Антон Валерьевич Леонтьев

Гордость и преступление

Я уверена, что ни одна девушка не пошла бы к алтарю, если бы знала все.

Королева Виктория Великобританская

— Как же я рада тебя видеть, Вичка! — раздался мелодичный голос.

Обладательница этого приятного контральто, изящная молодая светловолосая дама в черном брючном костюме, с эксклюзивным дизайнерским шарфом (тяжелая, золотой нити вышивка на королевской лазури) вокруг тонкой алебастровой шейки, Ирина, бывшая одноклассница, а позднее соседка по комнате в питерской общаге, встретила Вику, когда та выходила из лондонского кэба.

Когда-то, впрочем, не так уж и давно, всего каких-то пятнадцать лет назад, ну, может, чуть больше, они, родившиеся и выросшие в одном и том же крупном промышленном городе в Сибири и приехавшие после получения аттестата покорять столицу, хотя бы и Северную, были подруги неразлейвода. А потом…

Потом жизнь разбросала их в разные стороны. Ирину вот закинуло в один из самых дорогих лондонских районов, Пимлико, куда Вика и прибыла на такси из аэропорта Гатвик, приземлившись рейсом из Санкт-Петербурга.

Подруга, спустившись ей навстречу, дождалась, пока Вика расплатится с шофером, молодым бородатым смуглолицым мужчиной в чалме, и достаточно холодно, однако вполне приветливо произнесла на изысканном английском, с аристократическим выговором, без малейшего намека на акцент:

— Благодарю вас, милейший, и желаю вам отличного дня!

Произнесла так, как, видимо, и должна была произнести невеста, а точнее, без пяти минут супруга британского виконта и, соответственно, виконтесса. Ведь именно за него, своего Фредди, девятого виконта Грейстока, Ирина и собиралась выйти замуж в ближайшие выходные: именно на это блистательное мероприятие Вика и была приглашена подругой, поэтому и пожаловала в английскую столицу.

Дождавшись, пока водитель такси выгрузит чемодан Вики, а затем, пробормотав что-то нечленораздельное, отбудет восвояси, Ирина, на лице которой возникло скептическое выражение, но при этом не дрогнул ни единый мускул (явно влияние уколов ботокса — Вика не могла отрицать, что подруга, которую она не видела уже года три, а то и все четыре, выглядела очаровательно, свежо и очень, очень молодо, во всяком случае, намного младше своих подлинных тридцати пяти, однако стоила ли игра свеч, точнее в данном случае, конечно же, шприцов), пропела:

— Ах, у тебя всего один чемодан?

И только после этого обменялась объятиями, впрочем, очень легкими, с прибывшей из Питера подругой.

— Ну, за второй бы пришлось платить дополнительно… — произнесла Вика, откинув со лба темную прядь, и вдруг подумала, что ее фразу можно истолковать так, как будто у нее нет денег, чтобы заплатить за дополнительный чемодан.

Деньги-то у нее, успешной предпринимательницы в компьютерной сфере, владелицы целых пяти пусть и небольших, но прибыльных фирм, были, просто все дело в том, что нет, лишний чемодан не понадобился. Она взяла с собой всего один, хотя и более чем вместительный.

Однако Ирина уже поняла ее реплику по-своему и ответила:.

— Ах, Вичка, ну, конечно же, мы с Фредди за все бы заплатили! Мы же тебя пригласили!

Фредди — это и был жених, будущий муж и английский виконт. Кто такой виконт, Вика, светской хроникой никогда не интересовавшаяся, как, впрочем, аристократическими модами, имела представление весьма смутное, помнила что-то со времен детства из «Виконта де Бражелона» Дюма, но не более того.

Ирина и ее Фредди, который был не просто английским виконтом, а, помимо всего прочего, более чем состоятельным английским виконтом, являлся человеком далеко не первой молодости, с лысиной, крайне невыразительным лицом, двумя бывшими женами и то ли шестью, то ли даже восемью детьми.

Но, помимо этого, более чем щедрым: от Ирины Вика получила предложение приехать на продленный уик-энд в Лондон, причем исключительно за их, приглашающей стороны, счет.

Вика тогда вежливо поблагодарила, однако отвергла подобную возможность: в Лондоне она, не особо путешествовавшая по миру, еще не бывала, и если уж решила ехать, то за свой счет.

И не потому, что деньги у нее, человека пусть и не богатого, но и далеко не бедного, были, а в том, что Вика по природе своей человек независимый и не любит, чтобы другие принимали за нее решения. Что, вероятно, и привело к тому, что к тридцати четырем годам она не была замужем, не имела постоянного (или даже временного) друга и еще не стала матерью.

А Ирина — и в этом Вика не сомневалась — пригласила ее, свою некогда закадычную подругу, вовсе не для того, чтобы вспомнить давно канувшее в Лету былое, а чтобы подчеркнуть свое феерическое настоящее и еще более ослепительное будущее.

То, что она выходит замуж за английского виконта, Ирина напоминала без устали. Как и о том, что виконт — это не просто мелкопоместный дворянин, какой-нибудь вам баронет (при слове баронет Вика вспоминала бывшего таковым сэра Чарльза Баскервиля, того самого, с чьей загадочной кончины в окруженном болотами родовом поместье и началась ее самая любимая детективная повесть), а аристократический ранг намного выше барона, но чуть — буквально чуть! — ниже графа.

А это не просто дворянство Соединенного Королевства, а высшая его каста. И к ней Ирина в скором будущем намеревалась принадлежать.

— Спасибо, — ответила ей тогда Вика. — Вы с Фредди очень добры, однако я уже давно хотела выбраться в Лондон. Да и тебя повидать тоже…

Первая фраза была правдой, вторая… Ну, не совсем чтобы и ложь, однако Вика понимала, что ее вызвали из Питера для того, чтобы она в полной мере могла проникнуться скоростью и высотой социального взлета подруги. Так что она решила, что Ирина, как и все, имеет право на свои маленькие слабости, и если подруге так важны все эти аристократические прибамбасы и игры в даму из высшего общества, то она охотно будет исполнять отведенную ей роль.

Роль невзрачной, не самой красивой, уж точно не обладавшей тонким вкусом подруги из России, которая с одним чемоданом прибыла на свадьбу сезона новоявленной виконтессы Грейсток.

Виконтессы, чей муж по иерархическому дворянскому рангу выше барона, но — совсем чуть-чуть! — ниже графа.

Совсем-совсем…

— Извини, мне надо было сначала в отель заехать, оставить чемодан там, однако у них заселение только с двух…

Вика, ничуть не стесняясь, называла вещи своими именами, а Ирина, которая на ее месте изобрела бы совершенно романтическую историю, отчего она прибыла в гости с чемоданом, хотя и намеревалась жить в отеле, всплеснула руками, и Вика заметила у нее на пальце огромный, сверкнувший нестерпимым блеском в лучах майского солнца треугольный камень, впаянный в массивную затейливую платиновую оправу.

— Ах, какие пустяки, Вичка! Ты, как всегда, такая непосредственная, такая прямая, такая свежая. И, поверь, это прекрасно! А то все эти знакомые Фредди, считающие меня, естественно, парвеню, к тому же парвеню из России, расточают сахарные комплименты, а за моей спиной говорят гадости и распространяют жуткие сплетни…

— Примерно как тогда в питерской общаге? — спросила не без иронии Вика, а подруга, снова всплеснув руками, произнесла:

— Не напоминай мне об этом! Этот период жизни навсегда остался в прошлом! Кстати, как тебе обручальное кольцо, которое подарил мне Фредди? Восемь и восемьдесят восемь сотых карата, южноафриканский бриллиант чистейшей воды! Три восьмерки — по-китайски апофеоз счастья и финансового благополучия!

Ирине не терпелось похвастаться этим, как прекрасно понимала Вика, дорогущим подарком. Невольно подумалось, что, видимо, Фредди выбрал сей солидный камушек не просто так, а по прямой наводке своей суженой, не задумывавшейся о том, что именно подобные выкрутасы, в том числе три восьмерки, апофеоз счастья и финансового благополучия по-китайски, и делали ее в глазах представителей старинной британской аристократии восточноевропейской парвеню.

Наверное, скромное тонкое колечко из блеклого золота с крошечной жемчужиной, фамильная реликвия двухсотлетней давности, в гораздо большей степени заслужило бы одобрение английских друзей виконта, однако Ирине требовалось то, что соответствовало ее, и только ее, представлениям и вкусу.

А несмотря на то, что подруга обрела светский лоск, выглядела безупречно, одевалась в стильные туалеты и — всегда крайне способная к языкам — говорила по-английски не просто без малейшего акцента, но и с завораживающим выговором британской аристократии, она как была провинциальной девочкой из Сибири, так ею и осталась. И грядущая свадьба с виконтом изменить эту девочку из питерской общаги не могла.

Но, несмотря на все, Вика к подруге была привязана, хотя бы по причине, что больше у нее подруг, собственно, и не было: училась она в университете на техническом факультете, одна из немногих девушек и единственная на своем курсе продержавшаяся до диплома (в отличие от Ирины, которая была на лингвистическом и уже тогда мечтала выйти замуж за иностранца, причем не абы за какого, а за богатого и родовитого из Англии, что и осуществила каких-то пятнадцать лет спустя). Потом Вика работала в компьютерной сфере, где тоже на фирмах — не считая секретарш и уборщиц — зачастую была единственной женщиной. Наконец основала свою первую фирму, и ее партнерами по бизнесу тоже были только мужчины.

Интересно, что романов у нее ни с одним из мужчин из окружения не было. Вика когда-то испытывала по этому поводу беспокойство, но давно поняла, что вышла замуж за свою профессию и за свой бизнес, чем была весьма довольна. Любовники у нее имелись, однако с ними она расставалась быстро и без сантиментов. О детях не думала, хотя в последнее время отделаться от вопросов родителей, когда же Вика подарит им внука, ведь ей уже с гаком за тридцать, становилось все сложнее и сложнее.

Она даже задумалась о том, чтобы оплатить услуги суррогатной матери, которая бы выносила ее ребенка от какого-нибудь безымянного белозубого красавца (хотя она бы сама предпочла молчаливого лысого астрофизика с уникальным уровнем интеллекта), однако дальше зыбких планов реализация идеи не продвинулась.

Тем более что Вика, вовсе не являвшаяся мужененавистницей, не исключала возможность, впрочем, исключительно гипотетическую, что рано или поздно все-таки встретит своего суженого, более того, такого, с которым захочет завести ребенка.

Но если и встретит, то уж точно не во время своего пребывания в Лондоне и окрестностях на свадьбе Ирины с ее виконтом.

— Неплохой образчик метастабильной кубической аллотропной формы углерода, — произнесла Вика, оценив колечко подруги, и, подхватив спортивную сумку, служившую ей ручной кладью, примирительно добавила, не желая огорчать Ирину: — Точнее, я хотела сказать, что выдающееся произведение ювелирного искусства. Наверняка и у британской королевы такого нет…

Ирина важно кивнула и увлекла гостью за собой, к ступенькам городского особняка, явно старинного, с белым низом и верхом из поблекшего желтого кирпича, расположенного на тихой улочке между двух парков, Уорик-сквер и Эклстон-сквер. Около блестящей черной двери, на пороге, их встречала облаченная в униформу прислуга: женщина и мужчина азиатской внешности и неопределенного возраста.

— Чарли, позаботьтесь о том, чтобы багаж мисс Романофф был своевременно доставлен в отель, — распорядилась Ирина.

И снова повадки британской виконтессы, причем не по факту брака, а по рождению, и снова идеальный аристократический прононс.

— Ты в каком отеле остановилась? — спросила она Вику. — В «Савойе»? «Клэридже»? «Рице»?

Ирина перечислила самые знаменитые и одновременно дорогие лондонские отели. Причем сделала это по-английски. Вика, говорившая по-английски свободно (в компьютерной сфере это было базой общения), правда в его американском варианте, и уж точно в отличие от Ирины, с явным акцентом, ответила ей на русском:

— Тут, недалеко от вас, на одной из соседних улиц…

Вытащив мобильный из кармана спортивной куртки, она произнесла название, снова уловив на себе скептический взгляд Ирины:

— Ах, я о таком, признаюсь, даже и не слышала. Наверное, какой-то трехзвездочный, так ведь? Ну, мы если с Фредди останавливаемся, то только в пятизвездочных!

— Как выйду замуж за британского виконта, так тоже переменю свои привычки, — произнесла Вика, стараясь, однако, чтобы ее фраза звучала не колко, а всего лишь иронично.

Ирина, приняв ее высказывание за чистую монету, распорядилась:

— Чарли, не заставляйте мою подругу ждать! А вы, Мюриэл, уже можете подавать нам чай.

Весьма неохотно Вика отпустила ручку своего чемодана, наблюдая за тем, как ее багаж с ловкостью перехватил дворецкий Чарли.

— Они ведь не отсюда? — произнесла Вика вполголоса, поднимаясь за Ириной по ступеням и проходя в холл.

— Из Таиланда, — подтвердила громко подруга. — Тут вся прислуга цветная. Коренные британцы лучше на пособии будут сидеть, чем пойдут в услужение. А эти, дети бывших британских колоний, расторопны, молчаливы и по-русски ни бум-бум!

— Таиланд никогда не был ничьей колонией, в том числе британской. Но ведь их зовут иначе, а не Чарли и Мюриэл? — пробормотала Вика, стыдясь расизма будущей виконтессы и наблюдая за слугами, которые, как трудолюбивые муравьи, выполняли распоряжения капризной хозяйки.

Ирина махнула рукой (вновь нестерпимо сверкнул южноафриканский бриллиант):

— Ах, у них какие-то ужасные имена и еще более ужасные фамилии, из сорока шести букв или что-то наподобие этого. Вот я и дала им типичные британские. Мне так легче, а цветным все равно. Им ведь за это хорошо платят.

Вику вновь покоробило, с каким пренебрежением подруга отзывалась о собственной прислуге, а Ирина уже переключилась на тему выгодного замужества с представителями британской аристократии:

— Вичка, ты ведь мои мысли читаешь! Я в самом деле все думаю, как бы тебя пристроить. Конечно, виконты уже все разобраны, а графья женятся только на своих, но баронета или на крайний случай просто лорда тебе подобрать можно. Это джентри, мелкопоместное дворянство, ну, низшая каста, но зато у них в отличие от высшей аристократии, есть деньги. Те в основном все свои семейные состояния давно промотали, а если замок у них и есть, то старый, обветшалый, стабильно пожирающий все накопления.

— И к тому же с фамильным привидением, — добавила Вика.

Ирина дернулась, явно не понимая сарказма подруги:

— Что? Какие еще привидения?

Вика, сочтя за благо не вдаваться в подробности и отметив, что старинный особняк смотрелся бы гораздо лучше, если бы его оставили в покое, в пыли, затхлости и серости, а не попытались бы набить явно стильными, безусловно красивыми и без исключения крайне дорогими вещами, вещицами и вещичками, все же не могла не отметить, что подруга играет роль, которую сама себе придумала и срежиссировала, безупречно.

Возможно, слишком, как-то даже болезненно безупречно, а лучшее, как знала по примеру своего бизнеса Вика, было врагом хорошего.

Наверняка того же мнения придерживалась и высокомерная британская аристократия. Точнее, ее высшая каста.

— А быть может, я хочу герцога? — произнесла Вика, располагаясь на обтянутом палево-желтым шелком диване.

Служанка Мюриэл в белых нитяных перчатках раскладывала крошечные сэндвичи, разливала ароматный чай в тончайшие чашки веджвудского фарфора с фамильными гербами виконтского рода Грейсток. Только было не время традиционного послеобеденного чаепития, а полдень.

Так и все в этом доме в фешенебельном лондонском районе: хозяин вроде бы виконт, но с образом жизни поп-певца. Супруга вроде бы виконтесса, но когда-то жевала в питерской общаге бутерброды из батона с докторской колбасой. Прислуга вроде бы вышколенная и расторопная, с повадками потомственных английских дворецких, а родом из Азии.

— Или даже принца крови? — Вика продолжила подтрунивать над подругой, не замечавшей — или не желавшей замечать — ее иронию, уже переходившую в сарказм.

Наверное, подобное британское чувство юмора понравилось бы тем самым родовитым дамам, которые расточали Ирине улыбки, а за ее спиной шушукались.

Рука Ирины дрогнула, она едва не пролила чай себе на костюм и, хотя виновата была только она сама, тотчас сделала резкое, впрочем, произнесенное крайне сладким тоном, замечание служанке:

— Милая моя, в следующий раз будьте аккуратнее. А теперь можете быть свободны.

Когда несчастная Мюриэл, к которой будущая виконтесса относилась примерно так же, как к ней самой относились урожденные британские аристократки, безмолвно удалилась, Ирина, на лице которой возникло дежурное приветливое выражение, произнесла:

— Вичка, надо быть реалисткой: герцоги женятся на герцогинях. Ну, или графинях. Или хотя бы виконтессах…

Ее взгляд чуть затуманился, и Вика с легким недоумением подумала, не желает ли Ирина, побыв некоторое время виконтессой, затем подняться на новую иерархическую ступень и сделаться герцогиней?

Не исключено, что брак с краснолицым лысым виконтом Фредди — всего лишь первая часть гениального плана подруги по постепенному, но неуклонному вскарабкиванию по генеалогическому древу древнейших и родовитейших семей Британии.

— Виконт, уж не помню, говорила ли я это или нет, это хоть и ниже графа, правда чуть-чуть, но намного выше барона. Собственно, виконт — это искаженное вице-граф, vice-count…

И снова безупречный аристократский прононс и оттренированный — быть может, в самом деле оттренированный, причем перед зеркалом — чуть меланхоличный жест рукой.

— Говорила, — произнесла Вика, отправляя в рот уже второй крошечный сэндвич с божественным паштетом и тонко нарезанным огурцом. В отличие от Ирины, которая к сэндвичам не прикасалась, свято блюдя диету, она на такие вещи, как лишние калории, внимания не обращала, предпочитая закусить тем, что хотелось, и тогда, когда хотелось, а потом ранним утром пробежать лишние пять километров.

— Говорила? — Ирина в недоумении, словно не помня, что в самом деле говорила, посмотрела на нее и вновь красиво махнула ручкой. — Ах, о герцоге забудь, Вичка! Впрочем, тут недавно сын одного герцога женился на какой-то чешке, причем бывшей девочке по вызову, хотя бы и элитной, но сын не старший, то есть не наследник титула, а третий, так что высшее общество, так и быть, закрыло глаза на подобные эскапады. А внук другого герцога женился вообще на мужике, причем на каком-то слащавом латиносе, — и представь, они теперь во всех великосветских салонах самые желанные гости, их даже на свадьбу принца Эдди пригласили…

Принц Эдди был внуком ее величества королевы Великобритании, сидевшей на троне уже без малого семьдесят лет, старшим отпрыском принца Уэльского, наследника престола, скорбно облысевшего и состарившегося в очереди за короной Британской империи.

— Правильно ли я понимаю, что ты завуалированно предлагаешь мне сменить ориентацию и выйти замуж за внучку герцога? — сказала Вика, поедая третий сэндвич и мимолетно размышляя, закрыло ли высшее общество, так и быть, глаза и на женитьбу виконта Фредди на Ирине. Пора бы и остановиться, но сэндвичи, черт побери, такие вкусные! — Только вот южноамериканских корней у меня нет, думаешь, не станет ли это помехой?

Это была уже не ирония и даже не сарказм, но Ирина, стараясь на полном серьезе устроить матримониальное будущее подруги, этого не замечала:

— Ах, Вичка, тебе нужен хороший молодой аристократ. Тебя бы немного в порядок привести, отбоя от женихов не будет.

Вика даже немного обиделась: что значит, в порядок привести? Она и так в полном порядке. А если порядок означало, как у Ирины, уколы ботокса и изнурительные занятия с персональным тренером, то такое ей не требовалось.

— Есть у меня на примете один лорд… Правда, не первой свежести, но богат. И, как ты, жутко умный. Ему нужна жена, которая может поддерживать все его ученые разговоры. Хочешь, познакомлю?

Вика, со звяканьем ставя чашечку на блюдечко, заявила:

— Нет, лорд — это как-то мелко! Герцога хочу! Или, как я уже сказала, принца крови!

Ирина, все еще не осознавая, что подруга элементарно ее троллит, заявила:

— Вичка, о герцоге придется забыть. А принц крови — это вообще термин континентальный, а не британский. Ты имеешь в виду отпрысков королевского семейства? Ну, таких принцев сейчас только два, причем один, принц Эдуард, он же герцог Оксфорд, старший внук ее величества королевы, женат на этой ужасной Кэролайн…

— Так если он принц, то как он одновременно еще и герцог? — спросила Вика, а подруга закатила глаза.

— Вичка, принц он по рождению, потому что сын наследника трона и внук королевы. А титул герцога ему присвоила бабушка в день свадьбы — в королевском семействе так заведено. Когда он станет королем, что рано или поздно случится, ведь бабушке уже под сто, а отцу, Уэльсу, восьмой десяток, то его герцогский титул вернется к короне и он сам сможет его дать кому-то из своих сыновей!

— А почему Кэролайн ужасная? — спросила Вика, имевшая более чем поверхностное представление о супруге принца-герцога, старшего внука королевы: подобные истории ее никогда не занимали, да и времени на них — с учетом пяти фирм — просто не было.

— Гордячка, зануда и карьеристка, которая все усилия приложила, чтобы выскочить за наследника престола! — выпалила Ирина, и Вика подумала, что именно такими словами ее подругу характеризовали сплетницы из высшего британского общества.

Ну, разве что не за наследника престола выскочила, а за виконта. Того самого, который намного выше барона, но чуть-чуть ниже графа.

— И вообще, не люблю я ее, не понимаю, отчего от нее все в таком диком восторге и считают законодательницей мод! Да, фигура отличная, но у меня не хуже! И вообще, не хочу о ней говорить!

Переведя дыхание, подруга продолжила:

— Ну, есть еще и его брат, младший сын принца Уэльского, принц Джоки. Развеселый, разбитной, тот самый, который как-то голый в бассейне с девицами в Лас-Вегасе плескался и на костюмированную вечеринку со свастикой на рукаве заявился. Правда, это уже давненько было, он уже не мальчик, за тридцать, но все еще неугомонный. То в Афганистане солдатом служил, то пешком в Антарктиду отправился. Парню явно не хватает твердой женской руки…

Ирина с полуулыбкой (на большее ее замороженная ботоксом лицевая мускулатура способна не была) посмотрела на Вику, а та, заслышав шум в прихожей, ответила:

— Ну, может, и мужской. В наше толерантное время никогда не знаешь наверняка. Ты же сама говорила о внуке герцога, который на знойном латиносе женился…

Разговор оборвался, потому что в гостиную вошел низкий приземистый субъект лет шестидесяти, с бритой лысой головой и красным бульдожьим лицом. Это и был Фредди, он же девятый виконт Фредерик Грейсток.

Тот самый, что намного выше барона, но чуть ниже графа.

Это в переносном смысле. А в самом прямом, как отметила Вика, суженый ее подруги был невысок и едва доставал ей до плеча, и это при том, что Ирина, как отметила Вика, носила обувь на плоской подошве, хотя раньше обожала высоченные каблуки.

Наверняка чтобы не усиливать и так слишком явный контраст между собой и виконтом. Иначе он тогда в одночасье стал бы не только ниже графа, но даже ниже баронета!

Улыбнувшись этим мыслям, Вика подала виконту руку, а тот приветствовал ее крепким рукопожатием и на неплохом русском смачным матерным выражением, причем весьма сложным и несколько архаичным, громогласно переходя потом на певучий аристократический английский:

— Я ведь правильно поставил ударение? Ах, не хотел вас шокировать, Викки! Не думайте, что все дворяне в Британии такие пошляки. Просто я самостоятельно учу русский — требуется для общения с тамошними партнерами по бизнесу. А они такие выражения любят. Если переговоры зашли в тупик и уже думаешь, что твои русские партнеры отрежут тебе голову, то стоит произнести нечто такое с добродушной улыбкой потомственного аристократа, как это сразу растопит лед, и все пойдет как по маслу. Чего не сделаешь для хорошей сделки, в особенности сейчас, во времена брекзита!

Он расхохотался, снова произнес по-русски что-то непотребное, и Вика заметила, как поморщилась Ирина, такой лексики явно не одобрявшая. Что же, британский виконт вел себя как мелкий урка, а девочка из Сибири, жевавшая в питерской общаге батон с докторской колбасой, была в любой момент готова выйти замуж за герцога.

Кажется, Вике предстояли занимательные лондонские каникулы!

Вика любила выходить на пробежку ранним-преранним утром: в другое время суток это было бы невозможно. В ее новом родном городе — Питере в особенности приятно было совершать полезный моцион летом, в период белых ночей, набережными по Васильевскому, а потом Петровскому острову, когда ей попадались утомленные группки туристов, которые брели в отели после бессонной ночи, и первые, особо рьяные, жители Северной Пальмиры, спешившие на работу.

А в холодное и темное время года она наматывала километры на беговой дорожке в своей квартире с видом на Неву.

Середина мая в Лондоне была на редкость теплая и солнечная, светало рано, и Вика решила своей привычке не изменять. Тем более она хорошо выспалась (благодаря благодатной разнице аж в целых три часа!) и чувствовала себя совершенно отдохнувшей, и это несмотря на бурный и крайне интересный вечер в лондонском пабе с достаточно большим количеством алкоголя в компании Фредди и Ирины, а также нескольких друзей виконта. Взглянув на часы и удостоверившись, что по местному времени пять минут шестого (а по-питерскому — пять минут девятого), она решила сжечь вчерашние — или даже уже частично сегодняшние — ненужные калории и, приняв душ, быстро оделась, и, прихватив свой смартфон и наушники, вышла на пробежку.

Топографию Лондона Вика, всегда тщательно готовившаяся к отпускным поездкам, которые за последние десять лет можно было пересчитать по пальцам одной руки, причем задействуя далеко не все пальцы, изучила заранее, да и трехзвездочный отель, оказавшийся хоть и небольшим, но крайне уютным, выбирала так, чтобы оттуда можно было без особых проблем добраться до располагавшегося неподалеку Гайд-парка.

Оказавшись в парке через десять минут быстрой ходьбы, послужившей разминкой, Вика, вставив наушники и включив на смартфоне начитку спорного научного бестселлера о возможности путешествий во времени при помощи «черных дыр», затрусила по дорожке.

Зрительная память у нее была отличная, пульс в норме, настроение по причине разливавшегося над британской столицей золотистого солнца великолепное, однако Вика никак не могла сконцентрироваться на книге.

Отчего-то в голову лезли обрывки вчерашних разговоров. И не давала покоя попытка Ирины свести ее если не с пожилым лордом, которому требовалась жена «синий чулок», так с отправившимся с ними вчера в паб средних лет американцем Майклом, который уже больше сорока лет жил в Лондоне: хоть и без титула, он был более чем обеспеченным инвестбанкиром, увлекавшимся к тому же теорией струн, о чем они и проговорили с Викой весь вечер.

А когда американец отправился на улицу, дабы перекурить, Ирина, подобравшись к подруге, зашептала на ухо:

— Майкл от тебя без ума! Мне даже Фредди уже все уши прожужжал, что таким его еще никогда не видел. Знаешь, сколько у него денег? Не меньше полумиллиарда — в фунтах! Отличная партия, просто отличная! И что главное, не женат и не был, и без детей — Вичка, надо брать!

Вот это общаговское «надо брать!» и претило Вике больше всего. Поэтому, когда Майкл, на редкость быстро вернувшись, продолжил научную дискуссию, а потом его рука словно случайно скользнула ей на коленку, Вика, сбросив потную длань инвестбанкира с состоянием в никак не меньше полумиллиарда в фунтах, извинилась, сказала, что устала из-за перелета и что ей пора. И, отвергнув попытку банкира Майкла проводить ее до отеля, покинула паб.

Наращивая скорость, Вика скользила взглядом по немногочисленным ранним спортсменам и думала о том, что Ирина, быть может, даже и права. И что надо брать!

И не потому, что у Майкла полмиллиарда — на это как раз ей было глубоко наплевать, хотя Ирина никогда бы ей не поверила, более того, никогда бы не поняла: как это — наплевать на полмиллиарда фунтов, которые могли примирить ее с отсутствием у уроженца Айова-Сити Майкла дворянского титула. Тем более что не требуется сразу заключать брак, а если и заключать, то наверняка с брачным договором, по которому ей ничего никогда не достанется…

Вика и не хотела, чтобы доставалось. Просто впервые за долгие годы, вероятно, даже за все время, в ней проснулся интерес к человеку, к собеседнику, к мужчине. Не краткосрочный, а, кажется, долгоиграющий и основанный на странном, внезапно возникшем в районе солнечного сплетения чувстве, которое вполне может оказаться тем, во что она не верила, над чем смеялась, что отвергала и существование чего подвергала сомнению…

А что, если это люб…

Резкий удар в грудь, в это самое солнечное сплетение, чуть не сбил Вику с ног — она, задумавшись и замечтавшись из-за мужчины (чего с ней никогда ранее не происходило!), совершенно не следила за дорогой и налетела на стоявшего спиной к ней на обочине дорожки и завязывавшего шнурок на бутсах субъекта в темно-синем спортивном одеянии.

Вскрикнув от боли, Вика замерла, спортсмен обернулся, и она заметила перед собой конопатое лицо с густой рыжей бородой и пронзительные серые глаза.

— Извините… — пробормотала Вика, только затем осознав, что произнесла это по привычке, конечно же, по-русски. И затем быстро перешла на английский: — Извините, сэр. Я задумалась, не увидела вас. Мне очень жаль…

Пристальный взгляд пронзительных серых глаз, который вперил в нее бородач (далеко не старый, как поняла Вика, вероятно даже, молодой еще парень, просто выглядевший из-за растительности на лице старше своих лет — против бород Вика ничего не имела, тем более в компьютерной сфере почти у всех, с кем она имела дела, присутствовал подобный мужской «аксессуар»), чуть смягчился.

— Это я, мэм, прошу меня извинить. Завязывал шнурки прямо на дорожке, это неправильно. Просто в этот час, тем более в субботу, здесь мало людей. Вот и привык, что…

— Что никто на вас не налетает? — спросила Вика, продолжая растирать грудь.

— Вам больно? — осведомился бородач, заметив ее жест. — Как вы себя чувствуете? За грудиной боли нет?

Вика покачала головой, а бородач, снова извинившись, быстро кивнул двум атлетическим типам, которые разминались неподалеку и явно планировали к ним присоединиться. Те, заметив его знак, продолжили гимнастику, впрочем, не сводя с них взгляд.

Вике сделалось не по себе. Впрочем, чего она могла бояться в самом центре британской столицы — уж явно не этого бородача. А вдруг это маньяк?

— У меня имеется образование армейского санитара. Так что, если вам требуется медицинская помощь… — произнес он, но Вика снова покачала головой:

— Нет, спасибо. Со мной все в порядке…

Она вдруг заметила, что на внешней стороне ладони бородача выступила кровь.

— У вас рана?

Бородач, посмотрев на ладонь, спрятал ее за спину.

— Ничего страшного…

— Ах, я вас толкнула, и вы ободрали кожу о камешки на дорожке. Мне очень жаль…

— Ничего страшного, поверьте мне. Я это переживу.

Ну и разговор, как будто из видеоурока!

Вика чувствовала некую скованность со стороны бородача. Ну что же, если все хорошо, то пора разойтись и продолжить пробежку. Ну, или завершить и вернуться по домам. Однако странно, что ни он, ни она не делали это, продолжая стоять и смотреть друг на друга.

За грудью у Вики вдруг что-то защемило, а она инстинктивно поднесла руку, и бородач произнес:

— Нет, вам все же надо обратиться к врачу. Хорошо, что тут рядом один имеется…

Он кивнул атлетической парочке, и один из типов, подойдя к ним, получил от бородача лаконичную инструкцию «помочь леди».

Именно что получил инструкцию — дружелюбным ровным тоном, но от этого не менее безапелляционно.

Тип принялся мерить ей пульс, а Вика, терпеливо позволив сделать это с собой, все же вырвала у него из рук свое запястье и сказала:

— Уверяю вас, все в полном порядке.

— И все же… — Бородач явно не желал сдаваться.

Но Вика, одарив его ледяной улыбкой, ответила:

— Сэр, мне не хочется причинять вам и вашим друзьям лишние неудобства. Повторяю, со мной все в порядке.

Странно, но за грудиной что-то продолжало ныть — нет, это была не боль, а что-то другое.

Другое?

Бородач снова вперил в нее взгляд узких серых глаз, словно пытаясь безмолвно переубедить ее, заставить изменить решение, а потом, усмехнувшись, произнес:

— Да, мэм, безусловно. Прошу прощения…

Атлетический тип медленно вернулся к своему собрату и продолжил разминку, демонстративно наблюдая за ними.

Вроде бы все сказано, и ситуация давно сделалась странной, однако ни он, ни она не стремились завершить ее.

— Вы из России? — спросил вдруг бородач, и Вика, усмехнувшись, подумала, что языковыми способностями Ирины, говорившей по-английски без малейшего акцента, она явно не обладает. Как, впрочем, и девяносто девять процентов населения планеты Земля.

Она молчала, а бородач, по-мальчишески чуть порозовев (что ему удивительно шло — при этом его уши налились багрянцем), быстро произнес:

— Конечно, вы можете быть и из иной страны, где в ходу русский. Ну, или даже из Америки, имея русские корни. Или опять же не только русские…

Он явно сбился, отчего-то смутившись, а Вика прямо в лоб спросила:

— Это мой акцент выдает во мне русскую?

Бородач покраснел еще больше и заявил:

— Ну что вы, акцента почти не заметно…

Вика усмехнулась:

— Я знаю, что это не так. Однако благодарю вас, сэр, за комплимент. Вы очень добры. — И, не желая, чтобы бородач счел ее гордячкой, быстро добавила: — Почти не заметно, но вы все равно распознали?

— Отнюдь. Просто когда вы на меня натолкнулись, ваша первая фраза была на русском.

— Вы говорите по-русски? — спросила Вика сначала на английском, потом на русском, а бородач улыбнулся, и девушка отметила, что улыбка у него крайне привлекательная, теплая, такая добрая. И не вязавшаяся с пронзительным взглядом узких серых глаз.

— Нет, могу по-испански, по-французски, немного по-немецки и по-голландски, совсем чуть-чуть по-шведски, ну, еще кое-какие фразы на китайском, на фарси, ну, и на русском тоже…

— А вы полиглот! — заявила Вика, на что бородач как-то мрачно кивнул и пробормотал без тени улыбки:

— Положение обязывает…

Вика, не понимая, что он имеет в виду, но все еще не желая прерывать эту затянувшуюся случайную встречу, сказала:

— Вы же, если мне будет позволено проявить свои лингвистические знания, говорите на английском, как… как виконт!

Заметив, как вздрогнул бородач, Вика не без удовольствия добавила:

— Ну, или даже как герцог!

— Значит, вы… — Лицо бородача сделалось неприступным, однако он смолк, явно над чем-то размышляя, и произнес тоном помягче: — Значит, вы из России?

— Да. Приехала на свадьбу подруги. Она завтра выходит замуж за виконта.

Лицо бородача расслабилось, и он снова сделал непонятный знак головой двум атлетам.

— Ваши приятели? — спросила Вика и вдруг поняла, что вторгается своим вопросом в интимную сферу. А что, если в самом деле друзья — причем оба, причем вовсе не только приятели?

— Можно и так сказать… — На лице бородача мелькнула усмешка. — Иногда мне кажется, что это мои спутники жизни…

Ага, так оно и есть! Виконт или даже граф, который любит тоже виконтов или даже графов. Ну, или, судя по рабоче-крестьянским физиономиям беспокойно взиравших на них и — кто знает? — ревновавших к ней атлетов, бритоголовых мужичков из британского народа.

Что же, в добрый, что называется, путь.

— Мне пора. Извините еще раз! — Вика сказала это, однако отчего-то осталась стоять.

Сама не зная отчего.

Ее взгляд снова упал на саднящую рану бородача.

— Вам ведь больно? — спросила она участливо.

— Больно, как мне пришлось узнать на войне, понятие растяжимое, — ответил он. — Однако нет, не хочу смущать вас подобными фразами — мне совсем не больно.

И он снова улыбнулся.

На войне? Интересно, на какой, если, конечно, это не просто неудачная шутка, а правда. Однако Вике казалось, что бородач отнюдь не шутит. Значит, он в самом деле воевал — только когда, где и с кем?

Спрашивать об этом было неудобно, и только сейчас до нее дошло, что она даже не знает имени случайного собеседника.

— В России в таких случаях говорят: «До свадьбы заживет».

— Как-как? — переспросил бородач и рассмеялся. — До свадьбы?

Интересно, а он женат? Вика, никогда ранее не задававшаяся подобными вопросами в отношении своих знакомцев мужского пола, вдруг поняла, что непременно желает узнать ответ на этот вопрос.

Тут ее взгляд опять упал на бритоголовых атлетов, и она, засовывая мобильный в нагрудный карман, произнесла:

— Не намерена более вас задерживать.

Она сделала паузу, и, как ей показалось, бородач тоже хотел что-то произнести, возможно даже, спросить, однако вопроса не последовало. Тогда она взяла инициативу в свои руки:

— А как вас зовут?

Кажется, эта банальная фраза привела бородача в некоторое замешательство. Прошло несколько секунд, и Вика, так и не получив ответа, поняла, что лучше всего развернуться и уйти.

— Пит. То есть Питер… Меня зовут Питер, — сказал он и, улыбнувшись, произнес: — А могу ли я узнать вашу фамилию, мисс?

В этот момент к нему приблизился один из атлетических типов и, ничего не говоря, протянул мобильный телефон.

— Извините, мне надо принять этот звонок… — произнес бородач по имени Питер и, отойдя на пару метров в сторону, поднес мобильный к багровому уху.

Вика, заметив на себе испытующий, даже какой-то недовольный, видимо, действительно полный ревности взгляд бритоголового атлета, постояла несколько мгновений, посмотрела в спину Питера, который продолжал говорить по телефону, и, махнув бритоголовым рукой, затрусила по дорожке в обратном направлении.

Причем сделала это небыстро, хотя, конечно же, и не слишком медленно, во всяком случае с такой скоростью, которая бы не помешала бородачу Питу при желании нагнать ее.

При желании.

Ее так и подмывало обернуться, хотя бы случайно, но в действительности, конечно же, никак не случайно, чтобы посмотреть, чем он занят.

Все еще говорит по телефону, не замечая того, что она по-английски (удачная метафора в Гайд-парке!) отбыла восвояси? Болтает со своими бритоголовыми «спутниками жизни». Или…

Или, прекрасно заметив, что она затрусила прочь, вместе со своими бритоголовыми «спутниками жизни» побежал в противоположном направлении.

Силой воли подавив в себе все нарастающее желание обернуться, Вика на бегу вынула из кармашка мобильный, желая продолжить слушать книгу о путешествиях во времени по «черным дырам». И вдруг обнаружила, что наушников-то нет.

И вспомнила, что вместе со спортивными перчатками положила на траву около того места, где натолкнулась на бородача Пита.

И, уходя по-английски, элементарно забыла их прихватить. Ну не возвращаться же теперь!

Чтобы не позволить внезапному порыву взять над собой верх и все-таки не устремиться к перчаткам, наушникам и бородачу Питу, Вика ускорила темп, через минуту выбежала из парка и, затрусив по лондонским улицам, направилась обратно в отель.

О столкновении — не в переносном, а в совершенно прямом — смысле с бородачом Питом, судя по выговору, представителем аристократических кругов, вероятно, виконту, а, кто знает, быть может, даже и графу, Вика никому не рассказала. Тем более что в пышном, но весьма безвкусном спектакле под названием «Бракосочетание с виконтом» ей отводилась хотя и почетная, но третьестепенная роль.

Когда Вика, приняв в отеле душ, позавтракав и даже успев побывать у расположенного неподалеку Букингемского дворца, к полудню пожаловала в особняк Ирины и ее Фредди, то обнаружила там вновь прибывших гостей: матушку Ирины, ее старшую разведенную сестру, младшую незамужнюю кузину, а также трех подруг, Вике незнакомых, потому что они были из московского периода жизни Ирины после окончания университета, когда их пути разошлись. Остальные женщины в отличие от Вики не отказали себе в удовольствии воспользоваться щедротами виконта-матерщинника и прибыли все вместе на частном самолете прямиком из Первопрестольной.

Вика даже была рада тому, что могла затеряться в галдящей, встревоженной, постоянно возбужденной толпе дам разного возраста. Фредди, несмотря на субботний день, отбыл сначала в офис, а потом на ленч с крайне важным и очень богатым клиентом откуда-то с Ближнего Востока, так что весь особняк был в полном распоряжении Ирины и ее гостей.

Забившись в самый угол софы в зале, Вика, купившая себе новые наушники, продолжала слушать бестселлер о путешествии во времени по «черным дырам», наблюдая за тем, как, подобно пестрым декорациям в театре, скорее не драматическом, а музкомедии, перед ней сменялись русские гости, что-то советовавшие невесте, что-то требовавшие от сбившейся с ног прислуги, что-то не поделившие между собой.

Довольная тем, что к ней никто не пристает и о ней попросту забыли, Вика слушала увлекательную начитку, то и дело, однако, ловя себя на мысли, что пропускает целые абзацы, а то и страницы.

И дело было вовсе не в банкире Майкле, который занимал ее мысли утром. А в бородаче Питере, с которым она столкнулась этим же утром в Гайд-парке.

Вопросы возникали разнообразные, и ни на один у нее не было ответа.

Сколько ему лет? Где он воевал? Чем он занимается? Даже: понравилась бы ему книга, которую она пытается слушать? Ну и несмотря на все: он в самом деле предпочитает общество бритоголовых атлетов?

Поэтому Вика была даже благодарна, когда невеста, наконец-то соизволившая собраться (и облаченная в нечто дизайнерское золотисто-бирюзовое), заявила, что они отправятся на ленч в «Хэрродс».

Возражать смысла не было, и Вика, включившись во всеобщую суету, однако не принимая в ней деятельного участия, уселась в длиннющий розовый «Кадиллак» и даже позволила налить себе в бокал шампанского.

— За тебя, Вичка! — провозгласила невеста.

Но Вика поправила ее:

— Нет, конечно же, за тебя и за Фредди!

— Ах, Фредди! — произнесла странным тоном Ирина. — Мой британский виконт…

«Чуть ниже графа, но намного выше барона», — пришло на ум Вике.

— Фредди теперь никуда не деться, так что надо подумать о тебе! Майкл ведь подходящая партия, не так ли? Ужасно, просто умопомрачительно богат! Правда, без титула, но деньги это с лихвой компенсируют!

— Можно ведь потом с ним развестись, оттяпать половину состояния и подыскать себе кого-то с титулом! — вставила то ли подруга, то ли кузина.

Женщины дружно засмеялись и принялись бурно обсуждать преимущества выгодного развода, кто-то поинтересовался, сколько же оттяпала бывшая супруга одного российского олигарха, чей бракоразводный процесс недавно рассматривался в лондонском суде, и Ирина, знавшая обо всем в деталях, принялась с наслаждением объяснять.

Вика вздохнула с облегчением: скользкая тема Майкла была забыта.

К вопросу о Майкле Ирина все же вернулась после ленча, когда они, прогулявшись по магазинам и потратив с кредитной карточки Фредди головокружительную сумму, возвращались на все том же розовом «Кадиллаке» обратно в особняк виконта.

— Он ведь отличная партия! — наступала Ирина. — Не стоит теряться, Вичка. Потому что такие на дороге не валяются.

Дипломатично удержавшись от ответа, где же они тогда валяются, Вика отрицательно качнула головой. Ирина, будучи уже несколько навеселе, приобняла ее.

— Ну чем тебе он не нравится? Ну, не красавец, это верно, однако ведь богат до чертиков. Скажу тебе по секрету: не будь у меня моего Фредди, я бы положила глаз на Майкла!

Никакой речи о любви, взаимной симпатии или хотя бы об общих интересах, как с унынием отметила Вика, не было и в помине.

— Ну почему нет? — удивлялась Ирина, а потом вдруг уставилась на подругу. — Господи, да ведь ты уже с кем-то познакомилась! Ведь так? Ну ты, тихоня, даешь!

Отрицать очевидное было бессмысленно, и Вика кивнула.

— Ну, говори, кто он? Тоже банкир? Успешный, с собственным инвестиционным фондом? Хотя ты на это не ведись, фонд и в трубу может легко вылететь, а муженек лет на сорок пять отправиться за решетку по причине грандиозных финансовых манипуляций.

Вика пожала плечами.

— Что, не знаешь, чем он занимается?

— В армии, кажется, служил… Ну, или служит…

Ирина взвизгнула:

— О, Вичка, а ты из разряда «А я люблю военных, красивых, здоровенных»? Он кто, генерал, адмирал или какая-нибудь шишка из их спецслужб? Впрочем, с последними связываться не стоит, только лишние проблемы будут…

— Не думаю, что у него какое-то высокое звание, — ответила Вика. — Он воевал, наверное, судя по возрасту, в Афганистане.

Ирина разочарованно протянула:

— Значит, не вдовый генерал с родовым поместьем в Хартфордшире или не холостой среброволосый адмирал с теткой-герцогиней из Шропшира? Получается, обыкновенный солдатик без роду и племени? Ну, хотя бы с титулом?

Вика снова пожала плечами и сообщила, что, насколько она может судить, ее знакомый говорит с аристократическим прононсом.

— Жаль, что я его не слышала, я бы тебе сразу сказала, кто он, какой-нибудь завалящийся баронет или ослепительный маркиз! Но, судя по тому, что ты рассказываешь, Вичка, это пятый сын какого-нибудь мелкопоместного провинциального лорда, со светским лоском, но без гроша за душой, зато со стервозной амбициозной маманей, желающей выдать его за внучку ее величества королевы.

Вика украдкой посмотрела на мамашу самой Ирины, облаченную в шикарное платье оранжевого колера, слишком для нее маленького размера, с качавшимися в мочках ушей огромными, переливающимися камнями, и сложной, походившей на Пизанскую башню прической, верхушка которой упиралась в потолок «Кадиллака».

Вика опять пожала плечами, а Ирина даже рассердилась:

— Ты, выходит, ничего о нем не знаешь! Как же тогда можно заняться стратегическим планированием, Вичка!

— А им занимаюсь в бизнесе, а не в личной жизни, — парировала Вика.

Ирина, взглянув на нее с явной жалостью, заявила:

— И зря! Если бы не титул у него узнала, так хотя бы фамилию. Мы бы и титул, если вообще такой наличествует, и финансовое положение в два счета выяснили. А ты только и знаешь, что его Питер зовут. Думаешь, я виконтессой благодаря стечению обстоятельств стала? Куда там! Это результат долгих ухищрений, обстоятельного труда и, как я уже сказала, кропотливого стратегического планирования. Или думаешь, что столкнешься на улице с принцем и он возьмет тебя в жены? Такое, Вичка, бывает только в сказках!

Вика прекрасно понимала, что такое бывает только в сказках, и спорить с этим не хотела (тем более что спорить с невестой подшофе за день до свадьбы было не самым лучшим занятием), но не понимала, какое это имеет к ней отношение.

Вот именно, никакого!

В одном Ирина была полностью права: зря она убежала, так и не узнав фамилии Питера. И вовсе не для того, чтобы пробить его на предмет титула и фамильного состояния (ну, или состояния, им самим приобретенного), а чтобы…

Чтобы иметь возможность снова с ним встретиться.

Однако она это упустила из виду, вернее даже, приняла вполне осознанное решение этого не делать — и исчезла.

Чтобы никогда больше с этим Питером не встретиться. Потому что вероятность того, что, столкнувшись с ним один раз, она столкнется с ним и другой, была не просто ничтожна. Ей ли, изучавшей высшую математику и статистику, не знать, что этой вероятности просто не существовало.

После ленча последовало несколько часов отдыха, впрочем, заключавшегося в том, что мамаша Ирины, ее кузина и подруги, сидя в гостиной и третируя на кошмарном английском несчастную Мюриэл, откровенно сплетничали, обсуждая все нюансы сладкой жизни супруги состоятельного британского виконта.

Вика, на которую мало кто обращал внимания, за что она была крайне благодарна, забилась в уголок дивана и, отгородившись от внешнего мира смартфоном с начиткой бестселлера о путешествиях во времени по «черным дырам» и новыми наушниками, пыталась погрузиться в мир теоретической физики.

Не выходило — на ум лез только бородач Питер.

Во второй половине дня появился виконт Фредди, который, судя по всему, был не в большом восторге от визита говорливых русских дам, однако сносивший все это с типично британским контенансом. Как верно заметила языкастая кузина, если бы не хотел их тут видеть, то не оплатил бы для них всех перелет на частном самолете в Лондон. Впрочем, как понимала Вика, виконт Фредди, быть может, и не хотел, но другого выбора у него не было: не начинать же семейную жизнь со скандала с женой.

Фредди, столь стремительно появившийся, исчез не менее быстро: его ждал обед с иным, еще более важным и гораздо более богатым клиентом, на этот раз из Китая, затем за коктейлями подписание договора с болгарами и, наконец, мальчишник.

А завтра была уже свадьба.

Когда Фредди удалился, мамаша Ирины запричитала, что никакого мальчишника быть не может. Что за Фредди нужен глаз да глаз. Что он был уже дважды женат и дважды разведен.

— Мамулечка, — ответила без пяти минут виконтесса, — у него будет мальчишник, а у нас будет девичник. Ах, разве я забыла вам сказать об этом?

Она лукаво усмехнулась и заявила:

— Ну да, забыла, каюсь. Хотела сделать вам всем сюрприз! Нас через два часа заберут! Все будет крайне пристойно, по крайней мере, в рамках того, что под этим понимает британская аристократия, к которой я, как ни крути, буду начиная с завтрашнего дня официально принадлежать. Мы отправимся в самый крутой лондонский клуб, «Ад и рай», куда попасть просто нереально! Ну, если ты простой смертный. А вот если ты будущая жена того человека, который ссудил одному из владельцев клуба деньги для его открытия, то проблем не будет! Не только попасть, но и получить в свое распоряжение целый этаж!

Конец ее фразы потонул в диких воплях, и кто-то из дам, кажется, даже сама мамаша, которой было за шестьдесят, деловито осведомилась:

— А стриптизеры-то будут?

Стриптизеры в модном клубе «Ад и рай», расположенном в Сохо, были, причем не только стриптизеры. Помимо этого, имелось море французского шампанского, блины с черной икрой, длинноногие девицы с голой грудью и в кокошниках, подававшие расстегаи с осетриной, а также всемирно известный диджей и толпа страждущих, что желали попасть в «Ад и рай», походившая, насколько могла судить по картинкам своего далекого детства Вика, на толпу перед Мавзолеем В. И. Ленина на Красной площади году эдак в 1983-м.

Им стоять ни в какой очереди не пришлось, все тот же розовый «Кадиллак», бывший, как выяснилось, в распоряжении невесты и ее подруг до рассвета, подвез дам к черном входу в клуб на соседней улице, где около металлической двери, уснащенной двумя видеокамерами, их встретил один из владельцев, приземистый, весь в коже и золоте, темнолицый субъект.

Говоря на странном английском, он обменялся поцелуйчиками с Ириной, называя ее «моей прелестной виконтессой», позволил себе шлепнуть ее по ягодицам, планомерно облапал всех дам по выпуклостям, даже мамашу виконтессы. А Вику только легко прислонил к себе и тотчас отодвинул в сторону, как она поняла, впечатления на владельца модного заведения она не произвела: ни своей внешностью, ни фигурой, ни нарядом.

— Что это, даже журналисты пожаловали? — спросила Ирина, кивая в сторону неприметного фургона на противоположной стороне улицы. — Вот такой к вам гигантский интерес!

Владелец, придерживая одной рукой за талию Ирину, а другой ее мамашу, которая от подобного обращения просто млела, пояснил:

— Это они знаменитостей поджидают. К нам ведь на прошлой неделе Брэд Питт заглядывал. После развода со своей Анжелиной пустился во все тяжкие. Ну, и аристократы нас тоже не забывают, молодой маркиз Дерри вот недавно с шумной компанией был…

Грохочущая музыка, доносившаяся из нутра клуба, заглушила его повествование, и Вика, жутко радуясь тому, что может вставить наушники и продолжить слушать повествование о путешествии во времени по «черным дырам», последовала за процессией в «Ад и рай».

Несмотря на свои опасения, что она попадет в дешевое злачное место, которое будет жутко действовать на нервы, Вика убедилась в том, что попала в ужасно дорогое злачное место, которое, несмотря на это, все равно действовало на нервы.

Однако в меньшей степени, чем она боялась — и тайно надеялась. Тогда бы она могла, сославшись на головную боль, отправиться в отель — ну, или прогуляться по британской столице теплым майским вечерком. Вряд ли бы ее отсутствие бросилось в глаза и кто-то особенно бы о ней сожалел.

Владелец клуба что-то увлеченно объяснял, а мимо Вики текли нескончаемым потоком десятки, сотни, а создавалось впечатление, что даже и тысячи посетителей, а также работники клубы — официанты, охранники, танцовщицы и танцовщики, — облаченные, как и подобает обитателям ада и рая, то как демоны (черный латекс, красные рожки на голове), то как ангелы (серебристая туника, нимб и крошечные крылышки за плечами). Причем, за исключением практически невидимого нижнего белья, все облачение демонов и ангелов этим и исчерпывалось.

Клуб был поделен на два этажа: ад, как и полагается, внизу, где бесновалась публика и ставил музыку всемирно известный диджей, и рай, естественно, вверху, где можно было в более тихой обстановке перекусить, присесть за барной стойкой или погрузиться в одно из гигантских, похожих на облако кресел.

А ровно посередине имелось чистилище — своего рода промежуточный этаж, ложа для ВИП-гостей, на вход куда имели право только избранные. И в этот вечер чистилище принадлежало Ирине и гостьям ее девичника.

Впрочем, будущая виконтесса хотела, чтобы и простой люд был в курсе предстоящего чудного события, и девицы без бюстгальтеров, но в аляповатых кокошниках обносили расстегаями и стопками с водкой тех, кто отрывался внизу.

В чистилище, откуда можно было наблюдать за действом как в аду, так и в раю, выступал любимый шансонье мамаши Ирины, специально прибывший из Москвы для того, чтобы дать концерт для невесты и ее свиты.

Вика, шансон на дух не переносившая, как, впрочем, равнодушная к любого рода музыке, с большим трудом стерпела этот сольный концерт, а когда певец, певший не под «фанеру», а вживую, добросовестно отрабатывая солидный гонорар, заплаченный ему виконтом Фредди, вытер со лба пот, текший с него градом, и опрокинул сразу две стопки водки, услужливо поднесенные ему на серебряном подносе девицей без бюстгальтера, но в кокошнике, рухнул в кресло-облако алого цвета (в аду они были черного, а в раю — белого), его под улюлюканье дам сменил молодой стендапер тоже из Москвы, по которому Ирина сходила с ума, считая его «таким лапочкой». Но когда «лапочка» стал сыпать банальностями, сальностями и пошлостями, Вика, не выдержав, вышла из чистилища прочь.

Дорогу ей перегородили несколько атлетических бритоголовых типов, и девушка увидела группку из семи или восьми молодых людей и женщин, поднимавшихся по лестнице в рай.

— Разве я не могу выйти на улицу, если у меня разболелась голова? — спросила Вика одного из бритоголовых типов, а тот, отрицательно качнув головой, так и не позволил ей пройти.

Внезапно один из шедших по лестнице бородатых молодых людей, отчего-то показавшийся ей смутно знакомым, улыбнулся, говоря что-то изящной блондинке, и Вика поняла: да это же ее знакомец Пит из Гайд-парка!

Только уже не в спортивном костюме для бега, а в синих джинсах, футболке и несколько затертом пиджаке.

А на руке, в том самом месте, где у него была ссадина, виднелась тонкая полоска пластыря.

Ну да, это точно Пит из Гайд-парка!

Что же ей делать — молчать или привлечь к себе внимание? Что с учетом громыхающей везде музыки было делом поистине нелегким.

— Пит! — крикнула она, вероятно, слишком поздно, потому что бородач из Гайд-парка, так ее и не заметив и не услышав, поднялся по лестнице и исчез в раю. За группкой последовали и бритоголовые атлетические типы.

Вика подошла к лестнице в сектор рая, приняв решение: она только скажет Питеру привет, а потом…

Да, что, собственно, потом?

Этого она не знала, однако была уверена, что сумеет справиться с ситуацией. Девушка подошла к лестнице, поднялась на один пролет и снова столкнулась с бритоголовыми типами.

— Прошу прощения, сюда нельзя! — произнес один из них, преграждая ей дорогу.

— Я ВИП-гость! — заявила Вика, раньше бы провалившаяся сквозь землю от стыда от подобной мажорной фразочки. И охотно пояснила: — ВИП-гость виконтессы Грейсток, которая в чистилище празднует свой девичник. И гость вашего хозяина! Пропустите!

По лестнице спустился еще один атлетический тип, и, присмотревшись, Ирина поняла: ну да, это же один из «сладкой парочки», которая сопровождала Питера на пробежке.

Его, как он выразился, почти «спутники жизни».

— Привет! — заявила она, стараясь перекричать музыку. — Мы сегодня виделись в Гайд-парке. Я бы хотела…

Вика запнулась. Да, чего бы она хотела?

— Хотела забрать у Питера свои перчатки и наушники! — выпалила она первое, что пришло ей в голову.

Тип, на лице которого не дрогнул ни единый мускул, ровным тоном произнес:

— Мэм, это частная вечеринка, посторонние не имеют туда доступа.

Частная вечеринка! И посторонние не имеют туда доступа.

А она и была — посторонней.

Она бы могла пытаться настоять на своем, однако поняла, что успеха не возымеет и тип, судя по всему, все же ее прекрасно узнавший, костьми ляжет, но ни за что ее наверх не пропустит.

В рай, к Питеру.

— Но мои перчатки… И наушники…

Пропади они пропадом — и перчатки, и тем более наушники. Но ей не хотелось уходить ни с чем.

— Мэм, они будут присланы вам экспресс-почтой в течение завтрашнего дня. Приношу вам самые официальные извинения, мэм. Хорошего вам вечера, мэм!

Он трижды за три секунды назвал ее мэм. Это могло значить только одно: ей следовало убраться подобру-поздорову.

Вика медленно спустилась по пролету лестницы вниз, на уровень чистилища, и наткнулась на хозяина, который вывернул из противоположного угла.

— Разве мне нельзя в рай? — произнесла она, и владелец, усмехнувшись, приблизился к ней.

— Такой леди, как вы, в рай можно всегда. Но, увы, только не сегодня. Там закрытая вечеринка, элитная молодежь празднует день рождения одной юной герцогини. Они нагрянули как снег на голову. Да еще не одни, а с представителем королевского семейства, принцем Джоки. Поэтому такие меры предосторожности… Мне пришлось только что еще и журналистов от черного входа отгонять, чтобы не разжились ненужными снимками, желая заработать на мнимом скандале.

Внезапно Вика ощутила руку владельца клуба у себя на ягодицах. Кажется, он все же вполне оценил ее, несмотря на холодный прием внизу.

— Но по лестнице для эвакуации при пожаре туда можно подняться, минуя телохранителей принца. Хотите, провожу…

Его рука настырно лезла туда, где не должна была находиться ни при каких обстоятельствах, и Вика, отпихнув от себя нахального типа, холодно заявила:

— Благодарю, мне и в чистилище хорошо!

И вернулась обратно в ВИП-ложу, чтобы спустя две минуты пулей вылететь оттуда: очень приватное представление группы горячих стриптизеров, на которых к моменту ее появления не осталось практически ничего, набирало обороты, и взирать на то, как мамаша Ирины забывает правила хорошего тона, которых, как ни крути, никогда и не знала, было выше сил.

Пусть девочки развлекаются, если хотят, ханжой Вика не была. Виконт Фредди, вполне вероятно, тоже не слушал в это же самое время в ином подобном заведении, во время своего мальчишника, записи рождественских обращений королевы или фуги Иоганна Себастьяна Баха.

Однако ведь никто не может ее принудить присутствовать при этом!

Вика спустилась вниз, в ад, с большим трудом продралась вниз, к барной стойке, заказала один коктейль, получила другой, выпила его и заказала новый.

И поймала себя на том, что, держа бокал в руке, стоит так, чтобы видеть лестницу, по которой можно было из ада подняться в рай, минуя чистилище.

По этой лестнице поднялся Питер, который, как теперь было доказано, был представителем золотой молодежи и входил в близкий круг общения принца Джоки, являвшегося, как помнила наставления Ирины, вторым сыном наследника британской короны.

Никогда не увлекавшаяся подобными вещами (время она предпочитала тратить на что-то более стоящее), Вика извлекла мобильный, чтобы отыскать во Всемирной паутине информацию об этом самом принце Джоки, однако была вынуждена капитулировать, ибо сигнала вай-фая в аду не было.

Что же, ад полностью оправдывал свое название: звонка ни туда, ни оттуда последовать не могло.

После третьего коктейля Вика вдруг ощутила легкую тошноту и поняла, что ведет себя как последняя дура. Таращится на лестницу в ожидании бородача-аристократа, с которым столкнулась по время пробежки, как будто…

Как будто влюбилась в него!

И вдруг поняла — а ведь в самом деле влюбилась!

На улицу она прорвалась через все тот же черный ход, хотя это было и непросто, однако, на ее счастье, один из охранников запомнил ее, а ссылка на виконтессу Грейсток в аду в отличие от рая возымела воздействие, и ее выпустили в душную майскую ночь, отомкнув тяжеленную металлическую дверь.

Чувствуя себя душой, сумевшей вырваться из ада и снова попасть на Землю, Вика полной грудью вдохнула и вдруг ощутила, что ее душат слезы.

Хорошо, что на задворках клуба никого не было, даже отогнанный владельцем фургон с журналистами исчез.

Она была совершенно одна, здесь, на задворках ада и рая, где-то в промежуточном мире, тридцатичетырехлетняя идиотка, без семьи, без детей, зато с пятью компьютерными фирмами, хоть и мелкими, вдруг отчего-то на полном серьезе решившая, что втюрилась в неизвестного бородача-аристократа во время утренней пробежки в Гайд-парке.

Что за феерическая дура!

Усилием воли заставив себя перестать всхлипывать, Вика приняла решение: немедленно в отель, десятиминутный контрастный душ, таблетка аспирина — и баюшки. Завтра ведь подруга выходит замуж, становится виконтессой, и…

И что?

Зарыдав на этот раз во весь голос, Вика прижалась к кирпичной стене. И чего она плачет? Ведь не только из-за того, что влюбилась в человека, с которым говорила от силы семь минут. Может, и всего пять.

Или даже четыре.

И не говорила даже, а перебросилась парой банальных, ничего не значащих фраз.

Ничего не значащих?

А кто сказал, что для того, чтобы в кого-то влюбиться, надо вести пространные беседы о монадологии Лейбница, альтернативной теории Большого взрыва и хронологических несостыковках ордовикско-силурийского вымирания?

Кто сказал, что надо вообще что-то произносить? Или, быть может, достаточно обменяться парой банальностей и…

Вика, всхлипнув, жадно вдохнула и ощутила столь ненавистное ей никотиновое амбре, шедшее из-за угла. Закашлявшись, она завернула за этот угол, желая сорвать на первом попавшемся курильщике-бедолаге всю свою злость, и замерла, увидев, что с сигаретой в руке около еще одного входа, видимо, того самого, для пожарной эвакуации, о котором вел речь владелец клуба, нахально облапывая ее, у стены, упершись в нее одной ногой и пуская в небо струю дыма, стоит он.

Питер из Гайд-парка.

Первым желанием Вики было нырнуть обратно, однако она, ошарашенная неожиданной материализацией прямо перед ней объекта ее мыслей и чаяний, застыла, словно изваяние.

А Питер, увидев ее и однозначно узнав, поперхнулся сигаретным дымом и принялся громко кашлять. Бросить его в таком положении Вика, конечно же, никак не могла.

Поспешно подойдя, она постучала его по спине и произнесла:

— Выбросите эту тлеющую отраву! Она вас убьет!

— А? Что? — произнес бородач Питер, и Вика, энергично взяв у него только что начатую сигарету, бросила ее на асфальт и раздавила кроссовкой (да, в самый крутой лондонский ночной клуб, на девичник будущей виконтессы Грейсток, она отправилась в кроссовках — правда, не тех, в которых совершала утренний моцион по Гайд-парку, а в других).

— Это яд! — заявила она и произнесла мягче: — Извините, вы, конечно, сами вправе решать, курить вам или нет, травить вам свой организм или нет, зарабатывать вам рак или нет. Но я, некурящая, но вынужденная против своей воли везде, где только ни придется, вдыхать эту мерзость, не хочу, чтобы за меня решали, травить ли мне мой организм и зарабатывать ли мне рак…

А потом, вдруг поняв, что только что отчитала совершенно незнакомого ей человека, да к тому же вырвала у него из рук сигарету, которую он курил, примирительно произнесла:

— Жаль, что каждый раз, когда мы с вами… сталкиваемся, вам приходится страдать.

Она кивнула на заклеенную пластырем руку Питера.

Тот, расхохотавшись, заявил:

— Вы прямо как моя бабуля! От нее тоже приходилось прятаться, потому что она терпеть не может курильщиков. И дедуле от нее доставалось…

— Прекрасно понимаю вашу бабулю, — согласилась Вика. — А у вас, если я правильно понимаю, были с ней хорошие отношения. Могу ли я спросить, жива ли она?

Вика быстро сосчитала: если Питеру, по ее оценке, от двадцати семи до тридцати пяти (возраст мужчин с бородой так сложно определить точно), то его родителям, вероятно, от шестидесяти до, не исключено, семидесяти, а бабуле может быть и за девяносто, по крайней мере, точно с гаком за восемьдесят.

И снова знакомое ей уже из Гайд-парка недоверчивое выражение лица и сузившиеся серые глаза:

— О да, бабуля в отличной форме, хотя уже не первой молодости. Однако что вы тут делаете?

Он явно хотел сменить тему, и это было на руку Вике.

— Отмечаю девичник подруги, которая выходит завтра замуж за виконта…

Она не назвала фамилию, хотя была уверена, что в аристократических кругах все обо всем знают. Или нет? Собственно, что она знала об аристократических кругах?

Ровным счетом ничего.

— А вы? — продолжила она, переходя в наступление. — Вы здесь с… принцем?

Питер, склонив голову, продолжал пристально на нее смотреть.

— Дело в том, что я вас видела. Случайно, хотя в это сложно поверить. Вы вместе с принцем Джоки и его свитой поднимались по лестнице в рай. Я вас окликнула, но вы не услышали…

— Не услышал, — согласился Питер. — Там так громко. Раньше я обожал подобные заведения, отрывался по полной программе, но после… после Афганистана все это ушло в прошлое. Однако меня пригласили на день рождения, и юная леди, виновница торжества, хорошая знакомая нашей семьи, была вольна в выборе заведения…

— Или это принц настоял? — произнесла Вика, заметив, что эта тема ввергает Питера в краску. — Наверняка он тоже любит оторваться, этот ваш принц…

— Думаю, и принцы тоже могут меняться со временем, — усмехнулся Питер. — Даже такие, как Джоки. Он неплохой малый, хотя и непутевый. Маркс сказал бы, что типичный продукт своей среды, но он же не виноват, что он принц!

Вика расхохоталась.

— Аристократ, ссылающийся на Маркса, — это прелестно. Хорошо, что не на Адорно, Хабермаса или Славоя Жижека. Причем в особенности последнему до нового Маркса ой как далеко, хотя он изо всех сил и пыжится, стараясь выставить себя в глазах ошеломленной левой общественности таковым. Да и не только, впрочем, левой…

Питер, усмехнувшись, произнес:

— Читали Жижека? Я, надо сказать, тоже. Да, явно переоценен. Знаете, в Афганистане было много свободного времени. Стреляли мы редко.

Он смолк, о чем-то задумавшись, а Вика сказала:

— Разве стрелять редко — плохо? Но вы правы, даже принцы могут меняться. И, конечно, они не виноваты в том, что они принцы. А вы кто — баронет, граф или, кто знает, герцог?

Она поставила вопрос ребром, однако таков был ее стиль, и благодаря ему Вика в тридцать четыре была владелицей пяти процветающих компьютерных фирм. Пусть и мелких.

— Меня зовут Виктория Романова, я живу в Санкт-Петербурге и занимаюсь компьютерным бизнесом. И не иронизируйте: на исход американских выборов не влияю, исход референдума по брекзиту не подтасовываю, фабрикой троллей не заведую, а всего лишь разрабатываю графику и создаю дизайн компьютерных игр. Так, предприниматель средней руки. А вы?

Настал черед Питера расхохотаться:

— А с тайной миссией на Острова не прибыли? На шпиль посмотреть, собор Святого Павла осмотреть? Извините, Викки, мне иногда отказывает чувство юмора… — Вздохнув, он сказал: — Меня зовут Питер. И да, я из так называемой золотой молодежи, к которой принадлежал когда-то с большим удовольствием и рвением, но к которой теперь, если бы это зависело только от меня, перестал бы принадлежать совсем. Ах, лорд ли или маркиз? Ну да, моего прононса не скроешь, хотя и я пытаюсь вытравить его. Но бабуля превращается в настоящую фурию, если я, приезжая к ней в гости, говорю на «обычном» английском или, боже упаси, пользуюсь сленгом. Она человек старой закалки…

Судя по всему, эта железная бабуля была важным, вероятно даже, самым важным человеком в жизни Питера. Поди, вдова-герцогиня или что-то в этом роде.

— Я барон Ренфрю. Как видите, ничего особенного…

— Ниже виконта и намного ниже графа! — вскрикнула Вика, понимая, что Ирина от ее выбора была бы, мягко говоря, не в восторге: «Маловато будет, Вичка!» — Это я знаю! А вы служили в Афганистане?

Лицо молодого человека помрачнело.

— Служил. Черт, где тут сигареты были? Ой, извините, что выругался и что курить потянуло. Но когда об Афганистане вспоминаю, все время тянет. Ах!

Вместе с пачкой сигарет он вытащил из кармана пиджака ее спортивные перчатки и ее же наушники.

— О, так вы их в кармане носите? — изумилась Вика. — А ваш… ваш друг, который, как я понимаю, ваш телохранитель, по причине чего вы и считаете его своим, так сказать, «спутником жизни», сказал, что мне пришлют их завтра экспресс-почтой. Только, боюсь, завтра мне их доставить не смогут, так как я весь день на свадьбе своей подруги, будущей виконтессы…

— Он так сказал? — произнес Питер, распутывая обмотавшиеся вокруг пачки сигарет провод наушников. — Извините, но такая у них работа. Они часто меня выводят из себя, но потом я понимаю, что парни всего лишь выполняют то, за что им платят.

— А они с вами на каждом шагу? — полюбопытствовала девушка.

Питер кивнул.

— Но как вам тогда удалось от них уйти? Или они тут, за углом?

Вика в притворном ужасе посмотрела за угол, откуда сама вывернула и где точно никого не было, а Питер, он же барон Ренфрю, ответил:

— Ну, они ведь тоже люди. Да и в определенные места я хожу все же без телохранителей, а если там неподалеку пожарный выход, при помощи которого можно спуститься вниз, выкурить одну-другую сигарету, просто помолчать, то я всегда подобной возможностью воспользуюсь.

— А как вы попадете обратно? Выйти-то вы вышли, а открыть с этой стороны дверь не сможете, — произнесла Вика. — Придется пользоваться черным ходом или становиться в кошмарную очередь!

Протягивая ей перчатки с наушниками, Питер сказал:

— А кто сказал, что я жажду вернуться туда?

— Не жаждете? Охотно верю. Но вас же хватятся, будут искать. Еще заставите принца по пустякам нервничать…

— Принц вам определенно не нравится, — произнес с усмешкой Питер. — Почему, собственно? Что он вам такого сделал? Или вы ненавидите принцев как класс?

— Да что вы, — ответила Вика. — Мне до принца, если честно, дела нет. И я уж точно не революционерка, не низвергатель основ Британского королевства. Но, судя по вашему тону, вы от вашего принца тоже не в восторге.

Питер медленно кивнул:

— Что точно, то точно. Иногда я его реально ненавижу. И мне хочется, чтобы он провалился прямо в ад!

— Поэтому он и заявился в «Ад и рай»! — рассмеялась Вика, забирая перчатки и наушники. На мгновение ее ладони и ладони Питера встретились, и она ощутила тепло его тела.

— А вы почему носили их в кармане пиджака? Вряд ли вы рассчитывали встретить меня здесь? Или они служили вам воспоминанием о нашей мимолетной встрече в Гайд-парке?

Рука Питера дрогнула, и перчатки с наушниками, уже отпущенные им, но еще не перехваченные Викой, спланировали на асфальт.

Она сказала что-то не то? Или все дело, что именно то?

— Думал, хотел… Передать, чтобы вам послали… Ну, я считал…

Питер заикался и явно всерьез воспринял ее слова.

— Извините, они будут пахнуть сигаретами, а вы этого не любите. Я сам знаю, что курить вредно, но не могу отказаться полностью. Хотите, я вам куплю новые? Черт, я не собирался, чтобы это звучало так… так глупо…

Он был растерян и смущен, судорожно пытаясь поднять перчатки и снова обвивший их провод наушников, уши его пылали, а лица Вика не видела, так как Питер опустил голову.

Их руки снова встретились, но на этот раз никто — ни он, ни она — их не отдернули. А какое-то время держались за руки. А потом Питер поднял лицо и быстро поцеловал Вику.

Вика не сопротивлялась, более того, она этого хотела — очень. Молодой человек через несколько секунд, которые, казалось, длились целую вечность, отпрянул, а затем начал бормотать извинения, на что девушка, посмотрев на него, сама снова поцеловала его.

Они целовались у кирпичной стены, около пожарного выхода из клуба, и никак не могли остановиться. Наконец Питер произнес:

— Наверное, целоваться с курильщиком тебе не очень-то нравится…

— Вообще-то нет, — согласилась Вика, — однако в твоем случае я сделаю исключение!

Их губы снова слились воедино, и Вика хотела, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Ей было так хорошо, так приятно, так великолепно.

Внезапно дверь для эвакуации от пожара, тихо скрипнув, открылась, Вика отпрянула от молодого человека и, чуть повернувшись, заметила физиономию бритоголового атлета, который с нескрываемым удивлением и даже ужасом взирал на нее с Питером.

— Кажется, за тобой пришли, — произнесла Вика.

Еще до того, как бритоголовый тип что-то промолвил, Питер решительно заявил, что сейчас вернется, и исчез за дверью клуба.

Вика, прислонившись к стене, закрыла глаза. Да, ей было хорошо, как еще никогда в жизни. Питер явно умел целоваться, однако дело было не в этом. А в том странном щемящем чувстве, которое, возникнув где-то в солнечном сплетении, распространялось все дальше и дальше.

Вика открыла глаза, словно стряхнув с себя наваждение. Она посмотрела на металлическую дверь, которая все не открывалась. Питер был где-то в клубе, он обещал вернуться с минуты на минуту.

Если, конечно, вообще намеревался вернуться.

Да, было хорошо, однако это «хорошо» не стоит затягивать, тем более что оно уже не повторится. Вика не хотела, чтобы все завершилось самым банальным образом: оказаться в постели с Питером, а потом после, вероятно, жаркой и бурной ночи расстаться, причем в этот раз навсегда, не входило в ее планы.

Дело не в том, что Питер не привлекал ее. Как раз наоборот — он ей нравился, даже очень. Ведь, как она понимала…

Ведь она в него влюбилась!

Только вот что в этом, скажите на милость, было хорошо? Втюрилась в молодого бородатого британского аристократа, барона Питера Ренфрю, к тому же, судя по всему, моложе ее.

И чем это закончится?

Поцелуями, а затем обжиманиями у черного хода в самый крутой лондонский клуб, затем — в этом она не сомневалась — отличным сексом то ли в ее отеле, то ли на квартире Питера, а может быть, и в его родовом поместье под Лондоном, а затем…

А затем они расстанутся. Или она ожидала чего-то еще, например, перезвона свадебных колоколов?

Вика глубоко вздохнула и произнесла вполголоса:

— Спасибо за то, что уже было, и за то, чего не было. Не надо терять голову, девочка. Ты можешь пуститься во все тяжкие, только расставаться-то придется все равно. Так какой смысл разрушать самый прелестный момент твоей жизни, отправляясь с ним к тебе в отель и к нему в родовое поместье?

Вот именно, никакого. Безусловно — отчего-то в этом сомнений не было, — все и там, у нее в отеле, или в родовом поместье Питера будет на высшем уровне, только…

Только после ночи любви всегда последует утро расставания, а это значит, все волшебное очарование разом пройдет, и карета превратится в тыкву, а кучер в крысу.

А она сама останется у разбитого корыта?

Вика посмотрела на дверь еще раз, словно ожидая, что та распахнется и Питер, как обещал, вернется к ней.

Нет, не словно — она действительно ожидала, тогда бы у нее не было возможности уйти.

Однако дверь не открывалась, и девушка вздохнула. Что же, прошло уже не менее пяти минут с тех пор, как его забрал с собой бритоголовый тип. И все, что только можно было с ним выяснить, Питер давно мог уже выяснить. И вернуться к ней.

Если только…

От осознания этого ей стало больно — физически больно. Питер и не намеревался возвращаться. С самого начала не намеревался. И, кто знает, случайно ли появился тут бритоголовый, или он всегда, как чертик из табакерки, появляется тогда, когда Питеру необходимо под благовидным предлогом улизнуть.

Вика, оторвавшись от стены, опять взглянула на дверь. Она еле удержалась, чтобы не подойти к ней и не дернуть за ручку. Все равно закрыта.

Вот именно закрыта — доступа в этот мир, мир Питера, у нее не было. Точнее, она побывала в нем, и то благодаря тому, что в клубе праздновала свой девичник будущая виконтесса Грейсток, но надо быть реалисткой: ни к чему хорошему это не приведет.

Да и не надо, чтобы вообще к чему-то приводило. Потому что Питер вернулся к своему принцу и юной герцогине, праздновавшей день рождения, а она через считаные дни вернется в Питер, к своему бизнесу, книгам о путешествиях во времени и к бегу по утрам вдоль Невы.

Каждому, как говорится, свое.

Но отчего на сердце так тяжело?

Вика решительно зашагала прочь. Как и тогда, в Гайд-парке, ее подмывало обернуться, чтобы посмотреть, не вышел ли из клуба Питер…

Собрав всю волю в кулак, она не сделала этого и даже бросилась бежать, словно боясь, что за ней гонятся.

Хотя никто за ней не гнался.

И только через какое-то время вспомнила, что снова забыла спортивные перчатки и наушники — на этот раз на асфальте перед черным выходом. Питер наверняка подумает, что она забыла их нарочно, дабы он прислал их забывчивой девушке экспресс-почтой.

А ведь все вышло случайно!

Или нет?

Возвращаться она не будет: это Вика знала твердо. Если пришлет экспресс-почтой, значит, пришлет. Если нет, следовательно, нет. Только это вот она знала: как его зовут и кто он, а ему было известно только ее имя и фамилия.

Вряд ли он сможет найти ее в Лондоне за то время, пока она находилась здесь. А в понедельник Вика уже улетит в Питер.

И все, ее лондонские каникулы закончатся.

Вика брела по полным людей улицам Сохо, чувствуя, что ей хочется разрыдаться. И только невероятным усилием воли она заставила себя не сделать этого.

Все хорошо, девочка, все просто отлично!

Просто надо выбросить из головы бородача Питера, и все. И жизнь возвратится в прежнее русло, и…

Вот именно — и?

На душе было муторно, и Вику шатало. И она знала: это точно не от трех коктейлей, которые она по глупости позволила себе в клубе. Нет, не по глупости, а в ожидании Питера.

Смахнув слезы, она достала мобильный, определила по карте, где находится, задала маршрут пешком до своего отеля и, решив, что небольшая прогулка по ночной британской столице пойдет только на пользу и выветрит хмель, а также романтические глупости из головы, зашагала в нужном направлении.

Только отчего ей было так плохо?

Шон Фэллоу, «платиновое перо» лондонского бульварного листка «Дейли кроникл», половиной которого с некоторых времен он владел, заметил сообщение, пришедшее в самый неподходящий момент — порноролик, который Шон жадно смотрел, прильнув к экрану своего мобильного, находясь в своей крошечной замусоренной квартирке в Северном Кенсингтоне, подходил к своему апогею, и в такие моменты его никто не имел права беспокоить.

За исключением, конечно, его информаторов.

А именно один из таких людишек, которые поставляли ему сведения, в мгновение ока превращаемые Шоном в очередной броский заголовок в «Дейли кроникл», специализировавшейся на скандалах, скандалах и еще раз скандалах, и объявился сейчас, в начале четвертого утра в ночь на воскресенье.

Шон, бывший типичной «совой», спать ложился днем, тем более он мог себе это позволить. Писал свои статейки он ночами, и его добычей в течение последних без малого четверти века лет были знаменитости и их личная жизнь. Он уже опубликовал фотографии одного известного британского рокера, лихо втягивавшего через ноздрю в ночном клубе кокаин, и звезду Голливуда, лауреата двух «Оскаров», в компании проституток-трансвеститов. Ну, не считая таких мелочей, как разнообразные мелкие звездочки Британских островов, политики, тогда еще действовавшие, а теперь уже бывшие, в том числе два министра, масса депутатов парламента, какие-то плохо воспитанные аристократы, прожигавшие жизнь русские олигархи, отпрыски китайских партийных бонз и даже члены тайского королевского дома.

И, как апофеоз его карьеры на данный момент, несовершеннолетний сын тогдашнего премьер-министра, который, являясь юным алкоголиком, избивал ногами какого-то нелегального мигранта, — папочке пришлось в спешном порядке уйти в отставку, и получается, что к смене правительства привели фото, опубликованные именно им, Шоном Фэллоу, ведущим корреспондентом «Дейли кроникл»!

Шон знал себе цену, зарабатывал очень неплохо, вел свой блог в интернете, канал на «Ютубе» и по полному праву считал себя самой мерзкой крысой от «желтой» журналистики в Британии.

И другие, как он знал, тоже так считали.

Он мог бы позволить себе жить в шикарном пентхаусе где-нибудь в Белгравии или хотя бы по-прежнему все в том же Кенсингтоне, но не в пролетарском Северном, а в аристократическом Южном, деньги-то у него, благодаря столь обожаемым народом королевства скандалам, о которых он беспрестанно строчил, водились. Однако Шон предпочитал по-прежнему обитать в крошечной двухкомнатной, вернее даже, полуторакомнатной квартирке, в которую въехал, будучи молодым, стройным и с копной рыжих волос. И без гроша за душой, но полным амбиций.

Теперь, без малого двадцать пять лет спустя, он был уже далеко не таким молодым, явно не стройным и давно растерявшим свои волосы, на месте которых образовалась солидная плешь, теперь, впрочем, им каждый второй день тщательно полируемая машинкой перед зеркалом в убогой уборной.

И богатым, даже очень богатым. Однако по-прежнему с амбициями.

Эта вонючая квартирка, заполненная старыми коробками из-под пиццы и азиатской еды, была его логовищем, и если бы он переехал в шикарную местность, где обитают жертвы его разоблачений, то сам бы превратился в знаменитость, за которой ведут охоту наступавшие ему — в последние годы все сильнее и сильнее — на пятки юные Шоны Фэллоу, как и он в свое время, желавшие денег и славы.

Сдавать позиции Шон не намеревался, понимая, что для того, чтобы их удержать, ему придется трудиться еще активнее, выдавать на-гора еще более сенсационные репортажи, заполучать не просто эксклюзивные фото, а такие, от которых весь мир просто ахнет.

И, если честно — а с собой Шон был всегда честен в отличие от общения с другими, которым всегда врал, — до сих пор его лучший репортаж не был еще написан. Конечно, уход в отставку премьер-министра из-за своего пьяного сыночка, лупившего ногой в лицо мигранта где-то в трущобах, многие считали венцом карьеры Фэллоу, но сам Шон так не считал. Будь это не сынок премьера, а простого работяги, никто бы, конечно же, не обратил на это внимания, и это фото уж точно не возникло бы на первой полосе «Дейли кроникл».

Шон знал: сделать в Британии подлинно сенсационный репортаж следует отнюдь не на разнузданных детишках политиков, пусть даже самого премьера. И не на всех этих рокерах, звездочках и даже подлинных звездах, пусть и с дюжиной «Оскаров» за душой. Все это привлекало внимание, бесспорно, однако он сам знал: нет, не то.

Да и пьяные графы, сношающиеся баронессы и блюющие герцоги были, конечно, тоже делом занятным, однако не могли исправить положение. Подлинным и реальным скандалом — и этого скандала Шон ждал всю свою карьеру самой мерзкой крысы «желтой» журналистики Британии — был скандал, связанный с королевским семейством.

Или, с большой буквы, с Королевским Семейством.

Ну да, то и дело на тех или иных шашнях попадались отдаленные родственнички ее величества королевы, всякие там шестиюродные кузены и пятиюродные внучатые племянники. Они были герцогами, графами и маркизами, но для публики приходилось всегда объяснять в скобочках их степень родства с британским королевским домом.

А Шон мечтал об ином: о том, чтобы в сети к нему попался не просто представитель правящей династии, а один из самых ее известных представителей. Такой, за чьим именем не должно следовать в скобочках титула и степени его родства с ее величеством.

И лучше всего: не один.

Потому что с королевской «мафией» у него были собственные, очень личные, счеты. Дело в том, что его отец был одним из последних британцев, которого в начале шестидесятых, еще до отмены смертной казни, вздернули на виселице за убийства нескольких дам легкого поведения. Хотя его вина была доказана только косвенно, и отца наверняка подставили, а все улики подтасовали, и истинный маньяк, прозванный прессой Шеффилдским душителем, так и остался на свободе. Отца Шон не узнал — он родился, когда тот был уже мертв.

И королева, эта старая грымза, тогда, конечно, еще грымза молодая, могла бы одним росчерком пера помиловать его отца, заменив смертную казнь пожизненным заключением, однако эта коронованная тварь и не подумала удовлетворить прошение о помиловании, которое было направлено на ее имя адвокатами отца.

И Фэллоу-старшего спустя три недели повесили.

Мать воспитала Шона в ненависти к королевской семье, этой прожорливой банде трутней и проходимцев с титулами, настоящей «мафии», по которым плакала виселица. И Шон поклялся себе, что приложит все усилия, чтобы покарать «мафию», разоблачить ее самые гадкие тайны и, кто знает, сделать так, чтобы молодая грымза, теперь уже грымза старая, даже древняя, потеряла трон.

А вместе с ней и вся ее мафиозная династия.

С этой целью Шон и стал журналистом, с этой целью скрупулезно собирал и публиковал компромат, а если его не было — слухи и сплетни о королевской семье, выставлявшие «мафию» и ее отдельных членов в весьма невыгодном свете.

Кое-чего он добился.

Ну да, несколько лет назад второй сын ее величества, герцог Кларенс, попался на каких-то бизнес-махинациях, растратив миллионы фирмы, которую тогда возглавлял: скандал был, но народу такое неинтересно. Ну, оказался Кларенс полным тупезнем в финансовой сфере, не исключено даже, сам запустил руку в кубышку фирмы, чтобы поживиться, — пошумели и забыли.

К тому же герцогу Кларенсу было тогда под шестьдесят, кому интересны скандалы вокруг толстого дяди с лысиной и красным носом? Вот если бы выяснилось, что он занимался грязным сексом, желательно с несовершеннолетними, желательно одного с ним пола, тогда бы другое дело…

А то, что дочка Кларенса, старшая внучка королевы (яблочко от гнилой родительской яблони укатилось совсем недалеко), пару лет назад попалась в ночном клубе, на коленях блюющей в унитаз, было так, не скандалом, а максимум скандальчиком: разговоров было меньше чем на неделю.

Требовалось иное, совершенно иное!

Шон с тоской думал о начале своей карьеры, о тех далеких годах, когда в Британии, да и, пожалуй, во всем мире была только одна подлинная звезда британского королевского дома — принцесса Уэльская, «королева сердец», как окрестила ее пресса (сам он называл ее «блондинкой из дворца»), которая благодаря своей ангельской внешности, а также небывалой харизме стала объектом внимания номер один.

Да, «блондинка из дворца» была еще той штучкой, на ней уже тогда можно было в день заработать на особо удачном снимке миллион! И он знал двух фотографов, которые и заработали. Неудивительно, что журналисты отслеживали каждый ее шаг, а когда стало известно, что она разводится с принцем Уэльским, наследником престола, старшим сыном ее величества королевы, вакханалия не только улеглась, а усилилась.

«Принцесса сердец» заводила себе одного любовника за другим, отдыхала на огромной яхте в Сен-Тропе, посещала в качестве почетного гостя бал в Вене — и везде ее поджидали журналисты.

И он, Шон, был одним из этих журналистов, потому что, как и все другие, надеялся сделать главный снимок своей жизни и заработать миллион.

Долго так длиться не могло, поэтому его не удивило, что все завершилось автокатастрофой в туннеле, когда автомобиль с «принцессой сердец» и ее новым любовником врезался в одну из опор. Любовник скончался на месте, «блондинку из дворца» отвезли в больницу, но спасти ее уже не удалось.

Кому-то удалось сделать фотографии умирающей «принцессы сердец», однако Шон только потер руки от радости, когда узнал, что ни одно из крупных изданий не согласилось купить их. Вот и обломилось с миллионом!

«Блондинка из дворца» нашла упокоение в мраморном пантеоне родового поместья своей семьи, перейдя практически сразу в разряд легенд и святых. Легендой она, может, и была, а вот святой уж точно нет — это Шону отлично известно.

Но суть в том, что после ее кончины королевское семейство, решившее полностью закрыть к себе доступ журналистам, стало пресным, скучным и неинтересным. Скандалы если и были, то с его малозначительными представителями, да и не скандалы, и так, скандальчики. А если и попадался с поличным близкий родственник королевы, то на чем-то для публики скучном типа банкротства фирмы.

А народу, и это Шон отлично знал, требовалось одно: секс. Ну, или любовь, которая в итоге и приводит к сексу. В этом плане с «блондинкой из дворца» было сущее удовольствие, она в этом плане не знала удержу. Но последние двадцать с лишним лет, что прошли после ее смерти, все было невыразительное и ужасно чопорное.

Детишки ее величества королевы уже были сами пенсионерами, у них у самих были детишки и даже внуки, однако вся эта молодая поросль вела на редкость невыразительную семейную жизнь. Ни тебе проституток, ни тебе наркотиков, ни тебе трансвеститов.

Но — и Шону это было отлично известно — скандалы-то, причем первоклассные, с сексом, в королевском семействе вполне себе имелись. Короли и герцоги тоже ведь люди с потребностями, греховными наклонностями и зачастую противоестественными страстями. Просто теперь на ее величество работали профессиональные пиарщики, которые могли разрулить любую ситуацию, загасить любой скандал, убрать любую нежелательную новость.

Ну, или почти любую.

Поэтому Шон знал: надо просто терпеливо ждать, расставив сети, собирать информацию и, заполучив желанные эксклюзивные сведения, не зевать, а первым обнародовать их. Так, и только так, он не просто сумеет огрести хорошие бабки, но и одним разом превратится из самой мерзкой крысы британской журналистики в ее самого почитаемого представителя.

И отомстит «мафии» и лично старой карге, ее величеству королеве, да продли Господь ее дни!

Во всяком случае, до того часа, когда ей придется отречься от престола и пережить крушение династии.

Не династии — «мафии».

Для этого он и проплачивал массу информаторов, которые по крупицам приносили ему сплетни, слухи и, что бывало гораздо реже, реальные факты.

Шон Фэллоу, недовольный тем, что просмотр порноролика был прерван на самом занимательном месте, открыл сообщение — он взял себе в привычку никогда не откладывать это «на потом», потому что, могло статься, это сообщение уйдет кому-то другому и тот окажется проворнее.

Его глазам предстала всего одна строчка текста, а также не очень четкая фотография, явно являвшаяся кадром из камеры наблюдения. Шон увеличил изображение, и сердце его екнуло. От волнения он даже уронил телефон на грязный ковер и, чертыхаясь, долго шарил, пытаясь нащупать его рукой.

Подняв, он рассмотрел фотографию внимательнее и возликовал. Вот она, сенсация, которую он так долго ждал! Самая настоящая, не выдуманная, документально подтвержденная.

И напрямую связанная с королевской «мафией» — прямее не бывает. Причем из разряда любви и секса, то есть то, что народу подавай.

Информатор, обладавший не только одним размытым фото, но, и судя по всему, целым небольшим фильмом, зафиксированным камерами наблюдения, запросил заоблачную сумму.

Шон, понимая, что если и надо торговаться, то следует делать это крайне быстро, пока товар не уплывет к другим журналистским берегам, быстро застрочил по клавиатуре мобильного.

Нет, что-что, а этого шанса, которого он ждал так долго, он точно не упустит!

Вика вздохнула, услышав крик. Шумели и кричали в особняке виконта Фредди с самого утра. Вообще-то они должны были отправиться на церемонию венчания уже четверть часа назад, но невеста была все еще не готова.

Мамаша Ирины по первому зову дочери заспешила наверх, а Вика, пользуясь заминкой, вынула мобильный и задала в поисковик то, что так терзало ее.

Барон Ренфрю.

Она ожидала, что увидит фото Питера — вероятно даже, в компании какой-нибудь подруги-баронессы, однако вместо этого отчего-то лицезрела фотографии пожилого мужчины с невыразительным лицом. Нажав первую ссылку, она перешла на статью о принце Уэльском, старшем сыне британской королевы.

Странно, отчего поисковик выплюнул ей сына королевы, который был в свое время женат на легендарной «королеве сердец», погибшей много лет назад в автомобильном туннеле, фотографии которой тоже появились в качестве ответа на ее запрос. «Королеву сердец» Вика, конечно, знала — разумеется, не лично, но, даже не увлекаясь подобного рода новостями, она множество раз видела изображения красавицы блондинки принцессы Уэльской и была в общих чертах в курсе ее трагической судьбы.

Вика пролистала статью, не понимая, отчего произошел сбой. Она не хотела получить информацию о принце Уэльском, бывшем супруге трагически погибшей «королевы сердец», но именно его поисковик упорно выдавал ей и во второй, и даже в третий раз.

Внимание Вики привлекла одна из нижних ссылок, в которой перечислялся полный титул этого самого принца Уэльского. Надо же, оказывается, он не только принц, как она считала (хотя ранее никогда не задумывалась над подобными вещами), но и одновременно герцог Ротсейский, граф Каррик, лорд Островов и…

Барон Ренфрю.

Девушка пролистала страничку с информацией и убедилась в том, что отдельного баронского рода Ренфрю в Британии (хотя титул был шотландского происхождения) уже давным-давно не существовало. Этот титул много столетий назад перешел к королевскому дому и был составной частью аристократической номенклатуры наследника престола.

Но как же тогда Питер мог быть бароном Ренфрю?

— Вичка, девочка, мы выходим! — вырвал ее из размышлений сладкий голос Ирины, вплывшей в гостиную: она была в чем-то белом, воздушном, фееричном, с массивной бриллиантовой тиарой на голове: ни дать ни взять сказочная принцесса.

Ну, или виконтесса Грейсток.

Вика, улыбнувшись, поднялась с дивана и от чистого сердца сказала:

— Ты подлинная красавица, Ирочка! И выглядишь лучше любой «королевы сердец»!

Ирина, зардевшаяся, произнесла:

— Ах, ты в самом деле так считаешь? Одно дело, когда это говорит мамочка или сестренка, а другое, когда ты, Вичка. Потому что ты никогда не обманешь, ты такая честная, такая правильная…

Такая честная, что целовалась на задворках ночного клуба с бароном, а подруге ничего об этом не сказала. Впрочем, зачем? Ведь все закончилось — уже завтра она улетит обратно в Питер, и все забудется, как волшебный сон.

Забудется?

Вика была рада, что оказалась вовлеченной в свадебную суету — так, по крайней мере, у нее не было времени думать о Питере.

А он не шел у нее из головы.

Добредя до отеля, она послала на мобильный сообщение Ирине, что устала и вернулась к себе, и что они не должны о ней беспокоиться, и что желает им отличного завершения девичника.

Потом Вика долго лежала в темноте, чувствуя, что устала, однако не в состоянии заснуть. И сама не знала отчего.

Или, быть может, отлично знала?

Наконец под утро, когда уже начало светать, она забылась сном, хотя у нее была возможность, так и не сомкнув глаз, выйти на пробежку и снова совершить моцион в Гайд-парке.

Она этого не сделала, а вместо этого, все же заснув, проснулась с головной болью в начале девятого и, приняв наскоро душ, отправилась вниз на завтрак.

Ровно в десять ее забрало заказанное виконтом Фредди такси и доставило в особняк, где уже полным ходом шли приготовления к свадебному торжеству. Для этих целей под Лондоном было снято целое викторианской постройки поместье в неоготическом стиле с капеллой — своего у виконта Фредди давно не было, он предпочитал жизнь в Лондоне, в непосредственной близости от своей фирмы в Сити.

Ирина была в отличном настроении и, несмотря на то что, по собственным словам, только прикорнула на часок, выглядела потрясающе свежо и просто обворожительно. Что, впрочем, объяснялось не только ее хорошей физической формой или генами, а мастерством визажистки, парикмахера и маникюрши, которые одновременно колдовали над восседавшей в старинном, подобном трону, кресле будущей виконтессой, облаченной только в васильковый пеньюар.

— Фредди, как и полагается жениху, должен провести ночь вне дома, в отеле. Он прибудет в капеллу со своей компанией. Думаю, ведь будет правильно, если заставим его немного подождать?

Мамаша Ирины, уже облаченная в нечто ящерично-зеленое, с абсолютно невероятной шляпой на голове и гигантскими изумрудами вокруг шеи, давала советы:

— Доченька, конечно, надо, чтобы подождал, но и перебарщивать нельзя…

Вика, оставив матушку и дочку одних (впрочем, в окружении придворной свиты и тех, кто делал из Ирины сказочную принцессу, вернее, британскую виконтессу с российскими корнями), тактично вышла из просторного будуара подруги.

Вика была облачена в скромный светло-желтый деловой костюм, впрочем, от известного дизайнера — купила его пару лет назад и ни разу не надевала, так как все сделки в компьютерной сфере заключались в джинсах, майках и кроссовках.

Однако, следуя установленному Ириной дресс-коду (исключительно пастельные тона!), Вика сделала все так, как от нее ожидали. Хотя, конечно, отказалась от идеи взгромоздиться на высоченные шпильки и водрузить на голову некое подобие диадемы — в отличие от сестры Ирины и ее кузины. Кажется, стремясь походить на родственниц британской виконтессы, они пересмотрели все диснеевские мультфильмы про принцесс и заказали портным одеяния именно в этом диснеевском стиле.

— Мы сейчас выходим! — провозгласила Ирина, и по ее команде служанка Мюриэл распахнула дверь особняка.

— Мамочка, я в этом платье не пролезу! — простонала Ирина, а мамаша заявила:

— Дочка, а ты бочком, бочком, и без силы. Ну вот видишь, пролезает! Мамочка была права. Ах, ты моя виконтесса…

Вике стало смешно, потому что она представить себе не могла: как можно застрять в весьма широкой двери, даже будучи облаченной в тяжелое подвенечное платье? Однако, похоже, Ирине требовались подробные мини-инциденты для того, чтобы насладиться каждым моментом своей свадьбы, которая, как помнила Вика, была апофеозом долгих лет стратегического планирования, поэтому она сдержала улыбку.

Невеста вместе с мамашей погрузилась в «Роллс-Ройс», на этот раз белый, а прочие сопровождающие лица — в специально нанятые черные джипы, следовавшие за ним. Вика, усевшись у окна, вставила наушники и включила все еще терзаемую ей начитку книги о «черных дырах».

Свадебный кортеж виконтессы Грейсток тронулся в путь.

После достаточно долгого путешествия по Лондону и вечного ожидания на светофорах наконец замелькали предместья. Поездка длилась не так уж долго, однако Вика успела даже прикорнуть — все же сказывалось напряжение вчерашнего дня.

Да и тайные приключения уже дня сегодняшнего.

Она открыла глаза, заслышав громкие голоса и понимая, что они остановились. Автомобили были припаркованы на территории большого поместья, главным украшением которого был сказочный замок в готическом стиле, хотя, как отлично знала Вика, это был не древний замок: таковых, да еще около Лондона, почти не осталось, если не считать королевской резиденции в Виндзоре. Это же была постройка второй половины девятнадцатого века, так сказать, готический новодел, от которого тогда все были без ума, в особенности стремительно богатевшие промышленники и финансисты, один из которых при королеве Виктории и выстроил сей импозантный замок.

Никакой дворянской семье он никогда не принадлежал, а в течение последних лет являлся собственностью международного консорциума, который сдавал замок для особых мероприятий и планировал переоборудовать в скором будущем под премиум-отель для азиатов-толстосумов.

Однако Ирина хотела, чтобы ее свадьба проходила в совершенно сказочном месте, и так как напоминавший диснеевские резиденции замок соответствовал представлениям провинциальной девочки об этом самом «сказочном месте», то выбор остановили именно на нем. Как поняла Вика, виконт Фредди предпочел бы что-то менее броское и более британское, однако спорить с будущей супругой не стал.

Их встречал хор балалаечников в пестрых, якобы русских национальных костюмах, и Вика, вздохнув, покорилась неизбежному.

Бракосочетание происходило в большой, украшенной разноцветными витражами капелле, хотя вся ирония заключалась в том, что это было не венчание, а гражданская церемония, однако обставленная так, как будто это было венчание.

Ирину к алтарю (где ожидал ее не священник, а работник мэрии) проводил специально нанятый лихой военный в шикарном мундире, с массой орденов и умопомрачительными усами. Вика даже подозревала, что это никакой не военный, а просто актер, отлично исполнявший роль бравого вояки, но думать о таких вещах в столь важный для подруги момент было просто грешно.

Вообще-то отец Ирины был жив-здоров, однако мамаша, с ним давно расставшаяся и ненавидевшая его до ужаса, заявила, что, если дочка пригласит на свою свадьбу папаню, тогда не приедет она. Поэтому роль отца и сыграл военный, точнее, импозантный актер, исполнявший роль военного.

Вика, занявшая один из последних рядов в капелле, отметила, что Ирина держится с небывалой грацией и явно волнуется, хотя сама разрабатывала каждую деталь этого пусть и помпезного, но в чем-то трогательного действа.

Видимо, все же одно дело — стратегически планировать, а совсем другое — воплощать это в жизнь.

Публика была в основном русскоязычная, разряженная в пух и прах, и только изредка попадались британские друзья виконта Фредди (тот в строгом фраке, с цветочком в петлице, выглядел тем, кем он, собственно, и был: девятым виконтом Грейстоком). А в том же ряду, что и Вика, только с другой стороны прохода, восседал улыбавшийся ей своей волчьей улыбкой банкир Майкл.

Вика, кивнув Майклу, отвела взгляд. Поскорее бы все это закончилось. Она была рада за подругу, вернее, тому, что ее мечты наконец осуществились. И Ирина, теперь вполне официально превратившись в виконтессу, займется тем, чем виконтессы, собственно, и занимаются.

Чем именно занимаются виконтессы, Вика не имела представления и не испытывала по этому поводу ни малейшего сожаления.

После того как Ирина взяла в мужья Фредди, а Фредди взял в жены Ирину (таких фраз вообще-то не требовалось, но Ирина настояла, чтобы они были), с прочувственной речью к гостям обратилась матушка виконтессы Грейсток.

Заслышав что-то о тяжелой доле матери британской виконтессы, Вика быстрым движением вставила наушники и включила начитку книги о путешествиях во времени по «черным дырам». Все лучше, чем заунывная пошлятина из уст свекрови девятого виконта Грейстока.

Интересно, а как бы прошла ее собственная свадьба — например, с Питером, бароном Ренфрю?

Хотя никакой он не барон Ренфрю, как уже поняла Вика, а просто великосветский обманщик, прикрывавшийся несуществующим титулом. Точнее, титул существовал, однако был частью титула принца Уэльского, к которому бородач Пит — и в этом не могло быть ни малейших сомнений — никакого отношения не имел.

Но зачем он тогда ей соврал? Или никакой он не барон и не лорд, а простой британский парень, решивший, однако, что если он назовется аристократом, то сумеет вскружить голову русской дурехе?

Значит, она произвела на него впечатление русской дурехи?

Что русская, это без сомнения, но уж явно не дуреха!

Чувствуя, что ужасно разозлена на этого самого Питера, который, не исключено, вовсе даже и не Питер (кто его там знает!), Вика ощутила, что на глаза наворачиваются слезы. Не хватало еще, чтобы все подумали, что такое воздействие на нее оказала речь мамаши Ирины, которую она и не слышала.

Осторожно смахнув слезу, Вика увеличила громкость начитки. И поняла, что не может перестать думать о Питере.

Она бы могла задать ему вопрос о его титуле (хотя ее совершенно не занимал его титул — дело было абсолютно в ином!), однако она ведь сама ушла от него, причем уже во второй раз!

И даже не знала, как его найти. И даже интернет не мог ей помочь, что было делом уж совершенно небывалым.

Кем же тогда был этот бородач Питер — точно не бароном Ренфрю. И был ли он вообще Питером?

Раздалась громкая музыка, кажется, что-то монументальное из Генделя, жених и невеста, точнее, уже муж и жена, а если быть совсем точным, виконт и виконтесса Грейсток, раздаривая улыбки направо и налево, держась за руки, двинулись от алтаря к выходу из капеллы.

Вика снова встретилась взглядом с банкиром Майклом, и тот опять одарил ее сияющей улыбкой, а затем приложил к уху палец.

Ну конечно, она ведь забыла вынуть наушники!

Резко их выдернув, Вика, как и все прочие гости, принялась аплодировать медленно проплывавшей мимо нее паре. Раздались громкие рыдания — это мамаша новоиспеченной виконтессы, то ли в приступе истерического пароксизма, то ли банально играя на публику (не исключено, что с полной физической отдачей исполняя отведенную ей по написанному Ириной сценарию роль), заливалась слезами, поддерживаемая под руки второй дочерью и племянницей.

Раздался даже серебряный звон колоколов, и через распахнутые ворота в капеллу влился яркий майский свет. Вика, который выпало идти одной из первых за четой новобрачных, старалась не наступить на длиннющий шлейф свадебного платья виконтессы и уворачивалась от конфетти, которым осыпали процессию со всех сторон.

Вдруг Ирина повернулась и, улыбаясь, произнесла:

— А теперь самый важный для вас момент. Ловите!

И кинула в шествовавшую за ней процессию небольшой букет из белых и желтых роз, которые держала в руках.

Вика не намеревалась ловить цветы, она даже и думать забыла о том, что Ирина сделает этот жест, хотя будущая виконтесса подробно объясняла подругам во время ленча в «Хэрродс», где и когда она кинет букет, поэтому полной неожиданностью для Вики стало, что букет ударился ей в грудь, и она инстинктивно схватила его.

— Вика следующая выйдет замуж! — провозгласила Ирина, а Вика быстро сунула букет надувшейся московской подруге Ирины — наверняка он предназначался именно ей, просто виконтесса, утомленная тяжестью бриллиантовой тиары (взятой, впрочем, напрокат, однако с настоящими камнями), не рассчитала силы и метнула букет не туда.

Московская подруга была любовницей какого-то важного чиновника из Минэкономразвития и все мечтала, что тот наконец разведется со своей старой мегерой и возьмет в законные супруги ее. Поэтому поймать букет было для нее делом жизни и смерти. Точнее, свадьбы и статуса любовницы.

— На, это твой, конечно! Я его для тебя поймала. Точнее, не поймала, а помешала тебе поймать. Еще раз извини…

Любовница важного чиновника из Минэкономразвития буквально вырвала у Вики букет, прошипев что-то весьма нелицеприятное, а Вика услышала голос банкира Майкла у себя за спиной:

— О, как теперь понимаю, вы выйдете скоро замуж? Думаю, мы должны за это с вами выпить!

Вика, пробормотав, что ей надо поздравить виконтессу, улизнула от него самым трусливым образом. Другие бы на ее месте бросились в объятия банкира Майкла, который и человеком был интересным, и к тому же ужасно богатым, но…

Но ей не хотелось терпеть его ухаживания, вести с ним беседу, дарить ему надежду.

Однако, собственно, почему?

Она снова подумала о Питере.

После процедуры бракосочетания имел место банкет в неоготическом замке, куда по парку, благоухавшему первыми розами, и отправились гости. Однако около самого замка, за витой чугунной решеткой, отделявшей его от дороги, происходило что-то странное: там толпились журналисты, причем, кажется, не один и не два, а несколько десятков, если даже не сотен.

Вика задумалась: хотя сама Ирина и упорно называла свою свадьбу событием сезона, таковым она, конечно же, не была. То, что девятый виконт Грейсток третьим браком сочетался узами Гименея с русской красавицей, в светской хронике напишут — однако на шестой странице, в предпоследнем абзаце. Ни виконт не был такой уж знаменитой личностью, ни тем более сама Ирина. Светский курьез, не более того.

То, что Ирина страстно хотела бы, чтобы ее свадьбу освещали ведущие СМИ, было понятно, она, вернее, виконт Фредди, мог бы нанять для утешения жены пару-тройку журналистов, которые бы, щелкая фотоаппаратами, создавали видимость интереса со стороны британской прессы.

Ну, может даже, не пару-тройку, а целую дюжину. Но уж точно не две сотни!

А примерно столько и торчали за оградой замка, усиленно заработав фотоаппаратами при появлении свадебной процессии.

Вика услышала, как Ирина обратилась к супругу:

— Ах, Фредди, ты такой молодец! И как ты сумел организовать эту медиальную вакханалию! Тут их столько, как будто замуж выходит «королева сердец», а не обычная виконтесса!

Может, это просто безработные актеры, игравшие роль репортеров? Но даже в таком случае это обошлось бы Фредди в круглую сумму, да и вряд ли бы он стал устраивать подобный фейк-ивент: впоследствии конфуз был бы большой.

— Нет, дорогая, я не имею к этому отношения. Думаю, они прибыли сюда по собственной воле…

Ирина, на голове которой качнулась бриллиантовая тиара, воскликнула:

— Господи, они все ради меня? Тогда впустите их, впустите немедленно!

Фредди попытался что-то возразить, указывая на то, что это неразумно, но спорить с женой, в голосе которой прорезались истерические нотки, не стал и только махнул секьюрити, дежурившим у ворот.

«Люди в черном» медленно распахнули витой чугунный портал.

Ирина приосанилась, взяла мужа-виконта под руку и громко произнесла:

— Прошу всех отойти в сторону! Они ради меня и Фредди! Уж не обессудьте…

Репортеры, отталкивая локтями друг друга и чуть ли не идя по головам своих товарищей по цеху, подобно сверкающей фотовспышками реке, хлынули на территорию поместья.

Однако, к большому удивлению и разочарованию Ирины, репортеры напрочь игнорировали ее, новоиспеченную виконтессу Грейсток, как, впрочем, и ее супруга. Вместо этого они окружили кого-то, шествовавшего за ней.

Это бросилось в глаза и Вике — отчего-то репортеры бросились к кому-то, кто шел за ней. Засверкали вспышки, ослепившие ее.

Но ради кого же собралась вся эта несносная медиатолпа?

Вика, подобно всем другим, обернулась и, вытягивая шею, постаралась разобрать, кто же приковал к себе пристальное внимание журналистов. Яркость вспышек нарастала, их количество усиливалось, сила стрекота была просто невыносима.

И внезапно девушка поняла, что все таращатся не на кого-то, кто шел за ней, и уж точно не на чету Ирины и Фредди, а на единственного человека — ее саму.

Не сомневаясь, что произошла ошибка, Вика локтем закрыла лицо, потому что вспышки ослепляли ее, сводили с ума, не давали двигаться.

Но тут дополнительно к вспышкам градом посыпались вопросы:

— Скажите, вы официальная новая подруга принца Джоки? Вы с ним пара? Где вы с ним познакомились? Вы уже были представлены принцу Уэльскому и ее величеству королеве?

И даже:

— А как он целуется?

Абсолютно ничего не понимая, Вика не сомневалась в одном: имела место какая-то чудовищная, совершенно фантасмагорическая ошибка. По всей видимости, все эти репортеры приняли ее за кого-то другого, спутали ее, насколько можно было судить по их вопросам, с подружкой этого самого принца Джоки, младшего сына принца Уэльского, в свите которого находился Питер.

Может, подружка принца тоже была приглашена на свадьбу Ирины, со стороны жениха, а репортеры отчего-то накинулись на нее, подругу невесты из России? Неужели они такие тупые и не смогли разобраться, что к чему и кто подлинная подружка этого самого принца Джоки.

Только вот кто, черт побери, мог ею быть?

Вика обернулась, не сомневаясь, что истинная подружка находится где-то рядом, однако вдруг поняла, что репортеры обложили ее со всех сторон и взяли в кольцо.

И внезапно до нее дошло: все вопросы были адресованы лишь ей, фотографировали только ее, и никого больше. И отчего-то все были уверены, что подружкой этого самого принца Джоки, которого она в глаза не видела и знать не знала, была именно она, Виктория Романова из Санкт-Петербурга, прибывшая на несколько дней в Лондон на свадьбу своей подруги-виконтессы.

Град вопросов усилился.

— Какие у вас планы? Вы намерены пожениться? Принц Джоки уже предлагал вам руку и сердце? Или вы его случайное знакомство? Что вы о нем думаете, Виктория?

Прозвучало ее имя, и Вика вздрогнула, потому что все еще пребывала в уверенности: это грандиозная, кошмарная путаница. И вся эта медиасаранча напала на нее, элементарно перепутав с подружкой этого самого принца.

Только вся проблема заключалась в том, что никакой такой особы, которая бы по положению, статусу и возрасту годилась в подружки принца Джоки, на свадьбе Ирины просто не было. Ее сестра и кузина или московские подруги не могли быть таковыми по определению, как, впрочем, и шестидесятилетняя мамаша. А немногочисленные британские дамы, присутствовавшие на свадьбе, были или давно и успешно замужем, или, даже если нет, давно разменяли четвертый, а то даже и пятый десяток.

Хотя для того, чтобы стать подругой этого самого принца, источника всех ее бед, это препятствием, конечно же, не было.

Последовали новые вопросы, некоторые из которых были ужасно интимного свойства, и Вика закричала:

— Оставьте меня в покое! Я ничего не знаю!

Осознав, что произнесла это по-русски, она повторила это по-английски, а потом попробовала прорвать кольцо журналистского окружения. Репортеры нехотя расступились, пропуская ее, и Вика поняла, что свадебная процессия давно превратилась в сторонних наблюдателей, что многие гости, таращившиеся на то, как стая репортеров напала на нее, достали свои мобильные и фотографировали это ужасное действо.

А Ирина, бледная, как полотно, едва сдерживала рыдания, потому что никто не уделял ей внимания, полностью разрушив сценарий ее свадьбы.

Вика бросилась к ней, чтобы объяснить — хотя сама не знала, что именно надо объяснять, однако особо ретивые репортеры снова взяли ее в кольцо, задавая одни и те же ужасные вопросы, на которых у Вики не было ответа.

Все это длилось от силы несколько минут, которые, однако, представились Вике целой вечностью. Наконец секьюрити по команде виконта Фредди отреагировали и стали выталкивать журналистов за ворота, что сделать с учетом их количества, явно превосходящего силы нескольких телохранителей, было почти нереально.

Прорвавшись к Ирине, Вика зашептала:

— Они словно с ума сошли… Прямо как с цепи сорвались. Я не понимаю, что они от меня хотят…

Ирина, заплакав, швырнула ей в грудь скомканную лайковую перчатку и отвернулась, причем так неудачно, что ее бриллиантовая тиара съехала набок. Вика попыталась удержать подругу, однако путь ей преградил насупленный виконт Фредди.

— Извини, но тебе лучше оставить в покое мою жену. Потому что столь незабываемый для нее день полностью уничтожен — тобой!

Чувствуя, что на глаза навернулись слезы, Вика растерялась: что это значит — уничтожен ею? Не она привела сюда этих сумасшедших репортеров, не она впустила их на территорию поместья.

Так почему виновата тогда именно она?

Мамаша, сестра и кузина, подхватив Ирину, потащили ее по направлению к замку, а Вика, глядя им вслед, ничего не понимала. И снова ее окружили репортеры, которых еще не успели выпихнуть за ограду, опять посыпались вопросы, на которые у нее не было ответа. И все было связано с этим самым принцем Джоки.

Да пропади он пропадом, этот принц Джоки!

Внезапно кто-то взял растерявшуюся Вику под руку и энергично потащил в сторону замка. Она заметила, что это банкир Майкл, сквозь зубы приказавший:

— Не сопротивляйтесь! Отсюда надо уходить, иначе они вас растерзают! Это прямо как в Древнем Риме, когда на арену амфитеатра голодным хищникам выталкивали христианскую святую!

Им повезло: охрана перегородила аллею, которая вела к замку, и журналисты наконец-то остались позади. Когда они достигли изогнутой лестницы, Вика дала волю чувствам и разрыдалась.

Банкир Майкл, надо отдать ему должное, ситуацией не воспользовался и прижимать девушку к себе не стал. Вместо этого он вручил ей упаковку бумажных носовых платочков и, уводя куда-то вбок, под лестницу, толкнул первую попавшуюся дверь, и они оказались в небольшом пустом помещении, в котором были накрыты столы, за которыми, к счастью, никто не сидел.

Продолжая плакать, Вика прошептала:

— Но что это было? Почему они набросились на меня? Отчего они атаковали меня? Как будто… Как будто я подружка этого чертового принца!

Банкир Майкл, внимательно посмотрев на нее, сказал:

— Только не говорите, что вы не знаете!

Вика, от неожиданности и злости даже забыв о том, что по щекам текли слезы, выпалила:

— Что вы хотите сказать? Конечно, не знаю! Просто понятия не имею!

Майкл, вздохнув, качнул головой и протянул ей мобильный, на экране которого Вика увидела логотип газеты «Дейли кроникл» и огромную надпись кроваво-красными буквами: «Эксклюзив: новая подружка принца Джоки. Он целуется с ней на задворках самого крутого лондонского клуба. Ее зовут Виктория Романофф, она русская, родственница последнего царя и, возможно, шпионка КГБ?»

А под этим совершенно дурацким заголовком Вика увидела фотографию, на которой была запечатлена она сама, целовавшаяся с Питером у черного хода клуба «Ад и рай».

— Откуда это у них? — прошептала она внезапно севшим голосом.

— Думаю, камеры наблюдения зафиксировали, — ответил банкир Майкл. — Вот, если нажать, то можно увидеть больше…

Он нажал на кадр, и на экране пошел фильм в несколько секунд: как Вика роняет что-то на асфальт (перчатки и наушники!), как Питер и она бросаются поднимать это, как он целует ее, как потом прекращает и как она сама целует его…

Чувствуя, что у нее пылает лицо, Вика вскричала:

— Но это же вторжение в личную жизнь! Какое они имеют право публиковать такое?

И осеклась. Она заметила серьезное выражение лица Майкла — и только сейчас ей стало понятно, как, должно быть, ему неприятно видеть такое: он ведь днем раньше флиртовал с ней, кажется, строил весьма далеко идущие планы, а она на следующий день целуется и обжимается с другим.

С Питером!

Но вот именно: с Питером, а не с этим несносным принцем Джоки, которого он сопровождал в элитный клуб на день рождения какой-то юной герцогини. Значит, репортеры что-то перепутали, напортачили, но как же так?

— Я подам на них в суд! — заявила Вика, успокаиваясь, однако стараясь не смотреть на Майкла, потому что ей было ужасно стыдно. Несмотря на все, он держал удар отлично, как истинный джентльмен, хотя и без британского подданства и титула, однако встречаться с ним глазами Вика не хотела.

— Они за это ответят! Ну да, я… Я целовалась с этим молодым человеком, бароном Ренфрю, и что из этого? Этот распрекрасный принц Джоки, которого он, как и куча других представителей «золотой молодежи», сопровождал в клуб, в это время был совершенно в ином месте. Как они могли перепутать Питера с принцем, или они что, так похожи?

Тут Вика поняла, что не имеет понятия, как выглядит этот самый принц Джоки: вся эта светская мишура никогда ее не занимала. Кажется, последний раз она видела принца Джоки и его старшего брата подростками, на кадрах более чем двадцатилетней давности, обошедших весь мир, когда они, понурив головы, следовали за лафетом, на котором в солнечный сентябрьский день по Лондону транспортировали покрытый штандартом гроб с телом их погибшей в автокатастрофе матери, «королевы сердец», принцессы Уэльской.

Банкир Майкл, ничего не отвечая, только ткнул пальцем в дисплей смартфона, и перед ней возникло изображение Питера — в красной военной форме, золотых эполетах и с орденской планкой. Вика поняла, что это статья из Википедии. И она была посвящена принцу Джону, младшему сыну принца Уэльского, наследника британской короны, и его легендарной жены, ныне покойной «принцессы сердец».

Автоматически обратив внимание на то, что принц на два года младше ее самой, Вика закричала:

— Это что, фейковая страница? Ну да, это же Питер, тот самый молодой человек, с которым я целовалась. Но это никакой не принц Джоки!

Банкир Майкл молча снова ткнул в дисплей, и перед ней вылезли результаты поиска по запросу «принц Джоки». Таковых было более трехсот семидесяти девяти миллионов, и на фотографиях, которые также высветились на странице, она могла лицезреть в разных одеяниях, в разных позах, на различных фонах, чуть помоложе и постарше, с бородой и без оной одного человека: Питера.

Ошеломленная, Вика таращилась на дисплей, не зная, что сказать и что предпринять. И только тихо пробормотала:

— Поверь мне, Майкл, я ведь и понятия не имела, кто он…

Банкир, убирая мобильный, произнес:

— Верю. Однако не думаю, что тебе поверят другие. Но это даже второстепенно: теперь ты та самая русская, с которой принц Джоки целовался на задворках лондонского клуба. «Дейли кроникл» — самая кошмарная желтая газетенка Британии, а накропавший эту статейку Шон Фэллоу, которого я имею несчастье шапочно знать, — самая мерзкая крыса канализационной журналистики.

— Какой-какой? — проронила Вика, все еще не в состоянии оправиться от удара и собраться с мыслями. И реализовать то, что Питер, этот самый бородатый Питер, и был принцем Джоки, сыном принца Уэльского, родным братом наследника британского престола № 2 и внуком ее величества королевы.

— Канализационной. Ну, той самой, которая специализируется на слухах, сплетнях и презентации на публике чужой личной жизни… Этот Фэллоу — ужасный тип, который жаждет только двух вещей: славы и денег, причем именно в этой последовательности. А реальную славу и бешеные деньги он сможет сделать здесь, в Британии, только на одном: на королевской семье!

Вика уставилась на банкира Майкла и вдруг подумала, что если он не скрывает того, что знает этого мерзкого журналиста, Шона Как-Его-Там, то, не исключено, он сам и дал ему наводку, а теперь разыгрывает участливого друга.

— И что теперь? — произнесла она дрогнувшим голосом, отгоняя от себя эту нелепую мысль, которая тем не менее, словно заноза, засела в голове. Ведь кто-то дал наводку, ведь кто-то сделал так, чтобы о ее поцелуе с Питером, точнее, принцем Джоки, стало известно журналюгам.

Причем крайне оперативно.

Майкл холодно, только кончиками губ, усмехнулся:

— Здесь тебе делать больше нечего. Свадьба нашей виконтессы, увы, испорчена безнадежно.

— Ирина мне никогда этого не простит… — прошептала Вика, чувствуя, что слезы снова наворачиваются у нее на глазах.

Банкир Майкл взял ее за руку.

— Никогда не говори «никогда» — это мой девиз по жизни. Ну, случившееся теперь все равно уже не изменить. Думаю, подруга простит тебя, если ты станешь официальной подругой принца Джоки, и даже подпрыгнет от радости до потолка, если ты пригласишь ее на закрытую вечеринку с твоим новым другом…

Тон у него был ровный, однако чувствовалось, что Майкл обижен — крайне обижен.

— Никакой он мне не новый друг! — закричала Вика. — Да, я поцеловалась с ним, это так, однако я понятия не имела, кто он такой! Он сказал, что его зовут Питер, что он барон Ренфрю и что он сопровождает этого треклятого принца в клуб, не более. Но он не говорил мне, что сам является принцем…

За окном возникла парочка репортеров, явно что-то вынюхивавших и разыскивавших Вику, и Майкл утянул девушку в глубь помещения.

— Я же сказал, что верю тебе, но вопрос в том, поверят ли тебе другие. Решат, что ты просто неуклюже прикрываешь свой бесстыжий интерес к внуку королевы, пытаясь строить из себя дурочку. Ведь, как ни крути, принца Джоки на островах знает в лицо любой и каждый, несмотря на то что он некоторое время назад решил отрастить себе бороду.

Вика топнула ногой.

— Я не знаю! Что без бороды, что с бородой. Меня такие вещи не занимают, вся эта светская мишура для идиоток наподобие…

Она запнулась, а Майкл продолжил:

— Наподобие нашей виконтессы, хочешь сказать? Повторю в третий раз: я тебе верю, но, вероятно, я один из немногих, кто способен в это поверить.

— Я хочу улететь обратно в Питер! Немедленно!

И поняла, что билет на обратный рейс у нее только на завтра, на понедельник.

Майкл, осматриваясь по сторонам, произнес:

— Думаю, это можно устроить. Ты ведь сказала, что улетаешь завтра? Можешь, конечно, купить новый билет, однако теперь вся Британия в курсе, как тебя зовут и как ты выглядишь.

И, усмехнувшись, добавил:

— И что ты родственница последнего русского царя и, вероятно, шпионка.

От злости слезы у Вики моментально просохли, и она закричала:

— Ну да, конечно, раз Романова, царских кровей! Фамилия у нас в России ведь, конечно, очень и очень редкая! И да, шпионка, перед поездкой получала инструкции прямо в штаб-квартире КГБ на Лубянке, как окрутить принца Джоки, стать его супругой и вместе с ним усесться на британском престоле!

— Ты из Питера, не забывай, а это тоже весьма подозрительно, — добавил с циничной усмешкой Майкл, а в голове у Вики возник дурацкий стишок «Дурочка Вика из Питера целовалась с принцем Питером!»

Ну, или с принцем Джоки. Только, черт побери, если он официально принц Джон, он же в просторечье принц Джоки, то почему он тогда еще и Питер?

Однако это было последнее, что занимало Вику в этот момент.

— Ну да, как я могла упустить из виду еще и это! — заявила девушка уныло и уточнила: — Значит, стоит мне появиться в аэропорту, как на меня накинутся все эти журналюги?

Майкл кивнул:

— Боюсь, что да. У журналюг везде свои контакты. И стоит тебе заказать билет на имя Виктории Романовой, как они тотчас получат по своим каналам сигнал. Тем более у них и среди работников аэропортов и даже пограничной службы есть свои информаторы.

— Но тогда я что, в ловушке? — воскликнула Вика.

— Ну, разве я не говорил, что у меня имеется собственный самолет и лицензия пилота? — ответил Майкл. — И что я сочту за честь доставить тебя частным рейсом обратно в Петербург в любое удобное тебе время!

Ошеломленная, Вика с благодарностью взглянула на Майкла, и внезапно в душе у нее зашевелился червячок сомнения.

Он ей помогает, потому что искренне сопереживает — или делает это с каким-то тайным расчетом? Он ведь сам признался, что знает этого Шона Как-Его-Там, значит, не исключено, это грандиозное предложение о пролете на частном самолете в Питер всего лишь выдумка.

— Я… Я не знаю… — произнесла девушка, в самом деле не зная, что и сказать. В этот момент рыскавшие под лестницей журналисты вдруг узрели их в глубине зала и бросились туда. Дверь была не закрыта, а только прикрыта, и сразу пять или шесть репортеров, щелкая камерами, ввалились в помещение.

— Виктория, дайте нам эксклюзивное интервью! Вы официальная подружка принца Джоки или «знакомство на одну ночь»? У вас с ним уже был секс? Правда ли, что вы прибыли в Британию по заданию российских спецслужб, чтобы проникнуть в окружение королевской семьи? Вы правнучка одного из Романовых, ведь так?

— Да, — закричала, чувствуя, что сходит с ума, Вика, — моего прадеда по линии отца, что отрицать нельзя, звали Романовым, Архипом Кузьмичом! Только он не был ни царем, ни его братом, ни даже его кузеном!

Майкл бросился к журналистам с явным намерением задержать их, процедив:

— Не вступай с ними в перепалку, все равно извратят каждое твое слово. А теперь уходи. Встречаемся через пять минут на стоянке, за замком…

Вика бросилась в боковую дверь, понятия не имея, куда она ведет, и оказалась в пустынном коридоре. Похоже, зря она подозревала Майкла в неблаговидных вещах, он бескорыстно помогает ей.

Точно ли бескорыстно? И так ли помогает?

Устремившись по коридору внутрь замка, Вика вышла в большой холл и заметила опустившуюся в своем сказочном платье на мраморный пол Ирину, громко рыдавшую. Около нее суетились мамаша, сестра, кузина и московские подруги, а виконт Фредди с отрешенным видом стоял поодаль, крутя в руках вынутую из петлицы гвоздику.

— Она испортила мне лучший день в моей жизни! — стенала Ирина. — Я бы убила эту мерзавку, если бы она мне попалась…

Понимая, что речь идет не о ком-то постороннем, а о ней самой, Вика в ужасе нырнула обратно в коридор.

Ну да, испортила, сомнений в этом быть не может. И, что ужаснее всего, Ирина никогда не поверит, что произошло это не со зла, безо всякой задней мысли и совершенно случайно.

«Дурочка Вика из Питера целовалась с принцем Питером!»

Вика метнулась обратно, услышав в конце коридора возбужденные голоса — журналисты явно прорвали оцепление. Тогда она поднялась по внутренней лестнице куда-то наверх, снова бросилась по коридору, влетела в большой зал, едва ли на треть заполненный гостями свадебной церемонии, едва не сбила с ног официанта с подносом с бокалами шампанского, пробежала через весь зал, заметив краем глаза, как гости снимают ее на смартфоны, ворвалась через дверь на кухню, снова едва не сбила с ног другого официанта, вернее, официантку, опять же, с подносом с бокалами шампанского, чтобы, увернувшись от нее, все же врезаться в высоченного толстого повара, державшего в руках противень с чем-то воздушным и шоколадным. В результате чего противень с чем-то воздушным и шоколадным с грохотом полетел на пол, Вика извинилась (по-русски!), двинулась дальше, попала в другой коридор, опять едва не столкнулась с официантом, на этот раз с двумя подносами с бокалами шампанского, рванулась вперед, толкнула тяжелую дверь…

И оказалась с обратной стороны дворца, на большой террасе, где все было приготовлено для фейерверка.

Миновав сновавших между техническими приспособлениями рабочих, на нее, слава богу, внимания не обращавших, Вика по большой лестнице спустилась с террасы вниз и, обернувшись, заметила неподалеку сверкавшие крыши дорогих автомобилей, выстроившихся в ряд среди аккуратно подстриженных тисов.

Вот она, стоянка!

Неспешным шагом, отдуваясь, Вика подошла к ней и удостоверилась, что Майкла там еще не было — конечно, она ведь оставила его один на один сдерживать журналистскую братию.

Вика заметила рыжего молодого человека в униформе, который таращился на нее. А потом он робко вынул смартфон и навел его на Вику, явно желая сделать фотографию. Девушка быстрым шагом подошла к служителю стоянки, вырвала у него из рук смартфон и, выключив его, вернула владельцу.

— Советую никогда не делать фотографии людей, не заручившись их согласием. А моим вы не заручились.

Молодой человек с ужасом и благоговением смотрел на нее, а Вика спросила:

— Скажите, вы ведь в курсе, на каком транспортном средстве прибыл мистер Майкл…

Она осеклась, потому что поняла, что элементарно не помнит фамилию банкира Майкла.

Тут раздался громкий сигнал клаксона, и Вика, подскочив, обернулась. Она заметила черный «Бентли» и, погрозив молодому человеку пальцем, сказала:

— Вы меня тут не видели и, куда я делась, не в курсе. Иначе натравлю на вас КГБ! Вы меня поняли?

Молодой человек, бледнее смерти, судорожно кивнул и, обернувшись, неловко вскидывая колени, побежал прочь.

Вика подошла к «Бентли», задняя дверца которого была призывно распахнута, быстро залезла вовнутрь, и автомобиль тотчас взял с места. Через несколько секунд они покинули территорию поместья не через центральные ворота, а через въезд для поставщиков, около которого не было ни единого журналиста.

Откинувшись на мягкое кожаное сиденье, Вика заметила, что от шофера ее отделяет темная перегородка. Она постучала по ней и произнесла:

— Майкл, спасибо! И как это ты умудрился оказаться на стоянке быстрее меня? Ты что, двигался со скоростью, превышающей скорость света? Эйнштейн для нашей Вселенной исключал такую возможность, однако, согласно новейшим теориям, он был не прав. Думаю, мы обсудим это во время нашего полета в Питер.

«Дурочка Вика из Питера целовалась с принцем Питером!»

Не стоило, наверное, так травмировать рыжего британского парнишку-парковщика, который теперь до конца жизни будет бояться каждого шороха, ожидая, что на него оттуда выскочит киллер из КГБ, однако каждый верит в то, во что хочет верить.

Как все верят в то, что у нее роман с принцем Питером. Ну, то есть принцем Джоки.

А что, разве не так?

Вика поежилась и решила, что думать об этом не будет. Питера, то есть Джоки, ну, или если быть совсем официальным, принца Джона, она никогда более не увидит — разве что с экрана телевизора или дисплея компьютера или смартфона. Однако все это позади: и принц Питер, и вся эта вакханалия, и даже испорченная свадьба виконтессы Грейсток, которая, в этом Вика не сомневалась, никогда ей этого не простит.

Как там сказал Майкл: никогда не говори «никогда»?

Испытывая к сидевшему за рулем Майклу чувство глубокой благодарности, Вика поняла, что совершенно несправедливо подозревала его в связях с этим самым Шоном Как-Там-Его и прочими представителями канализационного журнализма.

Но все равно: как же эти медиаразбойники так быстро узнали о ее поцелуе с Питером? Точнее, ни с каким не Питером, а принцем Джоки.

Будь он неладен!

Самое простое объяснение заключалось в том, что их кто-то видел, однако Вика была уверена, что никто их видеть не мог. А потом «слил» эту информацию Шону Как-Там-Его.

Или все же мог?

Понимая, что вполне сможет жить и дальше, так никогда и не получив ответа на этот животрепещущий вопрос, Вика закрыла глаза, чувствуя, что разбита и ужасно устала. Скорее бы вернуться в Питер.

И забыть о Питере.

И поняла: банкир Майкл, в сущности, очень неплохой человек. Зря она им не заинтересовалась, а пленилась этим бородатым обманщиком, по совместительству внуком королевы.

Майкл, вероятно, будет ожидать продолжения их общения после того, как на своем самолете доставит ее в Питер, точнее, в ее Питер, однако вся суть в том, что ей хотелось одного — обо всем забыть и отдохнуть.

И уж точно не броситься с головой в новое любовное приключение с человеком, который ей нравился и сильно помог, но к которому она не испытывала ни малейших романтических чувств.

Вика снова стукнула в темную перегородку, ощущая себя виноватой за подобные гадкие мысли, и сказала:

— Майкл, еще раз огромное спасибо! Мне только придется заехать в отель, потому что у меня там остался паспорт. Из-за вещей я бы заезжать не стала, однако без паспорта, боюсь, меня не выпустят и не впустят. Однако я справлюсь за две минуты!

Перегородка бесшумно опустилась вниз, и Вика, вдруг осознав, что за рулем «Бентли», мчавшегося по трассе на солидной скорости, сидел вовсе не банкир Майкл, фамилии которого она не могла вспомнить.

А кто-то совершенно иной, тип с массивным бритым затылком и в черном костюме.

Он повернулся в ее сторону, и Вика вдруг поняла, что знает этого бритоголового атлета. Ну да, она видела его в Гайд-парке с Питером, то есть принцем Джоки, а потом в клубе, когда он не пустил ее в «рай».

Его «спутник жизни».

— Мэм, прошу прощения, что пришлось прибегнуть к этому ухищрению, однако это была единственная возможность вывезти вас из того бедлама. Меня зовут Тони, и я телохранитель его королевского высочества принца Джона.

Не зная, что и сказать, Вика наконец выпалила:

— И откуда вы узнали, где я?

Телохранитель Тони, снова сконцентрировавшись на дороге, произнес:

— Мэм, об этом теперь знает вся Британия. «Дейли кроникл», невесть каким образом вычислив ваше имя и фамилию, сумела узнать, где вы находитесь, вследствие чего вся эта журналистская шушера и хлынула на свадьбу вашей подруги, виконтессы Грейсток. Потому что выяснить, где та выходит замуж, можно в сети за полминуты. И так как его королевское высочество подозревал, что вы не имеете представления о публикации в «Дейли кроникл» и о нависшей над вами угрозе, он попросил меня забрать вас, мэм.

Питер, он же принц Джон, попросил своего телохранителя забрать ее?

Чувствуя, что сердце ее отчего-то забилось сильнее, Вика задала вопрос, ответ на который был ей заранее известен:

— И куда вы везете меня, мистер… мистер Тони?

Телохранитель принца с готовностью ответил:

— Мэм, можете называть меня по имени, так принято, и я сочту это за честь. Его высочество, предполагая, что вы будете по праву ошарашены всем этим медиакошмаром, попросил отвезти вас в тихое надежное место, где вас никто не сможет найти.

Вика, уставившись на мелькавший за окном сельский пейзаж, подумала, что это не такая уж плохая идея. Конечно, она может настоять на том, чтобы ее немедленно высадили. Или чтобы доставили в аэропорт, дабы банкир Майкл на своем самолете домчал бы ее до Питера.

Но…

«Дурочка Вика из Питера целовалась с принцем Питером!»

— У меня в отеле остались вещи… И паспорт… И деньги…

— Мэм, об этом уже позаботились. Все ваши вещи, включая документы и деньги, изъяты из отеля и находятся в надежном месте. Том самом, куда я вас везу.

Деньги и паспорт были в сейфе, причем сейфе весьма солидной конструкции. Как же их изъяли, причем не привлекая внимания работников отеля?

Или привлекая?

— Вы что, агента ноль-ноль-семь попросили оказать услугу? — пробормотала Вика, на что телохранитель ответил:

— Мэм, конечно же, нет, потому что агента ноль-ноль-семь, естественно, в природе не существует. Однако я, как и прочие телохранители королевского семейства, прошел специальную подготовку, в том числе и в элитных войсках или спецслужбах, и ничем не уступаю фейковому Джеймсу Бонду. Кстати, мэм, в баре имеется большой выбор напитков, в том числе алкогольных…

Вика открыла бар, посмотрела на ряд тонких и пузатых бутылок, отыскала хрустальной графинчик с минеральной водой и, наполнив бокал с гербом, осушила его.

Да, она могла бы потребовать остановить автомобиль прямо тут, на трассе, или на ближайшей заправке. Или потребовать отвезти ее в аэропорт, а оттуда связаться с Майклом, который наверняка тотчас примчался бы к ней.

И увез в Питер.

Однако Вика пока решила не требовать. Ведь она может осуществить это в любой момент.

После встречи с Питером. То есть принцем Джоки. Ведь она не сомневалась — ее везли именно к нему.

«Дурочка Вика из Питера целовалась с принцем Питером!»

Поездка длилась около часа, и они, так и не вернувшись в Лондон, наоборот, углубились куда-то в сельскую местность, в итоге съехали с трассы и, попетляв по живописной деревушке, подъехали к высоченным воротам, которые при их появлении медленно открылись.

«Бентли» вполз на территорию небольшого поместья — впереди располагался двухэтажный старинный дом, весьма и весьма обветшалый, увитый зелеными листьями плюща. Дом вовсе не походил на королевскую резиденцию, скорее на небольшой пансион или место обитания разорившегося эсквайра из романов Агаты Кристи.

Автомобиль плавно затормозил перед входной дверью, Вика попыталась открыть дверцу, но не смогла и услышала голос телохранителя Тони:

— Мэм, разрешите это сделать мне…

Он вышел, обогнул автомобиль и распахнул дверцу. Чувствуя себя крайне неловко, Вика ступила на серый гравий, устилавший дорожку, и поблагодарила Тони. Тот, никак на это не реагируя, подошел к двери и ударил в нее висевшим сбоку крошечным бронзовым молоточком. Сначала два раза, потом три, потом снова два.

Спустя несколько мгновений дверь распахнулась, и Вика заметила кого-то, облаченного в темные фланелевые брюки и неброский легкий свитер.

Это был Питер. Он же принц Джоки. А точнее, его королевское высочество принц Джон, младший сын принца Уэльского и, по слухам (Вика все же не смогла удержаться от этого и во время поездки с жадностью прочитала по смартфону несколько статей о нем в интернете), любимый внук ее величества королевы.

— Приветик! — произнес он и улыбнулся, и Вика почувствовала, что вся та злость, которая переполняла ее, все те колкие фразы, которые она готовила для этой неминуемой встречи, весь тот всплеск отчаяния, желчи и прокурорской суровости, вдруг испарились без следа.

Перед ней, улыбаясь, стоял Питер. Ее Пит. Или все же не ее?

— Приветик, — повторил он, — проходи! Рад снова увидеть тебя!

А затем поцеловал ее в щеку.

Вика прошла в небольшой полутемный холл, а Пит — и пусть он для всего мира Джоки, а согласно свидетельству о крещении, получается, Джон — закрыл дверь и произнес, явно волнуясь:

— Я так тебя рад видеть… Всю ночь не сомкнул глаз, когда мне доложили, что «Дейли кроникл», эта медиапомойка, снова тиснула сенсацию о нашей семье. На этот раз обо мне…

И, указывая на арку, произнес:

— Проходи, чувствуй себя как дома. Хотя понимаю, что так себя чувствовать не можешь.

Вика проследовала за ним в небольшую, однако уютную, обставленную по-старинному гостиную. Питер, все еще заметно нервничая, спросил:

— Хочешь что-то выпить?

Вика отрицательно качнула головой.

— Может быть, перекусить?

Она снова качнула головой, и Питер тяжело вздохнул. Девушка заметила на резном столике свой чемодан и сумку, а также аккуратно сложенные документы и конверт, видимо, с деньгами из сейфа, и сказала:

— А вы что, сейф в отеле вскрыли, прямо как в гангстерском фильме?

— Ну, что-то вроде того… — смутился Пит. — Знаешь, я ненавижу все эти привилегии, связанные с моим происхождением, однако в некоторых случаях они весьма полезны. Ты представить себе не можешь, сколько людей у нас впадают в ступор, если упомянуть королевское семейство, а затем попросить о небольшом одолжении…

Ну да, в особенности впадают тогда, когда вдруг случайно узнают, что парень, с которым ты накануне познакомилась и даже успела поцеловаться, внук ее величества королевы.

— Ты хочешь пересчитать? — спросил Пит, неверно истолковав жест Вики, которая, дотронувшись до конверта, безо всякой задней мысли открыла его, стараясь скрыть свое волнение.

Она, усмехнувшись, положила конверт на место.

— Нет. Доверяю и внуку королевы, и его телохранителям, и британским спецслужбам.

Воцарилось неловкое молчание, Питер явно не знал, что сказать, вцепившись в пустой бокал, который держал в руках, с такой силой, что костяшки его пальцев побелели.

— Ты здесь живешь? — Вика первой нарушила молчание, и Пит, явно радуясь перемене темы, ответил:

— Нет, тут вообще никто не живет. Это так, убежище для тех членов нашей семьи, которым требуется на время покинуть привычную обстановку. Своего рода королевский отель. Я тут если и бываю, то не чаще пары раз в год или даже еще реже. До этого тут жила моя кузина, дочка дяди Кларенса, которую пресса застукала пьяной в туалете ночного клуба…

— Веселое у вас семейство, — произнесла Вика, а потом, понимая, что фраза вышла уничижительной, быстро добавила: — Это опять «Дейли кроникл» тиснула?

Пит, поставив наконец бокал на барную стойку, произнес:

— Ну, не только она, однако скандал затеял наш самый «любимый» журналист, Шон Фэллоу. Он прямо помешался на нашей семье, обложил нас со всех сторон.

Вика усмехнулась:

— Ну, на моей родине у него бы такой номер не прошел. А вы что, не можете посадить его в Тауэр по обвинению в государственной измене или хотя бы в растлении малолетних?

Питер, расхохотавшись и становясь прежним Питером, заявил:

— Неплохая идея! Надо будет бабуле ее подсказать! Но, увы, времена Генриха Восьмого, когда рубили головы и за гораздо меньшие провинности, миновали безвозвратно.

Вика улыбнулась:

— Жаль. Так что подай эту идею своей бабуле, может, она решит возобновить оправдавшую себя в течение многих столетий традицию. Кстати, я бы не отказалась от кофе. Или вы тут пьете только чай?

Питер заявил:

— Ненавижу чай, однако бабуля признает только его, и обожаю кофе. У нас есть отличный кофейный аппарат вот здесь в нише. Наверное, с молоком?

— Нет, двойной эспрессо. С молоком я не пью.

Пит, оперативно орудуя около зашипевшего кофейного аппарата, удовлетворенно сказал:

— Я, кстати, тоже. Все эти подогретые молочные коктейли с каплей кофе — сущая ерунда. Кофе должен быть горячим, как ад, черным, как черт, чистым, как ангел, и сладким, как…

Он запнулся, и Вика тихо завершила известный афоризм:

— …как любовь.

Раздалось шипение, сопровождаемое криком Питера. Вика, подойдя к нему, произнесла:

— Обжегся? Ну, то, что ты получаешь какую-то травму во время очередной нашей встречи, стало уже традицией. Больно?

Питер, подавая ей чашку с эспрессо, ответил:

— Да нет же, просто хотел поддержать традицию. Ты ведь знаешь, насколько мы, британцы, их чтим!

И до того, как Вика успела что-то сказать, поцеловал ее. Девушка нежно, но решительно отстранила молодого человека.

— Пит, не думаю, что нам нужно это делать…

— А вот я думаю — нужно! — ответил он и снова поцеловал ее. На этот раз Вика его не отталкивала, потому что поцелуй был таким же, как и эспрессо: горячим, чистым и сладким. Прекрасно понимая, что все очень скоро закончится, Вика решила: ну пусть еще немного продлится!

Совсем немного!

Наконец, Питер оторвался от ее губ и произнес:

— Может, ты лучше поставишь чашку?

Вика это и сделала, а потом сама поцеловала Пита, на этот раз имея возможность обхватить его руками за шею.

Пит, как ей показалось, был готов и к более решительным действиям, однако, наслаждаясь ситуацией, да и что греха таить, поцелуем, Вика не собиралась перед самым возвращением на родину, к привычной жизни, жизни, столь ею любимой, стать очередной победой британского аристократа.

В постель она с ним точно не собиралась!

Поэтому, оторвавшись от губ Питера и вручив ему свою чашку с эспрессо, сказала:

— Лучше пить горячим, а то остывает. А теплый кофе, как сам знаешь, пить невозможно.

Пит, поняв намек, вздохнул и принялся готовить вторую чашку эспрессо. Вика же, наблюдая за его ловкими движениями, спросила:

— Так как тебя, собственно, зовут? Джон? Джоки? Питер?

Ставя чашку с эспрессо на барную стойку и присаживаясь на высокий табурет, молодой человек ответил:

— И так, и так, и так. Имен у меня всего пять — у моего брата Эдди, как у наследника престола, их аж целых семь. При крещении меня нарекли Джоном Эдмундом Кристианом Робертом Питером. Джоном — в честь папиного лучшего друга, высокого чиновника МВД, взорванного ирландскими террористами за четыре дня до моего рождения. Эдмундом — в честь короля Эдмунда Великолепного из Уэссекской династии: я родился в тот день, когда он в десятом веке взошел на престол. Кристианом — в честь дедушки со стороны отца. Робертом — в честь дедушки со стороны мамы. Питером же меня назвала мама в честь… — Он мечтательно улыбнулся и продолжил: — По официальной версии, которой придерживается Букингемской дворец, в честь старинного друга отца мамы, известного актера сэра Питера Устинова, а на самом деле… На самом деле, потому что любимым героем моей мамы был Питер Пэн, тот самый мальчик, который отказался стать взрослым…

Отпив кофе, Вика тихо спросила:

— Ты ведь очень ее любил?

И сама испугалась своего вопроса. Она ведь задавала незнакомому, можно сказать, человеку, к тому же принцу, вопрос о его погибшей больше двадцати лет назад в автокатастрофе матери, той самой «королеве сердец», о которой слышала даже она, абсолютно равнодушная к великосветским хроникам.

И о той, которую Пит потерял, когда ему было неполных двенадцать лет.

Вместо ответа молодой человек, посмотрев куда-то в глубь комнаты, сказал:

— Извини, что так получилось. Поверь, я не хотел. Просто общение со мной токсично. Не с руки говорить со своей новой знакомой о своих бывших девушках, но и моя первая большая любовь, и вторая, любовь поменьше, ответили мне отказом, когда я завел с ними речь о свадьбе. Они прекрасно понимали, что это будет означать полный отказ от себя и заключение в золотую клетку до конца жизни.

Вика, выпив в два глотка эспрессо, который действительно был великолепный, поставила чашечку на барную стойку и проговорила:

— Со мной ты можешь быть откровенным. Ведь я не твоя девушка и замуж за тебя не собираюсь.

Питер, улыбнувшись, выпил свой эспрессо и произнес:

— Думаю, дедуле Кристиану ты бы понравилась. Он обожает подобное саркастическое чувство юмора. Да и бабуле ты бы пришлась по душе…

А потом, без видимой связи с предыдущим, добавил:

— Питером, точнее, Питом, называла меня только мама. Это было наше с ней имя. Даже отец зовет меня Джоном, ведь это имя выбрал именно он. Для бабули я — Джонни. Для дедули — Джонни-бой. Для всего мира я принц Джоки, потому что Джон уж слишком официально, а так звучит раскованно и весело. Еще бы, принц Джоки, завсегдатай аристократических тусовок, элитных ночных клубов и закрытых вечеринок знати! Парень, который напивается вдрызг, фотографируется голым с девицами в бассейне в Лас-Вегасе и заявляется на вечеринку в костюме нациста. Какой он милашка, этот принц Джоки!

Последнюю фразу Питер произнес не только без тени улыбки, а с небывалой горечью, даже злостью. Вика заметила глубокую морщину, прорезавшую лоб молодого человека.

Однако, подмигнув Вике, Питер усмехнулся:

— Ну, не все так плохо в Датском королевстве. Точнее, в королевстве Британском. Мне грех жаловаться на жизнь. Еще бы, отпрыск правящей династии, купаюсь в роскоши, мультимиллионер, который может заниматься тем, чем хочет. Причем без каких бы то ни было законных обязанностей. Бывает и хуже, не так ли? Еще бы, ведь я «запасной».

— Запасной? — произнесла в недоумении Вика.

— Ну да, запасной. Понимаешь, когда моя мама в возрасте девятнадцати лет выходила замуж за отца, принца Уэльского, то, хотя и была дочкой графа и имела весьма четкое представление о жизни высшего общества Великобритании, все же до конца не понимала, что же ей светит, — пояснил Питер. — Потому что между жизнью какого-нибудь герцога и нас, отпрысков правящего монарха, бездонная пропасть! Не буду углубляться, опять же жаловаться просто глупо, мы крайне привилегированная каста, но многое бы я отдал, чтобы, как и ты, прогуляться по Лондону, не будучи узнанным…

Вика вздохнула:

— Думаю, я могу понять. На меня на свадьбе моей подруги все так таращились, как будто я не человек, а инопланетянин…

Питер положил свою руку поверх ее ладони.

— Еще раз извини. Я не хотел, ты должна мне поверить. Кто-то снабжает Фэллоу информацией о нашей семье, и он сразу пускает ее в ход. Но я и не предполагал, что наш поцелуй станет достоянием общественности!

— Ничего, переживу, — ответила девушка. — Потому что страсти вокруг меня сейчас, может, и бурлят, но скоро все успокоится. В крайнем случае, когда этот Фэллоу застукает тебя целующимся с новой подружкой. Я же отправлюсь к себе, в Питер, и заживу размеренной жизнью. А вот тебе придется жить в этом медиацирке весьма долго…

Питер, хмыкнув, ответил:

— Ты более чем оптимистична. Не долго — всегда! Однако я ведь, как уже было упомянуто, запасной. Бабуля и устроила брак моей мамы с моим отцом, своим наследником, чтобы та родила ей внука, который, в свою очередь, также взошел бы на трон. Моему брату Эдди не повезло — он наследник номер два, следует сразу за моим отцом, принцем Уэльским. Меня же воспроизвели на свет в первую очередь для того, чтобы в случае ранней смерти брата занять его место. Но бог миловал, да и медицина сейчас несопоставима с той, какая была в Средние века, когда и у монархов умирала половина, а то и две трети их многочисленных отпрысков. Эдди теперь сам отец, у него два прелестных ребенка, мои племянница и племянник, а Кэролайн, его жена, беременна теперь третьим. Так что наследование короны Британской империи обеспечено теперь на три поколения вперед. И из «запасных» перейти в «активные» мне, к счастью, уже не грозит…

Он смолк, а Вика, положив поверх его ладони, которая покоилась на ее руке, свою вторую руку, произнесла:

— Но в чем же тогда дело? Если чаша сия миновала тебя, то почему бы… Почему бы не пожить в свое удовольствие?

Питер, вдруг взяв ее ладонь, поднес к губам и нежно поцеловал. Все тело Вики покрылось мурашками. Этот галантный старомодный жест был гораздо более чувствительным и волнующим, чем их страстные поцелуи у кофейного аппарата.

— Знаешь, я вываливаю на тебя свои проблемы, о которых никогда и ни с кем не говорил. Даже с психоаналитиком, которого посещал после… после гибели мамы. Потому что посещать психоаналитика мне велела бабуля, а с ней у нас в фирме спорить не принято.

— В фирме? — удивилась Вика, решив, что ослышалась и не до конца поняла малоизвестное значение известного слова.

— Ну да, в фирме. Так называл королевскую семью, по преданию, мой прадед, отец моей бабули, а после его смерти и она сама. И бабуля в самом деле глава фирмы, точнее председатель гигантского концерна.

О бабуле, ее величестве королеве, Питер говорил одновременно с восхищением и страхом. Судя по всему, королева, которой было за девяносто, до сих пор прочно держала в изящных ручках нити управления не только своим королевством, но и своей семьей.

— Да, я ни с кем не говорил, и ты можешь резонно спросить, почему я вдруг завел об этом речь с тобой?

Он поднялся, прошелся по комнате и, взъерошив волосы, сказал:

— Потому что я понял, что могу говорить с тобой об этом. Понимаешь, могу. Раньше у меня такого чувства в отношении кого бы то ни было никогда не возникало. Это потому что ты такая особенная…

Он выразительно посмотрел на Вику, а та спокойно возразила (чувствуя, однако, что ее сердце колотится, как бешеное):

— Да, особенная, потому что это как разговор интимного характера с попутчиком в поезде. Ну, не в британском поезде, потому что у вас по неделе с одного края страны на другой не едут, а российского. Затрагиваются вещи, о которых обычно незнакомым людям не говоришь. И все потому, что знаешь: ты сойдешь на своей остановке, вы расстанетесь и никогда больше не увидитесь.

И, взглянув прямо в глаза Питеру, добавила:

— Так будет и со мной. А с другими ты всегда знал, что рано или поздно пересечешься с ними снова.

Питер, отведя взор, запустил руку в бороду и в явном волнении произнес:

— Может быть, ты и права… Однако мне жаль, что ты стала жертвой этих стервятников, основная цель которых — это я…

Вика, подходя к Питу, заметила:

— Как-нибудь переживу. Но извини, я перебила тебя. Ты хотел что-то сказать мне?

Питер, посмотрев на нее так, что пробрало до костей, заметил:

— Наверное, да. Однако, думаю, это была глупая идея вываливать на тебя свои проблемы.

Вика, дотронувшись до его руки, сказала:

— Не исключено, что да. Но, быть может, и нет. Ну ладно, это твое дело — если сочтешь нужным, расскажешь. Кстати, скажи, почему ты мне наврал с титулом?

Питер, явно не ожидая этого вопроса, растерянно спросил:

— Что значит — наврал?

Вика охотно пояснила:

— Ну, представился мне бароном Ренфрю. С именем я теперь более или менее понимаю. Хорошо иметь столько имен, как у тебя, — называйся любым, в зависимости от ситуации, и никогда не попадешь впросак. Но ты ведь не барон Ренфрю, не так ли?

Пит вздохнул:

— Ну, не совсем. Это один из второстепенных титулов моего отца, принца Уэльского. И ты не поверишь, но, по традиции, пока я не получил от правящего монарха своего собственного титула, обычно герцогского, моя фамилия — Уэльс. У отца это титул, а у меня — фамилия! А раз так, то я решил воспользоваться этим его мелким титулом, под которым его никто не знает и которым он, естественно, никогда не пользуется…

Вика усмехнулась:

— Получается, что ты и не врал, а только немного приукрасил. Да, Питер Уэльс, не завидую я тебе…

Она произнесла эту фразу с легкой иронией, однако заметила, как лицо Питера дернулось, исказившись судорогой.

— Извини, я не хотела… — поспешила заверить она.

Питер, в глазах которого сверкнули слезы, пробормотал:

— Нет, нет, все в порядке, я понимаю, что ты имеешь в виду…

Кажется, она сморозила глупость, и, не зная, как снять напряжение, Вика поцеловала принца.

Сама.

На этот раз поцелуй длился намного дольше, точнее, серия поцелуев, объятий, лобызаний. Они оказались на диване, Вика закрыла глаза и услышала голос Питера:

— Я тебе нравлюсь?

Открыв глаза, Вика заметила напряженное лицо молодого человека и ответила:

— Скажем так: ты мне симпатичен…

Говоря это, она чувствовала головокружение, и сердце билось так сильно. Не могла же она сказать ему, что влюбилась в него.

Не могла!

Или все же могла?

Питер, рывком поднявшись с дивана, оправил свитер и произнес, возвращаясь к барной стойке:

— Быть может, еще кофе?

Вика, вздохнув, снова закрыла глаза, открыла их и, поднявшись с дивана, последовала за принцем.

— Питер Уэльс, я тебя понимаю. Еще бы, непонятная девица, к тому же из России, которая, не исключено, шпионка, целуется с тобой…

Питер, резко обернувшись, ровным, но ледяным тоном произнес:

— Прошу тебя, не надо. Мне плевать, шпионка ты или нет. Шпионы, надо сказать, тоже люди. Как, поверь мне, и принцы. Думаешь, жить вот так (он обвел рукой комнату) нормально? Я имею в виду не этот коттедж, конечно, хотя и его тоже, а то, как существует моя семья. У всех на виду, постоянно ожидая подвоха со стороны желтой прессы, без права оступиться и сделать ошибку. Это ведь журналюги убили мою маму, понимаешь, убили! Преследовали ее на каждом шагу, гнались за ней в туннеле, желая сделать сенсационные фото — ее с новым другом, и убили…

— Мне очень жаль… — проронила Вика, но молодого человека было уже не остановить:

— И мне тоже, поверь, мне тоже! Только в отличие от тебя, наивно полагающей, что сможешь вернуться к прежней жизни, хотя это невозможно, я элементарно не могу вернуться к ней, этой самой прежней жизни, потому что у меня ее никогда не было! Все, что у меня есть, — это статус внука королевы, брата наследника престола номер два, дяди наследницы престола номер три, а также личные дворецкие, право проживания в королевских резиденциях, куча миллионов на счету, доставшиеся мне по завещанию мамы и…

Его голос сорвался, и Пит, повернувшись к кофейному аппарату, стал ожесточенно тыкать в кнопки.

Вика, посмотрев ему в спину, медленно двинулась к двери. Что же, быть может, Питер и прав, утверждая, что вернуться к своей прежней жизни она уже не сможет, однако она попробует.

В одном он был прав: в отличие от него эта жизнь у нее по крайней мере была.

Вика распахнула входную дверь, вышла на порог и заметила сидевшего в припаркованном автомобиле и читавшего газету телохранителя Тони. Тот, увидев ее, встрепенулся. Вика, подойдя к автомобилю, распахнула дверцу и произнесла:

— Отвезите меня в аэропорт.

И только тут вспомнила, что все ее вещи, в том числе и паспорт, остались в коттедже.

— Не могли бы вы принести мне все то, что вы изъяли из отеля? — сказала она тихо, и в этот момент раздались торопливые шаги и взволнованный голос Питера:

— Ты уезжаешь?

Повернувшись, Вика отметила, что он очень растерян, и сказала:

— Ну да. Просто все рано или поздно заканчивается. В нашем случае рано, хотя, не исключено, в действительности слишком поздно. Я рада, поверь мне, действительно рада нашему знакомству, однако продолжать его нет смысла. Мы не только живем в разных странах, мы вращаемся в разных кругах. Я вижу, что ты искренний, добрый, чувствительный человек, который страдает, но я не могу тебе помочь. Не могу…

Говорила она это спокойно и размеренно, стараясь не выдать того ужасающего напряжения, которое охватило ее.

Питер, подойдя к ней вплотную, протянул руку.

— Хорошо, я понимаю твое решение и принимаю его. Тем более слышал подобные слова и раньше. Только вряд ли имеет смысл ехать сейчас в аэропорт, ты же сама знаешь, что твое там пребывание превратится в подлинный кошмар. Поэтому давай вернемся, и я обещаю тебе, что сделаю так, чтобы ты до конца дня покинула Лондон и вернулась к себе домой, не сделавшись жертвой этих писак!

— Представителей канализационной журналистики, ты хочешь сказать? — спросила Вика и, не рискнув вложить свою ладонь в руку Питера, потому что знала, что если сделает это, то расплачется, последовала за ним обратно в коттедж.

Они опять уселись за барной стойкой, и Питер произнес, копошась в своем смартфоне:

— Так, кого бы можно попросить подкинуть тебя до Москвы…

— До Питера, — улыбнулась девушка, и тут у нее в памяти снова всплыл навязчивый стишок: «Дурочка Вика из Питера целовалась с принцем Питером!»

Да, целовалась — и что из этого?

— А что, у вас есть мобильные телефоны? — спросила с любопытством Вика, и молодой человек расхохотался:

— Ну, мы же не заключенные, а всего лишь члены фирмы, то есть королевского семейства. Ну, у бабули, к примеру, нет, но ей за девяносто, у нее даже во всех апартаментах стоят допотопные дисковые аппараты, потому что она так привыкла, а менять их на современные дорого. У отца мобильный есть, но он им пользуется неохотно, потому что ненавидит все эти современные штучки, он же защитник природы и старых традиций. Ну а у моего поколения смартфоны, причем сразу несколько, есть у каждого — только номер у избранных!

Он подмигнул Вике, и та вдруг подумала о том, получит ли она при расставании номер мобильного Питера.

Вернее, захочет ли она его получить? И, собственно, пожелает ли он ей его дать?

— Думаю, я знаю, кто нам может помочь, — произнесла Вика. — Банкир Майкл… Ой, я только фамилии его не помню… Он американец, в Сити работает, вместе с виконтом Грейстоком. Его номера мобильного у меня нет, но я могу спросить у Ирины…

И вдруг поняла, что последнее, что Ирина сейчас желает, — это общаться с ней и сбрасывать мобильный номер банкира Майкла.

— То есть не могу спросить…

— Ничего, этих данных будет достаточно. Его разыщут!

Питер, выйдя на крыльцо, подозвал к себе Тони и отдал короткое распоряжение. Телохранитель безмолвно исчез.

— Вот видишь, — заметила Вика, — в твоем статусе имеются и плюсы, причем большие!

Пит рассмеялся и, кивнув, заметил:

— Ну да, этого я отрицать не могу, да и не буду. Однако мне так хочется хотя бы день, хотя бы несколько часов побыть… нет, не безработным или, как у Марка Твена, нищим, а просто неузнанным. Поэтому ведь я и совершаю пробежки так рано утром в выходные — потому что тогда в парках еще никого нет, ну, или почти никого, и никто не будет ко мне лезть, пытаясь сделать селфи или взять автограф.

— Так в чем проблема? — произнесла Вика. — Ты ведь, когда бегаешь, тоже натягиваешь кепку на лицо поглубже, чтобы «ранние пташки» тебя не узнали. Кто мешает тебе экипироваться соответствующим образом и смешаться с толпой?

Питер, в глазах которого запрыгали чертики, протянул:

— Ну, никто. Точнее, отсутствие соответствующей компании. Понимаешь, ведь сверстники, с которыми я общаюсь, это или мои многочисленные кузины, кузены разной степени отдаленности, или прочие представители высшей аристократии. И с ними мы посещаем элитные клубы, особые приемы, закрытые представления, куда доступ простым смертным заказан. Подбить их на поход «в народ» нереально: я пытался, но им это, видите ли, неинтересно. Когда такое слышишь, понимаешь, за что отрубили голову моему предку королю Карлу Первому!

Вздохнув, он продолжил:

— Конечно, с армии у меня осталось немало друзей из неаристократических кругов, причем друзей настоящих, с которыми я в Афганистане прошел через огонь, воду и медные трубы. Но одно дело война, и другое — гражданская жизнь. Там я был для них товарищем по оружию Джоки, а тут… Сама понимаешь, что общения как такового не получается, да и мое появление где-нибудь в небольшой квартирке в рабочем районе, чтобы навестить бывшего, ныне безработного, сослуживца, его трех детей и беременную жену, завершится массой неудобств именно что для них. Поэтому старые контакты сошли почти на нет…

Вика, взяв его за руку, сказала:

— Как я вижу, тебе нравится рассказать о своих проблемах и поплакаться. Извини, это просто злая русская шутка. Которая, думаю, понравилась бы твоему дедуле, которого не имею чести знать. Если мне суждено покинуть Лондон через несколько часов, а нам больше никогда не увидеться, то не соблаговолите ли вы, ваше королевское высочество, на эти несколько часов стать личным гидом во время моих быстротечных лондонских каникул?

Она изобразила некое подобие книксена, а Питер, приняв надменный вид, который, надо признать, очень ему шел, совершил вялое мановение рукой, свойственное коронованной особе, и слабым голосом заявил:

— О, милейшая, мы рассмотрели вашу нижайшую просьбу и доводим до вашего сведения, что его королевское высочество принц Питер…

Он сделал паузу и, расхохотавшись, заявил своим обыкновенным тоном:

— Конечно же, покажет тебе Лондон! Причем покажет тебе свой Лондон!

Вика, быть может, и не ждала, но тайно надеялась, что после этих слов он поцелует ее, однако этого не последовало.

В груди заныло пуще прежнего.

Они миновали запруженную туристами площадь перед Букингемским дворцом. Сверкали вспышки мобильных, слышались обрывки фраз на различных языках, их окружала масса людей — и никто, решительно никто, их не узнавал.

Точнее, не узнавал Питера, потому что Вика была уверена: хоть ее фотография, как она посмотрела, включив телефон и выйдя в интернет, и висела на сайтах британских таблоидов, но фотография расплывчатая, по которой ее узнать было сложно.

Сообщений была масса, однако никаких важных, имелись и звонки с неопределенных номеров, но прочитала Вика только одно послание, от Ирины, большими буквами ей написавшей: «ГОРИ ТЫ В АДУ, ТВАРЬ!» с сотней рядов из демонических смайликов.

Что на такое отвечать, да и отвечать ли вообще, Вика не знала и решила, что, следуя мудрому совету Скарлетт О’Хара, подумает над этим завтра, тем более что сегодня, то самое сегодня, в котором она жила, стремительно ускользало меж пальцев.

Несмотря на то что был один из самых долгих дней в году, начинало темнеть, и Вика знала: в полночь ее неподалеку от российского посольства, расположенного на Кенсингтон-Палас-Гарденс, заберет банкир Майкл, телефон которого был найден в течение четверти часа и с которым Вика имела короткий, но результативный разговор. Банкир, не задавая лишних вопросов и удовлетворившись ее заверениями в том, что с ней все в полном порядке, подтвердил свою готовность на своем личном самолете доставить ее в Питер.

Вика, по настоянию Питера, предложила сначала не такое бросающееся в глаза место встречи, но склонный к хохмам Майкл заявил:

— Ну нет, если зачем мудрить? Думаю, около родного посольства тебя искать уж точно никто не будет! Так что, ровно в полночь?

Времени оставалось немногим более восьми часов.

Два с лишним ушли на дорогу в Лондон — их доставил туда неприметный темный автомобиль, стоявший в гараже коттеджа: за рулем был верный Тони.

— Сэр, вы же знаете, что мое начальство мне голову оторвет, если узнает, что я отпустил вас одного, без охраны… — начала он.

А Питер, подмигнув Вике, пояснил:

— Его начальство — это его младший брат Арчи, тот самый, с которым он обычно следует за мной по пятам и которого ты видела в Гайд-парке. С Арчи бы такое не прошло, это так, но как хорошо, что я выдумал ему сложное поручение, для выполнения которого он сам отправился в Лондон. А с Тони я могу заключить сделку, ведь так?

Телохранитель произнес:

— Сэр, все же, быть может, я смогу сопровождать вас. Незаметно, так, что никто не обратит внимания…

Окинув шкафообразного телохранителя взглядом, Питер заметил:

— Так, что никто-никто не обратит внимания, говоришь? Понимаешь ли, Тони, если я и смогу еще замаскироваться, то ты — нет! Журналюги, парочка которых всегда ошивается около Букингемского и Кенсингтонского дворца, где мы намереваемся прогуляться, могут не узнать меня. Но ты ведь тоже личность медийная. Они непременно узнают тебя и поймут: если здесь ты, то, следовательно, где-то поблизости и я! А мы ведь этого не хотим?

Тони, качнув толстой шеей, сказал, что нет, не хотим.

Вика отметила, что Питер умеет найти нужные слова, чтобы убедить людей пойти против их убеждений — истинный принц!

— Значит, ты отпустишь нас и проведешь эти несколько часов по своему усмотрению. Если тебе будет надоедать твой братец Арчи, скажи, что вместе с нами и что не можешь говорить — он все равно проверить не сможет, а я позднее все подтвержу. А в полночь встречаемся неподалеку от российского посольства. Ты меня понял?

— Да, сэр, — буркнул Тони.

Питер расплылся в улыбке:

— А раз так, Тони, то прекрати называть меня «сэр», а зови, как мы давно договаривались, по имени. Уверяю тебя, все будет хорошо!

И все же Вика испытывала сильный дискомфорт, заставлявший ее мелко дрожать, когда Тони высадил их около «Лондонского глаза», знаменитого гигантского колеса обозрения в районе Ламбет на южном берегу Темзы. А что, если их узнают?

Хотя она сама была в несколько старомодной шляпе, найденной в одном из многочисленных шкафов коттеджа, и в огромных солнцезащитных очках.

Питер же, критически рассмотрев себя в зеркало, сказал, что одной бейсболкой, натянутой по уши, и очками не обойдешься, и принял радикальное решение: он сбрил бороду, оставив, однако, длинные бакенбарды и опускающиеся вниз, в стиле семидесятых, усы.

— Если бы побрился полностью, то опять же стал бы легко узнаваем, ведь бороду я ношу всего пару лет. Кстати, если бы ты знала, как меня ругает за это бабуля! Она терпеть не может бородатых мужчин, на что я всегда отвечаю, что ее дед, его величество король Георг, тоже был бородатым, как и ее дядя, его величество король Джеймс, который занимал престол всего неполный год до ее собственного отца и, отрекшись от короны ради любимой женщины, фактически открыл бабуле путь к престолу. Впрочем, темы дяди Джеймса, паршивой овцы нашего благородного семейства, при бабуле поднимать нельзя, и делают это только два человека: мой дед Кристиан и я! Ну, как я тебе?

Вика, критически осмотрев свежевыбритое лицо Питера, сказала:

— Просто какой-то сутенер или наркодилер из комедийных фильмов про эпоху свободного секса и студенческого движения. Тебе это совершенно не идет!

Пит, нахлобучив бейсболку и нацепив на глаза выпендрежные солнечные очки, заметил:

— Ну да, похож на кого угодно, но только не на себя! Надо запомнить на будущее, чтобы иметь возможность выходить в народ.

Однако чем ближе они подъезжали к Лондону, тем сильнее становилось волнение — у Вики. А вот Питер, казалось, испытывал детскую радость при мысли о предстоящем приключении.

Перед тем как покинуть салон автомобиля, он взял ее за руку, снова поднес ее ладонь к губам и поцеловал кончики пальцев. Электрический разряд пронзил Вику, и она приложила все усилия, чтобы это скрыть.

— Я обещаю тебе, что все будет хорошо. А если нас разоблачат, то беру весь огонь на себя и стану развлекать почтеннейшую публику. А ты, воспользовавшись неразберихой, просто удалишься и отправишься к посольству, где тебя в полночь заберет Майкл. Как тебе такой план?

Он вышел из автомобиля и протянул ей руку. Вика, подав ему свою ладонь, сказала:

— Ну нет, такое меня решительно не устраивает. Никаких разоблачений, никаких побегов от почтеннейшей публики. Вы обещали показать мне свой Лондон — вот и показывайте, ваше королевское высочество!

Питер, задрав голову и рассматривая «Лондонский глаз», присвистнул:

— Мой отец, знаешь ли, с возрастом становится жутким консерватором, в особенности в вопросах архитектуры и градостроения. Называет небоскребы в Сити бетонными пенисами и грозится, что когда взойдет на престол, то повелит снести уродующий вид на Темзу «Лондонский глаз». Не снесет, конечно, потому что таких полномочий у него нет, но сама понимаешь, что нам строго запрещено посещать подобные народные места. А я все время хотел! Ну, пойдем!

— Что ты сказал? — оторопела Вика, а молодой человек, идя вперед, заявил:

— Знаю — ни моему папочке, ни тем более моей бабуле это не понравится, но настало время прокатиться на «Лондонском глазе»!

Больше всего Вика опасалась, что в просторных, похожих на небольшие домики, овальных кабинках, закрытых со всех сторон, их узнают, но до них, как она быстро поняла, никому не было дела. Группка молодых корейцев, непрерывно делая селфи, о чем-то весело щебетала, немецкая мамаша строго выговаривала своей великовозрастной дочке, французские пенсионеры быстро сошлись во мнении, что Лондон, конечно же, «не Париж», а средних лет русская чета позировала на фоне пейзажа британской столицы, то и дело громогласно заявляя на все лады: «Офигеть!»

Питер, взяв Вику за руку, подвел ее к освободившемуся местечку около окна. А потом привлек к себе и нежно поцеловал.

Вика прошептала, впрочем, не сопротивляясь:

— Но ведь ты хотел показать мне свой Лондон…

— И что, разве я тебя обманул? — ответил Пит, и они снова поцеловались.

— Офигеть!

Впрочем, он сдержал свое обещание, и от «Лондонского глаза» они прогулялись по берегу Темзы, пересекли Вестминстерский мост и оказались около Биг-Бена.

— Знаешь, мама ведь как-то взяла меня и Эдди на прогулку по Лондону. Мне было тогда лет шесть, а Эдди, соответственно, восемь. Причем она нарядила нас девочками, ты это только представь! А сама натянула парик с дредами! Из Кенсингтонского дворца, где мы тогда жили, отсюда недалеко, однако пришлось выбираться конспиративными путями, прямо в духе агентов холодной войны, на автомобиле нашего повара. У нас было от силы минут двадцать, чтобы прогуляться по набережной, и чтобы отвлечь на себя туристов, хороший друг мамы, Элтон Джон, знавший об этой вылазке, специально прибыл тогда к Биг-Бену и созвал импровизированную пресс-конференцию, рассказывая какую-то волшебную чушь. Все журналюги, а также туристы, естественно, сбежались туда, где выступал Элтон, а мы смогли целых сорок минут прогуляться по набережной Темзы! Мы даже купили мороженое, причем оно мне так понравилось, что я настоял, чтобы мама купила мне второе. А вот Эдди, потому что он большой, второе не полагалось. Не думай, что мама нас баловала — отнюдь. И вот когда мы возвращались по Вестминстерскому мосту к автомобилю, то братец Эдди, чтобы мне отомстить, схватил мороженое, которое я поглощал с большим аппетитом, и швырнул его в Темзу. Я, понятное дело, заревел, бросился на него с кулаками, Эдди не остался в долгу, и нас легко могли бы разоблачить, так как стало понятно, что это никакие не девочки, а переодетые мальчики, но тут нас подобрал шофер, который ехал нам навстречу, потому что пресс-конференция Элтона к тому времени закончилась и люд разбредался…

От моста они отправились на Трафальгарскую площадь, а оттуда, совершив крюк, двинулись вниз к Букингемскому дворцу.

— Кстати, посмотри, вот в этом доме жила мама до того, как вышла замуж за отца. Она хоть и была дочкой графа, причем весьма состоятельного и сумевшего сохранить родовое поместье в Уилтшире, однако работала воспитательницей в детском саду. Жила, правда, в центре Лондона, на это ее зарплаты уже тогда бы не хватило, однако, как она мне признавалась незадолго до своей гибели, это было лучшее время ее жизни. До появления на свет Эдди, а потом и меня, конечно…

Постоять около центрального входа Букингемского дворца Питер Вике не дал, потащив ее куда-то вдоль импозантного забора. И, указав на окна, объяснил:

— Это апартаменты бабули. Конечно, не спальня, потому что после того, как еще до моего рождения какой-то псих пролез по лесам во дворец и заявился к бабуле в будуар, полчаса сидел у нее на одеяле, поигрывая ножичком, потому как ее камеристка отлучилась, спальню перенесли в смежную комнату, у которой нет окон.

Когда они оказались около одного из въездов во дворец с торца, Питер пояснил:

— А вот здесь раньше дежурил гвардеец, который был безнадежно влюблен в мою бабулю. Дед был в курсе этого, жутко ревновал, однако ничего поделать не мог. В то время брак бабули и дедули переживал не лучшие времена, и вовсе не из-за измен деда, который, как я думаю, в отличие от своего донжуанского имиджа был всегда бабуле верен, а из-за того, что он не мог смириться с тем, что всю жизнь вынужден играть вторую скрипку и во время официальных выходов на два шага следовать позади венценосной супруги. И бабуля, являвшаяся номинальным шефом полка, к которому был причислен этот гвардеец, наотрез отказывалась перебросить его куда-то в другое место. Кажется, из-за этого пустяка дедуля и бабуля едва не развелись, хотя все дело заключалось, конечно, не во влюбленном гвардейце, а в иных материях…

Наконец (Вика с ужасом поняла, что времени у них практически не оставалось) они оказались в Гайд-парке, на тех дорожках, по которым она бежала еще каких-то тридцать шесть часов назад — и где и познакомилась с Питером.

Вернее, столкнулась с ним.

— К Гайд-парку примыкает Кенсингтонский сад. А вот видишь то здание? Это и есть мое жилище — Кенсингтонский дворец…

— Ты один там живешь? — изумилась Вика.

— Ну нет, что ты! — расхохотался Питер. — Дворец — своего рода королевское общежитие. Каждому отведены апартаменты наподобие собственной квартиры, весьма, надо сказать, скромной. Лучшие занимает мой брат Эдди, его жена Кэролайн и их детишки, которых к осени станет трое. Лучшие, потому что Эдди — прямой наследник престола и наш будущий король. Я же всего лишь брат короля, который, слава богу, никогда королем не станет, поэтому мое обиталище гораздо меньше. Извини, пригласить тебя на чай или, — он сделал паузу, — эспрессо к себе не могу, потому что это вызовет ненужный ажиотаж. Наверное, как-нибудь в следующий раз?

Он сжал ее руку, а Вика, чувствуя, что сердце ухает куда-то далеко-далеко, ничего не ответила.

Никакого следующего раза не будет.

— Ну, и помимо Эдди, его семьи и меня там обитает мой разведенный дядя, герцог Кларенс, и его младший брат, другой мой дядя, третий сын бабули, граф Честер. У него, как на данный момент и у Эдди, два отпрыска, двенадцатилетние близняшки, так что во дворце не соскучишься!

— Кенсингтонский сад — любимое место для прогулок мамы, — произнес Питер, когда с последними лучами заходящего солнца они вступили на его тропинки. — Ах, этот помпезный монумент — мемориал принца Альберта, супруга королевы Виктории. Ему было чуть за сорок, когда он умер, и Виктория носила по нему траур последующие сорок лет, до своей собственной кончины. Если что и сносить, то эту неоготическую махину, но отец отчего-то считает ее образцом архитектурного стиля…

Затем они оказались около бронзовой скульптуры на большом затейливом постаменте, изображавшей мальчика, дующего в рожок. Питер, вздохнув, сказал:

— Вот он, мой тезка Питер Пэн. Мало кто знает, что действие первого романа о Питере Пэне происходит именно здесь, в Кенсингтонском саду. Знаешь, я думаю, что моя мама, так страстно его любившая, мечтала, как и Питер Пэн, выбраться из мира реальности, условностей и этикета, мира придуманного, лишенного фантазии взрослыми, и вместе с нами отправиться в другой мир, полный волшебства, смеха и чудес…

И, помолчав, добавил:

— В то лето мы часто бывали здесь. И в одну из совместных прогулок она привела нас именно сюда. Никто из нас, конечно, тогда не знал, что это будет последняя прогулка. Уже не помню, что она говорила, помню только, что меня охватило странное чувство, когда мама именно на этом месте сказала, что уедет на пару недель на Лазурный Берег. Хотя я думал, что она проведет лето с нами, с Эдди и со мной. Но мама в начале того года официально развелась с отцом, она хотела свободы, ведь ей было всего тридцать шесть. У нее, как я узнал позднее, конечно, был новый друг, тот самый, который на своей яхте и ждал ее на Лазурном Берегу. Ну а потом в самом конце лета они отправились…

Питер смолк, и настал черед Вики сжать его руку. Так они и стояли перед памятником мальчику, сумевшему воплотить свои фантазии в реальность, и думали о «королеве сердец», с этим не справившейся и погибшей такой молодой.

Питер вдруг сказал:

— Ты ведь спросила меня в коттедже, очень ли сильно я ее любил. Знаешь, вопрос не такой простой, каким может показаться на первый взгляд. Какой ребенок может утверждать, что не любит, причем очень сильно, свою мать, к тому же такую, какой была она? Она ведь нас с Эдди обожала и, если бы того потребовали обстоятельства, немедленно, без малейшего колебания, тотчас пожертвовала бы своей жизнью ради нашего благополучия. Она была такая ласковая, хотя могла быть и ужасно мелочной. Она была такой веселой, хотя часто плакала и принимала антидепрессанты. Она была так чутка, хотя могла зачастую игнорировать чаяния и желания близких своих людей самым бездушным образом. Но, понимаю, это не ответ на вопрос, очень сильно ли я ее любил…

Он молча двинулся по дорожке куда-то вперед, и Вика, не решаясь задать вопрос, пошла за молодым человеком. Она была уверена: то, что только что сказал ей Питер, он никогда и никому не говорил: ни отцу, ни бабуле, ни брату, ни даже психотерапевту.

А вот ей — сказал.

Через некоторое время они оказались перед большой детской площадкой, на которой, несмотря на поздний час, еще резвилась малышня, а родители и няни, не подозревая, что в нескольких ярдах от них находится принц Джоки, продолжали заниматься тем, чем и занимались до появления неприметной парочки в головных уборах и, несмотря на сумерки, в солнцезащитных очках: переговариваться друг с другом, пересмеиваться, умиляться своим чадам, корить других, болтать по мобильным или просто наслаждаться теплым воздухом вечернего Лондона.

То есть радоваться жизни.

Питер еле заметно указал на мемориальную стелу в современном стиле, на которой Вика разглядела изображение улыбающейся молодой женщины, принцессы Уэльской, «королевы сердец», матери Питера.

Той самой, которая погибла больше двадцати лет назад в автокатастрофе.

— Эту детскую площадку назвали ее именем. Думаю, маме бы пришлось это по вкусу. Понимаешь, она любила детей, поэтому-то и пошла в воспитательницы детсада, хотя мой дед, человек далеко не бедный, был против этого. Уж если дочка надумала работать, то пусть идет в сферу искусства или, на худой конец, в бизнес. Но уж точно не в детский сад! Но мама выбрала именно эту стезю, и вовсе не потому, что на другое у нее не хватило бы мозгов. Просто она всегда добивалась того, что хотела, и реально себя оценивала. Ну, или почти всегда…

Они обогнули детскую площадку имени принцессы Уэльской, и Питер вздохнул:

— Но это все еще не ответ на твой вопрос…

— Ты не должен отвечать на него, если не хочешь, — проговорила Вика, понимая, что идут последние минуты ее пребывания рядом с Питером. А потом — расставание навсегда. — Извини, что сморозила глупость…

Принц, сжав ее руку, сказал:

— Ты не сморозила глупость, а сказала важную вещь, сразу разглядев суть проблемы. В этом ты чем-то похожа на нее, хотя, конечно, очень сильно и отличаешься. Да, я сильно любил ее, порой мне кажется, что даже очень сильно. До такой степени сильно, что все эти эксцессы, которые последовали через несколько лет после ее гибели, когда я начал взрослеть, пьянки, дебоши, девочки в бассейне, наркотики, да, да, наркотики, и даже костюм нациста на вечеринку в Хеллоуин — это все, по общему убеждению, например, моего отца, бабули, брата Эдди и, разумеется, маститого психоаналитика, который копошился в моей душе, ты не поверишь, целых четыре с половиной года, так вот, все это — следствие моей душевной травмы, вызванной трагической смертью мамы. И они, конечно, правы, но то, чего никто не знает: это только часть правды! А ты хочешь узнать всю правду?

Вика, чувствуя, что, несмотря на жаркий вечер, плавно переходивший в теплую ночь, ее знобит, еле слышно произнесла:

— Ты уверен, что я должна знать? Что вообще кто-то должен знать?

Питер, снова сжав ее руку, упорно вел ее прочь от детской площадки, названной в честь его матери.

— Думаю, да. Я никому не говорил, даже психотерапевту, связанному врачебной тайной, потому что сам боялся произнести это. Конечно, смерть мамы, да еще такая внезапная, была огромной трагедией. И для Эдди, и для меня. Однако — и эта мысль тлела во мне подспудно уже давно, понадобились годы, чтобы я смог сформулировать ее, точнее, чтобы я нашел в себе мужество сформулировать ее. Причем сформулировать, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не произносить. До сегодняшнего дня…

— Питер… Пит… Джон… Джоки… — произнесла растерянно Вика, не зная, как назвать шедшего по дорожке рядом с ней молодого человека, который был готов доверить ей самую страшную тайну своей жизни. — Быть может, не следует…

— Следует! Ты ведь сама сказала о путешествиях в ваших русских поездах: зная, что сойдешь на своей остановке и никогда более не увидишь попутчика, выкладываешь ему самое сокровенное, то, что, не исключено, никому другому никогда бы не сказал.

Да, он прав. Они расстанутся: раз и навсегда. От осознания этого Вике стало так горько и больно, что она собрала всю волю в кулак, чтобы не разрыдаться.

Только не сейчас и уж точно не здесь.

— Да, мне так не хватало ее все эти годы. И не хватает сейчас. Потому что ее внуки растут без нее. Потому что она нужна Эдди и мне. Потому что…

Его голос сорвался, и только по прошествии нескольких минут, которые были заполнены зловещим шарканьем подошв их обуви о гравий, Питер произнес совершенно обыденным, даже каким-то отстраненным, тусклым голосом:

— Понимаешь, я думаю, нет, я уверен, что хорошо, что мама погибла. Причем именно тогда, на пике молодости и успеха — в своем понимании, конечно. Она ведь развелась с отцом, получив наконец независимость от «фирмы», сохранила за собой, по личному повелению бабули, которая ужасно этому сопротивлялась, титул принцессы Уэльской, правда, лишившись обращения «ваше королевское высочество», став просто «вашим высочеством», ей было всего тридцать шесть, весь мир был у ее ног, точнее, все самые богатые, могущественные и желанные мужчины, как и ее последний любовник, с которым она погибла в туннеле, сын восточного миллиардера. Да, у нее было все, она была на пике, и это означало: дальше мог начаться только спуск. Скандальный новый брак. Склочный второй развод. Возраст, постепенно берущий свое. Пластическая операция одна за другой. Дружки, каждый моложе предыдущего, и все одинаково жадные до ее денег и ее славы. Проблемы с алкоголем и наркотиками. Позорные снимки в желтой прессе. Соглашение с «фирмой», по которому она за солидные отступные и право по-прежнему титуловаться принцессой Уэльской уступает все права на воспитание Эдди и меня своему бывшему супругу, моему отцу. Причастность к каким-либо незаконным делишкам. Арест. И, не исключаю, в итоге гибель в автокатастрофе по причине того, что или она сама, или ее юный спутник, или их шофер управлял автомобилем в пьяном виде на том же месте, где она в реальности погибла за двадцать лет до этого…

Он отпустил руку Вики, но девушка, схватив его ладонь, заявила:

— Но ведь все могло быть иначе! Новый брак. Несколько сводных братьев и сестер у тебя и Эдди. Отход от светской суеты и учреждение собственного фонда помощи детям. Ее бескорыстная работа на этом поприще в течение последних двадцати лет. Сотни, нет, тысячи спасенных ребятишек. Счастливая семейная жизнь с новым мужем. Роль бабушки, которую она исполняет блестяще…

Она услышала всхлип и, повинуясь внезапному порыву, прижала к себе Питера. Нет, она не поцеловала его, не обняла, а всего лишь нежно прижала к плечу — и ничего более.

Вика больше ничего не говорила, да и говорить было нечего. Голос подал Питер, который тихо произнес:

— Спасибо тебе. Я играл адвоката дьявола, а ты — адвоката ангела. В ней ведь было и то, и другое: и ангельское, и дьявольское.

— Как и в любом человеке, Питер! Как и в любом! В тебе, в Эдди, в твоей бабуле. Во мне, в конце концов…

— Знаю. Но я также знаю и свою маму. Да, вероятно, не все было бы так ужасно и плохо, как я живописал тебе, но дьявольское в итоге все же перевесило бы ангельское. Да, это было бы именно так.

Вика воскликнула:

— Но ведь это была бы все равно ее жизнь! И не только ее, сколько жизнь! Да, наверняка проживи она на двадцать лет больше, живи бы она сейчас, она бы сделала и все бы еще делала ошибки. Но делала бы! Потому что ошибки не делают только мертвые. А она мертва! А ты… А ты…

Она смешалась, Питер вновь взял ее за руку и, сжав ее пребольно, вдруг не ведающим пощады голосом произнес:

— Говори!

Вика выпалила:

— А ты бы решил, что ей лучше быть мертвой святой, чем живым человеком, из крови и плоти, возможно, совершающим ошибки, причем крупные. Человеком, разочаровывающим тебя, собственного сына! Но ты не считаешь, что это слишком уж эгоистичная позиция?

Питер, который, как она была уверена, взорвется, примется доказывать, что она не так все поняла, что сделала ложные выводы, начнет кричать, вместо этого спокойным, даже слишком спокойным, тоном произнес:

— Не считаю. Потому что она, не забывай, даже и после развода осталась принцессой Уэльской. А вела себя так, словно была обычной герцогиней.

Вика, вырвав свою ладонь из руки Питера, резко заметила:

— Что же, как я вижу, «фирма» знатно потрудилась, хорошенько промыв тебе мозги. Разве ты не понимаешь, что твоя мать отказалась ради счастья, пусть, и призрачного, пусть и неправильного, от короны Британии? А то могла бы быть до сих пор замужем за твоим отцом и делать для публики вид, что между ними все отлично. Но она предпочла, как твой тезка Питер Пэн, разорвать оковы условностей и уйти в свой мир. И не поверишь — она ушла. А вы все, работники «фирмы», остались!

Вика быстро зашагала по дорожке, не имея представления, куда она идет. Поведение было глупое, инфантильное, она была разозлена — но на кого, неужели на Питера?

Нет, не на Питера, а на то чудовище под названием «фирма», которое, как выяснилось, поглотило и его.

— Викки, стой! — Питер бросился за ней и взял ее за руку. — Ну прошу тебя, постой! Поэтому я и молчал все эти годы. Думаешь, я не понимал, как отнесутся к моим откровениям окружающие? Ну куда ты идешь? Нам надо в обратную сторону…

Вика, резко развернувшись, вдруг уткнулась ему в грудь и начала плакать. Настал черед Питера утешать ее.

— Мы два психа, которые ревут в темноте на дорожках Кенсингтонского сада, — задумчиво проговорил Пит, гладя ее по волосам, и Вика от этих слов зарыдала еще сильнее.

Она сама не знала, отчего плачет. Хотя, конечно, знала. И вовсе не из-за откровений Питера, хотя и из-за них тоже.

Нет, все же не из-за них. А из-за того простого и непреложного факта, что ей предстояло расстаться с ним.

Раз и навсегда.

— Если мне понадобится психотерапевт, ты мне дашь телефон своего? — спросила сквозь слезы Вика, на что Питер меланхолично ответил:

— Увы, он покончил с собой пару лет назад. Я даже получил приглашение на похороны, но не пошел. У него, видите ли, были тяжелые психические проблемы…

Услышав это, Вика прыснула от смеха, чувствуя, что не может удержаться:

— Психические проблемы у твоего психоаналитика были больше, чем у его пациентов, поэтому он покончил с собой? Ой, извини, человек мертв, а мы над этим смеемся!

— Ну, смеешься ты, хотя я, признаюсь честно, тоже над этим в свое время смеялся. Я же сказал — два психа!

Вика захохотала еще сильнее, и Питер ее поцеловал.

Так они и целовались на дорожке Кенсингтонского сада, забыв обо всем и потеряв счет времени. Внезапно раздалось какое-то жужжание, и Питер, вытащив мобильный, произнес:

— Тактичный Тони предупреждает, что на месте. Черт, уже без четверти полночь! Нам надо поторопиться, иначе нас тут в саду закроют, придется через ограду лезть. Какой мотив для крыс от журналистики!

Однако полночь означала иное: в полночь Вику должен был унести автомобиль в аэропорт. Как в сказке, в полночь все закончится, и она из принцессы превратится в замарашку.

— Викки, я должен задать тебе вопрос, который хочу задать все время, но не задал… — начал Питер, но девушка решительно заявила:

— Тогда лучше и не задавай! В каком направлении нам идти, чтобы выйти к посольству?

Сориентировавшись по мобильному, Вика отправилась в нужном направлении. Шедший рядом Пит уже ничего не говорил. Наконец они вышли из парка, а оттуда перешли на Кенсингтон-Палас-Гарденс, по слухам, улицу с самой дорогой в мире недвижимостью.

— Спасибо, Питер, за незабываемую экскурсию по Лондону, твоему Лондону. Ты можешь быть уверен: все, что произошло между нами, и все, что было сказано во время этой экскурсии, никогда не станет достоянием общественности. И вообще чьим-либо достоянием…

Вика понимала, что ее тон слишком сух и официален, однако она ничего не могла с собой поделать. Последние мгновения перед расставанием — всегда самые тягостные.

— Не сомневаюсь, — произнес молодой человек. — Но, Викки, позволь мне все же задать вопрос…

В этот момент раздался визг тормозов, и Вика заметила уже знакомый ей автомобиль, на котором Тони привез их в Лондон, который, вихляя, странно движется по Кенсингтон-Палас-Гарденс, а по тротуару, а также прямо по проезжей части, рядом с ним, позади него и даже впереди него бегут люди с камерами.

— Черт, крысы от журналистики! — ужаснулся Питер.

— Но как же я смогу сесть в автомобиль? — растерянно прошептала Вика.

В этот момент один из репортеров, повернувшись, заметил девушку и молодого человека и, дико вопя, бросился в их сторону. Прочие, словно толпа зомби, ринулись за ним.

Питер увлек Вику за собой, по направлению к парку. Когда они подбежали к воротам, то те были уже полузакрыты, а служитель громыхал цепью.

— Сожалею, но парк закрывается. Приходите завтра с шести утра, — произнес он вежливо, но непреклонно.

Вика, обвернувшись, заметила приближавшихся журналистов, и тогда Питер, прижав девушку к себе, проскользнул на территорию парка.

— Мистер, вернитесь! Вернитесь, я вам говорю! Хорошо, тогда я вызываю полицию! Эй, мистер!

Пробежав метров двести и оказавшись под огромным деревом, молодые люди перевели дух. Питер даже снял бейсболку, а Вика стащила с головы шляпу.

— Вот что удивительно: откуда они могли узнать, где нас искать? — спросила Вика, а Питер, снимая бесполезные в темноте очки, добавил:

— Это вопрос номер один. А номер два гласит: откуда они узнали, что мы — это мы? Ведь маскировка у нас была отличная, причем экспериментальным путем доказано, что она работает. Так кто же мог навести их тогда на наш след?

В этот момент завибрировал мобильный Вики, и она увидела сообщение, начинавшееся так: «Викки, это Майкл. Скажи, вы где, я жду вас…»

— Странно, — нахмурилась Вика, — у Майкла нет моего номера мобильного, с ним я говорила по мобильному, который мне одолжил Тони. И вряд ли он получил номер от Ирины, которая пожелала мне гореть в аду…

Питер, накрыв светящийся телефон рукой, произнес:

— Думаю, мы нашли ответ на вопрос, откуда журналюги узнали, где мы и как мы выглядим. Ты же сама говорила, что твой банкир знаком с Фэллоу. А близость, хотя бы мнимая, к нашей семье многих, даже очень богатых и влиятельных людей, сводит с ума. Да, наша «фирма» токсична. Но все равно я не могу удержаться от того, чтобы…

Откуда-то из темноты донеслись крики, а также свист полицейского. Питер, кашлянув, произнес:

— Конечно, можно организовать, чтобы ты вылетела обратно в Питер, и я обещаю, что позабочусь об этом, даже если мне понадобится лично заявиться на Даунинг-стрит, десять. Однако эта история будет сопровождать тебя еще долго, возможно даже, всегда. Так не лучше ли…

Тут он опустился на одно колено перед Викой и произнес, глядя на нее снизу вверх:

— Виктория Романова, я сочту за честь просить твоей руки. Готова ли ты стать моей женой?

Вика, не осознавая, что это происходит с ней и что это происходит здесь и сейчас, в Кенсингтонском дворце, ошарашенно молчала.

Питер, дотронувшись до ее ладони, произнес:

— Извини, обручального кольца у меня с собой нет, не рассчитывал, что так скоро понадобится, но обещаю, что наверстаю упущенное как можно скорее. Конечно, предлагаю тебе стать моей женой не для того, чтобы эти крысы от журналистики оставили тебя в покое, тогда все отнюдь не закончится, а только начнется. Я прошу твоей руки, потому что до безумия полюбил тебя, Викки, и сочту за честь, если ты ответишь мне согласием!

Вика продолжала молчать, и Питер испуганным тоном добавил:

— Понимаю. Несколько скоропалительно, но чего тянуть, если и так все понятно? Только… только ты ведь тоже меня любишь, Викки? Если нет, то я, конечно, пойму… Хотя мы все равно можем попробовать. И вообще, скоро сюда нагрянет полиция и, не исключено, крысы от журналистики. А если ты ответишь мне «да», то я вполне официально смогу пригласить свою невесту переночевать в расположенном рядом Кенсингтонском дворце. Господи, что я несу!

Вика, тоже опустившись на колени, прижалась носом к носу Питера и ответила:

— А ты не боишься, что пожалеешь?

— Не боюсь. Я вообще мало чего боюсь. Иначе бы не пошел добровольцем служить в Афганистан и не отправился бы пешком в Антарктику.

— А не боишься, что «фирма» не одобрит?

— Не боюсь. Тем более она одобрит. Для них ужаснее всего было бы три категории невесты, причем именно в этой последовательности, от меньшего зла к большему: порноактриса, мужчина и, наконец, как апофеоз кошмара, немка!

— Правильно ли я понимаю, что наиболее ужасный вариант был бы немецкий порноактер? Ну хорошо. Убедил. Я не порнозвезда, не мужчина и не немка. А русская. Это тоже вам не фунт изюма…

Не зная, как адекватно выразить это по-английски, Вика перевела это русское выражение дословно.

— Что-что? Фунт изюма? Вау, наверное, очень сладко, да и калорий тьма. Хотя мне такое по вкусу. Ну, русская, к тому же Романова: знаешь, какую историю наши спецы по пиару из этого сделают!

— Не зазнавайся. Я еще не сказала «да».

— Но ты не сказала «нет»! Так, значит…

Вика поцеловала его, своего принца, и произнесла:

— Но с одним условием!

— С каким это?

— Ты бросишь курить. Ради меня. Точнее, ради себя. Ну, и меня тоже. Сможешь?

Питер тяжело вздохнул.

— Да. Брошу. Ради нас. Так ты согласна?

Настал черед Вики шумно вздохнуть:

— Да, ваше королевское высочество. Я принимаю ваше предложение руки и сердца, если только вы примете мое.

Молодой человек вдруг вынул что-то из кармана, и Вика увидела, что это ее спортивные перчатки и наушники.

— Извини, это вместо кольца. Давай я надену тебе одну, а ты мне другую?

Они так и сделали.

Шон Фэллоу, чувствуя все нарастающее раздражение, вышел из паба и икнул. Сверху сыпалась изморось — даже дождь и тот не мог пойти нормальный! Снова икнув, Фэллоу поднял руку, пытаясь поймать такси, однако какая-то прыткая особа увела желтый кэб у него прямо из-под носа.

Словно услышав его брюзжание, кто-то наверху подкрутил кран, и изморось в течение считаных секунд превратилась в сильный дождь. Фэллоу грязно выругался и попытался снова поймать такси, однако шофер пустого желтого кэба, какой-то прыщавый азиат, присмотрелся к нему, а потом, презрительно вскинув брови, явно недовольный пьяным в качестве клиента, умчался прочь, при этом обдав Фэллоу холодными брызгами.

Снова употребив выражения, которые «Дейли кроникл», несмотря на всю свою бульварность, никогда бы не напечатала, Фэллоу, икая, побрел в направлении своего дома. Благо что идти было недалеко, однако он давно привык перемещаться на такси. Ведь он, прославленный журналист, первым обнародовавший связь этой русской с принцем Джоки, экономил свою энергию для того, чтобы задействовать ее для публикации новой сенсации.

Но вот с сенсациями в последнее время стало как-то туговато. С того момента, когда принц Джоки ошарашил всех новостью о том, что сочетается браком с этой самой русской, какой-то там Романовой, прошло уже три недели — и что за эти три недели Шон успел достичь?

Ровным счетом ничего.

Инициативу вдруг перехватили другие юркие журналистики, многие из которых были раза в два младше его, легенды таблоидов. О его роли в обнародовании сенсационной связи принца Джоки и этой русской все, казалось, благополучно забыли, как будто этих мерзавцев поразила повальная амнезия.

Но в этом-то и дело: если бы Джоки, спутавшись с русской, скрывал это от общественности, зайцем петляя от репортеров, то он, Шон, непременно бы приложил все усилия, чтобы раздобыть пикантные фото. Принц Джоки и его русская подружка воркуют голыми на веранде. Принц Джоки и его русская подружка в бассейне. Принц Джоки и его русская подружка в постели.

А так…

А так все перешло в иную плоскость: СМИ, не только бульварные, но и серьезные наподобие Би-би-си, захлебывались от обсуждения предстоящей даты свадьбы, предположений о наряде невесты, о том герцогском титуле, который непременно дарует ее величество королева внуку и его невесте, даже о том, когда забеременеет и ребенка какого пола родит эта русская.

Но для обсуждения всех этих сопливых розовостей и розовых соплей он, Шон Фэллоу, не требовался. С «фирмой» у него были собственные счеты, и принимать участие в этой медиавакханалии, которую Британия пережила всего несколько лет назад по поводу бракосочетания принца Эдуарда и его Кэролайн, он не собирался. Тем более все это было только на руку «фирме», повышающей собственную медиакапитализацию и предлагающей по готовым лекалам народу то, чего тому так требовалось в беспросветные времена брекзита и последовавшего за ним экономического кризиса: зрелищ.

А превращаться в статиста в этом дешевом (хотя для налогоплательщика в итоге и очень дорогом, но кого это интересовало!) спектакле Шон Фэллоу не намеревался.

Однако все королевство словно помешалось на этой, как все отчего-то полагали, романтической истории. Хотя женились отнюдь не юные неопытные создания, а мужик и тетка, которым было прилично за тридцать и которые перетрахались со всеми, с кем только было можно.

И, не исключено, нельзя.

Подозревая подобные скандалы сексуального характера в прошлом этой русской (о прошлом принца Джоки все, казалось, по команде сверху — может, в самом деле была такая команда, только он что-то упустил? — немедленно и дружно забыли), Шон, задействовав контакт в России, прошерстил все, что было возможно. И оказалось, что…

Что ровным счетом ничего! Этой русской было тридцать четыре, а он не нашел ни единого человека, с которым она бы спала. Может, еще девственница?

Нет, скорее всего, или любовников у нее было немного, или они не считали нужным говорить с прессой. Ну, или комбинация и того, и другого.

Имелся отец-инвалид, мать-пенсионерка, какие-то родичи, даже дядя-алкоголик. Ну, у самого Шона тоже был дядя-алкоголик, мир его праху, точнее, осколкам, и что с того? А тихий алкоголик из далекой России никому не интересен.

Бредя по лужам, под дождем, который тем временем перешел в ливень, Шон думал о том, как можно снова попытаться сделать так, чтобы тон задавали не эти слащавые репортажи о месте венчания, длине шлейфа подвенечного платья и диадеме из королевской сокровищницы, а смачный, мерзкий, зловонный скандал. Нет, не скандал, а целый скандалище!

Так — и только так! — он, Шон Фэллоу, мог снова вознестись на гребень успеха, низвергнув в пучины забвения и журналистского презрения всех этих писак, обсасывающих тему свадьбы.

И нанести старой грымзе, ее величеству королеве, и ее фирме сокрушительный удар.

Но пока в пучину лондонского ливня был низвергнут именно он, а новой темы у него не было. Информанты молчали, а печатать выдумки или даже полуправду было опасно: в последние годы Букингемский дворец не давал спуску тем, кто пичкал народ выдуманными историями про королевскую семью, в особенности про личностные взаимоотношения отпрысков ее величества королевы.

Со всей силы пнув пустую пивную банку, которая стояла на бордюре около его дома, Шон снова икнул и запустил руку в карман.

Ключей от квартиры там не было.

Пришлось вызывать службу для вскрытия дверей, канителиться, торговаться, возмущаться. И, заплатив наличными беспардонно высокую сумму, Шон наконец-то смог закрыть дверь своей квартиры и, повернув ключ в новом замке, так дорого ему обошедшемся, вдруг заметил большой ярко-желтый конверт с гербом, который кто-то в его отсутствие просунул ему в специальную щель в двери для корреспонденции.

Икнув, Шон повертел конверт в руках. Наверняка реклама. Однако его глаз профессионала замер на гербе. Это ведь королевский, если он не ошибается.

Нет, не ошибался.

Только вот вряд ли ему написала ее величество королева. Или пришло уведомление из Букингемского дворца, что на него подают в очередной раз в суд за клевету и искажение фактов?

Шон быстрым движением вскрыл конверт и вытащил оттуда прозрачную пластиковую папку, в которой содержались какие-то документы с печатями и подписями, а также белоснежный лист плотной бумаги, почти картона, на котором был вытеснен королевский герб.

Такое можно заполучить только в Букингемском дворце, это он знал точно. Ну, или украсть оттуда.

Что он знал еще точнее.

Ага, никакая не официальная бумага, а послание от осведомителя! Причем, судя по всему, осведомителя из Букингемского дворца. Такого рода посланий, засунутых прямо в почтовую прорезь в двери, Шон не получал уже лет десять, если не все двадцать.

Сейчас же все работают только по интернету, терабайты цифрового компромата сбрасываются одним нажатием «мышки» на анонимные серверы в странах, о существовании которых он даже и не подозревал. Все это выставляется на всеобщее обозрение во Всемирной паутине, люди читают, изучают, ужасаются…

А вот так, совершенно старомодно, прямо в духе Букингемского дворца, ему компромата никто давненько не присылал. А то, что это был компромат, Шон, по мере чтения послания протрезвевший, понял сразу.

Профессиональное чутье.

Послание, отбитое — Шон даже умилился — не на принтере, а на печатной машинке, причем какой-то допотопной модели, судя по изящным витиеватым буквам, с западающей «К» и щербатой «О», гласило:

«Уважаемый мистер Фэллоу, любезный сэр!»

«Любезным сэром» его никто никогда не называл, разве что в незапамятные времена мать, тетка суровая, которая сразу же после этого начинала бить его тяжелым шлангом от стиральной машинки. Мир ее праху — и матери, и той стиральной машинке в их крошечном домике на рабочей окраине Шеффилда, где он родился и вырос.

Без отца. Убитого букингемской мафией и лично коронованной грымзой.

«Ценя Вас как выдающего журналиста и бескомпромиссного глашатая истины, спешу довести до Вашего драгоценного сведения некоторые реальные факты, кои — и Вы можете убедиться в этом благодаря копиям документов, приложенным к сему посланию, — свидетельствуют о том, что Королевская Семья утаивает от общественности важные факты, не имея никакого права на подобную манипуляцию информацией и спекуляцию любовью и уважением своих подданных…»

И так далее и тому подобное в претенциозном, давно вышедшем из моды стиле, с постоянным упоминанием Королевской Семьи (причем всегда — с заглавной буквы), крайне корректно в выражениях, однако по сути мерзопакостно и цинично. Причем, как отметил Фэллоу, в отличие от основной массы коллег владевший правописанием и пунктуацией первостатейно, без единой ошибки!

Без единой!

Было бы интересно знать, кто мог накатать почти две страницы старомодных фраз, сплетенных в длиннющие сложноподчиненные предложения, не допустив при этом ни единой ошибки, и Шон Фэллоу, несмотря на свой гадкий характер, расцеловал бы этого человека в обе щеки, однако это был вопрос важности второстепенной.

Первостепенной важности был вопрос о том, что же, по компетентному заявлению пасквилянта, подписавшего послание «Друг из Дворца», утаивалось королевской семьей от общественности.

Раскрыв прозрачную папку, Фэллоу принялся изучать цветные копии документов. Еще не завершив просмотра, он заурчал от удовольствия. Надо же, какая редкостная удача! Если это правда, то он нанесет «фирме» сокрушительный удар.

Просто сокрушительный.

Вот именно — если. А если нет? Если это элегантная подстава, рассчитанная на то, что он, не перепроверив информацию, тотчас даст ее в тираж, а потом окажется погребенным под лавиной судебных исков.

Шон Фэллоу, усевшись за кухонный стол, заваленный пустыми бутылками, сбросил их на пол и принялся внимательно читать компрометирующие документы.

Что же, по личному опыту он прекрасно знал: то, что очень похоже на правду, вовсе не обязательно правда.

И чтобы перепроверить информацию, ему требовалось мнение специалиста.

Специалиста-онколога.

Прикинув, кто бы мог выступить в роли эксперта, причем такого, на мнение которого можно положиться и также на то, что он будет держать язык за зубами, Шон Фэллоу потянулся к мобильному.

Что же, если это окажется правдой — а ему очень хотелось, чтобы это оказалось правдой, — то «мафии» не поздоровится.

Вика посмотрела на женщину в черном костюме, с седеющими волосами, зачесанными назад и стянутыми в тугой узел, с маловыразительным лицом, и приветливо ей улыбнулась.

Дама, навестившая ее в том самом сельском коттедже, где она пила эспрессо с Питером, протянула ей руку в черной же перчатке, и низким, хорошо поставленным голосом произнесла на восхитительном английском:

— Мое имя Матильда Росс-Джонс. Рада познакомиться с вами, мисс Романофф.

— Виктория. То есть я хотела сказать, Виктория Романова. Взаимно, — ответила Вика, распахивая дверь коттеджа как можно шире. — Я рада, что вы нашли возможность уделить мне время…

Дама, облаченная в длинный черный плащ, с которого стекали капли дождя (июнь в Англии выдался, в отличие от сухого теплого мая, холодным и дождливым), ступила в коридор и, поставив на пол большой — черный же — кейс, произнесла:

— Мисс, я рада, что имею возможность уделить вам время. Однако прошу учесть, что такова просьба ее королевского величества.

Кажется, эта особа, о визите которой Вику предупредил Питер, была настроена против нее, причем весьма серьезно.

— Извините, — поправилась Вика, — конечно, я не так выразилась. Понимаете, английский не мой родной язык…

— Это более чем заметно по причине вашего сильного акцента, мисс! — заявила дама и, быстро сняв плащ, произнесла: — Кому я могу отдать его для просушки?

Вика, подхватив плащ, ответила:

— Думаю, мне. Прислуги у нас нет. Она тут не предусмотрена, Питер хотел нанять, но я решила, что…

Она смолкла, потому что дама перебила ее не терпящим возражения тоном:

— Его королевское высочество принц Джон говорил со мной об этом, и я выразила свое скромное мнение по поводу того, что так поступать крайне неблагоразумно. Крайне, мисс!

Отметив, что гостья именует Питера Джоном, да к тому же его королевским высочеством, а также подивившись ее витиеватой стилистике, не столько торжественной, сколько смешной, Вика сказала:

— Мне это понятно, но Питер и я придерживаемся относительно этого иного мнения. Прошу вас! Хотите чая или, быть может, кофе?

Вероятно, она сделала кошмарную ошибку, предложив гостье кофе, потому что та метнула на нее испепеляющий взор.

— Благодарю вас, бокал минеральной воды. Без газа.

Вика ушла на кухню, а когда вернулась, застала гостью за неудобным столиком — выкладывающей из черного кейса одну за другой стопку книг.

— Сколько же все это весит? — спросила Вика, подавая Матильде Росс-Джонс бокал воды, а та, сухо поблагодарив, ответила:

— Знания, мисс, исчисляются не в килограммах. Это только малая часть того, что вам предстоит узнать и усвоить перед вашей скоропалительной свадьбой!

Она так и сказала — скоропалительной?

Вика крайне пожалела, что Питера нет рядом с ней. За последние три недели, прошедшие с момента объявления об их помолвке и свадьбе, Вика не раз пожалела, что все так произошло.

А произошло много чего.

Нет, она не жалела о том, что приняла предложение Питера, потому что любила его до безумия, как и он любил ее: сомнений в правильности сделанного шага не было.

Но, похоже, она недооценила всю мощь обрушившегося на нее медиаурагана.

Конечно, она предполагала, что об этом напишут в газетах. Естественно, она исходила из того, что журналисты будут преследовать ее. Безусловно, она понимала, что возвращения к прежней жизни не будет.

Но все это казалось ей азбучными истинами в отношении других, но не себя самой. Потому что она была уверена: она сумеет слетать в Питер, чтобы уладить наиболее важные дела. И в конце концов отрегулировать передачу руководства своими фирмами одному из своих доверенных лиц.

Нет, не слетала.

Точнее, слетала, но всего на день, чтобы тайно, в «Гранд Отель Европа», в роскошном, но таком безликом номере встретиться с родителями, доставленными туда окружными путями, так, чтобы за ними не могли увязаться журналисты.

Родители, естественно, были важнее пяти фирм, но и фирмы, в конце концов, были ее детищем! Однако распоряжения ей пришлось отдавать по ватсапу, причем с большим скандалом, и только под нажимом Питера, удалось добиться того, чтобы ей разрешили использовать для общения не переписку, а видеозвонок.

Подчиненные вели себя профессионально, лишних вопросов не задавали, хотя он, этот вопрос, постоянно витал в воздухе. А вот отец, уже много лет прикованный к инвалидному креслу, бывший военный, последовательный приверженец коммунистических взглядов, сказал как отрубил:

— Ну ты даешь, за принца выскочить решила! А почему не сразу за американского миллионера?

Информировать отца о том, что такая возможность у нее, не исключено, тоже имелась, Вика не стала. Наверное, тогда он еще больше расстроился бы.

Мама, которая последние десять лет сначала тактично, а потом все настойчивее интересовалась тем, когда же дочка выйдет замуж, была, что очень странно, тоже подавлена и, кажется, не особо рада подобному раскладу.

— А как же твой бизнес? Вы же в Питере жить не будете, значит, в Лондон переберешься?

Вика подтвердила, что жить в Питере не будут: то, что ей придется отказаться от бизнеса, она уже поняла, хотя окончательно с этим еще и не смирилась.

Однако это был ее выбор, и этот выбор она сделала сама.

— И ради замужества ты от фирм отказываешься? — заметила скорбно мама, и Вика едва удержалась от того, чтобы не напомнить ей о том, что она до этого усиленно выпихивала дочь замуж, а теперь пытается, наоборот, активно убедить в прелестях бизнеса.

— У меня будет теперь не фирмы, а «фирма», — произнесла она. — Вы что, совсем за меня не рады?

Мама тотчас затараторила, что, конечно же, очень рада. И что не может поверить в то, что ее дочка выйдет замуж за настоящего английского герцога.

— Принца, мама, — поправила ее мягко Вика. — Не герцога, а принца…

Господи, неужели она становится такой, как Ирина?

— И что, принцессой будешь? — ехидно осведомился отец. Вика поняла: за подобным тоном скрывались растерянность и незнание того, как им следует себя вести в подобной ситуации.

Тем более что Вика была их единственной дочерью, и они узнали, что она навсегда переезжает в другую страну.

К ее страсти к компьютерам, к пяти фирмам, к тому, что все ее коллеги по работе и партнеры по бизнесу мужчины, они уже худо-бедно привыкли.

И к тому, что она в тридцать четыре не замужем и без ребенка.

А тут их дочка — «синий чулок» звонит им посреди ночи и объявляет, что выходит замуж. И что ее мужем станет принц. Причем принц — это не фамилия, а титул. И что это самый настоящий принц. Сын той самой британской принцессы, над судьбой которой, погибшей в автокатастрофе, мама когда-то заливалась слезами. И над ее оставшимися сиротками двумя сыночками-подростками.

И за одного из этих сыновей, правда, уже не подростка, а бородатого генерал-капитана Корпуса королевских морских пехотинцев в отставке, она и планировала выйти замуж. Причем еще до конца года.

— Так кем ты будешь тогда? — продолжал настаивать отец, и Вика вздохнула.

— Он принц, но жена принца не автоматически принцесса. Потому что у них принцесса по рождению, а не по замужеству. А в день свадьбы королева даст Питеру титул герцога…

— Так, значит, я был прав! — загремел отец. — Он герцог, а ты герцогиня! Что же ты мне тогда голову морочишь, Виктория!

Вика тактично не стала спорить с отцом, тем более никакого смысла это не имело. Правда, узнав, что будущий зять военный, как и он сам, отец несколько оттаял, бормоча что-то насчет НАТО и стратегического противника.

Мама же, заинтересовавшись титулами, стала допытываться, станет ли ее дочка королевой. Вика, расхохотавшись, заявила:

— Ни при каких обстоятельствах! Сейчас царствует королева…

— Она королевой стала, когда еще Сталин был жив, — проявил глубокие познания династических фактов отец. — Вряд ли долго протянет…

— Витя, типун тебе на язык! — произнесла в сердцах мама. — Как ты такое можешь говорить!

— Ладно, пусть бабка правит еще лет тридцать, пока правнуки на пенсию не выйдут, мне все равно.

Не давая разгореться ненужной перепалке между родителями, причем по поводу престолонаследия в британском королевском доме, Вика быстро пояснила:

— Питер — второй сын принца Уэльского, наследника престола. Когда ее величество перестанет быть королевой, то сначала королем станет именно он.

— Этот сын королевы меня старше, ему семьдесят! — победоносно вставил отец, а Вика не позволила сбить себя с мысли:

— Это роли не играет. После отца королем станет старший брат Питера, Эдуард. А после Эдуарда — его старшая дочка, Джорджина. Ну, или если не она, то ее братик Ричард. А если не он, то тот ребенок, которым беременна сейчас Кэролайн, жена Эдуарда. Ну, и дети нового короля или королевы, их внуки и так далее. Так что, как видите, путь к престолу прочно занят другими.

— А жаль! — произнес вдруг отец, и Вика никак не могла понять: в шутку ли он говорит это или всерьез.

Мама же заинтересованно спросила:

— А Кэролайн — это такая тоненькая брюнеточка, про которую в интернете постоянно пишут? Господи, она такая худая. Болеет, что ли?

— Все они там вырожденцы! — рявкнул отец, но по его примирительному тону Вика поняла, что он смирился с неизбежным и противиться браку не будет.

Да даже если бы и стал: ей тридцать четыре, у нее пять фирм, она давно живет своей жизнью.

И теперь будет жить жизнью Питера.

Как раз в этом, как понимала Вика, и заключалась проблема.

С прочими родственниками Вика повидаться не успела, в тот же день улетев в Лондон. Питер обещал: как только вакханалия, которая сразу после объявления их помолвки и скорой свадьбы возникла в Британии, уляжется, она сможет видеться с родителями и прочими родственниками так часто, как пожелает.

Но не сейчас, а потом.

С бизнесом же обстояло сложнее.

— Понимаешь, — сказал ей Питер, — члены королевской семьи, вернее, ближайшие родственники правящего монарха, не могут работать.

— Но как же так? — удивилась Вика, вспомнив кое-что из прочитанного в интернете. — Ведь твой дядя, герцог Кларенс, кажется, был каким-то советником по бизнесу и получал за это гонорары…

Лицо Питера помрачнело.

— Дядя Кларенс всегда нуждается в деньгах. Вот и занялся тем, чем не имел права заниматься. А потом еще выяснилось, что его именем прикрывались финансовые мошенники, да и он сам, похоже, тоже был причастен к махинациям. Обвинения ему не предъявили, однако его репутация с тех пор весьма подмочена. И скажу тебе по секрету, раз ты скоро станешь членом нашей «фирмы»: в качестве наказания бабуля, которая была очень разозлена, ведь он ее любимый сын, особым секретным декретом лишила его права на престол. Конечно, дядя Кларенс никогда бы на него не взошел, но это максимальное наказание, которое может применить монарх к своему отпрыску. Декрет обнародован не был, даже не все родичи, в особенности отдаленные, в курсе этого, но это служит предупреждением «ближнему кругу»: никаких эскапад и нарушений традиций! Поверь, наша «фирма» не прощает ошибок и не ведает пощады.

Вика, вздрогнув, произнесла:

— У вас как в тюрьме… ой, извини. Но, выходит, заниматься бизнесом все же не запрещено официально?

— Конечно, нет, но это неписаное правило. Тем более представь, что сын или дочка королевы или ее внук или внучка работают в банке, концерне или крупной фирме. Или даже хотя бы в картинной галерее — разумеется, на руководящих постах, разумеется, с намеком на то, что здесь есть кто-то, кто в состоянии замолвить словечко перед сильными мира сего. Тут не важно, реальна ли опасность или нет, важно, что это не принято. А традиция у нас, как ты понимаешь, это все. Да и отсутствие трудового договора вовсе не означает, что члены королевского семейства бьют баклуши, предаются интригам и ведут сладкую жизнь. Они работают, да еще как. Бабуля ожидает, что каждый из нас берет под патронаж благотворительные организации, культурные общества, спортивные мероприятия. А помимо этого, принимает участие в официальных мероприятиях двора.

— Придворных балах? — спросила с иронией Вика.

— Таковых в Букингемском дворце не было с довоенных лет, — рассмеялся молодой человек. — И я имею в виду Первую мировую. Нет, надо открывать детские сады, визитировать больницы, приветствовать спортсменов-инвалидов, пожимать руки пивоварам, приободрять фермеров, навещать столетних дам в домах престарелых, принимать иностранных гостей, самим наносить визиты. Знаешь, сколько было в прошлом году подобных мероприятий у моей бабули-королевы, которой девяносто два?

— Тридцать? — предположила Вика и, заметив складку на лбу Пита, продолжила: — Пятьдесят? Неужели все сто?

— Четыреста двадцать одно! — заявил он. — То есть по полтора в день, грубо говоря. А так как бабуля, конечно же, все же не может каждый день нестись с мероприятия на мероприятие хотя бы по причине возраста, то иногда в день по пять или даже шесть! А еще десять лет назад она умудрялась посещать больше шестисот мероприятий! Неплохо?

Вика так тяжело вздохнула, что молодой человек, приобняв ее, поцеловал ее в мочку уха.

— Что, испугалась? Понимаешь теперь, куда ты попала?

— На «фирму», — заявила Вика и поцеловала его в ответ в нос. И спросила, ощущая легкий дискомфорт: — А я могу познакомиться с твоей бабулей?

Питер, расхохотавшись, ответил:

— Не можешь, а должна! Но у бабули свой график, я как внук могу просто так заявиться к ней в Букингемский дворец, а вот привести девушку, на которой хочу жениться, нет.

— Традиция? — спросила Вика.

— Вот именно, — кивнул Питер. — Но мой отец с мачехой уже жаждут познакомиться с тобой, что мы и сделаем в эти выходные. Но сначала я представлю тебя Эдди и Кэролайн.

Так Вике пришлось распрощаться с мыслью о том, что она сможет работать.

Причем, как выяснилось, прекращать работать надо было не когда-то в будущем, не после свадьбы, а лучше всего уже вчера.

Об этом ей сообщил высохший юрист королевского дома, лорд Уилби, крошечный человечек с пышными усами, старомодными очками в золотой оправе, с гигантским черным зонтом и в котелке, посетивший ее в коттедже — там, где Вика после спешного возвращения из Питера поселилась.

Обращался юрист с ней подчеркнуто вежливо, однако Вике показалось, что вся его словно сошедшая со страниц одного из романов Диккенса физиономия дышала превосходством и даже скрытым презрением.

— Миледи, с учетом того нового статуса, который вы вскоре обретете, выйдя замуж за его королевское высочество принца Джона…

Господи, и почему все придворные называют его упорно Джоном! А все бульварные СМИ Джоки.

Ведь он Питер — ее Пит.

И только ее.

Поэтому, слушая витиеватые разглагольствования королевского юриста (и одновременно подмечая его повадки говорить и стараясь запомнить незнакомые старинные слова и выражения, которыми, как, к своей досаде, поняла Вика, его монолог был буквально нашпигован), Вика думала об одном — многим, очень многим, причем далеко не только ее родителям, не нравится, что она выходит замуж за Питера.

Но и всем этим надутым аристократам, окружавшим престарелую королеву, бабулю Питера, похоже, тоже. Всем этим лордам, баронетам, маркизам и даже герцогам.

Ну и конечно, виконтам, как она могла забыть: тем самым, которые чуть ниже графа, но намного выше барона.

Посмотрев на своего гостя в котелке, Вика вдруг поняла: наверняка он действует из лучших побуждений. И уж точно знает, о чем ведет речь.

Но невеста, а вскоре и жена принца — это она.

Поэтому, качнув головой и заметив немой вопрос в глазах королевского юриста, девушка произнесла:

— Вы вели речь о продаже фирмы, ведь так? Что же, в этом не будет необходимости…

Юрист, бледные щеки которого чуть зарделись, произнес своим скрипучим голосом:

— Миледи, вы не понимаете, оставаться их владелицей вы далее не сможете. Иностранные фирмы, тем более в сфере компьютерных технологий, причем…

Тут он кашлянул.

— …причем в стране, которая проводит политику, идущую вразрез с политикой кабинета ее королевского величества, — это пощечина для общественного мнения…

Вика снова качнула головой и продолжила:

— То, что я не смогу заниматься компьютерным бизнесом, тем более на территории России, той самой страны, которая, как вы, милорд, выразились, ведет политику, идущую вразрез с политикой кабинета бабули моего будущего супруга, мне прекрасно понятно. Однако если я продам фирмы, то всегда возникнут подозрения, что кто-то перекупил их у меня по завышенной цене, дабы оказать мне услугу. Поэтому я приняла решение передать эти фирмы, которые сама основала и которые принадлежат только мне одной, в собственность тех людей, которые на них работают. Это ведь, милорд, вашими статутами не запрещено?

Юрист, на несколько мгновений лишившись дара речи, покраснел еще сильнее, даже снял свои очки в золотой оправе, протер их извлеченным из кармана фрака, аккуратно сложенным красным клетчатым платком, а потом, водрузив на нос, милостивым тоном изрек:

— Миледи, любой акт дарения может быть также истолкован как потенциально сопряженный с коррупцией, однако в данном случае такая опасность явно ниже, чем при любом другом раскладе.

И, как показалось Вике, не без уважения взглянув на нее, спросил:

— Неужели вы согласны просто подарить их своим работникам? Ведь, по самой общей оценке, они при продаже могут принести вам…

Вика, снова прервав его кивком (и вдруг чувствуя, что начинает себе нравиться в роли мудрой повелительницы), сказала:

— Лорд Уилби, я имею более чем ясное представление, сколько за них можно выручить при честной сделке. Но сделка в любом случае была бы нечестная: или я получила бы от благожелателей слишком много, что привело бы к скандалу, либо продала бизнес спекулянтам, заработав слишком мало, что разбило бы мое чувствительное сердце уроженки той страны, которая проводит политику, идущую вразрез с интересами кабинета ее королевского величества. Поэтому я и решила подарить их, причем в равных долях, тем, кто будет заинтересован в их процветании, — их сотрудникам.

Лорд Уилби, достав из допотопного кейса (так похожего на тот, с которым приходила к ней Матильда Росс-Джонс) смартфон, причем новейшей модели, причем в чехольчике с выложенными из алых стразов сердечками, попросил сделать паузу, кому-то позвонил, и к тому времени, когда Вика подала ему эспрессо (сервировать королевскому юристу чай она не рискнула), с легкой улыбкой доложил:

— Миледи, я передал ваше предложение куда следует, его обмозгуют, однако заверяю вас, что приложу все усилия, чтобы оно было реализовано. А мое слово, поверьте, что-то да значит!

На этот раз в его взгляде превосходства уже не было, а только изумление, к которому примешалось уважение.

Церемонно целуя на прощание руку, он произнес:

— Миледи, я прекрасно знаю, что мне не к лицу говорить вам такое. Но, думаю, из вас получится отличная супруга принца Джона!

Нет, мой лорд, не Джона — а Питера, и только Питера!

Ее Пита.

Так ее фирмы обрели множество новых владельцев.

Расставание с Питером — ее Питером — давалось тяжело — тяжелее, чем Вика могла себе вообразить. Ведь именно тогда, во время своей поездки в Питер, Вика и узнала, что значит стать невестой британского принца.

В Питере ее сопровождали молчаливые сотрудники британского консульства, которые отвезли ее в «Гранд Отель Европа» на встречу с родителями, которых она уже давно перевезла туда, а потом сопроводили ее на черных тонированных автомобилях с дипломатическими номерами к ней на квартиру на набережной Лейтенанта Шмидта.

Зайдя домой (или уже нет?), Вика вслушалась в тишину, взглянула на свои небрежно брошенные в угол тапочки и вдруг поняла, что никогда — в самом деле, никогда — больше не наденет их.

И, словно желая доказать самой себе, что это не так, Вика скинула кроссовки, в которых прилетела из Лондона (интересно, жены принцев носят кроссовки — не во время занятия спортом, а на всех этих мероприятиях?), и залезла ногами в разношенные, удобные, старые тапочки.

Интересно, она сможет взять их с собой?

Наверное, как будущая супруга младшего сына принца Уэльского сможет. В газетку только, что ли, завернуть?

Вика прошла на кухню, раскрыла холодильник, думая над тем, куда же девать все продукты, и вдруг ощутила, что по щекам текут слезы.

Она сползла на пол, обхватила колени руками и зарыдала. Собственно, чего она ревет? Она познакомилась с принцем, внуком королевы, который сделал ей предложение и которое она приняла. С принцем, которого она полюбила вовсе не за то, что он принц, а потому, что он Питер.

Ее Питер. Только ее.

Такое, как с ней, происходит только в слезливом сентиментальном кино или в наивной книжке.

Хотя была ли Золушка наивной?

Но она никакая не Золушка. И хрустальную туфельку не теряла — разве что спортивные перчатки с наушниками.

Мысль об этом заставила ее заплакать сильнее.

Если бы Питер сделал предложение, например, Ирине, та бы уж точно не стала реветь.

Но ведь она не Ирина.

Вика не знала, как долго она провела в квартире, плача на полу, однако сопровождавшие ее лица тактично не поднимались вслед за ней, не звонили в дверь, не напоминали, что им пора.

А им действительно было пора.

Вика прошла в свой кабинет, провела пальцем по столу, на котором стоял ноутбук. Она бы могла его взять с собой, только зачем — бизнесом, своим бизнесом, она заниматься уже не будет.

Никогда не будет.

Ведь она стала частью «фирмы».

Подойдя к окну, она долго всматривалась в сизую мглу белых ночей, которые как раз окутали ее родной город.

До Лондона всего два часа лету, а она прощается так, как будто отправляется в другую галактику.

Но ведь она и отправлялась в другую галактику.

Туда, где ее ждал Питер.

Кажется, сопровождавшие ее лица были удивлены, однако не подали виду, когда Вика вышла из подъезда, ничего не держа в руках.

Она так решила — ни единой вещи, ни единого талисмана, ни единого напоминания о своей жизни.

Своей прошлой жизни.

— Мэм, ваши вещи остались наверху? — спросило ее одно из сопровождавших лиц. — Нам подняться и забрать их?

Вика ничего не хотела забирать. О вещах позаботятся родители. Или кто-то иной. Или вообще никто не позаботится.

Но уж точно не она.

— У меня нет вещей. А воспоминания я беру с собой.

Матильда Росс-Джонс, приставленная к ней Букингемским дворцом, оказалась сущей мегерой.

Но при этом никогда не терявшей спокойствия мегерой.

Что только было лишним для Вики поводом ненавидеть эту чопорную особу, одевавшуюся всегда в черное и говорившую на таком правильном английском и с таким аристократическим прононсом, что аж зубы от оскомины сводило.

— Вы — будущая герцогиня, супруга его королевского высочества, однако все это неважно по той причине, что в данный момент вы моя ученица. Вам предстоит вскоре быть представленной ее королевскому величеству, а до этого его высочеству принцу Уэльскому и его супруге. Помимо этого, эти негодные репортеры сходят с ума, разыскивая вас по всей Британии и желая одного: взять у вас интервью. Его придется дать, но, конечно, не этим ужасным таблоидам, а Би-би-си. Однако в таком виде вас выпускать на экран нельзя.

Чувствуя, что кровь бросается ей в лицо, Вика с вызовом спросила:

— Такая страшная?

Матильда, поджав тонкие губы, ответила:

— Как это типично для жителей Восточной Европы рассматривать женщину исключительно с позиции «красивая-некрасивая». Поверьте, из любой дурнушки можно сделать красавицу, тем более в наше время, тем более при наличии специалистов…

Вика едва удержалась, чтобы не сказать своей мучительнице, что из одной нельзя: из самой Матильды.

— Однако вы станете не раскрашенной женой олигарха, не персоналией сомнительных шоу, сто сорок раз перекроенной пластическими хирургами, не сверхэмансипированной звездой экрана. Вы готовитесь стать супругой внука королевы, и от вас ожидают не только внешней привлекательности, что, безусловно, у вас наличествует, но и внутреннего достоинства. А также шарма. Лоска. Безупречных манер. И безукоризненного английского!

Последнее задело Вику больше всего, и это несмотря на то, что Матильда назвала ее привлекательной.

При этом не забыв указать на ее акцент. Ну да, акцент, и что с того? Над произношением Вика никогда особо не работала, уж точно не над прононсом британских аристократов, а языкового дара Ирины у нее, увы, не было.

— Если бы вы сказали невесте принца подобное лет триста назад, то вам отрубили бы голову! — выпалила Вика, не найдясь, как отреагировать.

В глазах Матильды сверкнуло некое подобие удивления, а потом даже и удовлетворения, и она произнесла:

— В эпоху короля Георга, первого из ганноверской династии, предка ее величества королевы, за такое уже голову не отрубали. Думаю, сослали бы в загородное поместье без права появляться при дворе. А вот при дореволюционных Стюартах, думаю, да, отрубили бы…

И, пристально посмотрев на Вику, она добавила:

— Повторюсь, я вам не враг, я ваш учитель. И в мои обязанности вменяется преподать вам основные уроки по истории Англии, придворный этикет, хорошие манеры и, да, не скрываю, улучшить, насколько это позволяют сжатые временные рамки, ваш английский.

— Он такой безнадежный? — спросила Вика тихо, и Матильда с ядовитой улыбкой на устах ответила:

— Ну, не совсем. Вы говорите по-английски лучше, чем супруга американского президента, которая родом из ваших краев…

Вика не стала указывать Матильде на то, что совсем из других, но понимала, что та намеренно подпускает шпильки.

— Однако поработать над чем есть. Я научу вас нескольким трюкам, как избегать вульгарных выражений, а также попробую улучшить вашу дикцию. Но помимо этого, нам, точнее, вам, в течение ближайших дней надо усвоить следующее…

Она раскатала на столе перед ошеломленной Викой огромный лист с разноцветными пометками. Вглядевшись, Вика в ужасе произнесла:

— С восьми утра до семи вечера? С тремя перерывами, двумя по полчаса и одному на час? Это вы серьезно?

Матильда, усмехнувшись, ответила:

— Вполне. Вообще я предложила начинать в семь и заканчивать в девять, но ее величество сочли подобный план бесчеловечным. Это из уст королевы было для меня высочайшим комплиментом!

Ага, график превращения из Золушки в принцессу, вернее, из владелицы компьютерных фирм в герцогиню, был согласован с бабулей Питера.

И та сочла его бесчеловечным. И превратила его в человечный, сбавив тут и там по часу?

«Фирма», как вспомнила Вика слова Питера, не прощала ошибок и не ведала пощады.

— Итак, — отвлек ее от размышлений голос Матильды, — начнем с донорманнского периода истории Англии. Итак, дом Кердика…

От новых знаний пухла голова. Вначале Вике пришлось познакомиться с членами королевского семейства — причем познакомиться заочно. Матильда, выложив перед ней пухлую пергаментную книгу в алом бархатном переплете, раскрыла ее, и Вика поняла, что это своего рода альбом с кратким досье на каждого из ближайших родственников бабули Питера.

Но начинался альбом не с нее, а с ее родителей, разумеется, уже покойных: короля и королевы. Король скончался еще до смерти товарища Сталина, а вот матушка ее величества, родом из шотландских дворян, сумела отпраздновать свой столетний юбилей, прежде чем отправилась вслед за супругом, пережив его на добрых полвека.

— Но ведь я прочитала уже в интернете! — заявила Вика. — И не проще ли задействовать современные технологии, например, создать банк данных, «облако», фотографии из которых вы можете в любой момент…

Гневно сверкнув глазами, Матильда заявила:

— Ее величество королева не приемлет современную технику. Она, к примеру, до сих пор пользуется пишущей машинкой. Как и я сама! Такой же альбом был у нее во времена ее молодости, и ее величество королева не желает изменять традициям.

Наверное, в девяносто два года это уже весьма проблематично.

Матильда же продолжала, листая страницы, а Вика видела мелькающие перед собой цветные фотографии отпрысков королевской фамилии Великобритании.

Спасибо, что цветные — могли бы вклеить и черно-белые.

— Ее Величество Королева, Божией милостью Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и иных своих царств и территорий Суверен, Глава Содружества, защитница веры, которая правит нами вот уже шестьдесят восемь лет. Менее чем через полтора года она будет отмечать свой железный тронный юбилей — до нее никто так долго не правил.

После торжественной паузы Матильда продолжила:

— Супруг ее величества королевы, Кристиан, герцог Дублинский, мать которого была племянницей последней русской императрицы, а отец — третьим сыном греческого короля, мать которого, в свою очередь, также была племянницей русского императора, деда последнего.

Вика, рассматривая фото бравого подтянутого старикана в красном военном мундире, ровным голосом заметила:

— Значит, и Питер в какой-то мере русский? Значит, не все так плохо и прецеденты брака с русскими в королевском семействе имеются?

Матильда парировала:

— Как вам отлично известно, все русские императоры были отпрысками немецких принцесс. Соответственно…

— Соответственно Британией правят немцы? — Вика в неподдельном ужасе схватилась за голову. — Но как же так? Ах да, ведь прямой предок ее величества королевы — курфюрст из Ганновера… И тоже немец! Значит, вами правят помесь из немцев и русских?

Поморщившись, Матильда заявила:

— Итак, не отвлекайтесь на пустяки. Это принц Уэльский, старший сын ее величества королевы и наследник престола номер один.

Принц Уэльский был семидесятилетним потрепанным лысоватым франтом с рыбьим лицом.

Одну страницу Матильда быстро перелистнула, не задерживаясь на ней, но Вика, взявшись за лист, произнесла:

— Вы кое-что пропустили…

И, перевернув страницу, указала на фотографию юной белокурой красавицы, матери Питера, погибшей двадцать лет назад «королевы сердец», принцессы Уэльской.

— Она мертва уже больше двадцати лет и никакого значения не имеет! — отчеканила Матильда, явно не жаловавшая покойную.

— Она мертва уже больше двадцати лет и все еще имеет огромное значение, — заметила Вика. — Если не для вас, не для своего бывшего супруга и даже не для ее величества королевы, то для своих сыновей. И в особенности для младшего сына.

Чуть ли не вырвав у нее из рук страницу, Матильда все же перевернула ее снова и как ни в чем не бывало продолжила, указывая на фотографию морщинистой дамы, впрочем, не лишенной определенной грации, с тяжелой жемчужной, удивительно ей не шедшей диадемой на голове.

— Сибилла, герцогиня Ротсейская, вторая супруга принца Уэльского…

Мачеха Питера и давнишняя любовница его отца — они состояли в связи еще до того, как он сочетался браком с «королевой сердец», а вот женился на ней не так давно, когда улеглись страсти по поводу кончины его первой жены и королева наконец дала согласие.

— Это его королевское высочество принц Эдуард, герцог Оксфордский, и его супруга Кэролайн, герцогиня Оксфордская, а также их прелестные дети, старшая из которых, принцесса Джорджина, унаследует рано или поздно корону Британии.

Дети, в особенности юная принцесса, были в самом деле прелестные, Эдуард — красивым малым, хоть уже и с обширной, как у отца и деда, лысиной, а Кэролайн взирала на нее с фотографии с легкой улыбкой, однако изгиб губ выдавал в ней надменную особу.

— Ее королевское высочество, королевская принцесса Мэри, единственная дочь ее величества королевы…

Дочка была очень похожа на мать, и Вика вспомнила о публикации «Дейли кроникл», вышедшей на днях: Шон Фэллоу взбудоражил всю страну вестью о том, что принцесса Мэри неизлечимо больна раком надпочечников и медленно, но верно умирает. Подкрепил он это фотографиями фотокопий больничной карты принцессы и комментариями анонимных онкологов, отводивших принцессе не больше полутора лет.

И это при самом удачном стечении обстоятельств.

Откуда «Дейли кроникл» заполучала секретные данные, известно не было, но весть о том, что популярная в народе дочка королевы умирает от рака, на какое-то время даже затмила вакханалию вокруг женитьбы Питера и Вики.

— Первый супруг королевской принцессы Мэри, полковник Робертс, и второй, вице-адмирал Эдвардс. Сын и дочь принцессы от второго брака…

Фото одутловатого, лысого, краснолицего дяди, чем-то похожего на виконта Фредди, в безукоризненном бизнес-костюме.

— Эдгар, герцог Кларенс, второй сын ее величества королевы, а также его бывшая супруга, герцогиня Кларенс, и две их дочки…

Вика вспомнила о словах Питера, что именно его королева лишила права на престол, впрочем, исключительно теоретического, за финансовый скандал.

— Наконец, Гарольд, граф Честер, третий сын ее величества королевы, а также его супруга Эмма и их двойняшки…

Двойняшки лет двенадцати, сын Филипп «Пип» и дочка Эмма, были и правда прелестные.

Заметив, как Матильда достает второй том, еще толще первого, только в синем переплете, Вика взмолилась:

— Но ведь это и есть королевская семья, кого еще вы желаете мне показать?

Раскрыв книгу, ее мучительница заявила:

— Это были потомки ее величества, здесь же отпрыски боковых линий, которые вы, естественно, должны знать. Не беспокойтесь, не все, а только самые важные. У короля, отца ее величества королевы, было, как вам, быть может, известно, три брата и одна сестра. Сестра, принцесса Алиса, скончалась молодой, через год после свадьбы со старшим сыном герцога Эксетера и через день после родов. Ни она, ни младенец не выжили…

Что же, время было такое, тридцатые годы, антибиотики еще не были открыты, так что от кончины при родах не были застрахованы ни кухарки, ни королевские дочки.

— Это Ричард, герцог Камберленд, еще один дядя ее величества, единственный из мужчин королевского семейства, достигший столетнего возраста, однако никогда не женатый и потомства также не оставивший…

Вика вычитала в интернете, что герцог Камберленд предпочитал мужчин, что и объясняло его жизнь бобылем до кончины в возрасте ста одного года, однако все это, разумеется, были слухи и сплетни.

— Наконец, другой дядя ее величества, Александр, герцог Олбани, проживший хоть и недолго, но вполне счастливо со своей супругой, дочкой маркиза Дорчестера, а также его сын и наследник, также Александр, герцог Олбани, также проживший со своей супругой, дочкой шведского графа, отдаленного родственника тамошней королевской семьи, и также, увы, не так долго, и их единственная дочь, леди Александра, трагически умершая несколько лет назад, и ее единственный сын, Джеймс…

— А за кем она была замужем? — произнесла Вика.

Матильда, перевернув одну из последних страниц, сказала:

— За правнуком нашего бывшего короля.

И еще раз перевернула страницу, а Вика заметила, что между прочими королевскими родичами и теми, о ком шла речь сейчас, находился черный лист.

— А вот старший брат отца ее величества, Джеймс, принц Уэльский, после кончины своего отца, деда ее величества королевы, взошел на престол под именем короля Джеймса Третьего. Несчастливое имя!

И, с вызовом посмотрев на Вику, Матильда требовательно спросила:

— Скажите почему!

Вспомнив уроки из истории Англии, Вика отрапортовала:

— Джеймс Первый, основатель новой королевской династии Стюартов, наследовал знаменитой королеве Елизавете, которая отрубила голову своей кузине и его матушке, Марии Шотландской. А его внук, Джеймс Второй, правивший уже после Английской революции, потерял престол через два года после того, как стал королем, потому что пытался насаждать в Англии католицизм. Что привело к так называемой Славной революции в конце семнадцатого века, смене династии и приходу после небольших пертурбаций в тысяча семьсот четырнадцатом году к власти немцев из Ганновера, потомков курфюрстины Софии, которые, по сути, правят вами до сих пор…

Удовлетворительно кивнув, Матильда поправила:

— Нами. Не вами, а нами. И вами ведь тоже, после того как вы станете британской подданной. Но, в общем и целом, усвоили неплохо.

— А если не стану? — спросила Вика, а Матильда, делая вид, что не заметила ее замечания, продолжила:

— Джеймс Третий правил еще меньше, чем Джеймс Второй, потому что связался с этой ужасной разведенной американкой, интриганкой, аферисткой и к тому же почти на семь лет старше себя, что в силу ее уже не самого юного возраста исключало возможность рождения наследника. Все это привело к кризису власти, в результате чего король Джеймс, поставленный перед выбором, сделал его в пользу своей любовницы, отказавшись от короны. Брат, занявший его место на троне, присвоил ему и его потомкам титул герцога Сандрингема.

— Что и открыло путь к престолу сначала отцу ее величества королевы, а потом и ей самой, — заметила невинным голосом Вика.

Матильда назидательно сказала:

— Дело не в том, что он влюбился в эту ужасную особу, хотя еще до Первой мировой обсуждалась реальная возможность его брачного союза с одной из дочерей вашего царя, а в том, что он пренебрег королевскими обязанностями и своим долгом перед империей!

Она снова хотела перелистнуть несколько страниц после изображения короля Джеймса, весьма импозантного, хотя и выглядевшего слабовольным, бородатого мужчины в морской форме, но Вика снова не позволила ей это сделать.

— Нет, раз изучаем второстепенных родственников, то изучаем всех. Ага, вот и она, эта ужасная американка!

Жена бывшего короля была женщиной эффектной, но по виду явно стервозной. И ничуточки не красивой.

— Ага, первая герцогиня Сандрингем. А это что за прелестный ангелочек! Ах, это ведь дочка герцога, то есть бывшего короля, и герцогини. То есть она, несмотря на свой преклонный возраст, все же сумела забеременеть, выносить ребенка и родить?

На самом деле герцогине на момент рождения дочки было всего года на три-четыре больше, чем ей самой сейчас.

— Получается, — протянула Вика, — что именно эта девочка, кузина ее величества, а вовсе не ее величество, должна была бы стать королевой? Герцог Сандрингем умер в начале семидесятых, так что с тех пор Британией должна была бы править именно она, а не ее кузина, нынешняя королева!

Матильда, перелистнув страницу, заявила:

— Чтобы предотвратить подобную коллизию, король Джеймс перед отречением от престола отказался за себя и всех своих прямых потомков от претензий на корону Британии.

Вика протянула:

— Думается, добровольно?

Сверкнув глазами, Матильда заявила:

— На что вы намекаете? Престол перешел ко второму брату и его потомкам, и несмотря на то, что потомки короля Джеймса здравствуют до сих пор, прав на престол у них нет и быть не может. И вообще, ее величество в добрых отношениях со своей кузиной, дочерью короля Джеймса и этой американки. Она даже именным декретом позволила перенять ей после смерти отца титул герцогини Сандрингема, хотя за отсутствием наследника мужского пола этот герцогский род должен был бы прерваться на своем первом представителе.

— Может, в ее величестве заговорило чувство вины перед кузиной, у которой она украла трон? — спросила Вика.

— Не смейте говорить такие вещи! — вскричала Матильда.

Потом, осознав, что накричала на будущую супругу внука королевы, с крайне кислым и донельзя чопорным видом принесла витиеватые извинения и сказала:

— Герцогиня Сандрингем здравствует до сих пор, и ее величество королева время от времени удостаивает кузину чести посещать их в мрачном дворце, построенном, что весьма символично, при Джеймсе Первом, в лондонском районе Ричмонд-апон-Темс. Однако считается, что некий злой рок преследует потомков короля Джеймса, словно в наказание за его предательство по отношению к короне. Сын герцогини, Джеймс, погиб молодым, утонув во время парусной регаты, оставив супругу на восьмом месяце беременности. Весть о кончине мужа привела к преждевременным родам, из-за большой кровопотери удалось спасти только ребенка, но не его мать. Достопочтенный Джеймс Сандрингем, единственный отпрыск герцогини Сандрингем и — по милости ее величества королевы — наследник ее титула, названный в честь отца и деда, сочетался, в свою очередь, с уже упомянутой леди Александрой, своей отдаленной родственницей, в браке с которой у них и родился сын, которого они назвали…

Вика опередила ее:

— Разрешите выдвинуть гипотезу? Они назвали его Джеймсом, ведь так? В честь прадеда, бывшего короля, дяди ее величества королевы.

Матильда, закрыв книгу, в удовлетворении посмотрела на девушку и произнесла:

— Из вас выйдет толк. Раз вы сумели основать и более-менее успешно руководить пятью фирмами, то у вас имеются мозги.

Вика перевела дух после огромного количества информации и произнесла:

— Ну почему же более-менее?

Матильда вроде бы оказалась не такой уж и мерзкой. Но едва Вика подумала это, как ее мучительница сказала:

— Если это так, то докажите мне наличие у вас мозгов и перечислите всех родственников ее величества королевы, о которых я вам только что поведала, по именам и с титулами. Прямо сейчас!

И со сладкой улыбкой садиста посмотрела на свою ученицу.

Рухнув в постель, Вика закрыла глаза, чувствуя, что ее неудержимо влечет в сон. Неужели этот кошмар, длившийся в самом деле с восьми утра до семи вечера, наконец закончился?

Она услышала тихие шаги и ощутила на губах терпкий поцелуй. Это был Питер, приехавший вечером, уже после отбытия мучительницы Матильды и ее черного кофра.

Обнимая его, Вика простонала:

— Никогда бы не подумала, что я такая идиотка. Вообще-то была до сегодняшнего дня уверена, что это не так. А все эти Кларенсы, Олбани и Честеры с женами, отпрысками и титулами. Это какой-то кромешный…

Питер снова поцеловал ее, потом сказал:

— Ужас! Да, это ужас, но это и есть работники нашей «фирмы». Своих работников ведь ты тоже знала и по именам, причем не только их, но и их жен и детей, ведь так?

Вике пришлось признаться, что это так.

— Вот видишь, наша «фирма» ничем не отличается от твоих.

— А подарить вашу фирму кому-то нельзя? — усмехнулась Вика.

А Питер нырнул к ней в кровать.

Виделись они после объявления их помолвки редко, ей так не хватало его. И, что самое удивительное, они до сих пор не занимались любовью.

Потому что все время кто-то был рядом. Кто-то толокся около них. Кто-то охранял. Вдалбливал знания. Отгораживал от журналистов.

С ними всегда был кто-то, а жили они в разных местах, вернее, были вынуждены жить: Питер — в Лондоне, в Кенсингтонском дворце, а она, до их свадьбы, в этом коттедже, превращаясь в считаные недели и дни из Золушки в принцессу. Вернее, из владелицы пяти компьютерных фирм в герцогиню.

Вика ощутила горячее дыхание Питера, а его крепкие руки заскользили по ее телу.

— Матильда сильно зверствовала? — спросил он, и Вика, вдруг ощущая острое желание, которое прогнало разом всю сонливость, ответила, поворачиваясь к любимому лицом:

— Так себе. Сдает, старушка, позиции…

Питер наклонился и поцеловал сосок Вики, от чего по телу девушки прошла дрожь.

— Вся в свою мамашу, которая до сих пор правая рука бабули и в свое время стращала Эдди и меня.

Вика, содрогаясь от волны удовольствия, накатившей на нее, прошептала, притягивая к себе голову Пита и страстно целуя своего принца:

— Давай забудем хотя бы на миг о Матильде. О вашей «фирме». И даже о твоей бабуле…

Питер, нависая над Викой, произнес:

— Викки, я так тебя люблю… Я так хочу тебя… Я примчался из Лондона, потому что не вынесу ни минуты без тебя, и мне плевать, что скажет «фирма», что скажет бабуля…

Он стал покрывать ее шею поцелуями, а Вика вдруг расхохоталась. Ошеломленный, молодой человек на мгновение замер:

— Почему ты смеешься? Что-то случилось?

Вика же, поднимая свое лицо к лицу Питера и увлекая молодого человека обратно на кровать, в омут наслаждений, о которых они оба мечтали уже давно, произнесла:

— Представила себе, что Матильда не уехала, а спряталась под кроватью по приказанию твоей бабули, желающей, чтобы мы чтили традиции и не делали глупостей, не являясь мужем и женой…

Всю последующую долгую июньскую ночь они занимались тем, что только и делали глупости, одна волшебнее другой.

При этом ни разу более не вспомнили ни о «фирме», ни о Матильде. Ни даже о порфироносной бабуле!

Шлюха, судя по прическе и макияжу, явно косила под герцогиню Кэролайн, супругу принца Эдуарда, а по выговору (видимо, румынка или болгарка) — под эту новоявленную невесту принца Джоки, русскую девицу, которую после объявления о помолвке «фирма» прятала от репортеров.

Поэтому, занимаясь с ней в грязной маленькой комнатушке жестким сексом, Шону Фэллоу доставляло небывалое удовольствие представлять себе, что он имеет сразу двух герцогинь, спутниц жизни принцев.

Наконец, завершив свое нехитрое дело и застегиваясь, он вынул из кармана смятые фунтовые банкноты с портретом бабули этих самых принцев и, швырнув их на мятую, всю в разводах простыню, заявил:

— Смени имидж, детка, в принцессы ты все равно уже не пробьешься. А так ты только выглядишь как жалкая дешевая восточноевропейская проститутка.

И, взглянув на голую девушку, жадно подхватившую деньги и старательно их пересчитывавшую, злобно добавил:

— Упс, как же я мог упустить из виду, что ты, детка, уже являешься таковой!

И разразился оглушительным мерзким хохотом. Джентльменом Шон Фэллоу никогда не был, однако в отличие от всех этих мерзавцев с титулами никогда и не претендовал на роль джентльмена.

Ему было достаточно являться — после его публикации о связи принца Джоки с «этой русской», а также публикации о смертельном диагнозе принцессы Мэри — самым знаменитым репортером Британии.

Ну, на данный момент и самым высокооплачиваемым.

Девица, откинув длинные темные пряди с сального лица, произнесла:

— Тут мало. Только половина. Я же сказала: сто фунтов!

Фэллоу, который не отказал себе в удовольствии надуть неопытную работницу индустрии любви в Сохо, бросив ей, как нищенке, в самом деле пятьдесят фунтов вместо ста, с издевкой произнес:

— Что-что ты сказала, детка? У тебя такой ужасный акцент, что ничего не разберешь. Прямо как у будущей супруги принца Джоки!

Проститутка, выкрикивая что-то на своем родном языке, явно нелицеприятное в отношении жадного и циничного репортера, бросилась на него с кулаками, однако Шон, перехватив ее тонкие запястья, выкрутил их и, нависнув над скрючившейся от боли несчастной особой, рыкнул ей в лицо:

— Учти, ты большего не стоишь! Как и та королевская подстилка, на которую ты стараешься походить. А сейчас я уйду, и ты не будешь наводить шороха и заткнешься. Потому что если поднимешь бучу, то я сдам тебя на руки своим знакомым ребятам-албанцам, которые у вас всем заправляют. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю?

Несчастная, на глазах которой выступили слезы, со стоном кивнула, а Шон, оттолкнув ее так, что девушка ударилась о кровать, сгреб пятьдесят фунтов, которые только что ей дал, и, запихнув в карман, насвистывая, вышел из комнаты дешевого отеля «на час».

Настроение у Фэллоу было отличное, чего нельзя было сказать о погоде. Лето в Британии, похоже, обещало быть промозглым, и более всего он желал, чтобы во время предстоящего бракосочетания принца Джоки со своей русской разразился тайфун вкупе с падением астероида.

Направляясь по улице, запруженной туристами и искателями острых ощущений и запретных наслаждений, Фэллоу раздумывал о том, что все складывалось для него великолепно. Он сумел подгадать так, чтобы эйфория, возникшая после появления информации о связи принца Джоки с той русской, перешедшая в медиаистерию, которая была только на руку королевской семье, сменилась шоком, когда стало известно о смертельном заболевании принцессы Мэри.

Пусть королевская дочурка сдохнет от рака, как умерла много лет назад его мать, и пусть все знают, что она медленно умирает и что помочь ей уже невозможно.

Фэллоу так и не сумел выяснить, кто же был этот таинственный «Друг из Дворца», приславший ему копии врачебных записей, касающихся онкологического заболевания единственной дочки старой перечницы-королевы. В любом случае этот человек, о котором не было известно, мужчина это или женщина или вообще целая группа лиц, имел доступ к секретам королевского семейства, причем секретам не мнимым, а реальным, и имел на восседавшее на троне семейство большой-пребольшой зуб.

Просто гигантский.

Фэллоу знал, что шел на определенный риск, публикуя историю болезни принцессы, в особенности если бы выяснилось, что все это фейк, однако Букингемский дворец, взявший долгую паузу, в итоге подтвердил факт заболевания королевской дочурки, правда, ничего не заявив по поводу прогнозируемой динамики протекания болезни.

И это было прямым подтверждением того, что дочурка королевы помирала, и Шон по этому поводу напился до чертиков. Покойся с миром, королевская принцесса Мэри, черти в аду уже ждут тебя около побулькивающего золотого котла с королевским вензелем и надписью Princess Royal[1].

И все же ему было интересно знать, кто же являлся этим таинственным — и столь информированным — «Другом из Дворца». На подозрении у Шона было несколько десятков человек, в основном челядь королевской резиденции, в особенности челядь бывшая, покинувшая свое место со скандалом, однако он нутром чуял, что в этом деле информант был птицей совершенно иного полета.

А что, если это один из «фирмы»?

Впрочем, какая разница, кто это: для Шона важно, что он сумел нанести чувствительный удар по королевскому семейству, вытащив на обозрение публики то, что королева и ее больная дочурка явно хотели утаить от своих подданных, на чьи деньги, собственно, и жили и даже лечились от рака.

Судя по документам, лечились безуспешно.

Шон не был против, чтобы «Друг из Дворца» снова прислал ему тщательно утаиваемые смрадные тайны и интимные секреты королевского семейства, но уже в течение многих недель информатор не объявлялся.

Неужели это была одиночная акция, направленная против королевской дочурки? Или, быть может, ренегат потерял доступ к секретам, был разоблачен или даже ликвидирован?

Королевское семейство, убивавшее людей, например, его отца, было и на такое способно. Не он ли сам запустил в оборот когда-то сплетню о том, что «принцесса сердец», которую Шон ненавидел больше всех, не погибла в случайной катастрофе, а стала жертвой тщательно спланированной акции убийства, осуществленной МИ-6 по заданию ее величества королевы, желавшей избавиться от нелюбимой бывшей невестки, к тому же грозившей выйти замуж за своего тогдашнего любовника-мусульманина или, что еще хуже, все еще обладая титулом принцессы Уэльской и являясь матерью наследника престола номер два, родить от любовника смугленького ребеночка, сводного братца будущего короля Британии.

Изобрел он этот бред под пьяную лавочку (как же иначе-то!) и сам был ошарашен, когда версия пошла гулять не только по Англии, но и по всему миру.

И еще больше он был озадачен тем, что этой пьяной ерунде поверили — и верили до сих пор.

Шон, завернув в один паб, а потом еще в два, приполз домой, набравшись под завязку, и, пройдя к себе в квартирку, задел что-то ногой и грохнулся на пол, сильно ушибив лодыжку.

Чертыхаясь, он включил свет и увидел, что споткнулся о большой конверт из плотной темно-желтой бумаги с гербом.

Сердце его забилось от радости, хмель моментально выветрился из головы. Забыв о ноющей лодыжке, Шон подхватил конверт и ринулся в закуток, служивший складом пустых бутылок и одновременно его гардеробной, где с недавних времен висел им собственноручно изготовленный плакат с физиономиями всех членов королевского семейства.

Лицо принцессы Мэри было перечеркнуто жирным красным косым крестом, а глаза выжжены сигаретой. То же самое он сделал и со вторым сынком королевы герцогом Кларенсом, причастность которого к фаянсовому скандалу вскрыл несколько лет назад. Он хоть и продолжал жить, однако репутация его была разрушена до основания, причем раз и навсегда.

Дрожащими (не столько из-за количества принятого им вовнутрь спиртного, сколько из-за волнения) руками вскрыв конверт, Шон извлек из послания уже знакомый лист дорогущей бумаги, покрытой витиеватыми буквами допотопной пишущей машинки.

«Дражайший сэр! Смею с запозданием, которое, как я искренне надеюсь, Вы простите мне, поздравить Вас с полным успехом Вашей сенсационной публикации о тяжелом заболевании ее королевского высочества, королевской принцессы Мэри, спешу предоставить Вашему высокочтимому вниманию некоторые новые сведения, касающиеся еще одного отпрыска Ее Королевского Величества, да продли Господь дни ее пребывания на троне Британии, а именно секретные и никому, кроме Ее Королевского Величества, а также напрямую замешанных лиц, не известные факты относительно младшего сына Ее Королевского Величества, принца Гарольда, графа Честера, его супруги, графини Честер, а в особенности прелестных отпрысков-двойняшек, Филиппа «Пипа» и Эммы…»

Внимательно изучив присланные «Другом из Дворца» копии документов, Шон Фэллоу, хохотнув, сплясал прямо на полу своей грязной квартирки жигу или нечто, что считал таковой, мерзко выругался и, взяв красный фломастер, торчавший из кружки, изображавшей ее величество королеву, восседавшую в мантии и короне на унитазе, перечеркнул фотографию графа Честера, прикрепленную к плакату.

— Что же, дружочек, когда об этом станет известно, то тебе мало не покажется. Ни тебе, ни твоей шлюшке-графине, ни твоим прелестнейшим детишкам, которые, конечно, милые и все такое, но которых я, явственно, не пощажу, потому как они члены вашей «фирмы».

Нет, не «фирмы», а мафии. Самой настоящей королевской мафии, которую возглавляет старая грымза в короне Британской империи, покрывающая преступные и явно неджентльменские деяния своих отпрысков.

Почесав кадык, Шон задумался над тем, что после проверки сведений — иначе нельзя, уж слишком невероятная была информация, которую ему предоставил «Друг из Дворца», — он обнародует все на страницах «Дейли кроникл».

Только вот когда?

Надо было выбрать подходящий момент, такой, чтобы сорвать очередное медийное событие королевской «мафии». Но какое?

Долго размышлять не пришлось. Его взгляд упал на свежий выпуск «Дейли кроникл», который, скомканный, лежал на стуле.

«Эксклюзив! Принц Джоки и его русская невеста выступят на следующей неделе по Би-би-си и дадут обширное интервью. Правда ли, что избранница принца уже беременна?»

— Рада с тобой познакомиться, Виктория! — пропела тонкая высокая молодая женщина с темными волосами и лучистыми карими глазами, облаченная в платье ультрамодного в этом сезоне (точнее, ею самой введенного в моду) цвета желтого школьного автобуса, впрочем, старомодного покроя, которое, однако, очень ей шло и не скрывало ее беременности.

Конечно, герцогиня Кэролайн Оксфордская, супруга старшего брата Питера, была на протяжении последних десяти, если не больше, лет иконой стиля и объектом для подражания для миллионов женщин по всему миру.

Но только не для Вики.

Что, однако, вовсе не означало, что она не волновалась перед знакомством с братом Питера, а также с женой его брата, Кэролайн.

Той самой, которую Ирина называла гордячкой и карьеристкой, желавшей только одного: выйти за наследника престола и в один прекрасный день сделаться королевой Британии.

На руке Кэролайн блеснуло кольцо с крупным квадратным сапфиром в обрамлении мелких бриллиантов: некогда оно принадлежало «королеве сердец», матери обоих принцев, по завещанию отошло старшему брату, который преподнес его своей нареченной в день помолвки.

Питер же преподнес Вике тонкое золотое колечко с блекло-розовой жемчужиной — оно некогда принадлежало королеве Виктории, ее тезке, было, разумеется, далеко не такое ценное, как сапфировый перстень с бриллиантами, и далеко не такое эффектное, однако Вика, к украшениям равнодушная, сразу влюбилась в колечко: это было как раз то, что она и хотела!

И Питер, зная о ее предпочтениях и вкусах, остановил свой выбор на совершенно правильном подарке на помолвку.

Ну, или, в их случае, после нее.

— Ах, это тебе преподнес наш Пит? — произнесла добрым голосом Кэролайн, уставившись на кольцо Вики. — Какая прелесть, прямо игрушечное! Безусловный раритет! И такое старинное…

Вика поняла, что, якобы нахваливая подарок Питера, Кэролайн более чем ясно сообщила ей, что считает кольцо дешевым, дурацким и старомодным.

Наверное, оно так и было, но дело ведь не в количестве каратов, а в силе любви.

Интересно, а своего Эдди Кэролайн любила?

— Привет, Викки! — раздался голос Эдди, который пожал девушке руку, затем на мгновение прижал к груди, что, как заметила краем глаза Вика, явно не понравилось Кэролайн, на мгновение — всего на мгновение! — нахмурившей тонкие брови.

— Значит, ты и есть та русская красавица, которая укротила нашего строптивца и прожигателя жизни? — продолжил наследник британского престола. — Ну что, братец, перестаешь теперь прикалываться надо мной по поводу моего животика, образовавшегося после свадьбы, и моей плеши, которую проела мне супруга? Кстати, Викки, скажи, ведь у него тоже на темечке волосы редеют?

Братья, как знала Вика, были очень близки, смерть матери сплотила их, и хоть они постоянно и подшучивали друг над другом, но делали это с нежностью и незлобно.

Эдуард принял Вику сердечно, как, впрочем, и его супруга Кэролайн. Но в сердечность Эдди Вика верила, а вот в отношении его супруги она была уверена, что по какой-то причине не нравится ей.

Очень не нравится.

Однако Кэролайн, идеальная герцогиня, превосходная хозяйка и образцовая мать двоих детей, беременная в данный момент третьим, отлично играла роль, которую от нее все ожидали и которую требовали приличия.

Но Вика замечала недобрые взгляды, которые время от времени, считая, что за ней не наблюдают, бросала на нее красавица Кэролайн, а также скрытые шпильки, которые, обращаясь к ней, герцогиня Оксфордская постоянно подпускала:

— Ах, твой английский просто бесподобен, Викки! Даже почти и не заметно, что ты родом из Восточной Европы, в отличие от этих ужасных жен олигархов, которые оккупировали в последние годы наш бедный Лондон и не в состоянии связать по-английски двух слов. Но ты ведь не такая, Викки, совсем не такая! Ты ведь разрешишь мне называть тебя так? Мы ведь теперь одна большая дружная семья. А меня ты можешь звать просто Каро!

Вика, принимая чашку с жиденьким чаем, который разлила Кэролайн, сама пившая минералку из хрустального бокала с золотым гербом, ссылаясь на свою беременность (а по непроверенным слухам, следившая за каждой калорией, попадавшей в ее организм), ответила:

— А я думала, что вы «фирма»!

Звонко рассмеявшись, Кэролайн, вдруг обернувшись, резко проговорила, обращаясь к маленькой, лет четырех, девочке, облаченной в бархатное платьице, влетевшей в комнату в Кенсингтонском дворце, где и имел место чинный файф-о-клок, и выронившей на пол большой сверкающий шарик, из которого выкатилась масса других, разноцветных, поменьше.

— Джорджина Генриетта Александра Мария Виктория Аделаида Елизавета! У нас гости! А если у нас гости, то ты должна вести себя как будущая королева Британии, а не как глупая шкодливая девчонка из буржуазных предместий. Собери игрушки, приведи себя в порядок и приди познакомиться с твоей будущей тетей!

А затем, сладко улыбаясь, Кэролайн повернулась к Вике и, берясь за бокал с минералкой, сказала:

— Для детей самое важное — воспитание. В особенности для будущей королевы.

Кажется, как уяснила для себя Вика, молодая женщина, чей отец был пилотом, а мать — дочкой аптекаря, сделавшие потом издательский бизнес с многомиллионным оборотом, являлась неисправимым снобом.

А также женой будущего короля и матерью будущей королевы.

Вика была крайне рада, что святое место было уже давно не пусто и что ни ей самой, ни ее детям, которые у нее с Питом, безусловно, появятся, не грозила участь занять престол Британии.

Хватало вполне и того, что она была женой принца и будущей герцогиней.

— Отлично, милая моя! — пропела Кэролайн, когда девочка, снова войдя в гостиную, медленно приблизилась к ним. — А теперь поздоровайся так, как тебя учили!

Наблюдая за тем, как четырехлетняя Джорджина, а затем и ее трехлетний братик, словно крошечные роботы, выполняют вложенную в них матерью программу церемоний, Вика дала себе слово, что ее дети будут носиться по дому, раскидывать и ломать что пожелают и никогда — никогда! — не станут бояться ее.

А то, что и дочка, будущая королева Британии, и сын, будущий герцог, а кто знает, может, и король, если его старшая сестра по каким-то причинам не взойдет на трон, боялись своей матери, было понятно по их заученным движениям, слишком гладким взрослым фразам и скованному поведению.

А также взглядам, которые они бросали на попивавшую свою минералку из бокала с гербом мамочку.

Произнеся дежурные фразы, дети обняли мать, которая похвалила их, не забыв, однако, указать на промахи в их поведении, и были уведены прочь безмолвной гувернанткой.

— Ты рада, что станешь матерью в третий раз? — спросила Вика Кэролайн, и та, вскинув брови, сделала вид, что не поняла вопроса — или в самом деле не поняла.

— Викки, это моя святая обязанность! Ведь моя дочка, ну, или в крайнем случае мой сын, или другой сын, — она сложила руки на животе, — воссядет на трон Британии. Ее величество королева очень рада, что я стану матерью в третий раз!

Вика потупила взор. Она читала, что Кэролайн жутко страдала от токсикоза в первую треть беременности и что каждая беременность была для нее сущей мукой. Однако, родив двух детей, «наследницу» и «запасного», она забеременела и в третий раз.

Вполне вероятно, потому что и сама, и ее муж хотели во что бы то ни стало иметь третьего ребенка и были готовы к связанным с этим проблемам герцогини Оксфордской во время беременности.

Но, по слухам, Кэролайн, стремившаяся к совершенству во всем, хотела, как и бабушка ее мужа, ее величество королева, родить четырех и тем самым сравняться с этим своим эталоном, восседавшим на троне.

И переплюнуть мертвую свекровь, «королеву сердец», подарившую своему мужу «только» двоих отпрысков.

— Ах, Викки, как я рада, что обрела, точнее, скоро обрету, в твоем лице сноху и близкую подругу. Однако разреши дать тебе совет: если ты сидишь на низком канапе, как сейчас, то лучше держать ноги элегантно скрещенными вот так…

Когда Пит отвозил Вику вечером в тайный коттедж королевского семейства, то спросил:

— Ну как тебе мой братец и его семейство? Правда, они все такие очаровательные?

— Еще какие! — ответила Вика, сделав для себя вывод, что Эдди ей понравился, дети просто прелесть, а вот Кэролайн, будущая королева Британии, двуличная, неприятная особа.

Ирина, как ни парадоксально, была в этом совершенно права. Наверное, общаговское чутье британской виконтессы…

Но Питу она об этом, конечно же, не сказала: в конце концов, каждая жена — или невеста — имела право на небольшие секреты от мужа или жениха.

С учетом не самых радужных результатов знакомства с Эдуардом и особенно с Кэролайн Вика чувствовала напряженность перед поездкой в выходные, последовавшие за первым визитом, в Кларенс-хаус, резиденцию отца Пита, принца Уэльского, и его второй супруги, герцогини Сибиллы.

Вика боялась, что Сибилла, давнишняя любовница принца Уэльского, окажется еще хуже, чем Кэролайн, — и что тогда? С нее было уже достаточно, что она не испытывала симпатии к Сибилле и понимала, что со временем это чувство отнюдь не рассеется, а только усилится.

А если она возненавидит еще и мачеху Пита, по мнению многих, змею подколодную, вечную соперницу «королевы сердец», то как потом годами, а то и десятилетиями общаться с людьми, которые ей несимпатичны?

По дороге в Кларенс-хаус Пит сказал:

— Сибилла для многих своего рода монстр, разлучница, которая всегда стояла между моим отцом и мамой. И, наверное, это правда. Но это вина бабули, что она не дала тогда согласия на союз отца и Сибиллы, потому что, когда отец с ней познакомился, Сибилла была уже замужем. А с учетом истории с королем Джеймсом, ради женитьбы на разведенной американке отказавшимся от престола, бабуля была категорически против. И подыскала ему юную девственницу аристократических кровей, мою маму. Но Сибилла — хороший человек, с отличным чувством юмора. И Эдди, и я ценим ее и рады, что она наконец смогла дать отцу то, чего ему не хватало в браке с мамой: любовь.

Принц Уэльский, невысокий пожилой человек в щегольском костюме, с вялым рукопожатием и мечтательным взором, приветствовал Вику, совсем не по-королевски провозгласив:

— Дорогая моя, можете звать меня Микки. Да, не удивляйтесь, весь мир знает меня под совершенно иным именем, однако Майкл — последнее из моих семи имен, данное мне потому, что крестил меня архиепископ Кентерберийский, звавшийся именно так, в честь которого я и получил свое последнее имя, и, что самое занятное, в семье называют меня именно так!

— На «фирме», — произнесла с улыбкой Вика, сразу чувствуя симпатию к этому явно чудаковатому, однако добродушному человеку. И после короткой паузы добавила: — Микки…

— Не на «фирме», а в мафии! — раздался громоподобный голос, и широким шагом к ней подошла высоченная дама в ужасно не шедшем ей зеленом, лаймового колера одеянии, герцогиня Сибилла. — Это, моя дорогая девочка, сущая мафия, только во главе ее стоит не крестный отец, а крестная мать! — И, выразительно посмотрев на супруга, добавила: — Твоя мать, мой мальчик!

Сибилла оглушительно расхохоталась.

— Ах, милая моя, пройдемте в сад, наконец-то погода стала более-менее летней, — даже не проводив ее в апартаменты, сказал принц Уэльский, увлекая куда-то в сторону оранжерей.

От Пита Вика знала, что ее отец помешан на садоводстве, все свободное время возится в земле и как-то заявил на дипломатическом приеме, отведав превосходного овощного рагу, что предпочел бы стать кабачком, только что им самим съеденным, чем королем Британии.

— Как забавно, дорогая моя, — продолжал вещать принц Уэльский, явно к ней благоволивший и даже взявший под руку, — вы — Викки, а я — Микки! А знаете ли вы, дорогая моя, что моя прапрабабка королева Виктория строго воспретила, чтобы в Британии имелась когда-либо еще одна королева с таким же, как и у нее самой, именем? Она была несносной особой с замашками домашнего тирана, в особенности последние сорок лет своей жизни, после кончины горячо любимого супруга. Так что, если вы взойдете на трон Британии, дорогая моя, вам придется изменить имя…

Следовавшая за ними Сибилла, размахивавшая большим зонтиком, который по причине солнечной погоды ей вовсе не требовался, но использовался ею в качестве своего рода орудия, при помощи которого она давила слизней, безапелляционно заявила:

— Мальчик мой, этого никогда не случится, она никогда не станет королевой, потому что после кончины твоей матушки оной стану сначала я, потом — Кэролайн, а затем — Джорджина! А она — супруга твоего второго сына!

Вздохнув, принц Уэльский произнес:

— Ах, Сибби, ты такая прямолинейная! Мне это известно, однако в жизни всякое случиться может. Поэтому вам, если что, придется взять свое второе имя в качестве официального — Виктория ведь на самом деле звалась Александриной Викторией, в честь вашего императора Александра, внука великой Екатерины и победителя Наполеона, однако ужасно не любила свое первое имя и, когда взошла на престол, взяла себе в качестве тронного второе…

— У русских нет вторых имен! — снова влезла в разговор герцогиня.

Принц Уэльский кивнул:

— Мне это тоже известно, Сибби, но ведь у вас есть эти отчества, не так ли? Так почему бы из отчества не сделать имя? Александровна — значит, к примеру, Александра. Ивановна — Ивонна. Георгиевна — Георгина, то есть, как моя внучка, Джорджина…

— А если Николаевна, то, выходит, Николаина? Или Владимира? Или даже Анатолина! — заявила ехидно герцогиня. — Мальчик мой, я не сильна в русских именах, но сдается мне, что такого попросту не существует!

Микки, снова вздохнув (похоже, он любил вздыхать, будучи вынужденным частенько признать правоту своей прямолинейной супруги, что, однако, не означало, что она его поучает: Вика не сомневалась, что эта пожилая чета в самом деле безумно любит друг друга и наслаждается каждым мгновением, проведенным вместе), обратился к девушке:

— Моя дорогая девочка, этот вопрос проявит мои основательные прорехи знаний в вашей биографии, однако ж все-таки: как зовут вашего отца? Быть может, мы сможем в случае необходимости переделать его имя в ваше?

Чувствуя, что и Микки, и Сибби ей по душе и что она с ними на одной волне, Вика ответила, лукаво посмотрев на шествовавшего рядом Пита, быстро ей подмигнувшего:

— Микки, моего отца зовут Виктором, и в России я звалась Викторией Викторовной, так что, увы, если мне и придется стать королевой, что, как верно заметила Сибби, никогда не случится, то придется нарушить завет королевы Виктории и стать второй королевой Британии с подобным именем. Утешением может служить, что я в любом случае стану королевой не правящей, а супругой короля и выбирать тронное имя мне не придется. Не так ли, ваше величество?

И, взяв Пита под руку, Вика почувствовала себя легко и свободно — впервые за последние недели.

По пути обратно Вика, припомнив тему их дурашливого с Микки разговора и положив голову на плечо Пита, спросила:

— А вот если тебе все же придется стать королем Британии…

Пит прервал ее:

— Извини, но это столь же невероятно, как и то, что ты станешь королевой! Для этого, помимо бабули, которой девяноста два, должен умереть мой отец, которому в прошлом году исполнилось семьдесят, а также мой старший брат и его трое или, кто знает, больше детей! Неужели ты всерьез желаешь нам семейную эпидемию или разборки в королевской «мафии» по сицилийскому образцу?

Вика, поцеловав Пита в ухо, продолжила:

— Не юли, мальчик мой. И позволь мне завершить вопрос. Так вот, если ты все же станешь королем, то какое тронное имя возьмешь из своих пяти, Джон Эдмунд Кристиан Роберт Питер?

Пит, усмехнувшись, погладил бороду.

— Для всех я Джон, но это имя для меня пустой звук. В истории Британии был только один король Джон, наследник своего старшего брата Ричарда Львиное Сердце. И в историю он вошел под прозвищем…

Он посмотрел на Вику, и та быстро ответила, благо что уроки Матильды не прошли даром:

— Джон, то есть Иоанн Безземельный, потому что с ним в Англии едва не закончилась королевская власть.

Пит, продолжая поглаживать бороду, продолжил:

— Поэтому называться Джоном Вторым в Британии равносильно тому, как у вас в России, в случае восстановления монархии, стать Николаем Третьим или Павлом Вторым, то есть принять наследие крайне непопулярного царя.

— Тогда Эдмунд Второй?

— Гм, тоже нет. Англосакский король Эдмунд Великолепный был убит, так что брать его имя не с руки, да и этого никто больше тысячи лет уж не делал…

— Тогда Кристиан, мальчик мой? В Дании королей с таким именем было аж десять, но в Британии — ни единого. Да нет, какой ты Кристиан, это же имя твоего деда! Роберт? В Англии таких королей не было, зато бывали в Шотландии, а с учетом того, что Шотландия намерена отколоться от Соединенного Королевства, выбор такого тронного имени может быть воспринят или как знак единения нации, или, наоборот, безумная провокация. Значит, тогда Питер, мальчик мой?

И, потрепав его по зардевшемуся уху, добавила:

— Петр Первый Великобританский? Петр Первый в России — имя знаковое. И те, кто его боготворит, и те, кто ненавидит этого императора, едины в том, что он изменил ход истории России. Значит ли это, что и ты изменишь ход истории Британии? Вернешь ее в Европейский союз? Провозгласишь республику? Отменишь религию? Введешь многоженство?

Питер, уши которого горели, как два рубина в королевской короне, буркнул:

— Общение с Микки и Сибби явно вывело тебя из равновесия, девочка моя. Мне жаль тебя разочаровывать, но ты не станешь королевой, ибо я не стану королем. И давай мы закроем эту тему раз и навсегда!

И все же Вика знала: самая важная встреча еще впереди. Через две недели должна была состояться запись интервью на Би-би-си, которое в тот же вечер планировали выпустить в эфир. Во время этого интервью невеста принца Джоки должна была впервые быть показана народу Британии, а также оглашена дата их свадьбы.

Все королевские или герцогские свадьбы последних десятилетий имели место в конце весны или летом. Вика знала, что на Пита оказывалось большое давление со стороны аппарата Букингемского дворца, чтобы последовать этой традиции и также сочетаться узами Гименея летом.

Но так как лето уже было в полном разгаре, это могло означать только одно: им требовалось ждать не меньше года, на что Питер не был согласен.

Вике было по большому счету все равно, однако Пит объяснил ей истинную подоплеку подобного временного интервала:

— Официально придворные крысы, которые заняты подготовкой нашей с тобой свадьбы, ведь сами мы подготавливать ее ни в коем случае права не имеем, ссылаются на то, что так быстро не подготовить и в этом году не успеть. На традицию последних десятилетий, а также на то, что свадьба летом позволит устроить красочное шоу для народа на улице, что необходимо для поддержания престижа монархии и послужит очередной темой для бульварной прессы, отвлекающей подданных от проблем в политике и экономике, которых у нас сейчас выше крыши.

— Но ты этому объяснению, вполне логичному, не веришь? — спросила Вика и тронула Пита за руку.

Молодой человек гневно заметил:

— Они играют на время, считая, что за год мы с тобой успеем расстаться и в итоге никакой свадьбы не будет. Еще бы, ты ведь «не из той страны»! Увы, для многих этих консервативных чопорных снобов все, кто не из Англии, «не из той страны». Думаешь, если бы ты была француженкой, бразильянкой, вьетнамкой или, не дай бог, немкой, они были бы в восторге? Для некоторых даже если бы ты была из Шотландии, то была бы «не из той страны». А ты русская!

Положив свою ладонь поверх ладони Пита и пропустив свои пальцы сквозь его, Вика произнесла:

— Но ведь народу нужны зрелища, а какие зрелища, скажем, в декабре или феврале при отвратительной погоде? Значит, придется ждать до следующего лета. Мы ведь не расстанемся, не так ли?

Питер, поцеловав Вику, сказал:

— Конечно, нет! Понимаешь, мы могли бы жить и без свадьбы, потому что все это пустые формальности, но ведь «фирма» не позволит…

— «Мафия», — поправила его Вика. — Однако наверняка аппаратчики Букингемского дворца уже сумели внушить твоей бабуле мысль о том, что свадьба должна быть летом, и никак иначе…

Питер, усмехнувшись, привлек к себе Вику и ответил:

— Не сомневаюсь в этом ни секунды. Однако я знаю, как нам добиться того, чтобы свадьба состоялась в этом году. И пусть приложат усилия, чтобы все успеть до двадцать третьего ноября!

Вика вопросительно посмотрела на Пита.

— Это день нашей свадьбы? Но почему именно он?

Питер, целуя ее, заметил:

— Потому что крыть всем этим наветчикам, если мы выберем именно этот день, будет нечем, ибо в этот же день, еще до всех этих весенне-летних традиций, всего через несколько лет после окончания Второй мировой состоялась другая королевская свадьба: моих бабули и дедули!

Да, Вика боялась, и даже Матильда, судя по всему, побаивалась предстоящего рандеву своей подопечной с бабулей Пита, ее величеством королевой.

— Запомните, — давала она последние наставления за десять минут до того, как автомобиль должен был забрать Вику из коттеджа и отвезти в замок Виндзор, где королева и ее супруг традиционно проводили месяцы с середины июля по конец сентября. — Говорить с королевой вы можете только в том случае, если она соизволит задать вам вопрос. Сами вы задать ей вопрос не имеете права. Вы не можете прикасаться к ее величеству, громко смеяться, поворачиваться к ней спиной, говорить о политике, религии, финансах, шутить, вставать с софы, если вам будет предложено величеством присесть на оную, когда королева еще сидит, и, наоборот, садиться на софу, если ее величество еще не сидит в своем кресле, прерывать речь королевы, болтать ногами, чихать, зевать, сморкаться, смотреть королеве прямо в глаза, глазеть на украшения ее величества, выражать протест, восторг, упоминать всуе имя Божие, наклоняться, подавать ее величеству что-либо с подноса, завязывать шнурки, закатывать глаза, долго молчать, быстро говорить, спорить, слишком подобострастно соглашаться…

Она перевела дух, и Вика, воспользовавшись паузой, спросила:

— А не слишком?

— Что — не слишком? — не поняла Матильда, и Вика, беря со стола сумочку (женщинам заявляться к королеве без сумочек тоже было нельзя), пояснила:

— Слишком подобострастно нельзя, а не слишком — можно?

Оставив Матильду, не нашедшуюся с ответом, с раскрытым ртом, Вика, заметив входившего в дверь коттеджа Питера, облаченного в джинсы и скромную синюю рубашку, взяла его под руку. Она была в платье цвета берлинской лазури с большими бледно-кремовыми цветами, в бледно-кремовых же перчатках, белых классических «лодочках» и с синей сумочкой.

— Ты выглядишь сногсшибательно, девочка моя, — произнес Питер, делая вид, что спотыкается и падает на пол.

Вика призналась:

— Я бы поехала в кроссовках, но стилиста бы хватил удар…

Питер, бросившись по лестнице, через минуту вернулся, держа в руках Викины белые кроссовки.

— Переобувайся! — произнес он, ставя кроссовки перед Викой, а та в ужасе посмотрела на жениха.

— Пит, я пошутила, я ни за что не поехала бы к твоей бабуле в кроссовках, тем более в этом шикарном платье…

— Переобувайся! — произнес он, и в его голосе прорезались железные нотки отпрыска королевского семейства.

А затем Питер сам осторожно приподнял ее стопу, стянул одну туфлю и надел Вике на ногу кроссовку.

Чувствуя, что ее сердце бьется как бешеное, Вика прошептала:

— Прямо как принц в сказке, который примерял всем девушкам в королевстве хрустальную туфельку, потерянную бежавшей с бала Золушкой…

— В современной версии этой сказки, — сказал Питер, надевая ей вторую кроссовку, — фигурирует не Золушка и хрустальная туфелька, а владелица пяти компьютерных фирм в стоптанных кроссовках.

Завязав шнурки на ногах Вики, молодой человек поцеловал девушку на глазах близкой к прострации Матильды в губы и произнес, удаляясь на кухню:

— Сейчас руки сполосну, и едем. Поверь, бабуля это оценит. Я-то ее знаю!

Поездка в Виндзор длилась бесконечно долго и пролетела в одно мгновение. Когда Вика, лихорадочно думая, что, вероятно, лучше всего развернуться и бежать прочь, чем являться к королеве на чай в кроссовках, шествовала, ведомая дворецким, по бесконечным залам, обитым шелком, увешанным огромными, в золоченых рамах, портретами прежних правителей Британии, самого большого и самого старого обитаемого замка в мире, пялилась на свои кроссовки, размышляя, как же лучше сесть, чтобы королева не видела ее обуви, сопровождавший ее субъект вдруг склонился перед дверью, осторожно постучал костяшкой одного пальца затянутой в перчатку руки и, дождавшись тихого ответа, почтительно раскрыл дверь и произнес:

— Мэм, прибыла мисс Виктория Романофф!

И из комнаты раздался приятный голос пожилой дамы на самом изысканном аристократическом английском, который Вике довелось до сих пор слышать.

А слышала она, благодаря интернету, много. Очень много.

— Благодарю вас, Берти. Прошу вас, просите ее.

Дворецкий посторонился, пропуская Вику через дверь, и девушка, глубоко вздохнув, переступила порог, оказавшись в небольшом, уютно обставленном салоне, больше походившем на гостиную пенсионерки, чем на апартаменты королевы Британии. Вика отчего-то ожидала, что свидание будет иметь место в огромном зале, где королева, со сверкающей драгоценными камнями короной на челе, сойдет с трона и придворные расступятся, пропуская ее величество…

Нет, конечно, она такой ерунды вовсе не ожидала, все же был век двадцать первый, а не восемнадцатый, однако она бы не удивилась, если бы Ее Величество Королева, Божией милостью Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и иных своих царств и территорий Суверен, Глава Содружества, защитница веры, сидевшая на троне почти семь десятков лет, встретила бы ее именно так.

Королева — бабуля ее будущего мужа Пита.

Только это была не королева.

Дама, сидевшая за небольшим письменным столом с мраморном покрытием, на котором стояла допотопная пишущая машинка, была как две капли воды похожа на Матильду Росс-Джонс, учительницу и мучительницу Вики, вдалбливавшую в нее знания по истории Англии, придворные манеры, аристократическое произношение и прочие нужные сведения, столь необходимые супруге принца.

Или не очень.

Вика вспомнила, что это матушка Матильды, тоже Матильда, и тоже Росс-Джонс, подвизавшаяся с незапамятных времен в роли своего рода старшей секретарши королевы, которая выглядела так же, как и ее дочь — вся в черном, с постным лицом и забранными в тугой узел на затылке волосами, — только лет на двадцать старше.

— Мэм, рада с вами познакомиться, — произнесла она, обращаясь к Виктории, и той на мгновение стало неприятно оттого, что пожилая придворная дама приседает перед ней в книксене.

Ну конечно, она сама хоть и не жена принца, но скоро ею станет.

— И я тоже рада, — ответила Вика.

Матильда-старшая, вынув из пишущей машинки лист, покрытый витиеватыми узорчатыми буквами, положила его в папку с золотым тиснением и королевским гербом и, взглянув на часы, произнесла:

— Я доложу о вас ее величеству.

Она подошла к смежной двери, на которой Вика заметила королевский вензель, три раза постучала, а затем, не дожидаясь ответа, растворила ее и произнесла:

— Мэм, прибыла мисс Виктория. Велите просить?

А затем кивнула Вике, и та заметила, как окаменело лицо Матильды-старшей, когда ее взгляд остановился на белых поношенных кроссовках, выглядывавших из-под платья. Однако Матильда-старшая, разумеется, не позволила себе ничего сказать, впрочем, Вика поняла, что та не одобряет подобных новаторств моды.

Очень не одобряет.

Изобразив на лице мученическую улыбку, Вика двинулась к двери, шагнула в смежную комнату, которая была даже еще меньше, чем та, где располагалась секретарша Матильда, уже приготовилась произнести заученную фразу приветствия и вдруг увидела, как из-под обтянутой лазоревым шелком софы к ней бросается весьма уродливая, явно пожилая, неприятного вида собачонка.

Королева, как помнила Вика, обожала собак породы корги, которых у нее было в иные годы до двенадцати штук разом, плодились из поколения в поколение, постоянно сопровождая ее королевское величество, иногда даже и во время долгих зарубежных вояжей. Однако, видимо, понимая, что все рано или поздно заканчивается, даже самое долгое правление в истории Великобритании, королева несколько лет назад, когда очередное поколение ее любимиц ушло в мир иной, отказалась заводить новых.

И к моменту приезду Вики в Виндзор в живых осталась только одна шестнадцатилетняя полуслепая корги по кличке Фру-Фру.

Фру-Фру, как предупредил ее Пит, который также приехал на чай к бабуле, однако по ее настоятельной просьбе зашедший навестить сначала своего деда, герцога Дублинского, обитавшего в другом крыле огромного замка, чтобы присоединиться к королеве и Вике минут через двадцать после начала файф-о-клока, была самой вредной, мерзкой и брехучей собаченцией, которая когда-либо обитала во дворце.

Древняя псина, тявкнув, вразвалочку подошла к Вике, принюхалась, затем оскалила пасть, и Вика вдруг поняла, что собачонка собирается ее укусить. И как вести себя, если тебя намеревается тяпнуть любимая корги ее величества королевы, по совместительству бабули твоего жениха?

Вика замерла, заметив в глубине комнаты миниатюрную седовласую даму, сгорбленную, однако выглядевшую намного моложе своих девяноста двух, облаченную в простого покроя платье так называемого горького розового цвета, с ниткой небывало крупного — и явно настоящего — жемчуга на дряблой шее и с большой затейливой брошью, сверкавшей рубинами и бриллиантами.

Это и была ее величество королева Англии.

— Не бойтесь, она не кусается! — раздался ее негромкий, но властный голос, и Вика вдруг поняла, отчего многие называли ее крестной матерью королевской «мафии».

Потому что она таковой на самом деле и была.

— Ну, или почти… — добавила ее величество с некоторым испугом, как и Вика, заметив, что Фру-Фру уткнулась мордочкой в кроссовки девушки, распахнула пасть и…

И вдруг лизнула кроссовку, а потом, завиляв хвостом, упала на спину перед Викой.

— Впервые вижу, чтобы Фру-Фру так дружелюбно отнеслась к гостю! — произнесла королева, медленно приближаясь к Вике, явно пораженная случившимся. Она протянула девушке руку, на которой было одно-единственное, тускло мерцавшее тонкое золотое кольцо: обручальное.

Вика, как ее и обучала Матильда-младшая, осторожно взяла руку королевы и попыталась присесть в придворном книксене, что, однако, вышло весьма коряво из-за Фру-Фру, буквально развалившейся на ее кроссовках.

— Ах, милая моя, оставим все эти церемонии! Знаете, сколько миллионов раз передо мной приседали в книксене? Не будем мешать лапочке Фру-Фру! Вы ей понравились! Это чудо, настоящее чудо!

Королева стала восторженно рассказывать об этом небывалом инциденте появившейся в дверях Матильде, и обе пожилые дамы, подобно двум сплетницам-пенсионеркам, затарахтели на безупречном королевском английском о приятном, но столь незначительном пустяке.

Таком ли незначительном?

Вика, ощущая вес хоть и небольшой, но весьма тяжелой тушки Фру-Фру (корги явно страдала ожирением и гиподинамией), подумала, что никакое это, в сущности, не чудо.

Просто от ее кроссовок, в которых она до недавнего времени передвигалась где угодно, пахнет столь волнительной и необычной для древней Фру-Фру, всю жизнь проведшей в королевских резиденциях, улицей.

А также, не исключено, другими собаками — вернее, кобелями.

Поэтому она и ластилась к той, чьи ноги обуты в эти самые уличные кроссовки. Вика, осторожно присев, попробовала сдвинуть корги со своих ног, но собака, оскалив щербатые желтые клыки, заворчала, на этот раз явно неодобрительно.

Не зная, что и делать, Вика осталась стоять на пороге комнаты, словно придавленная к дорогому персидскому ковру тушицей Фру-Фру.

А вот что было бы, если бы она, слушаясь советов стилиста и Матильды-младшей, заявилась бы в Виндзорский замок в столь соответствующих этому поводу, но абсолютно не интересных для Фру-Фру новых «лодочках»?

Вероятно, злобная древняя собака просто искусала бы ее или, чего доброго, навалила бы перед ней кучку.

Хорошенькое было бы знакомство с королевой!

Ситуация была одновременно странная и комичная, а королева, казалось, не испытывая ни малейшего неудобства, с умилением обсуждала «душку Фру-Фру» со своей верной секретаршей и вдруг спросила:

— Ах, милая моя, какие замечательные у вас спортивные туфли! И душечка Фру-Фру от них без ума!

— Да-да, мэм, наверняка очень удобные… — поддакнула Матильда-старшая, и Вика послала ей самую очаровательную улыбку, на которую была способна: еще три минуты назад королевская секретарша была готова испепелить ее взглядом на месте за то, что невеста внука ее величества посмела заявиться к королеве в кроссовках.

Королева же продолжила:

— Знаете, милая, ведь у меня тоже имеются спортивные туфли, которые я всегда надевала под длинное, до пола, платье, на всех этих скучных государственных приемах и банкетах, которые длятся часами. Потому что сидеть во всех этих финтифлюшках — сущее наказание, а у меня уже с сорока начались проблемы с ногами.

Вика отметила, что ноги у девяностодвухлетней королевы, обтянутые чулками телесного цвета, для ее возраста в идеальной форме и обуты в добротные туфли без каблука.

— Ах, милая моя, как мило с вашей стороны, что вы не хотите тревожить душку Фру-Фру. Ведь ей, по собачьим меркам, больше, чем мне по человеческим! Бедняжке немного осталось, как, однако, и мне…

Матильда-старшая принялась что-то говорить, что принято говорить, когда пожилой человек затрагивает тему своей скорой смерти, а Вика, быстро наклонившись, высвободила сначала одну, а потом другую ногу из кроссовок, что сопровождалось утробным ворчанием Фру-Фру, впрочем, быстро успокоившейся, и, ступая по ковру босиком, приблизилась к королеве.

Та, явно с умилением переводя взор с корги, которая, завладев двумя столь милыми ее сердцу (или нюху) кроссовками, урча, распласталась на них, на стоявшую перед ней Вику, подала девушке руку во второй раз, и на этот раз Вика сделала придворный книксен, который так долго тренировала с Матильдой-младшей, и он вышел идеально.

— Ах, милая моя, вы так добры! Право же, русская душа — загадка, ведь так писал ваш поэт Пушкин? Знаете, я читала его в переводе Набокова, но должна сказать, что так и не поняла, отчего же Татьяна, уже замужем за князем, в итоге отказала Онегину…

Королева милым жестом указала на софу, и Вика, присаживаясь на нее только после того, как пожилая дама опустилась в свое кресло, ответила:

— Думаю, потому, что она хоть и не любила своего мужа, однако чтила его и знала, что фактом замужества с князем на нее наложены определенные социальные обязательства. Да и Онегин не сделал бы ее счастливой. Это только он был уверен, что вернулся из долгих странствий поумневшим и повзрослевшим, но, судя по его поведению, он так и остался далеко не самым умным повесой, готовым ради своей идеи фикс заявиться в дом к замужней даме, абсолютно не заботясь о том, что тем самым скомпрометирует ее в глазах всего света…

Королева, которая слушала ее ответ со слабой улыбкой, произнесла:

— Хотите чаю, милая моя? Матильда, налейте Викки. Я ведь могу вас так звать? А вы можете звать меня бабулей. Ведь я теперь ваша бабуля, не так ли?

Так как ответа от Вики явно не требовалось и королева только констатировала непреложный факт, ее величество продолжила:

— Да, социальные обязательства, дело в них, дело в них. Молодое поколение часто о них забывает, даже вот мой сын, Уэльс, считает меня старомодной занудой, а вот и Эдди, и Джонни…

Ну да, она ведь звала младшего внука Джонни…

— Они оба гораздо более ответственные, чем их родители. Чем мои дети. Чем их жены…

Понимая, что королева намекает на свою покойную невестку, «королеву сердец», Вика предпочла никак не реагировать.

В этот момент еще одна дверь распахнулась, и на пороге возникла инвалидная коляска, в которой восседал древний, похожий на иссохшую древнеегипетскую мумию старик, облаченный в шотландский килт, из-под которого торчали жилистые, покрытые набухшими фиолетовыми венами ноги, и пиджак с орденскими планками: дед Питера, герцог Дублинский.

Сам Пит, как и положено, появившийся позднее для того, чтобы королева имела сначала возможность побеседовать с его нареченной с глазу на глаз (если не считать верной Матильды), толкал инвалидную коляску.

Фру-Фру, которой явно не понравилось появление новых гостей, вскочила и принялась глухо тявкать.

— Псина заголосила! Отправьте псину на живодерню! — произнес старик в килте и, тряхнув орденскими планками, добавил: — Вместе со мной, старым мерином. Так ведь, пупсик?

Пупсик… Именно так, как поведал ей Питер, дед называл в кругу семьи свою царственную супругу, и королева млела от этого обращения.

— С тобой, мой цыпленочек, я готова хоть на край света! — ответила королева, и Вика еле сдержалась, чтобы не прыснуть.

А вот то, что королева ласково звала своего супруга-герцога цыпленочком, Питер ей рассказать забыл!

— Ба, у нас в кои-то веки молодые дамы! Да к тому же такие прелестные! — продолжил старик, известный своим экстравагантным поведением и словесными эскападами. Он, с трудом повернувшись, подмигнул внуку и сказал:

— Отличный выбор, Джонни-бой! Кстати, молодая леди, вы ведь поцелуете своего дедулю в его морщинистую щечку?

Подойдя к своему новоявленному дедуле, Вика сначала сделала книксен, однако едва не упала, когда старый герцог просто привлек ее к себе и смачно поцеловал в щеку.

Манеры у него были явно не британские.

Ну да, герцог же по матери русский!

— Ну, милая моя, мы ведь с тобой русские как-никак, так чего же церемониться!

Ощутив у себя на ягодицах руку дедули-герцога, Вика, осторожно высвободившись из его объятий, сказала:

— Думаю, Пит будет ревновать, дедуля!

Питер и правда зарделся до корней волос, и Вика, подойдя к нему, вместе с ним взялась за ручку инвалидного кресла дедули.

Подкатив его к столику, за которым имел место файф-о-клок, Вика самолично налила старому герцогу чашку чая и подала ее. Заметив, что он тянет руку не в том направлении, а явно опять в сторону ее ягодиц, девушка произнесла:

— Ах, я ведь могу и разлить, а чай горячий! Мне бы не хотелось, дедуля, чтобы вы обожглись!

Она не знала, плеснула бы она на костлявую лапу герцога, покрытую пергаментной кожей, чай на самом деле, однако угроза подействовала. И королева, явно получавшая от этой не утаившейся от ее внимания сценки огромное удовольствие, с мелодичным смехом произнесла:

— Цыпленочек, а ведь если будет ожог, нам придется отвезти тебя в больницу, а ты их так не любишь!

— Пупсик, зато там есть молодые симпатичные медсестры! — парировал старик, и Вика невинным тоном позволила себе встрять в беседу королевы и ее супруга:

— А также молодые врачи, которые очень близко дружат с этими медсестрами, дедуля. Вы же не хотите, чтобы они вставили вам капельницу не с тем препаратом и не в то место?

Чашка в руках Матильды дрогнула, звякнув о блюдечко, на лице верной секретарши застыла маска вселенского ужаса, а королева, продолжая смеяться, сказала:

— Ой, милая моя, он ведь так боится капельниц!

А потом, посерьезнев, вдруг произнесла:

— Ну что же, чтобы вы, милая моя, не считали нас кучкой старых выживших из ума идиотов, расскажите о себе!

— А мы что, разве не такие? — буркнул старый герцог, лицо которого вдруг осунулось, и Вике внезапно стало его жаль. Королева, сидевшая в своем кресле около него, положила мужу руку на голую коленку, и цыпленочек устало закрыл глаза.

Вика улыбнулась и произнесла:

— Думаю, вам и так доложили обо мне в подробностях, которые не известны даже мне самой, бабуля.

Чашка Матильды снова звякнула, а Вика продолжила — она ведь знала, что этот вопрос, в той или иной вариации, будет ей задан. И долго думала, что же на него ответить. Понадобилось около недели, чтобы нащупать правильный вариант.

Или неправильный?

— У вашей покойной матушки, королевы-матери, и меня день рождения в один день. Конечно, с разницей в почти сто лет. Мы с ней оба Львы…

Вика смолкла и не торопясь отпила уже остывший чай, к которому за все это время так и не успела притронуться.

Королева, на лице которой возникло мечтательное выражение, произнесла:

— О да, милая моя, мне это сразу бросилось в глаза, когда мне принесли досье на вас. Да-да, досье, которое собрала наша доблестная контрразведка.

— Бонд. Джеймс Бонд? — спросила Вика, герцог одобрительно крякнул, королева усмехнулась, а чашка Матильды в тонкой руке мелко-мелко задрожала.

— Ну, что-то в этом роде, милая моя.

Королева несколько секунд, которые тянулись как несколько часов, внимательно смотрела на Вику, а потом, явно оставшись ее ответом довольной, чуть склонив набок голову, обратилась к внуку:

— Значит, Джонни, вы хотите жениться в ноябре? А почему, позволь спросить, вам бы не подождать до следующего лета?

Питер, взяв Вику за руку, сказал:

— Потому что, бабуля, я люблю Вику больше всего в жизни и хочу, чтобы она как можно быстрее стала моей женой. Ты ведь тоже тогда не стала ждать лета и вышла замуж за деда в ноябре, хотя, насколько мне помнится, твои родители настоятельно рекомендовали, чтобы вы отложили свадьбу до лета…

Родителям королевы союз дочери, наследницы престола, с нищим аристократом русско-немецко-греческого происхождения, к тому же православной веры, был невыгоден, и они пытались в свое время отговорить ее.

Не вышло.

Королева, отпив крошечный глоточек из чашки, перевела взор на Вику и спросила:

— А вы, милая моя, моего внука любите?

Вика, посмотрев старой даме прямо в глаза, ответила:

— А любила ли Татьяна своего князя? Или все же Онегина? Или никого из них?

Матильда шумно вздохнула, и Вика, положив руку поверх руки Питера, продолжила:

— Впрочем, какая разница, бабуля? Речь-то не о вымышленных литературных героях, а о нас с Питом. И да, я люблю его, очень люблю! Очень-очень!

Питер порывисто привлек ее к себе и поцеловал в губы, что заслужило одобрительный возглас старого герцога:

— Джонни-бой, но ты руки-то при ее величестве королеве не распускай!

А Вика, поцеловав Питера в ответ, впрочем, мимолетно, сказала:

— Как он может, дедуля, ведь это право есть только у вас!

По пути из Виндзора обратно в коттедж Вика, так и проследовавшая по всему дворцу босиком, сказала:

— Крутые у тебя бабуля с дедулей, Пит…

Тот же заявил:

— Ну что, не зря я тебе кроссовки навязал? Эта псина так в них и вцепилась и ни разу тебя не облаяла. А на меня и на Эдди она вечно бросается.

— Просто, Джонни-бой, к каждому надо иметь свой подход. И к королеве, и к ее корги!

А вот перед интервью с Би-би-си Вика волнения не испытывала. Текст вопросов был согласован заранее, съемка происходила в одном из салонов Кенсингтонского дворца. Облаченная в глухое темно-бирюзовое платье, без украшений, только с кольцом, подаренным ей Питером на помолвку, на руке, которая покоилась поверх руки Питера, Вика на вопрос маститого репортера о том, почему британский народ должен принять и полюбить ее, женщину из другой страны, другой культуры и другой религии, ответила, понимая, что сильно рискует, давая совсем не тот ответ, который был согласован с пиар-службой Букингемского дворца.

Но была не была.

— Потому что я люблю моего принца. А если этого недостаточно, то добавлю: если меня полюбила верная старая Фру-Фру, последняя корги ее величества королевы, то разве это не причина для подданных ее величества королевы тоже полюбить меня?

Шон Фэллоу, наблюдая за вышедшим вечером, в самый прайм-тайм, в эфир интервью в одном из пабов, услышал одобрительный гогот публики. Затаив дыхание, она ловила каждое слово этой русской, которая вдруг стала говорить хоть и не без акцента, но на вполне удобоваримом английском, к тому же с легким аристократическим прононсом. Он в ярости швырнул кружку с остатками пива в телевизор и, промахнувшись, бросил на барную стойку двадцатифунтовую купюру с изображением крестной матери королевской «мафии», выскочил прочь.

На его бесноватую выходку никто из посетителей паба, созерцавших интервью, внимания не обратил.

После оглашения в том же интервью даты свадьбы Вика на правах невесты принца Джоки, своего Питера, переехала в одно из крыльев Кларенс-хауса, в котором обитали Микки и Сибби, принц Уэльской с герцогиней Ротсейской.

Прогуливаясь с будущей невесткой под руку по своему любимому саду, Микки, словно в оправдание, объяснял:

— Переехать в Кенсингтонский дворец, где живет мой сын, ты, дорогая Викки, сможешь только после свадьбы. Все же от нас требуется блюсти декорум… Нам, сама понимаешь, сейчас не до нового скандала. Хотя после того, что сейчас стало известно, никто бы не обратил внимания на твой факт проживания с Джоки под одной крышей до свадьбы…

Шедшая за ними со своим вечным зонтиком и планомерно уничтожавшая слизней и улиток на грядках Сибби громогласно хмыкнула — ей ли не знать, что она сама и ее Микки были любовниками в течение доброй четверти века до своей свадьбы.

— Но ведь тебе у нас хорошо, Викки? — допытывался Микки.

Вика, поцеловав своего свекра в морщинистую щеку, ответила:

— Ну конечно! — А потом, сделав паузу, спросила: — И как бабуля восприняла весть о дяде Гарольде?

Микки дернул плечами, а герцогиня Сибби заявила:

— Ну, для нее это не новость, только для всех нас. Она-то знала с самого начала и дала свое благословение. Это был полный идиотизм, понятно же, что рано или поздно это вылезло бы наружу! Вот и вылезло!

Сибби имела в виду разоблачительную статью в «Дейли кроникл», выпущенную на следующий день после того, как вышло в эфир интервью с Питером и Викой. Шон Фэллоу утверждал, что младший сын королевы, принц Гарольд, граф Честер, бесплоден по причине перенесенного в детстве эпидидимоорхита, и подтверждал это врачебными документами, невесть как попавшими в его руки. Но это было еще не все.

Потому что если Честер был бесплоден, то как на свет могли появиться его близнецы, прелестные двенадцатилетние Пип и Эмма?

И Шон Фэллоу презентовал шокированной общественности королевства, а вместе с ней и всего мира невероятную, беспрецедентную версию того, как графиня Честер, супруга графа, зачала, выносила и родила очаровательных близнецов: в том, что она была их матерью, сомнений не было.

Вся проблема заключалась в том, что отцом их был не младший сын королевы, граф Честер.

А кто именно, неведомо. Потому что графиня Честер забеременела в результате искусственного оплодотворения, для которого был использован семенной материал анонимного донора, чья группа крови и цвет глаз был такой же, как и у младшего сына королевы.

Неудивительно, что дети вышли похожие как на мать, так и на отца. Только не на своего отца, графа Честера, а на биологического, чьего имени никто не знал.

Никто, кроме «Дейли кроникл», опубликовавшей фото некоего голландца, который около пятнадцати лет назад учился в Эдинбурге и, нуждаясь в деньгах, регулярно сдавал там за деньги свою сперму, которая и была использована для появления на свет детей графа Честер, зачать которых он по биологическим причинам был просто не в состоянии.

А именно в Шотландии, в королевском замке Балморал, герцогиня Честер провела сразу после замужества несколько месяцев, ссылаясь на то, что в восторге от этой части Великобритании и желает усиленно изучать ее историю и традиции.

Что она и делала, частенько наведываясь из королевского замка в Эдинбург. Но не только для посещения музеев, картинных галерей и участия в общественных мероприятиях, но и для прохождения курса подготовки к искусственному оплодотворению в клинике, а позднее и для самого искусственного оплодотворения.

Ведь, поведав королевству о своей беременности спустя полгода после свадьбы, графиня вдруг разом потеряла интерес к истории и культуре Шотландии и за последующие тринадцать лет ни разу не посетила Эдинбург.

Голландец и правда весьма походил на принца Гарольда, отказался от комментариев и укрылся где-то у друзей за границей, не желая, чтобы его размеренную жизнь работника музея поставил с ног на голову тот факт, что он является отцом внука и внучки королевы.

Но самое ужасное заключалось в том, что, как утверждала «Дейли кроникл», королева с самого начала знала обо всем, была против этой комбинации, но в итоге сдалась, так как ее сын непременно хотел, во-первых, стать отцом, во-вторых, после смерти своего собственного отца, герцога Дублинского, получить от королевы его титул и, в-третьих, передать его своему сыну.

Тому самому, который возник на свет благодаря голландскому студенту.

Документальные подтверждения имелись только тому, что граф Честер был бесплоден и что его жена родила близняшек при помощи искусственного оплодотворения от голландского донора. Близняшек, к тому же разнополых — чтобы не прибегать к этой организованной при помощи спецслужб операции дважды, специально было устроено так, чтобы за одну беременность произвести на свет и мальчика, наследника герцогского и титула, и дочку-«запасную».

Подтверждений не было только того факта, что ее величество королева была в курсе и отдала приказание осуществить эту операцию, так как подобные вещи наверняка делались устно. Однако после этой публикации, ввергнувшей в ступор все Соединенное Королевство, репутация графа Честер и его жены была уничтожена раз и навсегда. Их детей жалели, а самих Честеров ненавидели, и их бегство куда-то за рубеж, в неизвестном направлении, два дня спустя после публикации в «Дейли кроникл» стало для всех фактом признания вины.

Однако, помимо голосов, ратовавших за суровое наказание графа и его жены (хотя все юристы в один голос заявляли, что наказывать их не за что и что они не совершили ничего преступного, а то, что они морочили голову общественности, ненаказуемо), все сильнее и сильнее раздавались голоса, призывавшие обнародовать истинную роль королевы в этом беспрецедентном подлоге.

А кое-кто вел речь об отречении ее величества от престола за обман подданных и злоупотребление своей монаршей властью.

Скандал с Честерами, разгоревшись подобно лесному пожару, никак не сходил на нет. Мало кто хотел слышать о подготовке к свадьбе принца Джоки, а многие открыто заявляли, что свадьбу надо отменить.

Были и такие, кто требовал провозглашения в Британии республики и отмены монархической формы правления.

Вике было больно наблюдать за тем, как Пит мучается по причине этого дикого скандала, к которому не имел ни малейшего отношения, но который затронул его семью и его девяностодвухлетнюю бабулю, забаррикадировавшуюся в замке Виндзор и никак не реагировавшую на заявления, требования и призывы.

— Все тайное становится явным, и этот слизняк сумел вытащить наши скелеты из шкафа, — продолжила Сибби, под слизняком подразумевая Шона Фэллоу, и с остервенением давила зонтом толстого-претолстого слизня на грядке, как будто уничтожала не назойливого садового вредителя, а ставшего личным врагом королевской «мафии» звезду «Дейли кроникл».

— Мамуля дала маху, — согласился принц Уэльский со вздохом. — Она сдает, хотя все еще и хорохорится… — И, помолчав, добавил: — Но от престола она ни за что не отречется, будет править нами до последнего. В ее логике, это единственно верное, более того, единственно возможное. Чтобы хоть как-то успокоить наиболее ярых критиков, я вчера по телефону посоветовал мамуле официально объявить об исключении Гарольда из числа потенциальных наследников престола. Бросить в Тауэр она ведь его уже не сможет! Ну а Пип и Эмма, конечно, останутся моими любимыми очаровательными племянником и племянницей, только ведь понятно, что в силу того, что их отец не Гарольд, сын королевы, а некий голландец, сын пастора, они и так автоматически исключаются из числа наследников.

— А может, твоей мамуле все-таки подумать насчет возобновления практики заключения неугодных королевских отпрысков в Тауэр? — заметила Сибби. — Твоему братцу Гарольду и его женушке там самое место! А их детишек, точнее, детишек Эммы, но не Гарольда, мы с тобой усыновим и воспитаем настоящими аристократами, а не тупыми аферистами.

Чпок, и еще один слизняк стал жертвой ее всевидящего ока и заточенного острия зонтика.

— Ах, Сибби, Гарольд и его Эмма уже наказаны сполна. И столь дорогой для него титул папочка Гарольд, конечно, никогда не получит: так и останется графом Честером, не сделавшись, как все время мечтал, герцогом Дублинским. Или любым другим герцогом. Королевские юристы как раз решают вопросы, будет ли иметь бедняжка Пип право на то, чтобы унаследовать титул, но это уже дело второстепенное… Но о мамуле я, признаюсь, не волнуюсь, а вот отец после того, как в прошлом году сломал шейку бедра и прикован к креслу, внушает мне большие опасения…

— Ему девяносто семь, так что умереть может в любой момент! — заявила, как обычно, прямолинейно Сибби, а Микки потрепал Вику по руке.

— Понимаю, вы переживаете не лучшие времена…

— Ну, тот факт, что никто не интересуется или не желает интересоваться нашей с Питом свадьбой, только на руку, — ответила она. — Предлагаю устроить скромное семейное мероприятие, без помпы, без проезда в открытой карете по Лондону, без подвенечного платья со шлейфом в тринадцать метров…

Шлейф в тринадцать метров был у подвенечного платья Кэролайн чуть больше пяти лет назад.

— И сэкономить можно, — заявила, явно выражая свое одобрение, Сибби, давя очередного слизня. — Ведь если для наследника престола и его старшего сына свадебные расходы берет на себя казна, то все остальные члены нашей высокочтимой «мафии», в том числе и все последующие дети Уэльса, оплачивают все из собственного кармана. Так что нет худа без добра!

Микки, субъект весьма прижимистый, хотя один из богатейших землевладельцев Британии, поспешно согласился:

— Отличная идея, Сибби. Только согласна ли с ней наша очаровательная Викки?

Он лукаво посмотрел на нее, а Вика — ей претили помпа и размах, с которыми планировалось отметить свадьбу с Питером, — с радостью сказала:

— Я не просто согласна, я настаиваю на том, чтобы это было так. И сэкономим, и не будем лишний раз провоцировать тех, кто настроен против нас. А для тех, кто нас любит, хватит и этого простого семейного торжества — ведь семейное-то оно семейное, но Би-би-си, боюсь, будет все равно транслировать в прямом эфире?

Микки вздохнул, а Сибби гаркнула:

— Девочка моя, я ослышалась или ты вела речь о нас и о себе как о части нашей королевской «мафии»? Добро пожаловать в нашу дружную сумасшедшую семейку!

И острие ее зонтика опустилось на очередного несчастного слизня, тотчас лопнувшего с противным чавканьем.

Семейка — в этом герцогиня Сибби была права — была, несмотря на все внутренние распри и скрытые, а иногда и явные противоречия, дружная и — отрицать этого тоже было нельзя — сумасшедшая.

Но ведь у Вики была и своя семья: мама, папа, тетки и дяди, двоюродные сестры и двоюродные братья.

Микки был просто душка: он за свой счет, пересилив свою природную скаредность, оплатил уже два визита мамы и отца Вики в Британию. Пробыли они недолго, жили вместе с Викой в коттедже, никуда не выходили и ни с кем из королевского семейства не общались, кроме Питера, Микки и Сибби.

Уэльс и его герцогиня были крайне милы, а отец Вики, истовый коммунист и антинатовец, вдруг в одночасье сделался самым ярым поклонником монархической формы правления, перечитал все, что нашел в интернете, про британскую королевскую семью, блистал знаниями фактов из истории династии, которые ввергли в изумление и вызвали глубокое уважение Микки, являвшегося по образованию историком-медиевистом, и презентовал дочери пухлый альбом, куда фанатично вклеивал все вырезки из газет и журналов про нее и Пита.

— Папа, ты что, хочешь, чтобы у нас было как в Британии? — спросила Вика после одного из таких занятных чаепитий, замучившись переводить беседу двух увлеченных предметом крайне специального разговора мужчин, отца Питера и своего собственного.

Отец, уже не имевший ничего против того, чтобы его дочка стала герцогиней, заявил:

— Ну а чем, собственно, плохо-то? Дед Питера и отец Микки почти русский, ты русская, скоро Британией будем мы править!

— Папа, Пит никогда не взойдет на трон, ты это прекрасно знаешь. Сначала Микки, потом Эдди, затем Джорджина, после нее — ее потомки…

Отец замахал руками:

— Знаю-знаю! Но помечтать-то можно? Кстати, какой титул вам даст ее величество королева?

О королеве он говорил с гораздо большим пиететом, чем в свое время о Владимире Ильиче и даже об Иосифе Виссарионовиче.

— Вот, смотри, я записал тут принадлежащие короне и еще не присвоенные герцогские титулы. Потому что ее величество королева дарует своему любимому внуку, вне всяких сомнений, титул герцога. Это пусть эти дураки Честеры довольствуются графским…

Отец вещал об аристократических титулах так, как будто имел всю жизнь дело именно с ними, а не с воинскими званиями Советской армии.

Вика нахмурилась:

— Папа, не может ли быть такого, что ты вдруг сделался невыносимым снобом? Подобное свойственно вообще-то плебеям, случайно вознесшимся к вершинам могущества и славы…

Отец раньше бы за эти слова, вообще-то справедливые, жутко на нее обиделся, а сейчас не обратил внимания и в воодушевлении продолжил:

— Вот смотри, свободны еще титул герцога Кливленда, герцога Ланкастера, герцога Бекингема…

— Это тот, который в «Трех мушкетерах» с подвесками? — не удержалась Вика, но отца, ставшего неисправимым роялистом, сарказмом было не пронять.

Даже британским.

С мамой же было сложнее. Она все больше молчала, только улыбаясь, размеренно кивая головой и не принимая участия в беседах в отличие от своего супруга, который чувствовал себя с принцем Уэльским и герцогиней Ротсейской как рыба в воде, сам предложил перейти на «ты», что было встречено с шумным одобрением, и в одночасье стал лучшим другом Микки и Сибби, восторгавшихся умным, начитанным, обладавшим таким тонким, поистине британским, чувством юмора отцом Вики.

Сибби пыталась втянуть в разговор и маму Вики, однако та успешно отражала все ее попытки, и герцогиня, капитулировав, что было для нее вообще-то несвойственно, переключилась на отца Вики, который пил с ней столетний шотландский виски и, игнорируя запреты врачей, курил, наслаждаясь контрабандными кубинскими сигарами.

Пит тоже пытался завязать контакт со своей будущей свекровью, но та, односложно отвечая на вопросы, на третьей минуте подобной беседы заявляла, что у нее болит голова, и бегством спасалась в своей большой комнате на втором этаже, выходившей окнами в сад.

— Мамочка, все в порядке? — спросила Вика, входя в комнату мамы, постучав, но не получив ответа.

И увидела маму сидевшей в кресле с мокрыми от слез глазами. Бросившись к ней, Вика опустилась на колени, обняла маму и спросила:

— Что такое, что-то случилось? Что-то с папой, ведь так? Вы что-то от меня скрываете…

Мама, горестно заплакав, произнесла со всхлипом:

— С папой, как видишь, все в полном порядке. Он помолодел, взбодрился, о болячках забыл. Хочет даже снова ходить научиться, чтобы вести тебя к алтарю…

— Тебе не нравится Питер? — спросила Вика, целуя маму в щеку.

А что, если мама скажет «не нравится»?

Мама заплакала еще сильнее.

— Нравится, еще как нравится. Он такой хороший, такой… такой настоящий! И он любит тебя, дочка, ох как любит. Поверь мне, я это сердцем чую…

— Значит, Микки и Сибби тебе не по душе? Ну да, они эксцентричные, но, поверь, они безобидные и славные британские пенсионеры, терпеливо дожидающиеся очереди к престолу…

Мама, немного успокоившись, шмыгнула носом, и Вика подала ей платок.

— Нет, Микки — просто прелесть. И как она могла не любить такого, а предпочла ему невесть каких мужиков!

Она — это была «королева сердец», покойная принцесса Уэльская, мама Питера.

— Это нам внушали, что он монстр, тиранит красавицу жену, а на самом деле все было наверняка наоборот. А Сибби — отличная женщина, гром-баба, но, как говорится, с царем в голове, точнее, со своим принцем. Она будет наверняка хорошей королевой, да и Микки она любит, явно не из-за короны за него вышла и к Питеру как к своему сыну относится…

Вика, смахнув платком у мамы слезы из уголков глаз, спросила:

— Мамочка, но в чем же дело тогда?

И тут мама, скривив лицо, зарыдала снова, причем гораздо более бурно и безутешно, чем до этого.

Вика, у которой сердце разрывалось от жалости, прижала к себе маму, понимая, что той надо выплакаться. Рано или поздно она заговорит.

Так и произошло.

Наплакавшись вдоволь, мама наконец произнесла:

— Извини, дочка, что веду себя как последняя дура. Еще бы, любая здравомыслящая мамаша на моем месте прыгала бы от счастья. Дочка выходит замуж за самого настоящего принца, внука британской королевы, сына той самой принцессы, которой мы все когда-то восторгались…

Всхлипнув, мама продолжила:

— Вижу, что пришлась ты тут ко двору, дочка. Питер тебя любит, он будет отличным мужем и прекрасным отцом ваших ребятишек. Микки хоть и витает в облаках, однако очень приятный человек. Сибби уж точно не станет злобной свекровью из пошлых анекдотов. Как ты мне сказала, и бабушка Питера тоже к тебе благоволит…

Не выдержав, Вика спросила:

— Мамочка, все это так. Но разве это так плохо?

— Отлично, дочка, просто отлично. Но…

Тут она замолчала на мгновение и, закусив губу, наконец-то выпалила то, что камнем лежало у нее на сердце:

— Они твоя новая семья, а как же мы, твоя старая?

Вновь обняв маму и расцеловав ее в обе щеки, Вика произнесла:

— Так вот в чем дело, мамочка. Но с чего ты взяла, что они моя новая семья, а вы моя старая? Вы все одна большая моя семья. И не беспокойся, они мне вас не заменят, о вас с папой я не забуду, не брошу, не откажусь…

— Дочка, но они такие знатные, известные, богатые. А кто мы с папой?

— Мамочка, папа на равных ведет беседу об истории Англии с принцем Уэльским и будущим королем, называя его Микки.

И тут Вика поняла: ну да, папа-то ведет, а вот мама не может! Для отца не составляло труда сделаться приятелем будущего британского монарха, а вот маме и Сибби, несмотря на то что герцогиня была отличным и хорошо воспитанным человеком, говорить было, в сущности, не о чем.

Не о погоде же и не о дерби в Аскоте!

Тем более незнание английского отца ничуть не смущало, он даже заявил, что начнет его учить по интернету. А вот мама, страшно конфузясь, наотрез отказывалась общаться с Сибби.

— Мамочка, ну, когда у тебя пойдут внуки, им будет нужна бабушка. А она у них будет одна — только ты. Мама Питера давно умерла, у Сибби у самой есть внуки от ее детей от первого брака. Так что ты нам очень нужна!

Да, маме определенно требовалось занятие, и воспитание внуков было просто отличной идеей.

Внуков, которых ей, Вике, придется родить в обозримом будущем.

— Но ведь ты живешь так далеко…

— Мамочка, тут два часа лету от Питера! Далеко — это если бы в Австралию уехала. Или в Японию. Или в Рио-де-Жанейро.

Мама все равно не сдавалась:

— Дочка, но у нас с папой денег на билеты не хватит. Если бы ты нас все время не поддерживала материально, мы бы вряд ли шиковали на его пенсию военного, да и на мою тоже, в особенности после переезда из Сибири в Питер… А теперь, когда ты фирмы свои просто чужим людям подарила…

— Мамочка, неужели я брошу вас на произвол судьбы? Да, фирмы я подарила, но вовсе не чужим людям, а тем, кто о них позаботится. А деньги… Питер — человек небедный…

Говорить это было тяжело, и не только потому, что звучало это так, как будто выходила она замуж за своего принца исключительно из-за денег.

А потому что Вика хотела и могла работать, но ей элементарно не давала этого делать королевская «мафия».

Оставалось только одно: жить на деньги Питера, Микки и британских налогоплательщиков.

— А вас в коррупции не обвинят? Скажут, что деньги англичан на каких-то русских тратите…

— Мамочка, не англичан, а одного вполне определенного: Питера. Он сам говорил со мной об этом, вы будете всем обеспечены…

Но дело было, как понимала Вика, вовсе не в деньгах.

— Дочка, а как же с гражданством? Ты теперь от него откажешься? И… и с верой? По какому обряду вас венчать-то будут? Учти, религию менять — это грех!

В религиозных вопросах мама, давно открывшая для себя утешение в православии, была тверда как кремень.

Вика вздохнула:

— Мамочка, ты же знаешь, что я не воцерковленная и таковой становиться не намереваюсь. Ни в России, ни в Британии. Уж извини. И да, об этом вопросе мы тоже с Питером и лордом Уилби, королевским юристом, вели беседу. Я ведь не жена наследника престола, а всего лишь его брата, поэтому никаких проблем с тем, что я буду, по крайней мере номинально, придерживаться своей родной религии, нет. Венчать нас будут сразу по двум обрядам, англиканскому и православному, первая подобного рода свадьба в королевской семье, но, думаю, не последняя. Членам королевской семьи Актом о престолонаследии от тысяча семьсот первого года короля Вильгельма Третьего запрещено придерживаться католической веры или сочетаться браком с католиками, тогда они автоматически теряют право на корону, как и их дети. А о православии, как, впрочем, и об иных религиях, там не сказано ни слова. Так хоть на буддистке женись или за адепта Церкви Летающего Макаронного Монстра замуж выходи.

— Какого-какого монстра? — ужаснулась мама.

Но Вика, не желая отклоняться от темы, продолжила:

— А что касается гражданства, то отказываться от российского я не намерена, да и причин нет. А в день свадьбы меня бабуля Питера именным указом сделает своей подданной. Вот и все — у меня просто будет два гражданства. Ты же сама в свое время так этого хотела!

Мама вздохнула. Вытерла слезы, поцеловала Вику в лоб. Перекрестила. И снова поцеловала.

— Ну да, глупая тебе попалась мамаша, что поделать, дочка. Ум у нас только у папы, который запросто с будущим английским королем о вопросах истории ведет пространные беседы. А я вот такая бестолковая курица, которая о своей дочке беспокоится…

Обняв маму, Вика сказала:

— Ну какая же ты бестолковая курица? Просто мама, которая волнуется о счастье своего ребенка. Но, мамочка, мне же уже тридцать четыре. Ты сама мне уже лет десять как вопросом мучаешь, когда я выйду замуж и рожу детей. Вот я и выхожу. И рожу, честное пионерское!

Вставая с кресла, мама поправила воротник платья Вики и уже голосом повеселее произнесла:

— Не пионерское, а королевское. И кстати, папа уже выяснил, какой титул вам надумала дать ее величество королева?

Свадьба, хоть и транслируемая телевидением в прямом эфире, была запланирована весьма скромной, почти камерной. Гостей пригласили по минимуму, и в капеллу Святого Георгия в Виндзорском замке были приглашены только члены королевской семьи, а также друзья Питера и Вики.

Питер позвал своих сослуживцев по Афганистану, а также сэра Элтона Джона, старинного приятеля своей мамы.

Вика, помимо родителей, пригласила работников всех своих — нет, уже не своих — пяти фирм. А также Ирину, виконтессу Грейсток, и банкира Майкла.

Перед тем как в начале сентября были разосланы именные приглашения на дорогой тисненой бумаге, с гербом принца Уэльского (у Питера своего еще не имелось — надо было терпеливо ждать дня свадьбы и оглашения титула, который соизволит присвоить молодоженам его бабуля, ее величество королева), Вика пригласила в Кларенс-хаус на файф-о-клок и подругу, и банкира.

Она не виделась с ними со дня бракосочетания Ирины и, наведя через Матильду-младшую справки, узнала, что все в семействе виконтов хорошо и что они, проведя медовый отпуск на карибском острове толстосумов Сент-Бартс, вернулись в Лондон.

И что виконтесса Грейсток имеет необыкновенный успех в обществе, в том числе аристократическом британском, рассказывая везде о том, что она лучшая подруга будущей супруги принца Джоки.

Судя по всему, времена посланий по ватсапу в духе «ГОРЕТЬ ТЕБЕ В АДУ, ТВАРЬ!» с сотней рядов из демонических смайлов прошли окончательно и бесповоротно.

Или нет?

Первым прибыл Майкл, как всегда, в хорошем настроении, как всегда, загорелый и улыбающийся.

— Сколько лет, сколько зим! Хотя постой, ни одной зимы, ни одного лета! Отлично выглядишь, Виктория! А где твой родовитый жених?

Обменявшись рукопожатием с Питером, Майкл произнес:

— Вам повезло. Если бы вы на ней не женились, то женился бы я. Хотя у вас в семействе постоянно то разводятся, то детей подменяют. Не ровен час, что и этот брак затрещит по швам, и тогда я реализую свой шанс.

В его тоне, весьма дружелюбном, звучала скрытая угроза, и Вика вдруг поняла: ведь он влюблен в нее, причем серьезно, и любит ее до сих пор.

— Но вышла в итоге за меня. Вам не повезло. И не могу сказать, что сожалею. Потому что именно что не сожалею!

Такого сухого и надменного тона от Питера Вика еще никогда не слышала, поэтому сочла благоразумным вмешаться:

— Мои достопочтенные сэры! А не кажется ли вам, что стоит спросить меня, за кого я намерена выходить замуж, как долго жить с этим человеком и разводиться ли с ним или все же нет?

Более острый конфликт, к которому были готовы и Майкл, и Питер, предотвратило появление в кремовом «Роллс-Ройсе» супруги девятого виконта Грейсток.

Ирина, как всегда, прелестная, как всегда, одетая безумно стильно, как всегда, говорящая на сногсшибательном английском с аристократическим прононсом и без малейшего акцента, выпорхнула из автомобиля и на мгновение замерла. В ее глазах на мгновение вспыхнули странные огоньки, и Вика вдруг подумала, что знает, о чем размышляет подруга, разглядывая ее и Питера.

Ирина явно думала о том, что именно она была бы идеальной супругой внука ее величества королевы, если тот все же собрался жениться на русской. Герцогиней, которой ее подданные восхищались бы и которая соответствовала бы их представлениям: начиная от разработанного ушлыми имиджмейкерами стиля одежды и внешности топ-модели и заканчивая совершенным в каждом звуке произношением.

Но в этом-то и суть, что Питеру требовалась не идеальная супруга, а та, которую он любил. А любил он не Ирину, а ее, Вику.

И, кажется, у Ирины с этим были большие проблемы.

Не исключено, что очень большие.

Но если и были, то виконтесса Грейсток сочла за лучшее не выказывать их, а, опустившись перед Викой в глубоком, даже более, чем требовал придворный протокол, книксене, столь грациозном, что он был подлинным произведением искусства и одновременно скрытым вызовом, кротким тоном произнесла:

— Крайне рада быть вашей гостьей, ваше королевское высочество!

Вика, чувствуя, что идея примирения ни с Майклом, который был на ножах с Питером, ни с Ириной, которая не могла ей простить (причем не того, что Вика якобы разнесла вдребезги ее свадьбу, а из-за того, что именно Вика, а не она сама отхватила внука королевы), была далеко не самой лучшей, дождалась, пока подруга наконец выпрямится, и, обняв ее, произнесла:

— Извини меня, пожалуйста. Я тоже рада тебя видеть. И давай без этих церемоний.

— Как скажете, ваше королевское высочество! — пропела Ирина, сладко улыбаясь Питеру, а тот, нервно теребя бороду, произнес:

— О, бабуля еще титула герцогов нам не дала. Так что не ошибетесь, если будете называть нас просто по именам. А теперь прошу всех в дом, в Ланкастерском салоне нас ждет чай с сэндвичами!

— И это, мои молодые друзья и будущие коллеги, и есть единственная задача настоящего журналиста: говорить правду!

Шон Фэллоу, обведя огромную аудиторию в кампусе Кембриджского университета затуманенным взором, наслаждался аплодисментами, которые предназначались только одному человеку: ему.

Серия скандальных разоблачений после публикации тайн королевского семейства, присланных ему «Другом из Дворца», вознесла Фэллоу, который из-за отсутствия славы потихоньку спивался, на вершины журналистской славы.

Теперь все хотели пригласить его, услышать его мудрые наставления, узнать о том, что же движет принципиальным журналистом, который в одиночку объявил войну королевскому семейству.

Королевской мафии.

Именно это и привело его в Кембридж, где он выступал перед студентами, в том числе будущими журналистами.

Да, удивились бы эти юные придурки, чьи головы забиты идеалистическим бредом, если бы он поведал им не всю эту муть и чушь, которую он должен был говорить, разыгрывая из себя мудрого ментора, а незамысловатую правду.

Что принципов у него не было. Что хотелось денег, да побольше. Что он был готов напечатать любую мерзость и гадость, лишь бы она укрепила его позиции в бульварной журналистике. Что с королевской «мафией» он ведет войну не потому, что желает донести до народа Британии правду, а потому, что хочет, чтобы эти коронованные твари мучились так же, как мучился он, узнав в детстве от жестокой соседской ребятни, что его отца вздернули на виселице.

И его отец уже давно мертв, а коронованная грымза все еще восседает на королевском троне.

И что он не успокоится, пока ее на троне не будет. И не только ее, но и всех этих лицемерных лощеных подонков, место которых на виселице.

Ну, или по старой доброй французской традиции, на гильотине.

И это самое важное: что правда, если она вообще есть, эта треклятая правда, ничуть не важна.

Ничуть.

Ничего такого он этим тупым юнцам не сказал, а, надавав массу автографов и попозировав для дюжины селфи, ощутил зуд в районе сердца.

Да, вершин журналистской славы он достиг, у него была теперь куча денег и всеобщее признание.

Однако одно осталось неизменным: он как потихоньку спивался, так и продолжал спиваться.

Чувствуя, что ему надо немедленно просушить горло после того, как он около двух часов вешал лапшу на уши этих идиотов, Шон наконец вышел из аудитории, и тут его окликнул молодой азиат в униформе.

— Мистер Шон Фэллоу? Вам пакет!

Хмыкнув, Шон поставил в протянутом ему аппаратике на дисплее залихватскую подпись, и сердце его дрогнуло, когда он увидел большой пакет из плотной темно-желтой бумаги с вензелем.

Паб мог подождать.

Закрывшись в кабинке мужского туалета, Шон дрожащими руками разорвал плотную бумагу и извлек уже знакомое ему послание, отпечатанное на старинной пишущей машинке, подписанное, как и два предыдущих, «Друг из Дворца».

Как кто-то мог узнать, что он выступает в Кембридже? Как-как, об этом везде талдычат! Значит, не составило труда через курьерскую службу направить сюда новую порцию компромата, заказав ее доставку в определенное время, как раз тогда, когда он завершит свое выступление.

Все те же витиеватые фразы, сочившиеся ядом в отношении королевской «мафии». Шон так и не пришел к однозначному выводу, кто был его информатором — наверное, эти коронованные твари не одного его оставили сиротой.

Пробежав послание глазами, Шон разорвал его и бросил в унитаз. А потом, регистрируя, что по его телу растекается знакомое чувство, обычно нисходящее на него после третьего бокала джина, раскрыл прозрачную пластиковую папку, в которой находились фотографии и копии документов.

Внимательно изучив их, Шон, сияя, вышел из туалетной кабинки, едва не сбив с ног какого-то темнокожего паренька.

— Смотри, куда прешь, идиот! — произнес он грубо, и, судя по тому, как молодчик обиженно вытаращился на него, понял, что только что потерял одного из своих юных фанатов.

И черт с ними, фанатами. Все равно «бабки», слава и джин важнее всего!

И скорый неизбежный крах «мафии»!

Вместо паба Шон направился обратно в Лондон, по пути рассматривая в пустом купе первого класса поезда присланные ему «Другом из Дворца» компрометирующие документы.

Итак, в этот раз дочурки второго сыночка старой перечницы, герцога Кларенса. Того самого, чьи финансовые махинации он уже разоблачил.

А девочки нехило, однако, покуролесили! Интересно, их за это посадят?

Дружбы ни с Ириной, ни с Майклом в итоге не получилось: Майкл с большим удовольствием общался бы с ней, но против этого категорически выступил сразу распознавший в нем соперника Пит. А с Ириной Вика не хотела общаться сама, хотя через Матильду получала сведения, что бывшая подруга, ненавидя ее всеми фибрами своей души супруги виконта, того самого, который чуть ниже графа, но намного выше барона, в обществе продолжает корчить из себя наперсницу невесты внука королевы.

Принимать меры Вика не стала, решив, что лучше всего поступать так, как в подобных случаях Букингемский дворец всегда и поступал: ничего не объяснять и ничего не опровергать.

Однако эта стратегия медленно, но верно начинала давать сбой. «Дейли кроникл», в которой всем заправлял Шон Фэллоу, продолжала вести войну с королевским семейством. Новых больших разоблачений пока что не было, но всплывали истории мелкие или истории старые. А также «Дейли кроникл» регулярно публиковала опросы, согласно которым количество сторонников монархии неукоснительно уменьшалось.

А количество тех, кто считал, что королеве пора уйти на покой, наоборот, росло.

Поэтому бабуля возлагала особенно большие надежды на то, что свадьба Питера и Вики положит конец черной медиальной полосе, всколыхнет новый интерес к королевскому семейству и переломит негативный тренд.

В сентябре имели места события, которые вновь потрясли устои монархии. Начиналось все вроде бы благополучно. Сначала ближе к середине месяца Кэролайн наконец разрешилась от бремени третьим сыном, которого нарекли, в честь дяди, Джоном Питером с добавлением трех прочих традиционных для королевского семейства имен.

Газеты были полны сентиментальных слезливых статей о мамочке и ее малыше, и только «Дейли кроникл» опубликовала статью о том, что Джулиана, младшая дочка герцога Кларенса, второго сына ее величества королевы, забеременев, судя по всему, во время вечеринки с наркотой и не понимая, что «залетела», осознала это слишком поздно. Вообще-то она могла бы без проблем, с учетом возможности аборта на сроке до 24 недель, в том случае если бы два врача выдали ей справку, что нежелательная беременность является для нее большой психологической травмой, осуществить прерывание беременности на легальных основаниях.

Но, понимая, что, если в клинику, пусть и элитную, обратится внучка королевы, чтобы сделать аборт, скандала в итоге все равно не избежать, она вместе со своей сестрицей Анабеллой инкогнито, воспользовавшись подложными документами, отправилась якобы в сестринский отпуск в Голландию.

Там, получив консультацию у врача и наплетя ему черт знает что, так, что тот выдал им санкцию на аборт, Джулиана выждала положенные по законодательству пять дней, после чего нежелательный правнук английской королевы был отправлен в медицинский биомусор одной из клиник Амстердама.

После чего сестрицы спокойно вернулись обратно в Лондон, а спустя три дня полетели на новую вечеринку, наверняка опять с наркотой, во Флориду.

Джулиана и Анабелла после публикаций в «Дейли кроникл» все отрицали, заявив в «Твиттере», что все это выдумки продажных журналюг. Но когда выяснилось, что они врут, и это вранье было доказано документально, они сломались и были засунуты папочкой в элитную психиатрическую лечебницу где-то в Восточном Суссексе.

Королеве пришлось даже выступить по телевидению с обращением к нации, в котором жестко осудила своих внучек, а также в прямом эфире заявила, что у них отнимается титул принцесс, обращение «королевское высочество», все финансовые вливания со стороны британских налогоплательщиков, а также место в наследовании престола по причине — королева произнесла это медленно и четко, смотря прямо в камеру, — полного отсутствия надлежащих моральных принципов.

А в конце сентября, вскоре после выступления ее величества, заявившей, помимо всего прочего, о том, что не желает более знаться со своими внучками, Британию облетела траурная весть: скончалась принцесса Мэри, единственная дочка королевы.

Та самая, чье онкологическое заболевание, скрываемое от общественности, Шон Фэллоу сделал достоянием публики.

Официальной причиной смерти принцессы, которой было шестьдесят семь, стала остановка сердца во время полуденного сна в поместье своего второго супруга, вице-адмирала Эдвардса, в Корнуолле.

Нация горестно вздохнула: принцесса была одним из немногих членов королевского семейства, не замешанным ни в одном скандале.

Однако на следующий день после кончины принцессы «Дейли кроникл» сообщила шокирующую весть: на самом деле принцесса, заболевание которой было неизлечимо и в самое ближайшее время могло причинить большие страдания, покончила жизнь самоубийством, приняв убойную дозу снотворного, не желая, чтобы рак мучительно убил ее несколькими месяцами позднее.

Доказательств этой версии «Дейли кроникл» не предоставила, ссылаясь на показания анонимных свидетелей и некоего лечащего врача, также анонимного, и несмотря на то, что Букингемский дворец, идя вразрез со своими обычными правилами, подверг эту публикацию крайне резкой критике, заявив, что все это выдумки и клевета, а также опубликовал отчет о вскрытии принцессы, из которого следовало, что она умерла по естественным причинам, мало кто поверил, что принцесса умерла естественной смертью.

— А повлиять на этого Фэллоу никак нельзя? — спросила Вика Питера.

Тот, горестно усмехнувшись, ответил:

— А как? Это у вас в стране хорошо, раз — и наслали на редакцию финансовую инспекцию и пожарную инспекцию. И все, газета закрылась. А у нас, как ни крути, все же самая старая демократия в мире!

Поцеловав Питера, который любил свою тетку, Вика тихо спросила:

— А бабуля, как она это восприняла?

— Спросила меня, не хотим ли мы отпраздновать свадьбу уже в октябре, например, на мой день рождения, а не в ноябре. И это была вовсе не ирония, поверь. Нашей «фирме» нужны положительные новости, а идет только поток этих ужасных сведений. Причем Фэллоу вскрыл кое-какие неприглядные делишки нашей «фирмы», это отрицать нельзя. Но тетя Мэри умерла своей смертью, а не покончила с собой. Однако, утвердившись в глазах других в роли бульварного гуру по нашему семейству, Фэллоу может вещать любую белиберду — и ему поверят!

— Он выбрал беспроигрышную тактику, — нахмурилась Вика. — Но откуда у него столь ценная и, что важнее всего, скрываемая информация? Твоих кузин в Голландии никто не разоблачил, никто не заподозрил в них английских принцесс, тем более что они были по подложным документам и с измененной внешностью. Для работников клиники они были просто англичанками, приехавшими в Голландию сделать аборт, потому что это проще, чем у них на родине. Так отчего же теперь эта история всплыла?

— Может, их все-таки кто-то узнал и шантажировал? А когда они отказались платить, послал это Фэллоу? — предположил Питер.

Вика отрицательно покачала головой.

— Не сходится. О том, что их кто-то узнал, нигде нет ни слова. А такой человек, с учетом шумихи по всему миру, вызванной фактом аборта внучки английской королевы, непременно объявился бы, хотя бы анонимно. Или взять твоего дядю, графа Честера. Истории с тайным искусственным оплодотворением уже тринадцать лет, а всплыла она только теперь. Если кто-то из врачей и решился бы на шантаж и публикацию, то отчего не сразу или хотя бы через пару лет после рождения, а спустя целых тринадцать?

Питер в раздражении пожал плечами:

— Понятия не имею. Разве это важно?

Вика кивнула:

— Думаю, да. Создается впечатление, что кто-то отлично в курсе всех, даже тайных, скандалов членов вашего семейства. Этот кто-то собирает компрометирующую информацию и сбагривает ее Фэллоу. Но делает это именно сейчас, хотя некоторым скандалам уже много лет. Это или значит, что он наткнулся на них только недавно, что не исключено, или что этот некто кропотливо собирал компромат на «фирму», но по каким-то причинам решил пустить его в ход только сейчас. Но тогда возникает вопрос: по каким?

Питер, раздражаясь еще больше, заметил:

— Не кажется ли тебе, Викки, что ты со своим математическим складом ума все усложняешь и видишь тайные узоры на совершенно чистом листе бумаги? Фэллоу — выдающийся представитель канализационной журналистики, но не более того. Он зарабатывает на нас деньги, славу и влияние. И вообще, важнее узнать не причину, а имя этой крысы, которая, и в этом ты, не исключено, права, подкармливает другую крысу.

Вика, считавшая, что важнее вовсе не имя, а причина, потому что если знать причину, то она автоматически приведет и к нужному имени, не стала спорить с Питером, нервы которого, как и у многих членов «фирмы», были на пределе. И все же она не могла отделаться от ощущения, что дело не в Шоне Фэллоу, у которого, безусловно, были свои семейные причины сводить счеты с «фирмой».

Простая и одновременно страшная мысль пришла ей накануне похорон принцессы Мэри, от которой она проснулась в холодном поту и ощутила, что ей в большой спальне, где она находилась одна, страшно.

Очень страшно.

Похоже, у «фирмы» был враг, и был им отнюдь не только Шон Фэллоу, который, вне всяких сомнений, ненавидел королевское семейство и старался причинить ему как можно больше вреда.

Нет, имелся еще иной, скрытый, враг — враг, не исключено, прикрывающийся любезной маской. Враг, который и поставлял Фэллоу скандальную информацию о королевском доме Великобритании, и по какой-то причине делал это именно сейчас.

Словно…

Словно у него был план.

Но если так, то что это за план? А кто этот враг?

Враг внутри «фирмы».

Похороны состоялись в узком семейном кругу в Виндзорском замке. Вика заметила, что бабуля, облаченная во все белое, потому что белое — цвет траура королев, передвигалась крошечными шажками, как будто боялась упасть.

Ей так хотелось подойти, обнять старую даму, взять ее под руку.

Но к ее величеству королеве никто не имел права прикасаться, поэтому девяностодвухлетняя мать, провожавшая в последний путь гроб с телом своей шестидесятисемилетней дочери, была обречена ковылять в полном одиночестве.

Дедуля, сидевший в инвалидном кресле, смотрел куда-то в пустоту. Что может быть трагичнее родителей, хоронящих собственного ребенка.

Трагичнее и нелепее.

Эдди был один: Кэролайн, сославшись на свои недавние роды, участия в похоронах не принимала. Скорее всего, по той причине, что фотографы к участию в церемонии допущены не были, а если не было фотографов, то Кэролайн предпочитала остаться дома.

Семья была далеко не в полном сборе, вернее, из детей бабули был только принц Уэльский с Сибби, а также второй сын, дядя Кларенс, и его бывшая жена, рыжеволосая, известная своими скандалами герцогиня Кларенс.

Их обе дочки отсутствовали, находясь в психиатрической клинике.

Бывшие супруги, давно окончательно рассорившиеся, а теперь после скандала с дочерьми обвинявшие в случившемся друг друга, вынужденные принимать участие в траурном мероприятии, едва кивнули друг другу и уставились в разные стороны.

Графа и графини Честер вместе с детьми по понятным причинам не было.

Присутствовали и прочие, дальние, королевские родственники, с которыми Вика еще не успела познакомиться.

— Привет, — услышала она приятный мужской голос и, обернувшись, увидела высокого статного молодого мужчину, как и Пит, с бородой, но темной и более стильной, который держал на руках маленького ангелоподобного мальчика лет трех. Мальчик улыбнулся Вике, и у нее на сердце стало тепло-тепло.

— Мы ведь незнакомы, не так ли? — произнес мужчина, кого-то ей смутно напоминавший. И вдруг она вспомнила, кого — короля Джеймса, того самого, который отрекся от престола ради разведенной американки.

— Точнее, я вас знаю, а вы меня еще нет, — сказал он.

Вика, потрепав ангелоподобного мальчика по золотистым кудряшкам, произнесла:

— Я тоже вас знаю. Вы ведь оба Джеймсы, отец и сын? Вы внук короля Джеймса Третьего, а это его правнук?

В восхищении взглянув на Вику, молодой человек воскликнул:

— Как вы быстро нас вычислили!

Окинув полупустую капеллу взором, Вика ответила:

— Ну, так как семья далеко не вся в сборе, то сделать логические выводы не так сложно. Я — Виктория. А ты ведь Джеймс?

Она протянула палец мальчику, и тот, схватив его, засмеялся.

Как же разительно отличался этот живой, непосредственный ребенок от вымуштрованных отпрысков Кэролайн!

Поставив мальчика на пол, молодой человек сказал:

— Иди к бабушке, она ждет, чтобы ты поцеловал ее, а то сегодня утром вы мало пообщались…

Проследив за фигуркой мальчика взором, Вика увидела пожилую, хрупкую даму с серебряными кудряшками, завернутую в меха, которую в коляске вкатили в капеллу и оставили около кресла с дедулей, который, кажется, и не заметил соседку.

— Джеймс, — произнес молодой человек, подавая ей руку. — Но не Джеймс Бонд!

Вика рассмеялась, и ее смех разнесся по капелле, рикошетом ударив от каменной кладки и витражей.

Заметив, что на нее смотрит, причем в недоумении, сама королева, Вика покраснела, а Джеймс сказал:

— Похоже, из-за моей глупой шутки вы навлекли на себя гнев «фирмы» и ее главы.

— Вы ведь Джеймс, герцог Сандрингем, не так ли? А это ваш сын. И ваша…

Она замялась, а молодой человек сказал:

— Да, моя бабуля. У вас есть своя, а у меня своя…

Он осторожно кивнул в сторону королевы, которая, обменявшись парой фраз с пожилой леди в серебристых мехах, восседавшей в инвалидном кресле, направилась дальше.

Вика вспомнила трагическую историю Сандрингемов: сплошные несчастные случаи, болезни, смерти.

Словно прочитав ее мысли, Джеймс сказал:

— Ну да, я из тех Сандрингемов, которые ведут происхождение от отрекшегося короля и которые все Джеймсы. И которых преследует злой рок!

Поведя зябко плечами, Вика произнесла:

— Кажется, этот рок перекинулся теперь и на другую генеалогическую ветвь вашего древа. Но все это суеверия.

Джеймс, в задумчивости посмотрев на гроб, покрытый знаменем, произнес:

— Надеюсь, что нет… Очень надеюсь…

И вдруг произнес, словно о чем-то вспоминая:

— Я тоже думал, что все это суеверия. В любой семье есть трагедии. Я был так счастлив с моей Александрой, а потом…

Он вздохнул:

— Анафилактический шок от укуса осы, когда мы праздновали первый день рождения нашего Джимми. Смерть в течение считаных минут… И наш сын, который был вынужден наблюдать за агонией собственной матери…

Вика вздрогнула, взглянув на маленького ангелоподобного Джимми, который обнимал и целовал свою бабулю, и вдруг подумала, что этот ребенок — единственный человечек в этой мрачной капелле, который свободен от оков условностей и давления традиций.

Пока свободен.

— Вам очень тяжело без нее, ведь да? — произнесла Вика и вдруг подумала, что будет с ней, если умрет Питер.

От мысли об этом у нее закружилась голова.

Джеймс невесело улыбнулся.

— Лучше бы умер я, и она бы осталась с сыном. О нет, я не жалуюсь, и я уверен, что смогу воспитать его вместе с бабулей таким, каким он и должен быть. Но ведь Александра мертва… А лучше бы умер я, а в живых осталась она…

И повторил тихо:

— Мертва.

Заметив оторвавшегося от группки родственников Питера, Джеймс произнес:

— За вами идут. Нас, Сандрингемов, терпят, но только потому, что выбросить нас из «фирмы» будет еще проблематичнее, чем продолжать терпеть. Ах, привет, Джон! Мои самые искренние соболезнования…

Молодые люди обменялись рукопожатиями, но Вика заметила, что никакого радушия и сердечности между ними, родственниками, хоть и отдаленными, не было.

— Ты не против, если я представлю твою невесту бабуле? — спросил Джеймс, и хотя, судя по холодному взгляду, Питер был против, он милостиво изрек:

— Ну разумеется.

И все же, едва Вика успела начать разговор с укутанной в меха бабулей Джеймса, герцогиней Сандрингем, как к ним подошел Питер и, взяв Вику за руку, произнес:

— Начинается. Нам надо сесть.

Целуя на прощание пожилую даму, Вика услышала ее тихий голос:

— Понимаю, вам общаться с нами не следует. Мы ведь парии, отпрыски короля, променявшего трон на любимую женщину. Такого «фирма» не прощает. — И добавила: — Приезжайте к нам в гости, милая. Джеймсу так одиноко. Думаю, вы окажете на него хорошее влияние.

Посмотрев на молодого человека, возившегося с сыном, Вика уловила на себе недовольный взгляд Питера, уже занявшего место в ряду прямо за своей бабулей.

— Понимаю, вам пора. Вы впереди, мы позади. Таков закон «фирмы». — И, потрепав Вику по щеке, произнесла: — Берегите себя, милая моя. Если вам понадобится помощь, не теряя времени, обращайтесь к нам. Потому что «фирма» жалости не знает. — И едва слышно прошептала: — Она убивает людей.

Эта фраза поразила Вику, и она, усевшись рядом с Питером, ощутила, что ее трясет.

— Холодно, ведь да? Кстати, что она тебе сказала? Учти, старая герцогиня Сандрингем давно выжила из ума.

Вика, на которую пожилая леди произвела впечатление крайне здравомыслящей, ответила:

— Пригласила в гости. Думаю, им одиноко, потому что…

Питер взял ее за руку и сжал. Весьма чувствительно.

— У нас нет времени на поездки в гости. И если кто и виноват в своем одиночестве, то они сами.

Питер, как вдруг поняла Вика, умел быть жестоким. Видимо, «фирма» сделала его таким.

Неужели она и сама со временем сделается такой?

Она не хотела.

— И все же, тебе не кажется, что спустя столько десятилетий пора бы зарыть топор войны и…

Питер снова сжал ее руку, на этот раз еще сильнее, так, что Вике стало больно:

— Заупокойная служба начинается! Бабуля не выносит, когда во время богослужения шепчутся.

Вика, потирая незаметно руку, бросила быстрый взгляд вбок, где располагались герцогиня Сандрингем, ее внук и правнук.

Маленький Джеймс улыбнулся ей, и Вика улыбнулась ему в ответ. И приняла решение, что непременно примет предложение бабули его отца и съездит к ним в гости.

А Питеру об этом знать вовсе не обязательно.

Утро двадцать третьего ноября было холодным, туманным и промозглым. Вика проснулась без будильника в начале шестого. Она знала, что вполне может поваляться еще около часа, а то и полутора, однако поднялась и отправилась в душ.

Свадебная суета должна была начаться после семи.

Когда она, завернутая в халат, вернулась в спальню, то увидела там сидевшую в напряжении в кресле Сибби, облаченную в столь ею любимый, однако совершенно ей не шедший алый халат с черными розами.

Подарок Микки на годовщину свадьбы девять лет назад.

— Доброе утро, — произнесла Вика, — разве у нас поменялись планы и стилисты уже здесь?

Сибби, вздохнув, поднялась с кресла и произнесла:

— Джонни звонил, он сейчас приедет.

Сердце ухнуло куда-то в тартарары, Вика из себя выдавила:

— Что-то с бабулей?

Сибби, снова вздохнув, произнесла:

— Пока что, слава богу, нет. Однако с Кристи…

Кристи — это был Кристиан, герцог Дублинский и супруг королевы. Тот самый старикан, который любил сомнительные шутки и филейные части молодых дам.

А также любимый дедуля Питера, которого тот обожал сильнее царственной бабки.

— Дворецкий обнаружил его около четверти часа назад в его спальне. Они же с мамулей уже лет тридцать как спят отдельно. Он умер во сне, причем не больше часа или двух назад…

Вика опустилась на кровать и, запахнув на груди халат, спросила:

— Думаю, необходимо издать коммюнике о смерти герцога Дублинского, а также второе, что по причине траура наша свадьба переносится…

— Нет! — заявила Сибби и положила ей руку на плечо. — Не забывай, Кристи было девяносто семь. Мог бы умереть, скажем, и через день после свадьбы или даже через месяц, но он всегда любил причинять людям неудобства. Микки уже говорил с мамулей по телефону, и первое, что она сказала, что свадьба Пита состоится и что она, вне всяких сомнений, прибудет на нее.

Видимо, на лице Вики отразилось смятение, поэтому Сибби, чуть улыбнувшись, сказала:

— Понимаешь, наша «фирма» может только тогда работать без сбоя, если забудешь о чувствах. Какой смысл отменять вашу свадьбу? «Дейли кроникл» будет писать о ненужных расходах, связанных с переносом торжества…

— Какая разница, что будет писать «Дейли кроникл»! — закричала Вика, вдруг чувствуя, что ей очень жаль дедулю, которого она практически и не знала, но который, несмотря на всю свою придурь, был славным стариком.

А когда-то молодым красавцем офицером, в которого влюбилась юная принцесса, будущая королева, и за которого вышла замуж против воли родителей, желавших ей партию получше.

— И вообще, все расходы несет Микки, какое дело «Дейли кроникл», переносится ли торжество или нет. Это сугубо частное мероприятие, которое не оплачивается из казны…

В дверь постучали, и в спальню вошел облаченный в темно-синий халат Микки. Лицо его было печально, глаза покраснели.

— Извини, Викки, я слышал, что ты только что сказала, дверь была неплотно прикрыта… Да, ты, разумеется, права, но «Дейли кроникл» может писать про нас любую чушь, и ей поверят.

— Не только чушь, мой мальчик, — отрубила Сибби, — но и кое-что весьма правдивое.

Вика подошла к Микки, обняла его и поцеловала в небритую щеку. В таком утреннем виде, ненафранченный, он выглядел тем, кем и был на самом деле: семидесятилетним сыном, только что узнавшим о смерти своего девяностосемилетнего отца.

Принц Уэльский вдруг уткнулся ей в плечо, послышались его тихие утробные рыдания. Сибби, которая терпеть не могла слез, моментально вышла, и обязанность утешать Микки досталась Вике.

— Он был таким… добрым… Мамуля всегда ругала меня… Иногда даже била… Ладонью по лицу. Несильно, но очень унизительно… А он никогда не бил. И разрешал воровать сладости из апартаментов моей бабушки, вдовой королевы… И еще он подбрасывал меня в детстве высоко-высоко, и я боялся, что улечу в космос и не вернусь. И он единственный, кто выразил мне соболезнования, когда в туннеле погибла она…

Она, то есть бывшая жена Микки, принцесса Уэльская, мать Питера.

Вика просто позволила Микки выплакаться у нее на плече — впрочем, отец Питера не стал злоупотреблять этим, потому что через несколько минут, взяв себя в руки, отпрянул от Вики и произнес:

— Спасибо тебе, девочка моя. Мне лучше, намного лучше. А теперь, думаю, нам нужно выпить кофе, а потом начать готовиться к твоему с Питером бракосочетанию. Ах, вот, собственно, и он…

Появившийся Питер, выглядевший растерянно и подавленно, таким Вика его никогда еще не видела, даже после смерти тетки, обнял сначала отца, а потом и Вику.

— Мы можем все отложить… — прошептала она, целуя Питера в висок.

Но молодой человек отрывисто произнес:

— Нет, нет… Просто, понимаешь, это последний прикол дедули, который тот отчебучил в этой жизни. Ты же сама знаешь, что он обожал подобные вещи! Теперь будет вовсю прикалываться там.

И он взглянул в потолок.

Вика прижала к себе Питера, чувствуя, что он тоже плачет.

Через час, после двух чашек кофе и крайне веселых воспоминаний о том, какие некорректные вещи говорил в свое время дедуля (смеялись, причем до слез, все: и Вика, и Микки, и Сибби, и Питер), молодой человек, нежно обняв будущую жену, произнес:

— Думаю, мне пора. Все-таки жених не должен видеть свою нареченную в подвенечном платье…

— И все же, если ты думаешь, что мы должны отложить…

Питер, поцеловав Вику, ответил:

— Я так не думаю. Дедуля бы так не думал. А, что важнее всего, бабуля так не думает. Она велела, чтобы все шло своим чередом. Значит, мы сейчас готовимся и увидимся в Виндзоре в двенадцать.

Вика, вздохнув, проводила Питера, а едва она успела закрыть дверь, как раздался громоподобный голос Сибби:

— Мы выбились из графика, черт побери! Девочка моя, я говорила со всей этой братией стилистов — они стоят в пробке и вот-вот будут. Может быть, еще кофе?

Вика отрицательно качнула головой.

Вскоре прибыли стилисты, визажисты, парикмахеры, дизайнеры — и все, как того и хотела бабуля, пошло своим чередом.

О смерти дедули больше не было сказано ни слова.

И когда, рассматривая наконец свое отражение в огромном зеркале, Вика увидела себя в простом, однако крайне изящном подвенечном платье, без всякой претенциозности, вычурности, эффектности, а что ей было крайне важно, без шлейфа и без тиары (но зато со скромным букетом невесты из белых розочек: это была единственная уступка романтическим традициям, на которую она позволила уговорить себя, и то под большим давлением), она вдруг почувствовала, что сердце у нее начинает биться от волнения и счастья.

От мысли о том, что буквально через пару часов она станет женой Питера.

В дверь энергично постучали, и вошла Сибби, облаченная в пышный наряд цвета фуксии и такую же гигантскую шляпу, наряд, как и все предпочитаемые ею цвета и наряды, крайне ей не шел. В руках она держала небольшую шкатулку.

— Бабуля только что прислала королевским скороходом, — произнесла она, и Вика не стала переспрашивать: кем-кем? Была еще масса вещей, о которых она не имела представления и о которых ей еще предстояло узнать.

Поставив шкатулку на стол, Сибби отошла в сторону и лукаво взглянула на Вику. Та осторожно раскрыла ее и увидела узкий, тускло мерцающий мелкими камнями обруч. К шкатулке прилагалось послание на плотной бумаге с королевским вензелем от бабули, отпечатанное на допотопной пишущей машинке верной Матильдой-старшей и самолично подписанной ее величеством королевой.

— Вот это да! — произнесла в изумлении Сибби, которую обычно ничем пронять было нельзя. — Платиновое бандо с индийскими бриллиантами, которое королева-мать, матушка нашей бабули, в далеких двадцатых надела на свадьбу с герцогом Йорком, вторым сыном короля. С тех пор это бандо, насколько мне известно, добрых сто лет никто никогда не надевал.

И вот теперь бабуля самолично прислала его, в письме выражая надежду, что «милая Викки» сочтет возможным принять его в качестве свадебного подарка и надеть на свое венчание.

Сочтет нужным означало, что бабуля приказывала сделать это. А с королевой спорить было не принято.

Традиция.

Взяв в руки узкое бандо, украшенное всего несколькими небольшими камнями старинной индийской огранки, Вика вдруг почувствовала, что этот тонкий обруч ей очень нравится. Она вообще-то собиралась украсить волосы только цветами, чтобы не походить на Ирину, водрузившую себе в день свадьбы взятую напрокат тяжеленую бриллиантовую диадему. И чтобы показать всем, что у нее, нового члена «фирмы», будет свой стиль.

Однако если бабуля выражала надежду, что она сочтет нужным…

Вика осторожно поднесла бандо к аккуратно зачесанной голове — стилистам и парикмахерам особо трудиться не пришлось, и Сибби помогла укрепить его на волосах.

Смотрелось восхитительно.

— О, девочка моя, тебе так идет! Знаешь, ведь диадемы из королевской сокровищницы сами выбирают, кому быть к лицу, а кому нет. Мне, например, не идет ни одна, что тут поделать. Видимо, диадемы так и намекают мне, что не место мне в «фирме», не место.

Поцеловав Сибби в щеку, Вика сказала:

— Просто они большую часть лежат где-то в темноте, под замком, поэтому такие злюки. Но ты в самом деле считаешь, что идет?

Вошедший Микки, который был заинтригован появлением королевского скорохода, тотчас подтвердил это:

— Мамуля никогда сама не носила индийское бандо, даже на свою свадьбу надела совсем другую тиару, да и бабуля, моя бабуля, тоже не носила. Не потому, что они не любили его, а потому, что трепетали. Говорят, что индийские камни, которые в него вставлены, раньше, кстати, прямо как у Уилки Коллинза, украшавшие статую одного из индийских богов, приносят тому, кто водрузит их на голову, или большое счастье, или большое горе. Моя бабуля, мамуля мамули, в итоге все же стала королевой Англии, хотя и надеяться на это не смела, потому что у моего дедули был старший брат и законный наследник престола, будущий король Джеймс, однако и правление моего дедули, который все же после отречения брата стал королем, длилось лишь пятнадцать лет, и умер он молодым…

Вика тихо произнесла:

— И как отнесутся камни ко мне?

Сибби же хохотнула:

— Этого никто, девочка моя, заранее не знает! Так что, не исключено, ты еще королевой Англии станешь, сама того сейчас не подозревая.

Вика была готова отправиться на церемонию.

— Букетик невесты не забудь! Понимаю, сама не хотела его брать, когда выходила за Микки, но эту традицию ввела твоя тезка королева Виктория, так что не тебе, девочка моя, ее отменять!

Сибби подала ей букетик из белых роз, который Вика, если бы не герцогиня, в самом деле оставила бы лежать на столе перед зеркалом в гардеробной.

Голова ее была забита совершенно иными мыслями.

Главное, чтобы ее брак с Питером не длился столь же недолго, как и брак матери бабули и ее супруга-короля, скончавшегося во сне в возрасте неполных пятидесяти…

Трепеща, Вика посмотрела на себя в зеркало с бандо на голове и подумала о том, что же ее ожидает.

А ее ожидал черный «Роллс-Ройс» из автопарка Букингемского дворца, который и должен был доставить невесту принца в Виндзор, в капеллу Святого Георгия, где еще недавно шла заупокойная служба по принцессе Мэри, а теперь должна была состояться свадьба младшего сына принца Уэльского.

Водоворот жизни и смерти в «фирме».

Вика была поражена, увидев, что на всем протяжении маршрута от Кларенс-хауса до Виндзора вокруг дороги стояли фанаты королевской семьи, махавшие флагами, плакатами, фотографиями королевы, покойного дедули, а также Питера и ее самой.

Для этих людей она была одной из них, одним из недосягаемых членов «фирмы», которых подданные по непонятной причине боготворили и почитали.

И если она еще и не была членом «фирмы», то ей надлежало стать таковым через считаные минуты.

Или не «фирмы», а мафии?

Вика прибыла к капелле, как и было заранее рассчитано, самой последней. Она знала, что идет прямая трансляция свадьбы, все гости уже собрались, ожидая только ее, поэтому любое неловкое движение, любой промах увидят даже не миллионы, а миллиарды телезрителей.

Дверь «Роллс-Ройса» распахнулась, и Вика ступила на красную ковровую дорожку. На мгновение — всего на мгновение! — она замерла, понимая, что заминка может длиться секунду, но никак не больше, иначе это вызовет вопросы, толки, пересуды…

Она знала, что поступала верно. Что любила Питера, ее Пита, больше всего на свете. И что если ценой совместной жизни было участие в этом непрекращающемся реалити-шоу под названием «Королевская семья Великобритании», то она была готова.

Давно готова.

И Вика без малейших колебаний, с легкой улыбкой, глядя только вперед перед собой и никуда более, пошла по красной ковровой дорожке, по бокам которой стояли вытянувшиеся по струнке гвардейцы с ружьями и в огромных, надвинутых на лоб медвежьих шапках.

Все ждали ее, только ее, и Вике вдруг сделалось страшно.

У дверей капеллы ее поджидал облаченный во фрак Микки: так как отец Вики сидел в инвалидном кресле, то он сам попросил своего нового приятеля, отца жениха, отвести невесту к алтарю.

Микки тотчас согласился.

Вика подала руку своему будущему тестю, и тот, взяв ее, тихо, так, что слышала только она сама, произнес:

— Ты совсем не волнуешься, вот это да! У нее руки на нашей свадьбе ходуном ходили…

У нее, покойной принцессы Уэльской, «королевы сердец», матери Питера, догадалась Вика…

Но все же ей на момент свадьбы было всего девятнадцать, и Вике — тридцать четыре…

Или дело в другом?

Они вступили под сень капеллы, заиграла торжественная музыка. Все гости поднялись, приветствуя их, и Микки с Викой медленно проследовали к алтарю. Вика видела спину облаченного в черный парадный мундир Питера, который ожидал ее у алтаря с одетым в красный мундир Эдди, являвшимся его шафером.

Эдди обернулся, улыбнулся, а затем обратился к своему брату, которому поворачиваться было нельзя, и что-то сказал. Плечи Пита затряслись от смеха.

Чуть повернув голову, Вика заметила в первом ряду своих родителей: мама в чем-то васильковом была прелестна, как никогда, а папа, облаченный, как и почти все мужчины, во фрак, походил на потомственного аристократа.

Ну, или на отца жены младшего сына наследника британского престола.

Ее величество королева, с лицом, на котором не было даже подобия улыбки, облаченная в тяжелое белое пальто и огромную, белую же, шляпу с затейливым бантом, черным, восседала на скамье в одиночестве.

Место около нее было пусто — и предназначалось оно ее скончавшемуся утром супругу, герцогу Дублинскому, дедуле.

Вика оказалась около алтаря, Эдди, шепнув, что она обворожительна, отошел в сторону, уступая ей место, и Питер наконец-то повернул к ней голову.

— Ты так прекрасна, Викки… Господи, это же индийское бандо мамули моей бабули, не так ли? Но его сто лет никто надевать не имел права!

— Бабуля сама прислала и выразила надежду… Ну, ты понимаешь. Разве я могу возразить желанию ее величества королевы Англии?

Пит раскатисто расхохотался, и Вика поняла, что все комментаторы задаются вопросом, какими же фразами они сейчас обменялись.

Музыка стихла, и венчание началось.

Два ритуала — сначала по англиканской традиции, потом по православной — были заметно укорочены, чтобы не утомить телезрителей, следивших за этим волшебным действом. Наконец, когда и православный священник завершил обряд бракосочетания, Питер и Вика обменялись обручальными кольцами и поцеловались.

Отныне они были законными мужем и женой.

Принц и его супруга повернулись лицом к гостям. Вика заметила лицо мамы, по которому бежали слезы, крайне счастливую физиономию отца, нахмуренное личико Кэролайн, как всегда, безупречно стильно одетую, явно не очень довольную тем, что в центре внимания сегодня не она сама, смеющегося Майкла, прикушенную губу Ирины…

И тяжелый взгляд бабули, которая продолжала смотреть куда-то перед собой, словно отрешившись от всего вокруг.

Вероятно, она думала о покойном муже, о том, что они прожили вместе больше семидесяти лет. Вике хотелось подойти к бабуле, обнять ее, прижать к себе, но она понимала, что если и сможет сделать это, то только потом, когда на них не будут направлены камеры.

Хотя почему, собственно, не сейчас?

— Бабуле нужно твердое плечо. Думаю, мы должны сейчас нарушить протокол и пойти к ней. Как ты думаешь? — спросила она Питера.

Ее супруг посмотрел на королеву и согласился:

— Ты права, на ней просто лица нет. Однако она сразу мне сказала, что на свадьбу приедет. Еще бы, ведь долг для нее превыше всего. Единственное, что она себе позволила, так это велела срочно заменить белый бант на шляпе на черный. В знак траура по дедуле…

Маленькая древняя дама, которая правила Британией почти семьдесят лет. Взошедшая на трон, когда еще был жив Сталин, а премьером был Черчилль. Видевшая всех и вся, ничему не удивлявшаяся, все сносившая с улыбкой на лице.

И в день смерти своего супруга вынужденная принимать участие в свадьбе внука.

Вика твердо решила, что плевать ей на протокол и что они с Питером подойдут сейчас к королеве. Обнять ее, конечно же, не получится, потому что на публике прикасаться к ее величеству запрещено всем, даже членам ее семейства, однако даже говорить не требовалось — хватит и того, что они склонятся перед ней, этой удивительной старой леди, которая уже столько десятилетий несла на своих хрупких плечах весь груз ответственности: за семью, за династию, за страну.

За «фирму».

Они двинулись от алтаря по красной ковровой дорожке в сторону скамеек с гостями. Все опять поднялись, но едва Вика и Питер сделали пару шагов, как откуда-то сбоку выскочила пестро одетая женщина, которая, что-то крича, бросилась наперерез, с явным намерением врезаться в чету молодоженов.

Находившаяся повсюду служба охраны отреагировала профессионально, перехватив эту особу, видимо, особую фанатку королевской семьи, невесть как проникшую на территорию капеллы и желавшую выразить свое восхищение Питеру и Вике.

Дама оказалась верткой, отчаянно сопротивлялась, так что для того, чтобы утихомирить ее и увести прочь, понадобились силы сразу нескольких телохранителей. Вика заметила, как подоспел Арчи, один из двух телохранителей Питера, а теперь, следовательно, и ее самой, и закатил орущей даме пощечину, от которой та немедленно смолкла.

— Это все идет в прямом эфире? — спросила в ужасе Вика.

— Да, своего рода сюрприз во время весьма нудной церемонии, — безмятежно произнес Питер. — Ну, как бегающие по футбольному полю голышом чудаки. Возможно, нашей «фирме» теперь надо специально вставлять подобного рода эксцессы, конечно, заранее срежиссированные, чтобы развлечь почтенную публику и увеличить рейтинги…

Он что-то говорил, ожидая, пока наконец неловкая ситуация разрешится и они смогут двинуться дальше, а Вика, смотря куда-то вперед, вдруг поняла, что все внимание сконцентрировано исключительно на нарушительнице спокойствия, которая, несмотря на пощечину, продолжала вопить, буянить и брыкаться.

Рейтинги будут заоблачные.

Чувствуя, что усталость и напряжение дают о себе знать, Вика повела головой, повернув ее в сторону, куда-то вбок, и вдруг увидела невероятное: один из бравых королевских гвардейцев в медвежьей шапке, находившийся где-то около колонн и на которого никто, кроме нее, вероятно, сейчас, во время потасовки с фанаткой «фирмы», не смотрел, уже снявший с плеча ружье, целился из него куда-то по диагонали.

В ужасе проследив куда, Вика поняла, что целится он в королеву, безучастно наблюдавшую за этим, как и все, стоявшую, никем не окруженную, и являвшуюся отличной мишенью.

Все остальное происходило как в замедленной съемке. Еще до того, как Вика смогла что-то крикнуть или подать хотя бы Питеру сигнал, она увидела, как палец гвардейца лег на спусковой крючок: выстрел вот-вот должен был последовать.

Девушка неловко выкинула вверх руку, швырнула в гвардейца тем, что там было зажато: скромным букетом невесты из белых розочек.

Все остальное произошло в течение секунды, не более. Грянул выстрел, нереально громкий, от которого у Вики заложило в ушах. Букет за какое-то мгновение до выстрела попал в щеку гвардейца, отчего медвежья шапка, и так надвинутая у него по самые глаза, наехала ему на лицо еще глубже.

Послышались крики гостей, Вика уставилась на королеву — это было единственное, что ее интересовало. Маленькая пожилая леди, правившая Британией почти семьдесят лет, стояла не шелохнувшись и, судя по всему, живая.

Но невредимая ли?

Тони, второй телохранитель Питера, еще до того, как все отреагировали, бросился на гвардейца, который, скинув мешавшую ему медвежью шапку, снова подбрасывал ружье, явно намереваясь сделать второй выстрел.

Вика поразилась тому, каким молодым был гвардеец: в сущности, еще мальчик. И каким он был красивым: темные волосы, классические черты лица.

И полные ненависти, превратившиеся в щелочки глаза.

Тони, прыгнув, повалил его на пол капеллы, раздался второй, гораздо более глухой выстрел, а затем в общей суете и гвалте сразу заплакало несколько детей.

Вечером того же дня «Дейли кроникл» вышла с заголовком: «Русский ангел смерти: после того, как новоиспеченная герцогиня Коннаутская вошла в королевскую семью, умерла дочь королевы, муж королевы и едва не была убита сама королева. Это русское проклятие — или нечто большее?»

Герцог и герцогиня Коннаутские — именно такой титул бабуля присвоила Питеру и Виктории своим именным указом, о чем было провозглашено сразу после свадьбы.

Однако никого эта новость уже не заботила, даже сама свадьба ушла на второй план, а смерть во сне девяностосемилетнего дедули вообще на третий или даже десятый, потому что все талдычили только об одном: о попытке застрелить королеву во время свадьбы внука!

Питер, разорвав экземпляр «Дейли кроникл», который доставили им в Виндзорский замок, куда из капеллы были эвакуированы все члены королевского семейства после инцидента на венчании, был в бешенстве.

— Я самолично запихаю эти клочки в глотку Фэллоу! — прорычал он, и Вика поняла, что она никогда не видела Питера в такой ярости.

Питера, ее мужа, герцога Коннаутского.

Они находились в одной из комнат старинного замка, причем по настоянию охраны в такой, в которой не было окон. Вика, уже успевшая переодеться и облачившаяся в коктейльное платье, вообще-то предназначавшееся для закрытой вечеринки, после которой они с Питером должны были отправиться в свадебный вояж на частный остров в Индонезии, осторожно произнесла, стараясь успокоить супруга:

— Но, Пит, зачем ты тогда читаешь эту пакость? Они же специализируются на том, чтобы писать гадости о…

Она сделала короткую паузу и произнесла вместо «о вас» то, что было положено произносить каждый раз, когда она вела речь о королевской семье, «фирме» — или мафии:

— …о нас.

— Не о нас! — Лицо Пита пылало, превратившись в маску — в маску бешенства и ярости. — О тебе, Викки, о тебе! Я хочу поехать к этому Фэллоу и вытрясти из него душу! На что он намекает? На то, что ты принесла несчастье в нашу семью? Или на то, что это ты убила тетю Мэри и дедулю? И, может, это ты стреляла в бабулю? Да если бы не ты, то бабулю могли бы ранить или даже…

Он смолк, а вошедший в комнату Микки произнес:

— Или убить. Да, если бы не ты, Викки, то…

Следовавшая за ним Сибби с необыкновенным откровением заявила:

— Если бы не она, Микки, то ты, не исключено, был бы сейчас королем Англии! А так придется еще подождать, мой мальчик!

И коротко расхохоталась, что должно было означать: это была всего лишь циничная шутка.

— Он ведь мертв? — спросила Вика тихо. — Тот мальчик-гвардеец?

Микки кивнул:

— Ну да, Тони застрелил его еще в капелле, потому что боялся, что у него с собой взрывчатка и он может привести ее в действие. И Скотланд-Ярд, и спецслужбы сейчас работают полным ходом, и, судя по первым данным, это был молодой англичанин, который проникся радикальными идеями и пожелал застрелить мамулю…

Он вздохнул, а Сибби заявила:

— Неужели жалеешь этого молодого подонка? Как жаль, что смертную казнь твоя мамуля опрометчиво отменила еще пятьдесят с лишним лет назад. Пора бы теперь, после выхода из ЕС, подумать о ее повторном введении. Этому мерзавцу самое место на виселице!

Добрым нравом Сибби отнюдь не отличалась, и Вика отчего-то вспомнила, с каким азартом и педантичностью герцогиня давила острием своего зонтика несчастных слизняков и улиток.

По телу у нее пробежали мурашки.

— Ведь эта особа, которая бросилась на вас, отходивших от алтаря, была его сообщницей! — продолжила Сибби. — Это ясно как божий день…

— Но, Сибби, — робко возразил Микки, — это надо еще установить и доказать…

Сибби была непреклонна:

— Теперь уже, конечно, не получится, потому что эта тварь еще во время задержания в капелле раскусила капсулу с цианидом. Прямо как нацистские бонзы в свое время… А так бы она могла много поведать. Ну ничего, наверняка они много оставили после себя. Девица отвлекала всеобщее внимание, а ее сообщник, пользуясь этим, хотел пристрелить мамулю…

Вика, чувствуя, что дрожит, прижалась к Питеру, а тот заявил, все еще не отойдя от гнева:

— Этот Фэллоу наверняка заодно с ними! Его надо допросить, причем с пристрастием! Он наверняка что-то знает…

Вика так не думала, однако понимала, что в такой ситуации противоречить Питеру не имеет смысла.

Он умел быть упрямым и жестоким.

Микки, по своей привычке тяжко вздохнув, произнес:

— Ах, давайте не будем о таких неприятных вещах! У мамули только прострелена шляпа, не больше.

— А если бы не букет невесты, который врезался ему в башку, то могло быть прострелено и то, что под шляпой! — гаркнула Сибби, но принц Уэльский, склонный к всеобщей гармонии и вселенской благодати, делая вид, что не заметил бестактного замечания супруги, обратился к молодоженам:

— Мамуля хочет вас видеть. Господи, что за безумный день! Как будто на нас проклятие кто-то наложил.

Сибби же заявила:

— Мамуля и наложила, это ведь она сама прислала Викки треклятое индийское бандо.

Оставив пожилую чету предаваться философствованиям, Питер увлек Вику за собой. Миновав несколько постов охраны, чего раньше в замке никогда не было, они наконец предстали перед лицом верной Матильды-старшей, на которой лица не было.

— Ее величество решительно не желает отдохнуть, хотя я уже несколько раз предлагала ей сделать это. Быть может, вы, ваше королевское высочество, поговорите с ней и убедите ее, что…

Она заискивающе посмотрела — но вовсе не на Питера, а на Вику. Девушка поняла, что стала для Матильды авторитетом: возможно, не таким, каким являлась сама королева, но, вероятно, сразу после.

Они прошли в кабинет бабули: та, в пепельно-сером платье, как всегда, с идеальной прической, как всегда, с жемчужным ожерельем и бриллиантовой брошью в виде кленового листа, восседала за письменным столом и подписывала письма, отпечатанные для нее верной Матильдой.

— Бабуля, как ты? — воскликнул Питер, целуя старушку в щеку. — Работаешь? Но, быть может, лучше отдохнуть…

Отложив в сторону старомодную ручку с собственным вензелем, королева произнесла:

— Джонни, я почти семьдесят лет правлю Британией, и слово «отдыхать» здесь неуместно. Вам, молодому поколению, надо просто больше работать, тогда все наладится.

Корги Фру-Фру, развалившаяся под столом и мутузившая превратившуюся в непонятный ошметок кроссовку Вики, вяло тявкнула, словно подтверждая правоту ее величества королевы.

Взглянув на Вику, бабуля сказала:

— Я обязана тебе жизнью. Таких слов, насколько помнится, я никому в своей жизни еще не говорила. Спасибо, моя милая!

Вика зарделась, чувствуя, что у нее выступают на глазах слезы. Спасибо из уст королевы Британии — это было покруче титула герцогини!

— Бабуля, мы отменили прием по случаю свадьбы… — произнес нерешительно Питер. — И в свадебное путешествие тоже не полетим…

Королева, встав, произнесла:

— Что отменили прием, это правильно, Джонни. Этого бы никто не понял. А вот в путешествие летите. Все равно вы здесь пока не нужны. Все, уверяю вас, под контролем!

Она произнесла это таким безапелляционным тоном, что Вика сразу поверила: да, все под контролем.

Как и последние семьдесят лет в «фирме», которой железной рукой руководила крестная мать.

А потом, обратившись к Вике, сказала:

— Милая моя, после возвращения тебе придется выполнять официальные обязанности, сопряженные с титулом герцогини Коннаутской и его королевского высочества. Хотя вашей наипервейшей обязанностью будет…

Королева кашлянула, не завершив фразы, чему мешало ее викторианское воспитание.

Она выразительно посмотрела на живот Вики, и Питер, взяв жену за руку, со смехом ответил:

— Насчет этого, бабуля, ты можешь не волноваться. Мы стараемся!

Вика покраснела, а королева, на лице которой не дрогнул ни единый мускул, ровным тоном произнесла:

— И правильно делаете, милые мои. Нам нужны положительные вести, нам они очень нужны! Так что не затягивайте с известием о вашем чудесном беби!

Обсуждать свою сексуальную жизнь с бабулей, а также то, когда и как они заведут потомство, Вика, при всем своем уважении к ее величеству королеве, не собиралась.

Королева же продолжила:

— Наши враги продолжают кампанию, однако теперь ситуация резко изменилась. Причем благодаря тебе, милая моя.

Она взглянула на Вику.

— Мне уже принесли результаты блиц-опросов. После неудавшегося покушения на меня в прямом эфире, которое предотвратила ты, милая моя, поддержка королевской семьи в Британии поднялась до рекордных девяноста четырех процентов. Понимаю, сохранить этот уровень нам не удастся, однако мы должны попытаться. Точнее, вы…

Она снова уставилась на живот Вики, и та сложила перед ним руки.

— Так что отдыхайте в свое удовольствие, милые мои, и возвращайтесь оттуда с приятной для меня вестью. Ни о чем не думайте, точнее, только о себе и о своем будущем. Разрешаю вам не присутствовать на похоронах дедули, он бы сам предпочел, чтобы вы предавались неге и любви (это слово королева выговорила с бесподобной скромностью), а не мерзли в этой треклятой капелле около его гроба. А со свадебной фотографией мы пока повременим, к чему все, по крайней мере, девяносто четыре процента подданных, с учетом событий этого дня, отнесутся с полным пониманием. Сделаем его после вашего возвращения. А тебе, милая моя, в твоей новой роли потребуются атрибуты. К ним относятся ношение тиар в надлежащих случаях.

Вика едва слышно вздохнула. Нет, только не это!

— У тебя будет две или три свои, которые ты получишь по возвращении из свадебного путешествия. Однако, помимо этого, ты сможешь всегда получить любую тиару, которую ты захочешь. Любую! Обращайся прямо ко мне, милая моя…

Когда они покинули апартаменты бабули, пожелавшей им всего самого лучшего и снова усевшейся за стол, чтобы, следуя традиции, собственноручно подписывать послания, Пит взглянул на жену и, присвистнув, произнес:

— Как тебе это удалось? Бабуля предложила тебе самой выбирать себе любую тиару и обращаться для этого лично к ней. Такого права не было ни у кого — ни у тети Мэри, ни у мамы и уж точно ни у Сибби. Выбор тиар — это своего рода властные инструменты в нашей «фирме». Тот, кто по титулу и значимости меньше, получает то, что королева сама не носит и не любит. Ты же имеешь право потребовать от нее все, что угодно! И раз она так сказала, то это так и есть!

В Индонезию они вылетели той же ночью, и последующие три недели, как то и приказала ее величество королева, Пит и Вика ни о чем не думали — только о себе.

И даже не о своем будущем.

Остров был небольшой, с виллой, стоящей на сваях прямо над изумрудной водой, и, за исключением крайне деликатных слуг, никого там больше не было. Только они вдвоем — и безбрежный океан. Они вдвоем — и лазурное небо. Они вдвоем — и нереально белый, уходивший за горизонт пляж. Они вдвоем — и их любовь.

Они, следуя совету королевы (о котором, впрочем, забыли, выходя из дворца), предавались неге.

Ну и, конечно же, любви. Любви на гигантской кровати в вилле. Любви на шезлонге. Любви на берегу океана. Любви под пальмами.

А также в лодке, во время и после, а иногда и вместо завтрака (а также обеда и ужина), днем и ночью, пирсе и в воде.

Они, окруженные океаном, морем и пляжем, были одни — и никто им больше и не требовался!

Но три недели неги и любви промелькнули как один день, приближалось Рождество, и им требовалось возвращаться обратно в промозглый и дождливый Лондон.

Когда Питер и Вика вошли в кабинет королевы, на этот раз в Букингемском дворце, то, казалось, ничего не изменилось: бабуля, в скромном, на этот раз бордовом, платье, но с шикарными фамильными украшениями, подписывала какие-то бумаги, как всегда, деятельная и собранная.

— Милые мои, вы такие загорелые. Наверняка много купались, не так ли?

Вика и Пит переглянулись — купались они в основном голыми, но об этом ее величеству знать не требовалось.

Или она уже и так знала?

— Дела у нас идут неплохо, совсем неплохо. Наши враги не дремлют, однако такой, как раньше, поддержки у них нет…

— Главное, чтобы не было новых скандалов в «фирме»… — сказал Питер.

— Вы еще, наверное, не видели, но мистер Фэллоу, видимо, подкупив кого-то из слуг на острове, где вы отдыхали, заполучил ваши пикантные фотографии на берегу океана и опубликовал в своей почтенной газете.

Вика окаменела, представив, что именно за фото выбрал ненавидевший «фирму» бульварный журналист.

Неужели как они голые купались в океане или, что еще хлеще, занимались там любовью?

Королева, развернув лежавший перед ней экземпляр «Дейли кроникл», произнесла:

— И вот что пишут читатели на сайте «Дейли кроникл».

Вика закрыла в ужасе глаза, и до нее донесся мелодичный голос бабули:

— «Классная фигурка у герцогини, тоже такую хочу!», «Сразу видно, что эти двое безумно друг друга любят, так какого хрена вы, чертовы журналюги, будьте вы все неладны, лезете в их частную, более того, сексуальную жизнь?», «Эй, урод Фэллоу, ты, говорят, большой ходок по шлюхам, так, может, показать всему миру, как ты там с ними сношаешься? Ах, хотя нет, прошу тебя, журналюга-недоносок, лучше все же не надо, от твоего пивного волосатого пуза и крошечного хрена вся Британия охренеет», «Прелестная пара, прелестный пляж, прелестный секс! Я тоже так хочу, но мой Билли не подходит ко мне уже второй год…», «Принц Джоки, я тоже так хочу, женись на мне!». Ну, и так далее, милые мои!

Королева ласково взглянула на них, и Вика, поразившись, как нежно и интеллигентно звучали грязные выражения и бранные слова из уст ее величества, произнесенные с непередаваемым аристократическим прононсом, хихикнула.

Сложив газету и бросив ее в стоявшее около стола мусорное ведро с вензелем, бабуля произнесла:

— Как видите, подданные на нашей стороне. Так что мистер Фэллоу с этой публикацией сел в лужу, и там ему и самое место. Лучше всего, если бы вы снова улетели на остров и занялись там тем, чем занимались все эти три недели, под неусыпным контролем мистера Фэллоу, выкладывающего это на обозрение публики и тем самым только повышающего нашу поддержку среди населения.

Она с улыбкой посмотрела на крайне смущенных герцога и герцогиню Коннаутских:

— Но вам, милые мои, пора заняться делом. Нет, я не намерена утверждать, что то, чем вы занимались на острове, не было делом — было, да еще каким важным для нашей «фирмы» и восстановления наших позиций в медиапространстве королевства. Так что занимайтесь этим от души и впредь. Однако следует показать подданным, что вы не только отдыхать горазды, но и работать. Матильда вручит вам список. Ваши два первых официальных мероприятия в статусе герцога и герцогини — завтра!

Когда они выходили из кабинета, Пит ошеломленно произнес:

— Никогда не слышал от бабули прежде слова наподобие «недоносок», «охренеть» и «сношаться». Кстати, на королевском английском они звучат так забавно!

Вика же, взяв мужа за руку, ответила:

— А меня больше поразило слово медиапространство. Бабуля — профессионал экстра-класса в вопросах пиара, этого не признать нельзя. Думаешь, она советовалась с ушлыми и собаку на этом съевшими пиар-стратегами Букингемского дворца?

Питер, целуя ее, ответил:

— Думаю, Викки, все было как раз наоборот: это ушлые и собаку на этом съевшие пиар-стратеги Букингемского дворца советовались с бабулей. Она подобным как минимум семьдесят лет занимается, так что может дать всем этим медиагуру фору. Кстати, пока у нас имеется пара свободных часов, может, завалимся в наши апартаменты в Кенсингтонский и с упоением и полной отдачей наших королевских высочеств продолжим делать то, о чем поведал всему миру мистер Фэллоу?

Они так и сделали.

— Ее величество королева просит вас, ваше королевское высочество, соизволить отобрать для себя те тиары и диадемы, которые вы намерены использовать в повседневной жизни.

Вопрос, который адресовала Вике, то есть ее королевскому высочеству, герцогине Виктории Коннаутской, Матильда-младшая, был сам по себе абсурден: как это — тиары и диадемы, которые она намерена использовать в повседневной жизни?

Однако, с учетом образа жизни и работы в «фирме», весьма и весьма насущный. Конечно, на открытия детских садов или посещение больных в клинике в тиаре никто, даже сама королева, не заявляется, однако имелись и мероприятия иного рода.

Дипломатические приемы. Великосветские рауты. Посещение свадеб, коронаций и похорон монарших особ.

Юбилеи ее величества королевы.

А с учетом того, что бабуля предоставила Вике полную свободу действий, не ставя никаких ограничений, то это открывало большие перспективы.

Прямо-таки бриллиантовые…

Матильда выложила на стол в апартаментах в Кенсингтонском дворце, где после свадьбы они с Питером проживали, тяжелые, в сафьяновых переплетах, альбомы.

Поймав на себе взгляд Вики, она произнесла:

— Знаю, что вы хотите сказать, ваше королевское высочество, однако ее величество королева и в этом случае тоже не признает никаких цифровых технологий.

Бабуля жила точно так же, как и ее мать, и бабка, и даже знаменитая прапрабабка королева Виктория.

Тезка новоиспеченной герцогини Коннаутской.

Открыв альбом с вензелем королевы, Матильда продемонстрировала мастерски исполненные цветные рисунки, ничем не уступавшие фотографиям, ослепительных тиар, снабженные текстами-пояснениями.

— Вот самая знаменитая тиара, та, в которой ее величество королева ежегодно открывает парламент: тиара Георга Четвертого. Тысяча триста тридцать три бриллианта и сто шестьдесят девять жемчужин.

Вика разглядела экстравагантную корону с зубцами, изображавшими цветы-символы каждой географической части Великобритании, усыпанные отборными бриллиантами. В передней части диадемы сиял солидный круглый канареечно-желтый бриллиант.

— Сейчас эта тиара неотделима от имиджа ее величества королевы, хотя ее матушка, королева-мать, ее не любила и не надевала, когда сама сидела на троне. Однако известный своими экстравагантными вкусами король Георг, в честь которого она и названа, велел сделать тиару для своей коронации в тысяча восемьсот двадцать первом году и сам носил ее, а затем оставил в своей собственности, хотя камни у ювелиров были взяты только напрокат…

Носить эту тиару, походившую на сказочную корону, Вика явно не намеревалась. Она перелистнула страницу.

— Тиара от девушек Великобритании и Северной Ирландии, на которую простые женщины собирали в складчину средства, чтобы заказать сей бриллиантовый венец и преподнести его бабушке ее величества королевы… Это ее самая любимая диадема!

Отнимать у бабули самую любимую статусную диадему Вика не намеревалась.

— Или вот, Кембриджская тиара, украшенная девятнадцатью отборными жемчужинами поверх покрытых бриллиантами шипов. Тиара, которую ее величество преподнесла в свое время после свадьбы принцессе Уэльской и которую теперь носит ее королевское высочество герцогиня Оксфордская…

Вика знала, что эту тиару Кэролайн сама выпросила у бабули, потому что желала носить то же знаменитое головное украшение, которое носила до нее и «королева сердец», мать Эдди и Пита.

И если Вика вдруг решит надевать ту же самую тиару, то это приведет к бурному выяснению отношений — она знала, что Кэролайн и так закатила мужу скандал, не согласная с тем, что она, жена наследника престола и будущего короля Англии, должна довольствоваться тем, что для нее выбрала королева, а супруга младшего брата, в иерархии стоявшая намного ниже ее, получила право самостоятельно выбирать тиары.

Скандал в благородном семействе, точнее, «фирме».

Ну, почти как в мафии.

Вика пролистнула еще несколько страниц. Диадемы, бесспорно, хороши, даже очень, но не то, совсем не то…

— Или вот, так называемая Владимирская тиара, на которую меж усыпанных алмазами арок можно вешать или грушевидные жемчужины, или в качестве другого варианта изумрудные подвески-кабошоны. Владимирская — потому что была сделана в России и принадлежала великой княгине Марии Павловне, урожденной великой герцогине Мекленбург-Шверинской, супруге великого князя Владимира, младшего брата царя Александра Третьего. Великая княгиня после революции сумела не только бежать за границу, но и вывезти большую часть своей легендарной коллекции украшений, которой завидовала даже последняя царица. А после смерти великой княгини во Франции ее дети, испытывавшие денежные затруднения, продали часть сокровищ бабушке ее величества королевы…

Диадема Романовых для Виктории Романовой — неплохо, однако, не будучи родственницей царей, даже отдаленной, новоявленная герцогиня сочла это безвкусицей.

— Не нравится? Ну, тогда перейдем к цветным камням. Вот, к примеру, рубиновая бирманская тиара, кстати, не такая уж древняя, переделанная из роскошного рубинового ожерелья, подарка одного индийского раджи, уже во времена правления ее величества королевы. Или тиара из бразильских аквамаринов, которую так любила покойная принцесса Мэри. Или другая, тоже из аквамаринов, но австралийских. Вот, современная сапфировая тиара работы начала шестидесятых, которую ее величество надевает весьма редко. А вот опалы, снова рубины, александриты, изумруды и снова рубины. Или опять бриллианты — тиара-кокошник, сделанная для прабабушки ее величества королевы, сестры императрицы Марии Федоровны, супруги Александра Третьего, на серебряный юбилей свадьбы по образцу русских кокошников, только целиком из чистой воды бриллиантов в количестве восьмисот восьмидесяти восьми.

Вика, вздохнув, отложила альбом с королевскими тиарами в сторону, и Матильда распахнула тот, в котором были собраны тиары, которые носили члены «фирмы» рангом пониже или которые давно уже никто не надевал.

И опять замелькали бриллианты, рубины, изумруды, жемчуг — и все в разных комбинациях, да так, что от этого скоро стало рябить в глазах.

— Сколько же в королевской сокровищнице всего тиар? — спросила без особого любопытства Вика.

— О, это тайна, охраняемая почище многих банковских, — заявила Матильда. — Число в зависимости от источников разнится, надо иметь в виду, что есть тиары, которые давно вышли из моды, которые сейчас выглядят смехотворно, слишком безвкусно и аляповато, тиары, которые поломались и не были отданы ювелирам в починку, тиары давно минувших эпох, несколько даже периода последних Стюартов…

Вику вдруг как током ударило — на последней странице второго альбома тиар классом пониже она вдруг увидела нечто фееричное: тусклый белый обруч, на котором были укреплены темно-синие квадратные камни в дымчатом обрамлении из крошечных бриллиантов.

Диадема была неброская, похожая формой на корону, правда, кукольную, стильная, но в то же время запоминающаяся и словно притягивающая взор.

— Это что? — спросила она Матильду.

— Ах, это небольшая диадема королевы Виктории, вашей тезки, — пояснила та. — Так называемая коронетка, потому что на настоящую корону она явно не тянет. Эту тиару заказал по собственным эскизам к двадцать пятому дню рождения королевы ее супруг, принц Альберт. Серебро и сапфиры, причем камни небольшие и, увы, далеко не самого лучшего качества. Крошечные бриллианты в оправе. Принц Альберт заплатил из своего кармана за подарок жене четыреста пятнадцать фунтов стерлингов. Даже с учетом инфляции по нынешним ценам это не так уж и много: не более пятидесяти тысяч нынешних фунтов. Некоторые из королевских тиар, которые вы только что видели, стоят многие миллионы. Ну, и Виктория, и ее муж были известны безмерной бережливостью, переходившей в скопидомство. Экономили на всем, даже на подарках друг другу… Эту серебряную коронетку никто уже лет сто пятьдесят не надевал, даже сама Виктория после смерти мужа носить перестала.

Вика почувствовала, что это как раз то, что она искала. И это как раз то, что ей нужно.

— Я хочу ее, и только ее! — заявила она, и Матильда была поражена.

— Ваше королевское высочество, эта тиара весьма неказистая и малоэффектная. Я разрешила себе сама подыскать вам тиары. Что вы думаете насчет, к примеру, вот этой восточной тиары с рубинами, столь любимой королевой-матерью? Или вот эта роскошная жемчужная тиара в русском стиле, тоже царского происхождения. Наконец, есть еще одна аквамариновая, тиара в виде цветов лотоса из отборнейших бриллиантов, наконец, ряд тиар матушки и бабушки ее величества королевы, очень изысканных и, без сомнения, вам подходящих. Вот, смотрите, бриллиантовая диадема с черным и розовым жемчугом…

Вика мягко произнесла, не желая обидеть Матильду, уже подобравшую ей тиары — без сомнения, крайне удачные, но не те, которые ей были нужны:

— Я остановила свой выбор на сапфировой коронетке королевы Виктории. Вы ведь доложите об этом ее величеству?

Когда Вика впервые появилась в сапфировой коронетке своей тезки на дипломатическом приеме в Букингемском дворце по поводу визита президента Мексики, то произвела необыкновенный фурор: ее фотографии украсили все обложки и первые страницы, а пользователи интернета взахлеб восторгались крошечной, изящной, прелестной коронеткой новоиспеченной герцогини Коннаутской.

Кэролайн, которую подобное внимание не к ней, законодательнице мод, иконе стиля и будущей королеве, а к супруге младшего брата наследника престола не просто очень не понравилось — Кэролайн была в бешенстве, что отлично скрывала, однако ее злые глаза и слишком вежливый тон выдавали ее с головой.

И, по проверенным сведениям, Кэролайн в сердцах заявила, что, так и быть, стерпит эти бредовые истории, выдумываемые мерзкими журналюгами, ведь у бедняжки Викки нет ни стиля, ни фигуры, ни происхождения — надо же чем-то в свете блистать! Так пусть хоть старой дешевой коронеткой…

— Викки, все, конечно, восторгались, но позволь сказать тебе честно: это древняя коронетка тебе не к лицу. Быть может, ты хочешь получить мою, Кембриджскую? Или другую, с изумрудами? Я готова тебе их отдать! Давай поменяемся!

Вика знала, что могла бы получить их и так, без предложения Кэролайн, а только намекнув на это бабуле, и безо всякого обмена, однако не стала усугублять ситуацию.

— Знаешь, твои диадемы, Каро, такие роскошные, такие стильные, что они мне просто не к лицу. У меня ведь нет ни стиля, ни фигуры, ни происхождения…

После этого Кэролайн в течение многих недель делала вид, что очень занята, и отказывалась общаться с Викой, хотя они жили в одном дворце, в одном крыле, на этажах друг под другом.

Новые обязанности, которые пришлось выполнять Вике, сделавшись женой внука ее величества королевы и герцогиней Коннаутской, состояли не только из ношения диадем и банкетов в честь глав зарубежных стран.

Причем эти банкеты, на которых надо было, нарядившись в пух и прах, пожимать сотни рук, постоянно улыбаться так, что лицо через полчаса начинало сводить судорогой, вести беседы о всяких пустяках, никого не обойти вниманием, соблюдать массу писаных-неписаных правил, причем делать это так, чтобы не выглядело повторением заученных действий, были сущей мукой.

Визиты в больницы, детские сады, школы, дома престарелых, казармы, благотворительные организации, приюты для бездомных, апартаменты для инвалидов, спортивные клубы, культурные центры, театры, цирки, галереи, деревенские церкви, городские вернисажи, посольства, аэропорты, нейрохирургические клиники, дома матери и ребенка, парки, на стройки, выставки, станции метрополитена, в управление водоканала, супермаркеты, торговые центры, лаборатории, университеты, лаборатории университетов, научно-исследовательские центры, на сельскохозяйственные ярмарки, астрофизические коллоквиумы, архитектурные конкурсы, теннисные состязания, атлетические чемпионаты, боксерские поединки, кладбища, в роддома, столовые для малоимущих и лавки для гурманов…

И так далее и тому подобное — все это было намного интереснее и занятнее, да и осмысленнее тоже, однако, увы, столь же тяжело.

Улыбаться, пожимать руки, принимать цветы, снова пожимать руки, улыбаться, говорить благоглупости, пожимать руки, все еще улыбаться, получать в ответ благоглупости, произносить речи, по-прежнему улыбаться, слушать все новые и новые благоглупости, улыбаясь, пожимать руки, гладить детей по голове, отвечать на бестактные вопросы пожилых дам, улыбаться, пожимать руки, сажать деревья, брать на руки детеныша панды, улыбаться, пожимать руки, подниматься пешком, подниматься на лифте, спускаться пешком, улыбаться, пожимать руки, выслушивать еще более кошмарные благоглупости, пробовать традиционные блюда, улыбаться, пожимать руки, чувствовать, что сходишь с ума и хочется завыть, но продолжать пожимать руки и — улыбаться, улыбаться, улыбаться…

— Как вы выдерживаете это годами! Нет, десятилетиями! — заявила Вика после второй недели, в течение которой пережала столько рук и так наулыбалась, что была уверена: пальцы у нее распухли до размеров баварских сосисок, а улыбка к ней приклеилась намертво и не сходит с ее лица даже во сне.

Пит произнес:

— Да, это работа, однако не надо воспринимать это как работу. Конечно, сложно улыбаться и выслушивать бред, а в основном нам приходится выслушивать бред, в этом ты права, однако если ты скажешь, что это бред, или, не исключено, своим поведением подашь сигнал, что считаешь это бредом, хотя притворяешься, что бредом это не считаешь, то тот, кто только что потчевал тебя этим бредом, жутко обидится, более того, решит, что, назвав бредом то, что и является, в сущности, бредом, ты выказала ему свое полное пренебрежение, а тем самым пренебрежение высказала ему и королевская семья, а раз это так, то возникает вопрос: надо ли иметь в стране королевскую семью, которая называет бред бредом, хотя может быть немного любезной и, не отказавшись считать бред бредом, все же не делать вид, что считает бредом бред…

Он перевел дух и спросил:

— Извини, я что-то зарапортовался. Ну, ты поняла, что я имел в виду?

Вика, вздохнув, поцеловала мужа и ответила:

— Очень даже хорошо. Полный бред!

Но в действительности она знала, что Пит прав. Да и не может быть не прав. Тем более раз бабуля выслушивала этот бред уже без малого семьдесят лет, а до нее все прочие монархи в течение доброй тысячи с лишком, то вряд ли она совершит благое дело, решив изменить этот порядок.

Все же надо было уважать традиции.

Приглашение пришло по почте, оно было отпечатано на светло-голубой бумаге, украшено гербом и написано от руки почерком-паутинкой, который Вика еле смогла разобрать и попросила Матильду, которую сама уговорила остаться при ней в роли ее секретарши, на что бывшая наставница, заверив, что сочтет за честь, согласилась, прочитать послание.

Заметив кислое выражение лица Матильды, Вика произнесла:

— Я не поняла одного или двух выражений, просто не разобрала. Почерк пожилых дам такой неразборчивый. А чем вы недовольны? Тем, что мне пришло письмо от герцогини Сандрингем?

Ей написала дочка бывшего короля Джеймса, отрекшегося от престола ради любви, и бабушка Джеймса, того самого отца-одиночки, с которым она познакомилась на похоронах принцессы Мэри.

— Сандрингемы приглашают вас на чаепитие. Если позволите дать вам, ваше королевское высочество, совет: откажитесь!

— Почему? — спросила Вика, перечитывая приглашение. — Сделаю это немедленно, если назовете вескую причину. Они что, людоеды? Или кидаются в гостей фарфоровыми чайничками? Или, быть может, заставляют гостей раздеться до исподнего и исполнять на каминной доске канкан?

Матильда, поджав губы, процедила:

— Отчего же, манеры герцогини Сандрингем безукоризненны. Все же дочка короля, хотя и бывшего.

Она смолкла, явно считая, что сказанного достаточно, и Вика произнесла:

— Дело, как понимаю, именно в этом? В том, что они в «фирме» парии? То есть полностью отвернуться нельзя, все же родичи, однако общаться с ними никто особо не стремится?

— Отнюдь, — с еще более кислым видом произнесла Матильда, — ее величество королева раз в год соизволит приглашать вдовую герцогиню в Букингемский дворец на чай…

— И при этом напомнить ей, что герцогиня, может, и обладает большими, нежели она сама, правами на престол, так как она — дочка старшего брата, а ее величество королева — младшего, но на троне-то сидит именно она!

Матильда, сверкнув глазами, отчеканила:

— Ваше королевское высочество, я сделаю вид, что не слышала этого! Сандрингемы — не лучший круг для общения! И вообще, не думаю, что его королевское высочество, ваш супруг, одобрит это!

Питер в самом деле отнесся к идее без всяческого энтузиазма:

— Старуха-герцогиня зовет на чай? Ну, она безвылазно живет в своем мрачном дворце, ей общаться не с кем…

— И разве есть что-то ужасное в том, что я навещу пожилого человека, который к тому же прикован к инвалидной коляске? — спросила Вика. — Это будет не более чем визит вежливости, точно такой же, какой мы нанесли недавно в дом престарелых в Кенте…

Питер продолжил отговаривать ее, и Вика вдруг выпалила:

— Это ведь не из-за старой герцогини, а из-за ее внука?

Заметив, как Питер покраснел, Вика намеренно подлила масла в огонь:

— Он такой милашка, весь в своего прадеда-короля, который в молодые годы, да и в зрелом возрасте тоже, по праву считался самым красивым мужчиной Европы.

Уши Питера запылали, и он заявил:

— Думаю, нам нечего больше обсуждать. Принимай решение сама!

Это, вероятно, означало, что она должна была послать герцогине Сандрингем ответное письмо со своим герцогским гербом и в витиеватых выражениях, поблагодарив за приглашение, выразить сожаление, что по причине обязанностей в данный момент принять оное не может, но что, быть может, в следующем году…

И так далее.

Вместо этого Вика, раздобыв в интернете телефон резиденции герцогини Сандрингем, позвонила туда и попросила дворецкого, который был явно поражен, узнав, кто на проводе, соединить с герцогиней.

И, услышав ее радостный старческий голос, произнесла:

— Крайне рада вашему приглашению, герцогиня. Завтра вас устроит?

Раз Питер сказал, что решение она должна принимать сама, — она и приняла!

Дворец во внешнем лондонском районе Ричмонд-апон-Темс, в котором обитала герцогиня, напоминал огромный музей, да и, собственно, таковым и являлся.

В большой запыленной гостиной, куда едва проникали лучи солнца через тяжелые бархатные портьеры, Вика разглядела сразу несколько портретов импозантного мужчины в военной форме: короля Джеймса, отца герцогини и дяди бабули и единственного монарха в истории Британии, отрекшегося от престола.

На поверхности огромного старинного рояля, в серебряных рамках, расположились десятки фотографий, в основном черно-белых, запечатлевших бывшего короля и его американскую супругу: с дочкой, собаками, в купальных костюмах, самолетных крагах, с президентом Кеннеди и Жаклин, шахом Ирана и его то ли второй, то ли третьей женой, на вечеринках голливудских звезд и в разные годы с разными римскими папами: одним, вторым, третьим и даже четвертым.

— О, вы, видимо, ищете фотографию, на которой мой отец и моя мать запечатлены с Гитлером? — произнесла герцогиня, облаченная в серебристые меха, с улыбкой и бесшумно подкатываясь к ней на ультрасовременном инвалидном кресле, напичканном электроникой.

Вика вздрогнула — вот уж чего она не искала среди этих фотографий, так это изображение!

— Его растиражировали после войны по приказу младшего брата моего отца, короля, и в особенности его жены, этой шотландки, — продолжила герцогиня. — Потому что мой отец был весьма популярен и после отречения, а его брат и наследник, не обладавший и сотой долей его харизмы, нет. Поэтому раздавались отдельные голоса, требовавшие после смерти короля передать трон не его наследнице, моей кузине, нынешней королеве, а вернуть его моему отцу, старшему из братьев!

— Бабуля, ты же знаешь, что это не могло бы произойти, потому что твой отец перед отречением подписал бумагу, что ни он сам, ни его прямые потомки претензий на трон Британии не имеют, — услышала Вика приятный голос и, обернувшись, увидела входившего в гостиную Джеймса.

Отчего-то сердце ее забилось чуть сильнее: только вот отчего, в самом деле?

Улыбаясь, он приветствовал Вику и произнес извиняющимся тоном:

— Бабуля обожает говорить на эту тему, однако не желает взглянуть фактам в лицо: поезд, вернее, в данном случае, королевский экспресс давно ушел, причем без нас, и я ничуть об этом не жалею!

Он с некоторым вызовом посмотрел на свою бабку, а та, отъехав в сторону, произнесла:

— Прошу отведать чаю!

Вначале атмосфера была несколько скованная, однако Джеймс прикладывал все усилия, чтобы растопить лед: шутил, задавал вопросы, сетовал на то, что его сын сейчас занимается с няней, восхищался появлением Вики в сапфировой коронетке в Букингемском дворце.

Вике общаться с Джеймсом было легко и просто — примерно как с Эдди. Только в отличие от Эдди рядом не было гордячки и зануды Кэролайн.

Имелась, правда, судя по всему, несколько сенильная герцогиня-бабушка, однако даже ее присутствие общению не мешало, и Вика восхищалась молодым человеком, который, став по ужасному стечению обстоятельств вдовцом и не потеряв интереса к жизни и чувства юмора, трогательно заботился о взрастившей его бабуле и своем горячо любимом сыночке.

— Они ведь отговаривали вас от поездки сюда? — произнесла вдруг абсолютно без малейшей связи с предыдущим веселым замечанием Джеймса старая герцогиня, и внук терпеливо произнес:

— Бабуля, прошу, давай не будем об этом.

Но старая герцогиня, поправив меха на груди, пристально взглянула на Вику, отчего по коже у нее пробежали мурашки, и повторила:

— Ведь так, не отрицайте!

Вика не стала отрицать, кивнув, но и углублять эту тему, подливая масла в огонь давно тлевшей семейной и династической распри, не желала.

Джеймс был прав: королевский экспресс ушел скоро как девяносто лет назад и увез в своем роскошном вагоне, прямо к трону и короне, отнюдь не Сандрингемов.

— Ну конечно, они ведь не желают, чтобы с нами общались! — заявила старая герцогиня. — Точнее, сами не желают общаться с нами. И знаете почему? Потому что знают, что украли у нас то, что принадлежит нам по праву!

— Бабуля… — попытался вмешаться Джеймс, но, на его счастье, в гостиную, весело крича, влетел ангелоподобный мальчик, его сын и правнук старой герцогини. Появление ребенка спасло ситуацию: мальчик, забравшись на колени к герцогине, стал дергать ее за жемчужные сережки и выщипывать серебристый мех шиншиллы из палантина старой дамы.

Оставив бабулю играть с мальчиком, точнее, сына играть с бабулей, Джеймс, отойдя с Викой к одному из портретов, якобы желая ей что-то объяснить, произнес:

— Прошу извинить мою бабушку, она человек пожилой, а в таком возрасте обиды, нанесенные в юные годы, вдруг снова обретают силу.

— Но она права, — сказала тихо Вика, поймав себя на том, что любуется игравшей с правнуком герцогиней, самым ангелоподобным малышом и…

И даже его отцом, привлекательным, темноволосым, сильным мужчиной.

Заставив себя оторвать от него взор, Вика быстро произнесла, чувствуя, что сердце у нее вдруг забилось как бешеное:

— Сейчас на троне Англии могла бы быть она, а… А спустя всего несколько лет — вы! А потом ваш сын!

Джеймс, которого, судя по равнодушному выражению лица, подобные мысли не занимали, произнес:

— Открою вам секрет, о котором никто не в курсе: не лет, а месяцев. У бабушки диагностировали неоперабельную опухоль, от терапии она отказалась, так как считает, что и так прожила хорошую и долгую жизнь. В отличие от моего отца и моей жены, которые умерли молодыми…

Вика, поддавшись внезапному порыву, быстро опустила ладонь на руку Джеймса, почувствовав, какая она горячая.

И немедленно отдернула ее. Что она делает? Она, герцогиня Виктория Коннаутская, супруга младшего сына наследника британского престола.

— Мне жаль… Очень жаль…

А потому, вдруг чувствуя, что очарование непринужденной беседы прошло, сказала, что ей, увы, пора.

— Понимаю, обязанности… — вздохнул Джеймс. — Да и Джонни ждет. Передавайте ему привет. Мы с ним давно не виделись, он даже на свою свадьбу нас не позвал…

Чувствуя, что ей делается стыдно, Вика быстро заметила:

— Свадьба была камерная, все же младший брат принца Уэльского. Да к тому же не хотелось лишней шумихи, с учетом недавних скандалов…

— Которые теперь все забыли — благодаря вам! — улыбнулся Джеймс и вдруг взял ее за руку. Вику словно током пронзило, и она, понимая, что руку надо отдернуть, все же не сделала этого.

Не сделала.

— Вы у всех на устах, вы спасли королеву во время покушения. Вы появились в этой сногсшибательной коронетке на приеме во дворце. Вы не такая, как все. Вы так отличаетесь и от Кэролайн, по которой все недавно сходили с ума, но отвернулись от нее, потому что распознали ее эгоистическую сущность. Вы…

Он хотел сказать еще что-то, но смешался, а потом выдавил из себя:

— Джонни так повезло… Им всегда везет. Всегда…

К большому облегчению Вики, сын Джеймса, тоже Джеймс, свалился с кресла своей прабабки и, ударившись, залился слезами. Не помогли ни увещевания отца, ни появление гувернантки. И только когда Вика подошла к нему и, взяв на руки, стала по-русски напевать старую колыбельную, которую ей пела ее собственная бабуля, уже давно покойная, малыш стих, а потом быстро заснул у нее на руках.

Осторожно передав его на руки отцу, Вика услышала восхищенный комментарий молодого человека:

— Вот это да! Вы просто волшебница…

— Ребенку не хватает матери! — заявила старая герцогиня, и Вика поспешно попрощалась с ней.

Когда Джеймс унес сына из гостиной, чтобы уложить его спать, Вика вдруг произнесла:

— Вы тогда, на похоронах принцессы Мэри, в капелле Виндзорского замка, сказали мне…

Она смешалась и продолжила:

— Сказали, что «фирма» убивает людей. Что вы имели в виду?

Герцогиня вовсе не выказала удивления, словно Вика задала ей совершенно обыденный вопрос.

— То, что сказала. «Фирма», которой управляет моя кузина-королева, убивает людей. Не напрямую, а разрушая их жизни и души. Хотя кто знает, может, и напрямую. Ваша свекровь, которую вам не пришлось знать, ведь умерла, по мнению многих, по приказанию ее величества королевы! Есть и другие смерти, уж слишком выгодные.

— Что вы имеете в виду? — произнесла Вика, желая знать правду.

Но старая дама, вдруг сникнув, сказала:

— Берегите себя. Помните: если нужна помощь, двери моего дома открыты для вас. Вы могли бы стать хорошей матерью для Джеймса. Ну, и женой для его отца…

А потом она погрузилась в дрему, и Вика, выйдя из гостиной, столкнулась со спешившей к старой герцогине сиделкой.

Когда Пит сухо поинтересовался, как прошел визит к Сандрингемам, Вика ровным тоном ответила:

— Это был визит вежливости, не более того. Больше не поеду, ты был прав — там невыносимо скучно…

— А Джеймс был? — спросил Питер, причем таким тоном, что Вика поняла: если скажет правду, то ей не поздоровится.

— Да, но к нам не выходил — у него какие-то дела… Да, ты точно охарактеризовал: их дворец похож на музей ужасов!

Так она впервые солгала мужу, а тот, сразу повеселев и предложив заказать во дворец пиццу и устроить просмотр слезливых мелодрам, бросился на нее с поцелуями.

И все же, что имела в виду старая герцогиня Сандрингем, утверждая, что «фирма» под руководством ее кузины-королевы, бабули Питера, убивает людей?

С бабулей в следующий раз Вика увиделась в королевской загородной резиденции Сандрингем, по названию которой отец бабули в свое время и учредил новый герцогский титул для отрекшегося от престола брата-короля.

Традиционно «фирма» отмечала в Сандрингеме Рождество, и традиции не изменили и в этот раз, хотя это было первое Рождество после смерти дедули.

Вика заметила, что бабуля хоть и держалась молодцом, облаченная в клетчатую юбку, твидовый жакет, с огромной бриллиантовой брошью на лацкане (квадратный «Куллинан IV» в 63 карата и прикрепленный к нему каплевидный «Куллинан III» в 94: королевский пустячок-с) и в неизменном раритетном жемчуге вокруг морщинистой шеи, однако явно сдала за те пару недель, пока она с ней не виделась.

Микки и Сибби, которые никогда не пропускали Рождества в Сандрингеме, в этот раз не приехали: они оба, заразившись, видимо, друг от друга, слегли накануне с гнойной ангиной и принять участие в столь важном для бабули празднике, несмотря на рьяное желание, решительно не могли.

Поэтому из детей королевы присутствовал только второй сын герцог Кларенс, а младший, граф Честер, вместе со своей женой и детьми, зачатыми от голландского студента, все еще оставались где-то в Южной Америке.

Принцесса Мэри покоилась в саркофаге на территории Виндзорского замка.

Дядя Кларенс, у которого в семье были большие проблемы и дочки которого до сих пор сидели фактически под негласным арестом в элитной психиатрической клинике, напивался с рекордной быстротой.

Питер, используя весь свой шарм, старался хоть как-то поддержать рождественское настроение, но выходило плохо. Эдди с Кэролайн были заняты своими тремя детьми, причем Кэролайн была так приторно вежлива по отношению к Вике, что та предпочла, если бы супруга старшего принца наорала на нее и надавала пощечин, обвинив во всех смертных грехах.

— А когда будут подарки? — спросил, громогласно икнув, дядя Кларенс, и Питер весьма грубо пихнул его в бок.

По традиции каждый член «фирмы» готовил подарки для всех остальных. Подарки должны были стоить не дороже пяти фунтов и сопровождаться шуточными посвящениями в стихотворной форме, причем допускались шутки ниже пояса и непарламентские выражения. Руководил процессом распределения подарков дедуля, причем делал это мастерски, с течением лет оттачивая свое мастерство.

И вот дедули не стало.

— Чего ты меня колотишь, молокосос? — заорал вдруг, краснея, дядя Кларенс, который был уже в стельку пьян. — Ты кто такой, чтобы меня в бок локтем пихать? Щенок, да я тебя…

Он попытался подняться с дивана с явным намерением ударить Питера, но не смог по причине своего опьянения и, не удержавшись на ногах, грузно повалился обратно.

— Дядя Кларенс виски напился, а потом под диван повалился… — произнес громко Питер, а Эдди, хохоча над чертыхавшимся дядькой, который все никак не мог подняться на ноги, спонтанно продолжил:

— А потом увяз в покрывале, словно герцог Мальборо в баталии!

На этот раз смеялись все, даже бабуля, сидевшая до этого в своем королевском кресле с отрешенным и измученным видом, явно ожидая, когда же все отправятся по комнатам, подала голос.

Кэролайн, сверкнув глазами и тряхнув темной гривой, которая изумительно смотрелась в комбинации с платьем-футляром в рождественскую красно-зеленую клетку, продолжила рифмоплетство:

— Дядя Кларенс вливал в горло виски, горько жалея, что нету сосиски!

Герцог Кларенс, сатанея, так и не в состоянии подняться с дивана на ноги, завизжал:

— Какие, к чертовой бабушке, сосиски? Что ты мелешь, дуреха?

— Наверное, кровяные, те, которые ты, сын мой, так обожал в детстве и крал на кухне во дворце! — заявила, заливаясь смехом, бабуля. — Дальше, дальше!

Все посмотрели на Вику, и Кэролайн изящным жестом руки, на которой сверкнуло сапфировое кольцо покойной принцессы Уэльской, передала ей поэтическую эстафету.

Но сочинять стихи, причем шуточные, причем с явным намерением обидеть бедолагу дядю Кларенса, который лично ей не сделал ничего плохого, причем на чужом языке, которым она владела, быть может, и свободно, но все же не в совершенстве, для Вики было заданием сложным.

Она промямлила:

— Дядя Кларенс…

И смолкла.

Кэролайн торжествующе смотрела на нее, и на устах герцогини Оксфордской играла тонкая улыбка. Вика поняла, что супруга Эдди желала, чтобы она сама, эта русская выскочка, опозорилась перед королевой. И перестала быть у нее в фаворе.

Вика не собиралась позволить Каро праздновать победу. Поэтому она быстро произнесла:

— Дядя Кларенс…

В голову решительным образом ничего не лезло, и она позорно смолкла во второй раз.

— Какой я тебе дядя! Я тебе не дядя, русская идиотка! — раздался визгливый пьяный голос второго сына королевы, барахтавшегося на диване, как боров в корыте.

Питер, приходя Вике на помощь, громко произнес:

— Дядя Кларенс, ругаясь, напился. И, ползя в туалет, подавился…

Бабуля уже не сидела, а лежала в кресле, буквально задыхаясь от хохота.

Несчастный Кларенс заверещал:

— Чем подавился? Как можно подавиться, ползя в туалет? Ты что несешь, молокосос?

— Кровяной сосиской, украденной из дворцовой кухни! — заявила Вика, и тут на пол от смеха повалились все, даже до умопомрачения элегантная Кэролайн.

Вика же, чувствуя, что вдохновение вдруг снизошло на нее, патетично продекламировала:

— Дядя Кларенс пьет литрами виски, дядя Кларенс обожает сосиски. Дядя Кларенс корону пропил, дядя Кларенс свой трон заложил. Дядя Кларенс живет на диване, дядя Кларенс, уж очень он пьяный. Дядя Кларенс с дивана вставал, дядя Кларенс руками махал. Дядя Кларенс не мог подниматься, дядя Кларенс пытался собраться. Дядя Кларенс был пьян, как портной, дядя Кларенс вернулся домой. Дядя Кларенс на кухню пошел, дядя Кларенс бутылку нашел. Дядя Кларенс в нее заглянул, дядя Кларенс из нее отхлебнул. Дядя Кларенс лежит под диваном, дядя Кларенс, ты снова препьяный!

То, что сопровождало декламирование этой поэмы про дядю Кларенса, нельзя было назвать даже хохотом: это был своего рода лай, вырывавшийся из горла ее величества королевы, лицо которой приняло угрожающе лиловый оттенок.

Наконец дядя Кларенс сумел подняться-таки на ноги и заявил:

— Мамуля, почему ты позволяешь им меня обижать? Я же твой сын! Давайте про кого-то другого будем злобные стихи придумывать…

И гнусавым голосом завел:

— Королева сидела на троне, королева считала патроны. Ее муж, глупый герцог, охотился, а сынок-бизнесмен обанкротился!

И, победоносно посмотрев на внезапно притихшую рождественскую компанию, заявил:

— Сынок-бизнесмен, который обанкротился, это я! Видите, какой я самокритичный и креативный, не то что вы, молокососы! Учитесь, пока дядя Кларенс жив! А то вот помру, кто вам мастер-класс давать будет? Он, что ли?

И он ткнул пальцем в Питера, отчего, потеряв равновесие, снова повалился на диван.

Только нового взрыва хохота это не вызвало, потому что королева вдруг тихо заплакала.

— Дядя Кларенс, какой же ты феноменальный идиот! — произнесла ошеломленная Кэролайн, а сын королевы, не понимая, отчего его мамуля плачет, заявил:

— Мамуля, извини, я не хотел, чтобы ты о папочке подумала! И о смерти говорить не хотел. И герцог вообще не глупый, папочка же таким не был… Но тогда что? А, вот. Ее муж, лысый герцог, охотился, а сынок-бизнесмен обанкротился. Ну как вам?

Дедуля еще в молодые годы начал лысеть, и к концу жизни его голова напоминала бильярдный шар. И до преклонных лет являлся страстным охотником.

Питер, подойдя к дяде Кларенсу, со всего размаху врезал ему в челюсть, отчего тот повалился на диван и уже больше не поднимался.

Ее величество королева, зарыдав еще сильнее, неловко схватилась за старинное жемчужное ожерелье, которое порвалось, и драгоценные бусины покатились по всей гостиной. Как-то по-русски охнув, бабуля, с трудом поднявшись на ноги, медленно заковыляла прочь. Кэролайн бросилась было за ней, но Эдди удержал жену за руку, сказав:

— Оставь, Каро, бабуле надо побыть одной. Давай лучше позаботимся об этом идиоте.

Он кивнул на лежавшего ничком на диване и издававшего странные хрюкающие звуки дядю Кларенса, и добавил:

— Вот и все. Рождество нашей «фирмы» закончилось. Причем не только сегодня, но, боюсь, навсегда.

Новый год Вика и Питер встретили вдвоем в Кенсингтонском дворце — впрочем, никто им больше и не требовался. Эдди и Кэролайн уехали в поместье ее родителей в Бекингемшир, чета Честер была все еще в бегах, а дядя Кларенс после скандала на Рождество укатил со своей новой пассией на Бали, так что дворец был в их полном распоряжении.

На православное Рождество в Лондон на четыре дня прилетели родители Вики, и они встретили его все вместе, подоспели даже наконец-то выздоровевшие Микки и Сибби — и праздник был чудесный и незабываемый, и Вика бы много отдала за то, чтобы это время никогда не заканчивалось.

С большой радостью корону Британской империи или даже все королевские тиары и диадемы.

За исключением, пожалуй, сапфировой коронетки своей знаменитой тезки.

А потом родители улетели обратно в Питер, и потянулись скучные королевские будни, вернее, будни герцогские: все те же мероприятия, те же приемы, те же слова, те же лица, те же улыбки, те же рукопожатия.

В начале февраля Питер сказал:

— Вот и следствие по поводу покушения на бабулю на нашей свадьбе завершилось, результаты будут обнародованы со дня на день. Это действие радикала-одиночки и его сумасшедшей сообщницы.

В конце февраля объявился Джеймс, потомок бывшего короля, который снова пригласил Вику в гости к своей бабуле-герцогине. Вика на этот раз отказалась, как и надлежит в подобных случаях, послав письменный ответ на гербовой бумаге, напечатанный верной Матильдой.

Когда она ставила свою подпись под вежливым, но однозначным отказом, у нее защемило сердце.

А в середине марта, во время посещения одной из лондонских резиденций для пожилых людей, произошел ужасный случай.

Вообще-то все протекало совершенно обычно — к тому времени Вика уже сумела приноровиться к королевским, вернее, герцогским обязанностям и если и не получала удовольствие, то, по крайней мере, делала вид, что получает.

И выходило у нее вполне убедительно.

На этот раз, сопровождаемая Тони (Арчи отвечал за безопасность Питера — никаких новых телохранителей Вика допускать до себя не желала, сославшись на то, что негоже увеличивать и без того высокие расходы на эту статью, что заслужило полное одобрение бабули, а также цитатой разошлось по бульварным изданиям и было поддержано подавляющим большинством простых британцев), герцогиня Виктория Коннаутская появилась в новом, весьма шикарном здании, где обитали пожилые люди, в основном страдавшие тяжелыми недугами.

Облаченная в стильное, цвета яйца дрозда, пальто и изящную шляпку, Вика приветствовала директора резиденции, а также выстроившихся в ряд медсестер и медбратьев — каждого отдельно, подавая руку.

Затем она обошла первый и второй этажи, побывала в комнате одной из жительниц резиденции, которая отмечала свой столетний юбилей, поздравила растроганную даму и преподнесла ей послание от королевы. Затем посетила музыкальную комнату, комнату для игр, небольшой кинотеатр, а также столовую, везде улыбаясь, пожимая руки и говоря такие милые, но стандартные фразы.

Наконец, сияя от счастья, директор провел высокую гостью в большой зал, где в разных углах располагались жители резиденции, рассказывая ее королевскому высочеству о новых концепциях устройства досуга пожилых людей и невероятном прогрессе в лечении болезни Альцгеймера.

Вике представили даму, сидевшую в инвалидной коляске, облаченную в одежду в цветах британского флага и в большую нелепую шляпу, которая была покрыта значками с изображениями всех членов королевского семейства.

Дама стала что-то взахлеб говорить, упомянула, что девочкой стояла на улице, когда мимо нее проезжала карета с только что коронованным королем, отцом нынешней монархини, что также стояла на улице, когда имела место свадьба будущей королевы и ее собственная коронация…

Вика, улыбаясь, посмотрела на директора, который, прервав словоохотливую даму, так и не желавшую отпускать от себя герцогиню Коннаутскую, обратил внимание ее королевского высочества на другую даму, которая также хотела выразить свое восхищение…

— Эй, я тоже хочу поговорить с крошкой-герцогиней! — услышала Вика дребезжащий старческий голос, который произнес эту фразу — и это она осознала не сразу, а только через несколько секунд, — не по-английски, а по-русски.

Никто, кроме нее самой, этого не понял, да и голос новой собеседницы перекрывал все, и Вика обернулась, заметив сидевшего за столом, перед шахматной доской, видимо играя сам с собой, старика в инвалидном кресле с одутловатым лицом и венчиком рыжих волос.

— Вы что-то сказали? — произнесла Вика, так же по-русски, и в этот момент лицо старика вдруг окаменело, и он закрыл глаза, притворившись, что ничего не понимает. Однако при этом он трясущейся рукой задел шахматную доску, отчего та полетела на пол, что привлекло всеобщее внимание.

Вика не стала настаивать, решив, что, не исключено, ослышалась или что воображение сыграло с ней дурную шутку. Или даже если этот пожилой господин и произнес что-то по-русски, то и что с того?

— А вот мистер Крамницкий, один из наших новых обитателей, — произнес директор, поднимая шахматную доску. — Мистер Крамницкий обожает играть в шахматы, не так ли, мистер Крамницкий?

И шепнул Вике:

— Мистер Крамницкий из Польши, кажется, его дочка вышла замуж и живет где-то на севере Англии. Впрочем, до сих пор его никто еще не посещал…

Вика была уверена, что мистер Крамницкий произнес фразу на русском, причем на русском без малейшего акцента. Хотя кто сказал, что выходец из Польши не мог знать русский в совершенстве?

Директор что-то увлеченно говорил, а мистер Крамницкий продолжал сидеть с закрытыми глазами, как будто заснув, однако Вика видела, как на шее у него билась жилка, а морщинистая когтистая рука сжимала белого ферзя.

Подали чай с кексами, и Вика пригубила из чашки, отказавшись от кексов, а затем, самолично взяв с подноса одну из чашек, поставила ее перед стариком и произнесла, опять же тихо, опять же по-русски:

— Вы любите с сахаром или без?

Старик, не раскрывая глаз, дернулся, и Вика не сомневалась, что он прекрасно понял, что она только что произнесла.

Старик продолжал недвижимо сидеть, и Вика, пожелав ему отличного дня, на этот раз по-английски, позволила директору представить ей нового обитателя резиденции, в этот раз бывшего оперного певца.

Пожилой певец, немного помявшись, соизволил исполнить а капелла арию Фигаро, и когда его пение, в самом деле чудесное, подходило к концу, по помещению вдруг разнеслись хрипы.

Как и все, обернувшись, Вика заметила корчившегося в инвалидном кресле мистера Крамницкого, лицо которого вздулось и приобрело оттенок перезревшего баклажана. Он попытался приподняться из инвалидного кресла, смахнул при этом чашку, из которой, видимо, в итоге все же выпил, и наконец из его горла вырвался ужасный хрип на английском:

— Это она, это все она! Она меня отравила!

А затем он, тыча в Вику (или нет?), повторил то же самое на русском и, обмякнув вдруг в кресле, успокоился.

Работники резиденции тотчас ринулись к несчастному, а Тони, быстро отгораживая ошеломленную Вику от всех прочих, подтолкнул ее к выходу.

— Нам пора! — произнес он решительно, а Вика заявила:

— Но пожилому джентльмену требуется помощь…

Тони, подталкивая ее прочь от образовывавшейся вокруг недвижимого, со вздувшимся фиолетовым лицом мистера Крамницкого толпы, заявил:

— Ему ее окажут. Нам пора!

Вика не была согласна:

— Но мне опасность не угрожает. Несчастный наверняка подавился, или у него сердечный приступ, или…

Тони, взяв ее за локоть, легонько его сжал и отчеканил:

— Ваше королевское высочество, не заставляйте прибегать к крайним мерам!

Под крайними мерами подразумевалась насильственная эвакуация члена королевской семьи телохранителями при наличии опасной ситуации, причем решение о том, является ли ситуация опасной или нет, принимал не член королевской семьи, а исключительно телохранители. А тот факт, что Тони, с которым Вика, как и Питер, в неформальной обстановке называли друг друга по имени, обратился к ней как к ее королевскому высочеству, говорил о многом.

Вике пришлось подчиниться, и визит в резиденцию для пожилых людей, так банально начавшийся, закончился столь жутким образом.

Прибыв обратно в Кенсингтонский дворец, Вика велела доложить себе, каково состояние здоровья мистера Крамницкого. Матильда, заставив себя достаточно долго ждать, наконец появилась и с кислым видом произнесла:

— Мэм, вынуждена доложить, что пожилой джентльмен скончался еще до приезда реанимационной бригады!

— Подавился чаем или, быть может, кексом? — спросила в ужасе Вика.

Матильда пожала плечами и ответила:

— О, какая разница, ваше королевское высочество. Жаль, что этот старик умер во время вашего визита в дом престарелых…

Покоробленная ее словами, Вика ответила:

— Жаль, что этот пожилой джентльмен вообще умер.

Матильда спокойно проговорила:

— Все мы смертны, мэм, однако с учетом этого старик мог бы выбрать для своей кончины иной временной промежуток. Уж если сегодня, то после или, так и быть, до вашего визита, но никак не во время оного!

Вика, которая давно убедилась, что Матильда, как и ее мамаша, была не только крайне практичной, но и весьма циничной особой, не стала спорить. А в ушах у нее до сих пор стоял предсмертный хрип несчастного мистера Крамницкого, взгляд его выпученных глаз и странные и страшные слова: «Это она меня отравила!»

Кого он, интересно, имел в виду? Одну из медсестер или, быть может, одну из соседок по резиденции?

И вдруг поняла: а что, если эти слова были адресованы ее собственной персоне? Ведь чашку, из которой старик отпил и спустя пару минут умер, подала ему именно она, герцогиня Коннаутская!

От мысли об этом ей сделалось плохо.

Питер, прибывший вечером и уже прослышавший об этой неприятной истории, утешил жену, однако, как и Матильда, был в своей оценке более чем здравомыслящ:

— Он наверняка был старый и тяжело больной. Забудь об этом!

Но забыть не получилось, потому что «Дейли кроникл» на следующий день вышла с фотографией ужасного вздутого лица мертвого старика и заголовком: «Бедняга отдал концы после чашки чая, преподнесенной ему Викки Коннаутской. Отравила ли она старика?»

Питер велел своему адвокату, игнорируя сложившуюся многолетнюю практику, немедленно подать на «Дейли кроникл» в суд за клевету, и Вике стоило больших усилий, чтобы заставить его передумать.

— Как бы я хотел врезать этому Фэллоу, который наверняка выдумал этот бред, в его наглую харю! — заявил муж в сердцах, а Вика, увещевая его, сказала:

— Не давай ему и ему подобным повода, иначе они, как стервятники, ринутся на нас. Матильда права: если об этой истории не говорить, то скоро о ней забудут!

Чувствуя, что ей снова делается плохо, Вика бросилась в ванную, и Питер барабанил в дверь, крича:

— С тобой все в порядке? Викки, я отвезу тебя в больницу! Немедленно! Что, если ты подхватила в этом чертовом доме престарелых какую-то жуткую заразу, от которой они все там мрут…

В больницу он ее не повез, однако настоял, чтобы Вику в тот же вечер навестил врач ее величества королевы. Пожилой обходительный профессор с седым клоком волос долго мерил пульс, давление, проверял рефлексы, а потом произнес, позвав в спальню Питера, на котором лица не было.

— Ваше королевское высочество, у меня для вас имеется новость…

Питер, на глазах бледнея, прошептал, хватая Вику за руку:

— Это так ужасно? Скажите все, как есть! Мы хотим знать!

Вика в ужасе уставилась на профессора, готовая к смертельному диагнозу, а тот, добродушно рассмеялся:

— О, причин для паники нет, а вот для радости имеются. Советую вам сделать тест на беременность, ваше королевское высочество. Однако поверьте моему сорокалетнему опыту: вы в положении!

Сорокалетний опыт лейб-врача ее величества королевы не обманул: тест подтвердил, что Вика беременна.

Весть об этом вызвала шквал медиаинтереса, который перешел практически моментально в истерику: когда роды, какой пол ребенка, будет ли это один малыш или, кто знает, двойня, как его или ее, или даже их назовут. И, наконец, ехидный заголовок в «Дейли кроникл»: «Является ли принц Джоки отцом или, как его дядя, воспользовался услугами донора спермы?»

Букингемский дворец даже был вынужден выпустить официальный бюллетень, в котором в скупых, но крайне ясных выражениях констатировался тот факт, что именно герцог и герцогиня Коннаутские ждут ребенка, появление которого на свет ожидалось в первой декаде ноября.

Бабуля была на седьмом небе от радости, самолично посетив их в Кенсингтонском дворце: явление для дворцового протокола небывалое. Мама, с которой Вика говорила по телефону, даже прослезилась, узнав, что станет бабушкой, а отец первым делом поинтересовался:

— А какой у него будет титул учтивости? Лорд или маркиз?

— Папа, о чем ты говоришь! — рассмеялась Вика. — Но раз тебя это так занимает: уж точно не виконт!

Тот самый, который чуть ниже графа, но намного выше барона.

Эдди был крайне рад за брата, обняв его и заявив:

— Ну вот, наконец станешь отцом до того, как полностью облысеешь!

Питер, нежно шлепнув его ладонью по голове, на которой — весь в дедулю — уже мало что осталось, произнес:

— Ну, за тобой мне не угнаться, братик!

Даже Кэролайн поздравила Вику, кажется, даже вполне искренне, от чистого сердца, хотя и не забыла сразу подпустить шпильку:

— Тебе надо следить за фигурой, потому что полнеть нам, членам королевского семейства, и во время родов, и после нельзя. У меня с этим никогда проблем не было, а ты, кажется, к этому склонна.

Однако это все были цветочки по сравнению с тем, что опубликовала в конце апреля «Дейли кроникл», единственная из газет, которая не принимала участия во всеобщей вакханалии по поводу появления у принца Джоки и его русской герцогини Викки, как называла ее бульварная пресса, ребеночка.

Вика так бы и не узнала об этом, или если бы узнала, то не сразу, однако вдруг заметила, что настроение у Питера отвратительное, однако он тщательно это скрывает, будучи к ней крайне ласковым.

— В чем дело, Пит? — произнесла она, и муж сладким голосом заверил ее, что все в полном порядке.

Однако она видела, что это не так.

— Я ведь все равно узнаю, — продолжила Вика. — Так что тебе лучше сказать мне сразу…

Муж вздохнул, удалился и принес, держа двумя пальцами, как нечто заразное, свежий, но весьма скомканный выпуск «Дейли кроникл».

— Я ее уже сунул в ведро, но теперь достал. Теперь ты ни за что не сумеешь удержать меня от того, чтобы натравить на это ничтожество Фэллоу самых жестоких адвокатов Британии. Они растопчут его, уничтожат его, разотрут в порошок…

Остановив жестом поток слов кровожадного Питера, Вика уставилась на заголовок, на котором было изображено вздутое фиолетовое лицо все того же «мистера Крамницкого», а также другое фото, на котором тот, явно моложе, но все еще узнаваем, был запечатлен в советской форме. Вика стала читать:

«Умерший во время посещения герцогини Викки Коннаутской в середине марта обитатель одной из элитных лондонских резиденций для престарелых, некий мистер Игнашек Крамницкий, в действительности зовется Анатолий Шквыря, и по происхождению он отнюдь не поляк, как утверждал, поселившись в резиденции, месяц обитания в которой стоит начиная от семи тысяч фунтов стерлингов, а русским. В далеком 1979 году полковник КГБ Анатолий Шквыря, имевший доступ к топ-секретным документам, прихватив их, бежал в Великобританию, которая предоставила ему политическое убежище. В середине восьмидесятых, на пике холодной войны, мистер Шквыря, заочно приговоренный у себя на родине за измену к смертной казни, получил британское подданство. Он зарабатывал на жизнь написанием разоблачительных книг о советской, а позднее русской угрозе, являлся штатным, а позднее внештатным консультантом ряда британских спецслужб, устраивал конференции по безопасности и несколько лет назад, по причине преклонного возраста, а также диагностированной у него болезни Паркинсона, отошел от дел. Накопив приличное состояние литературной и прочей деятельностью, мистер Шквыря, опасаясь запоздалой мести со стороны своих бывших коллег по КГБ, сменил имя, выдавая себя за польского гражданина. Под этой легендой он поселился в доме престарелых, который в середине марта навестила Викки Коннаутская. Именно она подала русскому шпиону чашку чая, выпив которую тот скончался спустя считаные секунды на глазах массы людей. По словам десятков очевидцев, перед своей кончиной он, указывая в сторону Викки Коннаутской, произнес: «Это она меня отравила!» Как стало известно нашей газете, мистер Крамницкий, он же Анатолий Шквыря, до сих пор не был похоронен, и вовсе не по той причине, что у него нет родственников: его тело до сих пор подвергается токсикологической экспертизе, которая уже сумела выявить, что он умер не своей смертью, а, как он сам и предполагал перед своей жуткой кончиной, был отравлен. Причем отравлен не мышьяком, цианистым калием или стрихнином, как, впрочем, и любым другим известным ядом, столь любимым королевой детектива Агатой Кристи, а органическим соединением, до конца не идентифицированным, относящимся к группе смертельно опасных, тайно разрабатывавшимся в СССР ядом под общим названием «казачок». Напомним читателям, что это уже как минимум третья смерть, к которой имеет отношение Викки Коннаутская — до этого, сразу после ее появления в королевской семье, при подозрительных обстоятельствах скончались королевская принцесса Мэри и герцог Дублинский. А теперь отравлен, вернее, убит перебежчик и предатель Шквыря — неужели Викки Коннаутская привела в исполнение тот самый вынесенный в его отношении смертный приговор, хотя бы и с многолетней задержкой? Вопрос в том, не является ли супруга принца Джоки не только хваткой особой, владелицей пяти компьютерных фирм, которые подозреваются в причастности к вторжению в базы данных ряда министерств и ведомств Соединенного Королевства, но и агентом КГБ, как принято говорить в России, засланным казачком, внедренным в королевскую семью для установления незримого и, кто знает, позднее и вполне реального контроля над династией со стороны русских спецслужб? Народ Британии имеет право знать: отравила ли Викки Коннаутская старого предателя, использовав для этого токсин «казачок»? Во всяком случае, всем нам есть над чем задуматься. Боже, храни королеву!»

Отбросив газету, Вика взглянула на Питера и коротко прокомментировала:

— Полный бред. Или…

Посмотрев на мужа, на то, как он в волнении щиплет бороду, она мягко спросила:

— Хорошо, скажи мне, что из этого правда?

Питер вздохнул:

— Этот поляк в самом деле никакой не поляк, а этот самый Анатолий Шквыря, советский перебежчик и предатель. И его на самом деле не похоронили, потому что — и тут я лично потребовал от министра внутренних дел информации — в его теле обнаружили летальную дозу этого самого «казачка», токсина, который, по утверждению наших спецслужб, ваши спецслужбы разрабатывали во время холодной войны…

Чувствуя, что у нее начинает раскалываться голова, Вика произнесла:

— Забери, прошу тебя, эту газету и снова сунь ее в ведро.

И добавила, пристально посмотрев на Питера, замершего перед ее постелью:

— Надеюсь, мне не нужно тебя уверять, что я никакой не засланный казачок и никаким «казачком», о котором до прочтения этой статьи не имела понятия, никакого Анатолия Шквыря, о котором, и в это тебе, как и в другом случае, придется поверить мне на слово, до прочтения этой статьи тоже не имела ни малейшего понятия, не отравляла.

— Знаю, — коротко произнес Питер.

— И мои фирмы уж точно не проникали в базы данных никаких таких министерств и ведомств Британии. Как и других стран, можешь мне поверить, тоже!

— Знаю, — снова сказал муж.

— И никакая я не шпионка КГБ, которого, кстати, уже тридцать лет или около того не существует, как, впрочем, не работник иных, существующих спецслужб — ни наших, ни ваших, хотя бы потому, что трудно сказать, что для меня теперь ваше, а что наше!

— Знаю, — заметил опять Питер.

Вика, выйдя из себя, закричала:

— Если ты все знаешь, то почему так на меня сморишь? Как будто… Как будто я в самом деле шпионка и в самом деле отравила этого старого предателя, который наверняка никому уже не нужен, каким-то там таинственным токсином «казачок». Или…

Ее голос дрогнул.

— Или ты в самом деле считаешь меня засланным казачком?

Питер, склонившись над ней, поцеловал Вику долгим поцелуем и наконец, оторвавшись от ее губ, заметил:

— Хоть «казачок», хоть «простачок», хоть «дурачок» — мне все равно. Я люблю тебя до безумия, ты носишь под сердцем моего ребенка, ты…

Вика, отталкивая от себя Питера, завопила, чувствуя, что по щекам струятся горячие едкие слезы:

— Рада, что тебе все равно и что ты готов любить убийцу и шпионку, но мне не все равно! Я… Я…

Она разразилась рыданиями, а Питер, присев рядом с ней на кровать, прижал к себе и произнес:

— Это все гормоны. Я сейчас поеду к Фэллоу, вызову его на дуэль и превращу его в отбивную прямо в стенах редакции его лживой газетенки…

Вика, схватив мужа за руку, потому что понимала, что он отнюдь не шутит, а говорит чистую правду, сквозь слезы заявила:

— Не смей этого делать! Тогда все точно подумают, что это вранье, вранье, искусно перемешанное с реальными фактами, и есть правда. Но я ведь никакая не шпионка и не убийца…

— Знаю, — повторил Питер, поцеловал ее, а потом прилег около нее и, обняв ее живот, положил на него голову. А затем так и заснул.

Перебирая кудряшки мужа и заметив и в самом деле наклевывавшуюся на темечке лысинку, Вика думала: а правда ли Питеру было все равно? И был ли он в самом деле готов жить вместе со шпионкой и убийцей?

Шпионский скандал, тлея, так до конца и не затих, однако к лету о нем подзабыли, потому что в июне, на параде в собственную честь, ее величество королева вдруг осела, потеряв сознание на глазах сотен тысяч людей. Ничего страшного не произошло, имел место скачок давления, а с учетом того, что бабуле весной исполнилось уже девяносто три, а она до сих пор активно исполняла монаршие обязанности, все объяснялось просто: перегрузка.

Лечь в больницу бабуля категорически отказалась, запретив доставлять себя туда, немного оклемавшись, приняла парад до конца, а затем, сопровождаемая рукоплесканиями запрудивших тротуары подданных, велела везти себя обратно во дворец, пресс-служба которого издавала по два бюллетеня в день.

Ее величество королева милостиво согласилась урезать количество мероприятий в год до ста наиболее важных, передав большую часть полномочий принцу Уэльскому. «Дейли кроникл» первой завела речь о том, что ее величество, готовившаяся в грядущем году отметить свой семидесятилетний юбилей восшествия на престол, была полна решимости в этот памятный день отказаться от сего престола и, уйдя на королевскую пенсию, передать бразды правления, а также корону и трон Англии своему семидесятиоднолетнему старшему отпрыску.

Сие еретическое измышление было немедленно опровергнуто Букингемским дворцом, что многих убедило в том, что Шон Фэллоу опять попал в точку и предал огласке самый тщательно хранимый секрет «фирмы».

Так что нации, охваченной династической лихорадкой, было не до нудного дипломатического скандала с каким-то никому не известным, старым шпионом, к тому же, как считали многие британцы, получившим по заслугам.

Королева была намного важнее.

Беременность протекала тяжело, Вика действительно достаточно сильно поправилась, по причине чего Кэролайн постоянно предлагала ей действенные способы, без ущерба для плода, сбросить вес.

Узнавать пол ребенка и Вика, и Питер отказались — русская бабушка была уверена, что будет мальчик, а дедушка ничуть не сомневался, что появится девочка.

— А как ты думаешь, она получит уникальный титул королевской принцессы? — вопрошал он. — Потому что дочка Эдди, Джорджина, и так взойдет на престол, так что титул ей не понадобится, а два других отпрыска у них мальчики.

Вику эта лихорадка титулов, которой отец давно заразился, благополучно обошла стороной, и все же она пояснила:

— Этот титул, который после смерти принцессы Мэри вакантен, одновременно может носить только одна дама, причем она обязательно должна быть дочерью правящего короля. Так что если у меня и будет дочка, то этого титула она не получит, потому что ее отец — не король, а королем станет Эдди.

— Жаль, — заявил в который раз превратившийся в истового монархиста отец. И отпустил злобную шутку: — Может, «казачком» династическую проблему решить?

В последнее воскресенье июля Вика с Питером посетила Кларенс-хаус, резиденцию принца Уэльского: Сибби отмечала день рождения. Так как он был некруглый, то отмечали более чем скромно, тем более что герцогиня, облаченная, как водится, в совершенно не шедший ей наряд шафранного цвета и громоздкую парюру из оранжевых сапфиров эдвардианской эпохи, празднества подобного рода не признавала.

— Ах, что отмечать дни рождения, когда надо отмечать каждый день, который у тебя есть! — заявила она со своей всегдашней прямотой. И добавила с улыбкой, взглянув на Вику: — Пока тебя не угостили чайком с «казачком»!

Эта, по сути, страшная тема давно стала своего рода внутренней шуткой «фирмы» в отношении Вики, как и страсть к виски дяди Кларенса. Вика, понимая, что сопротивление бесполезно, сносила подобное проявление британского юмора стоически.

Раздались громкие голоса — приехали дети Сибби от первого брака вместе с многочисленными внуками, и герцогиня, редко их видевшая, ретировалась из Утреннего салона в холл.

Микки, как всегда, в безупречном жемчужно-сером костюме-тройке, как всегда, с цветочком в петлице, пружинисто для своих семидесяти встал с дивана и произнес:

— Самое время прогуляться по саду. Дорогие мои, сопроводите меня!

Он обратил фразу к Вике и Питеру, а также Эдди и Кэролайн. Последняя хотела взять с собой детей, но Микки, шутливо пригрозив ей пальцем, заметил:

— Только вы вчетвером! Имею же я право как отец прогуляться с вами по своим владениям?

Вообще-то Микки обожал своих внуков еще больше, чем Сибби своих, так что было более чем странно, что он велел сдать их на руки гувернанткам, однако никто с ним спорить, конечно же, не стал.

Погода — и в этом принц Уэльский оказался прав — была отличная: после долгих дождливых дней над Британией завис антициклон, принесший с собой из Сахары небывалую жару. Все сияло и переливалось, над буйно цветущими растениями, отяжелело гудя, зависли шмели, стрекотали кузнечики, пели птицы.

Заложив руки за спину, Микки вышагивал впереди меж грядок, Вика с Питером шли на два шага позади слева, а Эдди с Кэролайн справа.

Вдруг остановившись и повернувшись, Микки с легкой улыбкой произнес:

— Думаю, тут нас никто подслушать не сможет. Потому что то, что я вам сейчас открою, предназначено только для ваших ушей и ни для чьих более. И поклянитесь, что до того момента, пока я не разрешу, вы никому не сообщите то, что узнаете прямо сейчас и прямо здесь! Это крайне важно!

Молодые люди, недоумевающе переглянувшись, выполнили просьбу Микки, давно привыкнув к его эксцентричным выходкам. Видимо, сказывалась кровь его предка, склонного к подобным же выкрутасам короля Георга IV.

Микки, удовлетворительно качнув головой, с улыбкой же продолжил:

— Как хорошо, что Сибби занята со своей семьей, так что я могу беспрепятственно поговорить с моей.

Вика вдруг ощутила, что у нее засосало под ложечкой.

— Впрочем, она в курсе, потому что я, естественно, обсуждал этот шаг и с ней, и она полностью на моей стороне и поддерживает мое решение. Своим детям она, конечно же, ничего не скажет. Они все сами узнают, причем, думаю, весьма скоро из моего телевизионного обращения…

— Что узнают, папа? — произнес нетерпеливо Эдди, а Питер добавил:

— О каком таком телевизионном обращении ты ведешь речь, отец?

Микки, склонившись над пышной розой, понюхал ее, закрыл в блаженстве глаза и, не открывая их, проговорил:

— Уже давно я принял решение, что не взойду на трон. Мне хорошо и так, и я намерен посвятить остаток жизни борьбе с глобальным потеплением и уничтожению пластика. Если я стану королем, то вести кампанию для продвижения этих жизненно важных тем я не смогу, так как монарх имеет право на все, только не на свое мнение, выраженное публично. Посему предпочту остаться до конца дней своих принцем Уэльским!

Вика услышала глубокий вздох и, посмотрев вбок, увидела смертельно побледневшую Кэролайн, глаза которой победоносно сверкали, а ноздри трепетно раздувались.

— Папа, что ты такое говоришь! — заявил дрогнувшим голосом Эдди. — Из тебя получится прекрасный король, мы все это знаем, поэтому…

Микки, снова понюхав розу, ответил:

— Решение я принял уже около десяти лет назад и менять его не намерен. Как только… Как только мамуля отойдет в мир иной, что, с учетом ее резкого ухудшения самочувствия, может произойти в любое время, я выступлю по телевизору и еще до того, как Тайный совет официально объявит меня новым королем, откажусь от прав на престол и передам их тебе, сын мой!

Он положил руку на плечо Эдди, и тот, едва не плача, пролепетал:

— Но, папочка, я не могу… Я не готов…

Кэролайн, решительно взяв его под руку, произнесла мягким, но таким решительным тоном:

— Эдди, милый мой, конечно же, можешь. И давно готов. И вообще, уважай волю отца!

Вика нащупала руку Питера и сжала ее, и тот пожал ее в ответ.

— Да, сын мой, слушай свою жену, из нее выйдет превосходная королева. Как и из тебя — превосходный король. Ждать осталось, увы, недолго…

Эдди прошептал:

— Прабабушка умерла в возрасте ста двух лет, так что бабуля может процарствовать еще добрый десяток лет…

— Ах, Эдди, а отец бабули умер, не дотянув до пятидесяти! — сказала мелодичным голосом Кэролайн.

Пит же добавил:

— И вообще, если верить «Дейли кроникл», а ей, увы, иногда можно верить, бабуля собирается отречься в день своего семидесятилетнего пребывания на троне, а это значит, что осталось меньше полугода…

Вики вдруг подумала, а чему именно, публикуемому в «Дейли кроникл», Питер, ненавидевший эту газету и ее звезду Шона Фэллоу, верил?

— Не думаю, что мамуля отречется от трона, — изрек Микки. — Она будет исполнять свой долг до конца. Но как бы то ни было, я думаю, что в течение самое позднее двадцати четырех месяцев, а, кто знает, быть может, намного раньше, в Великобритании появится новый король. И им будешь ты, Эдди!

А затем, блаженно улыбаясь, Микки заявил:

— Помните, дети мои, вы поклялись никому ничего не говорить. В глазах мамули мой поступок будет как поступок моего двоюродного деда Джеймса, отрекшегося от трона ради любимой женщины, дезертирством, но ведь это моя жизнь, а не жизнь мамули, не так ли?

И после этого глубокомысленного замечания он добавил:

— А теперь вернемся в Утренний салон, скоро будут подавать чай!

О решении Микки Вика с Питером почти не говорили. Пит только заметил, когда они вернулись в Кенсингтонский дворец поздно вечером, что сочувствует брату. И добавил:

— На бедолаге лица нет, а вот Каро вся трепещет, уже видя себя королевой. Сочувствую Эдди, но тут уж ничего не поделаешь — так фишка легла, что он наследник, а я, слава богу, всего лишь «запасной»!

Вика тоже была ужасно рада этому факту, понимая, что со скорым — тут она разделяла точку зрения Микки — воцарением Эдди и Кэролайн им самим придется взять на себя еще больше репрезентативных функций, патронаж над всякого рода обществами, спортивными турнирами, общественными инициативами.

И сколько же времени у нее останется на того или ту, кто свернулся клубочком в ее животе?

Потекли полные неги недели второй половины лета, которые королевская семья обычно проводила за городом. Вика и Питер уехали в коттедж, тот самый, где она жила в самом начале, и предавались такому утомительному, но прелестному ничегонеделанью.

Как-то, когда Пит уехал в Лондон на встречу с одним армейским товарищем (Вика осталась в коттедже, так как если бы они поехали вместе, то весь квартал оказался бы запружен журналистами и зеваками — в случае с Питером это была всего лишь половина квартала), она, наводя легкий порядок — надо же было чем-то заниматься, а привыкнуть к тому, что на все имеются слуги, она так до конца еще не смогла! — совершенно случайно наткнулась на черную папку с грифом «Совершенно секретно», которая безалаберно лежала на ящике, забитом носками мужа.

Раскрыв ее, Вика увидела досье — на себя. Причем досье крайне подробное, в котором просвечивался практически каждый месяц ее жизни за все годы, с массой фотографий, в том числе из ее домашнего архива в Питере, с показаниями свидетелей, людей, имена которых она уже частично даже забыла, но сейчас вдруг вспомнила, и, что важнее всего, с оценочным заключением британских спецслужб.

Бухнувшись от неожиданности на кровать, Вика пробежала глазами выводы.

«…вероятность того, что е.к.в. В.К. была завербована российскими спецслужбами, может быть оценена по десятибалльной шкале в три с половиной балла, что, однако, не исключает возможности ее связи с кругами, близкими к…»

Е.к.в. В.К. — это была она, ее королевское высочество, Виктория Коннаутская. Аналитики британских спецслужб давали ей три с половиной балла из десяти возможных, оценивая то, является ли она русской шпионской или нет!

И это с учетом того, что не нашли ни единого подтверждения ее контактов с российскими спецслужбами — подтверждения тому, чего не могло быть, потому что элементарно не было!

Но тому, что могло бы быть — и эту возможность, как поняла из краткой преамбулы, и просил аналитиков британских спецслужб оценить е.к.в. Д.К. — его королевское высочество Джон Коннаутский.

То есть ее Пит.

Или более не ее?

Внизу, в отдалении, хлопнула входная дверь, Вика услышала голос мужа.

— Вики, я вернулся! Пораньше удрал, причем так ловко обвел вокруг пальца журналюг. Они поехали в одну сторону, а я спокойно себе в другую! Ты по мне скучала? Смотри, что я тебе привез!

Дверь раскрылась, и на пороге возник сияющий Питер, державший в руках букетик васильков.

— Сам нарвал на чужом поле, велел Арчи остановить, и он на стреме стоял. Представляешь, какой был бы скандал, если бы меня застукали с поличным или если бы журналюги…

Он осекся, увидев раскрытое, лежавшее на кровати досье. Вика намеренно не стала прятать его обратно туда, где обнаружила: к мужниным носкам.

— Ты где это нашла? — спросил Питер изменившимся голосом.

Вика спокойно, даже чересчур спокойно, ответила:

— Там, куда ты сунул донесение спецслужб с грифом «Совершенно секретно», Пит. В ящике с твоими носками. Досье на меня, составленное, кстати, в единственном экземпляре и по твоему прямому указанию!

Питер, схватив досье, пролистнул его и произнес пренебрежительно:

— А, эта писулька, над которой я долго смеялся? Хотел, чтобы мы вместе посмеялись, но забыл показать…

— Забыл? — спросила Вика, вдруг понимая, что не знает, совершенно не знает человека, за которого вышла замуж.

И ребенка, которого носит под сердцем.

— Какой ты, однако, забывчивый!

Питер, швырнув папку обратно в выдвинутый ящик с носками, заявил в легком раздражении:

— Викки, ну сама посуди, все эти нелепые слухи о тебе множатся, «Дейли кроникл» не желает успокоиться, надо было что-то предпринять…

— И вместо того, чтобы, как ты хотел, подать на них в суд или, в конце концов, сделать из Шона Фэллоу отбивную, ты, милый мой, минуя все контролирующие инстанции и нарушая все мыслимые и немыслимые запреты, отдал распоряжение спецслужбам собрать на меня досье, чтобы установить…

Она запнулась и выпалила:

— Чтобы установить, являюсь ли я русской шпионкой и не отравила ли я на самом деле этого несчастного старика треклятым «казачком»! Ведь так?

Она бы поверила, что это не так, если бы Питер все отрицал. Если бы кричал. Если бы упал на колени. Если бы плакал. Если бы дал ей пощечину.

Или бы сделала вид, что поверила.

Но муж совершенно спокойно заявил:

— Викки, поставь меня на свое место. Наша семья и так последнее время погрязла в этих кошмарных скандалах, а тут еще такое — шпионаж и убийство! Вот я и решил…

— Шпионаж и убийство! — закричала Вика. — Это так! Но, скажи, какое я имею к этому отношение? Питер, какое?

И выбежала прочь. Бросаясь вниз по лестнице, она услышала голос Питера вдогонку:

— Викки, не дури! Ты бы поступила на моем месте точно так. И раньше я верил, что ты не имеешь к этому отношения, теперь же я это знаю. Эти три с половиной балла в оценочной системе спецслужб означают, что ты не имеешь никакого…

Вылетев из коттеджа во двор, Вика заметила любимый спортивный автомобиль Питера, дверь которого была приоткрыта, а из замка зажигания торчали ключи.

Ни Арчи, ни Тони не было — они по настоянию Питера заканчивали свой рабочий день летом в шесть вечера и убирались прочь с территории коттеджа, оставляя чету Коннаутов до следующего утра в покое.

А было уже начало девятого.

Только через какое-то время Вика осознала, что следует придерживаться правил левостороннего движения, однако, несмотря на то что она ездила так всего два раза, сначала на Кипре, а потом на Мальте, когда много лет назад, в прошлой жизни — да, действительно в прошлой! — была в отпуске, и практики вождения по британским правилам давно не было, это волновало в данный момент ее меньше всего.

А если честно, то не волновало вовсе.

Выжимая по пустой сельской дороге по максимуму и плюя на ограничения скорости, Вика вдруг поняла, что понятия не имеет, куда едет.

Потому что ехать-то, в сущности, было некуда.

Или в аэропорт, а оттуда обратно в Питер? Чтобы променять Питера, ее Питера, на родной Питер, свой родной Питер…

Но, в самом деле, куда она держала путь?

Телефон, лежавший на соседнем сиденье, вдруг, засверкав, завибрировал, и Вика, скосив взгляд, поняла, что ей звонил тот, с кем она хотела говорить меньше всего: Питер.

Ее Пит. Нет, увы, уже больше не ее.

Схватив мобильный, Вика выключила его — так-то лучше! И в этот момент услышала отчаянный сигнал идущего ей навстречу грузовика: сама того не заметив, она по старой привычке выехала на встречную полосу.

Вовремя повернув руль, Вика вдруг ощутила, что у нее дрожат руки. А что, если бы она сейчас попала в аварию? Покалечилась бы? Или даже погибла?

И дело вовсе не в ней, а в том человечке, которого она носила под сердцем.

Хотела ли она того или нет, однако это был ребенок Питера.

Резко сбросив скорость, Вика, ощутив внезапный приступ страха, уставилась на дорогу, которая вливалась на оживленную трассу. И на средней скорости покатила в Лондон.

Только вот куда — к бабуле, в Букингемский дворец?

«Ваше величество, я рассорилась с вашим внуком, потому что он подозревает меня в том, что я русская шпионка и отравила дряхлого перебежчика каким-то там «казачком».

И что ей ответит бабуля?

«Ах, милая моя, а разве это не так? Вот, согласно собранным по моему монаршему приказанию данным МИ-6…»

И предъявит ей другое досье, потолще того, что она нашла в ящике с носками Питера, в три раза.

А то и в четыре.

Нет, явно не к бабуле. А к кому тогда? В Кенсингтонский дворец к Эдди с Кэролайн? Кэролайн, которая готовилась к новой, скорой, роли королевы Англии, конечно же, будет очень рада видеть ее.

«Ах, Викки, ты посиди пока в гостиной, я вызову Скотланд-Ярд. Они хотят поговорить с тобой. Кстати, не хочешь ли чаю?»

Так и представив, как Кэролайн потчует ее чаем, любезно щебеча, Вика криво усмехнулась.

Нет, уж точно и не к Кэролайн.

И кто у нее в Лондоне оставался? Ирина, супруга девятого виконта Грейсток, того самого, что намного выше барона, но чуть ниже графа?

«Ваше королевское высочество, ГОРИ ТЫ В АДУ, ТВАРЬ!»

Да, именно так, заглавными буквами, на своем очаровательном аристократическом английском, без малейшего акцента, так ей и скажет.

Майкл? Да, Майкл — это вариант, тем более он имеет собственный самолет, лицензию пилота и в два счета домчит ее до Питера. Вика представила заголовок «Дейли кроникл».

«Герцогиня Коннаутская сбежала от мужа обратно на Родину с другим мужчиной. Боится ли она ареста за отравление русского шпиона?»

Нет, не боится, потому что знала, что ни в чем таком не виновна и никого, конечно же, не травила. А вот подать Майклу новую, несбыточную, надежду боялась.

Да еще как.

А то, что подаст, если заявится к нему и попросит помощи, не сомневалась.

Но куда же ей тогда, собственно, идти? Точнее, конечно же, ехать на угнанном у мужа спортивном автомобиле?

И тут Вика поняла куда.

Бросив автомобиль Питера во внутреннем дворике мрачного дворца герцогини Сандрингемской, Вика взбежала по темным облупившимся ступенькам и, застыв перед огромной сводчатой дверью, заколотила в нее висячим бронзовым молоточком.

Прошло достаточно много времени, прежде чем дверь распахнулась и на пороге возник вышколенный преснолицый дворецкий.

Окинув ее презрительным взглядом (видок у Вики, убежавшей из коттеджа в спортивном костюме, был отнюдь не королевский, вернее, не герцогский), надменно произнес, явно приняв ее за попрошайку или проповедницу:

— Мы не принимаем!

И захлопнул перед ее носом дверь. Вика уставилась в дверь, понимая, что ее и здесь не ждут, и, понимая, что ее, похоже, нигде не ждут, а туда, где, быть может, и ждут, она направляться не хотела, как дверь вдруг снова распахнулась, и все тот же преснолицый дворецкий, впрочем, уже не надменным, а весьма взволнованным тоном произнес:

— Ах, ваше королевское высочество, приношу свои глубочайшие извинения. Просто я не сразу узнал ваше королевское высочество в этом… гм… экстравагантном наряде…

С поклонами пропуская ее в огромный холл, дворецкий продолжал витиевато извиняться, а Вика произнесла:

— Путешествую инкогнито, поэтому и выбрала этот наряд, как у персонажей Little Britain. Джеймс… то есть я хотела сказать, его высочество дома?

Ответом на ее вопрос послужил радостный крик, и Вика увидела другого Джеймса, сына Джеймса-старшего, который несся к ней из одного из боковых коридоров.

Вслед за ним появился и его отец, который был явно изумлен увидеть Вику в особняке, к тому же в таком виде.

— Вы же сказали, что если… что если мне понадобится помощь, то я могу приехать к вам? — спросила Вика, и молодой человек, на лице которого возникла улыбка, горячо уверил ее:

— Ну конечно! Мы все так рады видеть тебя! В особенности он!

И указал на сына, который буквально не отходил от Вики.

Она была признательна Джеймсу-старшему, что тот не задал ни единого вопроса, а пригласил ее в малую гостиную, где, усадив на диван, предложил чаю, а потом непринужденно, как будто визит ее королевского высочества герцогини Коннаутской, без предварительной договоренности и, что невероятнее всего, в спортивном костюме, был вещью вполне обыденной.

— Как дела у бабули, у твоей бабули? — спросила Вика, и лицо Джеймса помрачнело.

— Дело идет к финалу. Она уже не встает с кровати и большую часть времени проводит в полудреме. Думаю, еще несколько недель, а быть может, даже дней, и…

Вика сочувственно кивнула, а молодой человек, взяв ее за руку, произнес:

— Она вообще-то никого не принимает, но хочешь увидеть ее? Она будет тебе рада!

Они вступили в большую затемненную спальню, где на старинной кровати с балдахином возлежала старая герцогиня. Сиделка тактично вышла, а Джеймс, склонившись над пожилой леди, дотронулся до ее плеча.

— Бабуля, посмотри, кто к нам пришел в гости!

Веки герцогини затрепетали, она медленно открыла глаза и, увидев Вику, еле слышно произнесла:

— Ах, ваше королевское высочество… Извините, что не могу подобающе приветствовать вас…

Вика склонилась и поцеловала старушку в морщинистую щеку.

— Я умираю, однако не боюсь этого, потому что быть мертвым не страшно. Умирать, не исключено, да, но я не из робкого десятка. Однако не надо о неизбежном. Увы, я чувствую, что сейчас снова засну, они же держат меня на наркотиках… Вы у нас, потому что «фирма» пытается вас уничтожить?

Вика медленно кивнула, и герцогиня, на лице которой возникла понимающая улыбка, сказала:

— Да, они такие. Все эти скандалы, смерти и разоблачения. Они же на руку в первую очередь именно им! Сами и снабжают репортеров, чтобы подогревать к себе интерес. Они ради славы, которая помогает им удерживать власть, готовы на все!

Королевская «мафия» сама провоцирует шумиху в прессе, регулярно подбрасывая Фэллоу и иже с ним семейные тайны, которые приводят к медиаистерии? Мысль была простая, очевидная — и такая шокирующая.

— Но не будем о них… берегите себя. Они убивают людей, помните это! Убивают не только в переносном смысле, разрушая их жизнь и карьеру, но и в прямом… Я бы могла вам многое поведать, но я хочу сейчас спать, очень хочу спать. Джеймс, позаботься о нашей гостье. И кстати, вы не находите, что из вас получилась бы прелестная пара? Да и малышу Джеймсу нужна мать…

Голос ее, слабея с каждым словом, перешел в непонятное бормотание, веки закрылись, и старая герцогиня снова погрузилась в дрему.

Когда они вернулись в гостиную, Джеймс произнес:

— Бабуля права. Я о вас позабочусь. И никому не дам в обиду. Если, конечно, разрешите…

Вика, бурно расплакавшись, поведала ему все. Джеймс только слушал, не задавая ни единого вопроса, когда она наконец завершила путаное повествование, вдруг придвинулся к ней и поцеловал.

Сопротивляться Вика не стала, потому что не хотела. Хотя знала, что совершает нечто совершенно запретное, из ряда вон выходящее, полностью криминальное.

Однако поцелуй был такой сладкий, губы мужчины такими горячими, а дыхание таким прерывистым…

Нет, не губы Питера, ее Питера, который был уже больше не ее, а Джеймса.

Ее Джеймса?

Вика знала, что должна положить этому конец, что не должна поддаваться сиюминутному импульсу, что не имеет права терять голову — она, ее королевское высочество герцогиня Виктория Коннаутская.

Е.к. в В.К.

И все же поддалась. Потеряла. И конец не положила.

Наоборот, обхватив затылок Джеймса рукой, Вика прижала голову молодого человека к себе, желая, чтобы этот момент никогда не прекращался.

Раздался смех Джеймса-младшего, и его отец сам отринул от Вики и воззрился на сына, который, склонив голову набок и засунув в рот палец, с интересом наблюдал за их лобызаниями.

— Ты теперь будешь моей мамой? — спросил ангелоподобный мальчик. — И женой папы? Так ведь!

Причем последняя фраза была отнюдь не вопросом, а утверждением, выпалив которое ребенок, снова засмеявшись, убежал на зов гувернантки в коридор.

Тяжело дыша, Джеймс взглянул на Вику и потянулся к ней, явно желая продолжить прерванное появлением его сына занятие, однако наваждение прошло.

Вика инстинктивно подалась назад, и Джеймс вздохнул:

— Приношу свои извинения… Хозяин не имеет права злоупотреблять доверием своего гостя. Мне очень жаль… очень…

Встав, он быстрыми шагами вышел из гостиной, а Вика вдруг окликнула его. Молодой человек на пороге резко развернулся, и ее королевское высочество герцогиня Виктория Коннаутская произнесла:

— А вот мне не жаль! Однако я не могу… По крайней мере сейчас… Мне нужно время…

Господи, что она несла — видимо, то, что у нее было на уме. Или на сердце?

Джеймс, улыбнувшись ей, произнес:

— У тебя есть все время, которое требуется. Извини еще раз, я не собираюсь торопить события. И помни: здесь ты в полной безопасности и можешь оставаться сколь угодно долго. Хоть навсегда. Тут тебя никто никогда не найдет, а если и найдет, то не посмеет забрать. Потому что я помешаю!

И, громко обратившись к гувернантке, вышел из гостиной.

Вика, откинувшись на спинку дивана, почувствовала легкое головокружение. Питер или Джеймс — Джеймс или Питер?

Или… Ей сделалось очень страшно. И Питер, и Джеймс?

Что в итоге означало одно: и ни Питер, и ни Джеймс.

И все же поцелуй только что был таким…

Таким волшебным!

Стараясь вытравить у себя из памяти это воспоминание, что было решительно невозможно, Вика автоматически схватилась за мобильный и бросила взгляд на экран. Ну конечно же, она ведь отключила телефон.

Включив его, она отметила, что ей пришло тридцать шесть сообщений от Питера. И поступило девятнадцать пропущенных звонков.

Вика колебалась — прочитать сообщения или нет. Перезвонить мужу или оставить его в неведении.

Потому как что она могла сказать ему?

«Милый, я сейчас во дворце Сандрингемов, тех самых, с которыми вы не общаетесь и с которыми мне тоже общаться нельзя. Чем я занимаюсь? Вот навестила умирающую старую герцогиню, которая уверена, что ваша мафия убивает людей, пила чай, целовалась с Джеймсом-старшим и готовлюсь стать матерью для Джеймса-младшего…»

Да, примерно это и скажет.

Вика, так и не прочитав сообщения и не перезвонив Питеру, решила снова отключить мобильный, но в этот момент на дисплее вспыхнула экстренная новость.

«Королева госпитализирована и находится при смерти».

О том, где она была, Питер спросил только ночью, точнее, уже вечером следующего дня, да и то вскользь — к тому времени стало ясно, что гипертонический криз, перенесенный бабулей, миновал и что ситуация тяжелая, но более опасений не внушающая.

Вика, так и не попрощавшись с Джеймсом и ничего ему не сказав, покинула дворец герцогини Сандрингем и оттуда отправилась в госпиталь Святой Марии, в отдельное крыло, которое было отведено для лечения членов королевской семьи.

И самой королевы.

— Да так, мне надо было собраться с мыслями… После того, что произошло… — промямлила Вика, чувствуя, что краска стыда заливает ее лицо: она была уверена, что Питер ей не поверит и потребует объяснений.

Но муж, судя по его вполне естественной реакции, поверил, никаких объяснений и подробностей требовать не стал и, наоборот, стал оправдываться:

— Викки, да, я осел, да еще какой, но ведь я велел собрать это досье не для того, чтобы убедиться, что ты не шпионка и убийца, что я и так отлично знаю, а чтобы собрать аргументы для опровержения этих ужасных слухов, для тех идиотов, кто подозревает тебя в этих кошмарных вещах. Конечно, я должен был изначально посвятить тебя в это, но не хотел, чтобы ты беспокоилась, тебе в твоем положении это вредно…

Он положил руку на живот Вики, прижался к супруге и нежно-нежно поцеловал ее.

А Вика отчего-то думала, что ее всего несколько часов назад целовал Джеймс.

О, и что за мысли лезут в ее голову!

Появился Эдди, вручивший Вике и Питу по бумажному бокалу с кофе.

— Весь Паддингтон запружен журналюгами. Эти стервятники ждут вести о том, что бабуля умерла.

— Но она ведь выкарабкается? — спросила Вика, и присоединившаяся к мужу Кэролайн мелодично промолвила:

— О, непременно! Бабуля еще всем даст фору! И эти стервятники напрасно ждут!

Тон был убедительный, а вот глаза сверкали обидой — Вика поняла, что Кэролайн желала скорой смерти бабули, для того чтобы, перешагнув через чудака Микки, самой воссесть на троне королевства.

Бабулю выписали из больницы через неделю, она действительно поправилась, однако Вика поразилась тому, как резко она сдала, как медленно вдруг начала передвигаться, и обратила внимание на то, что ее величество королева вдруг не могла подобрать нужное слово или замолкала посередине фразы, беспомощно размышляя над тем, что хотела сказать.

Однако, когда дядя Кларенс со свойственной ему бестактностью заявил, что мамуле надо о себе подумать и уйти на заслуженную пенсию, бабуля вспылила и превратилась в ее величество королеву:

— От трона и клятвы, которую я давала народу Британии и ее территорий, а также Господу Богу и короны предков отрекаются только трусы!

Вика заметила, как при этих словах Микки и Сибби чуть заметно переглянулись, а лицо Кэролайн дрогнуло, выдавая тонкую усмешку.

— Как и мой отец, и мой дед, и мой прадед, и моя великая прапрабабка, я умру, выполняя вверенный мне долг! Так будет или прямо сейчас, или через неделю, или через десять лет!

Кажется, бабуля на полном серьезе намеревалась отпраздновать не только скорый семидесятилетний юбилей пребывания на троне, подготовка к которому шла полным ходом, но и первой коронованной особой в истории человечества восьмидесятилетний.

Вика вместе с Питером, прервав каникулы в коттедже, вернулись в Кенсингтонский дворец, их отношения продолжились, как будто и не было обнаруженного в ящике с носками досье, ссоры и бегства Вики.

И поцелуя с Джеймсом, о котором Питер, конечно же, ничего и не подозревал. Больше всего Вика опасалась, что Джеймс предпримет попытку связаться с ней, что вызовет гнев и подозрения мужа, однако молодой Сандрингем был настолько тактичен, что не предпринял ни единой попытки связаться с Викой.

И та не знала, радоваться ли этому или печалиться.

В конце августа «Дейли кроникл», напоминая об очередной годовщине гибели принцессы Уэльской, матери Питера и Эдди, опубликовала огромную статью-«расследование», из которого вытекало, что «королева сердец» была убита спецслужбами и что это произошло по прямому повелению ее свекрови-королевы.

А во вторник, шестого сентября, вернувшись после утомительного визита сначала в научно-исследовательский центр по борьбе с раком кожи, а потом на открытие нового детского сада, Вика поинтересовалась, где же Матильда.

Горничная замялась с ответом, а вошедший в покои Арчи произнес:

— Она здесь больше не работает.

— Но почему? — спросила, стягивая перчатки, Вика. — Еще четыре часа назад она тут работала. Она что, заболела? Не понимаю!

Влетевший вслед за телохранителем Питер провозгласил:

— Бабуля требует нас к себе. Кажется, она хочет сообщить что-то крайне важное!

По дороге в Букингемский дворец Вика спросила нахмурившегося, кусавшего губы и явно волновавшегося мужа:

— Думаешь, бабуля все же приняла решение… отречься?

Качнув головой в сторону перегородки, которая отделяла их в салоне «Роллс-Ройса» от сидевшего за рулем Тони и рядом с ним Арчи, Питер ответил:

— Не исключаю такого.

— Но ведь Микки тоже намерен… ну, ты сам понимаешь, о чем я? Думаешь, она воспримет это спокойно?

Питер горько усмехнулся:

— Отец рассматривал этот вариант на случай смерти бабули, но я не знаю, как он поведет себя, если она сама отречется. Впрочем, тогда и ему будет проще отречься, взяв с нее пример.

Но отрекаться бабуля, как быстро выяснилось, вовсе не собиралась.

Походя на себя прежнюю — энергичную, саркастичную, деловую, — ее величество королева, облаченная в нежно-лавандовое платье, на сей раз без фамильных жемчугов и неизменной броши, зато с массивным, так называемым коронационным, ожерельем из 26 непомерно огромных бриллиантов, надеваемым на особые церемонии и чрезвычайно редко в повседневной монаршей жизни, восседала за письменным столом, около которого, грызя нечто серое и бесформенное, некогда бывшее кроссовкой Вики, возлежала верная Фру-Фру.

Обведя всех собравшихся взором (Питера с Викой, Эдди с Кэролайн, Микки с Сибби, дядю Кларенса и тайно вернувшихся пару недель назад из длительного заграничного вояжа дядю Честера со своей графиней), ее величество, раскрыв папку с собственным вензелем, подняла что-то в воздух и сказала:

— Сегодня я обнаружила это среди писем, которые были отпечатаны для меня и поданы на подпись!

— Что эта, мамуля? — спросил дядя Кларенс. — Твое завещание?

Бабуля, сверкнув глазами, зачитала:

«Драгоценнейший мистер Фэллоу, достопочтимый сэр! Смею в очередной раз беспокоить Вас своим посланием, желаю опять довести до Вашего высокочтимого внимания кое-какие новые грязные сведения о членах нашей местной букингемской мафии, некоторыми наивными идиотами называемой отчего-то «Королевской Семьей»…»

Микки ойкнул, Сибби ахнула, дядя Кларенс грязно выругался, а Фру-Фру чихнула.

— Но что это, бабуля? — спросил Эдди, и королева пояснила:

— То, что во времена моей молодости именовали подметным письмом. То есть анонимкой, подписанной «Другом из Дворца», которая адресована мистеру Фэллоу!

— И как она оказалась у тебя, бабуля? — спросил Питер, и ее величество охотно пояснила:

— Это послание обнаружилось среди писем, которые принесла мне сегодня днем на подпись Матильда.

Все переглянулись, и Сибби мрачно изрекла:

— Значит, это она была шпионкой, которая снабжала Фэллоу нашими секретами. Ну да, все сходится! Но и на старуху бывает проруха!

Фру-Фру, словно в подтверждение ее слов, негромко тявкнула.

— Она отпечатывала эти ужасные послания в соседней комнате, на машинке, параллельно с моими письмами, — заметила устало бабуля. — И, будучи особой уже не самой молодой, перепутала и сунула последнее письмо в папку, предназначавшуюся для меня. Наверное, надо было быстро спрятать при появлении кого-то, а потом она элементарно забыла его вынуть и отнесла мне на подпись…

— Она арестована? — быстро спросил дядя Кларенс.

— Ее надо допросить с пристрастием! — возмущенно поддакнул дядя Честер. — Эта тварь разрушила нашу с Эммой семейную жизнь…

Дядя Кларенс, взглянув на младшего брата, цинично заметил:

— Это твои безжизненные сперматозоиды и ваша с Эммой криминальная фантазия ее разрушили, а старуха Матильда только сбагрила сенсацию Фэллоу…

— Но почему она сделала это? — спросила Вика, и все уставились на нее.

— Какая разница! — завизжала вдруг графиня Честер и бурно разрыдалась.

Бабуля, не любившая публичного проявления слез даже в семейном кругу, заявила:

— Я тоже пожелала узнать это от нее, однако Матильда, конечно же, все отрицала. Добиться правды от нее я не могла, посему велела тотчас покинуть дворец. Ее дочка, которая была твоей секретаршей, тоже была мною немедленно уволена, потому что я не сомневаюсь, что и Матильда-старшая, и Матильда-младшая действовали заодно.

Фру-Фру снова тявкнула и уткнула мордочку в бывшую Викину кроссовоку.

— А что, если это не так? — произнесла Вика, и бабуля, странно взглянув на нее, произнесла:

— Что значит — не так?

Вика, запинаясь, произнесла:

— Но теоретически письмо в папку мог положить и кто-то другой с целью очернить Матильду…

— Кто другой? — завизжал так оглушительно дядя Кларенс, что Вика вдруг подумала: ведь и этот мог. А до этого сбагривать Фэллоу пикантные сведения о собственной семье с какой-то неведомой целью.

Ее взгляд упал на чету Честер. Вряд ли это они, ведь им больше всего досталось.

Хотя кто знает?

Эдди и Кэролайн? Нет, только не Эдди, а вот его честолюбивая супруга могла намеренно провоцировать скандалы, чтобы доставить огорчение бабуле, тем самым свести ее побыстрее в могилу и самой стать ее величеством королевой Англии.

Микки и Сибби? Смешно, просто смешно! Питер? Никогда в жизни…

И вдруг ее взгляд упал на бабулю. А что, если старая герцогиня Сандрингем права и ради подогревающих интерес к «фирме» скандалов ее величество самолично снабжала желтую прессу компрометирующей собственных отпрысков информацией — ведь на фоне их королева, ни в одном скандале не замешанная, казалась гарантом стабильности и якорем нравственности.

И эта истерия, как ни странно, не только не расшатывала устои монархии, но, наоборот, укрепляла ее.

Так неужели…

— Что значит — кто-то другой? — произнесла бабуля, поднимаясь из-за стола. — Викки, у тебя есть какая-то информация? Ты кого-то подозреваешь? Тогда скажи немедленно — или никогда более не говори об этом!

Она так сурово посмотрела на Вику, что та, опустив взор, пробормотала:

— Нет, мэм, я никого не подозреваю. И никакой информации у меня нет…

Не говорить же, что она подозревает ее величество королеву!

— Вот тогда и молчи, дура! — произнес дядя Кларенс, и Питер, сорвавшись со стола, приблизился к нему и произнес:

— Вижу, тот великолепный фингал, который украшал твою физиономию герцога-алкаша после Рождества в течение долгих недель, прошел. Хочешь, чтобы я поставил новый, дядюшка?

Тот, явно испугавшись, заблеял, стараясь сменить тему:

— Мамуля, а ты не все письмо зачитала. Что именно на этот раз Матильда хотела поведать Фэллоу?

Королева, захлопнув папку и медленно подходя к двери своего будуара, произнесла:

— Историю о том, сын мой, как ты спускал на кокс и проституток деньги британских налогоплательщиков. Причем на проституток-транссексуалов!

Все злорадно захохотали, а дядя Кларенс, покраснев, как помидор, выскочил из королевского салона.

Нет, точно не он поставлял информацию Фэллоу, решила Вика. Иначе бы не стал подставлять самого себя, а выбрал бы в жертвы кого-то иного.

Значит… Она посмотрела на бабулю, а та, раскрыв дверь в будар, произнесла:

— Больше мне сказать нечего, я устала и хочу отдохнуть. Мне девяносто три года, и мне беспрестанно приходится копошиться в вашем грязном белье. Фру-Фру, детка, пойдем к мамуле в постельку!

Она позвала корги, однако собака, уткнувшись мордочкой в бывшую кроссовку Вики, казалось, не слышала.

— Фру-Фру, девочка! Мамуля зовет тебя, она даст вкусняшки! Ты же так любишь нежиться с мамулей в кроватке…

Собака не шелохнулась.

Вика, вдруг поняв, что Фру-Фру уже больше никогда не шелохнется, потому что умерла, вероятно, всего минуту или две назад, вдруг увидела слезы, катившиеся по лицу никогда не плакавшей бабули — ни на похоронах отца, ни на похоронах матери, ни на похоронах дочери, ни на похоронах мужа.

— Девочка моя, ну почему ты не просыпаешься? Мамуля зовет тебя! Ну пойдем же, пойдем же со мной в кроватку…

Королева засеменила к недвижимой Фру-Фру, Вика хотела было подойти к бабуле, обнять ее, помочь ей, но Сибби жестом остановила ее, а потом энергичным кивком головы приказала всем выйти прочь.

Все присутствующие, не говоря ни слова, на цыпочках, затаив дыхание, удалились. И перед тем, как Сибби бесшумно прикрыла дверь, оставляя плачущую ее величество королеву наедине с мертвой Фру-Фру, Вика бросила взгляд на растерянную, сгорбленную, вдруг опять моментально постаревшую фигурку бабули в гигантских коронационных бриллиантах, из которой вдруг разом выкачали всю энергию.

Вика не знала, что это был последний раз, когда она видела бабулю в живых, потому что на следующий день, в среду, седьмого сентября, ее с Питером разбудил звонок его мобильного. Питер, приняв звонок, что-то буркнул, а потом, издав нечленораздельный звук, вдруг затих. Вика, прильнув к спине мужа, спросила:

— В чем дело, милый?

Питер обернулся, и Вика поразилась тому, какой растерянный у него вид. Муж с запинкой произнес:

— Только что звонил отец — бабуля умерла во сне, судя по всему, сегодня утром. Господи, как я ее любил!

И заплакал — душераздирающе, по-детски, так, как плачут тогда, когда теряешь то, что уже никогда не обретешь вновь.

Все, что последовало за этим в тот памятный сентябрьский день, точнее, утро, стало событием исторического масштаба. Около Кенсингтонского дворца вдруг возникла огромная толпа, которая, казалось, уходила далеко за горизонт — люди несли свечи, цветы, портреты королевы.

Ровно в полдень Би-би-си дала в прямой эфир выступление Микки, которое было заявлено как обращение «его величества короля». Причем обращение было не в записи, а в прямом эфире, так что никто не подозревал, какое сенсационное заявление намерен сделать Микки, явно не собиравшийся становиться этим самым «его величеством королем».

Вика и Питер с напряжением следили за выступлением Микки, облаченного в черный в еле заметную «елочку» костюм и тускло-фиолетовый галстук-бабочку принца Уэльского.

Эдди и Кэролайн рядом с ним не было — они еще рано утром покинули его, сопровождаемые целой колонной автомобилей с затемненными стеклами.

— Мои дорогие британцы! Дамы и господа! Друзья! Сегодня утром наше королевство узнало трагическую весть — мирно, во сне, вероятно, между тремя и четырьмя часами утра, умерла ее величество королева. Ее величество королева, моя мамуля…

Вика, чувствуя, что слезы застилают ее глаза, взяла за руку Питера, который сжал ее, а потом, поднеся к губам, поцеловал. И Вика вдруг поняла: Господи, как же она любит Питера, ее Пита, несмотря ни на что.

И подумала о поцелуе с Джеймсом.

Микки всего в нескольких простых предложениях обрисовал ситуацию, провозгласил свой отказ от короны и заявил, что передает трон, отказываясь взойти на него, своему сыну и наследнику Эдуарду, герцогу Оксфордскому, а сам намеревается заняться общественной деятельностью и посвятить остаток жизни экологическим темам.

Вика заметила, что по щекам Питера тоже текут слезы.

— …поэтому Его Величества Почтеннейший Тайный Совет в ближайшие часы формально утвердит восшествие на престол нашего нового сюзерена, короля Эдуарда, и его супруги, королевы Кэролайн. Да здравствует король и королева!

Под звуки гимна Микки отключился, обращение закончилось. А с улицы донесся радостный гул, переходящий в рев. Питер, подойдя к окну, распахнул его.

— Слышишь, как они беснуются от радости? Отец все правильно рассчитал. Если бы королем стал он, они бы сейчас гудели от разочарования. А так отец сейчас станет популярнее, чем была мама на пике славы. Если он потребует от них прыгнуть с небоскреба, они сделают. Он, конечно, к такому не призовет, а всего лишь попросит отказаться от пластика. Или заботиться о климате. Или, или, или… Папа — настоящий гений! Сделав Эдди королем, он сам превратился в «короля сердец». И подлинного правителя Британии!

— Ты не рад? — спросила Вика, подходя к мужу и беря его за руку, и Питер произнес:

— За папу — очень. Ну, и за Каро, она ведь получила сейчас то, к чему так стремилась все эти годы. А что касается Эдди…

Он вздохнул, и Вика, в мозгу которой вдруг снова вспыхнула картинка ее поцелуя с Джеймсом, поспешила чмокнуть супруга в щеку.

Тот закрыл окно, спустил шторы и произнес:

— Сейчас в эфир дадут нашего нового короля, братца Эдди. Самое время отправиться на кухню и сделать нам по пицце!

Шон Фэллоу уже ничуть не удивился, вернувшись поздно ночью, вернее, рано утром следующего дня, домой и обнаружив на полу конверт из темно-желтой бумаги.

Эти идиоты превратили Лондон в настоящий дурдом, празднуя появление у них нового молодого короля и прелестной стильной королевы.

Как будто в этом дело. Выходит, именно в этом.

И чертов принц Уэльский все точно рассчитал, а ведь у Шона была заготовлена статья на случай кончины старухи королевы, в которой он скрупулезно перечислял все прегрешения, настоящие и в основном мнимые, ее семидесятилетнего наследничка. И завершал ее требованием к новому пожилому королю — уйти с трона и передать его сыну.

А тот взял и выкинул фортель: отказался от престола и передал его сыну.

Он что, тайком читал заготовку его статьи?

Теперь против нового короля Эдди и его обворожительной Кэролайн не попрешь. Да и принц Уэльский, этот помешанный на экологии придурок, превратился в своего рода совесть нации.

Шон от огорчения вдрызг напился и даже полез в драку с каким-то особо рьяным поклонником королевской «мафии», однако, завидев, что на подмогу тому спешит не меньше трех десятков сторонников, позорно ретировался.

Поэтому послание от «Друга из Дворца», которых давненько не было, пришлось очень кстати. Интересно, что на этот раз? Компромат на святошу принца Уэльского?

Или, кто знает, на нового короля Эдди и его приторно-сладкую Каро?

Фэллоу в спешке разорвал конверт и, не обнаружив прилагаемого письма в старинном высокопарном стиле, огорчился, наткнувшись на всего один-единственный лист с парой абзацев текста, к которому была приклеена записочка. И это компромат?

Он ожидал чего-то солидного, многостраничного, премерзкого. А что за компромат может содержаться в двух абзацах крупным шрифтом на каком-то медицинском документе и прилагавшейся к ней писульке?

Ознакомившись с новым компроматом, Шон вдруг понял, что это самая лучшая история не только за его журналистскую карьеру, но и за вообще всю историю журналистики.

Пройдя в комнатушку, он перечеркнул лицо нового короля Эдди и его Каро и дико захохотал.

Мафии конец, причем полный и бесповоротный!

На четверг, восьмого сентября, было запланировано заседание Тайного Совета, состоявшего из самых родовитых и влиятельных сановников аристократического происхождения, которые, следуя традиции, должны были формально утверждать факт восшествия на британский престол нового короля, Эдуарда.

И отказ от восшествия на престол его отца, принца Уэльского.

Эдди и Кэролайн в Кенсингтонском дворце так и не появились, однако новый король накануне позвонил своему брату, который, верноподданнейше поздравив «его лысое королевское величество» с тем, что «скоро эту позорную лысину прикроет корона Британской империи», тотчас согласился приехать на заседание Тайного Совета вечером в четверг.

— Он, несмотря на то что знал о планах отца, весь на нервах. А вот Каро буквально расцвела…

Что правда, то правда: во время первого краткого телевизионного обращения новоиспеченной королевской четы к народу Кэролайн, облаченная в крайне стильное приталенное бархатное платье из полуночно-синего бархата, появилась перед публикой в сапфировой коронетке, той самой, которая сделала Вику знаменитой.

Вика поняла, что не суждено ей более носить коронетку, которую новая королева, получившая право сама распределять драгоценности короны, зацапала себе.

Могло быть и хуже.

В четверг, выспавшись, Питер и Вика завтракали, готовясь к поездке в Букингемский дворец для участия в заседании Его Величества Почтеннейшего Тайного Совета. Вдруг Питер, просматривая последние новости по мобильному, подавившись беконом, долго кашлял, да так, что Вика не на шутку перепугалась и долго стучала его по спине.

— Спасибо, милая, однако не колоти меня больше по позвоночнику, а то еще он вылезет у меня через грудную клетку.

Питер поцеловал Вику и сунул ей мобильный.

— Фэллоу окончательно лишился разума. Раньше хоть подлинные и тщательно скрываемые тайны нашей «фирмы» на свет Божий вытаскивал, а теперь публикует под видом новых разоблачений всяческую выдуманную чушь, причем такую, которая ему выйдет боком! Не мог разве выдумать что-то поумнее и подостовернее?

Вика пробежала глазами сайт «Дейли кроникл» с последним разоблачением Шона Фэллоу.

— Ты прав, милый. Какая убогая фантазия! Выдумал, что отец Эдди — не Микки, а ее любовник. Правда бред!

Питер, отшвырнув от себя мобильный, произнес:

— Ну да, про меня ведь то же с самого детства писали, что Микки не мой отец и что мама родила меня от кого-то другого. И все потому, что я в отличие от Эдди, который копия мамы, ни на нее, ни на отца не похож. Идиоты не поняли, что я внешностью пошел в маминого брата. Отцу даже пришлось сделать анализ ДНК, чтобы успокоить лавину слухов. Анализ стопроцентно подтвердил, что мой отец именно он и не кто иной, как он, но слухи это все равно не остановило. И эти редкостные придурки, обожающие снова и снова наступать на одни и те же грабли, взялись теперь за Эдди! Нет, в самом деле, могли бы выдумать что-то пооригинальнее!

Дворецкий доложил, что прибыл принц Уэльский.

— Папа, ты был грандиозен, выступая вчера! — заявил Питер, поднимаясь навстречу Микки. — И кстати, читал, что сочинил этот придурок Фэллоу про Эдди? Ну, теперь с ним можно будет легко расправиться, засудив его газетенку и его лично и подчистую разорив!

Вике бросилось в глаза, что на Микки лица не было: губы тряслись, руки ходили ходуном, и даже костюм, обычно всегда такой элегантный и франтоватый, помят и сидит мешком.

— Папа, в чем дело? — спросил оторопело Питер, а Микки, бухнувшись в кресло, вдруг жалобно заплакал.

Вика поднялась, чтобы оставить отца и сына наедине, однако Микки простонал:

— Останься, Викки, прошу, потому что это дело касается и тебя.

И, собравшись, что явно далось ему нелегко, принц Уэльский произнес:

— То, что опубликовала «Дейли кроникл», — чистая правда.

Вика обмерла, уставившись на Питера, который, плотно сжав губы, смотрел куда-то в стенку.

— Да, увы, а ведь как бы я хотел, чтоб это было не так! — продолжил Микки. — Помнишь старый скандал с заявлениями этого ничтожества, бывшего персонального тренера вашей с Эдди матери, о том, что тебя она родила от него? Он желал просто заработать на сенсационной книге, она и вправду обогатила его, а я тогда сделал в трех лабораториях в трех разных странах, Америке, Швейцарии и Южной Корее, анализ образцов твоего генетического материала, и все три анализа подтвердили, что ты стопроцентно мой сын!

Питер продолжал молчать, и Вика взяла его под руку. Однако муж нежно, но настоятельно отступил в сторону.

— Это — общеизвестный факт, — сказал Микки со вздохом, — но вот чего никто не знает, что параллельно с этим я отдал на анализ образцы ДНК и Эдди, тоже в три лаборатории, только, конечно, не в те же самые, но тоже в трех разных странах: в Канаде, Германии и Люксембурге. И анализ во всех трех лабораториях показал…

Он снова разрыдался, а потом, шмыгая носом, добавил:

— Что Эдди — чей угодно, но только не мой сын!

Он снова заплакал. Вика, не выдержав, подошла к принцу Уэльскому, который, как и после получения вести о смерти дедули, уткнулся ей в плечо и ревел.

— Ах, спасибо, Вика, ты такая хорошая девочка! Конечно, вы можете спросить, почему я молчал, но что мне надо было делать? Эдди, невзирая на то что его биологический отец не я, а один из любовников вашей матери, думаю, того самого летчика, героя Фолклендской войны и друга ее детства, ее первой, самой большой, возможно, единственной любви, который еще до рождения Эдди погиб во время испытаний, так и не узнав, что у принцессы Уэльской будет от него ребенок, мне как родной. Точнее, он и есть родной! И я после этой ужасной истины не только не разлюбил его, но стал любить еще сильнее. И, конечно же, принял решение молчать, потому что был уверен, что никто никогда не узнает правды. Настоящий отец Эдди ведь мертв, ваша мать тоже…

Питер, разомкнув уста, наконец произнес:

— Однако сохранились документы…

Микки простонал:

— Они хранились у меня в сейфе, и я проверил: они все еще там! Получается, кто-то получил к ним доступ, сделал копии и отослал Фэллоу…

— Отец, ты поступил глупо и преступно. Надо было уничтожить все бумаги, которые у тебя имелись, раз ты решился покрыть обман мамы.

Тон Питера был суров и так безжалостен.

Микки снова заплакал, а Вика тихо произнесла:

— Пит, не будь так жесток к своему отцу. Он хотел как лучше…

Питер, на лице которого возникла усмешка, причем такая мрачная, что Вика испугалась, произнес:

— И что это означает?

Микки, оторвавшись от плеча Вики и вытирая слезы, произнес:

— Мальчик мой, я всю вину возьму, конечно, на себя. Для Эдди это шок, да еще какой… Однако отрицать бессмысленно, да и я не смогу отрицать, тем более если я попытаюсь это сделать, общественность потребует новой экспертизы…

Он заплакал, а Питер, как показалось Вике, с отвращением сказал:

— Отец, не реви. Я повторяю вопрос: что это означает?

Вика, не понимая, что же муж требует от своего отца, подала Микки за неимением носового платка салфетку со стола.

Принц Уэльский, шумно высморкавшись, поблагодарил Вику и своим обычным тоном произнес:

— Сын мой, с учетом сложившихся обстоятельств Тайный Совет откажется провозгласить Эдди королем. Потому что трон Британии, согласно Акту о престолонаследии, имеют право занимать, как тебе прекрасно известно, только прямые потомки по прямой нисходящей линии курфюрстины Софии Ганноверской. Им является, извини, являлась мамуля. Являюсь я. Являешься ты. Но не Эдди!

Он сам подошел к столу, взял новую салфетку, еще раз высморкался и добавил:

— А так как я отрекся от прав восшествия на престол и менять свое решение, даже в свете нынешних обстоятельств, не намерен, то следующим прямым потомком по прямой нисходящей линии являешься ты, сын мой! И новым королем Англии станешь ты. А ты, Викки, королевой!

Вика со всего размаху села на стул, а Питер, перестав смотреть в стену, повернулся наконец к отцу, и Вика заметила, что на шее мужа пульсирует жила.

— Отец, мне стало это сразу понятно, как только ты завел обо всем речь. Однако я не могу…

— Можешь! — произнес Микки.

— Не хочу…

— А придется! Да, придется, сын мой! Или ты бросишь королевство на произвол судьбы?

— Но ты-то бросил, отец!

Микки вздохнул и уставился на живот Вики, и та автоматически прикрыла его руками.

— Ну хорошо, ты тоже откажешься от короны, тогда новым королем или новой королевой Британии станет ваш неродившийся ребенок. Ты этого хочешь?

Вика в ужасе взглянула на Питера, увидела, как заходили его желваки, как покраснели уши, и муж наконец молвил:

— Хорошо. Я согласен. Я стану королем.

И, подойдя к Вике, поцеловал ее, отстраненно, холодно и как-то мимоходом. И добавил:

— Нам пора на заседание Тайного Совета, отец. Но прежде ты поговоришь с Эдди. Хотя твоей вины в этом нет. А то, что наша мать была не святая, я и так уже давно знал.

В этих словах было столько желчи, что Вика испугалась.

Через десять минут они сели в присланный за ними королевский «Роллс-Ройс» и, катя сквозь людские толпы и орды журналистов, направились в Букингемский дворец.

Заседание Его Величества Почтеннейшего Тайного Совета, на котором присутствовали, согласно древнему регламенту, ведущие политики, в том числе премьер-министр, прочие члены кабинета, лидер оппозиции, а также наиболее родовитые и сановные пэры и три церковных иерарха Англиканской церкви — архиепископ Кентерберийский, архиепископ Йоркский и архиепископ Лондонский, — проходило в одном из отведенных для подобных целей салонов дворца.

По пути на заседание Микки, завидев растерянного Эдди и взвинченную, ломавшую руки, однако в драгоценной тиаре — бриллиантовом русском «кокошнике» — Каро, попытался спрятаться за спину Питера, однако тот подтолкнул отца к брату и, заведя обоих в пустые апартаменты, произнес:

— Вам есть о чем поговорить.

И закрыл дверь. Кэролайн, которая пыталась устремиться туда же вслед за мужем, он мягко отстранил. У Кэролайн тряслись губы, косметика от слез потекла.

— Почему мне нельзя? — закричала она.

— Это разговор между отцом и сыном, — ответил Питер.

— Он ему не отец! — взвизгнула Кэролайн, и Вика, которой было донельзя жаль свояченицу, попыталась взять ее под руку, но Каро грубо вырвалась и, сверкая глазами еще ярче, чем бриллиантами в диадеме, закричала:

— Что, рада? Теперь твой муженек станет королем, а ты королевой. Ты ведь этого добивалась, отравительница!

Вика не знала, что сказать, как и то, надо ли вообще отвечать на подобные слова разъяренной женщины, усилия и старания всей жизни которой пошли в одночасье прахом. И которая так стремилась стать королевой Британии, стала ею на двадцать четыре часа и была вынуждена навсегда отказаться от титула.

И все потому, что ее муж не был сыном своего отца.

— Ты ведь все знал, так ведь? — продолжала кричать тонким голосом Кэролайн, нападая уже на Питера. — Конечно, знал! Ты и твоя русская шпионка все спланировали! Как же я вас ненавижу!

Бурно разрыдавшись, она убежала прочь.

Дверь дрогнула, раскрылась, на пороге появился заплаканный Микки и совершенно спокойный, даже чуть радостный Эдди.

— Я слышал истерику Каро, ее слышал в этом дворце каждый, прошу ее извинить. Вы должны войти в ее положение, — сказал он. — Однако она успокоится, хотя наверняка не очень быстро. Однако не стоит заставлять членов Тайного Совета ждать.

И, подойдя к Питеру, пожал ему руку, а потом порывисто привлек его к себе, похлопал по спине и щелкнул по носу.

— Лысину позорную корона Британской империи будет прикрывать не у меня, братец, а у тебя! Я очень за тебя рад. И рад тому, что чаша сия миновала меня и моих детей. А Каро смирится, поделать ведь все равно ничего нельзя. Виват, ваше величество!

И он склонил голову перед младшим братом.

А потом, обернувшись к Вике, тоже склонил голову и произнес:

— Мои поздравления и вам, ваше королевское величество. Ты со времен принца Альберта, супруга твоей тезки королевы Виктории, первая иностранная персона, являющаяся супругом британского монарха.

Вика, еще не в состоянии осознать этот факт, пошутила:

— Имя и есть программа, как я понимаю…

Расхохотавшись, Микки предложил ей руку и произнес:

— Ваше величество, могу ли я вас просить?

И рукой указал Питеру на коридор, который вел к залу, в котором ждали члены Тайного Совета.

Питер сделал первый шаг, и все остальные, поотстав от него и пропуская вперед, как и надлежало в отношении нового короля, двинулись вслед.

И тут Питер обернулся, посмотрел на Вику и произнес:

— Знаешь, какое я возьму тронное имя? Питер! Питер Первый!

И, подмигнув Вике, подозвал ее к себе, поцеловал нежно-нежно и, взяв под руку, сказал:

— Ты никогда не будешь ходить за мной, а всегда вместе со мной. Король Питер и королева Виктория — черт побери, звучит, клянусь короной Британской империи, недурственно!

Шон Фэллоу чувствовал себя на вершине блаженства. Еще бы, ведь он, и не кто иной, как он, сверг короля Эдди! Правда, освободив тем самым дорогу для нового монарха, внучка старой грымзы, короля Питера Первого.

Курам на смех — Питер Первый, прямо как этот царь-реформатор у русских, который стриг им бороды и запретил водку. Ну, или, наоборот, разрешил — не все ли равно?

Наверняка чтобы угодить своей русской женушке, взял имя, которое до него ни один британский король не носил.

Интересно, а «Друг из Дворца» пришлет ему компромат и на королька Питти? Отчего-то Шон был в этом уверен.

Поэтому испытал разочарование, когда на рассвете, явившись домой, не обнаружил конверта из плотной желтой бумаги с новыми разоблачениями «мафии».

Значит, придется сконцентрироваться на той сенсационной новости, которую Фэллоу и без помощи «Друга из Дворца» узнал по своим каналам.

Потому что удар на этот раз придется не по новому королю, а по новой королеве, этой русской клуше.

Причем такой удар, который сметет с трона не только ее муженька, но и наконец-то всю их гнилую династию.

Перечеркнув в комнатке фотографии Виктории Коннаутской, а теперь королевы Британии Виктории, красным фломастером крест-накрест и бухнувшись на грязный стул, Фэллоу включил ноутбук и принялся строчить, не чувствуя усталости и невзирая на высокую степень опьянения: он и в самом деле был опьянен — жаждой мести.

После заседания Тайного Совета, на котором Микки подтвердил факт своего неотцовства, Эдди признал сей факт и заявил, что не предъявляет ни малейших претензий на корону, Питер был официально провозглашен Божией милостью новым королем Соединенного Королевства Британии и Северной Ирландии и иных своих царств и территорий Сувереном, Главой Содружества и защитником веры…

Королем Питером Первым Великобританским.

Вернуться в Кенсингтонский дворец не вышло, хотя и Питер, и Вика желали, однако все улицы Лондона были запружены жителями города, приезжими и массой репортеров со всего мира, которые, желая следить за развертывающейся на глазах всего мира сенсационной историей в британском королевском доме, непрерывно прибывали и прибывали.

Поэтому Питер принял решение, что в целях безопасности они останутся в Букингемском дворце. Для них были подготовлены апартаменты в одном из наиболее глухих уголков, так, чтобы туда даже при желании никто не мог проникнуть извне.

Когда они наконец остались одни, Питер прижал к себе жену, поцеловал ее и спросил:

— Извини, я должен был сделать это, просто должен…

Вика, поцеловав Питера в ответ, ответила, поглаживая выпуклый живот:

— Лучше ты, чем наше чадо.

И робко добавила:

— А маме я позвонить могу?

Питер, усмехнувшись, вынул из кармана мобильный.

— Ну конечно. Лучше не по своему, а по моему. Скажи своему отцу, что он как в воду глядел — и если у нас будет девочка, то получит титул королевской принцессы.

— А если мальчик? — произнесла Вика, по памяти набирая родительский номер и, услышав гудки, шепнула: — Микки ведь до конца жизни будет теперь принцем Уэльским. Ты пока подумай, но ведь это будет герцогский титул, не так ли? И отец наверняка захочет узнать, какой именно!

И, заслышав голос мамы, произнесла:

— Мама, привет, извини за поздний звонок, однако у нас тут такое…

И услышала в ответ взволнованный голос:

— Ах, дочка, то есть ваше королевское величество! Господи, мы тут все так испереживались!..

Когда Вика проснулась, то заметила, что кровать пуста. Прошлепав из будуара босиком в соседнюю комнату, она увидела Питера, сидевшего перед ноутбуком. При появлении жены новый король Англии резко его закрыл.

— «Дейли кроникл»? — предположила Вика, зевая, подошла к мужу и поцеловала его в макушку. — У тебя в самом деле лысинка намечается, но никакая не позорная, а такая очень даже симпатичная…

И вдруг заметила, что Питер напряжен — буквально натянутая стрела. Таким она его еще не видела: никогда.

— Что накропал Фэллоу в этот раз? — произнесла она, так как не сомневалась, что плохое настроение мужа связано именно с этим.

Она попыталась открыть ноутбук, но муж решительно прикрыл его ладонью.

— Пит, я имею право знать, я, в конце концов, твоя жена…

— А я твой муж и король и говорю: нет!

Они вроде бы дурачились, борясь за право добраться до ноутбука, но Вика вдруг почувствовала, что муж применит силу к ней, беременной, на седьмом месяце, чтобы не позволить увидеть то, что опубликовала «Дейли кроникл» этой ночью.

А то, что опубликовала, Вика не сомневалась.

Раздался призывный стук в дверь, королевская чета Британии, прекратив драться, замерла, как застигнутые врасплох дети. Питер, кашлянув, осторожно произнес:

— Да?

Из-за двери послышался голос Тони:

— Ваше величество, к вам министр внутренних дел и еще несколько джентльменов. Они хотят видеть вас немедленно.

— Скажи, что мы будем через пять минут!

И, поцеловав Вику, подал ей халат.

— Полседьмого утра, так что вполне подойдет. Ты тоже их примешь.

— Но почему, Пит? — проронила Вика, и его королевское величество, затягивая халат поясом, ответил: — Фэллоу обвинил тебя в том, что ты отравила бабулю.

Всматриваясь в лица четырех неулыбчивых мужчин, представлявших разные спецслужбы Британии, и единственное лицо женщины, волевой энергичной блондинки, министра внутренних дел, которую прочили на место крайне слабого премьера, Вика, вслушиваясь в слова, поняла: все они были ей знакомы, а вот смысл сказанного ускользал…

Или она просто не хотела этого слышать?

Мадам министр сразу взяла быка за рога:

— Ваше величество, мы должны признать, что сведения, изложенные мистером Фэллоу в последнем выпуске «Дейли кроникл», лишь отчасти соответствуют действительности. Ваша бабушка, ее величество королева, и в этом самые лучшие эксперты королевства убеждены стопроцентно, в самом деле умерла от естественной остановки сердца, а не от воздействия токсина. Однако что странно: на прикроватном столике в ее спальне были обнаружены остатки минеральной воды с убойной дозой этого самого токсина, в организме ее величества, однако, не обнаруженного!

Она усмехнулась, и от этой усмешки Вике сделалось дурно.

А один из неулыбчивых мужчин добавил:

— Токсина, в бульварной прессе известного как «казачок». Причем на бокале отпечатки.

— Чьи? — спросил надменно Питер, и министр внутренних дел недобро усмехнулась:

— Вашей супруги, ее величества новой королевы!

И все пятеро уставились на Вику. Заметив, что на нее смотрит и Питер, Вика опустила взор и забормотала:

— Уверяю вас, что я не причастна…

Пит, пнув ногой столик, резко встал и арктическим тоном отчеканил:

— На что вы намекаете? На то, что моя жена намеревалась отравить ее величество королеву этим самым «казачком»? Это же абсурд!

«Вовсе не абсурд, если жена нового короля — русская шпионка», — подумала Вика.

Питер повысил голос:

— Тем более вы сами только что сказали, что бабуля умерла от естественных причин. В чем, собственно, тогда дело?

— Ваше величество, дело в отравленной воде на прикроватном столике ее величества королевы… Кто-то хотел ее отравить, это факт! Отравить «казачком»! И на бокале отпечатки пальцев только вашей супруги, новой королевы…

Питер усмехнулся, да так, что у Вики застыла в жилах кровь.

— Хотел, но не отравил. Бабуля умерла естественной смертью девяностотрехлетнего человека, пережившего накануне потрясение от того, что на ее глазах околела любимая последняя корги. Так что чьи отпечатки на бокале, значения не имеет. Бабуля же не была отравлена, вы сами это сказали. У вас есть еще вопросы, леди и джентльмены?

В салоне на пару мгновений воцарилось ледяное молчание.

— Наша предварительная токсикологическая экспертиза показала, что ее величество королеву намеревались отравить точно тем же токсином, каким в свое время отравили — и в этом нет ни малейших сомнений! — Анатолия Шквыря! — произнес другой неулыбчивый мужчина.

И Питер крайне холодно заявил:

— Крайне рад это узнать от вас. Благодарю за доверие. Однако прошу теперь оставить нас. Мне сказать больше нечего.

А мадам министр внутренних дел, вперив в Вику взор, с улыбкой проронила:

— Мэм, а вам?

Когда они ушли, Вика бурно разрыдалась:

— Поверь, я не собиралась отравлять бабулю и понятия не имею, как мои отпечатки оказались на бокале с отравой…

Пит, прижав ее к себе, коротко произнес:

— Я не верю, я знаю! Но на этот раз этот Фэллоу зашел слишком далеко!

Посмотрев на мужа, Вика произнесла:

— Что ты намерен сделать?

Муж, явно приняв решение, сухо заметил:

— Ничего. Пока ничего. Однако у меня имеется план…

И, взглянув на часы, произнес:

— Так как мы уже встали и даже приняли первых посетителей, пора начинать наш первый королевский день.

Заголовок «Дейли кроникл» в их первый королевский день гласил: «Эксклюзив: королева была отравлена «казачком»! Ее убийца — Викки Коннаутская, наша новая королева и по совместительству — русская шпионка?»

Вика плохо помнила, чем занималась в этот самый первый королевский день, так как, почувствовав себя плохо, легла в кровать и, находясь в темном будуаре, слыша еле доносившиеся с улицы голоса, крики и смех, дрожала.

Ей было страшно, очень страшно.

А потом она вдруг вспомнила о своем поцелуе с Джеймсом и о том, что должна, нет, обязана сказать об этом Питеру.

Своему мужу. И своему королю.

Она хотела его дождаться, периодически засыпая и просыпаясь, но Питер все не шел. Уже давно стемнело, но его все не было.

Где же он?

Шон Фэллоу, завидев звонок с номера, который не определился, принял его, так как звонить мог только тот, кто входил в его ближайший круг.

— Это «Друг из Дворца», — донесся до него тихий, сдавленный голос, не мужской и не женский. — Не спрашивайте, откуда у меня ваш номер. Его при желании можно найти. А такое желание у меня наличествует. Мистер Фэллоу, разрешите выразить вам свое восхищение! Ваша статья об этой русской лицемерке, отравившей старую каргу, бесподобна. Однако даже она не является гарантией, что наш новый король Пит отречется. А если и отречется, то престол перейдет к бастарду этой русской отравительницы. А так как и вы, и я хотим, чтобы династия этих мерзавцев навсегда прекратила править Британией, то требуется поистине жуткий скандал, который раз и навсегда сметет эту жалкую семейку дегенератов с трона! И у меня имеется этот материал, который превзойдет все то, что вы получали от меня до сей поры. Вы хотите его получить, мистер Фэллоу?

Шон, чувствуя, что вот-вот хлопнется в обморок, буквально заорал в трубку:

— Да, да, да! Вы мне его пришлете? Мне уйти из квартиры, чтобы вы могли засунуть его мне в дверь? Или пришлете с курьером?

«Друг из Дворца» прошелестел:

— Это не только документы, но и вещественные доказательства, причем весьма громоздкие. В щель вашей двери не пролезут, а с курьером посылать опасно. «Мафия» не дремлет. Улики у меня с собой, в автомобиле, припаркованном за вашим домом. Приходите, заберите их и сделайте так, чтобы эта «мафия» получила по заслугам. Вы идете?

— Бегу! — завопил Фэллоу, срываясь с места. Уже через полминуты он был на улице, завернул за угол, прошел в узкий проулок и увидел темный автомобиль, дважды посигналивший фарами.

Фэллоу быстрым шагом подошел к автомобилю, предвкушая тот момент, когда он увидит наконец-то этого самого «Друга из Дворца». Он кто — мужчина или женщина?

Заметив за рулем фигуру в чем-то темном, лица которой видно не было, он услышал бесплотный голос:

— Откройте багажник, все там. У вас реально мозг вынесет, когда вы это увидите собственными глазами!

Шон Фэллоу, обежав автомобиль, рванул крышку багажника вверх и увидел, что под ней ничего нет.

— Вы что-то напутали. Тут ничего нет, вы точно привезли это в багажнике, а не…

Она развернулся и увидел фигуру в черном, которая стояла напротив него, направив на него странного вида старинный пистолет.

Шон Фэллоу судорожно сглотнул, присмотрелся и понял, что лицо «Друга из Дворца» ничем не прикрыто. Господи, оно ему знакомо, ведь это же…

Грянул негромкий выстрел, в самом деле реально вынесший мозг Шону Фэллоу — прямиком на асфальт.

Потянувшись, Вика нащупала на соседней подушке Пита и, прильнув к нему, задышала ему в ухо:

— Ты спишь?

— Уже нет, — ответил он сонным голосом.

— Давно пришел?

— Недавно.

Муж повернулся к ней лицом, Вика поцеловала его в нос, а потом в покрасневшее от лежания на нем ухо.

— Дела были?

— Государственной важности.

Она снова поцеловала его, повернулась на бок, и Питер нежно обнял ее, скрестив свои руки вокруг ее живота.

Так они и заснули и проспали почти до десяти утра, пока не появился Арчи, сообщивший, что минувшей ночью был убит звезда «Дейли кроникл» Шон Фэллоу.

Кто-то пристрелил его около собственного дома, снеся полчерепа.

Вечером того же дня к ним снова пожаловали люди из правительственных структур и спецслужб. На этот раз Питер встретил их, облаченный, как и подобает королю, в безукоризненный костюм, и разговор состоялся без участия Вики.

Когда господа ушли, Вика, поразившись странному виду супруга, спросила:

— Господи, на тебе лица нет, Пит! В чем дело?

И добавила:

— Они что, думают, что это я Фэллоу пристрелила? Но ведь я все время была в Букингемском дворце, покинуть который и вернуться куда незамеченной я бы элементарно не могла!

Пит, пройдясь по комнате, встал около каминной доски, облокотился на нее и посмотрел на портрет молодой королевы Виктории в сапфировой коронетке, висевший над камином.

— Ты вчера из дворца не уезжала, это могут подтвердить десятки свидетелей. Но зато уезжал я. Отпустив Тони и Арчи, я на спортивном автомобиле направился за город. Туда, в сторону коттеджа, но до него не доехал.

— Зачем? — спросила Вика, вдруг понимая, что знает ответ.

— Надо было развеяться, собраться мыслями, прийти в себя. Осмыслить события последних дней. Мне на несколько часов хотелось побыть одному, побродить по полям, по лесам, просто посидеть в темноте на траве, прислушаться к ветру, полюбоваться звездами…

И понять, что отныне все будет иначе — совершенно иначе.

— И они заявились, чтобы пожурить тебя, так как королю негоже совершать подобные моционы? — осведомилась Вика.

А Питер, пристально посмотрев на нее так, что у нее побежали по всему телу мурашки, сказал:

— У меня нет алиби на момент убийства Фэллоу. А оно требуется, так как около его тела был обнаружен револьвер немецкой сборки конца тридцатых, трофейный, подаренный когда-то одним из маршалов отцу бабули, тогдашнему королю, по поводу победы — по преданию, из этого револьвера и застрелился Гитлер. На этом револьвере были обнаружены отпечатки пальцев…

— Чьи? — спросила Вика, и Питер совершенно спокойно ответил:

— Мои. Ты же сама знаешь, что в специальном засекреченном банке данных Скотланд-Ярда имеются отпечатки всех членов королевской семьи, а также образцы их ДНК — на случай пропажи без вести, похищений или убийства. Ты тоже сдавала туда и свои, так они до этого и вычислили, что на бокале на прикроватном столике бабули бокал с «казачком» и твоими отпечатками. Убийство и произошло, однако не кого-то из членов «фирмы», а одним из членов «фирмы». Компьютер выдал меня в качестве того, кто застрелил Фэллоу. Эта информация по секретному каналу сразу была направлена на стол премьеру, поэтому делегация и заявилась ко мне…

Питер смолк, а Вика, подойдя к мужу, нежно поцеловала его в шею, чувствуя огромное напряжение Питера.

— Это заговор, Пит.

Муж, встрепенувшись, подавленно заметил:

— Ты даже не спрашиваешь, сделал ли я это или нет?

Вика, снова поцеловав его, ответила:

— Я знаю, что нет. Мне и не надо спрашивать…

Питер вдруг затрясся в рыданиях, сел на диван, однако быстро совладал с собой. Не поднимая на Вику глаз, он заявил:

— Ты веришь мне, ты веришь в меня, а я в тебя… Господи, какой я был идиот!

Нежно обняв венценосного супруга, Вика вдруг подумала, что если и говорить о поцелуе с Джеймсом, то сейчас — или никогда.

— Пит, я должна тебе сказать кое-что…

Муж посмотрел на нее, а Вика после долгой паузы продолжила:

— Мы должны что-то предпринять. Они ведь были здесь, чтобы склонить тебя к отречению?

Питер, горько усмехнувшись, сказал:

— И не только к нему, но и к тому, чтобы я отрекся и за нашего ребенка, потому что его родители, видите ли, оба убийцы! По крайней мере, потенциальные!

Вика, погладив мужа по шевелюре, поцеловала его в лоб.

— Да, надо что-то предпринять?

— Но что? — простонал Пит. — Что именно? Они поставили ультиматум: сорок восемь часов. Или я отрекусь от престола за себя и за нашего малыша, или будет созван Великий Совет, который не созывался со времен Английской революции и в котором представлены все пэры королевства. И их официально попросят отрешить меня от власти, а вместе со мной и всю нашу династию!

И он буквально прокричал:

— Да, это заговор, ты права! Есть кто-то, кто нас ненавидит и хочет уничтожить. И кто-то убил бабулю. И наверняка еще и других. Но что мы можем предпринять? Я же видел по их поведению, по их взглядам, что они мне не верят! Что они хотят, чтобы я прямо сейчас отрекся от престола. Я не держусь за корону, но раз она мне досталась, то, следуя заветам бабули, буду примерным королем. А я не убивал!

Питер заплакал.

Вика, самолично приготовив ему чай, напоила мужа, потом велела улечься спать, заявив, что утро вечера мудренее, причем перевела это на английский дословно.

Пит, который и в самом деле валился с ног (сказывалось его ночное путешествие по полям и лесам в пригороде инкогнито), подчинился, позволил уложить себя в кровать, накрыть одеялом и скоро заснул.

Вика, налив и себе чаю, прикрыла дверь в будуар и опустилась на диван. Взглянув на парадный портрет своей царственной тезки, висевший над камином, Вика по-русски произнесла:

— Вичка, помоги!

Она стала думать, усиленно думать. Если это заговор, то заговор внутрисемейный. Тот, кто отравил бабулю, должен был иметь доступ в Букингемский дворец. Плохо только, что они накануне ее смерти все были у нее в гостях.

Матильда?

Но ведь она исходила из того, что и Матильду-старшую, и Матильду-младшую, как и ее саму с Питером, элементарно подставили.

А что, если она ошибалась?

Вика включила телевизор, выключив звук, и, глядя на мельтешащие картинки, продолжила думать: этот фон помогал ей, как ни странно, концентрироваться.

Итак, Честеры. Или дядя Кларенс? Или Микки с Сибби?

Нет, только не они! Но почему, собственно, нет?

Или даже Эдди и Кэролайн. Может, даже Кэролайн без Эдди — честолюбивая, поставившая перед собой цель стать королевой Англии Каро.

Или Эдди без Кэролайн?

Наконец, сама бабуля, которую она тоже подозревала. Ладно, она могла даже отчего-то возжелать покончить жизнь самоубийством, приняв этого «казачка», но уж точно не могла застрелить через два дня после своей кончины от естественных причин Шона Фэллоу.

Или могла?

Да, сообщник, сообщница или даже сообщники…

Вика улеглась на диване, продолжая думать, и задела пульт от телевизора, включив случайно звук. Раздался театральный мужской голос — шел явно старый черно-белый фильм.

— …В результате я был тут же уволен. Я решил отплатить ему таким же внезапным увольнением с этого света. Его разговор подсказал мне, где можно найти возможность его убить… — произнес молодой симпатичный герой, и Вика вдруг встрепенулась.

И, забыв о том, что телевизор должен служить исключительно фоном для концентрации мыслей, принялась смотреть картину.

Уже через десять минут, когда главный герой совершил свое первое убийство и тотчас перешел к осуществлению второго, Вика все поняла.

Ну да, заговор — элементарно, Ватсон!

Подмигнув своей тезке в сапфировой коронетке на парадном портрете, Вика громко сказала, на этот раз по-английски:

— Ваше королевское и императорское величество, премного вам благодарна!

Ну да, Виктория ведь была не только королевой Британии, но и императрицей Индии.

Фильм захватил ее, и Вика досмотрела его до конца, оставив в финале героя «черной» комедии 1949 года, на совести которого была целая вереница убийств, разрываться между двумя ожидавшими его после освобождения из тюрьмы женщинами: законной женой и подловатой любовницей.

И в самой последней сцене вдруг вспомнить, что его кровавые мемуары, ставшие сюжетом фильма, написанные им накануне казни, которая была отменена, так как его признали невиновным и выпустили (да, вот этого убийства он в отличие от прочих, так и не раскрытых, в самом деле не совершал), остались беспечно лежать на столе тюремной камеры!

Выключив последовавшие за фильмом новости, в которых была только одна тема — скандалы, скандалы и еще раз скандалы в британском королевском доме, — Вика посмотрела на часы.

Было начало первого ночи.

Она прошла в спальню, убедилась, что Пит спит, поцеловала его в лоб, осторожно вышла, плотно прикрыв дверь, набросала короткую записку, положила ее на каминную доску, под портретом своей тезки в сапфировой коронетке, а затем, накинув плащ, косынку и надев солнцезащитные очки, вышла из апартаментов.

Тони спал, Арчи бодрствовал в соседней комнате, копошась в своем мобильном, и Вика осторожно прошла мимо неплотно прикрытой двери.

Телохранители, прислуга и челядь были для того, чтобы в том числе препятствовать проникновению незваных гостей во дворец.

А она же хотела сейчас одного: незаметно покинуть королевскую обитель.

Хорошо, что Матильда в свое время преподала ей по нарисованным от руки картам эдвардианской эпохи расположение комнат в Букингемском дворце и, что важнее, показала те тайные входы и выходы, которые были доступны только посвященным из числа членов «фирмы».

К одному из таких выходов Вика и направилась.

Уже десять минут спустя она была на площади перед дворцом, пересекая которую увидела, несмотря на поздний час, кучу зевак, праздношатающихся и туристов, делавших бесконечные селфи, и дежуривших и терпеливо ждавших новых сенсационных вестей журналистов.

Никто не обратил на нее внимания, потому что никто не ожидал, конечно же, появления новой королевы — в таком месте, в такое время и в особенности в таком виде.

Поймав такси, Вика продиктовала адрес — хорошо, что Матильда несколько раз упомянула его во время их бесконечных уроков.

А она запомнила.

И только когда желтый кэб, управляемый словоохотливым бангладешцем, все сетовавшим на падение нравов в британской королевской семье, которую боготворил, доставил ее в Гринвич и остановился перед небольшой виллой, Вика обнаружила, что денег у нее, конечно же, не было.

Как и кредитных карточек — она не взяла с собой ничего, кроме выключенного мобильного.

— За меня заплатят! — сказала она, открывая дверь.

Водитель, выбегая вслед за ней, затараторил:

— Леди, так мы не договаривались! Вы что, хотите, чтобы я вызвал полицию? Знаю таких — выйдете, попросите подождать и никогда больше уже не вернетесь!

Представляя лица полицейских, которые попросят ее предъявить свои документы, которых у нее, конечно же, с собой тоже не было, Вика забарабанила дверным молоточком что было силы.

А что, если их нет дома?

Однако, судя по включившемуся свету, были. Раздался осторожный встревоженный женский голос:

— Кто это?

Водитель такси не унимался:

— Леди, я звоню в полицию! Вот ведь падение нравов — стоило старой королеве умереть, как все пошло наперекосяк! Тут клиенты платить отказываются…

— Ваша ученица! — крикнула Вика, дверь распахнулась, и на пороге в нелепом персиковом халате и ночном чепчике возникла Матильда-младшая, из-за плеча которой, облаченная в не менее нелепый халат, только баклажановый, и также в ночном чепчике, выглядывала Матильда-старшая.

Державшая в руках деревянную колотушку для отбивных.

Вика сорвала косынку и сняла очки, и обе Матильды, разинув рты, вдруг опустились в глубоком придворном книксене.

— Ваше королевское величество! Какая небывалая честь…

Услышав стук, Вика повернулась и увидела выпученные глаза шофера, уронившего на асфальт свой телефон и взиравшего на нее, как на привидение.

— Прошу вас, если вы так нас обожаете, то никому не рассказывайте, — сказала Вика, приложив к губам указательный палец. — Я как-нибудь приглашу вас на чаепитие в Букингемский дворец. Честное королевское!

Обе Матильды, рассыпаясь в витиеватых извинениях за свой неподобающий наряд, пятясь, позволили ей войти в крошечный коридорчик кукольной виллы.

— Сама виновата, приперлась к вам во втором часу ночи, — сказала Вика, кладя очки и косынку на полочку, на которой увидела фотографию — Питера и свою. В серебряной рамке.

— Но мне нужна ваша помощь, и помочь в данный момент можете только вы! Я же могу на вас положиться, леди?

Она взглянула на обеих Матильд, и те хором ответили, даже не пожелав узнать, что именно потребует от них ее королевское величество:

— Конечно же, мэм? Однако хотите сначала чаю?

После чая в гостиной, которая была заставлена и завешана фотографиями и портретами членов «фирмы», причем такого небывало вкусного, какого она не пила нигде, даже в гостях у бабули, Вика произнесла:

— Леди, я знаю, что вы невиновны…

Матильда-старшая засопела носом, Матильда-младшая, в глазах которой стояли слезы, принялась ее успокаивать.

— И открою вам жуткую тайну: Пит, то есть я хотела сказать, его величество король и я тоже невиновны!

Матильды пожали плечами, и старшая изрекла:

— Мэм, это даже не подлежит обсуждению!

А младшая поддакнула:

— Нормальному человеку и в голову не пришло бы заподозрить вас и его величество короля!

Вика подумала о том, что нормальным людям как раз такое и пришло в голову, точнее, должно было обязательно прийти, потому как кто-то очень хитрый и жестокий приложил все усилия, чтобы подозрения пали на них.

— Я знаю, кто за всем стоит, — сказала Вика, и обе Матильды ахнули. — Но у меня нет ни малейших доказательств.

И, посмотрев на дам, добавила:

— И вы поможете мне их раздобыть. У нас менее сорока восьми часов, даже уже менее…

Затем она по городскому телефону Матильды позвонила на мобильный банкира Майкла. Тот взял с двадцатого гудка, недовольно буркнув:

— Ну? Это ты, Поппи?

Интересно, какая такая Поппи? Впрочем, ее это совершенно не касалось…

— Это Викки. Та, что теперь королева. Майкл, ты мне нужен. Сможешь приехать прямо сейчас?

Он приехал под утро — был, оказывается, в Штатах, к счастью, на Восточном побережье, откуда после звонка Вики на своем самолете сразу же полетел обратно в Лондон.

Входя в особнячок обеих Матильд, Майкл остановился как вкопанный — он явно не знал, как вести себя с Викой в ее новой роли.

Приветствовав Майкла так же, как приветствовала бы его, не являясь королевой, Вика предложила чай с сэндвичами и сразу перешла к делу:

— Майкл, мне нужна твоя помощь. Мне и Питеру.

— Королевству! — заявила Матильда-младшая.

А Матильда-старшая дополнила:

— Династии.

Майкл, явно голодный, запихнув в рот сразу два сэндвича, прожевал их и заявил:

— Моя королева, для тебя я готов на все. Что надо сделать?

Вика кивнула, и Матильда-старшая положила перед ним распечатанную на матричном принтере (иного в особняке Матильд не было) фотографию из интернета (хорошо, что хоть этот имелся!).

На ней была изображена импозантная старинная усадьба.

— Это поместье Незерфилд-парк, — сказала Вика.

— Неплохой домик, — кивнул, беря новый сэндвич, Майкл. — Эпохи Тюдоров еще, ведь так? И в приличном состоянии. Поди, где-нибудь в Нортумберленде расположена?

— В Нортгемптоншире, — просветила его Матильда-младшая.

Майкл, продолжая жевать, заметил:

— Статусное жилье для какого-нибудь русского олигарха, конечно, после полной санации и достройки. Но думаю, что миллионов на пятнадцать-семнадцать потянет…

И с вопросом в глазах посмотрел на Вику.

— Так что требуется? Узнать, кому этот милый замок принадлежит?

— Одному герцословацкому нуворишу, — заметила Матильда-старшая. — Он приобрел его около двух лет назад у последних владельцев…

Майкл все еще ничего не понимал, а Вика, очаровательно улыбнувшись, сказала:

— Ты ведь сможешь купить его? Причем не позднее чем сегодня? Для своей королевы?

Майкл смог. Как ему удалось связаться с владельцами замка и не только связаться, но убедить их продать свое жилище, в которое они не так давно въехали, причем сделать это все в течение дня, Вика не знала, а Майкл отметал все вопросы.

В особенности те, которые касались цены.

Вечером, когда Майкл явился в особняк в Гринвиче с папкой документов и, положив их на столик перед Викой, попросил чудных сэндвичей (получив целую тарелку), Вика вздохнула и сказала:

— Не знаю, что и сказать, Майкл…

— Ничего не надо! — ответил он. — Разве только, что за эти сэндвичи, мэм, убить можно!

Вика вздрогнула, и раздался стук в дверь.

Держа под мышкой зонтик, в неизменном котелке, в гостиную вошел лорд Уилби, королевский юрист.

Вызванный Матильдой-старшей, которой приходился каким-то там кузеном, он не знал, что его ожидает, однако ничуть не удивился, узрев королеву Британии на полосатом диване около поглощавшего сэндвичи банкира Майкла.

— Мэм, ваше королевское величество, рад видеть вас в добром здравии, однако, разрешите мне это отметить, не в самой лучшей форме…

— Берти, ты должен нам помочь! — прервала его излияния Матильда-старшая, и Вика вдруг поняла, что Берти — это и есть лорд Уилби.

— Не нам, а королю и королеве! — вставила Матильда-младшая, и королевский юрист, снимая котелок, внимательно посмотрел на Вику.

— Лорд Уилби, вы ведь располагаете хорошими связями в Скотланд-Ярде?

Лорд с достоинством кивнул.

— И в британских спецслужбах?

Королевский юрист снова склонил голову.

— Вы должны помочь нам! — сказала просто Вика. — Нам всем. Мы с Питером никого не убивали и не предавали, и я знаю, кто это сделал. Завтра — заседание Великого Совета, и нам нужны доказательства! И только ваши связи помогут доказать то, что мы все невиновны!

Майкл, дожевав сэндвич, улыбнулся и добавил:

— И наказать убийц!

С Питером Вика поддерживала связь по телефону — муж сошел с ума, считая, что она его бросила и сбежала. Ей стоило больших трудов убедить его, что это не так.

Окончательно поверил он только тогда, когда она вернулась поздно ночью в коттедж — привез ее туда на своем крутом автомобиле Майкл.

Она просила Питера любыми способами приехать туда, причем приехать одному.

Что он и сделал.

Встречая их у входа, Питер едва не накинулся на Майкла с кулаками, и Вика едва удержала ревнивого супруга, сказав:

— Он сделал все, чтобы спасти нас, Пит. Скажи ему спасибо!

— Что значит — все? — осведомился муж.

— О, сущие пустяки, ваше королевское величество! — с ядовитой вежливостью изрек Майкл. — Даже не стоит говорить об этом…

— И все же, все же…

Тон Майкла был явно угрожающим:

— Говорю же, ваше королевское величество, пустяки. Так, купил по желанию вашей супруги замок за двадцать шесть миллионов фунтов, переплатив не менее пяти. Но иначе бы не продали, тем более прямо на месте со всем содержимым. Но, повторюсь, ваше королевское величество, пустяки!

Питер онемел, затем побагровел и крайне сухо бросил, уходя внутрь коридора:

— За мной!

Впрочем, узнав, зачем и для чего это было сделано, и выслушав рассказ Вики, размяк, раскаялся и даже расплакался.

И, подойдя к нахально улыбавшемуся Майклу, произнес:

— Я — ваш вечный должник…

— Знаю, ваше королевское величество! Двадцать шесть миллионов есть двадцать шесть миллионов. Да не пугайтесь вы так! Замок я купил для себя, буду там жить. В коррупции вас никто не обвинит. А эксперты уже взяли пробу, я думаю…

Раздался стук в дверь, Питер распахнул ее и увидел лорда Уилби в сопровождении Матильды-старшей и Матильды-младшей.

Протягивая Питеру увесистую кожаную папку с королевским гербом, лорд Уилби с поклоном произнес:

— Ваше величество, тут доказательства!

Великий Совет, на котором присутствовали все пэры королевства и который последний раз созывался королем Карлом Первым в 1640 году, заседал в Бальном зале Букингемского дворца.

Вика, облаченная в просторное черное платье, с сапфировой коронеткой своей тезки на уложенных в простой узел волосах, была совершенно спокойна. А вот Питер заметно волновался, то и дело поправляя черный галстук.

Появились Микки и Сибби, а за ними Эдди с Кэролайн.

Последняя самодовольно смотрела на Вику и не удержалась от колкости:

— Недолго же вы на троне удержались! Но Эдди хоть сам ушел, а вас вынудят к отречению! Какой, однако, позор!

Микки залепетал что-то увещевающее, но тут к ним присоединились прочие члены королевской семьи.

«Фирмы». Или «мафии»?

Заметив шествовавшего по коридору Джеймса, державшего на руках своего сына, Вика, покраснев, отвернулась.

Церемониймейстер распахнул двери, глашатаи задули в трубы.

Великий Совет начался.

В окружении пэров королевства обоего пола, которые кто с изумлением, кто с негодованием и никто с сочувствием взирали на стоявшего в середине зала, словно преступник на эшафоте, Питера I, короля Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, все и началось.

Питер, взглянув на пэров и членов «фирмы», произнес:

— Милостивые государыни, милостивые государи! Меня и мою супругу-королеву обвиняют в неслыханных злодеяниях, наказанием за которые может быть только пожизненное заключение. Если это правда, то я недостоин занимать трон Британии!

По рядам пэров прошел ропот, и Питер властно поднял руку. Все стихли.

— Я сказал — если! Ибо дело в том, что мы невиновны! Как невиновны и наши верные подданные, которых также обвиняют в страшных преступлениях.

Он кивнул на двух присутствовавших по его распоряжению на Великом Совете Матильд, старшую и младшую.

— Вы справедливо задаетесь вопросом: кто, если не мы? Ответ на этот вопрос есть!

По рядам пэров королевства снова прокатился ропот, а Вика посмотрела на лицо убийцы. Оно напряглось.

— И сейчас вы узнаете всю правду. И ничего, кроме правды! Моя королева, прошу вас!

Он отошел в сторону, уступая, как и было условлено, место Вике, и та в полнейшей тишине прошествовала в центр зала.

Как в случае со стихом про дядю Кларенса, на нее вдруг снизошло вдохновение. Вика заговорила. Звучно. Четко. Без ошибок. И почти без акцента.

— Милостивые государыни, милостивые государи! Высокочтимые пэры и пэрессы королевства! Позавчера вечером я впервые в своей жизни, что мне весьма стыдно, увидела старый фильм, вам всем, конечно же, знакомый с младых ногтей. Это «черная» комедия «Добрые сердца и короны», вышедшая на экраны в далеком 1949-м, когда Британия была еще империей, хоть и номинально, Индия только-только объявила независимость, и на троне восседал отец баб…

Она запнулась, поймав себя на том, что едва не ляпнула на Великом Совете: бабули.

— …отец ныне покойной королевы. Сюжет вам отлично известен, но позволю вкратце напомнить его. Начало двадцатого века. Честолюбивый сын дочери герцога Челфонта, вышедшей против воли семьи замуж за итальянского певца, желает отомстить своим жестоким чванливым родичам и завладеть титулом герцога. Только до него в линии наследования аж восемь человек. И беспринципный юноша принимается убивать самыми разнообразными и отчасти забавными способами всех членов герцогского семейства, которые стоят между ним и короной. Причем и честолюбца, идущего в прямом смысле по трупам, и всех восьмерых наследничков, в том числе одну леди, играет один и тот же актер, знаменитый Алек Гиннесс…

Она взглянула на убийцу. Он побледнел и заволновался.

— И эта мысль натолкнула меня на верное решение. Вы все в курсе, что королевская семья погрязла в последние месяцы в скандалах. Да, члены династии, и это правда, сами виноваты, допустив ряд ошибок, отчасти преступных, отчасти нет, но ведь они, как и все мы, люди, хотя в это сложно порой поверить…

Раздались смешки некоторых пэров и пэресс.

— Скандалы служили, с одной стороны, цели скомпрометировать династию, а с другой — ее отдельных членов, да так, чтобы в итоге устранить их по причине потери морального авторитета от престолонаследия. И это важно, потому как целью человека, измыслившего сей кошмарный план, является ни много ни мало отрешение правящей королевской династии от трона и основание новой, своей собственной!

Пэры загудели, кто-то потребовал доказательств, но на лице большинства был написан ужас — и заинтересованность.

А убийца, склонив голову и побледнев, смотрел Вике прямо в глаза. Она одарила его долгим взглядом, не выдержав который он отвернулся.

— Однако, как и в случае с беспринципным отпрыском вымышленного герцогского рода Челфонтов, между ним и короной масса людей! Убить их всех, как в «черной» комедии, конечно, можно попытаться, но это бросится в глаза. Так не лучше ли убить их авторитет, чтобы добиться их удаления из списков престолонаследия? Кстати, если мой супруг, король, отречется, причем и за себя, и за наше чадо…

Она погладила выпуклый живот.

— …то возникает резонный вопрос: кому, собственно, в итоге достанутся трон и корона Британии? Все очень просто: кому выгодно? Лорд Уилби, прошу вас!

Лорд Уилби, выступив вперед, приветствовал всех и натренированным голосом с необычной скоростью, отточенной десятилетиями дворцового крючкотворства, зачастил:

— Если его величество король Питер Первый отрекается, причем и за себя, и за своего отпрыска, то за неимением иных биологических детей у принца Уэльского, старшего сына покойной королевы, право короны переходит на ее второго сына, Эдгара, герцога Кларенса…

Все посмотрели на дядю Кларенса, который, покраснев, как вареный омар, выпучился в ужасе на Вику.

— Однако он был лишен покойной королевой права на престолонаследие за участие в финансовых махинациях, и тем самым право короны переходит к его дочерям, принцессе Джулиане и принцессе Анабелле, однако и они были лишены права за…

Он целомудренно кашлянул.

— …за всем известный скандал в Амстердаме, на деталях коего останавливаться нет смысла. Засим право короны переходит к королевской принцессе Мэри, единственной дочери королевы, которая, однако ж, скончалась еще при жизни матери. У принцессы Мэри имеются два ребенка, но все — от второго брака с вице-адмиралом Эдвардсом, который, однако ж, является католиком и ради брака с коим принцесса Мэри, в полном соответствии с Актом о престолонаследии короля Вильгельма Третьего от 1701 года, была лишена права короны, как и рожденные ею от супруга — католика дети. Следовательно…

Он сделал долгую паузу, и Вика поняла, что в Бальном зале царит гробовая тишина. Убийца нервно потирал кадык.

— Следовательно, право короны переходит на младшего сына королевы, Гарольда, графа Честера, который, однако ж, вместе со своими детьми, биологически его отпрысками не являющимися, автоматически утратил право короны. А это значит…

Лорд Уилби перевернул страницу.

— А это значит, что право короны переходит на потомков братьев и сестер батюшки ее величества покойной королевы. Бывший король Джеймс со своим прямым потомством, отказавшись от престола, сие право утратил невозвратно.

Все посмотрели на смущенного Джеймса, на руках которого спал ангелоподобный сын.

— Дядя покойной королевы Ричард, герцог Камберленд, женат не был и потомства не оставил. Ее тетка, королевская принцесса Алиса, скончалась в 1934 году во время родов, а вместе с ней скончался и ее отпрыск. Остается последний дядя Александр, герцог Олбани, ныне тоже покойный…

Лорд Уилби кашлянул и, с треском захлопнув папку, сказал:

— После смерти герцога Александра Олбани право короны перешло на его сына, также Александра, тоже герцога Олбани. И после смерти оного на его единственную дочь, Александру, тоже покойную, которая имеет всего одного отпрыска! И этот отпрыск, лорд Джеймс, сын леди Александры от брака со своим дальним родственником, Джеймсом Сандрингемом, правнуком короля Джеймса Третьего, отрекшегося от престола!

Джеймс, осторожно встав, передал своего сына на руки подоспевшему лакею и, дождавшись, пока мальчика не вынесут из зала, произнес:

— Сэр, если вы хотите сказать, что в случае отречения его величества короля Питера престол перейдет к моему сыну, то должен сказать: вы совершенно правы, сэр!

Дядя Кларенс, не выдержав, завизжал:

— Но его предок, король Джеймс, отрекся и за себя, и за своих потомков! А мальчишка — потомок и короля Джеймса тоже! У него нет ни малейших прав! И вообще, я готов оспорить решение мамули о лишении меня и моих девочек прав на трон. Я обращусь в суд…

Всеобщий презрительный гул заглушил слова дяди Кларенса.

Питер опять поднял руку, и все немедленно стихли, а лорд Уилби пояснил:

— Король Джеймс отказался от престола за себя и всех свои прямых наследников по прямой нисходящей линии, как четко указано в акте отречения, но юный Джеймс не является его прямым наследником и получит право на корону не от короля Джеймса, который ему бы это право элементарно дать не мог, а от своей покойной матери, леди Александры, которая, будь она жива, стала бы в случае отречения его величества короля Питера за себя и своего отпрыска королевой Александрой Первой Великобританской!

— Как жаль, что она умерла такой молодой! — громко вздохнул кто-то из пэров.

Вика, с благодарностью кивнув лорду Уилби, подхватила:

— Да, Джеймс, как жаль!

И с вызовом посмотрела в глаза Джеймсу. Не выдержав, убийца отвел взор.

Вика продолжила:

— Она умерла, это правда. Но отчего? Официально причина — анафилактический шок от укуса осы. О ее смерти известно, что она наступила необычайно быстро. Как будто… как будто ее отравили!

Какой-то юный пэр-остряк с дальних рядов выкрикнул:

— «Казачком»?

Вика кивнула лорду Уилби, и тот провозгласил:

— Леди Александра была захоронена в склепе фамильного поместья Незерфилд-парк, которое, однако, почти сразу после ее кончины было продано герцословацкому мультимиллионеру. А вчера куплено мистером Майклом Грегори!

Майкл, державшийся до этой поры в тени, быстро кивнул.

— Это позволило без проволочек и, что важнее всего, без получения разрешения от родственников, потому как и поместье, и фамильный склеп, странным образом после скоропостижной кончины леди Александры вдруг для Сандрингемов не представлявший более ни малейшего интереса, разве что как многомиллионная недвижимость, перешли в собственность сначала герцословацкого олигарха, а потом и мистера Майкла Грегори, вскрыть саркофаг с телом леди Александры и изъять пробы для проведения токсикологического анализа…

Джеймс, пошатнувшись, шагнул к двери, однако Вика знала: двери по приказанию Питера закрыты и снаружи охраняются.

Убийца был в западне.

— И экспресс-анализ, проведенный независимо друг от друга Скотланд-Ярдом и одной из наших доблестных спецслужб, показал, что леди Александра в самом деле умерла от отравления «казачком». Вот заключения экспертов!

Джеймс вскочил и бросился к двери, однако к нему подлетел Майкл и ударом в челюсть свалил на пол. Ряд пэров зааплодировали.

— Более того, этим же ядом, приобретенным на черном рынке, был отравлен и Анатолий Шквыря в доме престарелых. И некто подлил его в бокал воды на прикроватном столике ее величества королевы, умершей, однако, особо подчеркну, от естественных причин. И все для того, чтобы позднее обвинить в этом низком преступлении, на самом деле места не имевшем, ее величество новую королеву!

И лорд Уилби перстом указал на Вику.

Джеймс, по лицу которого струилась кровь, поднялся и заорал:

— Все это подтасовки с целью отмазать идиота Пита и его русскую шлюшку! Не верьте им! Пусть они отрекутся от престола, новым королем станет мой златокудрый мальчик. Он будет самым лучшим королем Британии за всю историю, я вам обещаю…

И она целовалась с этим? Вика почувствовала легкий приступ тошноты.

— Сэр! — сурово заметил лорд Уилби, вкладывая в это коротенькое слово все презрение, на которое был способен. — Сэр!

Джеймс, понимая, что терять уже нечего и никто из пэров не будет ратовать за переход права короны к его сыну, завизжал:

— Но как я, позвольте поинтересоваться, отравил этого старого шпиона? Меня там элементарно не было! Как не было и в Букингемском дворце, когда померла старая карга-королева! Как?

Позднее Вика узнала — словосочетание «старая карга-королева» убедило сомневающихся и колеблющихся пэров гораздо более, чем доказательства лорда Уилби, Скотланд-Ярда и спецслужб, вместе взятые.

Слово снова взяла Вика:

— Ты, Джеймс, убивал не сам, а руками своих помощников. Они имели доступ и в Букингемский дворец, и в дом престарелых. Так они могли, одними из первых узнав, что королева умерла во сне от естественных причин, незаметно подменить бокал на прикроватном столике, поставив туда другой, с убойной дозой этого самого «казачка» и моими отпечатками, чтобы создать видимость отравления ее величества и устроить шумиху, компрометирующую его величество нового короля и меня. Отравить королеву было делом крайне опасным, а вот сделать так, чтобы народ поверил, несмотря даже на заверения экспертов в обратном, что ее все же отравили, вполне. Тем более с помощью подконтрольной тебе «Дейли кроникл». И тем самым вызвать династический кризис. Эти имевшие в любое время дня и ночи эксклюзивный доступ к членам королевской семьи подельники подслушали в свое время и разговор принца Уэльского и его второй супруги о том, что он не планирует всходить на трон Британии, а намеревается передать право короны старшему сыну. Это было в твоих интересах. Наконец, они же, методично обшаривая тайники членов нашей «фирмы», обнаружили компромат, который по твоему приказанию, печатая письма от «Друга из Дворца» на машинке верной Матильды, изначально выбранной в «козлы отпущения», сбрасывался Шону Фэллоу. Которого в итоге и убил один из твоих подельщиков, а все для того, чтобы оставить на месте преступления пистолет с отпечатками Питера, то есть его величества короля, — пистолет, который задолго до этого незаметно был подсунут ему так, чтобы его величество оставил на нем свои отпечатки. Так, чтобы король не имел никакой иной возможности, как отказаться от трона за себя и нашего ребенка, и трон в итоге перешел бы к твоему сыну, потомку короля Джеймса. Ведь это так важно для вас с твоей бабулей? Королевой должна была стать она, а стала ее двоюродная сестра. И вы — ты и твоя бабуля — разработали изощренный план, как все же добраться до короны Британской империи: путем убийств, дискредитации и выгодного брака с потенциальной наследницей престола, которую вы убрали, как только она дала вам то, что было нужно — милого мальчика, будущего короля, при котором ты бы стал регентом и подлинным правителем королевства. И начали приводить план в исполнение сейчас, потому что у вас наконец появился наследник, ведь ты и бабуля из линии наследования были исключены, да и бабуля твоя смертельно заболела, а ты, любящий внук, понимая, что времени мало, не хотел отказать ей в радости увидеть своего правнука королем Британии Джеймсом Четвертым из новой королевской династии Сандрингемов! Ведь именно для этого вы с твоей бабулей в свое время пригласили меня к себе в гости в свой мрачный замок — чтобы я оставила на одном из бокалов отпечатки пальцев и чтобы позднее этот бокал с моими отпечатками и ядом поставить на прикроватный столик ее величества королевы. Так ведь, Джеймс?

Джеймс снова бросился к дверям, поскользнулся и, грохнувшись на пол, дико застонал.

— Моя нога, она сломалась! Господи, как же больно!

Никто, однако, и не подумал прийти ему на помощь.

Одна из пожилых пэресс нервно спросила:

— Но кто были его пособники?

Вика, выбросив руку вперед, ткнула вправо и влево.

— Те, кто имел беспрепятственный доступ и в Букингемский дворец, и в резиденции прочих членов «фирмы». Те, кому доверяли. Те, кто регулярно сбагривал информацию о членах королевской «фирмы», в том числе о моем муже и обо мне, Фэллоу. Те, кто первым узнал, что королева умерла во сне, и оперативно подтасовал улики. Те, кто подсунул Матильде в папку на подпись для королевы новое подметное письмо, чтобы возложить вину за их написание и рассылку на верную секретаршу. Те, кто работал на Джеймса Сандрингема не по убеждениям, а за большие деньги. Тони и Арчи, ну скажите же что-нибудь! Это ведь вы организовали покушение на ее величество во время моей свадьбы, ведя сумасшедших, о планах которых случайно узнали. Королеву бы убили, и все пошло бы своим чередом. А когда вы поняли, что план не удался, вы убрали этих двух несчастных сумасшедших, намеренно застрелив одного и заставив другую проглотить капсулу с ядом, выставив себя героями нации. И продолжая работать на Сандрингемов, выжидая нового удобного момента. Джентльмены, вам есть что сказать в свое оправдание?

Великий Совет в тот незабываемый теплый сентябрьский вечер единогласно подтвердил право короля Питера Первого Великобританского и его потомков от королевы Виктории на престол.

Утром дня коронации в июле следующего года Вика зашла в комнату для завтрака и обомлела — Пит, ее Пит, с короной Британской империи на голове (почти три тысячи бриллиантов, в том числе второй по величине белый в мире, легендарный рубин Черного Принца и исторический сапфир Святого Эдуарда, а также прочая мелочь наподобие почти трех сотен жемчужин и дюжины изумрудов), попивал, как водится, черный горячий кофе, пролистывая что-то в смартфоне.

На столе, подле подставки для яйца и недопитого бокала апельсинового сока, тускло сверкала держава (добрый килограмм чистого золота) и искрился имперский скипетр (с первым по величине белым бриллиантом в мире, всего в каких-то 530 карат).

— Не тяжело, муженек? — спросила саркастически Вика, и муж, подняв голову и мученически улыбнувшись из-под горностаевой опушки, произнес:

— Разнашиваю, чтобы привыкнуть. Кстати, королевский скороход сейчас и твою доставит, со знаменитым «Кохинором». Что по мне, то уж лучше эта, облегченная, чем дико тяжелая корона Святого Эдуарда.

— Кстати, Эдди придет? — спросила Вика.

Муж, допивая кофе, произнес:

— Конечно. И папа, и Сибби. И дядя Кларенс с моими кузинами. И даже дядя Честер с семьей.

Кэролайн, разумеется, тоже была приглашена на коронацию и согласилась только тогда, да и то с большой неохотой, скорее, конечно, деланой, когда Вика смиренно просила ее прибыть и гарантировала ей право выбирать и носить любую тиару, даже из разряда королевских, в течение всей жизни, по любому поводу.

И без оного.

Понятное дело, что Кэролайн возжелала надеть на коронацию легендарную бриллиантовую диадему Георга IV с желтым бриллиантом.

Вика была рада, что участь таскать на голове этот бриллиантовый ералаш миновала ее, и остановила выбор на любимой сапфировой коронетке своей легендарной тезки.

Она приносит удачу.

— Значит, вся «мафия» вновь в сборе! — сказал Питер и, встав, подошел к жене и поцеловал ее.

Все, кроме Джеймса, отбывавшего, как и Арчи с Тони, пожизненное заключение: не в Тауэре.

Но он членом их «мафии» никогда и не был.

Маленький Джеймс был взят на воспитание дальними родственниками своей покойной матери, леди Александры.

— Смотри не урони корону…

— Рад бы, но пока придется поносить. А вот лет через двадцать — двадцать пять, когда придет время юной прелестной королевы…

Их дочери Виктории. Наплевав на запрет, они назвали свою девочку именно так.

Тоже, говорят, приносит удачу. Вика в этом убедилась лично.

— Ловлю на слове! — сказала, целуя мужа в нос, Вика. — Ваше королевское величество. Двадцать, ну, двадцать пять лет от силы проправим, а потом сдадим дела Викки номер два. И уйдем на пенсию!

— На королевскую пенсию! — произнес Пит, а Вика, услышав звучный голос дочери, с которой возились мама с отцом, поспешила к своей семье.

Своей «мафии».

Хотя «фирма» — да и «мафия»! — была теперь только одна: их общая!

До начала коронации оставалось три с половиной часа.

А под вечер, уже после возвращения из Вестминстерского аббатства, Пит и Вика, оба в коронах, с будущей королевой Викторией Второй Великобританской на руках, вышли на балкон Букингемского дворца и, взирая на раскинувшиеся под ними людские массы, улыбались, махали руками и снова улыбались.

Знали бы людские массы, о чем вела меж собой речь королевская чета.

— Ты сделаешь мне массаж, Джонни-бой? Спина ужасно болит… Ноги отнимаются. И в туалет хочу ужасно, а в этом громоздком платье не выйдет…

— Гм, сладкая моя, а я бы так и сбросил эту ужасную корону. И кто только выдумал, что это — облегченный вариант? Шея реально отваливается. Но хоть мою лысину хорошо маскирует, это верно.

— Так сделаешь, милый? Учти, иначе буду ночью щекотать ваше королевское величество!

— О, только не это, моя королева! Конечно, сделаю. Но только если ты приготовишь мне чай по секрету двух Матильд, дорогая. Кстати, а что мы посмотрим по телику?

— А как, солнышко, насчет того фильма, который видели уже сто семь раз: «Добрые сердца и короны»?

Примечания

1

Королевская принцесса (англ.).

Content

Антон Валерьевич Леонтьев
Гордость и преступление

Королева Виктория Великобританская

Примечания