконов хорошо отзывается на кличку.

Попробовали ученые ответить и на вопрос, каким образом вараны попали из Австралии на острова Индонезии. Очевидно, когда-то очень давно они перебрались вплавь на новое местожительство из родных районов, где резко изменились условия их существования. Вплавь? Да. Вараны оказались отличными пловцами.

На лодке «пленников науки» отвозили далеко в море и выпускали. Они моментально выбирали правильное направление и плыли к берегу с большой скоростью, работая в воде и хвостом и лапами.

И, наконец, ответ еще на одну загадку. Почему диковинные вараны сохранились именно на Комодо и на соседних островах? Советские зоологи, внимательно наблюдавшие за жизнью различных животных, убедились, что в этих местах у прожорливых хищников совсем не оказалось конкурентов.

На острове нет пантер, крокодилов, крупных змей. Благоприятная климатическая среда, обилие пищи, отсутствие врагов — вот почему и живут сейчас на этой группе изолированных островов современники динозавров.

Время удачной и плодотворной работы совместной экспедиции на острове пролетело очень быстро. Ученые возвратились в свои лаборатории. Но разгадка тайны «сухопутных крокодилов» продолжается. Помощниками зоологов стали теперь микроскопы.

В настоящее время исследуются мозг, кожа, железы и даже клетки отдельных органов гигантских варанов. Специалисты постепенно получают исчерпывающие ответы о животных, населявших нашу планету миллионы лет назад. Как могут палеонтологи упустить случай исследовать живое «ископаемое» животное?!

Остается добавить немногое. Советские ученые оказали дружескую помощь молодому Индонезийскому научному центру не только в сборе ценного материала о жизни варанов. Они предложили также ряд мер по охране этих редчайших животных — «памятников» древнейшей эпохи. Они выступили с предложением организовать на Комодо постоянную биологическую станцию для круглогодичного наблюдения за варанами. Для пополнения естественных запасов пищи прожорливым хищникам следовало бы завезти на острова австралийских кроликов. Одним словом, здесь надо создать заповедник международного значения и ограничить вывоз варанов в европейские и американские зоопарки.

Вот так совместными усилиями ученых двух стран были раскрыты последние тайны острова Комодо.

Г. Малиничев

INFO

Художественно-географическая книга

НА СУШЕ И НА МОРЕ

Редактор И. Н. Пронин

Младший редактор Р. К. Беличенко

Художественный редактор Б. А. Сысоев

Технический редактор Э. Н. Виленская

Редактор карт А. В. Голицын

Корректор З. А. Авдюшева

А-07573. Сдано в производство 10/V 1963 г. Подписано в печать 17/1Х 1963 г. Формат 60х90^1/16. Печатных листов 39+ вкл. 2. Условных листов 41. Издательских листов 39,98. Тираж 90 000. Цена 1 р. 28 к., переплет 15 коп.

Москва, В-71, Ленинский проспект, 15, Географгиз

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Московского городского совнархоза Москва, Ж-54, Валовая, 28. Заказ № 450

Примечания

1

Теке (киргиз.) — горные козлы.

2

Аксакал (киргиз.), белая борода, — обращение к старым, очень уважаемым людям.

3

Алга (киргиз.) — вперед.

4

В некоторых местах, на глубинах, превышающих 1500 метров, газ встречается не в чистом виде, а смешанным с парами тяжелых углеводородов. Такие месторождения называются газоконденсатными. Конденсат, выделенный из этой смеси, представляет собою ценнейшее сырье для химической промышленности. Его иногда называют «белой нефтью».

5

Триасовые отложения образовались 185–225 миллионов лет назад, а пермские — 225–270 миллионов лет. — Прим. ред,

6

Фарли Моуват, молодой канадский писатель, известен своими произведениями «Народ Оленя» и «Отчаявшийся народ», которые он сам называет хроникой вымирания эскимосов. Его книги, направленные в защиту северных народностей Канады, вызвали гнев и возмущение правящих кругов.

Три «белые империи», три силы царят на севере Канады. О первой из них — «Гудзон Бей компани» — Моуват пишет: «С точки зрения политики компании эскимосы существовали первоначально как поставщики товарного меха. Поэтому в интересах компании поддерживать их первоначальное состояние и не поощрять любые попытки, которые могли бы просветить их в отношении их прав и положения людей XX века». Вторая сила — это римские католические миссии и миссии англиканской церкви, чья деятельность лучше всего характеризуется словами одного из католических священников, персонажа книги Моу-вата: «Мы полагаем, что миссионер идет перед доктором. Для эскимоса более важно попасть на небо, чем быть вылеченным от туберкулеза». О третьей силе — канадской полиции — писатель говорит: «Они присоединились к общей уверенности, что лучше всего для эскимосов — это их изоляция в арктическом преддверии ада».

Вот некоторые цифры, но рассказывают они о многом.

Средняя продолжительность жизни северных народов Канады — 29 лет, в то время, как у жителей юга Канады она равна 66 годам. Детская смертность в некоторых районах Севера достигает 60 процентов. Менее трех процентов канадских эскимосов могут говорить, читать или писать по-английски, а своей письменности у них вообще нет. Говоря о развитии культуры эскимосов, один из канадских экспертов по Северу — доктор Карпентер — заявил: «Мы прошли сквозь их культуру, как человек проходит сквозь паутину, даже не заметив ее».

Моуват провел несколько лет среди эскимосов, деля с ними кров и пищу. Он хорошо знал героев этой документальной повести. Когда весной 1958 года в канадской прессе появились первые сообщения о событиях, рассказанных ниже, писатель отправился на север, чтобы помочь эскимоске Кикик, попавшей в беду. О трагедии, происшедшей зимой 1958 года на севере Канады, Моуват рассказал в повести «Хождение по мукам», опубликованной в 1959 году в канадском журнале «Маклин».

Позднее автор включил ее как отдельную главу в книгу «Отчаявшийся народ». В сборнике эта повесть дается под названием «Отчаявшийся народ Оленя». — Прим. перев.

7

В 1960 году Жилинский округ слился с округом Банска Быстрица, образовав крупную административную единицу, которая соответствует и народному хозяйству. — Прим. автора.

8

Кровать в виде рамы с натянутыми на ней широкими полосками ткани.

9

Так в Индии называли раньше англичан. — Прим. ред.

10

Сардар — начальник.

11

Пять венгров: Иштван Денеш — начальник отдела охоты Мини-[11] стерства сельского хозяйства, Жигмонд Сечени — известный исследователь Африки, Янош. Суньоги — зоолог Национального музея, Имре Шуллер — оператор Будапештской киностудии, Корнель Берецки — охотовед — совершили в 1959–1960 годах увлекательную поездку в Танганьику и Кению. Эта небольшая охотничья экспедиция должна была отстрелять зверей Восточной Африки для того, чтобы восстало-’ вить африканскую выставку в Будапеште, уничтоженную хулиганствующими контрреволюционерами в октябре 1956 года.

Много интересного повстречала экспедиция на своем пути. Обо всем увиденном и пережитом руководитель экспедиции Иштван Денет рассказал в книге «Такой я видел Африку».

В нашем сборнике публикуются отдельные главы этой книги, которая готовится к изданию в Географгизе под названием «Впереди Килиманджаро». — Прим. ред.

12

Кикамба — язык племени вакамба. — Прим. ред.

13

Заповедник Кедровая падь расположен в Хасанском районе Приморского края, на берегу Амурского залива Японского моря. Территория заповедника — 14 тыс. га. Она ограничена с востока железнодорожной веткой Уссурийск — Хасан, с запада — грунтовой дорогой, с юга — р. Сидими, с севера — р. Монгугай. Долина р. Кедровки образована хребтами Сухореченским — с юга, Гаккелевским — с севера. Заповедник находится в ведении Дальневосточного филиала АН СССР.

14

Астрономы не называют Луну планетой. Планетами они считают только небесные тела, обращающиеся вокруг Солнца. Луна — не планета, а спутник. Но с точки зрения физической нет принципиальной разницы между планетой и спутником. Для геологов важна не орбита, а физическое строение.

15

Эти забавные манипуляции муравьев-садоводов, удобряющих грибные сады (так называют обычно их грибные посевы), давно уже сняты на пленку.

16

Правильнее их было бы назвать «белыми тараканами», так как среди насекомых наиболее близкие родственники термитов — тараканы.

17

Самца и самку, родоначальников семьи термитов, обычно называют царем и царицей.

18

Грибные грядки термиты удобряют иначе, чем муравьи: глотают древесные опилки и пропускают их через кишечник.

19

Ингибиторами называют вещества, действие которых противоположно стимуляторам: они не способствуют развитию, а подавляют его.

20

По-английски эта местность так и называется Sand Sea — Песчаное море.

21

Средневековое княжество в восточной части острова Ява.

22

В представлении тенггеризов бог огня, искаженное название Брамы.

23

Основной продукт питания индонезийцев.

24

Все рисунки в тексте статьи сделаны по оригиналам П. Грассе. — Прим. перев.

25

Ставили такой опыт: муравьев, взятых из одного муравейника, рассаживали поодиночке в бутылки с песком, условия в которых были совершенно одинаковы (температура, влажность, количество песка, размеры песчинок и т. п.). Муравьи по прошествии некоторого времени начинали работать — рыться в песке, перетаскивать песчинки с места на место. Таким путем можно определить «работоспособность» каждого муравья и разделить их на «трудолюбивых» и «лентяев». Работоспособность первых была в сотни раз больше, чем вторых. Потом и трудолюбивых и лентяев сводили вместе, и происходило «чудо». Во-первых, они теперь значительно быстрее осваивались в новой обстановке и — самое главное — трудоспособность всех насекомых увеличивалась в десятки и сотни раз:, так что производительность лентяя становилась больше, чем самого трудолюбивого муравья, когда оба они сидели поодиночке. Вот такое изменение в поведении животного, когда оно попадает в группу себе подобных, и называется эффектом группы. — Прим. перев.

26

Вернувшись с взятком в улей, пчела на летке или на сотах исполняет своеобразный «танец» — она либо бегает по кругу, либо ползает по сильно вытянутой в ширину восьмерке, причем, проползая по общей для обоих кругов восьмерки прямой, она покачивает брюшком. В этом танце пчела, подчиняясь до сих пор еще не разгаданным до конца «правилам», сообщает другим пчелам сведения о том, где она собрала пыльцу или нектар и каковы их качества. Если пчела бегает по кругу, то это значит, что взяток добыт ею недалеко от улья — не более 100 метров, и в этом случае о направлении полета она ничего не сообщает, но зато размеры круга и скорость движения пчелы по нему дают другим пчелам сведения о расстоянии до цели — чем шире круг и чем быстрее бегает по нему пчела, тем дальше цель. Если расстояние до цели велико — порядка 1–3 километров, пчела бегает по восьмерке. Но круг радиусом в 3 километра быстро не облетишь, и пчела, чтобы помочь своим подругам, указывает им и направление на цель. Таким указанием служит расположение общей для обеих половинок восьмерки прямой относительно направления на солнце. Угол между этой прямой и направлением на солнце и есть тот угол, которого нужно придерживаться, чтобы «выйти на цель». Расстояние и в этом случае указывается скоростью движения пчелы и размерами кругов восьмерки. — Прим. перев.

27

Как известно, американская космическая ракета «Маринер-2» 14 декабря 1962 года прошла в расстоянии 21 тысячи миль (около 39 тысяч километров) от Венеры.

28

Эта высокая температура зафиксирована и американской космической ракетой «Маринер-2», однако данные эти, во-первых, косвенные, во-вторых, предварительные. Кроме того, неизвестно в точности, к каким слоям атмосферы Венеры они относятся, а как мы знаем, даже в атмосфере Земли на высоте 500 километров температура достигает примерно 1700 градусов Ц.

29

В последние годы оно стало несколько расти в связи с развитием промышленности и транспорта.

30

Результаты этих исследований будут опубликованы в трудах Академии наук СССР и Индонезийского научного центра. — Прим. ред.

Content

НА СУШЕ И НА МОРЕ
Путешествия Приключения Фантастика
Повести, рассказы, очерки
Государственное издательство
географической литературы,
Москва
1963

В. Клипель, В. Сысоев СВЕТЛЫЕ СТРУИ АМГУНИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Олег Чистовсний ИЗ РАССКАЗОВ ИЗЫСКАТЕЛЯ

Приемыш

Браконьер

Побежденный страх

Золотистая дорожка

Живое облачко

Хрустальный звон

Крылатый водолаз

Виктор Жуков ВПЕРЕДИ ЕЩЕ НЕ ОДИН ПЕРЕВАЛ

Вера Ветлина ЖИВАЯ КРОВЬ ЗЕМЛИ

Юрий Авербах НА «ОСТРОВЕ ГИГАНТОВ»

Василий Чалышев РЕКА ИДОЛОВ

Фото

Т. Щербаковская ПО ЧЕРНЫМ ЗЕМЛЯМ

Фарли Моуват ОТЧАЯВШИЙСЯ НАРОД ОЛЕНЯ

Лев Лебедев РЯДОМ С УТРЕННИМ СОЛНЦЕМ

Фото

Урсула Эндерле СТРАНА В СЕРДЦЕ ЕВРОПЫ

Александр Кулешов О ЧЕМ МОЛЧАТ РИБАТЫ

Александр Мееров ВРЕМЯ, НАЗАД!

Ярослав Голованов ПОБЕДА АЛЬБРЕХТА ДЮРЕРА

Александр Колпаков И ВОЗГОРИТСЯ СОЛНЦЕ

Дмитрий Шашурин НА ПОДВОДНЫХ ТРОПАХ

Вячеслав Крашенинников ОГНЕДЫШАЩАЯ БОГИНЯ

Иштван Денеш ОТ КИЛИМАНДЖАРО ДО ОЗЕРА ВИКТОРИЯ

Фото

Роберт Шекли ВСЕ, ЧТО ВЫ ЕСТЬ

Генри Д. Формен ДЕТИ ЗЕМЛИ

Е. Панов КЕДРОВАЯ ПАДЬ

Фото

ФАКТЫ, ДОГАДКИ, СЛУЧАИ

Необходимая Луна

Муравей разводит грибы

Рифы, мели и ураганы в космосе

В стране тенггеризов

Остров исторических загадок

Архитектурное искусство термитов

Планета-скромница

Рассказы-были

Солнце и погода

Грот Бриллиантовый

Путешествие в затерянный мир

INFO

Примечания