О. Генри

СТЕПНОЙ ПРИНЦ

(Из сборника «Сердце Запада»)

Пробило наконец девять часов, и тяжелая дневная работа была окончена. Лена поднялась в свою комнату в третьем этаже «Отеля каменщиков». Она с рассвета каторжно трудилась, работая, как взрослая женщина: она скребла полы, мыла тяжелые фаянсовые тарелки и чашки, стлала постели и удовлетворяла весь ненасытный спрос на дрова и воду в этом шумном и унылом постоялом дворе.

Шум дневной работы на каменоломне прекратился; не слышно было ни взрывов, ни сверления, ни скрипа огромных лебедок, ни криков надсмотрщиков, ни передвижения вверх и вниз платформ, поднимавших тяжелые известковые плиты. Внизу, в конторе гостиницы, трое или четверо рабочих ворчали и чертыхались над затянувшейся партией в шашки. Тяжелый запах тушеного мяса, горячего сала и дешевого кофе висел над домом, как давящий туман.

Лена зажгла огарок свечи и бессильно опустилась на деревянный стул. Ей было одиннадцать лет; она выглядела худой и голодной. Спина, руки и ноги у нее ныли и болели. Но хуже всего была боль в сердце. К ноше, взваленной на ее детские плечи, прибавили последнюю соломинку: у нее отняли Гримма[1]. Она каждую ночь, несмотря на утомление, искала у Гримма утешение и надежду. Гримм каждый раз нашептывал ей, что явится принц или фея и освободит ее от злых чар. Она каждую ночь черпала у Гримма свежий запас сил и мужества.

Какую бы сказку она ни читала, она находила в ней аналогию со своей судьбой. Заблудившееся дитя дровосека, несчастная пастушка гусей, преследуемая падчерица, маленькая пленница в хижине ведьмы — все это были призрачные переодевания ее самой, переутомленной судомойки «Отеля каменщиков». И всегда, в час самого тяжелого испытания, добрая фея или прекрасный принц спешили на выручку.

Итак, здесь, в замке людоеда, порабощенная злыми чарами, Лена искала опоры у Гримма и ждала победы добрых сил. Но вчера миссис Мелони нашла книжку в ее комнате и унесла ее, резко заявив, что служанкам читать по ночам не полагается: они теряют от этого сон и на другой день не могут проворно работать. Но в одиннадцать лет от роду, живя вдали от мамы, не располагая свободной минутой, чтобы поиграть, — возможно ли существовать, бесповоротно лишившись Гримма? Испытайте это на себе, и вы убедитесь, как это трудно.

Родиной Лены был Техас: маленький городок Фредериксбург среди холмов на реке Педерналес. Фредериксбург населен исключительно немцами. По вечерам они сидят за маленькими столиками на тротуаре, пьют пиво и играют в «пинокль» и «скат». Они все очень бережливые люди.

Но экономнее всех был Петер Гильдесмюллер, отец Лены. И вот почему Лену отправили служить в «Отель каменщиков» на расстоянии тридцати миль от дома. Она там зарабатывала по три доллара в неделю, и Петер прибавлял ее жалованье к своим хорошо припрятанным сбережениям. Петер питал честолюбивую мечту сравняться богатством со своим соседом, Гуго Хеффельбауэром, который курил пенковую трубку в три фута длиной и каждый день недели ел за обедом шпитцель[2] и рагу из зайца. А теперь Лена была уже в таком возрасте, что могла работать и участвовать в накоплении семейного капитала. Но представьте себе, если можете, что это значит — быть изгнанной в одиннадцать лет из родного дома в хорошенькой маленькой немецкой деревушке и быть приговоренной к каторжным работам в замке людоеда, где вам приходится летать со всех ног, прислуживая людоедам, когда они пожирают рогатый скот и овец, свирепо рычат, смахивая со своих огромных сапог белую известковую пыль, которую вы потом должны подметать и отскребать слабыми, ноющими пальцами. И в довершение всего у вас отнимают Гримма.

Лена подняла крышку старого пустого ящика из-под кукурузы и вынула оттуда лист бумаги и огрызок карандаша. Она собиралась написать письмо своей маме. Томми Райян обещал сдать его на почту у Беллингера. Томми было семнадцать лет, он работал на каменоломнях и каждый вечер возвращался домой к Беллингеру, а теперь он ждал в темноте под окном Лены, чтоб она бросила ему письмо. У нее не было другого способа послать письмо в Фредериксбург. Миссис Мелони не позволяла ей писать письма.

Огарок свечи уже догорал: поэтому Лена поспешно обгрызла дерево вокруг графита и начала писать. Вот содержание ее письма:

«Дорогая мама, мне так хочется тебя видеть. А также Гретель, Клауса, Генриха и маленького Адольфа. Я ужасно устала. Мне хочется вас видеть. Сегодня миссис Мелони побила меня и оставила без ужина. Это оттого, что я не могла принести всех дров: у меня болела рука. Она вчера отняла мою книжку — знаешь, „Волшебные сказки“ Гримма, которые мне подарил дядя Лео. Кому это мешало, что я читала эту книжку? Я стараюсь работать, как только могу, но дела слишком много. Я только понемножку читала каждую ночь. Дорогая мама, я хочу сказать тебе, что я сделаю. Если вы завтра не пошлете за мной, чтобы взять меня домой, я пойду к самому глубокому месту реки и утоплюсь. Я знаю, что топиться грешно, но мне так тебя недостает, а здесь у меня никого нет. Я очень устала, а Томми ждет письма. Ты простишь меня, мама, если я так сделаю.

Твоя любящая и почтительная дочь

Лена».

Томми терпеливо ждал, пока не будет окончено письмо, и когда Лена бросила его из окна, она видела, как Томми подобрал его и побежал по крутому склону холма. Не раздеваясь, она потушила свечку и свернулась на матрасе на полу.

В половине одиннадцатого старик Беллингер вышел из дому в одних чулках и прислонился к калитке, покуривая трубку. Он посмотрел на большую дорогу, белую при лунном свете, и почесал щиколотку одной ноги пальцем другой. Уже пора было фредериксбургской почте прогромыхать по дороге.

Старик Беллингер ждал всего несколько минут; скоро он услышал резвый топот копыт пары маленьких черных мулов Фрица, и крытый рессорный фургон остановился у калитки. Огромные очки Фрица сверкнули при лунном свете, и его громовой голос рявкнул приветствие почтмейстеру. Фриц соскочил с фургона и разнуздал мулов, так как у Беллингера им всегда давали овса.

Пока мулы кормились из своих торб, старик Беллингер вынес мешок с почтой и кинул его в фургон.

Фриц Бергман был человеком трех привязанностей, или — для большей точности — четырех, потому что каждый из его пары мулов заслуживал признания его индивидуальности. Эти мулы были главным интересом и радостью его существования. Следующее место в его сердце занимал германский император, а затем Лена Гильдесмюллер.

— Скажите, — спросил Фриц, приготовляясь уезжать, — нет ли в мешке письма для фрау Гильдесмюллер от маленькой Лены из каменоломни? С последней почтой пришло письмо, где она сообщала, что начала прихварывать. Мать ее тревожно ждет известий.

— Да, — сказал старик Беллингер, — здесь есть письмо для миссис Гелтерскелтер, или что-то в этом роде. Томми Райян занес его сюда. Вы говорите, что ее дочка там работает?

— В отеле! — проревел Фриц, подбирая вожжи. — Ей одиннадцать лет, и она не крупнее франкфуртской сосиски. Что за скряга этот Петер Гильдесмюллер! Я когда-нибудь отделаю его дубиной по дурацкой башке. Может быть, Лена сообщает в этом письме, что ей лучше? Ее мама будет рада. Auf wiedersehen[3], херр Беллингер… Вы простудите ноги в ночной сырости.

— Будьте здоровы, Фрицци, — сказал старик Беллингер. — Вам приятно будет ехать в такую прохладную ночь.

Маленькие черные мулы пустились ровной рысью по дороге, причем Фриц по временам выкрикивал им громовым голосом слова ободрения и нежности.

Мулы занимали мысли почтальона, пока он не доехал до большого дубового леса, в восьми милях от Беллингера. Здесь размышления его были прерваны внезапным сверканием и выстрелами из револьверов и таким громким ревом, словно тут очутилось целое племя индейцев. Банда несущихся галопом кентавров окружила почтовый фургон. Один из них нагнулся над передним колесом, нацелился на возницу из револьвера и приказал ему остановиться. Другие схватили Дондера и Блитцена за поводья.

— Donnerwetter![4] — закричал Фриц изо всей силы своего громового голоса: — Was ist das?[5] Руки прочь от этих мулов. Мы почта Соединенных Штатов.

— Ну, живей, немчура, — протянул меланхолический голос. — Разве ты не видишь, что ты попался? Поверни мулов и вылезай из повозки.

Надо отдать справедливость отчаянности Гондо Билля и широкому размаху его предприятий и тут же установить, что задержка фредериксбургской почты не являлась для него плановым подвигом. Подобно тому как лев, преследующий добычу, достойную его доблести, может придавить лапой кролика, случайно подвернувшегося на его пути, так и Гондо Билль и его шайка набросилась на мирный поезд мейнхерра Фрица, собственно, ради спорта.

Настоящая цель их зловещей ночной поездки была закончена. Фриц со своим почтовым мешком и мулами явился приятным отвлечением после тяжелых профессиональных обязанностей. В двадцати милях к юго-востоку стоял поезд с испорченным паровозом, бьющимися в истерике пассажирами и ограбленным почтовым вагоном. Это представляло серьезную работу Гондо Билля и его шайки. Захватив довольно большую добычу кредитками и серебром, грабители делали теперь широкий объезд на запад, через менее населенную область; конечною целью их путешествия было, переправившись вброд через Рио-Гранде, найти прибежище в Мексике.

Богатая добыча смягчила сердца отчаянных головорезов и превратила их в добродушных и веселых шутников.

Дрожа от чувства оскорбленного достоинства и немалого страха за свою безопасность, Фриц слез на дорогу и поправил соскользнувшие с носа очки. Грабители сошли с лошадей и пели, прыгали и выли, выражая этим наслаждение жизнью. Роджерс Гремучая Змея, стоявший у самых морд мулов, слишком резко рванул уздечку чувствительного Дондера: тот встал на дыбы и громко, протестующе зафыркал от боли. В ту же минуту Фриц с гневным криком бросился на массивного Роджерса и начал дубасить изумленного разбойника кулаками.

— Негодяй, — кричал Фриц, — собака, чурбан! У этого мула болит под удилами. Я оторву тебе голову с плеч, разбойник!

— У-у-у, — завыл Гремучая Змея, рыча от смеха и наклоняя голову, чтобы увернуться от ударов. — Эй, вы там, оттащите от меня эту кислую капусту.

Кто-то из шайки отдернул Фрица назад за полу пиджака.

И лес зазвенел от оглушительных замечаний Гремучей Змеи.

— Ах ты, венская сосиска! — дружески завопил он. — А он не слишком труслив для немца. Вишь, как заступился за своих животных. Мигом! А? Мне нравится, когда человек любит свою лошадь, даже если она только мул. Ишь ты, лимбургский сыр, проклятый! Так и накинулся на меня. Ишь какой! Ну, ну, мулик, я больше не сделаю тебе больно.

Может быть, с почтой и вовсе не стали бы возиться, если бы Бец Угрюмый, лейтенант шайки, не обладал некоторым опытом — а этот опыт обещал ему добычу.

— Послушай, капитан, — сказал он, обращаясь к Гондо Биллю, — в этих почтовых мешках, вероятно, найдется, чем поживиться. Я когда-то барышничал с этими немцами в окрестностях Фредериксбурга, и я знаю повадку этих арапов. В этот город пересылаются по почте крупные суммы денег. Эти немцы готовы лучше рискнуть тысячью долларов, отправив их завернутыми в бумагу, чем заплатить банку за перевод.

Гондо Билль, парень шести футов и двух дюймов росту, обладавший нежным голосом и решительным характером, уже вытаскивал мешки из фургона. В руке его сверкнул нож, и все слышали треск, когда он прорезал им жесткий брезент. Головорезы столпились вокруг фургона и начали разрывать письма и посылки; работа оживлялась добродушной руганью по адресу отправителей, которые словно сговорились, чтобы опровергнуть предсказания Бена Угрюмого. В фредериксбургской почте не нашли ни одного доллара.

— Как вам не стыдно, — торжественным тоном сказал Гондо Билль почтальону, — таскать за собой эти груды старой бумаги? Но что все это значит? Где вы, немцы, держите ваши деньги?

Почтовый мешок Беллингера лопнул под ножом Гондо, словно кокон. В нем оказалась только горсть писем. Фриц кипел от ужаса и возбуждения, пока не добрались до этого мешка. Он теперь вспомнил о письме Лены. Он обратился к предводителю шайки, умоляя, чтобы пощадили именно это письмо.

— Я очень благодарен тебе, немчура, — сказал тот взволнованному почтальону, — это, верно, как раз то письмо, которое нам нужно. Там, верно, лежит пачка кредиток, а? Вот оно. Дайте свету, ребята!

Гондо распечатал письмо, адресованное миссис Гильдесмюллер. Остальные окружили его, зажигая одно за другим скрученные фитилем письма. Гондо посмотрел с немым неодобрением на единственный лист бумаги, покрытый угловатым немецким шрифтом.

— Что это ты вздумал нас дурачить, немчура? Ты называешь это ценным письмом? Подло играть такие низкие шутки с друзьями, которые пришли помочь тебе распределить почту.

— Это по-китайски, — сказал Сэнди Гранди, заглядывая через плечо Гондо.

— Выдумал тоже! — заявил другой член шайки, бойкий юноша, разукрашенный шелковыми носовыми платками и никелевыми цепочками. — Это — стенография. Я раз видел в суде, как это делают.

— Ах, нет, нет, нет, это по-немецки, — сказал Фриц. — Это только одна маленькая девочка пишет письмо своей маме. Бедная маленькая девочка, больная, измученная работой, далеко от дома. Ах, неужели вам не стыдно? Добрый господин разбойник, позвольте мне взять это письмо.

— За какого черта вы нас принимаете, старый шут! — сказал вдруг Гондо с суровым удивлением. — Вы, надеюсь, не хотели намекнуть, что мы недостаточно благовоспитанны, чтоб интересоваться здоровьем мисс? Ну, не мямли и прочти эти каракули сему высокообразованному обществу на простом языке Соединенных Штатов.

Гондо щелкнул предохранителем своего револьвера и нагнулся над маленьким немцем. Тот сразу начал читать письмо, переводя простые слова его на английский язык. Шайка грабителей стояла молча и напряженно слушала.

— Сколько лет этому ребенку? — спросил Гондо, когда письмо прочли до конца.

— Одиннадцать, — сказал Фриц.

— А где она?

— Она служит на каменоломне, в гостинице. Ах, ах, mein Himmel, маленькая Лена говорит, что она утопится. Я не знаю, сделает ли она это, но если сделает, ей-ей, я пристрелю этого Петера Гильдесмюллера из ружья.

— Вы, немцы, — сказал Гондо Билль с глубоким презрением в голосе, — давно опротивели мне. Посылаете ваших ребят на работу, когда им еще полагается играть в куклы на песочке. Вы просто какая-то чертова секта. Нам, видно, придется на время остановить ваши часы, чтобы показать вам: мы думаем о вашей сырной нации. Сюда, ребята!

Гондо минуту посовещался в сторонке со своей бандой, а затем они схватили Фрица и отвели его в сторону от дороги. Здесь они крепко привязали его к дереву парой веревок, а мулов привязали к другому дереву поблизости.

— Мы вам ничего дурного не сделаем, — успокоил его Гондо, — вы не умрете оттого, что немножко постоите привязанным к дереву. Теперь мы с вами распростимся; нам пора двинуться дальше. Шпрехен зи дейтш, немчура? Побольше терпения!

Фриц услышал громкий скрип седел; разбойники садились на лошадей. Затем раздался вой и громкий топот копыт, когда они врассыпную помчались галопом, по фредериксбургской дороге.

Фриц больше двух часов оставался привязанным к дереву, крепко, но не больно. Затем после взволновавшего его приключения наступила реакция, и он задремал. Он не знал, сколько времени он проспал, но его наконец разбудили, грубо встряхнув. Чьи-то руки развязывали веревки. Его поставили на ноги, оглушенного, смущенного духом и измученного телом. Он протер глаза, оглянулся и увидел, что снова находится среди той же шайки страшных бандитов. Они пихнули его к козлам фургона и сунули ему в руки вожжи.

— Валяй домой, немчура! — раздался повелительный голос Гондо Билля. — Ты доставил нам немало хлопот, и мы будем рады увидеть твой затылок. Ну, шпиль! Цвай бир! Живо!

Гондо вытянул руку и угостил Блитцена здоровым ударом хлыста.

Маленькие мулы ринулись вперед, довольные, что могут двигаться. Фриц понукал их, ошеломленный и сбитый с толку своим страшным приключением.

По расписанию, он должен был прибыть в Фредериксбург к рассвету. Но теперь он проехал по длинной улице городка в одиннадцать часов утра. Он должен был проехать мимо дома Петера Гильдесмюллера по дороге к почтовой конторе. Он остановил мулов у калитки и крикнул. Фрау Гильдесмюллер уже давно сторожила его, и к нему навстречу высыпала вся семья Гилдесмюллера.

Фрау Гильдесмюллер, толстая и красная, спросила, нет ли у него письма от Лены, и тогда Фриц возвысил голос и рассказал о своем приключении. Он передал им содержание письма, которое разбойник заставил его прочесть, и фрау Гильдесмюллер разразилась безумными рыданьями. Ее маленькая Лена утопится. Зачем она отправила ее из дому? Что теперь делать? Может быть, теперь уже поздно за ней послать? Петер Гильдесмюллер уронил свою пенковую трубку на тротуар, и она разбилась вдребезги.

— Женщина, — заревел он на жену, — зачем ты отпустила ребенка? Ты будешь виновата, если она к нам больше не вернется.

Все знали, что виноват был сам Петер Гильдесмюллер, и никто не обратил на его слова внимания.

Минуту спустя странный, слабый голос позвал: «Мама!»

Фрау Гильдесмюллер сначала подумала, что ее зовет дух Лены, но затем она кинулась к задку крытого фургона Фрица и с громким криком радости вытащила оттуда саму Лену; она осыпала поцелуями ее бледное личико и сжимала ее в объятиях. Веки Лены отяжелели от глубокого сна, вызванного переутомлением. Но она улыбалась и тесно прижималась к той, кого так жаждала увидеть. Здесь, среди почтовых мешков, завернутая в груду каких-то одеял и шалей, она спала, пока ее не разбудил шум голосов.

Фриц уставился на нее глазами, которые словно вылезали у него из очков.

— Gott im Himmel![6] — воскликнул он. — Как ты попала в мой фургон? Неужто я еще рехнулся после того, как меня убили и повесили разбойники?

— Вы привезли ее к нам, Фриц! — воскликнула фрау Гильдесмюллер. — Как нам вас отблагодарить. Скажи маме, как ты попала в фургон Фрица? — попросила фрау Гильдесмюллер.

— Не знаю, — сказала Лена, — но я знаю, как я выбралась из отеля. Принц спас меня.

— Клянусь короной императора, — заорал Фриц, — мы все посходили с ума.

— Я всегда знала, что он придет, — сказала Лена, садясь на свой узел с постелью, брошенный на тротуар. — Он пришел прошлой ночью с вооруженными рыцарями и взял штурмом замок людоеда. Они разбили всю посуду и выбили двери. Они швырнули мистера Мелони в бочку с дождевой водой, а миссис Мелони обсыпали мукой. Люди, спавшие в отеле, выпрыгнули из окон и помчались в лес, когда рыцари начали стрелять из револьверов. Я проснулась и выглянула на лестницу. И тогда принц подошел ко мне, завернул меня в одеяло и вынес меня на руках. Он был такой высокий, сильный и красивый. Только лицо у него было шершавое, как половая щетка; говорил он нежно и ласково, и от него разило шнапсом[7]. Он посадил меня на лошадь, прямо перед собой, и мы помчались по дороге, окруженные рыцарями. Он крепко держал меня, и я так и заснула и не просыпалась, пока не приехала домой.

— Ерунда! — воскликнул Фриц Бергман. — Детские сказки! Как ты попала из каменоломни в мой фургон?

— Принц привез меня, — уверенно сказала Лена.

И до сегодняшнего дня добрым гражданам Фредериксбурга не удалось добиться у нее другого объяснения.

Примечания

1

Имеются в виду сказки братьев Гримм (Якоб: 1785-1863; Вильгельм: 1786-1859).

2

Шпитцель (нем. Spitzel) — шпик.

3

Увидимся снова (нем.).

4

Черт возьми! (нем.).

5

Что это? (нем.).

6

Господь небесный! (нем.).

7

Шнапс (нем. Schnaps) — водка.

Content

О. Генри
СТЕПНОЙ ПРИНЦ
(Из сборника «Сердце Запада»)

Примечания