Салин Юрий Сергеевич

Отраженный свет

Сапоги и романтика

Наша весна начинается на складе. Она пахнет прелой кожей, бензином, прошлогодним лошадиным потом, диметилфталатом, резиной и пылью. Сапоги, палатки, лопаты, молотки, спальные мешки, топоры, вьючные седла, кастрюли, барометры, мясорубки, веревка - все свалено в одну кучу посреди большой комнаты в подвале.

— Не-е, Василь Василич, не пойдет! Смотрите - дырка! Дайте другую пару.

Завскладом Василь Василич копается в груде сапог "бэу", достает еще одну пару. Коля берет один сапог, я - другой. Мы вертим их в руках, мнем, рассматриваем каждый квадратный миллиметр от подметки до длинных резиновых отворотов.

— Ну что?

— Да вроде ничего...

— На тебе этот, а я твой посмотрю. И опять вертим, мнем, рассматриваем.

— Вот это что, не дырка?

— Ну-ка, где?.. Эта, что ли? Вроде нет... а вообще, подожди... может, и дырка...

Василь Василич не выдерживает...

— Ну чего там глядеть, видно же - хорошие сапоги, их, может, и одевали всего два раза, ты по подметкам посмотри! Только что название "бэу", а так - совсем новые, и смотреть нечего.

— Василь Василич! Нам же в них ходить!

— Тебе ходить, а другим не ходить? Тебе новые давай, а других во что обую? Бери эти!

Когда дело доходит до получения штормовок, беспокойство Василь Василича достигает предела. Нам должны выдать три новых костюма и три "бэу". Выдав новые, Василь Василич начинает как-то странно переминаться с ноги на ногу, сопеть и сосредоточенно рассматривать потолок.

— Ну что, давайте старые.

— Нету старых, из стирки еще не пришли. Зайдите в субботу.

— Да у нас билеты на пароход на четверг, не можем мы ждать до субботы!

— А я что могу сделать? Нету старых!

— Давайте новые, мы ничего против не имеем, - смеемся мы. - Или новых тоже нет?

— Почему... есть новые...

— Тогда в чем же дело?

— В чем... в чем... ишь, смешно вам, - ворчит Василь Василич и, вздохнув, честно признается: - Жалко...

Почему жалко именно штормовки, а не другие, гораздо более дефицитные вещи? Сколько мы ни ломаем себе голову, ответа не находится. Наверно, кладовщик - это не только должность, кладовщик - это еще и призвание, и Василь Василич видит в своем деле такие детали, которые простым смертным уразуметь не дано.

После склада остается еще масса проблем, причем проблем древних, как сама геология. Каждый геолог знает: поиски нефти начинаются с поисков сапог. Поиски алмазов - тоже. Потому что никакое полезное ископаемое нельзя искать босиком. Как это ни странно, сапожная проблема создана совсем не нехваткой сапог. Спросите любую женщину-геолога, обувь какого размера она носит, и вы услышите в ответ что-нибудь вроде:

— В городе тридцать четвертый, в поле - сорок второй.

Индустрия сапог очень любит сорок второй размер и в этом отношении является однолюбом завидного постоянства. И все-таки женщинам легче. Используя вместо портянки телогрейку, они как-то выходят из положения. А попробуйте обуть в сапоги сорок второго размера бравого молодца с ногами сорок пятого! Побегав по инстанциям, вы наконец заручаетесь долгожданной визой: "Разрешаю купить сапоги нужного размера за наличный расчет". Но не тут-то было. Пара сапог стоит десять рублей семьдесят копеек, а счета принимаются к оплате на сумму не выше пяти рублей.

— Девушка, а нельзя мне купить сегодня один левый сапог, а завтра - правый, - уговариваете вы продавщицу. Ревизия зорка, сразу раскусит, что два счета в один день - это один счет, просто разбитый на два. Ее такими детскими уловками не проведешь! Но и девушка не из доверчивых.

— А вдруг вы завтра за вторым сапогом не придете, что я тогда с ним делать буду?

— Как же это не приду, зачем мне один-то?

— А вдруг вы под машину попадете?

В конце концов решается и эта проблема. Как? С удовольствием расскажу, но только по истечении двадцатилетнего срока давности, когда я твердо смогу считать, что это финансовое преступление осталось безнаказанным.

Но сапоги для нас сейчас не самое главное. Гораздо больше нас беспокоит другое - люди. Каждую весну к нам приходят самые разные кандидаты в рабочие.

Обычная категория жаждущих просто заработать для нас отсутствует - эти, если и случайно забредут, то уходят сразу же, услышав ответ на первый вопрос: "А сколько я буду получать?" Вот и остаются на нашу долю только любители экзотики и те, кому деваться больше некуда.

Бич. Это русское слово, которым на Камчатке называют всех, кто не держится долго на одном месте, оказывается, означает просто-напросто "берег", да еще в переводе почему-то с английского. Так раньше называли в портовых городах матросов, нанимающихся до ближайшего берега.

Бич в геологическом отряде - это совсем неплохо. Единственное неудобство - планировать маршруты приходится так, чтобы до ближайшего магазина оставалось не меньше одного дневного перехода. В камчатских условиях это несложно.

Найти бичей можно около порта. На скамеечке сидит человек, кого-то ждет. В порту морякам выдают зарплату. Вот один из них проходит мимо скамеечки.

— Эй, поди сюда!

"Эй" подходит.

— Дай три рубля.

Дает.

Помнится, впервые увидев такую сценку, я рассказал о ней моему знакомому моряку с дипломом специалиста.

— И чего ты удивляешься. Я тоже, бывало, на бичу сидел.

"На бичу", оказывается, могут сидеть и люди, не выходившие в море ни разу в жизни.

На своей автобазе Иван Лексаныч был одним из самых дисциплинированных, самых непьющих шоферов - ни одного лишения водительских прав за двадцать пять лет работы. Нельзя сказать, чтобы он совсем не пил, просто у него была в этом своя стройная система:

— За рулем, конечно, ни грамма. Ну, и в выходной тоже надо пить с умом. Если я, к примеру, пью утром, ну, в обед, то можно и пол-литра, и литр выпить, только потом обязательно покушать как следует. А попробуй вечером, часов в десять или же в восемь, попробуй пол-литра выпей, утром первый же постовой остановит. Нет, с шести и до восьми больше стакана нельзя, а после восьми и вообще не надо. И в понедельник я не тороплюсь выезжать из гаража - полезу карданы прошприцую, рулевую тягу проверю, а к одиннадцати меня хоть на любой "раппопорт" ставь...

Поэтому на базе Иван Лексаныч считался самым безаварийным шофером. Его уже собирались поздравлять с двадцатипятилетием безупречной шоферской деятельности, но... конь о четырех ногах, и тот спотыкается. Споткнулся и Иван Лексаныч. Точнее, перевернулся вверх колесами, перевернулся в выходной, именно в тот день, когда он, по незыблемой шоферской традиции, был "выпимши".

Вылез Иван Лексаныч и стал ждать какую-нибудь машину, чтобы поставили его на колеса. Наконец дождался, поставили, но особой радости он от этого не испытал - машина оказалась из милиции. Все было ясно, реакции "раппопорта" и не потребовалось.

— Они тоже ведь хитрые: когда с шофером разговаривают, всегда под ветер становятся, а у меня тогда и против ветра несло.

У Ивана Лексаныча отобрали права, предоставив на целый год неограниченную возможность выпивать не только по выходным. После этого ему было все равно где работать, а по нашему календарю как раз начиналась весна. Так он попал к нам.

Романтики. Каждую весну тысячи физиков и лириков переквалифицируются во флибустьеров и авантюристов. Спасаясь от цивилизации, отправляются они из надоевших цехов, контор и институтов на поиски "мест, где не ступала нога человека". Предел мечтаний романтиков - устроиться рабочими в геологическую экспедицию.

Для нас, геологов, такие рабочие - просто находка. Они умеют буквально все: отрегулировать электронно-вычислительную машину и сыграть с листа девятый каприс Паганини, толкнуть штангу весом в сто восемьдесят килограммов и сделать доклад о международном положении, объясниться с негром на его родном суахили и еще многое, многое другое.

Работа с такими сотрудниками это вовсе даже и не работа, а просто одно удовольствие:

— Простите, что вы сказали? Бросить вьюк? Зачем бросить, разве он нам больше не понадобится?.. Ах, бросить это - значит быстро поднять его на седло... Да-да, конечно, разумеется, я сейчас... Вот только как вы оцениваете такую рифму?.. Мне, право, неудобно, она меня и самого не очень удовлетворяет... Быстрее, а то вы один не удержите? Да, вы правы, пожалуй, действительно не удержать. Я сейчас, вот только запишу эту рифму, хотя она и не из удачных... Куда идти? Простите, не понял... Теперь ясно, иду...

— Вы совсем не умеете планировать маршруты. Надо, чтобы подъемы чередовались со спусками, ровные участки - с пересеченной местностью. А мы все лезем, лезем в какую-то гору. Так ведь недолго и перетренироваться...

— Не надо, подождите, это же такой великолепный ракурс! ...Совсем?.. Зато какой редкостный кадр, да вы цены этому кадру не знаете! Умоляю, это надо продублировать, ну еще хоть разок на другой выдержке... Восхитительно! Сколько экспрессии, какой антураж! Прелесть - вьючная лошадь, летящая в пропасть...

Таким, особенно если они были родственниками знакомых или - не дай бог!- знакомыми начальства, мы обычно говорили:

— Ну конечно с удовольствием... Но только... вакантных мест уже нет...

Среди огромного разнообразия романтиков самым распространенным, пожалуй, является шестнадцатилетний флибустьер.

...Он пришел к нам сам - прочитал объявление: "Требуются рабочие на полевой сезон". На обычный при таком знакомстве вопрос:

— Ты хоть представляешь, чем ты будешь там заниматься? - Женька неожиданно для нас ответил:

— Конечно.

Мы очень удивились - неужели он уже успел поработать в экспедициях?

— Ну, чем?

Женька посмотрел обиженно, что мы, разыгрываем его, что ли? Но ответил уже не так уверенно:

— Ну, как же, говорили нам на уроке, знаю - полезными ископаемыми...

Надо было признать, что на уроке его информировали о геологии приблизительно верно. Но только слишком уж приблизительно.

— С лошадьми дело имел?

Женька помолчал немного, как будто мог что-нибудь вспомнить, потом вздохнул:

— Нет...

— Варить умеешь?

— Это электросварка, что ли? Учили нас на практике. - И уже совсем уверенно, солидно:- Умею.

— Какая там еще электросварка, просто кашу варить?

— А-а-а... кашу... Нет, кашу не умею.

— Стрелять умеешь?

— Умею. Сколько раз с братом на охоту ходил! По тридцать уток приносили.

— По тридцать? Ну-ну... Комаров придется кормить, рюкзак таскать. Не боишься?

— Чего там бояться. Потаскаем.

Сразу же после оформления школьник преображается. Он ходит по городу в сапогах, из-под полы куртки совсем чуть-чуть, но все-таки заметно, высовываются ножны, а когда ветер распахнет полы, то всем прохожим видно, что пояс у него ничуть не уже, чем у самого Бернардо О'Рэйли из "Великолепной семерки".

Всем хорош в поле школьник! Живой, любознательный, на все готовый ради самоутверждения! Но только вот иногда...

Он как будто внимательно и терпеливо выслушивает все поручения:

— ...а после этого напоишь коней.

Прослушав все, он почему-то не торопится.

— Ты что?

— Да мне что-то неохота. Я лучше пойду погуляю...

Но подобные открытия, близкое знакомство с людьми у нас впереди. А пока...

Все готово к отплытию. Получены сапоги и седла и многое другое. Есть рабочие, романтики и бичи в оптимальной пропорции. Иван Лексаныч - шофер первого класса без прав. Женька и Стасик - романтики после девятого класса. Серега - романтик со стажем, закончивший обучение в мореходном училище (правда, неполное) всего за один год.

Отдать концы!

На полпути к геологии

У трюмного люка, не обращая на окружающих никакого внимания, сидят на чемоданах несколько мужиков и пьют водку. Один из них, в распахнутом пальто, из-под которого видна его голая волосатая грудь, меланхолически играет на балалайке "Барыню". Молодой парень с побагровевшим от напряжения лицом, совершенно пьяный, орет под этот аккомпанемент:

— Брр-родяга Байкал перее-ехал...

Другие пассажиры, инстинктивно втягивая голову в плечи, жмутся по уголкам и испуганно посматривают вверх, на качающуюся над ними сетку с грузом. Баржа то поднимается выше верхней палубы теплохода, то вдруг проваливается куда-то глубоко вниз. Скрежещут кранцы. Парень в бушлате, управляющий стрелой, выжидает, соразмеряя колебания теплохода, баржи и самой сетки, и вдруг, когда сетка повисла как раз над головами пассажиров, неожиданно нажимает на рычаг. Майна! Сетка стремительно падает вниз, но баржа в это время делает скачок вверх и куда-то вбок, и сетка плюхается всей тяжестью прямо на единственное свободное место между детской коляской и мужиками с балалайкой.

— Вот это да! Здорово! - восхищенно выдыхает Женька и с уважением оглядывается на парня в бушлате.

— Да ну, ерунда. Ты бы посмотрел, как мы в шторм селедку на плавбазу сдавали. Вот там действительно было дело, - как будто невзначай роняет Серега, а сам потихоньку косится на стоящую рядом девушку - слышит ли?

— Это когда ты на "Секстане" плавал? - спрашивает Стасик.

— Заткнись, салага, плавает знаешь что? - В словах Стасика Сереге почудился какой-то подвох, ведь "Секстан" - это учебное судно, и никакую селедку ни на какую плавбазу оно никогда не сдавало. А на других судах Серега еще не плавал. - А ну мотай отсюда. - Элегантное движение в стиле не то каратэ, не то джиу-джитсу, и Стасик всеми лопатками лежит на палубе.

— Чего ты лезешь, тебя же никто не трогает. - Он осмеливается на самую минимальную дозу протеста, но Серега как будто только этого и ждал.

— Я кому сказал?

Бунт подавлен окончательно. Серега, глядя на девушку немного извиняющимся взглядом, возвращается на свое место у борта.

Мы наблюдаем эту сцену с верхней палубы. Ничего особенного, сотрудники отряда срабатываются друг с другом. Находят точки соприкосновения.

Итак, что мы имеем?

Серега. Явный лидер в любой компании ровесников. Красавец, из тех, о ком говорят - писаный. Грубое, как топором вырубленное лицо - и нежный пушок на каменных скулах. Могучий разворот плеч, гордая, мужественная осанка - и длинные-длинные девичьи ресницы. Волнистые белокурые волосы, мечта кинозвезды - и томный (или просто ленивый?) устало-презрительный взгляд цыганских глаз: "Ах, как вы все мне надоели..." Тонкие пальцы пианиста, абсолютный слух. Играет на любых инструментах. Может, и это на что-нибудь сгодится?

В себе уверен. Пользуется почтением со стороны коллектива. Руководить умеет и любит. А работать? В наших отношениях с ребятами многое будет определять именно он. Воздействовать на молодежь придется через него. Так что же, он у нас на должности субподрядчика? Посмотрим, посмотрим...

Отношение к жизни... А действительно, какое у него отношение к жизни? Что есть благо, что цель, а что - средство? Как понимать его "два года - и поп"? Хоронили бабушку. Была старуха набожная, в завещании написала, чтобы обязательно отпевали ее с попом. Пришел вполне современный молодой человек, почти Серегин ровесник. Молодежь быстро находит общий язык. Оказалось, не двоешник какой-нибудь, которому в мирской жизни ничего, кроме ПТУ, не светило, школу окончил с золотой медалью. И пошел не на мехмат, не в мед и не в пед, даже не в торговый. Почему, объяснил вполне доступно. Два года - и поп. А с каким настроением рассказывал все это Серега? Непонятно, непонятно...

Женька. Этот, наоборот, весь какой-то кругом несерьезный. Чубчик у Женьки такого оттенка, что спрячься он в спелую рожь - никто не найдет. И глаза, как два василька, тоже не выдадут. Глаза у Женьки бездонной голубизны, не замутненной ни сомнениями, ни колебаниями. Носик как у новорожденного, жизнерадостный, караул кричит. Ткни циркулем, проведи вокруг пошире - получится точная Женькина физиономия, только уши будут торчать немножко. Женька был рационалистом и всегда тонко чувствовал край, потому и не падал.

Длинный и скромный - две самых ярких черты Стасика. Высокий и широкоплечий, если смотреть спереди, но... Женька мгновенно уловил несоответствие в облике друга и вынес безжалостный и точный приговор: "Парень в двух измерениях!" Еще одна заметная деталь во внешности Стасика - нос. Большой и, наверно, непосильно тяжелый для слишком тонкой Стасиковой шеи, он постоянно был опущен вниз, тянул за собой голову и плечи, отчего вся его нескладная фигура навевала уныние. От одного взгляда Стасика прокисало молоко.

Такие вот они были разные, наши флибустьеры и авантюристы.

...К поселку подошли поздно вечером. Высадились. На берегу стояли какие-то бочки, трактора, сарайчики, вытащенные на песок катера, под ногами валялись кирпичи, доски, мотки проволоки. Весь песок пропитан мазутом. Кое-как в темноте нашли место для палаток.

Коля, ни слова не говоря, взваливает на себя самый тяжелый тюк. У него такая привычка. Командовать он не любит, просто сам начинает работать, а другие... Ну чего там объяснять, и так понятно: круглое - кати, квадратное - тащи. А приказывать - значит, совершать насилие над личностью. А может, человеку не нравится это занятие? А может, он сочтет эту работу унизительной? Не будет ли это демонстрацией неравноправия, если начальник будет командовать, а рабочий - работать? Вдохновим массы собственным примером!

В конце концов все перетащено и сложено, и Коля по-прежнему молча начинает перекладывать всю кучу, вытаскивать с самого ее низа вьюки с палатками, спальными мешками, ящики с продуктами.

Кое-как поставили палатки. Одну оттяжку привязали за кнехт вытащенного на берег катера, другую - за какую-то груду металлолома, третью - вообще черт знает за что, как потом оказалось - за тракторные сани. И утром нас из-за этого разбудил тракторист: "Эй, ребята, отшвартуйтесь, мне на работу ехать надо!" С грехом пополам расположились. Но вот как быть с ужином - не разводить же костер прямо на территории рыбокомбината.

— Это мы в один момент. Если женский пол здесь водится, поварих мы найдем, - вызвался Серега.

— Стасик, пошли! - Серега не любил в одиночку работать на публику. Ему обязательно нужен был хоть кто-нибудь. Чтобы оттеняли.

Через полчаса они вернулись.

— Ну, я же говорил. Женька, тащи кастрюлю, крупу, чайник. Печка там уже вовсю раскочегарена.

Когда наконец ужин был готов, вместе с ребятами пришла и девушка. В темноте нельзя было разглядеть ее лица, но голос ее, низкий, грудной, сразу вызывал расположение.

— Кашу Галка варила, если что не так, меня не бейте, - заявил Серега.

— Это что, значит, меня, что ли, бить? Вместо спа-сиба-то! - бойко отпарировала Галка.

Хотя все были очень голодны, каши в кастрюле осталось больше половины. Потом долго пили совсем уже холодный чай.

— Ладно, ребята, я пойду, вам уже спать пора. Кто меня проводит?

Конечно, это право принадлежало Сереге. Уходя, он подмигнул Стасику:

— Мой спальный мешок можете не распаковывать, раньше утра меня не ждите.

— Да ладно, иди, - буркнул Стасик. Однако Серега вернулся очень скоро.

— Ты чего же так быстро? - ехидно спросил Женька. - А мы и места тебе в палатке не оставили.

— А ну ее... - Серега пнул какой-то подвернувшийся под ноги мешок и произнес несколько слов, трудно переводимых на иностранные языки, отчего они по всем материкам и морям обросли многочисленными акцентами, не потеряв, однако, своего приблизительного первоначального звучания.

Серега был настоящий артист по части идиоматических выражений, но сейчас в его голосе сквозила такая естественность и задушевность, что об игре не могло быть и речи.

...На следующее утро Галка пришла сама.

— Ну что, мальчишки, пошли к нам на кухню, а то вы опять голодные будете сидеть? Кто у вас за повара-то сегодня? Может, ты, кавалер? - так весело бросила она Сереге, что он сразу понял - ему великодушно разрешается не краснеть и предлагается полный и безоблачный мир.

Галка стала приходить каждый день. Забегала и утром, а вечером после работы все время сидела с парнями в палатке. Она не была красивой. Можно было даже подумать, что собственный внешний вид ее нисколько не интересует, но высокая грудь всегда так рельефно выделялась у нее под любой кофточкой, а красивые коленочки так вызывающе невинно торчали из-под коротенькой юбки, что поневоле в этом приходилось усомниться. И еще она была хороша своей непосредственностью, тем, что все время оставалась самой собой. И она это знала и потому еще играла немножко саму себя, и все вместе получалось очень мило.

С ребятами она держалась просто и свободно. В палатке с Галкиным приходом всегда становилось очень весело, но очень тесно. Голые Галкины колени почему-то всегда оказывались перед носом Стасика, и он краснел и бледнел, и косил по сторонам - не подумал бы кто, что он заглядывает ей под юбку, и испуганно жался в сторону, боясь прикоснуться, - не подумала бы она, что это он нарочно. А коленки безжалостно продолжали теснить его все дальше и дальше, до тех пор, пока он, забившись в угол, как испуганный мышонок, не начинал бросать умоляющие взгляды на ничего не подозревавшую Галку.

Но только подразнив Стасика вдоволь, коленки безо всякого Галкиного ведома меняли гнев на милость и давали ему небольшую передышку. А сама Галка в это время задирала Серегу и Женьку. Женька был горазд потрепаться, но она легко вгоняла его в краску, лишь только неловко повернувшись и нечаянно коснувшись его грудью.

Никогда не краснел только Серега. Когда Галка стала с ребятами держаться совсем запросто, она рассказала всем историю того вечера. Серега проводил ее до дома. Они сели на пригорок, и вот тут-то он совершил свою главную и последнюю оплошность. Явно опережая логическое развитие событий, безо всякой предварительной подготовки, демонстрируя свою полную неопытность, но щедро возмещая ее решительностью, Серега пошел в наступление. Галкина податливость удивила его самого. Она обняла его одной рукой, крепко прижала к себе, другой рукой сама приподняла юбку... и внезапно подолом ловко вытерла ему нос.

Дипломатия

Нелегок и тернист путь геолога от дома до первого маршрута. Но все-таки, несмотря на все многочисленные и разнообразные трудности так называемого "организационного" периода, самое сложное - наем лошадей. Это операция, требующая огромного дипломатического таланта, настойчивости, терпения, денег, времени и... водки.

Хождения по мукам начинаются обычно с добывания информации обо всех организациях, имеющих хотя бы по пол-лошади. Следующий этап - обхаживание начальников, завхозов и конюхов.

— Нет-нет, не могу. Да вы сами подумайте, дрова заготовить надо? Надо. А воду к палаткам сезонников на чем подвозить? И на сенокос хоть сам в косилку впрягайся...

— Пару лошадей? Ого чего захотели! Да мы последнюю в позапрошлом году на колбасу сдали. Нерентабельные они... Вот если бы вы трактор просили или машину...

В Англии в восемнадцатом веке говорили: "Овцы съели людей". На Камчатке сейчас машины доедают последних лошадей.

— Что вы! Нам по штату положено иметь три единицы лошадей, а у нас - всего одна...- Стало быть, имеются две вакансии на должности лошадей. Перспектива заманчивая. Неграмотный камчатский конь зарабатывает примерно столько же, сколько московский профессор.

Следующий этап - долгий, неспешный, располагающий к размышлениям, воспоминаниям, созерцанию...

Поселок, в котором мы стоим, невелик - колхоз да комбинат. Когда-то казаки делали отсюда карательные набеги на непокорных камчадалов. А теперь здесь живут вполне мирные колхозники, рабочие, участвуют в социалистическом соревновании, ловят рыбу, сажают картошку. В общем, все заняты общественно полезным трудом.

Все, кроме нас. Наши палатки стоят на выгоне над живописной речкой, около них бродят коровы и неторопливо делают свое дело. Мы заняты тем, что плюем в потолок и рассказываем анекдоты. Но это потом, а сначала...

Первые дни заполнены работой. Насаживаем молотки, точим топоры. Иван Лексаныч шьет запасные подпруги и осуществляет общее руководство хозяйственными работами. Женька с увлечением мастерит новую уздечку, примеряя ее, за неимением модели, на себе.

Получает первое задание и Стасик. Задание не ахти какое заманчивое - сделать из листа железа противень. Конечно, Стасик разочарован. Разве об этом мечтал он, собираясь в геологическую экспедицию? И он, недолго думая, применяет не раз испытанный прием, заявив:

— А я не умею!

Он ожидает, что реакция будет, как у мамы, - вздох: "Ну ладно... Не надо, сама сделаю..."

Но реакция оказывается совсем другой:

— Неужели? А я-то думал, что ты всю жизнь только противни и делал. Если тебе поручать только то, что ты умеешь, то тебе придется только есть да спать. А это, знаешь ли, утомительно, вредно для здоровья, да и надоедает. Тебя просто жаль. Сделай уж, для разнообразия, пока хоть противень.

И Стасику приходится на время переквалифицироваться в кухонного мужика. Ну ладно уж, но только ненадолго. И он старательно бьет молотком по пальцам, по коленям, иногда даже попадает на зубило. И странное дело: чем ближе конец работы, тем менее неприятной она ему кажется. А когда с готовым противнем подходит он к Ивану Лексанычу, в его голосе звучит не совсем понятная просьба:

— А можно, когда сезон закончится, я этот противень домой возьму, - и, заметив удивленный взгляд, тихо добавляет: - Я его маме покажу, а то она не поверит.

А Коля, придя вечером, спрашивает:

— Что, вместо сковороды решили противень купить? Смотри-ка, какой хороший и по размеру нам как раз подходит. - И Стасик в стороне расцветает маковым цветом.

А через несколько дней возникает проблема занятости. Делать больше нечего, все дела переделаны. Когда еще студентом я работал в геологической партии, наш начальник в аналогичной ситуации поступал очень просто - одних заставлял делать, других - переделывать. Чтобы не началось разложение от безделья. В нашем отряде такой волевой личности нет, мы махнули на все рукой: разлагаемся.

А Коля ежедневно совершает маятниковый маршрут: контора - квартира председателя - магазин - снова квартира - магазин, и так до вечера. Его уже знает весь поселок. Коля вообще человек заметный. Когда мы с ним вместе идем по городу, все девушки улыбаются нам навстречу, а если я пытаюсь улыбнуться им в ответ, они почему-то сразу хмурятся и отворачиваются.

Лешка Пронин, самый ехидный парень в экспедиции, как-то рассказывал мне, в присутствии достаточного количества слушателей, естественно:

— Смотрю я - идут навстречу какой-то мужчина и с ним маленький мальчик, подхожу ближе, а это, оказывается, Коля и ты.

Однажды Коля побывал в заграничной туристической поездке. Волею случая (а не программы) часть их группы оказалась в кабаре, где демонстрировался стриптиз. Кульминацией стриптиза был момент, когда девушка, уже совершенно обнаженная, вручала розу своему избраннику - королю вечера. Роза являлась не только символом платонического признания, но и... как бы помягче выразиться... своего рода контрамаркой на вход. Конечно, роза досталась Коле. Увы, на том вечере он был с женой.

Не только девушки сразу замечают Колю. Прошлой зимой к нам в институт зашел репортер. Конечно, и он не смог пройти равнодушно мимо Коли. К делу он приступил чисто по-репортерски - с ножом к горлу - и скоро получил богатейший материал для воскресного радиорепортажа. Репортаж начинался очень романтично: "Как только я увидел в коридоре его богатырскую фигуру, я сразу же представил себе, как он легко взбегает на горные хребты и, набрав полную могучую грудь воздуха, кричит: "Горы, я покорю вас!" А заканчивался жизнеутверждающим аккордом: "Снова навстречу трудностям, на поиски кладов!" Целый месяц после этого Коля избегал встречаться со знакомыми, на работу пробирался бочком, за полчаса до начала, а уходил только тогда, когда убеждался, что в институте уже никого нет. Вместо "здравствуй" его встречали жизнеутверждающим: "Горы, я покорю вас", а потом и вовсе романтическим: "Иго-го, я вас открою".

Коля из тех мужчин, которым общественное мнение прощает самое затянувшееся уклонение от драки. Настолько не приходит в голову, что он может бояться за себя. Каждому ясно - остерегается зашибить ненароком.

— Ну и что, так ты ни разу в жизни никого не ударил? - приставал Лешка Пронин.

— Да нет, было однажды, иначе никак не получалось.

— И чем все кончилось? Насмерть? Тогда почему ты сейчас здесь? Или это давно было, а тебе ввиду смягчающих обстоятельств дали только пятнадцать лет?

— Да ладно тебе, - отмахивался Коля, но Лешка - не муха, от него запросто не отделаешься.

— Но он упал хотя бы? - со смиренной любознательностью допытывался главный иезуит экспедиции.

— Упал.

— А дальше что было?

— И все. Больше ничего не было.

Все эти дни Коля спорит с председателем Рогожкиным.

— Вы только подумайте, Василий Петрович, сколько у вас расходов на этих коней. Овес им нужен, и комбикорм тоже, конюха держите, а толку от них... Сейчас ведь для них работы нет, только носятся везде да посевы топчут.

— Верно, Коля. Дармоеды это, а не кони. Из-за одного сенокоса целый год их корми. Ох и нерентабельные, ну просто чистый убыток.

— Конечно. Я и говорю. Если вы их нам отдадите, то четыре месяца у вас никаких расходов не будет, да еще по четыре рубля за коне-день будете получать...

— Хороший ты парень, Коля. С тобой и выпить приятно. Давай-ка по махонькой. - Рогожкин опытный полемист. От постоянных жарких споров лицо его приобрело густой багрово-сизый оттенок. Сейчас он чувствует себя в своей стихии.

Пропустив по очередной граненой "махонькой", высокие договаривающиеся стороны задумчиво умолкают.

— Ну так как?

— Если б с кем другим, и разговаривать бы не стал. Ну тебя уж выручу. Давай девять восемьдесят за коне-день и забирай всех трех. А кони какие!

— Да я же вам только что объяснил, Василий Петрович, у нас денег хватит тогда только на полсезона, или на полтора коня, если на весь сезон. - И непьющий Коля провозглашает в отчаянии: - Выпьем! - Он уже заметил, что единственный аргумент, действующий на Рогожкина, - пол-литра. Действует он неотразимо. Но только слишком уж медленно.

— Эх, хорошо пошла! - После такого благоприятного поворота Коля, воспрянув духом, в сто первый раз принимается излагать цель умозаключений и соображений, и снова Рогожкин парирует эти неопровержимые доказательства гениально простым:

— Выпьем!

— Да ты закусывай!

— Не дыши перед тем, как пьешь.

А Коля уже не дышит ни до, ни после.

На следующий день он с меньшей уверенностью излагает свои веские доказательства, что кони для колхоза убыток, а аренда чистая прибыль, и что все равно их никто больше не возьмет, если Рогожкин откажет нам, и что для сенокоса оставшихся коней вполне хватит, и так далее, и тому подобное. Все больше и больше Коля доверяется магическому: "Сезам, откройся" - Выпьем!

— По махонькой!

— Да вы закусывайте, Василий Петрович! Хороший вы мужик, Петрович, вы уж извините, я вас по-простому, по-академическому...

Хорошо было Али-Бабе. Стоило ему один раз произнести: "Сезам, откройся". - И Сезам немедленно открывался. А Коля повторяет магические слова уже столько раз, что давно сбился со счета. На десятый день спора все аргументы в местном магазине оказались исчерпанными, а коне-день подешевел только до шести рублей. Но мы уже почувствовали, что Рогожкин колеблется, и решили использовать еще более сильную аргументацию - некоторое количество спирта, отпущенного нам для технических целей. Рогожкин, ошеломленный таким сильным ходом, не смог долго сопротивляться. Еще три дня - и кони наши.

Кони - это Рыжий, бывший председательский скакун с пороком сердца, Арарат, два дня назад перенесший неудачную операцию, после которой он все же остался жеребцом, и Тарапул, о котором колхозный конюх рассказывал нам так: "Есть у нас одна кобыла, Зорька, с тридцать восьмого года. Тарапул, однако, постарше. Еще в японскую войну в артиллерии служил. Ты не гляди, что у него конституция коровья, ничего, тягущая лошаденка". Все здешние старожилы с младенческих лет помнят Тарапула, а с какого он года - никто не знает. И вот такие ценные музейные экспонаты, живые памятники старины, настоящая находка для ученого, занимающегося проблемами лошадиного долголетия, достались нам как вьючный транспорт. Рогожкин уверяет, что они смогут нести вьюки по двести килограммов...

Мы ищем нефть

Когда мы бываем в поселках, нас часто спрашивают: "А что вы ищете?" И мы сразу становимся в тупик. Дело в том, что непосредственно мы ничего не ищем, но наши работы в далекой перспективе связаны с поисками нефти. А сказать "Ищем нефть" - значит, сразу получить встречный вопрос: "Ну и как, нашли?" - Да нет, не нашли. Значит, наши работы совершенно безрезультатны? Действительно: "Сколько вас, геологов, здесь уже прошло, а все толку никакого!" Или еще выразительнее: "Вот если бы вам платили только тогда, когда чего-нибудь находите, небось сразу бы стали находить!"

Наверно, большинство спрашивающих представляет себе поиски полезных ископаемых чем-то вроде поисков грибов. Идет геолог по лесу, только не с палкой и корзиной, а с молотком и с рюкзаком (разница невелика!), и вдруг видит - в крутом обрыве обнажается мощный пласт хорошего угля. "Неплохо для начала!" - и первый гриб отправляется в корзинку. Но это еще сыроежки! Вот бы алмаз сегодня найти или молибден! И геолог ходит до вечера, старательно разглядывая в каждом обнажении, нет ли там алмаза или молибдена. А может, попадется хоть боксит или горючий сланец?

И если ничего не найдено и геолог возвращается с пустой корзинкой, день сегодня прошел зря. Убито время и ноги. Примерно так рассуждает большинство спрашивающих: "Ну и как, нашли?"

Но если геолога и можно сравнить с грибником, то только с опытным грибником, который не осматривает каждый квадратный сантиметр леса, а ищет подосиновик - под осиной, подберезовик - под березой. Можно сравнить геолога с врачом, устанавливающим болезнь по внешним симптомам - температуре, пульсу, давлению. Иногда симптомами месторождений служат минералы, горные породы. Алмазы ищут по кроваво-красным кристалликам пиропа, каменный уголь - по породам с отпечатками древесных листьев. Но самые надежные симптомы - пласты, складки, разломы. Нефть, например, образует залежи в куполообразных складках, ртуть - в разломах земной коры.

Прежде чем искать месторождения, надо построить геологическую карту, выяснить, какие породы распространены в районе, какие здесь пласты, складки, разломы, а карта уже подскажет, какие полезные ископаемые здесь могут быть, а какие искать вообще не имеет смысла.

На первый взгляд эта работа не должна вызывать никаких эмоций. Но почему же так ревниво относится каждый геолог к своему произведению?

Почти никогда не бывает, чтобы два геолога построили одинаковые карты по одному и тому же району. Есть даже грустная шутка: "Один геолог - две точки зрения".

В свою карту ты вложил труд, фантазию, душу.

Поэт пишет стихи, выражая в них самого себя. Почему же в науке считается, что твое произведение отражает только беспристрастную действительность? Да ничего подобного! По любой научной теории всегда можно определить характер ее создателя. Если ты скучен, твои труды будут вызывать зевоту у читателя. Если ты блестящий авантюрист - у твоих поклонников будет то захватывать дух, то раскалываться голова от недоумения.

Нет в мире двух одинаковых людей, и никто не напишет твою поэму, никто не построит твою теорию, твою карту. Но и полного согласия ждать не приходится. Значит, будут споры, будут обиды. Ведь это не просто твои построения опровергают - тебя самого. И не пытайся сохранить беспристрастность в борьбе страстей. Назвался груздем - полезай в кузов.

Дебют трех коней

Теперь нас в поселке ничто не держит. Подошел катер с баржей, мы погрузились, безо всяких трогательных сцен прощания отошли. Провожала одна Галка. Ребята долго смотрели на удаляющийся берег. Там урчали трактора, люди катили бочки, шли куда-то по своим делам. На этом озабоченном, суетящемся берегу никому не было грустно оттого, что мы уходим. И посреди всего этого трудового хаоса ребята долго видели одинокую девичью фигурку.

Катер высаживает нас, немного не доходя до нужного места. Дальше к берегу уже не пристанешь - начинаются рифы. Ничего не поделаешь, и то неплохо. Пристаем, разгружаемся. Катер уходит. Мы остаемся одни. Теперь на несколько месяцев полевого сезона все мы одинаково оторваны от остальных трех миллиардов населения земного шара, каждый из нас одинаково ограничен в выборе друзей и знакомых обществом других пяти. Мы садимся на разбросанные по всему берегу вещи и провожаем взглядом удаляющийся катер.

Коля улыбается мечтательно и благодушно:

— Ну, парни, вот мы и в поле...

Безбрежная улыбка, закрытые глаза, абсолютная расслабленность всего тела. Как знакома мне интонация Колиного голоса! Хотя, впрочем, мне было бы трудно отыскать что-нибудь незнакомое в Колином поведении. За несколько лет работы, за несколько совместных полевых сезонов мы настолько сработались друг с другом, что когда после долгих споров наконец приходили к единому мнению, нам всегда бывало трудно установить, кто же из нас в большей степени оказался автором этого мнения.

Ребята воспринимают Колины эмоции не совсем правильно. Для них поле - впереди трудности! Для Коли наоборот - самое трудное уже позади. Организационный период ставит перед геологом столько препятствий, что просто уму непостижимо, как это он все-таки ухитряется добраться до поля.

Теперь можно перевести дух и подумать наконец о маршрутах, о переходах, лагерях, вьючке - вообще о работе. Сначала, конечно, о вьючке.

Окидываем взглядом нашу кавалерию. Экстерьер наших скакунов далек от идеала. Брюхо Арарата заставляет задуматься - как на нем сойдутся подпруги? Бока Рыжего похожи на стиральные доски. Сколько же потников протрет он за сезон? Тарапул ухитряется совмещать оба этих достоинства. Арарат и Рыжий стоят уныло, задумчиво, опустив головы. И только Тарапул держится молодцевато, как старый генерал в отставке.

Наше имущество лежит на берегу. Когда мы переводим на него взгляд, нам становится страшно. Ведь все эти мешки, тюки, лопаты, палатки, веревки, гвозди, сапоги - всего сто пятьдесят восемь наименований по складскому акту - мы должны разместить всего на трех конях, на Арарате, Рыжем и Тарапуле. Что куда положить? С чего начать?

Моя рука тянется к затылку, а Женька задумчиво подпирает рукой подбородок, как чемпион мира перед первым ходом матча-реванша. Нам предстоит долгая позиционная и комбинационная игра.

На первый взгляд трудно найти что-нибудь общее между вьючкой коней и игрой в шахматы. Но это только на первый взгляд. На самом деле во время вьючки гораздо больше приходится работать головой, чем руками. Я уверен, что экс-чемпион четвертого "Б" класса, не говоря уже о Михаиле Ботвиннике, завьючит трех коней гораздо быстрее меня или нашего Женьки. В нашем отряде шахматистов нет, поэтому нам приходится туго...

Фигуры и пешки расставлены на земле в полном порядке. Королями, за неимением более достойных претендентов на трон, объявляем себя. Кони готовы участвовать в игре - подкованы, оседланы, напоены и накормлены. Они держат под боем все вокруг себя, в том числе и королей, которым объявлен вечный шах. Пешки - сапоги, мешки, кастрюли и т. д. Где-то в этой же куче лежит и ладья, к сожалению, только одна, но зато с мотором. Глядя на всю эту грозную массу, особенно остро чувствуешь, что слонов у нас нет.

Дебют е2-е4. В первом ходе я уверен абсолютно - кладу левый сапог в правую суму Арарата, правый - в левую. Противник отвечает d1-d8. Конь бьет короля, к счастью, не очень сильно.

Миттельшпиль.

Если сковороду положить на Рыжего, палатки на привьюк к Тарапулу, всю веревку в левую суму Арарата, то у Рыжего будет слишком тяжелый вьюк, правая сума у Арарата будет перетягивать, а лопаты останутся незавьюченными. Если муку положить на Тарапула, овес с Арарата пока снять, то остается вся кухня и диметилфталат. Телогрейки, в конце концов, можно надеть на себя, а сахар нести в рюкзаке - это не так много, всего килограммов сорок. Куда в таком случае девать спальные мешки и крышки от кастрюль?.. А если попробовать анероид засунуть в одну суму с топорами и лопатами, а дробь в мешок с сетью? Нет, тоже не пойдет... Тогда деготь оказывается рядом с мукой, а молотки рядом с компасом...

Эндшпиль.

Куда привьючить чайник - на Рыжего или на Арарата?

После долгих размышлений решаем привязать его на Тарапула, и все-таки, когда трогаемся, чайник почему-то оказывается незавьюченным. Берем его в руки. Мат королю! Трогаемся.

Первый переход, первый костер

Сегодня наш путь недалек. Идем по широкой прибрежной равнине, которая не так давно была дном моря. Теперь море отступило далеко к горизонту и оставило на равнине лишь бесчисленные соленые озера и лиманы да черный песок с галькой и обломками морских раковин. Песок уже успел зарасти травой, кустарником и мелкими деревцами. Дорога нетяжелая. Мы идем несколько часов, а слева от нашего пути все тянутся траншеи, окопы, ходы сообщения и дзоты, дзоты в несколько рядов - память о войне.

Равнина дальше к югу постепенно сужается, и к океану подступает уже высокий скалистый берег. Под обрывом остается лишь узкая полоска черного песчаного пляжа. Иногда она немного расширяется и тогда захлестывается волнами только в сильные осенние штормы, иногда, у выступающих далеко в море мысов, совершенно исчезает. Такие мысы называются непропусками.

Останавливаемся в устье небольшой речушки. Здесь есть и вода, и трава для лошадей. Есть здесь и дрова - тысячи кубометров плавника, который выброшен на берег осенними штормами и теперь сохнет, до тех пор, пока более сильный шторм не смоет его снова в море. Если нет ветра, разжечь костер на побережье просто - надо только бросить спичку в кучу дров. Скоро над огнем уже висит ослепительно зеленый чайник и покрывается первой в этом сезоне копотью. С остальными вещами дело обстоит совсем не так просто.

— Женька, не знаешь, где кастрюля?

— Откуда я знаю, я ее не клал.

— Ну тогда ищи.

Женька быстро принялся за дело, в пять минут перекопал и перевернул вверх дном все вьюки.

— Нету.

— Как это - нету? Оставили на старом месте, что ли?

— Да нет вроде.

— По дороге потеряли, значит?

— Как же это могли потерять?

— Ну ищи тогда. Ищи, как хлеб ищут.

Женька удивленно хмыкнул былинному сравнению - фольклор! - но перерыл все еще раз. Еще быстрее, еще сноровистее.

— Все равно нету.

Надо бы Ивану Лексанычу сказать - ищи, как конфеты ищут. Да только приходилось ли такому вот современному Женьке хоть раз в жизни искать даже конфеты?

Та же история повторяется еще много-много раз с каждой нужной вещью. Часа через два наш лагерь наконец разбит, разбит окончательно и до такой степени, как не был разбит, наверное, и лагерь Мамая после битвы на поле Куликовом.

Весь мир и еще два академика

Со стороны работа на обнажении выглядит очень скучно. По крайней мере, Женька представлял себе поиски полезных ископаемых несколько иначе.

Мы лазим по обнажениям, выколачиваем образцы из каждого пласта, замеряем компасом наклоны пластов, описываем их: "Песчаник грубозернистый, выше по разрезу согласно перекрывается пластом песчаника средне- и мелкозернистого, массивного, серого..." Женька разочарован до слез - никто не срывается со скал, мы не открываем никакого месторождения, совсем ничего-ничего интересного. Конечно, Женька вполне взрослый человек, и он понимает, что все не так просто, но песчаник серый с зеленоватым оттенком - это вовсе не то, чего он ожидал. А мы после скучного описания этих нескольких пластов - а сколько их еще в обнажении! - начинаем заниматься еще более скучным делом - искать... нет, не нефть, а окаменелые раковины.

— А чего из них делают?

Увы, ничего. Если из современной раковины можно сделать, худо-бедно, хоть перламутровую пуговицу, то из окаменелой раковины не сделаешь и этого.

Но зато без этих раковин невозможно найти нефть. В нашем районе за сорок лет не было найдено ни одной раковины. Ни одной...

— Если мы найдем хотя бы одну раковину, это будет такое открытие! Попробуем? Представляешь, ведь эту раковину можешь найти и ты... И тогда тебе на этом самом месте поставят памятник в натуральную величину. Не возражаешь?

Нет, против памятника Женька абсолютно ничего не имел. Он горячо принялся за дело, но его хватило ненадолго. Уж очень это скучно - искать окаменелости: отобьешь кусок породы, осмотришь его со всех сторон, расколотишь на несколько частей, осмотришь и их, выбросишь, отбиваешь новый кусок, расколачиваешь его - и так до тех пор, пока хоть что-нибудь не найдешь. Заставить себя сосредоточиться на таком безрезультатном процессе трудно. Через пять минут Женька начал потихоньку насвистывать. Молоток его стал стучать в такт мелодии, и Женька разбивал, выбрасывал и снова разбивал обломки уже в ритме меланхолического танго. Глаза его подернулись мечтательной пеленой, сквозь которую он не сумел бы разглядеть и целого кита.

Но китов не попадалось. Раковин, к сожалению, тоже. Их ведь могло и вообще не быть в пласте.

А найти надо было во что бы то ни стало. Не из-за памятников. И даже не только из-за научного интереса...

Несколько лет назад мы предложили свою схему геологического строения региона. Но мы были слишком молоды и наивны и даже представить себе не могли, что ожидает нас на этом пути.

Как поучал нас потом один опытный и всеми уважаемый геолог, мы совершили крупный тактический просчет. Надо было без претензий привести построения такими же, как у всех, а в конце скромно оговориться: "Однако существуют факты, противоречащие изложенной концепции", перечислить эти факты и - "Не исключено, что..." - вот здесь-то и высказать, но очень осторожно, свое истинное мнение. После этого можно совершенно спокойно работать. В таком положении очень удобно - и заявочный столб забит, и лазеечка на всякий случай остается. Подтвердится предположение - а первыми-то мы его высказали! Не подтвердится - а мы на нем и не настаиваем! Если бы мы знали этот прием, мы бы им воспользовались. А может, и нет.

Но рубикон был уже перейден. Сразу и бесповоротно. И пощады можно было не ждать. Слишком от многого мы предлагали отказаться. Такие вещи безнаказанно не проходят.

Правда, сначала нас не особенно принимали всерьез, даже похлопывали по плечу: "Ну как, вы еще не передумали?" Но мы и не думали "передумывать".

Есть такая пословица: "Дружба - дружбой, а служба - службой". Теоретически все правильно. Но только - теоретически... Раньше я с недоверием относился к известиям об академиках, занятых одним делом, но не разговаривающих друг с другом, или же к рассказам о профессорском квартете...

— Илья Семенович, - обращается один профессор к другому, сидящему через одного человека от него, - передайте, пожалуйста, Якову Юрьевичу, - а Яков Юрьевич сидит с профессором рядом, - передайте, пожалуйста, Якову Юрьевичу, что в четырнадцатом такте он недопустимо затянул фермату.

Но вот я слышу выступление:

— Только что прозвучавший доклад основан на большом литературном и оригинальном материале. Предложенная интерпретация, безусловно, интересна, но... - И после обязательного академического реверанса наш уважаемый оппонент приступает к существу дела. Тщательный критический разбор, и финал: - Жалко смотреть, как молодые и, безусловно, способные люди тратят свои силы на погоню за идеей-фикс. - Далее следовал довольно прозрачный намек на то, что ведь не только свои силы мы тратим попусту, но и... государственные деньги. Те самые деньги, которые лучше истратить на "правильные" идеи.

Уважаемый оппонент раньше был нашим другом.

В конце концов как-то незаметно оказалось, что мы вступили в противоречия со всем миром.

Сначала мы все же надеялись, что спор могут решить какие-то верховные судьи.

После одного из совещаний Коля сумел заинтересовать проблемой двух академиков и уговорил их сделать небольшую экскурсию в поле.

Но академики тоже заметили в обнажении только то, что видели и их нетитулованные предшественники. Напрасно Коля старался затащить их прямо на обрыв и показать характер контакта. Они снисходительно отмахивались и доброжелательно - Колина неуступчивость и горячность нравилась им, а равноправным противником из-за огромного различия рангов они его не могли считать, - доброжелательно хлопали по плечу:

— Да ладно, мы вам верим, пусть будет так, как вы говорите. Ну и что? Бывает! Бывает... Вот, помнится, в Норвегии я видел... - Далее следовал рассказ об еще более впечатляющих вещах. - Да что там Норвегия! Возьмите Австралию...

Расставались почти друзьями, если можно так сказать о симпатиях людей столь различного возраста и положения. Но академики оказались большими демократами. Они остались в полном восторге и от Камчатки, и от геологии, да и от самого Коли. Обещали ему всяческую помощь и поддержку, предлагали обращаться в случае любых затруднений. Но контакт... нет-нет, и не говорите. Ну что вы...

Это был конец. Мало того, что весь мир против. Теперь можно было сказать - весь мир и еще два академика. А это уже серьезно...

— Коля, ну на кой черт нам сдался этот контакт, - в конце концов взмолился я. - Может, все-таки хоть его признаем, и дело с концом. Ведь он сам по себе все равно ничего не решает.

— А ты что, изменил свое мнение об этом контакте?

— Ну не изменил, но не обязательно же так прямо. Можно ведь и как-нибудь... да что ты, не знаешь, что ли, тысячи всяких формулировок существует. А то мы отпугнем от себя последних сочувствующих. В конце концов, и в борьбе идей должна быть своя тактика!

Но Коля не сдвинулся ни на миллиметр. Нет, в науке не должно быть места никакой тактике!

Надо собрать новые факты. И самым ценным открытием были бы находки окаменелых раковин.

Нам просто обязательно надо найти раковины, много окаменелостей. Только они могут дать окончательный ответ, кто из нас прав.

Но разве объяснишь все это лопоухому Женьке?

Все будем мы в этом сезоне делить поровну. Груз в рюкзаках, место у костра, последнюю лепешку. Но самый тяжелый груз придется нести нам с Колей. Не могут быть ребята участниками спора. Но помочь они могут...

В комарином заповеднике

Для отряда началась обычная полевая работа. Но обычной она была только для нас с Колей. А ребятам все было в новинку. Они ходили с нами в маршруты, дежурили на лагере, смотрели за конями. По утрам умывались до пояса ледяной водой из ручья. Особенно любил щеголять полуголым Серега. Он раздевался, как будто совершал ритуал, привычно подставляя тело восхищенным взглядам. То ли стриптиз, то ли демонстрация мускулов на конкурсе культуристов. Все пятьсот с чем-то положенных человеку мышц, каждую по отдельности, на нем можно было рассмотреть, пересчитать, изучить. И не твердокаменных, солдафонски закрепощенных, как у кондового здоровячка из народа -- пока размахнется, успеешь сделать два нырка и три уклона, - мягких, эластичных, расслабленных, в любой момент готовых к взрыву. Включение у Сереги мгновенное, и сразу на полную мощь.

И всем этим великолепием природа наградила его совершенно задаром. Невозможно было поверить, как это, не занимаясь никогда никаким видом спорта, можно вот так запросто подтянуться пять раз на одной правой руке, три раза - на левой. Тренировки, труд Сереге были неведомы. Ни единая капля пота не прожгла еще его атласную кожу.

Ситуация, не объяснимая законами физики, биологии, да и просто здравым смыслом. Но я вспоминал нашего Вальку Алтухова. В старом студенческом "спортивном" зале, где мы играли в баскетбол, обводя колонны, лежал в углу гриф штанги и куча железных блинов разного размера. Около нее то и дело разгорались стихийные соревнования силачей. Борцы, гимнасты, боксеры подходили, поднимали кто сколько может и отходили в сторонку - кто больше? И вот однажды, когда на штанге остался непобитый рекордный вес, подошел Валька, надел все оставшиеся блины, получилось, кажется, сто пять килограммов, поднял без видимого усилия и бережно опустил. Борцы-гимнасты разинули рот:

— Ты чем занимаешься?

А Валька, в кургузом пиджачишке, невзрачный и низкорослый, только рукой махнул. Да я, говорит, водку пью.

Валька пижонил. Водку он, правда, пил, но не больше, чем любой из боксеров. Но спортом, действительно, не занимался. Как-то само все у него развивалось.

...Стасик стеснялся своего тела. С неразвитой грудной клеткой, ужасно нескладный, мосластый и клешнятый, он напоминал непропорционально увеличенного цыпленка. "Какой-то ты слишком голеностопный", - оценил Женька.

Стасик - спортсмен-универсал. Чем только не перезанимался он за свою недолгую жизнь - и всегда слышал одни комплименты. В секции борьбы ему говорили, что у него конституция, идеальная для баскетбола. Тренер-баскетболист сразу пришел в восторг - с его реакцией только штангу жать! В тяжелой атлетике намекали на шахматы, в плавании что-то бормотали про топор и ветряную мельницу, в лыжах местные остряки комментировали его старт: "Ну, потянулся журавель, - и заботливо советовали: - Если на спуске увидишь крутой поворот, падай заранее, меньше времени потеряешь".

Последнее спортивное увлечение Стасика - бокс. Когда и после первой, и после второй тренировки маме пришлось стирать его окровавленные трусы и майку, она решительно заявила: "Все". И хотя Стасик доказывал, что он уже начал, как советовали старшие, ходить по два часа в день с круто посоленной ваткой в ноздрях, больших надежд ни у кого это не породило. Ну каким видом спорта можно заниматься с его носом? Разве что плаванием, да и то если волны в бассейне.

В отличие от Сереги и Стасика, Женька был обладателем фигуры вполне заурядной. Боровичок, огурчик, ладно скроен и крепко сшит, ну и что? Таких на любом пляже или стадионе - считать замучаешься.

Ребята не были маменькиными сынками. Они успели уже поработать и любили при случае показать, что, мол, и мы не лыком шиты. Стасик несколько месяцев в летние каникулы работал грузчиком на кирпичном заводе. Он рассказывал с восторгом:

— Мы за два часа целый ЗИЛ вдвоем с одним мужиком нагружали! Погрузим - и на стройку. Где только я не побывал за то лето! Весь район, наверно, объездили.

Хвалился и Серега:

— У меня работенка была - во! Мотористом на ПТК. -- Или попросту на пожарном катере в порту, как потом сам объяснял он значение этого загадочного ПТК. - Встанешь на вахту - газеты читаешь, книги, а то и в козла забьешь. Сменился с вахты, спать идешь в кубрик или гулять. Сто двадцать рублей да питание бесплатное, это работа, я понимаю!

И только Женька помалкивал. Очень уж непрестижной казалась ему сфера прошлой трудовой деятельности. Увы, сельское хозяйство. Полол, поливал, окучивал - разве этим похвастаешь?

Полной неожиданностью для ребят оказалось первое знакомство с комарами. Именно первое, потому что те комары, которых шлепаешь на шее во время загородной прогулки: "Шлеп, шлеп! Ах, заели проклятые. Как много... раз, два... целых пять сразу!" - это не комары. По камчатским понятиям - это совсем нет комаров.

А что же такое - есть комары? Только выставишь на несколько секунд незащищенную руку, и она сразу становится серой от копошащейся массы. А если потерпеть несколько секунд, она станет красной. Но только не вытерпишь. Это все равно что сунуть руку в огонь.

Камчатский комар гораздо кровожаднее своего европейского собрата. Взъерошенный, тощий и ненасытный, набрасывается он со звонким боевым кличем на все живое, протыкает кожу гибким хоботком и начинает сосать, дрожа от жадности всеми своими хилыми конечностями. Серенькое брюшко его сжимается и раздувается, как кузнечный мех, и через несколько глотков наполняется красной кровью, просвечивая на солнышке кристалликом рубина. Уже не в силах нести свою добычу, комар отваливается и тяжело плюхается в траву. Но такие удачи редки. Иногда смотришь на деловито суетящегося комаришку, и даже жалко его становится. Вот он потыкал носиком на одном месте - и никакого результата. Жало изгибается дугой и не хочет впиваться в кожу. Побегал, понюхал, попробовал еще раз. Кажется, есть! Жало входит легко, как нож в масло. Но не тут-то было! Спазматические движения тела-насоса, недоуменная пауза... еще несколько всасываний, и опять вхолостую... Придется попробовать на большей глубине. Жало впивается так глубоко, что комар приподнимает четыре задних ноги, делая стойку на носу. И снова неудача. Комар всовывает хоботок почти до плеч, все ноги вытянуты по швам, вся его поза - порыв, стремление вглубь. Несколько упоительных глотков, и хрупкое тело содрогается в сладострастных конвульсиях. Уфф, хорошо... Но в это время мышцы жертвы слегка пошевелились, жало заклинило. Комар, почуяв опасность, тянет хоботок, упираясь что есть силы всеми шестью ногами. Он тянет, дергает, забегает влево и вправо вокруг носа, расталкивая более удачливых соседей. На комариной толкучке паника...

И таких комаров...

Химики для иллюстрации бесчисленности молекул любят приводить такой впечатляющий подсчет: если в стакане оставить небольшую щель, через которую будет вылетать по миллиону молекул в секунду, то все молекулы улетучатся через... далее следует цифра с нулями через всю страницу... лет.

Комары на Камчатке производят не меньшее впечатление. Если в палатке оставить небольшую щель, через которую едва-едва протиснется самый тощий комаришка, то через пять минут набьется столько, что за всю ночь не перешлепаешь.

Трава на Камчатке такая, какой Европа не видела со времен Тараса Бульбы, но скот не затянешь в нее и арканом. Неделями будет щипать он чахлую травку на песках морского побережья, где ветер хоть немного отгоняет комаров, и только в сентябре, когда они пропадают, скот добирается до густой, но уже пожелтевшей и сухой травы.

Нартовые собаки, на которых охотники ездят зимой в тайгу, все лето сидят на привязи где-нибудь около речки и не могут даже убежать на ветерок. Целыми днями лежат на одном месте здоровенные псы, закрыв лапами глаза и нос, и слушают самый ужасный в мире звук - тонкий и едва слышный, но заполняющий все пространство комариный звон. Нос и веки их превращаются в сплошные кровоточащие раны, загнаиваются, а комары продолжают добывать собачью кровь в этом единственном доступном для них месте, и псы, ослепшие на все лето, только слегка поскуливают от боли.

Нет покоя летом ни медведям, ни оленям. Мишка сворачивается в клубок, защищая живот, где шерсть у него очень редкая, и так же, как и собаки, закрывает глаза и нос лапами, или катается по земле, пытаясь раздавить маленьких и нахальных кровопийц. Олень в это время меняет рога. На смену сброшенным старым у него вырастают новые, еще мягкие, покрытые кожистой оболочкой и пронизанные множеством кровеносных сосудов. От сотен комаров, наполняющих свое прозрачное брюшко оленьей кровью, рога становятся алыми.

Мы пробовали спасаться всякими патентованными противокомариными средствами: диметилфталатом, репудином, "Тайгой". Если верить рекламе, то в течение четырех-шести часов комары должны бояться их как черт ладана. Возможно, так оно и есть. Ведь о действии ладана на чертей мы тоже судим по дошедшей до нас рекламе. Не исключено, что наши потомки будут говорить "боится, как комар диметилфталата"... Но через пятнадцать минут маршрута крепкий, как концентрированная серная кислота, пот начисто смывал эти жидкости. Кроме того, в инструкциях говорилось, что надо намазывать открытые части тела. А что делать с закрытыми, если хороший камчатский комар способен прокусить насквозь новый резиновый сапог?

В накомарнике курящие быстро прожигали дыры, а некурящие просто рвали его о кусты. Дырявый накомарник за полчаса мог превратиться в подобие небольшого комариного питомника.

Женька не любил комаров. Больше - ненавидел. Он относился к ним, как к одушевленным существам, которых надо уничтожать, мучить, пытать. Он подкарауливал и шлепал их сразу десятками, сотнями, ловил их и отрывал крылышки или ножки и отпускал на волю. Чтоб другим неповадно было.

Его чувства разделяли и Серега, и Стасик. Всем троим был непонятен Колин сверхгуманный, как они считали, подход. Напившегося комара Коля никогда не убивал, а сдувал его или легонько смахивал ладонью. Ребятам даже чудилось ласковое:

— Кыш, кыш, родимый...

Набившихся под накомарник комаров Коля вытряхивал осторожно, как цыплят из инкубатора. Как бы не ушиблись ненароком. Никогда не захлопывал полевой дневник, если замечал там нерасторопного, не успевшего улететь комаришку.

Зато к концу маршрута Коля приходил чистым, свежим, как будто работал не в поле на Камчатке, а где-нибудь в Москве в министерстве. А Женька - распухшая физиономия, серая от растертых комаров, с кровавыми кляксами. Поля накомарника походят на грязно-красный обруч. Под стать внешнему виду и настроение. Злой, морально и физически истощенный антикомариной войной, Женька напоминал тигра, неделю назад попавшего в капкан.

Насколько рациональным был Колин "гуманизм", я убедился на себе. В комарином вопросе я занимал позицию гораздо ближе к Женькиной, чем к Колиной. У меня никак в голове не могло уместиться - как же так: комар пил мою кровь, а я отпущу его на волю? А тот, который еще не пил, как раз собирается это сделать. Поэтому мой полевой дневник был похож на комариный гербарий, где из-под засушенных экспонатов едва-едва проглядывали записи.

Колино отношение разделяли лишь Иван Лексаныч и Тарапул. Арарат придерживался самых крайних, Женькиных взглядов.

Ночью, когда расслабляются не только мышцы, но и воля, когда так хочется отдохнуть, комары во сто раз страшнее. Только начинаешь засыпать, и вдруг над ухом знакомое пение - з-з-ззз, ага, сейчас сядет на нос... нет, покрутился, улетел, теперь надо быстрее засыпать, а то вернется!., так и есть... з-з-ззз... около левого уха... летит на лоб, шлеп! Кажется, есть?.. з-ззз, ах ты, гад, ну, погоди! Уже не стараешься заснуть; полный гнева и негодования, поджидаешь противника с таким вниманием, какого и днем хватило бы не дольше, чем на три минуты... ззз-з-з... з-з-ззз... тише, тише, полетел к Стасику. Ровное сопение рядом прекращается, наступает напряженная тишина... шлеп! шлеп!... ззз-з-з...

— Стасик, ты последний залезал в палатку?

— Нет, не я.

— А кто же?

— Женька.

— Что ты врешь, Стасик, я же тебе еще говорил-чтобы марлю плотнее закрывал!

Вход в палатку и окна мы зашивали марлей, залезть внутрь можно было только ползком; все мелкие дыры затыкали травой и ватой, а чтобы комары не пролезли снизу, на пол около стенок клали рюкзаки, молотки, сапоги. Вечером, когда начинало темнеть, мы приподнимали занавес и накомарниками гнали комаров на улицу, а оставшиеся слетались из темной глубины на белую марлю, где их добивали по одному. Самых последних дожигали по углам свечкой. После этого из палатки и обратно можно было лазать только с большими предосторожностями, плотно затыкая за собой все щели. Стасик никак не мог научиться лазать быстро и осторожно. Как только он появлялся у входа, все начинали волноваться:

— Быстрее...

— Ты что, не видишь, сколько уже влетело? - Стасик начинал торопиться, запутывался и, пытаясь быстрее выпутаться, запутывался еще сильнее.

— Осторожнее, слон!

Марля трещала... наконец Стасик влезал, долго заправлял полог, а потом лез на свое место по чьим-то ногам и животам. Всю ночь после этого нам не давали спать комары, а наутро оказывалось, что в марле - дыра, в которую мог пролезть небольшой бегемот, а Стасик спит в накомарнике.

Человек и стихия. Кто кого?

Июнь на Камчатке - месяц весны. В долинах растет трава, цветут цветы, а на сопках еще лежит снег. Он постепенно отступает, и сопки окрашиваются в цвета прошлогодней осени, а дальше уже идет бурная, зеленая, пахнущая молодой черемшой весна. И если лето будет не жарким, то и в июле, и в августе, и даже в сентябре в двух шагах от кромки снега распускается зелень, обманутая весной, распускается, чтобы замерзнуть, не прожив и месяца. А в глубоких темных ущельях снег может перелетовать до следующей зимы, и над ручьями и речками будут все лето висеть снежные мосты.

Лето обещало быть не жарким. Солнышко скрылось на второй же день и больше не показывалось. Пошел дождь. Камчатский дождь - это не тропический ливень, не подмосковный умеренный дождь и не моросящий дождичек Ленинграда. Пожалуй, это вовсе и не дождь. И не льет, и не капает, а так - сочится что-то прямо из воздуха.

Ходить в маршрут в такую погоду, конечно, можно, но зачем? Ориентироваться невозможно, потому что карту из сумки не вытащишь. Страницы дневника мгновенно размокают и расползаются под карандашом. А маршрут без записи - это уже не маршрут, а туристический поход. Любителей такого туризма находилось мало. Третий день мы лежим в палатке, спим, разговариваем, поем песни, молчим, думаем, то на спине, то на животе, на правом, на левом боку, стоя, сидя, полусидя, полулежа, даже стоя на голове, а на улице все так же настойчиво и нежно сеет мелкая водяная пыль. В голове отупевшей от однообразия, шевелится длинная и нескладная мысль - ведь если эти осадки будут выпадать с такой скоростью, то годовая норма не успеет выпасть и за два года. А потом? Ведь в следующие два года будет выпадать норма второго года, и эта тоска не только никогда не кончится, а даже, наоборот, долг времени перед ней будет все расти и расти, и тогда... бр-р-р... мерзость... лучше не думать...

На четвертый день начался шторм. Ветер начал с ласкового шепота, потом понемногу разошелся и заревел. Ветер выл, свистел, ветер издевался над нашими попытками разжечь костер, хохотал над желанием остаться сухими. А серые облака все так же лежали почти на земле, и вокруг по-прежнему ничего не было видно. Казалось, что это "ничто" совершенно неподвижно, а ветер беснуется только в узкой полосе над самой землей и собрал здесь все свои силы специально для того, чтобы срывать палатки, гасить костры, топить где-то в море суда и рвать ставные невода.

Океан одну за другой со страшным грохотом обрушивал на берег тяжелые волны. Стало темно. Нельзя было ни видеть, ни слышать. Струйки дождя стлались совершенно горизонтально и прошивали насквозь брезентовые стены палаток...

Шторм кончился на шестые сутки. Океан успокоился. Виновато, устало ласкал он обиженное и побитое побережье. Жарко грело солнышко, от земли шел теплый пар... Все было хорошо, но с моим спальным мешком надо было что-то делать. Он лежал у наветренной стены палатки и так вымок, что мы втроем еле-еле приподнимали его. Сначала я хотел выжать его недалеко от палатки, но мне сказали, чтобы я отошел подальше, а то образуется маленькое озеро и в нем разведется много комаров, и мне пришлось погрузить мешок на Тарапула и отвезти его подальше, и там действительно образовалось небольшое озеро и расплодилось так много комаров, что я подумал, что лучше было бы, если бы шторм продолжался не шесть дней, а двенадцать, и тогда все было бы наоборот, и озеро получилось бы большое, а комаров в нем было бы мало, потому что в больших озерах комары не водятся.

Потом я сушил мешок у костра, а это было трудно, потому что надо было переворачивать его, подтаскивать сухие дрова, выбрасывать с самых жарких мест чужие портянки и штаны, плакать от дыма и смотреть, чтобы на мешок не попала искра, и ото всего этого я так устал, что на третий день не заметил, как на почти сухой мешок упала искра и начала прожигаться большая дыра, а вода была далеко, и пока я бегал за ней, ребята решили, что так и весь мешок может сгореть, и вылили на него сначала целый чайник крепкого чая, а потом полкастрюли горохового пюре, и когда это не помогло, начали топтать его грязными сапогами. Это помогло. Больших дыр получилось всего три, а остальные были маленькие - два моих кулака туда входило, а один Колин - нет. Мешок был очень грязный, но стирать его было нельзя - это было все равно что стирать волейбольную сетку, сгнившую и перепутанную.

Две недели я зашивал его. Я приходил из маршрута и шил. Я шил, когда все сидели у костра и что-нибудь врали, а я завидовал им и шил. Когда все спали в теплых мешках, я просыпался от холода и шил. Когда Иван Лексаныч вставал готовить завтрак, я тоже вставал и шил. Когда все просыпались, я шил, когда все умывались, я шил, но когда все начинали есть, я уже не мог шить. Потом мы уходили в маршрут, а вечером возвращались, и я опять шил, шил и шил.

К началу третьей недели все было готово. Мешок стал похож на абстрактную картину - синие, красные, зеленые заплатки, белые и черные нитки, сажа и гороховое пюре, следы от сапог, большие - от Колиных, маленькие - от Женькиных.

Два дня я его стирал, один день выжимал, десять дней ждал солнышка - на костре сушить я уже немного побаивался. К концу второго месяца я спал в зашитом, чистом и сухом мешке. Я был счастлив.

Беспокойная собственность

Бывает так - ходишь целый месяц в маршруты, что-то видишь, описываешь, накапливаешь массу фактов, пытаешься объяснить их, увязать друг с другом. Иногда это удается, чаще - не удается, хоть плачь. Споришь, даже ругаешься, во всем сомневаешься. Что-то выясняется, а что-то нет, но не хватает главного - никак не получается общей цельной картины. Наконец наступает критический момент, когда кажется, что каждый факт из тысячи противоречит всем остальным.

Вот уже который день лазаем мы по речкам, хребтам и склонам. Вдобавок ко всем неясностям здесь еще и плохая обнаженность. Кому здесь раздолье, так это ботаникам. То, что приводит геолога в уныние, способно вызвать у ботаника восторг. Чего тут только нет! Ольховый и кедровый стланик, березовые леса с густым подлеском, тальники, шеламайники, крапива, пырей. Только обнажений нет.

Иногда заметишь издалека небольшую скалу на склоне. Берешь курс на нее и начинаешь продираться сквозь заросли крапивы к шеламайника. Шеламайник - экзотическая камчатская травка, представляющая, скорее всего, гибрид лопуха и подсолнуха. Стебель у шеламайника, как у подсолнуха, только выше, листья как у лопуха. Настоящий травяной лес. И крапиве в этом лесу, чтобы дотянуться до солнца, приходится не отставать от шеламайника. В этих джунглях не идешь - плывешь брассом, раздвигая перед собой жесткие палки шеламайника и крапивные лианы. Ничего не видно. Шагаешь в неизвестность. То ухаешь в яму, то летишь кувырком через камень или валежину. Да тут еще Женька со своими "а почему?":

— А почему солнце здесь светит не с той стороны?

Действительно, а почему? Неужели...

— Эй, Женька, лезь ко мне на плечи, посмотри, где мы, а где скала.

Женька взгромождается на мои плечи и, осмотрев окрестность, жизнерадостно заявляет:

— А скала сзади от нас, далеко!

...Скала в крапиве, скала в кедрачах, скала в тальнике... Сколько их набирается за день! И вот уже вечер, мы идем домой и скорее для очистки совести оглядываем непроницаемо зеленые склоны в поисках новых обнажений.

— Во-он там еще скала! - вдруг восторженно орет Женька.- Вон за той березой, ну где зеленое пятно, да нет, не там, а вон там...

Наказал же бог человека таким орлиным зрением! Будь я в маршруте с Серегой или со Стасиком, мы бы могли через полчаса уже сидеть у костра, пить чай. А с Женькой... Теперь ничего не поделаешь, придется лезть.

...Долезли, изучаем. Как полагается, подробно. Наконец, все как будто ясно. Можно описывать, отбирать образцы. Взяв в руки камень, я пытаюсь отскрести прилипший к нему березовый листок. Но лист почему-то не отдирается. И вдруг... Да ведь это же не лист, это отпечаток древесного листа на камне! Современные растения не могли оставить отпечатка на окаменевшей породе, это может быть только лист дерева, жившего во время образования самой породы миллионы лет тому назад! На камне отчетливо видны жилки, зубчатый край. Действительно, похоже на березу. Но береза эта шелестела листьями еще тогда, когда человека не было и в помине.

Здесь надо, обязательно надо найти еще отпечатки!

И мы застреваем на обнажении до темноты. Но зато собрана целая коллекция ископаемых листьев. В древнем лесу росли не только березы, здесь было много вязов, ольхи, тополей, хвойных деревьев, росла густая трава. Вот только шеламайника, к счастью для обитателей этого леса, как будто, не было. И крапивы - тоже.

По дороге к дому я уже строю теорию, объясняющую все накопленные факты.

Раньше казалось, что в распределении горных пород нашего района порядка не больше, чем в движении пылинок, танцующих в солнечном луче. И вот на смену хаосу пришла четкая закономерность.

Ясность, конечно, радовала, но в ней всегда есть что-то тревожное. Ведь любое построение слагается из фактов и идеи, объединяющей, цементирующей эти факты. Не рано ли выдвигать гипотезу, не маловато ли фактов? Может, лучше подождать до полного выяснения вопроса, и тогда... Да, но зачем же тогда? Ведь все эти точки зрения, идеи, гипотезы нужны для того, чтобы заполнить дыры между фактами. А когда дыры будут заполнены новыми фактами, то и гипотезы не понадобятся. Нет уж, если выступать со своим мнением, то именно тогда, когда не все ясно. Но если выступишь слишком рано, рискуешь прослыть фантазером. А склонность к фантазии, быть может, похвальная у конструкторов и поэтов, среди геологов считается одним из самых роковых недостатков. Геолог прежде всего рыцарь наблюдения. И нет для него более обидного прозвища, чем "фантазер".

Незавидная собственность - своя идея. Постоянно нуждается в подтверждении, в защите. Придется доказывать, что твоя идея - лучшая, но ведь и противники дремать не станут. Наверно, со стороны это будет выглядеть просто борьбой интересов. Каждый защищает свое только потому, что - свое, а не потому, что лучшее. А хоть бы и так... разве в чужой идее будешь с таким пристрастием выискивать тончайшие преимущества?

Много-много неприятностей принесет тебе твое опасное приобретение - изматывающее противостояние, психологические трудности, моральные издержки.

Вот ты изложил все аргументы, а противники не соглашаются. Но почему? Ведь все аргументы, и свои и чужие, известны всем, логика у всех одна. Значит, или ты чего-то недопонимаешь, или твои противники. Но среди них всегда найдутся маститые, непререкаемые и непогрешимые, как папа римский. И они уверены в своей правоте, а значит - в твоей неправоте. Но как руководствоваться чужой уверенностью? Понять хочется... А если ты все равно не понял, то честно ли кивать головой, делая вид, что и ты тоже умный? Разучились люди не понимать...

Помню, моего друга попросили высказать мнение об одной рукописи. Сомнение взяло его в одном месте, где речь шла о построении кистюзных карт. Не знал он таких. Прошли они как-то мимо его внимания. Может, за новейшей литературой плохо следил, семинары, коллоквиумы в последнее время не посещал. О рукописи он отозвался одобрительно, сдержанно похвалил и методику построения кистюзных карт. Потом выяснилось - просто опечатка, машинистка в почерке не разобралась, надо было - чистовые карты.

Нет, пусть даже ты и не прав, нельзя соглашаться, если ты не понимаешь! Ну а вдруг ты все-таки прав? Значит, тогда другие не в состоянии тебя понять? Действительно. "Наверно, все кругом дураки, одни вы умные", - говорили нам с Колей, когда мы думали не так, как все. Ну нет, конечно, мы так не считаем, но если вам очень хочется...

Девушка, если она хочет хоть кому-нибудь понравиться, просто обязана считать себя самой красивой. Научный работник, чтобы иметь хоть какой-то шанс на успех, бывает вынужден считать себя умнее всех.

Вот ведь до каких нарушений морали можно докатиться, если хочешь не так уж и много - права на свою идею. Но, положим, мораль тебе дороже. Не буду больше спорить, хочу соглашаться!

Но по одному вопросу Иванов не согласен с Петровым, по другому - Сидоров с Козловым. Сразу со всеми не согласишься, тогда с кем же? И потом - согласишься с Ивановым - будешь против Петрова, согласишься с Сидоровым - будешь против Козлова. Опять кому-то противостоять, опять не дадут покоя моральные нюансы. Так уж не лучше ли бороться за идею, в которую веришь, и не ломать голову - почему с тобой не соглашаются. Оценивай факты, а не чужие мотивы и, если снова и снова приходишь к одному выводу, - иди вперед. Иди на столкновение, как на таран. Не хватит сил, не выдержат нервы, отвернешь - собьют. И погибла идея. А может, именно ей было суждено преобразить мир?

Беспокойная собственность - своя идея. Хорошо, когда нет никаких идей. И самому тепло и уютно, и для друзей ты милейший человек, и окружающие не обвиняют в нескромности, и еще куча всяких выгод. Правда, у этой позиции тоже есть небольшой недостаток. Бесплодие.

Голубые носки

С самого утра кони начинают беспокоиться. Навострив уши, подозрительно смотрят они на лагерь, заметив странное оживление, не предвещающее им ничего хорошего. Никто не уходит в маршрут, все возятся с вьюками, гремят кастрюлями, упаковывают спальные мешки. Когда падают палатки, кони, наконец, догадываются, что сейчас их заставят работать, и задают стрекача. Арарат скачет куда глаза глядят, храпя и выбрасывая далеко вперед спутанные ноги. Тяжело вздохнув, по-старчески неторопливо и грузно прыгает за ним Тарапул. Уж кому как не ему знать бессмысленность всяких побегов... Последним, просто так, за компанию, трусит добросовестный работяга Рыжий. Оказавшись в тупике, кони примиряются с грустной неизбежностью и покорно просовывают морды в уздечки.

Позавтракав, мы упаковываем последний вьюк - с кухней. Сразу же после этого Серега энергично принимается за дело:

— Ну, я пошел вьючить!

Он подходит к вьюкам, зачем-то переворачивает их.

— Стасик, давай веди сюда коня. Женька, тащи седло! - Потом, перевернув вьюки еще раз, уже не так повелительно добавляет: - Иван Лексаныч, там уздечка где-то около вас лежала, бросьте ее мне.

Стасик терпеливо бегает туда и сюда, а Женьке быстро надоедают его руководящие указания.

— А ну тебя, я лучше пойду Рыжего седлать. - Оглянувшись по сторонам, он произносит во всеуслышание: - Вы мне только не мешайте. Я сам.

Неказистая лошаденка смирно стоит у березки, вздыхает, моргает ресницами. С седлом на изготовку Женька потихоньку подкрадывается к ней сзади. Сейчас он сделает рывок, и не успеет она опомниться, как седло уже будет на ней.

И вот... рывок... В самой середине прыжка решимость вдруг покидает его. Еще более стремительный рывок назад. Седло падает, и ничего не подозревающий Рыжий от неожиданности нервно приседает на задние ноги. Теперь он без особой, правда, тревоги, но все-таки недоверчиво косит глазом на Женьку. Слишком непонятно ведет себя этот юный конюх. И Рыжий начинает бочком, бочком пятиться, заматывая повод вокруг березы... Повод уже замотался до отказа, а Женька продолжает неотступно теснить Рыжего. И тот окончательно приходит к выводу, что с ним хотят сделать что-то необычное и страшное.

Когда наконец к Женьке приходят на помощь, он, чуть не плача, жалуется:

— Да-а... надули, теперь радуйтесь... Не могли предупредить, что она совсем необъезженная...

И в самом деле, перед ним бьется в каком-то диком экстазе настоящий мустанг из прерий, пронзительно ржет, грызет удила, бешено молотит воздух то задними, то передними ногами, то вдруг подпрыгивая вверх всеми четырьмя сразу.

Сборы перед походом в геологическом отряде - такая же деятельная пора, как весенняя сессия у студентов. Каждый работает в меру своего усердия и темперамента. Иван Лексаныч все делает не спеша, но вьюки в его медвежьих лапах так и крутятся колесом. Серега больше ищет, кем бы поруководить, Стасик - что бы поисполнять. И только Коля как-то выпадает из общего сумбурного ритма. Движения его понемногу замедляются, затуманенный взгляд направлен поверх вьюков, деревьев и сопок. Коля начинает что-то бормотать и очень убедительно жестикулирует.

— Что, Коля, опять перед академиками свою точку зрения аргументируешь?

— А? Что?.. Да ну тебя, иди ты к чертям...

Как говорила мне однажды пожилая женщина-геолог, иногда какая-нибудь песенка прицепится, и крутится, и крутится, никак от нее не отцепишься. А то - идея...

Идея подкарауливает Колю в каждом углу в часы отдыха, во время маршрута, идея загораживает от него все ориентиры в переходе, путает север с югом и вот теперь мешает вьючить.

Диалектика утверждает, что все в мире взаимосвязано. Что касается Коли, то это верно с одним уточнением - у него все связано со злополучной гипотезой. Берется Коля за вьюк - вспоминает про молоток. От молотка один шаг до образца, от образца до пласта, ну а найдутся ли такие пласты, которые в его голове не увязаны в единую стройную систему?

Просто поразительно, как долго может гонять он одну и ту же мысль по замкнутому контуру. Исходные данные - цепь умозаключений - вывод, проверим еще раз, снова исходные данные, и так далее. Как в сказке про белого бычка. Вот Коля играет за себя, партия разыграна как по нотам, выразительный жест, ну, значит, все в порядке. Затем Коля переворачивает доску, играет за противника, играет не в поддавки, громит себя так, что меня мороз по коже дерет (меня же вместе с собой громит!)... но послушайте, возмущенно разводит он руками, нельзя же так! Куда же в таком случае девать магнитные аномалии и закономерные северо-западные падения? Вот Коля вводит в игру наши вчерашние данные. Снова пытается проиграть партию за себя. Ага, кое-что придется пересмотреть, но это не смертельно... Теперь попробуем за противника...

— Коля, давай я лучше за тебя вьюки брошу!

— Ах да, конечно, я что-то отключился немножко.

— Ну что ты, Коля, такие мелочи, и говорить не стоит. Каких-то двадцать восемь минут. Можно бы и еще, да кони стоять устали.

— А что, уже идти можно?

Бросаем последний вьюк на Арарата. Проверяем сбрую, аккуратно подтыкаем попоны под ремни.

— Ну как будто все? - спрашивает Коля. - Давайте, пройдемся по лагерю, не забыли ли чего-нибудь...

Ребята бродят, глядя себе под ноги. Странно выглядит брошенный лагерь... Еще вчера, возвращаясь из маршрутов, они знали, что здесь их ждет горячий ужин, тепло, защита от непогоды, они говорили, что идут домой. Небольшая сопочка, под которой стояли их палатки, была для них совсем не такой, как десятки других похожих на нее сопок - она была своей, домашней. Увидев ее издалека, они поневоле прибавляли шагу, и их напряженное маршрутное состояние сразу сменялось домашней расслабленностью, когда можно было говорить уже в прошедшем времени: "А здорово мы сегодня отшагали..." И вот весь их брезентовый уют упакован во вьюки, а на месте лагеря осталась только вытоптанная, пожелтевшая трава, сиротливо торчащие колья от палаток, окурки да угли на месте былых веселых костров. Их домашняя сопочка стала какой-то ощипанной, жалкой и еще более чужой, чем все другие, - ведь те были просто сопки, и все, а от этой веяло холодом и отчуждением, чем-то вычеркнутым и потерянным.

Стасик долго оглядывался назад, пока сопка не скрылась за поворотом. Интересно, а где будет следующий лагерь, какое место завтра он будет считать своим домом?

Сначала дорога вполне сносная. По камчатским понятиям, конечно. И вдруг кони начинают вязнуть на идиллически зеленой лужайке, не внушающей никаких подозрений.

— На дифер сели, - озадаченно комментирует Иван Лексаныч.- Обоими мостами.

Кони вдруг стали на метр ниже. Ноги по самый живот ушли в вязкий грунт, в грязи - подпруги, вьюки. Конские хвосты бессильно извиваются по земле, не в состоянии смахнуть комаров с крупа - негде размахнуться.

Тарапул, оправившись от неожиданного потрясения, напрягая все силы, медленно вытаскивает сначала передние, потом задние ноги и осторожно ставит их на землю. Его широкие и нескладные, как лапти, копыта замирают на месте в тревожном ожидании... Кажется, дерн держит... Осторожный шаг, другой, остановка. Ноздри Тарапула возбужденно трепещут, уши так и ходят, но ноги стоят на земле незыблемо, как монументы. Почувствовав, что копыта начинают медленно погружаться, Тарапул не делает ни единого движения. Несколько секунд ожидания... погружение прекращается. Снова осторожный шаг. Иван Лексаныч не торопит коня.

Бедняге Рыжему не помогла бы на болоте никакая сноровка. Его точеные копытца вязнут в грунте так же безнадежно, как "шпильки" модницы в горячем асфальте. Рыжий, надрываясь, выдергивает ноги из грязи. После каждого рывка он снова и снова тонет и все же продолжает бессмысленные, изматывающие попытки.

Арарат, сделав три прыжка, решил, что с него хватит. Он обессиленно валится на бок, откидывает назад голову и закатывает глаза. По всему телу проходит предсмертная дрожь, и конь, дернувшись в последний раз и испустив последний вздох, затихает. Сдох. У Стасика чуть было не навернулись слезы. Загубили коня. Конечно, он и по хорошей-то дороге едва шел, пытался лечь через каждый километр, а здесь, по болоту... Эх, разве можно так безжалостно относиться к безответному животному.

— Нно же ты, гад... да нно же!

Но Арарат не делает ни единого движения. Вся его поза - немой укор: "Да сдох же я, неужели не видите, правда сдох... А вы меня еще лупите, бездушные вы люди..."

— Да брось ты, ну его ко всем чертям, все равно придется развьючивать...

Да, ничего не поделаешь. Сначала освободим коня от вьюков, а потом уже бросим последнюю горсть земли на его сиротливую могилку.

— Подкиньте мне, Иван Лексаныч, - подставляет плечо Женька под лошадиный вьюк.

— Ладно, не надо. Ты еще мало каши ел, чтобы такие тяжести таскать...

— Кто, я?! Да что мне этот вьюк, да я... - сразу вскакивает Женька. Он вцепляется в суму обеими руками и начинает пыхтеть, пытаясь самостоятельно взвалить ее на спину. Но это совсем уж невозможная вещь - поднять с земли лошадиный вьюк.

— Ну держись, если ты такой смелый.

Женька пружинисто приседает под грузом, потом слегка наклоняется вперед, пытаясь сделать первый шаг, но... Ноги его вязнут в грязи, и он сам растягивается рядом с Араратом, лишь перед самой землей успев сбросить суму через голову. Поднимается он на ноги так стремительно и с такой решимостью снова хватается за грязные ремни, что нам не остается ничего другого, как помочь ему. Вторая попытка успешнее.

Серега, чтобы не ударить лицом в грязь перед всеми, берется за второй вьюк. И только Стасик, тяжело вздохнув, не торопится подставлять спину. Куда ему... он умеет объективно оценивать свои силы. Другие могут, а ему... нет, ему не осилить...

— Давай-ка, Стасик, организуй чаек. Все равно коням надо дать отдохнуть. - И Стасик отправляется "организовывать" чай.

Скоро вьюки уже лежат на сухом месте, рядом приходят в себя развьюченные Тарапул и Рыжий, и только Арарат продолжает очень убедительно изображать труп посреди болота. Тарапул поглядывает на него через плечо, презрительно отставив нижнюю губу: "Дешевый трюк! Вот, бывало, у нас в артиллерии..."

— А может, он и вправду сдох? - сомневается Женька, он ведь в артиллерии еще не служил. - Не может же он притворяться так долго.

— Сдох? Кобылу бы ему сюда. Ожил бы сразу!

— Эге-ей, чай готов, - зовет Стасик.

— Пошли попьем чаю, - предлагает Иван Лексаныч. Он подбрасывает к самой морде Арарата охапку душистой травы. Но так, чтобы конь лежа не смог до нее дотянуться. - Пошли, он сам встанет.

На привале Иван Лексаныч, улучив момент, когда поблизости никого не было, спрашивает Стасика:

— И чего ты такой телок, все как бедный родственник. Очень уж ты скромно к работе подходишь. Вон посмотри на Женьку. За все берется, все у него в руках горит.

— Да ну, чего на него смотреть. Он сначала нахвалится, наврет с три короба, а потом, конечно, приходится делать, доказывать...

— Ну и ты наври, если попросту не можешь.

— Не-е, я не могу. - Стасик с иезуитской скромностью потупил очи долу.

— Ну-у, не можешь... - протянул Иван Лексаныч. - Ишь ты какой... положительный... Значит, если чего надо сделать, пускай Женька делает. А ты, если не уверен, то и не берешься, а то пообещаешь, а потом получится, что наврал... Ну давай, давай... Пускай отрицательные ворочают... а вы с Араратом посмотрите.

...Короткая чаевка, вьючка, и пора снова в путь. Перед самым отходом все принимаются не торопясь, вдумчиво переобуваться. Расправляются, как отутюженные, портянки, еще не утратившие веселенького рисунка, - у кого в полосочку, у кого крупными желтыми цветами на небесно-голубом фоне; складки материи укладываются на ноге тщательней, чем локоны на прическе... нога в сапоге... нет, не пойдет, что-то где-то жмет... попробуем еще раз. Переобувание - культ всех бродяг: и тщательность необходима, и последняя возможность продлить минуты отдыха.

Один Стасик сидит безучастный, как будто это его не касается.

— А ты чего? Лучше сейчас поправь портянки, а то ноги собьешь.

— Какие портянки? Нету у меня никаких портянок...

— Как это... нет? В чем же ты ходил до сих пор?

— Сначала в носках... А потом они у меня протерлись.

— Значит, протерлись? И сильно протерлись?

— Ну как то есть?.. Прилично... Выкинул я их позавчера...

— Ага, значит, позавчера... Ясно...

Стасик смущенно шмыгнул носом, хотел было вытереть его рукой, но вовремя спохватился и вытащил из кармана белоснежный носовой платок. Несложная манипуляция, отработанная до автоматизма, - и Стасиков нос снова привычно чист, как и всегда. Правда, сейчас это единственное чистое место на всей его физиономии. Платок с единственным грязным пятном аккуратно сложен вчетверо и убран туда, где и должен находиться платок у каждого культурного человека.

— Откуда у тебя эти остатки цивилизации?

— Как откуда... Из дому.

— Да нет, это понятно. Откуда такой чистый?

— Стирал я его вчера.

— В речке?

— Не-е, в холодной разве отстираешь? Я воды накипятил, и с мылом...

— И в чем же это ты, с мылом?

— А в зеленой кастрюле.

— Ага, в зеленой, значит... В этой, в которой мы компот варили?

— Угу, в той самой.

Всеобщая выразительная пауза. Если даже Иван Лексаныч воздержался от мата, это что-нибудь да значило...

— Та-ак... Ну а носки были, конечно, капроновые?

— Угу,- обреченно признался Стасик.

— Красные?

— Не, не красные... Голубые.

Средства транспорта, они же члены коллектива

Долгое время в биологии господствовала теория, которая утверждала, что все виды животных созданы специально для какой-то цели. Вскоре она потерпела крах. Сейчас эта теория почти забыта, и, по-моему, незаслуженно. Конечно, я полностью разделяю дарвиновский взгляд на эволюцию, и все-таки когда я думаю о конях, в голову невольно закрадываются сомнения. Трудно поверить, чтобы такой совершенный организм мог быть создан нерассуждающей природой. Даже при беглом взгляде на лошадь напрашивается мысль, что она кем-то задумана и сотворена специально для перевозки вьюков. Надо на что-то положить седло - к вашим услугам спина. На животе очень удобно застегивать подпруги. Засела лошадь в болото, надо ее вытащить из трясины - крепкий лошадиный хвост сейчас же напоминает вам, что он создан специально для такого случая. Трос, которым вытаскивают из кювета машины, - это уже плагиат. А голова! Она на удивление ладно пригнана к уздечке! Да и все остальное служит той же цели - обеспечить удобство вьючной транспортировки. Ни одной мелочи не упущено. Даже круп не забыт, чтобы позади вьюков оставалось еще место на случай переезда через реки.

Лишняя в лошадином организме, пожалуй, только пищеварительная система. Вдобавок она - единственная, которая никогда не устает и не любит долго отдыхать. Даже во время самого тяжелого перехода лошадь то и дело норовит щипнуть травку у тропы и пьет почти в каждом ручье. Больше всего хлопот нам доставляла именно эта лишняя система.

Окончен переход - лошади надо дать отстояться, остыть. Как только она остыла - веди поить. Напоил - корми овсом. Покормил - отведи пастись. Пустишь просто так - транспортная единица обязательно убежит на завтрак к мишке. Чтобы этого не случилось, надо как-то ограничить ей свободу передвижения. Для этого придумано много методов. Но все они имеют свои недостатки.

На чистых ровных местах можно привязать лошадь к потаску - тяжелому бревну. Но после того как Арарат утащил километров за пятнадцать потаск, казавшийся под силу только трактору, мы отказались от этого способа.

Путы на передних ногах мешают только самым неопытным молокососам. Бывалые скачут галопом почище кенгуру.

Однажды вечером Иван Лексаныч не смог найти ни одного коня, сколько ни искал. На следующий день мы пошли на розыски всем отрядом, обыскали все возможные места. Коней не было. Только сопка, высокая и крутая, оставалась еще неосмотренной. На нее мы полезли только для очистки совести - разве может залезть туда спутанный конь, если даже мы карабкались на четвереньках? И все-таки кони оказались там... Сначала они прыгали по пологому склону, заросшему густой сочной травой, которая так и манила голодных животных. Склон становился все круче и круче, и в конце концов путь назад оказался отрезанным - спуститься вниз, не сломав шеи, было уже невозможно. Оставался один путь - наверх. Кони взобрались на самый гребень, обрывавшийся в другую сторону пропастью. Здесь они и стояли до тех пор, пока мы не нашли их. Даже распутанных, их едва удалось свести вниз. Иван Лексаныч долго удивлялся потом:

— Да разве это кони? Да туда, наверное, олень не залезет... Мне бы сказали, что там наверху пол-литра стоит, и то бы не полез...

Самый надежный метод - привязывать лошадь за длинный аркан к дереву, около которого много травы и мало кустов. Но не успеешь отойти, как она обязательно начинает ходить вокруг до тех пор, пока не намотает на ствол всю пятнадцатиметровую веревку. После этого успокаивается и ждет, когда ты придешь ее распутывать.

Еду каждый конь предпочитал работе. Когда они видели, что сейчас их заставят работать, они пускались на всяческие маленькие лошадиные хитрости. Сначала не давали себя поймать. Потом старательно надували брюхо в тайной надежде, что подпруги не сойдутся. Когда на оседланного коня вешали вьючные сумы, даже самый безответный начинал брыкаться.

Лошади - животные очень умные. Они свободно разговаривают по-своему и неплохо понимают друг друга. Заметил, например, Тарапул, что идет Иван Лексаныч с уздечками, коротко заржал - и все кони бросаются врассыпную. Мы знали по-лошадиному всего два слова - "тпру" и "но". Лошади знают наш язык гораздо лучше, но их словарный запас тоже довольно ограничен. Даже если к самому развитому коню, как Тарапул, обратиться с простейшей просьбой на великолепном литературном русском языке:

— Тарапул, иди, пожалуйста, побыстрее! - он только вопросительно задвигает ушами. Не поможет здесь и полулитературный жаргон, на котором объясняется хозяйка с нашкодившей кошкой:

— Ах ты дрянь ты этакая...

Камчатский конь способен понимать речь только крепкую и соленую, как штормовой ветер, выразительную, как кукиш, многоэтажную, как небоскреб, такую, от которой цивилизованный европейский конь упал бы в обморок. Мы были противниками такого языка, но... ничего не поделаешь, другого они не понимали.

Во всем остальном каждый конь представлял собой неповторимую индивидуальность.

Тарапул. Серый невзрачный конек-горбунок. До того широк и пузат, что кажется низеньким, но рядом со стройным скакуном Рыжим выглядит не то слоном, не то верблюдом. Умен и опытен до последнего лошадиного предела. Служба в артиллерии пошла ему на пользу! Ловить себя не дает, но делает это по-своему и с умом.

Вот идет небольшими ласковыми шажками Иван Лексаныч, нежно причмокивая губами. В руке у него - кусок хлеба с солью, но Тарапул знает - в другой, что за спиной, - уздечка. Он не обращает на Ивана Лексаныча никакого внимания, пока тот не подойдет к нему метра на два. Это - последняя грань, и Тарапул не позволит ее перешагнуть. Иван Лексаныч делает один шаг, Тарапул - один прыжок. Два шага - два прыжка. Остановился Иван Лексаныч - и Тарапул спокойно продолжает щипать травку... Когда Иван Лексаныч, утомленный единоборством, теряет бдительность, Тарапул мгновенно выхватывает у него из рук кусок хлеба и тотчас же поворачивается задом. И снова продолжается менуэт со сложными фигурами, но с неизменным расстоянием - два метра, продолжается каждое утро перед вьючным переходом, продолжается до тех пор, пока в один прекрасный день Иван Лексаныч не догадался привязать Тарапулу на шею обрывок веревки длиной в два с половиной метра. И, несмотря на весь свой ум и огромный опыт, Тарапул так до конца сезона и не догадался изменить тактику. Надо было видеть его обиженную физиономию, когда его, заслуженного боевого коня, ловили за полминуты, как последнего сопливого жеребенка...

Для Тарапула, единственного изо всей нашей кавалерии, на кухне не существовало никаких тайн. Как только мы устраивались в палатках спать, около костра раздавался грохот. Тарапул переворачивал кастрюли, миски, опрокидывал ведра и сковороды, рвал зубами вьючные сумы и съедал все, что находил, - лепешки, кашу, муку, соль и даже недожаренные медвежьи котлеты. Однажды он укатил кухонный вьючный ящик метров за двадцать от костра, пытаясь его открыть. Было только два способа борьбы с ним - или вешать кастрюли на дерево, или привязывать к дереву самого Тарапула. Иногда, для большей надежности, мы делали и то и другое.

В работе не было коня лучше Тарапула. Большой, сильный, он легко носил очень тяжелые вьюки. Не мог он только ходить быстро - мешала старческая одышка. Подгонять его было бесполезно, он шел в спокойном темпе с утра до вечера, несмотря на подъемы, спуски и заросли. Он проходил благополучно по таким местам, где другие кони кувыркались, рискуя разбиться вдребезги. Шагал Тарапул широко и ровно, вьюки не растрясал никогда. К медвежьему запаху и к самим медведям относился с великолепным презрением.

Ничем не походил на него Арарат - молодой шалопай и лодырь, только и мечтавший, как бы поесть, поспать и поухаживать за кобылицами. Ловить его было трудно, но неинтересно - он сразу задавал стрекача и убегал за несколько километров. Не раз он вообще в одиночку пересекал хребты и долины, и его приходилось по нескольку дней искать. Ходил плохо, подпрыгивающей походкой, вьюки и привьюки от этой тряски так и сыпались. Шел всегда медленно, тянулся как на буксире, но стоило привязать повод ему на шею и подгонять сзади, сразу срывался на аллюр три креста и бежал до тех пор, пока совершенно не запутывался в кустах.

Медвежьего запаха панически боялся, на крутых склонах первым терял голову от страха. Любое общение с человеком он начинал с того, что бил копытами. Женька недели две проводил с ним какие-то эксперименты, потом заявил нам: "А вот меня Арарат не лягает! Я его сахаром приучил". Он спокойно подошел к коню и протянул ему на ладони кусочек сахару. Арарат взял сахар своими мягкими губами, разжевал его, облизнулся... мгновенный разворот - и Женька полетел в костер.

Рыжий - стройный скакун с грустными глазами. У него порок сердца - загнал Рогожкин. Рыжий слишком добросовестен. Если положить очень много на Арарата, он демонстративно ложится и не встает. А Рыжий везет, сколько на него ни положи, везет не жалуясь и может умереть под вьюками, но ни разу не ляжет Нам постоянно приходилось беспокоиться - не слишком ли много груза на Рыжем?

Много хлопот и волнений доставляли нам кони на лагере, еще больше - на переходе. Конечно, были у нас и такие переходы, в которых вьюки не падали, подпруги не рвались и лошади не тонули в болотах. Но это были пешие переходы. А без коней в поле никак не обойдешься. Придется нам брать их и на следующий сезон. Будем просить у Рогожкина Рыжего, Арарата и, конечно, Тарапула.

Шофер первого класса без прав

Иван Лексаныч увидел на реке оленей, прибежал ко мне и загремел оглушительным шепотом:

— ...понимаешь... я пошел с чайником... воды набрать, а они стоят, пьют... а рога! Вот такие... один голову поднял... а вода с морды капает, понимаешь?.. капает...

Я не понимал - ну чего особенного, конечно, капает, если голову поднял. Иван Лексаныч смотрел на меня недоуменно:

— Не понимаешь?.. ну... я смотрю, а у него с морды... вода капает!

И возбужденной, подпрыгивающей рысцой, все еще с чайником, побежал снова к реке. Олени, конечно, убежали при первых же раскатах Лексанычева шепота.

Родился он в деревне. Помнит разруху, коллективизацию, индустриализацию. Выучился на шофера. В самом начале войны, на западной границе под городом Лида, попал в плен. За четыре года успел познакомиться со многими немецкими лагерями, объехал половину Германии.

— Знаешь, чем у них насыпь насыпают на железных дорогах?.. Гравием? - Нет, это у нас гравием, а у них - балласт... Вот, мы этот балласт и били... Чуть только вздохнешь, сразу немец: "Шнель, шнель, руссише швайн! Шталин арбайтен гут, дойч арбайтен гут нихт!" Подойдет и ударит ладошкой по лицу... И не скажешь ничего, только подумаешь: "Ах ты, зверюга ты этакая".

В сорок пятом Ивана Лексаныча освободили американцы, и он чуть не стал "гражданином мира", да повезло, вернулся домой. Снова работал шофером, колесил по Москве и Подмосковью, потом начал ездить в дальние рейсы. Понравилось. Перешел в экспедиционную автобазу и с тех пор побывал не в одном конце Советского Союза.

В этом году он работал в нашей экспедиции, ездил в окрестностях Петропавловска. И надо же было случиться с ним той самой беде, после которой он попал к нам.

Высокий, сильный, с рельефным, как у римского воина, корпусом, неторопливый и неуклюжий, он никак не производил впечатления пятидесятилетнего. Порядочно косолапый, он, как и все шоферы, не любил ходить.

— Ну что, я в день ведь больше километра никогда не ходил. Все время на машине. Только что после работы, если куда пойдешь - в кино там или еще куда-нибудь... и тоже ведь идешь не спеша, культурным шагом... не как вы носитесь как угорелые.

К тому, что у нас бывают и тяжелые переходы, Иван Лексаныч относился с философским спокойствием:

— Ну что же, надо ведь побывать и в трудностях...

На лагере Иван Лексаныч оказался незаменимым. Хотя до этого ему и не приходилось часто варить, он очень быстро освоил наше несложное меню. Так же быстро он вспомнил старую деревенскую науку обращения с лошадьми, а может быть, он ее и не забывал никогда. Седлать, вьючить, путать, треножить, чем и когда кормить и поить коней - этому Ивана Лексаныча учить не приходилось. Починить седло, насадить топор, зашить сапоги - он умел и все это, и многое другое. То он рассказывал ребятам, как цыгане коней воруют, и учил делать из веревки уздечку, то объяснял, какое топорище лучше для плотника, а какое - для лесоруба. Когда на лагере оставались дежурить ребята, они вечно что-то забывали, не успевали. А у Ивана Лексаныча всегда вовремя был готов ужин, на месте кони, и все заботливо убрано, если начинался дождь. Иногда он набирал грибов, пока мы были в маршруте, варил кисель или варенье из голубицы и жимолости.

— Ну какая уж тут особенная работа, на лагере? Я как вас проводил, посуду вымыл. Потом лег, полежал. Встал, дрова поколол. Опять лег, лежу, только скучно, выспаться и ночью успеешь. Подошел, еще дрова поколол, потом сходил коней проверил. Дошел сначала до речки, в другую сторону, на пеньке посидел. Потом петь начал. Я все время пою, когда вы в маршрут уходите... русские песни. Только мне не нравится, как Лемешев поет... Когда я сам пою, мне больше нравится. Пришел опять к палаткам, слушаю - ручей шумит чего-то уж больно громко. А там бревно лежит поперек, ну и с него как водопад какой. Я взял топор, перерубил бревно, вытащил его из ручья, прочистил там лопатой, и сейчас во - почти и не слышно совсем...

Иван Лексаныч никогда не выбрасывал оставшуюся еду:

— Такая каша, и выбрасывать! Ну съешьте кто-нибудь, всего две миски осталось, - уговаривал он, и если остатки ужина так никто и не мог доесть, то на следующий день в котлетах мы обнаруживали подозрительные крупинки риса, а от ухи за версту несло ароматом медвежатины.

Однажды у нас скопилось много сала, и Иван Лексаныч забеспокоился - не успеем съесть! Каких только блюд он ни выдумывал, и везде главным компонентом было медвежье сало.

— Знаете, как едят кашу по-армейски? - Услышав "нет", Иван Лексаныч поражался нашей неосведомленности. - Ну просто - "вплавь".

Вот так блюдо - "каша по-армейски", да еще "вплавь"!

— Чего смеетесь, это же просто, чтобы каша плавала в сале.

— Неужели в армии так здорово кормят?

— Нет, конечно, но если уж где-нибудь перепадет сало...

И все равно запасы сала убывали удручающе медленно. Иван Лексаныч стал замешивать сладкое тесто и кормить нас одними пончиками. Конечно, испеченными на медвежьем сале.

— А какое оно полезное! А вкусное! - агитировал он нас, прихлебывая растопленный жир прямо из кружки. И если мы, уходя в многодневный пешеходный маршрут, изнемогали под тяжелыми рюкзаками, то всегда оказывалось, что добрая половина груза - "сэкономленные" припасы, нелегально подсунутые Иваном Лексанычем.

Все вокруг Иван Лексаныч старался заметить, запомнить, чтобы потом рассказать получше у себя дома или еще где-нибудь, где ничего такого не видели, а где же могли видеть такое!

— Вот приеду в Москву, к дяде пойду обязательно, он больной лежит, никуда не ходит, я ему все рассказываю, почти после каждого рейса. А после этого сезона целый день буду рассказывать. Вот он удивится, что я здесь видел!

Рассказывать Иван Лексаныч любит. Когда мы сидим у костра, он почти всегда о чем-нибудь говорит. Конечно, и люди, и события в его рассказах подаются вперемешку с пол-литрами и солеными огурцами ("Знаешь, такие маленькие, в литровых баночках продавались. Так здорово под водку идут!"). Зато и люди, и события - самые натуральные, уж точнее некуда. Глаз у Ивана Лексаныча наметанный, на мякине его не проведешь!

Всегда и всем он интересовался, и было приятно рассказывать ему о космосе, о геологии, об окаменелых раковинах, - когда он узнавал, что на месте нашего лагеря миллионы лет назад расстилалось море, жили ракушки, потом засыпанные песком и с ним вместе окаменевшие, у Ивана Лексаныча широко раскрывались глаза и вырывался изумленный возглас:

— Нну-у... а я думал - камень и камень... а оно во-он как...

Еще больше удивлялся Иван Лексаныч, когда узнавал, что по этим остаткам раковин мы определяем возраст пород и что это нужно для поисков нефти. И если мы собирали окаменелости недалеко от лагеря, он всегда брал топорик и приходил к нам на помощь. Часами он мог копаться в породе, то и дело подбегая ко мне с новыми находками:

— Во, смотри, какая хорошая! Прямо живая ракушка! - и если это был ничего не говорящий обломок, который я выбрасывал, Иван Лексаныч обижался: - Ну-у... это уж ты заелся...

Как ребенок восхищался он сопками, обилием ягод и часто в таких случаях оглушал нас своим восторженным громоподобным шепотом:

— Э-эх, трам-та-ра-рам!.. Ты посмотри, сколько рыбы!

Долго не мог привыкнуть он и к тому, что медведи ходят совсем близко и он, он может смотреть на них сколько угодно! Первого медведя Иван Лексаныч увидел, когда тот, метрах в полутораста от лагеря, помахивая головой, мирно пасся на голубице. А в ста метрах от лагеря, но в другой стороне, паслись наши лошади, и Иван Лексаныч решил не поверить своим глазам:

— Да не-ет, это же наш Рыжий... во, посмотри, и хвостом махает!

Привыкнуть к таким вещам окончательно он так и не смог и всегда или замирал на месте от восторга, или подползал поближе и смотрел, смотрел жадными глазами. Но не только экзотика производила на него такое впечатление. Иногда у костра, или просто на солнышке, или даже в самые тяжелые минуты перехода на его лице можно было заметить все то же радостное выражение, а я долго не мог понять - отчего это? И только когда я вспомнил про голодовки, войну и плен, я понял - Иван Лексаныч просто живет и отдается этому ощущению - живу! Вот начался дождик, Тарапул тянет повод, вот пролетела птичка, портянка сбилась... Да причем же здесь Тарапул, портянка? Ведь это я живу! Живой!

Маршрутная этика

Я иду впереди. Первым раскрываю тайну - а что там, за тем поворотом, первым устраиваюсь отдыхать на привале. Мне достается самая сладкая морошка на маршруте, и все величественные панорамы по ту сторону хребта - тоже мои по праву первенства. Но я не жадный, я не прячу эту красоту в карман, щедро делюсь с Женькой: "Сейчас ты такую бухту увидишь!" А вот самых загадочных и пугливых зверюшек Женьке уже не достается.

Все ямы в болоте - мои, роса с кустов - моя, сучок в глаз - мне. Мне достается привилегия измерить своими боками глубину трещин в леднике и твердость камней под обрывом, и я один выливаю воду из сапог после переправы.

Я первый. Мне виднее, куда идти, где выбрать самую лучшую дорогу в кустах, в болоте, мне решать, пойти в обход или напрямик, знакомой или новой тропой, по крапиве или по кочкам, и даже - с какой стороны обойти вот это дерево - справа или слева. Не сбиться с пути в непроглядном тумане, выбраться из зарослей, успеть доделать самый дальний угол и засветло вернуться домой - о том болеть моей голове. Вышли точно к лагерю - так и надо, заблудились - виноват я. Помню, хорошо иллюстрировал эту формулу мой бывший начальник партии:

— Эх мы, идиоты, куда запоролись... То есть нет, извини, это - эх, я идиот.

И это моя забота - распределить силы так, чтобы пройти побольше, а устать поменьше.

И если ты идешь за мной, ты мне верь. Верь, что если дорога плохая, значит, другие еще хуже, верь, что если к концу пути окажется - шли по кустам рядом с чистой тундрой, значит, предугадать заранее это было невозможно, и даже если я действительно ошибся - признай за мной и это право, потому что и ты сам все равно бы где-нибудь ошибся, не здесь, так в другом месте. Ну а если ты думаешь, что сможешь пройти лучше, скажи об этом прямо, выходи вперед, а я пойду за тобой след в след, и води меня хоть всю ночь вокруг одного и того же дерева - не замечу.

Только не надо критиковать сзади. Особенно когда устал, а пути конца-краю не видно, когда злишься на каждую кочку, подвернувшуюся под ноги, каждую ветку, хватающую за сапоги. Тогда начинаются упреки из серии "я же говорил":

— Зачем пошли по долине? И куст не с той стороны обходим, и вообще идем совсем не в ту сторону, не может быть, столько идем, а лагеря все нет!

Наверно, такая паника в середине тяжелого пути знакома каждому, кто когда-нибудь шел впереди:

— Эту задачу надо миллион лет решать! Бросать ее надо, не может быть, столько бьемся, а результата все нет и нет!

Но сегодня мне не придется сталкиваться с такими тягостными проблемами. Я иду с Женькой. А Женька не из таких, он все понимает, сам когда-то смеялся над такими вот "аргументами":

— Тебе хорошо, а я не могу ходить голодный...

— Я? Не могу идти?! Нет, могу, просто не хочу.

Как всякий сильный человек, Женька сумеет честно признать перед всеми и свое поражение. Если у него когда-нибудь не хватит сил, он честно скажет: "Не могу". Только не было еще с ним такого, да и не будет, сдохнет в маршруте, упадет замертво, а не скажет. Ведь не может человек устать так, чтобы не хватило сил еще на один шаг, на один-единственный... Но ведь так можно думать про любой следующий шаг, и дальше, и дальше, и так без конца. Даже смешно, как запросто решаются проблемы. А сейчас он недоволен не тем, что я быстро иду, совсем наоборот, можно идти намного быстрее. Вот только надо было пересечь долину, - на том борту тундра потверже, а после он все-таки предпочел бы косогор.

...Я как-то сразу, всей спиной почувствовал, что Женька что-то задумал. То ли тембр дыхания у него изменился, то ли ритм шага, или как-то по-особенному засопел... Следующий куст, который я начал обходить справа, Женька принципиально обогнул слева. Ясно. Ему не нравится дорога, которую я выбираю.

Итак, на повестку дня внесен вотум недоверия. Что делает в таком случае кабинет министров? Он говорит: "Ах так? Ну и правьтесь сами" - и идет умывать руки. С умыванием рук я, пожалуй, потерплю до дома, но такие фиги нельзя оставлять безнаказанными. Рано тебе еще ходить первому. Если с одинаковой скоростью идти за тобой и за Колей, то за Колиной спиной отдыхаешь душевно и физически, отключаешься так, что выспаться на ходу можно. А ты же душу вытряхнешь своими рывками, остановками, сомнениями и колебаниями - то туда, то нет, не туда...

Значит, тебя мой путь не устраивает, захотел идти побыстрее. Ну, хорошо. Правда, тебе, поросенку, завтра предстоит отдых в лагере, а у меня снова длинный маршрут.

Вызов принят. Я понемногу выхожу вперед. Женька сопит прямо в затылок, готовится к рывку. Разгадываю маневр и первым начинаю спурт. Ходьбой эту гонку можно назвать с большой натяжкой. В кусты врезаешься с ходу, расшвыриваешь руками ветки, резкими рывками выдергивая ноги из колючих переплетений и беспокоясь только об одном - не выколоть бы глаза. Над каждой кочкой распластываешься в шпагате, как на дистанции барьерного бега. В полутьме уже не видно, куда прыгаешь, где приземлишься, то и дело падаешь, но и падая, думаешь только о следующем прыжке и заранее группируешь тело.

Женька - крепкий орешек. Спиной чую - он и не думает отставать. Вот опять готовится к рывку. Снова увеличиваю скорость - темп принят. Еще ускорение - и опять немедленный ответ. Сердце колотится в горле, пот течет по спине, дыхание давно сбито, да разве сейчас до этого. Ни растянутые сухожилия, ни стертые ноги, ни ссадины и ушибы сейчас не в счет. Еще быстрее! Но сил уже нет, скорость и так выше всех человеческих возможностей. А Женька держится на полкорпуса сзади. Но ведь со мной справедливость, нарушитель маршрутной этики должен быть наказан!

Неизвестно чем бы кончилось единоборство - я и Женька, но противостоять тандему - справедливость и я - Женька оказался не в силах. Последний рывок - и за спиной наступает долгожданная тишина. Поруганная маршрутная этика отмщена. Справедливость восстановлена.

И потому в следующем маршруте я снова пойду впереди, и снова самая сладкая морошка на пути и вся роса с кустов будут мои, и я буду спокойно выбирать дорогу, не опасаясь критики сзади. А тебе, Женька, много еще придется ходить впереди, преподавать кому-то уроки маршрутной этики и нести на плечах этот груз ответственности и трудного счастья - быть первым. Только, наверно, не в этом сезоне.

Полевая диалектика

— Да так же он в один момент себе спину собьет, - не выдерживает Женька, и, пока Серега что-то убедительно доказывает, он решительно отстегивает подпруги и передвигает седло. Арарат с наслаждением распускает живот. Несильный удар кулаком - и от неожиданности конь громко выпускает из себя весь лишний воздух. Женька, стараясь не упустить момент, быстро затягивает подпруги. Упершись ногой в брюхо, весь откинувшись назад и побагровев от напряжения, он немилосердно тянет ремень.

— Ясно? Теперь он стройней Джины Лоллобриджиды.

— Ясно. Только ты свою Лоллобриджиду сам поведешь, а я посмотрю, как она у тебя на первом же подъеме выдохнется.

Женька пренебрежительно глядит на Серегу, хочет сказать: "Дурак, чего ты понимаешь!", но в одно мгновение оценив соотношение сил на случай возможных недоразумений, ограничивается нейтральным: "Вот чудак! Так же вьюки меньше растрясаться будут" - и добавляет в адрес Лоллобриджиды несколько выразительных комплиментов на единственно понятном для нее языке. Конечно, не итальянском.

Идем по берегу океана мимо устьев рек Первой и Второй к устью реки Третьей. Все крупные реки у нас в районе носят такие романтические названия, ласкающие слух, как ветер дальних странствий: Четвертая, Пятая, Шестая. Первооткрывателями на Камчатке наверняка были бухгалтеры. Половина камчатских гор - Острые или Крутые, большинство мысов на побережье - Безымянные, а господствующая в нашем районе высота получила название Коврижка. Все-таки обидно - ведь есть где-то на свете Лимпопо, Сьерра-Невада, мыс Доброй Надежды и бухта Радости. А у нас - Коврижка! Единогласно переименовываем ее в Сьерра-Коврижку и удовлетворенные продолжаем путь.

Через несколько часов входим в долину реки и здесь надолго расстаемся с океаном. Река течет среди крутых, высоких обрывов в узком каньоне. На дне ущелья - русло с многочисленными каменистыми и песчаными косами и островками. Кое-где островки заросли редкими кустиками и чахлой травкой. Нам идти легко, а кони страдают - сбивают ноги, обламывают копыта.

Женька оглядывается на коня. Так тянет повод, все руки отмотал!

Арарат шагает осторожно, тщательно выбирая, куда поставить ногу. Но везде под ногами острые камни. После каждого шага конь болезненно вздрагивает и даже чуть-чуть приседает. Его огромные глаза влажны, ноздри возбужденно трепещут. Он покорно и печально смотрит на безжалостного погонщика. Женьке становится как-то не по себе.

— Ну, Арарат, давай, давай потихоньку, пошли... - Он хочет сказать коню что-нибудь ласковое, успокоительное, вроде: "Ну давай, еще совсем немножко осталось", но он знает, что идти еще далеко и что дорога впереди плохая. Он хлопает себя по карманам - не завалялся ли там огрызок сахару или кусочек лепешки? Но в карманах ничего нет. Женька в отчаянии, ему хочется хоть чем-нибудь помочь коню, подбодрить его, но что он может сделать? И он с неожиданной злобой дергает за повод: - Да нн-но же, гад! - Еще не хватало, чтобы он извиняться здесь перед ним начал! И так уже отстали...

Арарат судорожными прыжками скачет вверх на подъемах, на каждом удобном месте норовит лечь, и тогда Женька орет на него, стараясь не смотреть в его огромные печальные глаза. Подпруги у седла ослабли, вьюки раскачиваются из стороны в сторону, и вот уже правая сума начинает зловеще клониться набок, стягивая за собой седло. Женька подставляет плечо и кое-как уравновешивает вьюк, но после очередного подъема он снова упрямо сползает вправо. Женька бросает повод, подбегает к седлу и пытается его подправить. Но Арарат никак не хочет останавливаться. Испуганно кося глазом, он храпит и пытается даже бежать рысью. Женька на бегу поддерживает тяжелый вьюк и в отчаянии кричит:

— Тпру, стой, стой, Арарат, - но конь уже не слышит никаких объяснений. Женька ухитряется поймать повод, не отпуская сумы. Он с силой тянет за повод, загибая голову коня вправо, а тот, вместо того чтобы остановиться, бежит еще быстрее, заворачивая все правее и правее... И хоть бы помог кто-нибудь! Все ушли, а о нем даже и не вспомнили! Что же он будет делать один в этом дурацком положении? А Арарат уже тащит его в какие-то кусты. Наконец Женька не выдержал и отпустил вьюк. Он моментально опрокинулся и оказался у коня под брюхом. Женька расстегнул подпруги. Вьюк вместе с седлом грохнулся на землю.

Он привязал повод к дереву, а сам в изнеможении растянулся на траве. Пусть конь немного отдохнет, потом будем думать, что делать дальше.

...Где-то вдалеке послышался приглушенный крик. Звали Женьку. "Ага, ищете, - злорадно подумал он. - Когда надо, не хотели помочь, теперь поищите, поищите!" Крик все приближался, а он спокойно лежал в кустах и молчал.

— Женька-а-а! - надрывался Серега, подойдя уже вплотную к кусту, за которым лежал Женька.- Ээ-эй! Эге-ге-эй!

— Ну чего орешь, что я, глухой, что ли, - наконец негромко и спокойно сказал Женька. - Лучше иди коня подержи, перевьючить надо.

Выше по течению сопки становятся пологими, сглаженными. Долина реки узкая, с оплывшими вязкими склонами, из которых торчат грязные бесформенные глыбы. Такими же глыбами, иногда величиной с дом, завалено русло. Вода мутная, густая от глины как каша, мечется между камнями, кипит.

Ничего не видно. Кони то и дело спотыкаются, оступаются на камнях, падают. Нет никакой уверенности, что на следующем шаге они не поломают себе ноги. Пробуем забраться наверх, туда, где глина немного заросла травой и не проваливается под ногами.

Тарапул преодолевает препятствие как старый сапер - без единой ошибки.

Арарат - тяжелый и горячий конь, к тому же с самыми тяжелыми вьюками - на нем мука и сахар. Как только у него срываются ноги, Арарат делает панический прыжок вверх, но задние копыта уходят глубоко в глину. Дико вращая глазами и храпя, он мечется из стороны в сторону, а ноги вязнут все глубже и глубже. Еще один истерически мощный толчок - и тяжелый конь встает свечкой. Я изо всех сил тяну за повод, но он медленно, очень медленно клонится назад. Повод лопается, как натянутая струна. Арарат делает сальто и грохается наземь, пытается встать, но не удерживается. Второе сальто, третье - и Арарат летит в воду прямо на камни. Я закрываю глаза.

Но конь жив. Его заклинило вьюками между двумя огромными глыбами, и он молотит воздух всеми четырьмя копытами, бешено дергается, пытаясь перевернуться. Помогаем ему, тащим за узду, за седло - бесполезно.

Коля бросается коню под брюхо и, рискуя попасть под удар могучих копыт, отстегивает подпруги. Освобожденный от вьюков, Арарат с нашей помощью встает на ноги. Он тяжело дышит, со свистом всасывая воздух, раздувает горячие, мокрые бока. Грязная челка свисает на расширенные, обезумевшие от страха глаза. И что бы вы думали говорит Коля, выбравшись за пределы досягаемости лошадиных копыт? А говорит он:

— Песчаники-то! Ты, конечно, обратил внимание? Такие свеженькие, прямо живые! Надо обязательно в них раковины поискать.

Рыжий проделал примерно такой же акробатический комплекс. Он сам встал на ноги и теперь, дрожа от возбуждения, пытается сохранить равновесие в бешеном потоке. Заводим коней наверх и идем искать вещи.

Сахар нашли в реке, осколки бутылок с дегтем - на каменистом склоне, а тюк с брезентом преспокойно застрял в кустах. Сначала я принял это за случайность и не придал значения, когда это повторилось второй раз - я удивился, в третий - возмутился, а после седьмого подъема я уже построил монументальную философскую теорию, которая объясняла все и помогала в поисках. Если у нас падала соль, я сразу лез в воду и находил ее там, потерянный компас и барометр я безошибочно отыскивал на камнях под обрывом. Если самые тяжелые вьюки падали ниже всех по склону, я знал - земное притяжение здесь ни при чем, это происходит потому, что их тяжелее всего тащить наверх.

Я знал, что палатки и спальные мешки красят в зеленый цвет специально для того, чтобы их было труднее отыскивать в траве и кустах, а Арарат и Рыжий только мечтают, как бы свалиться в пропасть.

Я знал, что стоит нам выйти к океану, как на нем разыграется шторм, и нельзя будет поставить палатку, что дождь пойдет именно тогда, когда надо разжигать костер, что в самом тяжелом маршруте обязательно будет палить солнце, а сапоги порвутся на следующий день после того, как мы потеряем резиновый клей. Все это было очень неприятно, но я вспоминал, как на занятиях по философии нам говорили, что осознанная необходимость и есть свобода, и меня это сразу утешало. Как это было хорошо - еще раз убедиться в могуществе диалектики!

Но на этом сегодняшние приключения не заканчивается. В полдень на широкой тундре замечаем медведя. Останавливаемся с караваном поодаль. А Коля берет фотоаппарат и идет вперед.

Еще издалека он разглядел, что зверь крупный. Осторожно подкрадывается к нему Коля. Медведь все ближе и ближе. Теперь уже ясно видно, какой он огромный. Над передними лапами лопатки крутым горбом поднимаются кверху. Спокойно, помахивая головой, как корова на лугу, он щиплет ягоду, не торопясь переходит с места на место.

Коля перебегает к очередному кусту, пригибается, но... Медведь исчез. Коля осматривает все вокруг. Мишка в полукилометре. Неужели заметил и убежал! Но так быстро! Расстроенный, Коля встает во весь рост, не скрываясь, проходит несколько шагов в его сторону и вдруг... медведь как из-под земли появляется прямо перед ним, метрах в двадцати. Он по-прежнему ничего не замечает. Просто он переходил небольшой овражек и сейчас вылез из него, а медведь в полукилометра - совсем другой!

Коля быстро становится на колено за кустиком. Медведь пасется, повернувшись к нему боком. Слышно, как хрустит у него под ногами сухой голубичник, как он жует ягоды вместе с листьями и стебельками...

Щелчок аппарата - и завтракающий хозяин тайги запечатлен.

И снова дорога, овраги, сопки, перевалы...

В конце концов наступает момент, когда Коля обращается к нам, уставшим до полного безразличия: "Кажется, хорошее место, как вы думаете?" - А мы равнодушно пожимаем плечами, ожидая его окончательного решения.

"Хорошо, становимся!" - И мы оживаем снова. Быстро сбрасываем вьючные сумы, отпускаем подпруги. Разгоряченные кони с облегчением поводят запавшими, мокрыми от пота боками. Однако и отпущенные на свободу, они не торопятся щипать траву или пить, постепенно приходя в себя от невероятной усталости.

Быстро поставлены палатки, разобраны вьюки, а Иван Лексаныч тем временем зажигает спичку и вешает над ней кастрюлю с водой. Пока спичка прогорает, он успел найти и бросить в огонь всего-навсего одну сухую ветку. Не успела сгореть ветка, как у костра уже небольшая охапка дров и, пока догорает эта охапка, уже готов таган, на нем висит чайник и еще одна кастрюля, приготовлены дрова на весь вечер, найдена крупа, составлено меню с учетом всех наших пожеланий. Дрова в этом мрачном месте - только сырая и полугнилая ольха - идеальный материал для несгораемых шкафов, но у Ивана Лексаныча и она горит весело и жарко.

Мы собираемся у огня. Кто сидит, подложив спальный мешок или телогрейку, кто притащил удобную корягу, а самые усталые ложатся прямо на землю. Мы не разговариваем, не двигаемся, даже не ждем ужина. Мы просто молчим и смотрим на огонь. Иван Лексаныч черпает ложкой из кастрюли.

— Вроде соли маловато... попробуйте кто-нибудь...

Молчание.

— На, попробуй, - обращается он к кому-нибудь персонально.

— Да ну... чего ее пробовать... хватит... - А в неподвижных глазах все так же отражается пламя костра.

...Каша готова. Мы с сожалением поднимаемся и идем умываться. Холодная вода возвращает бодрость, и уже с большим интересом к окружающему миру возвращаемся мы к костру. Появляется зверский аппетит. После третьй-четвертой миски каши постепенно завязывается разговор, сначала деловой, спокойный:

— Кони где?

— Там, за кустами, слышно...

— Как бы не ушли ночью...

— Куда они денутся... после такого перехода...

Потом темы разговора становятся разнообразнее.

Врут кто во что горазд. А врать у нас все горазды.. Вспоминаем переход, обмениваемся мнениями, скоро ли отнерестится горбуша, поддразниваем друг друга, обсуждаем завтрашний переход. Не забудется и кино, и анекдоты, обязателен рассказ из серии "А у нас в Якутии..." или "Один наш парень...". Есть здесь были, похожие на небылицы, и небылицы, уж никак на быль не похожие, и все выдается за чистейшую правду: "Не веришь? Да я сам видел", а для неверующих здесь же на месте выдумываются новые, наиубедительнейшие подробности, о которых еще вчера сам автор не имел никакого представления.

Но... всему есть конец. Врать бесконечно тоже, к сожалению, нельзя. Все расходятся по палаткам и устраиваются спать. Под спальные мешки мы обычно подкладывали потники и набитые ватой и волосом кожаные подушки от вьючных седел. Женька со Стасиком разбирали Араратово седло и делили его между собой.

— Стасик, что берешь, потники или подушки?

— Да мне все равно... выбирай ты... - обычно отвечал Стасик. Если бы, например, подушки были лучше, он не задумываясь выбрал бы потники. Но и те и другие одинаково теплы и удобны. Что если он оставит Женьке подушки, а ему больше нравятся потники? И Стасик застенчиво предоставлял ему право выбора.

Но сегодня Женька решил победить его деликатность и наотрез отказался выбирать. Минут десять Стасик мучился, краснел, стеснялся, пока наконец не выдавил из себя:

— Подушки...

Но Женька решил подвергнуть его еще одному испытанию и через несколько минут, как будто забыв, спросил:

— Так ты что выбрал? Кажется, потники? - И Стасик, покраснев, как светофор, еле слышно признался:

— Да... потники...

Деликатность Стасика оказалась непобедимой.

Наш друг - мишка

Не много найдется в наш космический век уголков на земле, где рука человека не успела еще перекроить природу по-своему. И, наверное, самый глухой среди этих уголков - Камчатка. Природа остается здесь такой же, какой была она в незапамятные времена. В огромном количестве сохранился на полуострове исконно русский царь зверей - медведь.

Известный натуралист, путешествовавший на полуострове в середине девятнадцатого века, Карл фон Дитмар говорил, что сначала принимал медвежьи тропы за дороги между селами - так они были широки и утоптаны. Уменьшилось ли количество медведей с тех пор?

В одном из поселков мы разговаривали об этом с потомственным охотником-камчадалом Петром Витальевичем Портнягиным.

Ну, сколько, - говорит он, - убивают их за год нашем районе? Вряд ли больше двадцати. А сколько их народится за это время? Нет, не убывают медведи!

— В тридцатых годах, - рассказывает Портнягин, - пришлось мне охотиться во время нереста горбуши. Вылез я на пригорок, речка вся - как на ладони, но стрелять нельзя - далеко, и ближе тоже не подкрадешься - ветер мешает. Вот и сидел я, ждал, пока ветер переменится. От нечего делать стал считать медведей. Считал час - насчитал шестьдесят шесть, потом сбился... Приходят, уходят, лапами машут - поди разберись тут! Еще полчаса ждал, так и не дождался, а они все идут и идут...

Но это все-таки тридцатые годы. А сейчас?

Ребята из нашей экспедиции однажды за день встретили больше тридцати медведей. Нам с такими ордами сталкиваться не приходилось, но дни, когда мы видели по пять-десять зверей, были не так уж редки.

И если появлялась свободная минута, мы всегда с интересом наблюдали за медведем, его нравами и повадками. Такой ли он, каким мы привыкли представить его? Ведь мишка и косолапый, и неуклюжий, и добрый, и свирепый. Какой же он в самом деле?

...Хорошо зимой в берлоге! Никаких забот о еде. Сытый, довольный, развалился топтыгин в тепле и только ухмыляется во сне, вспоминая о рыбе, ягоде и орехах прошлого года... Но вот подходит весна. Греет солнышко, тает снег. За шиворот начинает капать, и как мишка ни ворчит, весна все-таки выкуривает его из берлоги.

Медленно обнажается земля, кое-где зеленеет травка. Мишке голодно. Запас сала, с которым он вылез из берлоги, быстро тает. Вдобавок Михал Иваныч начинает линять. Длинная шерсть сваливается в неопрятные космы, торчит клочьями. Тощий, лохматый, длиннорылый, с горящими голодными глазами, слоняется он по сопкам, по рекам, по берегу океана. Уныло опустив голову, обшаривает глазами и обнюхивает каждый предмет, переворачивает лапой камни, коряги... Где пощиплет травку, молодые побеги шеламайника, где найдет дохлую протухшую рыбину, прошлогодние шишки, но разве это пища для могучего зверя? В беспросветно голодной весенней жизни у мишки одна надежда - вот пойдет нереститься лосось!

Наконец приходит время, и перед устьями камчатских рек огромными косяками скапливается горбуша, кета, кижуч. Преодолевая течения, мели и перекаты, движутся они вверх по реке, на те нерестилища, где когда-то сами впервые познакомились с жизнью. То, судорожно извиваясь, почти посуху ползет лосось по песку на мелких перекатах, то стрелой прыгает через пороги и небольшие водопады... На нерестилище лосось приходит совсем непохожим на того серебристого, налитого жиром красавца, который начал путешествие. Он потерял по пути почти весь свой жир, надел брачный наряд. Вдобавок тело начинает постепенно отмирать - сначала хвост и плавники, потом все остальное.

Вот и икра выметана, полита молоками, заботливо засыпана песком. Это - все, конец. Давая начало новой жизни, лосось умирает - таков закон, жестокий и неумолимый, не признающий исключений даже для самых сильных. Лосось становится вялым, он едва шевелит омертвелым хвостом и плавниками, белеющими все больше и больше. Течение сносит его вниз, он натыкается на камни, бревна, все чаще переворачивается брюхом кверху, пока, наконец, уже почти мертвого, течение не выбросит его на мель или не прибьет к берегу. Тысячи и тысячи дохлых рыбин устилают все косы, мели, покрывают дно реки, плывут по поверхности. Воздух вокруг наполнен запахом смерти, вода становится горькой от трупного яда.

Для камчатского звериного населения после тяжелого поста начинается долгожданная масленица. На реки слетаются тучи воронья. Едят рыбу лисы, росомаха, даже маленький соболишка. Камчадалы говорят, что только заяц на Камчатке не питается рыбой.

И уж, конечно, не пропустит такого праздника медведь. Он ловит лосося на мелких местах, прыгая прямо воду и накрывая рыбину лапами с длинными, как вилы, когтями. Пойманного лосося берет в зубы, относит нa берег и здесь в спокойной обстановке съедает.

Там, где рыба проходит близко от берега, мишка выбрасывает ее мощными ударами лапы. Это его излюбленные места ловли. Найдя такое место, мишка усаживается поудобнее и старается стать неподвижнее, чем старый пень на том берегу. Внимание - подходит рыба! Удар, еще удар!.. Лосось с распоротым брюхом метнулся вверх по течению. Какая неудача! Попробуем еще раз... И мишка совершенно замирает на месте. По сравнению с ним лососю кажется, что даже пень шевелится, и он испуганно шарахается от него к другому берегу, прямо в страшные медвежьи когти. Удар! Есть! Мишка довольно ухмыляется и хлопает себя по бицепсу, показывая соседу - во-от такая! А сосед в ответ протягивает огромную лапу и хлопает по плечу - у меня все равно больше! У обоих - только горбуша размером со среднюю малосоленую селедку, но у рыбной ловли - свои законы, распространяющиеся даже на медведей!

Пойманную рыбину мишка выбрасывает на берег. Есть некогда, надо сначала наловить побольше! И он ловит и бросает, ловит и бросает и снова ловит, ловит, ловит! В азарте косолапый не может усидеть на месте - вприпрыжку, с рявканьем носится он за каждой ускользающей рыбиной. Когда наконец, потирая лапы в предвкушении обильного пира, идет мишка собирать свою добычу, его ждет жестокое разочарование. Почти вся рыба ускользнула назад в реку, остались только те, до неузнаваемости избитые и покалеченные рыбины, которых он вылавливал по три-четыре раза каждую.

На следующий день мишкину рыбалку можно найти сразу - трава у берега укатана, как катком, вокруг - остатки медвежьего пира.

Во время нереста вдоль обоих берегов всех нерестовых речушек тянутся узкие утоптанные, как асфальт, тропинки.

На голубицу медведь переходит в августе. Он отлично знает, что первой поспевает ягода на солнцепеке, на южных уступах террас, на солнечной стороне пригорков. Немного позже вся ягодная тундра становится синей от голубицы, и медведь окончательно перекочевывает на тундру. На опушке леса или на краю обрыва над тундрой он устраивает удобную лежку, где отсыпается ночью, если нет желания идти на речку за рыбой. Утром, как только встанет солнышко и разгонит туман, Миша выходит на тундру. На опушке он садится и вытягивает нос против ветра - нет ли где подозрительных запахов? Потом встает на задние лапы и делает несколько шагов, крутя головой направо и налево и внимательно осматривая все вокруг. Даже если ничего подозрительного нет, он не будет торопиться и не поленится повторить эту операцию несколько раз.

Вокруг все спокойно и безопасно. Мишка принимается щипать ягоду и теряет при этом всякую осторожность. Вместе с ягодами в медвежий желудок попадают стебельки голубичника, корешки с землей. От этого и от обжорства желудок часто расстраивается, и мишутка поливает тундру чем-то вроде густых фиолетовых чернил.

Благополучие, наступившее для него в это время, мишка мог бы назвать полным, но... одолевают комары. Никуда не скроешься от маленького и нахального кровопийцы!

Мишкины веки и нос становятся похожими на красновато-серую копошащуюся массу. Облепляют комары пах и живот, где летом шерсть у мишки очень редкая.

Зуд невыносимый. Но... если постоянно отмахиваться от комаров, успеешь ли за день наполнить объемистое брюхо такими мелкими ягодами? И мишка продолжает старательно пастись. Наконец, не выдерживают и его железные нервы. Мишка наклоняет голову и трется мордой о кочку. Потом, распластав задние ноги, плюхается на живот и ползет вперед, волоча брюхо по земле. Сухой голубичник приятно чешет искусанную, зудящую мишкину кожу. От наслаждения Михаил даже закрывает глаза и довольно отдувается... И опять начинается сложная и кропотливая работа по производству медвежьего сала из голубицы.

Если надоест собирать ягоду, снова откочует мишка на нерестовую речку. И везде пищи - изобилие. Искать ее не надо, добывать совсем нетрудно. Изо всех медвежьих забот остается только есть и спать. От такого режима Михал Иваныч быстро поправляется и скоро наедает слой сала толщиной в три-четыре пальца, а то и в ладонь.

Медведь удивительно верно оправдывает кличку "мишка косолапый". Передние лапы у него сильно вывернуты пятками наружу, и при первом знакомстве бывает трудно удержаться от смеха, глядя на его нелепую походку. Но назвать его неуклюжим!.. Приглядитесь, как легко ступает он по земле, как под лоснящейся шкурой мягко, волнами перекатываются могучие клубки мышц. А какими огромными прыжками мчится медведь в нужную минуту, как, играючи, словно мячик бросает свою полутонную тушу вверх по крутому склону, по каким кручам пробирается над пропастями! Нет, говорить, что медведь неповоротлив, может только человек, никогда не видевший его на воле. Сначала мы, как и все, говорили: "Ты двигаешься как медведь" - когда хотели сказать, что человек неповоротлив, но после мы насмотрелись, как двигается медведь, и эта фраза потеряла свей первоначальный смысл. Мы стали говорить: "Ты двигаешься как слон" - может быть, просто потому, что никогда не видели на воле слонов.

В спокойном состоянии мишка крайне добродушен и миролюбив. Эти черты, а также его природная рассудительность - не такой уж он дурак, чтобы связываться с человеком, - заставляют его отбросить все предрассудки об авторитете хозяина тайги, солидности и пр. Заметив человека, топтыгин сразу убегает, убегает сломя голову, вприпрыжку, смешно подбрасывая толстый зад. Больше того, Карл фон Дитмар пишет: "Мне неоднократно приходилось отмечать мгновенный слабительный эффект, который производит на медведя резкий свист или иной неожиданный звук". Этот же эффект очень часто наблюдали и мы. И ни разу мы не слышали, чтобы медведь сам на кого-нибудь напал без особых на то оснований. Так что если у иного охотника при виде медведя у самого отмечается слабительный эффект - зверь в этом не виноват! Часто нам приходилось ходить в одиночные маршруты, иногда даже без оружия, в местах с плотнейшим медвежьим населением. Никаких приключений не было. Только к концу таких маршрутов мы сильно уставали, потому что нервный тонус все время был повышенным. Хотя мы были и уверены в своей безопасности, но все-таки зверь есть зверь, кто его знает, что у него на уме? Может, у него сегодня от несварения желудка желчь разливается или просто не с той ноги встал...

Из всей своей практики могу вспомнить только один-единственный случай, когда медведи напали сами, и неизвестно почему.

Нас было трое: Толя, геолог, Саня, юный мастер телеателье в отпуске, и я. Мы только что высадились с моря в устье реки.

Черный песчаный пляж вдоль берега моря, широченная коса в устье, наполовину покрытая снежником, невысокие террасы, тундра, кедровые стланики на сопках вдали. Берег моря - сплошная стена скал, река тоже течет по скальному коридору. Неплохо. Великолепная обнаженность, есть где поработать. На террасе удобное место для палатки. Есть река, должна быть и рыба. На песке пляжа - медвежьи следы. Тоже неплохо. Особенно по душе это Толе. При виде медвежьих следов у Толи в глазах появляется какой-то особый блеск. По-моему, в такие моменты он как наяву видит себя сидящим у жаркого костра и обгладывающим увесистый, сочный медвежий мосол.

...Куча наших вещей лежит прямо посреди косы. Разыскиваем в ней палатку, спальные мешки и оттаскиваем на террасу, метров за триста от кучи, а крупу и кухонные принадлежности - на такое же расстояние в противоположную сторону, к реке. Здесь, у воды, удобно разложить костер. Порядок в куче наведем потом, пока надо успеть приготовить ночлег и ужин. От наших бесцеремонных поисков куча приобретает такой вид, как бухта веревки, в которой второпях ищут конец и тянут то с одной, то с другой стороны. Где-то там, внутри, перепутались рюкзаки, консервы, карабин, сапоги, патроны. Потерялась даже дюралюминиевая лодка длиной в пять с половиной метров. Накрываем все это брезентом. Завтра разберемся.

...Первый вечер в поле. Все необходимое сделано, можно спокойно посидеть у костра, поговорить, обсудить будущие маршруты, обменяться первыми впечатлениями. Пламя костра, живое и теплое, диктует свой ритм вечерней беседе - солидный, неторопливый.

И вдруг, совсем не в тон вечернему умиротворению раздается Санин возглас:

— Смотрите, смотрите, медведи!

Долго обшаривать взглядом горизонт не пришлось. Три медведя неспешным прогулочным шагом шли под обрывом террасы мимо наших палаток. Услышав Санин смех, они остановились, понюхали воздух и заинтересованно потопали к костру. Эх, жалко, карабин далеко, пока будешь его разыскивать, они, конечно, убегут. Какая была бы добыча! Но и то неплохо. Первый день в поле, и уже можно полюбоваться сразу тремя великолепными экспонатами местной фауны! А экспонаты, видимо, решили продемонстрировать нам себя крупным планом. Они миновали кучу и деловито приближались к костру, то и дело вставая на задние лапы и обнюхивая воздух. Один медведь был большой, двое других - поменьше. Наверно, медведица и два взрослых медвежонка-прошлогодка. Шерсть у них торчала клоками, морды были острыми, тощими. Тяжелая сейчас для них пора, голодная - нет ни ягоды, ни орехов, ни рыбы. Их впалые бока вызывали сочувствие. Но странное дело, как только наша добыча оказалась на полпути между нами и нашим оружием, нам сразу пришло в голову, что добыча - это понятие, в общем-то, относительное. А когда самый крупный экспонат приблизился к нам настолько, что стало видно выражение его физиономии, мне бросилось в глаза подозрительное его сходство с выражением Толиного лица в некоторых ситуациях. Ей-богу, можно было подумать, что медведь уже как наяву видел себя сидящим у потухшего костра и обгладывающим аппетитный, увесистый Толин мосол. Толю такая перспектива, видимо, совсем не устраивала. Один Саня был вполне доволен ситуацией - он смотрел во все глаза и наслаждался.

Начали самооборону с камней. Когда камни, высекая искры, начали шлепаться на гальку прямо перед носом медведей, они остановились. Я схватил две миски и начал колотить ими друг об дружку. Потом я долго жалел, что так попортил нужные вещи - эмаль с мисок почти совсем облетела, на дне и в боках появились вмятины. Отмыть такую миску от каши - это же целое дело. Но тогда я просто не сумел учесть всех последствий, я колотил мисками, и эмаль с них летела во все стороны, а я этого не замечал, и грохот стоял как в кузнице. Толя размахивал горящими головешками, оба мы орали и подпрыгивали. Только Саня не принимал участия в операции. Это мешало ему наслаждаться зрелищем.

Медведи понемногу теряли интерес к происходящему. Они о чем-то поразмышляли, оценили обстановку и, видимо решив, что Толины мослы не стоят такой нервотрепки, равнодушно повернули назад. Снова прошли мимо кучи, но запах крупы и консервных банок, перемешанный к тому же с ароматом бензина, автола и диметилфталата, не показался им привлекательным.

Когда медведи не спеша скрылись за обрывом, мы быстро переворошили всю кучу, отчего порядка в ней, наверно, не прибавилось, и на самом дне ее обнаружили карабин. Остаток вечера прошел в мирном, неторопливом обсуждении происшедших и будущих событий, карабин лежал на расстоянии протянутой руки.

Потом легли спать. Карабин лежал между моим и Саниным мешками, дулом к выходу. Когда я уже засыпал, Саня вдруг принялся толкать меня кулаком в бок.

— Кто-то землю роет у нашей палатки!

— Ладно, спи, Саня, тут экскаваторов нет...

Но не прошло и минуты, как Саня снова толкнул меня в тот же бок.

— Роет и фыркает!

Об экскаваторе не могло быть и речи. Экскаваторы не фыркают.

— Медведь!

— Ну, Саня, тебе теперь каждую ночь будут медведи мерещиться!

Саня замолчал, потом стал решительно выбираться из мешка. Высунувшись до пояса из палатки, он всматривался в темноту.

— Я же говорил, медведь! Вот он, посмотрите. Роет и фыркает!

Саня оказался прав. Это был действительно медведь. Он действительно рыл лапой землю неподалеку от нашей палатки и при этом действительно фыркал. Когда мы выстрелили два раза в воздух, в темноте послышались тяжелые прыжки и в той стороне, где медведь рыл и фыркал, и еще в другой стороне. Вот те на! Значит, и третий где-то поблизости? Надо пугнуть его еще разок. Я нажал курок. Щелк! Осечка? Еще раз. Щелк!

Магазин карабина был пуст. Патронов больше не было. Вытащив свое оружие из кучи, мы не удосужились проверить, заряжено ли оно. А обоймы лежали где-то там, за линией фронта.

Что же делать? Лежать в палатке и ждать, пока медведи снова начнут рыть и фыркать? Или идти к куче и искать патроны? А если медведи именно там обсуждают дальнейший план действий? Саня настаивал на решительных действиях. Толя сонно зевал. Принимать решение предстояло мне. Саня пустил в ход козыри:

— Вы прикроете меня с тыла. У меня есть звуковая ракета.

Откуда у телевизионного мастера могла появиться ракета, допытываться мы не стали. Может, сейчас, в век ракетной техники, даже телевизоры чинят при помощи ракет, а может, звуковые ракеты являются необходимым атрибутом только семнадцатилетних телевизионных мастеров. Заботило нас другое. Пускать ракету можно было только из специального металлического стакана. Тогда она с эффектным воем, оставляя за собой хвост пламени, взвилась бы в небо, распугивая всех медведей на полуострове и в его окрестностях. Но чью руку должна была оторвать она в момент старта (стаканом Саня не располагал)? Лишних рук ни у кого в нашем отряде не нашлось...

После долгих дискуссий ракету привязали к колу палатки, протянули от нее длинный шнурок, и прикрытие с тыла таким образом было обеспечено. Остальное было делом техники. Но техника при исполнении этого остального потребовалась виртуозная. Найти обойму с патронами в куче вещей оказалось потруднее, чем иголку в стоге сена. Насколько я представляю, при поисках иголок в стогах сена обычно не кусают комары, не бродят где-то поблизости три медведя, и к тому же, наверно, это делается все-таки днем.

Но когда мы, несмотря ни на что, установили невероятнейший рекорд нашего времени, найдя обойму, все это оказалось ни к чему. Медведи больше не появлялись.

...При всей своей рассудительности мишка еще и любопытен. И если у взрослых, опытных медведей трезвое "как бы чего не вышло" чаще преобладает над любопытством, то у медвежат - наоборот.

...Мы шли по тундре, поросшей редкими кустиками кедрового стланика. Внезапно прямо перед нами поднялась во весь рост большая бурая медведица. Справа и слева тотчас возникли две ее уменьшенные копии. Встав на дыбы и свесив лапы, они наклоняли головы то в одну, то в другую сторону, подражая маме, морщили носики и нюхали воздух, а их черные глазки так и бегали, озорно и лукаво.

Мы замахали руками, закричали, засвистели. Медведица не уходила. Она заслоняла собой детей, давая им возможность бесследно раствориться в кедрачах. Откуда ей было знать, что у нас нет никакого оружия? Но они и не думали убегать. Им было интересно.

Тогда, рявкнув, бурая мама бросилась прямо на нас. Существование и единственность решения нашей задачи не подлежали ни малейшему сомнению: ноги в руки - и ходу! Медведица пробежала разделявшие нас двадцать метров и снова встала на дыбы. Но и мы за это время преодолели кое-какое пространство - метров десять. Мы тоже остановились и опять стали свистеть и громко произносить какие-то, возможно, не очень литературные слова. Медвежатам теперь были открыты все пути к безопасному отступлению, но они еще не удовлетворили свою природную любознательность. Они подбежали к маме и стали по бокам, демонстрируя портретное сходство и оттеняя своими игрушечными размерами родительскую мощь. Что оставалось делать бедной родительнице? Она зарычала и пробежала разделявшие нас десять метров в один момент, за который мы успели одолеть пять метров.

Ситуация повторилась, но медведица на этот раз приняла иное решение. Она рявкнула уже на потомков и отвесила первому подвернувшемуся под горячую руку такой полновесный, звучный шлепок, что его как ветром сдуло. Взвизгнув, исчез в кустах и второй. Только после этого мама опустилась на все четыре лапы и побежала, то и дело оглядываясь.

Встречаются среди медведей и более великовозрастные разини. На одного такого любознательного мы наткнулись во время вьючного перехода. Увидев караван, он не спеша отбежал метров на тридцать-сорок, повернулся к нам лицом и встал на задние лапы, свесив передние и слегка наклонив голову набок. Мы взяли фотоаппараты и начали потихоньку подходить к нему. Мишка отбежал еще немного и снова встал на задние лапы, явно предпочитая быть сфотографированным анфас. Долго не могли мы прийти в себя от удивления - вот он, стоит, видит нас и не убегает. Потом осмелились и робко попросили: "Пожалуйста, улыбнитесь..." Но мишка почему-то вдруг обиделся: "А ну вас, все равно фотокарточки не пришлете"- и важно удалился.

Осенью сине-зеленые ягодные тундры постепенно превращаются в багряно-золотистые, голубица опадает... К этому времени на Камчатке поспевает рябина, кедровые орехи. Медведи уходят в сопки. Наше тесное общение с ними кончается. Лишь изредка в зарослях увидишь теперь плюшевые "штаны" убегающего мишки, а то вообще только по треску кустов приходится догадываться о встрече.

Встречая в это время в лесу раскопанные мышиные норы, мы недоумевали - кто это мог их раскопать, но, вернувшись в поселок, услышали от Портнягина такой рассказ:

— Вот для вас медвежатина бывает хорошая, бывает плохая, а для меня - абы медведь! - И действительно, медвежатина для камчадала- традиционное национальное блюдо, что-то вроде макарон для итальянцев. - Но вот однажды я ел медведя, ну прямо как гусь! И чем бы, вы думали, он питался? - Портнягин замолчал, хитро поглядывая на нас. Я уже хотел было сказать: "Гусями!", но он в это время медленно, торжествующе произнес: - Одними мышонками! Они у него в желудке как галушечки лежали. И, видно, корм их поедал.

Мыши запасают на зиму много корневищ саранки, грибы, семена. Съесть такой запас вместе с хозяином - и вкусно и питательно даже для медведя.

Грустно расставаться с горами, с тайгой и ее гостеприимным хозяином. С благодарностью вспоминаем мы все медвежьи услуги. Мишкино мясо в критические моменты спасало нас от голода. Мишкины тропки помогали пробираться в непроходимых камчатских джунглях, а магистральные медвежьи дороги вообще почти ничем не уступали шоссе, не хватало только километровых столбов и бензозаправочных станций. Но километры мы отсчитывали собственными ногами, а наш транспорт самому высококачественному бензину предпочитал овес. Поэтому для нас медвежьи дороги были ничуть не хуже бетонированных автострад. Постоянно информировал нас мишка о том, что уже пошел нереститься лосось и в какой реке его больше, о том, что поспела ягода...

За время нашей долгой работы мы полюбили этого добродушного и флегматичного увальня, любознательного и рассудительного, миролюбивого и грозного, осторожного и благородного. Научились относиться к нему без страха, но с большим уважением.

Бунт на корабле

Не знаю почему, но Серега давно ходит обиженный, надутый. Как будто его обманули, недодали что-то. Может, ему нашего восхищения не хватает? Но ведь все поголовно высказали как минимум по разу свои восторги его внешними данными. На что уж шофер первого класса без прав, по совместительству конюх - далеко не эстет, и тот почесал в затылке: "Ну, силен!" Или ему нужны постоянно несмолкающие аплодисменты, цветы и воздушные поцелуи? Тогда ты, парень, не туда попал.

Кони у нас не как в кино? И седла без стремян, с крючьями, не погарцуешь. Костер, хоть и натуральный, без подделки, но - при нем посуда, которую надо мыть. Или ты обижен, что Коля и Иван Лексаныч все же сильнее?

Попробуй разберись в чувствительной, ранимой душе белокурой бестии! Ясно было одно - отношения в отряде развивались не по привычному ежегодному сценарию всеобщей гармонии.

Ни от какой работы Серега не отказывался, но к вечеру всегда получалось так, что одного он сделать не успел, для другого был нужен напильник, а его куда-то засунули... Уважительные причины находились всегда - седла он не вынес сушить потому, что вроде дождик собирался; дров на вечер не наготовил - кони убежали и он ловил их целый день...

В характере нашего начальника отряда были некоторые особенности, не мешавшие ему, однако, до этого сезона руководить людьми.

Коля не любил приказывать, требовать, во всем полагался на человеческую добросовестность. Уходя в маршрут и оставляя на лагере дежурного, он никогда не перечислял всего, что надо сделать, - смотрите, мол, сами, и так все ясно. И Серега потом на вполне законном основации оправдывался: "А мне никто и не велел этого делать!" Встав утром немного раньше, он спрашивал: "Я пойду куликов постреляю?" - и Коля в ответ неопределенно пожимал плечами, что должно было означать: "Ладно, иди, только возвращайся, чтобы в маршрут успеть". Серега понимал его разрешение по-своему и возвращался именно тогда, когда все были в маршруте, а дежурный на лагере оставался и без него. И Коля, придя вечером из маршрута, не ругал его - он вообще не умел этого делать.

На корабле явно поднимался бунт, правда, на коленях, но что еще можно ожидать от супермена-вундеркинда, одной ногой все еще стоящего в школе? Итальянская забастовка...

Трещина пошла дальше. Я вовсе не ошибся в начале сезона, оценивая Серегино лидерство в мальчишечьем микроколлективе.

Ребята не считали унизительной для себя работу на лагере и в маршруте. Все им казалось нужным и интересным. Они боялись одного - как бы кто не подумал, что они стараются из страха перед начальством. Но фигура бунтаря казалась им такой лихой, а сами они в своих глазах выглядели такими жалкими и незначительными, что невольно начинали подражать Сереге. Они видели, как, возвратившись из маршрута, мы с Колей вместо отдыха шли поить лошадей, собирать под брезент разбросанные вещи, доваривать кашу. Сами утром во время Серегиного дежурства, чертыхаясь, наматывали на ноги сырые портянки, потому что костер был разведен абы как. В глубине души они понимали всю нечестность такой позиции, но... тоже отлынивали. Ругать и стыдить их было бесполезно. Они соглашались, когда не было Сереги, работали с увлечением, но стоило ему презрительно бросить:

— Поругали? А родителей в школу вызвать не грозили? - и все начиналось по-старому.

Убедившись в бесплодности лобовой атаки, мы решили применить обходной маневр и с чисто иезуитским расчетом теперь ничего не поручали делать Сереге одному, а обязательно вдвоем со Стасиком или с Женькой.

А он вовсе и не думал менять свою позицию, и получалось так, что всю работу, как бы мала или велика она ни была, приходилось делать ребятам. Вскоре диагноз был поставлен безоговорочно: у Сереги нет и в помине такого уважаемого в мальчишеской среде качества, как сопротивление взрослым. Не обнаружилось у него даже намека и на чувство товарищества. Авторитет лидера заколебался и держался теперь только на физической силе.

"Три раза был на Маям-Рафе"

Стасик проснулся от странного шума. По туго натянутой крыше палатки, как по барабану, бегала трясогузка. Косые лучи утреннего солнышка четко отпечатывали на брезенте тени птички и комаров. Трясогузка охотилась.

Стасик долго наблюдал за ней, боясь пошевелиться. Птичка порхала около самой марли и, легко, играючи проделывая фигуры высшего пилотажа, склевывала комаров на марле и в воздухе точными ударами клюва.

Сидел комар на марле, короткий стремительный полет, удар - и комара нет, а марля даже не шелохнулась.

Стасику стало жалко наслаждаться таким зрелищем одному. Он осторожно растолкал Женьку.

— Эй... эге... Женьк... смотри, - шептал он восторженно.

Женька спросонья вскочил, захлопал глазами, увидел птичку и обиженно посмотрел на Стасика:

— Да ну тебя... - и снова улегся спать.

Что ему какая-то умильная пташка! Его не прельщали и птички посолиднее. Как-то, залюбовавшись орлом, величественно парящим над хребтами, я пригласил его разделить мой восторг. И что же он сказал?

— Да ну... мне его расцветка не нравится.

Вот если бы - медведь! И то первым его порывом было бы зарядить карабин, а не посмотреть на медведя.

Вот Женька видит красивую сопку. Хороша! И он восхищенным взглядом уже прикидывает, сможет ли он забраться на нее, ищет подступы к ней.

Женька вообще человек практичный и азартный. В рыбной ловле - виртуоз. Не нравилось ему ловить сетью или "нахальным способом" - дергать лесой с насаженными тройниками, ничего не видя, дожидаясь, пока тройник случайно не зацепит рыбину за спину или за хвост. Ловить петлей - вот это способ!

Женька делал из проволоки петлю, забирался на дерево, наклонившееся над рекой, опускал снасть в воду и осторожно подводил ее к рыбине, хорошо видной в хрустальной воде. Рыба не обращала никакого внимания на петлю - мало ли плывет всяких причудливых веточек! - и даже, случалось, отталкивала проволоку носом в сторону. Вот широкое проволочное кольцо остановилось у рыбьих жабр, а рыба даже и не подозревает, что она в ловушке. Рывок - и серебристое тело затрепетало в воздухе!

И это ему-то предлагают полюбоваться на какую-то пташку...

А Сереге были не по душе ни птички, ни медведи.

— Медведь? Ну и что особенного? Обыкновенный медведь...

Сопка красивая?.. Вот эта что ли? А какой она должна быть? Ну сопка и сопка, ну и что...

Водопад? Ну и что?

Ну и ничего. Можно, конечно, описать красоту в терминах геометрии, добросовестно перевести в формулы контуры гор и высоту вершин, можно с протокольной точностью составить кинематическую схему заката: в лазоревой дымке появились нежно-розовые блики, потом они слились в одно пурпурное покрывало... или что-то в этом духе. Можно найти латинские названия диковинных зверей и птиц, объяснить с точки зрения экологии все детали их поведения, но разве в этом дело? Вопрос не исчезнет: ну сменилась лазоревая дымка пурпурным покрывалом, ну и что?

Древние греки говорили: глаз излучает свет. Насчет света они явно хватили лишку, а вот красоту действительно излучает глаз. Нет ее у тебя внутри, ты ее и снаружи не увидишь.

...Есть на Сахалине мыс Маям-Раф. Может, для равнодушного взгляда он и не представляет собой ничего особенного. Работал здесь когда-то известный геолог Иван Петрович Хоменко. Много событий было в его жизни и многое он повидал, но на надгробной плите завещал написать только: "Три раза был на Маям-Рафе".

Чудаки украшают землю

Ох уж эти мне рассказы у костра! Трудно, наверно, глядя на огонь, оставаться скрытным, себе на уме. Рассказывают все - Иван Лексаныч, Коля, даже Женька, хотя этому-то о чем рассказывать? Разве что переврать по-своему то, что услышал от других... Но какая разница между враньем и творчеством? Ведь врать - это выдумывать то, чего не было. Под такое же определение подходит и творчество.

Чтобы стать писателем, геологу не нужно никаких талантов. Достаточно окунуться в творческую атмосферу у костра, имея при себе репортерский магнитофон, и в нужный момент нажать нужную кнопку, а потом в городе отдать машинистке перепечатать текст прямо с пленки. Повторы, слабые места уберет редактор, ошибки поправит корректор, а то, что исправить не удастся, сойдет за речевую характеристику героев. Остается только проставить имя автора. Свое, конечно.

Правда, эпизоды надо как-то скомпоновать. Однако и здесь можно обойтись без талантов - разработать алгоритм, можно даже из стандартных приемов, и механически им пользоваться.

Есть один такой прием - рассказ в рассказе. Особенно часто употребляли его, даже лучше сказать, злоупотребляли им авторы "Тысячи и одной ночи". Рассказывает Шахразада про купца. Путешествовал он, путешествовал и где-то между Тимбукту и Одессой встретил дервиша. И поведал ему дервиш свою историю. Как странствовал он, странствовал и вдруг на полпути между Северным и Южным полюсом повстречал джинна. Тот, естественно, тоже начинает рассказывать, и все запутывается окончательно. "...Пошел он дальше, плача горькими слезами..." А кто, собственно, пошел - джинн, дервиш или купец?

Нет уж, имел я в виду такие приемы, уж лучше я открытым текстом провозглашу авторскую декларацию: поверьте, сумел бы я пришить к сюжету любой кусок, хотя бы белыми нитками, но зачем?

Если какой-то эпизод выбивается из сюжетной линии, знайте - это из рассказов у костра. А его внутреннюю, глубинную связь с духом и смыслом произведения попробуйте установить сами. Сейчас в моде, когда читателя заставляют поломать голову. Авось и придумает что-нибудь такое, на что оказался неспособным автор.

Итак, рассказ первый.

Он невысок, худощав. Держится слишком прямо, ходит как заведенная кукла, а если вдруг побежит, что случается, впрочем, крайне редко, почему-то сразу вспоминается странная грация новорожденного теленка, не научившегося еще управлять каждой ногой по отдельности, чего уж говорить о координации.

Волосы какого-то нейтрального цвета, прическа "ежик", большой рот, впалые щеки, а в общем весь он обыкновенный, без особых примет. Вот только взгляд. Жесткий, неудобный для собеседника. Негасимый огонь в глазах убедит в его железной несгибаемости и заронит в душу смутное беспокойство. Наверно, причина - сложный дефект зрения, астигматизм, но вряд ли дело только в этом.

Единственный сын сельской учительницы из украинской глубинки, он вырос книжным мальчиком.

О нем ходят легенды. Еще в студенческие годы, когда университет осчастливила своим посещением красивейшая женщина мира шахиня Сорейя, кажется, с мужем, а может и нет, всех деталей этого визита сейчас уже никто не помнит, единственным человеком в библиотеке, оставшимся на своем месте, был он.

В бытность молодым специалистом он выступил на представительном совещании после заключительного слова академика Петрова и раскатал его по бревнышку.

— Хватит вам ныть. Жаловаться на снабжение каждый дурак сумеет. Откройте учебник полевой геологии, там все сказано. Чтобы сделать любую одежду непромокаемой, понимаете, любую, там написано без всяких оговорок, значит, хоть из марли, надо пропитать ее водоотталкивающим составом. Остается только выбрать рецепт. Хотя бы такой - глицерин, столярный клей, сода, хозяйственное мыло... Не лезь ты со своими плоскими шутками, сахару не надо. Пропорции указаны, технология тоже... Что? А, опять типичный образчик того, что ты считаешь юмором? Не беспокойся, не приклеятся. Рецепт проверенный, еще современники Мушкетова и Обручева им пользовались, тогда не было ни полиэтилена, ни плащей "болонья", ни даже наших так называемых "штормовых костюмов". Хватит мокнуть! Я хочу лет до пятидесяти, по крайней мере, поездить в поле, а не как вы, жизнерадостные ревматики, только о солнышке и песочке мечтаете. Хихикаете, не верите? Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Завтра же приду в пропитанном костюме, можете проверить.

И он с достоинством закончил монолог, не ожидая ответа. Монологи вообще не нуждаются в ответе, так как произносятся сверху вниз. А разве можно услышать снизу что-нибудь, кроме глупостей о приклеенных штанах?

На следующий день он действительно пришел на работу в костюме, пропитанном составом безупречного литературного происхождения. Как он ухитрился сделать из зеленой геологической униформы что-то вроде камуфлированного маскхалата, было уму непостижимо. Во всяком случае, современники Мушкетова и Обручева на такой результат явно не рассчитывали. Но он был доволен. Вода из графина, вылитая в полу костюма, на глазах многочисленных свидетелей держалась, не просачиваясь до тех пор, пока, сочтя эффект достигнутым, он не выливал ее на пол. Последние капельки сбегали по материи веселее ртутных шариков.

Неприятности начались в поле. Чего только ни приклеивалось к брюкам и куртке! Листочки, веточки, гнилушки от пня, на котором сидел, береста от ствола, нечаянно задетого плечом, комары, жучки, паучки, кусочки породы, вата, косточки от рыбы и даже чайная ложечка. Как он не перестрелял безжалостных юмористов, известно одному господу. Но он был настолько принципиальным, что на прямой вопрос, промокает ли куртка, ответил:

— В общем, конечно... есть немного.

С этой его фанатичной честностью нам приходилось сталкиваться еще не раз. В нескольких маршрутах мы в пух и прах разошлись в выводах о геологическом строении района. Как он был уверен в своей правоте! Издевался над нами, поучал, высмеивал, тыкал носом, короче, отрезал себе все пути к отступлению. Расставались угрюмо, почти враждебно.

— Но ты все-таки посмотри обнажение у непропуска. Там же все ясно...

— А мне и без него все ясно.

— И все-таки...

— Ладно, ладно, только в порядке личного одолжения.

Мы попали на то обнажение через несколько дней после него. На самом видном месте стояла тренога из длинных жердей. Вверх дном подвешена пустая консервная банка, в ней записка: "Был, смотрел, стучал. Действительно, дал маху".

Его неприспособленность к полевой жизни, да и к жизни вообще, была ни с чем не сравнима. В самый комариный сезон он мог поставить палатку в тихом уголке, укрытом от ветра, а когда начинались осенние шторма - на песке пляжа у самой прибойки.

Как выразительно хвалился он своими рыбацкими удачами!

— Поймать во-от такую рыбину для меня ничего не стоит. Двести ударов молотком - и она моя!

И это во время нереста, когда реки черны от рыбы, и она чуть ли не сама на сковороду выпрыгивает.

Руки у него были постоянно избиты - вместо образца он чаще попадал по пальцам. Под глазами обгоняли друг друга детские ячмени. И горел он, и тонул, и падал, и снова лез, лез и лез.

Однажды наткнулся на медведя в петле. Кто поставил петлю, когда, чем зацепился мишка - головой, лапой, хвостом, крепко ли сидит, - его, страстного фотографа, мало заботило. Почти перед самым носом у зверя разложил он на траве всю свою фототехнику. Отснял одну катушку, достал из рюкзака черный зарядный мешок и спокойно принялся манипулировать с пленкой. Такой наглости медведь уже не смог вынести. Собрав все силы, он сделал самый отчаянный рывок. Проржавевший трос лопнул, и огромная туша устремилась на любителя экзотических кадров, круша по пути деревья и телеобъективы.

— Тогда я сделал элегантный тореадорский шаг в сторону. - Подумать только, это говорил человек, который лужу не умел перепрыгнуть! - Я почуял даже, как у него изо рта пахнет. Но он слишком яростно бросался на меня, не смог погасить инерцию и развернуться. - Да не собирался мишка разворачиваться! Он так обезумел от боли и негодования, что ничего не видел перед собой. Через пару секунд обрывок троса, запас нерастраченной злобы и несбывшиеся надежды на очередные остросюжетные 36 кадров были далеко-далеко.

И ведь не врал же, как бы это ни было невероятно, разве что в эмоциональных оттенках, обработке, антураже.

Скромным его нельзя было назвать ни с какими оговорками. Его тщеславие было таким неприкрытым, непосредственным, искренним, даже хочется сказать - милым. В любом разговоре, особенно в автобусе, магазине, где всегда много народу, да если еще поблизости обнаруживались хорошенькие девочки, он мог ни к селу ни к городу начать вспоминать:

— Это было после того как я убил своего восьмого медведя. Хотя нет, пожалуй, за два дня перед четырнадцатым медведем.

Критерии сравнения у него были самыми неожиданными.

— Вкусный, как тот баран, которого я ел на хребте Петра Великого.

Вечно самоуглубленный, занятый размышлениями над глобальными вопросами, он, как и полагается всякому нормальному одержимому, был страшно рассеянным.

— Перебазировались мы за перевал, развьючились, устраиваемся на Новом месте, и вдруг я вспомнил - часы оставил! Так отчетливо в памяти стоит - снял с руки, положил на бугорок, еще подумал - не наступили бы... Пошел руки мыть. Ну, пропал сегодняшний маршрут! Как же я без часов? Надо идти на старый лагерь. Делать нечего, пошел. Вот бугорок, все точно так, до последней травинки, как в памяти. А часов... нет. Взять их некому, людей здесь сто лет не было. Должны быть часы! И тут в голову пришла гениальная идея! Я лег, прижался ухом к земле. Тикают. Ага, здесь, думаю... Шарю. Это же надо! Нет часов. Отошел на два шага, лег. Тикают вроде сильнее. Значит, в верном направлении ищу. Отошел еще шагов на десять, слушаю. Тикают. И тогда зашевелилось страшное подозрение. Посмотрел, а часы - на руке!

Прошлый сезон работали мы с ним в одном отряде. Потом наши пути разошлись. Поделили все по-братски - сахар, чай, патроны, масло... Идем однажды в маршрут. Следы от лагеря. Видно, его. Таган перегоревший, покосившийся, палатка - на самых камнях. В ручье - странный зеленый шар. Заинтересовались, изловили. Оказывается - большой кусок масла, влипшие осколки стекла, сверху - листья, трава. Все ясно. Чтобы масло не испортилось, он сунул его в стеклянной банке в ручей, камешком придавил. Волна посильнее смыла камень, остатки городской роскоши поплыли вниз по течению. Путешествия по горным ручьям противопоказаны даже неприхотливым поллитровым бутылкам из-под водки. Очередной зигзаг масло проделало уже совершенно не стесненным формой сосуда, покатилось колобком, накручивая на себя песчинки, палочки, листья и травинки.

В кустах под крутым склоном, где падали вьюки и кувырком летел вниз конь, нашли чайник. Это было не страшно. Что ему чайник? Он и без чая обойдется, хоть без воды, коня насмерть загонит, Валерку уморит, а дело сделает. Ради своего дела он пожертвует кем угодно, не говоря уже о себе. Было уже такое - назначили мы контрольный срок, приходим, его нет. Ждем, ждем - нет. Вышли в поселок, тревогу подняли. Человек пропал! Договорились с пограничниками, они что-то там важное у себя отменили, дали нам самолет. Завтра с утра летим на поиски. Но он явился вечером.

— Ты знаешь, Коля, интереснейшие вещи! Никак оторваться не мог.

Терпеть - и никаких гвоздей!

Пеший переход - самый несовершенный и самый старый способ передвижения, ему насчитывается уже миллион лет с тех пор, как обезьяна впервые встала на ноги, освободив плечи для лямок рюкзака. Но по богатству впечатлений и глубине ощущений с ним не может сравниться никакой другой.

Классика пеших переходов - переход с Колей. Коля - почти двухметрового роста и при этом еще кажется непропорционально широким. Если Коля берет в руки кувалду, она превращается в ювелирный молоточек, зачерпнет пригоршней из ручья - сразу полведра, шагнет - полтора метра, ляжет спать - плечи и грудь высовываются из мешка, а ноги, хоть и в мешке, не помещаются в палатке. Когда мы грузили лошадей на баржу, они никак не хотели заходить туда, упираясь всеми четырьмя копытами, не обращая внимания ни на крики, ни на удары. Но стоило Коле немного поднажать сзади плечом, - и первая лошадь чуть не перелетела через противоположный берег. С остальными Коле пришлось обращаться уже деликатнее.

Помогаем друг другу надеть рюкзаки. Без посторонней помощи это было бы слишком долго: ставишь рюкзак на землю, ложишься около него на спину и продеваешь руки в лямки, переворачиваешься на живот, потом становишься на четвереньки и поднимаешься на ноги. Стоишь, согнувшись в три погибели, руки бессильно свисают до земли, рюкзак уводит то в одну, то в другую сторону, как штанга на помосте. Делаешь первый шаг и убеждаешься, что второго сделать уже не сможешь. Делаешь второй шаг, третий, проходишь первые десять метров и удивляешься, что еще идешь.

Проходишь первые десять километров. Хочется идти еще и еще. Рюкзак стал частью собственного тела, цель впереди кажется совсем близкой, и даже Колин темп не удовлетворяет.

Еще десять километров. Колины сапоги впереди шагают все так же ровно и мощно, как будто нет за спиной рыхлого песчаного пляжа, осыпей, перевалов и непропусков. Хорошо идти след в след за сапогами сорок пятого размера! Идти и ни о чем не думать. Какое мне дело, сколько еще осталось километров, перевалов и непропусков и сколько у нас времени. Коля впереди, Коля все знает и рассчитывает, а мне нужно только не отставать ни на шаг, потому что догонять - труднее. И лучше всего так - след в след, след в след...

Еще десять... Перевалы стали выше и круче, рюкзак тяжелее, лямки уже, а сапоги впереди шагают все в том же ровном и неумолимом темпе, то и дело исчезая из поля зрения. Живот прилипает к спине, шея болит так, будто весь день стоял на голове, в глазах темно, ноги дрожат... В голове, которая когда-то могла даже решать интегралы, бьет в висок единственная коротенькая мыслишка - еще шаг, еще шаг, только один, а теперь еще один...

Ну разве может по богатству и глубине ощущений сравниться с таким древним средством передвижения любой самый современный?

Но это все-таки - классика. А как пойдется с ребятами? Сегодня узнаем...

С базового лагеря мы обработали все участки, до которых можно было добраться на лошадях. Остались самые труднодоступные, и вот, оставив в лагере Ивана Лексаныча с конями, мы отправляемся в пешеходный маршрут.

...Отлив. На еще непросохшем песке - следы всех жителей побережья. Вот только что сидели чайки, здесь пробежал куличок, а еще подальше все истоптано маленькими следочками - здесь играли лисята. Валяется дохлый сивуч, и к нему из ближайшего ущелья тянется целая дорожка - следы двух маленьких медвежат и их большой мамы. А вот уже несколько километров идут свежие медвежьи следы туда и обратно. В чем дело, почему мишка вернулся? Через четверть часа наконец выясняем причину.

Так и есть. Непропуск.

Откуда-то далеко, может, от самой Америки, идет по океану небольшая, пологая, совершенно безобидная волна. Но вот она подходит к берегу, становится выше, круче, опрокидывается и с размаху бьет в каменную грудь непропуска. Брызги взлетают выше солнца и вспыхивают яркой радугой. Волна откатывается в море и там сталкивается с другой, идущей навстречу. На мрачных скалах сидят черные как ночь бакланы и подстерегают обезумевшую в этом аду мелкую рыбешку.

Здесь, на песке пляжа, мишка оставил нам целую страничку из дневника. Вот он сидел, наблюдал, как набегают волны, прикидывал, успеет ли обежать мыс за короткое время, пока волна откатывается. Внезапно нахлынула волна посильнее, окатила его с головы до ног. Косолапый отбежал подальше, отряхнулся по-собачьи - на песке остались еще непросохшие брызги и две ямки от задних ног поглубже. Пересел вон туда, долго думал, чесал в затылке, ворчал, вздыхал. К какому выводу он пришел, мы уже знаем и смеемся над ним - дурная голова ногам покоя не дает! Мы-то пройдем, а ему нечего было и соваться в такой непропуск!

Когда волна откатывается в море, у мыса обнажается узкая полоска песчаного дна. Далеко ли она тянется? И длинный ли мыс? Мы ждем самую большую волну. Она очень сильно откатывается обратно в море и может совсем погасить следующую. Ловим ее взглядом далеко в море, следим, как она приближается, растет. И еще не успели упасть в море брызги, еще не погасла радуга, как я бросаюсь в кипящую воду, уже бегу по твердому, как асфальт, мокрому песку. Рюкзак бешено прыгает на спине, я задыхаюсь от напряжения, а мыс все еще тянется и поворота не видно. Сбоку растет и угрожающе перегибается новая волна... Не успею! Скорей назад!

...Меня встречают вопросительными взглядами. - Да, понимаете, слишком короткий разбег взял, скорость не успел набрать...

На этот раз я долго примеряюсь, выбираю место старта на метр дальше... рывок... и мне снова приходится объяснять, что взял слишком длинный разбег и, пока добежал до мыса, успел устать и сбить дыхание.

Женька вызывается показать всем, как надо форсировать непропуски. Но выбрать место для старта, действительно, не так просто, как ему казалось раньше. После нескольких неудачных попыток Женька выбирает его между двумя моими... Рывок... несколько секунд бешеного аллюра в промежутке между двумя волнами, и из водоворота следующей волны появляется его смущенная физиономия...

Когда мы выкручиваем мокрые штаны и куртки, нам приходит в голову, что мишка оказался умнее нас. И вот наши следы опять ложатся на песок, но уже в другом направлении, и опять мы пытаемся разгадать - а что Миша делал дальше? Мы не ищем обхода сами - он знает эти места лучше нас. Перевал проходим по мишкиным следам.

Обладателя этих царственно длинных когтей мы настигаем через несколько километров. Коля меняется, в лице.

— Ребята, тихо! Возьмите кто-нибудь мой рюкзак.

С фотоаппаратом в руках он крадется вдоль обрыва. Мы за ним следом.

— Ну что вы, медведя не видели? Погодите, посидите на месте, спугнете ведь! Тише... - горячо убеждает нас Коля.

— Угу, - дружно отвечаем мы и, отталкивая друг друга, лезем вперед.

Вот и медведь. Что-то раскапывает в устье небольшого ручейка. Нас не замечает. Какие кадры!

А Коля, что-то бормоча себе под нос, возится с фотоаппаратом. Темновато под обрывом, придется ставить ручную выдержку... Так, есть выдержка, ставим диафрагму, резкость...

Как раз в это время мишка наконец-то заметил, что он не просто занят своим делом, а, оказывается, разыгрывает перед многочисленными зрителями сценки из медвежьей жизни. Не дожидаясь аплодисментов, артист решил удалиться. Зрители толпой, с восторженными воплями ринулись за ним. Боясь, как бы в кадре вместо медвежьих лап не запечатлелись заурядные резиновые сапоги, Коля помчался за медведем, обгоняя всех, на ходу перезаряжая кадры и щелкая затвором.

После приезда с поля он прежде всего взялся за проявление пленок. На негативе отчетливо вырисовывались стремительные полосы. Картина в целом напоминала снимки мотогонок. Только на них полосы служили для того, чтобы оттенить главный объект - мотогонщика, а на Колином снимке полосы оставались главным и единственным объектом. Какая из них была в оригинале медведем, установить не удалось...

Сколько километров уже позади?

Стасик то и дело оглядызается по сторонам, отставая и вприпрыжку догоняя остальных. Прямо у его ног плескался океан, Великий океан, о котором он столько мечтал в детстве. Там, дальше, ничего, кроме воды, одна вода до самой Америки. Недалеко от берега покачиваются на волнах жилые кунгасы ставных неводов, где-то у горизонта еле-еле ползут сейнеры, а еще дальше ловят рыбу могучие океанские траулеры. Они ходят в бухту Корфа, на Командоры и в другие, нередко очень отдаленные районы...

Дальние страны... теперь уже не на карте или в книге, а здесь, рядом. В черном камчатском песке под ногами - перепутанные просмоленные корабельные канаты, японские сапоги, дохлые крабы, китайские ящики из-под консервов, медузы, длинные стебли и целые залежи листьев морской капусты, плоские бутылочки из-под американского виски и поллитровки из-под русской водки, позвонки китов, стеклянные наплава от сетей всех размеров, остовы кунгасов, разбитые шлюпки, ракушки, доски обшивки с названиями судов и портов приписки на языках всех стран мира, обрывки тросов и цепей, бочки, бревна, коряги.

Когда-то все это жило, работало, ходило по всем морям, видело много приключений, много людей и много стран, а сейчас перемешано с песком и илом, сохнет, мокнет и гниет... Ребята любили бродить по отливной полосе и собирать разные диковинные вещи. Переболели этой болезнью все - от пятидесятилетнего Ивана Лексаныча до всех троих романтиков. Домой обязательно возвращались с полными карманами и полными руками, и всегда это были очень интересные и совершенно ненужные вещи. Особенно любили ребята собирать бутылки - круглые, плоские, квадратные, с драконами на наклейках, с иероглифами или с надписями.

Однажды они нашли на отливной полосе настоящую рыбацкую зюйдвестку, сшитую из ярко-оранжевой прорезиненной ткани, с подкладкой из губчатого пластика, с ремешками и клапанами на ушах. Наверняка японская. Разве у нас умеют делать такие! Зюйдвестка сразу стала яблоком раздора, потому что трудно было установить, кто нашел ее первый. Один сказал: "Вон что-то валяется", другой заявил: "Смотри-ка, шапка!" - а третий, опередив всех, подбежал и схватил ее. Но тяжба была отложена на потом. Все дружно принялись разыскивать на зюйдвестке хоть какие-нибудь иероглифы.

Найдя надпись, ребята почему-то сразу потеряли интерес к находке. Тяжба не состоялась. На небольшом штампе можно было разобрать отчетливые буквы: "Второй сорт. Цена один рубль пятьдесят четыре копейки".

...Стасик прибавил шагу, догоняя остальных. Рюкзак больно оттягивал плечи. Стасик попробовал пошире раздвинуть лямки. Так сначала показалось легче, но потом невыносимо заныло левое плечо. Он было совсем сбросил левую лямку и лишь слегка придерживал ее предплечьем, но плечо не затихало, и вдобавок стало страшно уставать правое. Как он ни перемещал лямки, боль в плече не проходила. "Да это же рюкзак так плохо упакован, весь груз на левом боку! Ну конечно! Коля сам его упаковывал, еще говорил - учитесь, мол, как это делается. Тоже мне, научил! У самого небось все в порядке, чего ему не идти!" Стасик решил все высказать Коле, но потом передумал - ладно, потерплю, вот дойдем до того мыса и скажу. Но проходило время, оставались позади мыс за мысом, а он молчал, только затравленно перебрасывал рюкзак с плеча на плечо. За это время он успел возненавидеть Колю, шагающего все так же невозмутимо и ровно. Режущие лямки рюкзака безжалостно заставляли его городить на Колю всякую напраслину, несправедливость которой он ощущал с каждым шагом все меньше и меньше. "Небось себе выбирал хоть тяжелые, но зато удобные вещи, чтобы ровненько лежали, а нам понаклал... Вот возьму сейчас и пойду назад! Поверну назад и никому не скажу, вот ладно, вот тогда посмотрите..."

Женька как привязанный держался за Колей на расстоянии одного шага. Еще дома в лыжной секции так он и выполнял все свои разрядные нормы - сядет на пятки какому-нибудь чемпиону да так и пройдет за ним всю дистанцию. "Тяжело, устал? А разве он не устал? Быть такого не может, чтобы не устал! А ведь идет... А чем я хуже?" Магическое "а чем я хуже" заставляло его и сейчас шагать, не отставая ни на сантиметр.

— Да подождите, разошлись! - вдруг раздраженно прохрипел Серега.

Коля повернул к нему усталое, побледневшее лицо, с которого капали крупные капли пота.

— У вас все в порядке, вот вы и идете, даже не оглянетесь. А я, может, уже ногу себе сбил.

— Верно, ребята, давайте перекур сделаем, мы уже порядочно протопали.

— Из-за меня, что ли, перекур? Да я и не устал вовсе. Вот только переобуюсь, и пошли дальше! - без особой уверенности в голосе попытался было оправдаться Серега и взглянул на ребят - верят или не верят? Но Женька уже деловито устраивался прилечь поудобнее - против таких перекуров он ничего не имел, ведь не он же первый запросил пощады! Стасик вежливо отвел глаза в сторону. Он сейчас очень ясно увидел себя со стороны, и ему стало стыдно. Хорош бы он был, если бы его не опередил Серега! Ведь его неполадки с рюкзаком - липа, белыми нитками шито, обыкновенный самообман, просто он здорово устал, и все! Не надо особенно верить себе в таких случаях. Что бы у тебя ни случилось - терпеть, и никаких гвоздей!

И Стасик терпел. Терпел, когда они попали под камнепад, терпел, когда неудачно форсировали непропуск.

Терпел и только скрежетал зубами и дико вращал глазами.

Он не произнес ни звука до самого привала. Только там Стасик снял один сапог и вылил из него ведра два грязной, почти черной морской воды. Из другого сапога - столько же грязно-розовой воды, потом подошел к Сереге и попросил:

— Вытащи у меня из пятки камень. А то у меня сил не хватает.

Маршруты, маршруты...

Женька и Стасик любили ходить в маршруты. Каждый день что-нибудь новое, неожиданное, захватывающее. Даже если ничего особенного и не происходило, все равно день проходил в напряженном ожидании - вот сейчас за той скалой они увидят такое! И ожидание редко обманывало их. Они так привыкли к этому ощущению, что когда неожиданностей не предвиделось, чувствовали себя не в своей тарелке.

Женьке особенно нравились поручения, когда надо было сделать что-нибудь совершенно самостоятельно, например, сходить на старый лагерь за образцами.

— Только вот не знаю, справишься ли?

— Да-а... не знаете... Когда кашу варить, так знаете, посуду мыть - тоже знаете, а чего-нибудь настоящее делать - так сразу не знаете... Ну и ладно, ну и не надо...

Возвратившись после перехода и демонстрируя всем своим истерзанным видом, что, мол, пришлось побывать в переделках, он тем не менее старался остаться невозмутимым. Двадцать километров крюк немалый, да и дорога отнюдь не шоссе, но ничего особенного, не в первый же раз...

Ходить с ним в маршруты слишком хлопотно. У него еще с детства сохранился неисчерпаемый запас "а что там, внутри?" - А что там за скалой?- Еще скала.

— Интересно. Ну тогда а что за этой скалой? - И так далее, пока, оглянувшись и не обнаружив его рядом с собой, не начинаешь орать во всю глотку:

— Женька-а-а...

Хорошо еще, если эхо приносит в ответ едва слышное:

— Чего-о-о...

А то приходилось разыскивать его по следам.

...Идем в маршрут по снежнику. Снежник круто сбегает к подножию хребта. Можно спускаться по нему, осторожно придерживаясь руками за стенки обрыва. А можно вихрем скатиться прямо к подножию. Ветер срывает с головы накомарник, он болтается на завязках, то и дело закрывая лицо. Ничего не видно, но смотреть и не обязательно. Трасса, как на соревнованиях по бобслею, - узкая полоса снега между высокими бортами. Единственное отличие - борта не ледяные, а каменные, с выступами и острыми углами, так что для корректировки направления ими лучше не пользоваться.

Женьки уже не видно. На снежнике - только следы от его сапог со стремительными виражами. На крутых поворотах его заносит, прижимая почти к стене. А ведь может и не "почти". За каждым поворотом с трепетом оглядываю участок трассы, боясь увидеть то, что осталось от Женьки после самого удачного виража.

Но едва проехав половину пути, уже встречаю Женьку, деловито карабкающегося навстречу.

— Ты куда?

— Я сейчас. Еще разок прокачусь, и все.

...Глыбовый пляж. Развалы огромных камней на берегу океана. По ним приятно бегать наперегонки. Камни то гладкие, то угловатые, иногда достаточно толкнуть один из них, чтобы привести в движение всю неустойчивую громаду глыбовой осыпи. Рассматривать, что впереди, некогда. Хорошо еще, если успеваешь разглядеть камень, на который прыгаешь. Только поставил ногу, а инерция уже толкает тебя в спину, устремляет вперед, и ты даже не пытаешься удержать равновесие - зачем? Уже в полете выискиваешь глазами следующую опору. А может, ее и нет?

А Женька впереди, он бежит легко, и получается - красиво! Даже балерина в пуантах не сможет так грациозно оттянуть в прыжке носок, как это делает Женька в своих тяжелых бахилах. Он просто порхает с камня на камень. Это совсем непохоже на ходьбу, бег, это же танец, это - балет!

Когда работаешь с кем-нибудь из ребят на обнажении, им делать почти нечего. Завернуть образец, подписать этикетку - вот и вся работа. Но ребята не скучали. Все, кроме Сереги.

Серега сидит, безучастно смотрит себе под ноги и насвистывает. Слух у него изумительный. На эстраде его исполнение прошло бы на бис, но слушать современный модный мотивчик среди первозданного хаоса черных скал - уши лопаются от дикого несообразия! Будь у Сереги транзистор, он наверняка врубил бы его на полную мощность.

Всякий интерес к окружающему он потерял в первые же недели полевой жизни. Абстрактная геологическая романтика, увлекшая его в экспедицию, обернулась для него вполне конкретной неустроенностью, грязными портянками, тягостной работой. За всем этим Серега потерял из виду природу, экзотику, медведей. Только, может быть, наоборот? Если сопки - "ну и что", водопад - "ну и что", медведь - "ну и что", что тогда? Отними у палатки романтику, что останется? Теснота, неудобство, сырость...

Однажды я получил письмо от друга: "Остался этом году без поля. Сижу в городе в зеленой тоске. Ужасно не хватает грязи, дождя и холода. И комаров". А Сереге в поле ужасно не хватало музыки, танцев, "своих ребят", общества девушек.

Ходить с ним в маршрут утомительно. Нет, он не отставал, не ныл. Этого не было. Но на лице его всегда было написано такое страдание, такое отвращение к окружающему, что мне не давала покоя забота: ему и так все в тягость, не заставить бы его переработать.

Вот я карабкаюсь на обрыв. Помощник мне не нужен. Часто, изучив обнажение, я спускался и шел дальше, и тогда получалось, что напарник проделал за мной этот маршрут совершенно зря. Если я был со Стасиком или с Женькой, мне не приходилось раздумывать, брать их с собой или нет, - они сами карабкались по пятам и все время норовили вылезти вперед. А тащить без надобности вверх-вниз Серегу, когда ему и по ровному-то месту идти неохота? Вот и приходилось, подойдя к обрыву, прикидывать сначала, спустишься ли назад или пойдешь дальше. Часто я говорил ему: "Ты мне не нужен, посиди пока здесь, я вернусь", а потом оказывалось, что надо лезть дальше.

— Э-эй, Серега-а, иди сюда-а-а!

— Чего-о?

— Иди, говорю, сюда-а-а-а!

— Не слышу-у...

Дурацкое положение.

А если погоняешь его за собой вслед без надобности разок-другой, то потом читаешь в его глазах искреннюю обиду: "Да-а... издеваешься... вместо собачки за собой как на цепочке..." Тяжело чувствовать себя тираном. После нескольких "лишних" спусков и подъемов я старался не встречаться с ним взглядом. Попробуй целый день провести с глазу на глаз с человеком, от которого прячешь взгляд. Положение, способное кому угодно испортить настроение... Зачем мне это надо?

Я не любил ходить в маршруты вместе с Серегой. Коля тоже. Но Серега и не навязывался, используя каждую возможность остаться в лагере.

Сплошные удачи

— А ты уверен, что они дойдут без нашей помощи?

— Посмотри карту. Ровнее не придумаешь. Один-два подъема, и больше никаких препятствий. Заблудиться вообще невозможно.

Действительно, сбиться с пути, двигаясь все время вниз по реке, трудно, пройти океан мимо и не заметить - тоже. Итак, решено. Караван ведут Иван Лексаныч со Стасиком. Остальные пойдут в маршрут с выходом к устью реки, где намечено стать лагерем.

...Кони шли хорошо, вьюки лежали ладно, на дорогу тоже жаловаться не приходилось. Через два часа после выхода Иван Лексаныч начал мечтать о том, как сейчас они придут, напьются чаю, не торопясь переделают все дела и еще останется время искупаться.

Первая заминка не встревожила их. Речушка вдруг нырнула под снежник. Забраться на него с вьючными лошадьми - операция канительная, но в общем несложная. Снежники, тающие и обваливающиеся на жарком солнышке, обычно заканчиваются уступами. Уступы невысоки, но для коня с тяжелым вьюком это все же непреодолимое препятствие.

Достать лопаты из вьюков было минутным делом. Еще через несколько минут в подтаявшем, ноздреватом снегу был выкопан вполне сносный подъем.

Копыта лошадей изредка проваливались в мокрый снег, зато на снежнике не росло никаких кустов, и от него тянуло приятной прохладой.

— Вот хорошо, если он идет до самого лагеря, - обрадовался Стасик.

На снегу отпечатались четкие, совсем свежие медвежьи следы. "И мишка тоже к нашему лагерю топает, - подумал Стасик.- Пусть не сворачивает. Придем на место, а там медведь сидит и нас ждет".

Мишка не свернул со снежника. Но и до конца не дошел. За поворотом его следы неожиданно оборвались. В снежнике зияла огромная черная дыра, через которую вырывался наружу глухой шум потока.

До Стасика с Иваном Лексанычем сначала дошла только комическая сторона мишкиных злоключений. Они наперебой предлагали свои варианты расшифровки медвежьих следов, давали ему запоздалые советы, как надо было делать и как не надо было делать. Но советы всегда легко давать, выполнять труднее. Вскоре эти cоветы могли бы сослужить неплохую службу им самим, не окажись они, как и в случае с мишкой, несколько запоздалыми.

Ничего страшного не произошло. Тарапул не сломал себе ноги, не рассыпал вьюки, даже не выдернул повода из рук шофера первого класса без прав. Просто его уши внезапно оказались намного ниже каблуков Ивана Лексаныча.

Задрав голову, он с интересом разглядывал голубое небо, в одно мгновение сильно сократившееся в размерах. Привыкший ко всяким неожиданностям, он вскоре деловито принялся знакомиться с новой для себя обстановкой... В общем ничего, терпимо. Правда, впереди темно, сзади и с боков - тоже, идти некуда. Ну что ж, по-видимому, это и есть конечный пункт их перехода. Пункт не из самых удачных: дыра в потолке маловата, скоро зайдет солнышко и станет холодно и сыро. Но Тарапул знал - геологи народ изобретательный. К тому времени, когда перестанет греть солнышко, они обязательно что-нибудь придумают. Он равнодушно зевнул и перестал проявлять интерес к происходящему. Надо использовать любую возможность для отдыха.

Но спокойствия не предвиделось. Вскоре в дыру, толкая Тарапула, протиснулся Стасик. Иван Лексаныч, стоя на коленях и заглядывая в темную яму, давал ему руководящие указания на таком языке, от которого коробило даже видавшего виды Тарапула.

Нелегкая это работа - вытаскивать коня с вьюками через дыру в потолке. Но голь на выдумки хитра. Египетские рабы построили голыми руками пирамиду Хеопса, а тут - всего-навсего конь с вьюками.

"Тпр-р..." - неизвестно зачем сказал Стасик. Скорее, для себя, потому что идти Тарапулу все равно было некуда. Да он и никуда не собирался. - "Тпр-р", - повторил Стасик и принялся отцеплять тяжелый вьюк с крючьев седла. Против его ожидания, вьюк отцепился сразу. Оставшийся с той стороны груз, не уравновешенный противовесом, начал медленно стягивать все седло набок. - "Тпр-р!" - совсем уж глупо заорал Стасик - кому, вьюку? - и засуетился с тяжелой сумой на одном месте, решая в уме нелегкую задачу, бросить ли ее - куда, в воду? - подать ли ее Ивану Лексанычу через дыру в потолке, но как? Не придумав ничего лучшего, он с невесть откуда взявшейся прытью набросил кольца сумы на медленно уползавшие крючья. Статус-кво было восстановлено.

Да... как же все-таки египетские рабы строили пирамиду Хеопса? Но Тарапул не зря надеялся на изобретательность геологов. Придумали-таки. Захлестнув один вьюк веревкой, Стасик снял другой и спокойно манипулировал с ним, приспосабливаясь половчее закинуть его на потолок. А Иван Лексаныч тем временем придерживал веревкой оставшийся вьюк. Переправить наверх и его было уже несложно.

На Тарапула, вздохнувшего было с облегчением, обрушились сверху снежные глыбы. Теперь он шаг за шагом продвигался к свободе вслед за медленно растущим снежным карьером. А снежные комья валились и валились на морду, забивая нос, залепляя глаза. Уф-ф! - шумно вздохнул конь, стряхивая с себя снег. Один глаз очистился от снега и уставился на Стасика, издевательски подмигивая. И тот, уже было протянувший руку, чтобы отряхнуть другой глаз, внезапно обиделся и - не подмигивай! - снова залепил снегом всю морду.

Операция по подъему лошади закончилась благополучно.

Удача оказалась не последней. Только ее неоднократным повторениям никто почему-то не радовался.

От добра - добра не ищут. Так что не от хорошей жизни Иван Лексаныч со Стасиком единогласно решили залезть на склон. Тарапул, по-старчески кряхтя и екая селезенкой, грузно полез вверх. Но сомнительные участки он проходил такими стремительными прыжками, что не всякой молодой газели под силу. Рыжий, не мудрствуя лукаво, весь склон - и опасные, и совсем безопасные места - проходил на форсированном режиме. Арарат вначале так пошел пластать вверх, что чуть не смял Стасика. С каждым прыжком его движения становились все менее и менее уверенными. Немного не добравшись доверху, конь дважды оттолкнулся ослабевшими ногами на одном и том же месте, потом обреченно-блаженно закрыл глаза - будь что будет, хоть в последний момент расслабиться! - и начал медленно опускаться на колени. "Ах, ты..." - совсем не гуманно Стасик огрел его сапогом. Конь испуганно всхрапнул и пришел в себя. Еще два прыжка, и цель почти достигнута, но Арарат опять, уже окончательно, решил, что это свыше его сил. Не делая никаких попыток удержаться, он рухнул вниз. Вслед за ним, тщетно упираясь ногами, как привязанный, заскользил Стасик. "Не успел размотать повод с руки!" - мгновенно пришла в голову Ивана Лексаныча страшная догадка. Забыв даже дышать, он с раскрытым ртом ждал неизбежной развязки. События развивались настолько стремительно, что он все равно не успел бы сделать даже шага на помощь Стасику. И вдруг случилось невероятное. Перед самым обрывом Стасик обогнал коня, развернул его мордой вниз и осадил так резко, что Арарат остановился как вкопанный. Иван Лексаныч мгновенно подбежал на помощь.

Наспех развьючив коня и кое-как пристроив вьюки на склоне, они вывели его на безопасное место.

— Стасик, сколько раз тебе говорили, чтобы ты не наматывал повод на руку!

— А я и не наматывал, - ответил Стасик и разжал кулак. Повод свободно лежал на его ладони. Он стоял бледный и какой-то слишком уж спокойный. По руке текла красноватая грязь, из-под которой торчали лохмотья содранной кожи.

"Ну и ну" - покачал головой Иван Лексаныч. - Решиться на такое... А если бы остановить коня не удалось?"

...На лагере Стасику промыли руку перекисью водорода, забинтовали. Потом налили полстакана спирта, развели водой.

— Пей!

— Да не, я же не пью...

— Не имеет значения, это тебе от столбняка, от заражения крови, от шока, ото всего...

— Надо бы с солью и с перцем, - посоветовал подвернувшийся под руку Женька, - и с порохом.

— Угу, и еще с дробью, - грустно облизнувшись, добавил Иван Лексаныч.

Стасик покорно выпил стакан до дна и сразу же пошел спать.

Дежурство - благо или наказание?

Бывали у нас дни, когда утром все расходились в маршруты, а вечером те, кто пришли первыми, начинали готовить ужин.

Возвращаешься вечером с Женькой, у того один вопрос:

— Как ты думаешь, варят они кашу или нет? У Стасика - совсем другое беспокойство:

— Интересно, все ли у них в порядке? Такой маршрут сегодня опасный...

...Бывали дни, когда все оставались дома.

Дождь. Мы безвылазно лежим в палатках. Но варить все-таки надо. Сразу возникает проблема: в чем выходить под дождь? Сухое белье, в котором спим, мочить никак нельзя, а от одной мысли, что придется натягивать мокрую еще со вчерашнего дня робу, мурашки бегут по коже. И мы выскакиваем голые. Со стороны это, наверно, выглядит смешно - две голые фигуры с посиневшей кожей и волосами дыбом, ожесточенно матерясь, в бешеном темпе отплясывают замысловатый ритуальный танец над костром. Вдвоем делать на дожде совершенно нечего, но у каждого танца - свои законы. Был такой закон и у нашего па-де-де - второй партнер выскакивал на дождь просто так, из чувства солидарности. И плясать вдвоем, в самом деле, становилось легче. Одним из партнеров, первым или вторым, почему-то всегда оказывался Стасик.

...Но чаще всего в лагере оставались только дежурные. Женька и Стасик не любили дежурить. В лагере они изнывали от раздражающего однообразия. Костер, каша, посуда, лошади и снова каша, лошади, дрова. Особенно они не любили мыть посуду.

Конечно, если задуматься, эта посуда - совсем не та, что моешь дома на кухне. Взять хотя бы кастрюлю. Разве дома бывают такие? Закопченная кострами так, что нельзя даже сказать, зеленая она была вначале или коричневая, повидавшая чуть не всю Камчатку, кастрюля не с какими-то эмалированными ручками - ха, ручки! да они отломились сразу же, стоило Арарату один раз свалиться с вьюками в яму, - с дужкой из проволоки, с залатанной дыркой - Стасик помнит, как они с Иваном Лексанычем заливали эту дырку расплавленной алюминиевой ложкой - кастрюля с буграми, вмятинами, щербинами, кастрюля, к которой не подходила ни одна крышка, - разве такую кастрюлю можно считать обыкновенной? А мясорубка? Да чего там говорить - та самая, через которую пропустили уже трех медведей!

Но хоть и не такая посуда, как дома, а все-таки - посуда.

Женьке не было скучно в лагере только потому, что там есть работа. Работал он весело.

Приятно смотреть, как Женька стряпает. У костра ровными стопками подготовлены толстые, пересыпанные мукой будущие лепешки. Женька хватает верхнюю и несет к сковороде. Тесто жидковато, лепешка так и норовит вытечь из рук. Сейчас она превратится в каплю, разорвется пополам и шлепнется на землю. Но Женька успевает ловко перехватить ее по краю, и лепешка вытягивается уже в другую сторону. Тесто тянется, а Женькины пальцы бегут, бегут по краю, и лепешка на глазах становится все больше и все круглее. Шлеп!- и она уже на сковороде, точь-в-точь вровень с краями. Все выглядит как цирковой трюк, точно рассчитанный и артистично исполненный. Но скажи Женьке про расчет и артистичность, он в искреннем изумлении вытаращит глаза. Какие могут быть расчеты, просто, руками надо работать. Он всегда злился, когда надо было что-то объяснять.

— Ну, вот, смотри. Ногу ставишь вот так, портянку расправляешь, и... - Несколько неуловимо быстрых движений, и Женькина нога элегантно запеленута в портянку.

— Не понял? Ну, смотри еще раз... Опять не понял? Ну, и тупой же ты, Стасик! Как баран!

Смотри. Берешь веревку в левую руку, правой снизу захватываешь конец... - И снова все выглядит как фокус: смотрите внимательно, вот монетка, теперь я делаю так... и монетка исчезает. Руки работают, руки думают сами. Моментально соображают, красиво работают. Красивые у Женьки руки. Сядет он палочку остругать, стружка сама из-под ножа так и вьется. Ремонтировал Женька мотор, самые ржавые болты отвинчивал без усилий. Я знал только одно средство на случай, если болт приржавел и не откручивается - "русскую отвертку", или попросту зубило с кувалдой. А Женька, приставив небольшую отвертку к грани болта, постукивает по ней молоточком, и болт вращается сам собой, кажется, что Женька только придерживает его отверткой, чтобы не вращался слишком быстро.

За самую незнакомую работу он брался уверенно и делал ее так, как будто всю жизнь только этим и занимался. Талант был у Женьки - руками работать.

Стасик, наоборот, боялся работы, точнее, боялся сделать что-нибудь не так. Он всегда педантично выполнял порученное, но самому догадаться что-нибудь сделать - никогда! Поручая ему сварить кашу, обязательно надо было добавить: "И посоли ее". Когда мы, уходя в маршрут, оставляли его на лагере, Стасик начинал волноваться.

— Чего сегодня сварить?.. Гречку?

— Ну давай гречку.

— А может, рис лучше?

— Можно и рис.

— А не надоело? Все рис да рис, может, все-таки гречку?

— Ну что же, давай гречку.

Стасик надолго запомнил один случай, когда он поступил на свой страх и риск, и что из этого вышло. Уходя в маршрут, мы обычно привязывали Арарата на аркан, а остальных лошадей просто путали, и они спокойно паслись рядом с Араратом до самого вечера. Стасик помнил, что привязывать надо только одну лошадь, но по своей рассеянности забыл, какую именно. Он посадил на аркан старого мерина Тарапула. Арарат, конечно, сразу же задал стрекача. И даже Тарапул, увидев, что остается совсем один, оторвал аркан и убежал.

Лошади всегда убегают к дому, а если они уже давно забыли, где дом, - то туда, откуда пришли в последний раз. Они затрусили неторопливой рысцой по отливной полосе, вдоль скалистого берега. Путь был один - узкий коридор между обрывом и океаном. И Стасик потрусил за ними. Прибавит он шагу - и лошади переходят на галоп. Остановится - и они снова бегут рысью. Попытался было Стасик приманить их камнем - авось примут за хлеб! - да куда там. Попробуй переубеди коня, который видит, что ты за ним гонишься! Дать им успокоиться, а потом обогнать? Но полоска песчаного пляжа так узка, что на ней трудно разминуться двум вьючным лошадям.

Стасик очень надеялся, что коней остановит непропуск. Он просто-напросто забыл, что кони умеют плавать! Какова же была его растерянность, когда беглецы без колебаний вошли в едва плещущую, спокойную воду и через мгновение скрылись по ту сторону мыса.

А Стасик плавать не умел. Ему пришлось карабкаться по скалам, то и дело срываясь и падая в воду.

Оставалась единственная надежда - в устье большой реки песчаный пляж сильно расширялся. В этом месте обойти лошадей и постараться повернуть их обратно. Но до устья пятнадцать километров!

В обратный путь Стасик ехал верхом на Тарапуле. Без седла и в мокрых штанах. Старческая рысца Тарапула, мало того что вытрясла из Стасика всю душу, она еще и... ну в общем случилось то, что и должно было случиться, когда рысью долго едешь на неоседланном коне в мокрых штанах.

Когда мы вернулись из маршрута, Арарат щипал травку с арканом на шее, Тарапул и Рыжий как ни в чем не бывало паслись рядом с ним, ужин был готов, а Стасик суетился около костра в совершенно сухой одежде. Ничего не говорило о произошедшем приключении. Кроме, пожалуй, одного. У Стасика слегка изменилась походка. Он шагал вразвалочку, широко расставляя ноги. Но не совсем так, как расставляют их моряки, привычные к качке.

От неприятной обязанности торчать в лагере Стасика и Женьку неожиданно избавил Серега. Однажды он предложил: "Давайте дежурить по три дня подряд". Женька принял это предложение с восторгом.

— Да дежурь ты хоть пожизненно!

Пожизненный дежурный

...Маршрут сегодня не далекий. Мы ищем окаменелые раковины в обнажении прямо около лагеря.

У Стасика поиски раковин были любимым занятием. Самозабвенно вгрызался он в обнажение и перебирал, перебирал обломки... Время от времени с его стороны слышался грохот. Обгоняя осыпь, поднимая тучи пыли, кубарем скатывался он с обнажения и еще издалека, задыхаясь от радости, кричал:

— Во, смотри, какую нашел! Такой у нас еще не было!

И поэтому когда Серега, подойдя к нему, сказал: "Эй ты, сбегай-ка за дровами, а то мне от костра отойти нельзя", - это не вызвало у него никакого энтузиазма. Он насупился и долго стоял молча, боясь отказать Сереге, потом решился:

— Не пойду! Я - в маршруте!

Все понемногу привыкли к тому, что Серега дежурит, не ходит в маршруты. А ему и это сидение в лагере становилось все больше в тягость. В ясную погоду еще терпимо. Работы хватает часа на три. Остальное время Серега сидел и мечтал, что он сделает, когда приедет домой. Он узнал, в какой стороне дом, и однажды даже лазил на гору - не видно ли хоть какого-нибудь жилья. Ничего утешительного он не увидел - кругом, насколько хватало глаз, были видны только сопки да тайга. Но все-таки на душе у него стало легче, как будто и в самом деле побывал в городе.

В дождливую погоду в лагере тоскливо. Кругом все такое липкое, мокрое, противное, не хочется ни к чему прикасаться. "Пожизненный дежурный" стоит уныло, втянув голову в плечи, безнадежно согнувшись над костром, чтобы хоть как-то укрыть от дождя еле тлеющие головешки. Дрова мокрые, шипят и никак не хотят разгораться. Серега уже пробовал передвигать их и так и эдак, дул на угольки и махал над ними крышкой от кастрюли - костер по-прежнему дышал на ладан. Конечно, можно было бы поискать дрова посуше, да где их найдешь сейчас, посуше-то? Отовсюду капает. Когда стоишь неподвижно, то на тебе вроде все согревается, а только попробуй пошевелиться... бр-р-р... мерзость...

Когда мы пришли из маршрута, у Сереги еще и вода не закипела. Вид у него был такой жалкий, что на него даже смотреть было противно.

— Ну что ты стоишь, как мокрая курица? Ишь, юбки распустил. Ты бы еще заплакал!

Стасик, ни слова не говоря, взял топор, быстро натесал корья с большой березы, срубил несколько сухих толстых сучьев. Правда, и с них текла вода, но он разрубил их несколько раз вдоль - изнутри они были совсем сухие как порох. Через пять минут костер заполыхал вовсю, так что даже у Сереги поднялось настроение. Правда, его сразу же стали мучить сомнения: набить Стасику морду или нет? Молчание Стасика чем-то ему очень не нравилось. Но как это сделать? Сереге нужен был повод, хотя бы самый липовый.

Серегины мечты и сомнения на самом интересном месте прервал приход Коли и Женьки. Женька еще издали увидел костер и, подойдя, дружелюбно бросил Сереге:

— Ух ты, смотри-ка, а я думал, что ты вообще ни на что не способен!

Серега оторопел. А Женька уже рассказывал ему о маршруте, и все вместе выглядело примерно так: "Ты-то, конечно, дурак, это всем давно известно, а вот на какой перевал мы сегодня залезли!"

Серега долго хлопал глазами, потом зло проворчал: "Сопляки! Тоже еще умники", - и начал сосредоточенно ворошить дрова в костре. Будет он еще снисходить до того, чтобы им морду бить, руки только об них пачкать!

Однажды мы все расходились в многодневные пешеходные маршруты, и кого-то надо было оставить в лагере. Вызвался Серега. Ему не то чтобы очень хотелось оставаться одному, но топать с рюкзаком, да еще с этими сопляками...

Серега не учел одного - одиночества. Да и откуда ему было знать, что это такое? Ему приходилось оставаться раньше одному на час, на два, на полдня. И вот он впервые познал, что такое пробыть одному десять дней, да еще в обстановке, когда все кругом и без того раздражало.

Еще на подходе к палаткам нас поразил какой-то нежилой, запустелый вид лагеря. Из спального мешка вылезает измученный Серега. Он бледен, как больной, долго пролежавший в постели. Физиономия у него давно не мытая, около костра - ни полена, в кастрюле - недоваренный горох, покрытый многодневной, уже заплесневевшей коркой.

— Ты что, совсем не умывался?

— Почему? Умывался... Иногда...

— А что ты ел?

Серега сначала хочет соврать, что варил, даже каждый день, но он слишком рад, что наконец-то мы пришли, и сознается:

— Крупу...

Лошадиные эмоции

Синие горы на горизонте... Загадочные, манящие и недоступные. Выходишь рано утром, стремишься на пределе сил, выкладываешься до последнего. Проходит час за часом, а неведомые хребты отодвигаются еще дальше. Но ты идешь, идешь... И вечером видишь все те же синие горы, далекие и призрачные. Только - уже за спиной.

Такое достаточно испытать один лишь раз. Сколько физиков и лириков, шахтеров и трактористов погубило поле! Уходящая в прошлое геологическая романтика.

Теперь - полчаса на вертолете, и не натерев ни единой мозоли, не пролив и капли пота, даже не снимая галстука, ты прямо в сердце затерянного мира. Пусть он и остался нетронутым, разве будет он сниться потом долгие годы? Да и нет никаких шансов остаться нетронутым у любого камчатского медвежьего угла.

...Еще до победы научно-технической революции над старой геологией работали мы на голубом озере, тихими вечерами после маршрута бездумно и расслабленно заглядывались отражением гор и закатов в хрустальном зеркале воды. Следов на берегу было не меньше, чем на коровьем выгоне,- ни клочка без отпечатка длинных когтей. Снова попали на озеро много лет спустя. Ничего особенного не заметили, да и некогда было, - мы сразу ушли в горы. Вот только медвежьих следов что-то маловато стало - один, другой, и нет больше. Вернулись к лагерю через несколько дней. Стояла черная безлунная ночь, и мы подумали сначала, что заблудились, не на то озеро попали. Кругом костры, гармошки, гитары, пьяные песни, девки визжат. Но озеро оказалось тем самым, а вот год и день недели - другими. Пела и плясала ночь с субботы на воскресенье той самой эпохи, когда на каждую камчатскую семью уже приходилось в среднем по ноль целых семьдесят девять сотых лодки и одиннадцать с половиной лошадиных сил подвесного мотора. Озеро за прошедшие годы приблизилось к поселку на расстояние двух часов хода на почти пустой (четыре бутылки и полторы луковицы в багажнике) лодке.

Конечно, я не враг технического прогресса. Пешком назло кондуктору я не пойду, мне и в голову не придет забрасываться в поле с рюкзаками за спиной, когда есть вертолет и есть деньги по статье "авиатранспорт", и есть бензин в аэропорту, и лопасти не израсходовали моторесурс, а экипаж - саннормы налета, и есть погода, и есть площадка для приземления в районе работ, и нет могущественных богатых конкурентов среди вертолетной клиентуры, ну и еще кой-какие мелочи. Прогресс - это здорово! С допотопным вьючным транспортом идешь, идешь, скрипишь, пыхтишь день, два, три, даже - пять, пока не доберешься до места. А вертолет раз! - и становись лагерем. Правда, иногда приходится немного подождать. Двадцать два дня - мой личный рекорд. Пока не озверели от безделья и не тронулись с рюкзаками. То бухгалтерия деньги не перевела, то вертолета нет, то бензина, то... в общем, находятся причины.

С заброской еще терпимо. Психологически легче. Сидишь себе в аэропорту и каждый день в курсе дела, почему не летишь: сегодня денег нет, завтра - вертолета... ну и так далее. А когда в конце сезона в назначенный срок упакуешь весь груз и ни на минуту не отлучаешься от палаток дальше ста метров, дело обстоит гораздо хуже. Почему не летят, может, наша собственная бухгалтерия про нас забыла и деньги не перевела, или вертолетное начальство потеряло заявку на полет и не запланировало машину, или бензин у них кончился, или...

О перебазировке лагеря в середине сезона мы уже и мечтать забыли.

И все равно, нет, не враг я прогресса. Трезвый разум подсказывает: вертолет - хорошо! А душа нашептывает: а старые-то способы передвижения лучше, интереснее. Эмоциональнее, в конце концов.

Какую гамму тончайших оттенков наслаждения обещает хотя бы переход с рюкзаками! Съели на привале пару лепешек из твоего груза - и ты сразу чувствуешь, как легко стало спине. Идешь по ровной террасе после крутого подъема - и наслаждаешься отдыхом. Коля впереди немного замешкался, сбавил темп - и ты облегченно переводишь дыхание. Снял рюкзак - и какая-то чудодейственная сила разгибает спину, гордо поднимает голову и расправляет плечи, заставляет опустошенно и радостно колотиться сердце... Невесомость во всех членах. Я уж не говорю об ощущениях, когда после перехода забираешься в спальный мешок.

Правда, кое-кто считает такие эмоции доступными и лошади. Интеллигентной, утонченной натуре необходимы более благородные переживания. А я и не спорю. Мне легко понять Тарапула после тяжелого вьючного перехода, да и он вполне по-человечески понимает меня, когда я возвращаюсь на лагерь с полным рюкзаком, и по мере сил сочувствует - не убегает, не запутывается, не прогрызает мешки с мукой и даже с овсом.

Какие подвиги мы совершали, какие трудности преодолевали! С ужасом, как кошмарный сон, вспоминаю...

К нам в поле приехал начальник. Был он в годах и в теле, ходил вроде бы не спеша, но загонял нас в первый же день чуть не до смерти. Осматривали обнажения вокруг лагеря. И погода вроде бы благоприятствовала - солнышко, легкий ветерок, и дорога вполне сносная - плотно утрамбованный песок морского дна, осушенного отливом, но... Шли мы целый день, ни разу не останавливаясь и не отдыхая, с утра и до вечера. Прошли три километра. Это был самый тяжелый маршрут в моей жизни.

А какой богатый набор лишений предоставляет старая геология! Надежной крыши над головой нет. И пусть завидуют мне европейские коллеги, которые работают на машине, спят в специально оборудованном кузове, едят в столовой и ухитряются даже возить с собой телевизор и холодильник. И это называется поле!

Музыки нет, газет нет, всегда не хватает - то тепла, то холода, то ветра, то безветрия. В начале сезона не хватает ночи, чтобы выспаться, а в конце - дня, чтобы засветло закончить маршрут, то нет соли - забыли на старом лагере, то нет клея - потеряли, то нет бинта - вообще почему-то не взяли. Сегодня в обрез еды, а завтра не хватает сил, чтобы дотащить ее.

Полевые нехватки - не то, что городские. В городе обнаружил, что соли нет, - сбегал в магазин за углом, принес и посолил, а у нас придется две недели есть несоленое. Забывать в поле не рекомендуется. Рассеянность противопоказана. Забрасывались мы в район работ на попутном сейнере, а лошадей предстояло гнать налегке через хребты и болота. По поселку ходил я, естественно, в кирзовых сапогах, хорошо хоть вспомнил вовремя, ребята уже через борт выбросили мне пару резиновых сапог, оба левых, как выяснилось вскорости после отплытия. Нелегкий выбор достался на мою долю. Кирзовые сапоги в камчатских условиях, когда кругом вода, все равно что римские сандалии. В резиновых я быстро сбивался с азимута, меня все время заворачивало к востоку, да и пальцы терло, суставы наламывало. Только к концу первой сотни километров нашел я оптимальный вариант и весь оставшийся путь проделал в одном резиновом сапоге и в одном кирзовом.

На человека никогда не угодишь, ему нужнее всего именно то, чего нет. Геолог - тоже человек. Мой однокурсник, распределившийся в Ашхабад, рассказывал, как доставалось им в пустыне. Машина вязнет в песке, приходится то и дело залезать под нее и подсовывать под колеса шалманы - специальные бревна, без которых ни один шофер в пустыню и носа не высунет. Пробуксовывают шины, струйкой летит из-под них песок, засыпает тебя, закапывает целиком, - мелкий, сухой, горячий. Как часто, замерзая под моросящими камчатскими дождичками, представлял я себе идиллическую картину: лежу на спине, и сверху меня засыпает песочек, мелкий, горячий, сухой. А мой друг в Каракумах не раз представлял, как он подставляет лицо прохладному, тихому, ласковому камчатскому дождю.

В прошлом сезоне нам ужасно не хватало печенья "Шахматное". Мы испытывали физические страдания, мы даже во сне видели аккуратные пачки с двумя конями, с красными и белыми клетками на обертке. А началось все с того, что мы спустились на широкую, ровную долину и увидели, как далеко впереди поднялся и исчез в синем небе вертолет. Через несколько часов нашим взорам открылось только что брошенное стойбище: выбитая тысячами оленьих копыт площадка, палки от палаток и таганов, еще теплые угли в кострище, неизбежный в таких ситуациях мусор... И не меньше сотни новеньких хрустящих оберток с шахматными конями. Воспаленному голодом воображению сразу представилось: вот приземляется голубой вертолет, вся бригада бросается сломя голову к грузу, разламывает в щепки ящик с печением, хватает пачки и тут же, не отходя от кассы, реализует присланную правлением премию за перевыполнение плана. Да, это вам не салонная английская чопорность. Дикий народ, дети тундры...

Обмениваться впечатлениями, растравлять друг другу душу было бы слишком жестоко, и мы заключили негласное джентльменское соглашение: ни слова о печенье, не вспоминать и не думать о пачках с двумя конями, с красными и белыми клетками на оболочке. Но искушение оказалось сильнее. Это было все равно что нашему шоферу первого класса без прав, уже несколько месяцев ведущему беспробудно трезвую жизнь, не мечтать о поллитре. Мы старались не смотреть окружающим в глаза, когда необузданная фантазия во всех деталях рисовала запретный плод, а если кто-то виновато отводил вдруг блудливый взгляд в сторону, все понимали - опять нарушил уговор.

Первое, что мы сделали, очутившись в конце сезона в поселке, - пошли в магазин и накупили много-много пачек с конями на обертке.

Уминали печенье всухомятку, со сгущенным молоком. После третьего килограмма (на каждого) почему-то пришло в голову, что нет воды и нечем запить, а потом выяснилось, что и печенье вообще какое-то не такое - кони нарисованы, а клеток нет. Окончательно разрушил хрустальную мечту самый жестокий член нашего коллектива, до того небезуспешно притворявшийся добрым. Он рассказал, что в одном из маршрутов встретил тех самых детей тундры, изложил им нашу общую шахматную версию, отчего они пришли в негодование и объяснили: печенье тогда просто перепаковали во вьюки без пачек и ели его очень долго, целых полтора дня.

Или - не хватает курева. Часто оказывается, что дефицит, как говорят торговые работники, создан искусственно. Не было у меня сезона, чтобы среди флибустьеров и авантюристов не оказался хоть один бросающий курить. В городе не получилось, кругом соблазны, а в тайге - всё, завязал, и курева с собой не беру. Если в отряде найдется бывалый таежник, он обязательно возьмет лишнюю трехмесячную порцию, иначе новообращенный некурящий замучает всех - не выбрасывай окурок, дай закурить, дальше - больше, пока окончательно не заявит свои права на дележ ограниченного запаса никотина.

А когда делить уже нечего, совсем беда с этими наркоманами. Помню, кончилось у нас все что, могло кончаться.

Поневоле некурящие обшарили каждый кустик, каждую травинку на расстоянии плевка вокруг костра, переставили палатку на другое место и просеяли песок из-под пола, не поленились даже пройтись маршрутом по старым лагерям. Каждый найденный окурок, обвязав леской, сушили на удочке в горячем воздухе над костром, потом собрали драгоценные отбросы в кисет и курили по очереди, по затяжке на брата, день ото дня все больше и больше разбавляя сухими листиками. Когда процент древесной растительности в куреве повысился до предела, а в ремнях уже не оставалось места для новых дырок, решили - мне идти на рыбалку за продуктами, потому что я и места лучше знаю, и сил больше сохранил - еще бы, я измучен всего-навсего голодом. А ребята будут работать дальше и молиться за мое благополучное возвращение. Вдогонку напутствовали: если не будет папирос или сигарет, выпроси хоть махорки.

Долго ли, коротко ли (два дня туда, два обратно), с рыбалки я вернулся, надрываясь под тяжестью щедрых подарков. Рыбаки насовали в рюкзак сахару, масла, галет, копченой рыбы, крупы, сгущенки, даже конфет и вафель. И хотя выходил я в обратный путь с рассветом, ухитрились в последний момент добавить на привьюк несколько булок только что испеченного, обжигающего душистого хлеба. А сейчас остывшие, но еще мягкие буханки безжалостно расшвыривались по всей палатке. Полуживой от голода наркоман дрожащими руками выхватывал и бросал не глядя балычины и пачки галет, пока не добрался до блока "Беломора". Судорожно чиркнув спичкой, он затянулся на полный вдох и вдруг, побледнев, привалился к колу палатки, чтобы не упасть в обморок.

Ну а что тут хорошего, спросят меня, стоит ли так рекламировать трудности и лишения? Наверно, и в самом деле, приключения в настоящем, в тот самый момент, когда они происходят, вовсе не нужны нам. Ну какому идиоту придет в голову утверждать, что он радуется, когда холодно, ветер и за шиворот льет? Даже на физиономии Женьки, самого последовательного изо всех когда-либо живших и ныне живущих авантюристов мира, я не заметил особого восторга, когда волной его тащило в море.

Может, это и есть разгадка, и все трудности и приключения нужны нам только для воспоминаний? Хорошо, что это все-таки было, но еще лучше, что уже было. Страшно, наверно, на склоне лет обнаружить, что жизнь прошла, а вспомнить нечего. Чем можно измерить жизнь? Ведь не прожитыми годами, а тем, что сделал, узнал, пережил. А если так, то мне нечего бояться. Хоть сегодня на пенсию!

Право называться геологом

Маршруты, переходы, редкие дни отдыха, и снова маршруты, маршруты. Мы уходим все дальше. Не знаю, ступала ли здесь нога человека, но геологи во многих местах до нас еще не бывали.

Постепенно растет на планшетах наша геологическая карта. Каждый вечер у костра наносятся на план результаты, добытые за день. Под линиями, красками, знаками скрываются извилистые голубые контуры рек, зеленые пятна лесов, кусты и скалы. Сначала появляются тонкие, неуверенные карандашные паутинки - пока это только рабочая гипотеза. Не подтвердилась догадка - можно пустить в ход резинку, и вместо рухнувшей конструкции на бумаге постепенно вырисовывается новая. А вот пересекает хребты, леса и реки отчетливая черная линия - значит, гипотеза проверена, подтверждена, сомнений больше нет. Рядом черный пунктир это предположение, которому так и суждено остаться предположением: или времени не хватило на проверку, или все, что можно было, исследовали, а ни подтверждений, ни опровержений так и не нашли.

Неспециалист найдет в нашей карте не больше смысла, чем в холсте, намалеванном четверорукой Бетти. Геологу карта расскажет о многом. Ему сразу бросятся в глаза куполообразные складки, перспективные на нефть. Рядом широкое поле вулканогенно-кремнистых пород. В таких породах имеет смысл искать месторождения железа и марганца. Есть у нас и прямые подтверждения рудоносности - образцы, богатые металлами, они бережно упакованы во вьюках. На границе между толщами морских и континентальных отложений можно рассчитывать на промышленную угленосность. И угольные образцы тоже есть в наших коллекциях.

Но ни один геолог не увидит в карте того, что видим в ней мы с Колей... Для нас за каждой линией - работа, приключения, сомнения, разногласия.

Граница между двумя толщами. За ее незыблемость мы готовы голову положить. После спора с академиками Коле особенно запомнился один совет: решающий аргумент должен быть абсолютно неопровержимым. Эту линию смело можно отнести к числу решающих аргументов. В поисках таких Коля готов был в лепешку расшибиться, да он частенько бывал и близок к этому. Когда лезешь на обрыв за чем-то очень нужным, иногда вдруг доходит до сознания буквальный смысл пословиц. Нет, не зря академики сказали, что если бы все геологи были такими одержимыми, как Коля, то камчатская геология давно превратилась бы из клубка противоречий в хрестоматийную классику. А что касается неопровержимости... Разве дело в толщине линии на карте? Граница в береговом обрыве, в монолитных скалах останется такой, какой мы ее предположили когда-то, и через год, и через сто лет. Приезжайте, полюбуйтесь!

Я знаю, нас будут спрашивать:

— Вот здесь, в вертикальном обрыве, контакт, наверно, не наблюдаемый, а предполагаемый? - Нет у геологов доверия к линиям, проведенным где-нибудь по болоту, по заросшему склону. Необнаженное пространство, говорят они. Никто там никаких контактов не видел, а нарисовать можно что угодно. Бумага все вытерпит. Поразительно, но и к отвесным стенам, на которых ни кустика, ни травинки, доверия не больше: - Ведь обрыв-то неприступен!

— Да? - удивленно переспросим мы. - А мы как-то не заметили.

Нет, не было такого - не заметили. Помню я, какая альпинистская эпопея развернулась на этом обрыве. Помню, как на уступе завис Женька и от каждого движения понемногу сползал вниз. На его физиономии был написан восторг: вот она, опасность! Женька радостно смеялся... Он спускался все ниже и ниже, все ближе к краю уступа, и смеялся все громче и громче, но в его смехе оставалось все меньше восторга. А рядом сползал, прижимаясь всем телом к холодной скале, Стасик. Он не смеялся, ему было страшно. От странного Женькиного смеха он болезненно вздрогнул, пристально посмотрел на него и вдруг... протянул ему руку:

— Давай, сюда выбирайся. Здесь надежнее.

Это было совершенно нерационально, бессмысленно, глупо! Единственное, что мог он предложить Женьке, если бы тот сорвался, это падать вместе.

Женька сразу замолчал, на мгновение закрыл глаза, глубоко вздохнул и в несколько прыжков, легко, как горный козел, вскарабкался на безопасное место. И вот он уже помогает взобраться Стасику.

Долго потом Женька ходил благородным спасителем.

...А когда я смотрю на вот это оранжевое пятно на карте, перед глазами встают непроходимые заросли. Кусты всех сортов и размеров. Низкорослый, по колено, тальник на террасах. Тальник жидковат, он хватает за сапоги, но сразу же отпускает, стоит лишь дернуть посильнее. Утром такие кусты даже не замечаешь, зато вечером... Возвращались мы с Женькой из маршрута, спотыкаясь и на ровном месте. И вдруг: куст-яма, куст-яма! Встал, сделал шаг - и снова успевай только замечать, где голова, где ноги, куда рюкзак падает, куда молоток. Через километр тальников даже железный Женька не выдержал:

— Все равно засветло мы домой не успеем, там в рюкзаке у нас сахару шесть кусков осталось, чего их назад нести, может, посидим, доедим, а?

Наверно, сахар успокаивающе действует на психику, особенно молодую, неокрепшую. Съели, посидели полчасика... После этого мы о тальнике и не вспомнили.

Березка - страшнее. Длинные, как лианы, ее коричневые глянцевые плети с короткими острыми отростками, разбросаны по тундре мотками колючей проволоки. Упругая, гибкая, березка хватает намертво. Вырываться бесполезно. Попался - остановись, распутайся, внимательно осмотрись, найди, куда можно поставить ногу. Спешка абсолютно противопоказана. Рванулся, дал волю злости, и началась цепная реакция! В березняке Серега потерял однажды самообладание и вслед за ним - нож, молоток и даже... штаны. Он рвался через кусты с остервенением, с рычанием и матом. На чистую тундру Серега выбрался исцарапанный, растерзанный и злой. Нож выдрало в кустах вместе с ножнами, молоток он, наверное, просто устал выпутывать и бросил - самому бы выбраться! Куртка порвалась, а вместо штанов на ремне висели одни лохмотья. Никаких брючных функций они уже не могли выполнять, и Серега снял их с ремня и выбросил, пошел дальше в трусах, а чтобы не кусали комары, поднял выше колен длинные отвороты болотных сапог.

Ольховый или кедровый стланик на склонах - настоящий лес. Толстые стволы стелются по земле, разветвляются переплетаются друг с другом. Между ними проползаешь, извиваясь ужом. Сам пролез, а рюкзак застрял. Освободил рюкзак - заклинило ногу. Пока вызволяешь ногу - потерял равновесие. Висишь вниз головой, распятый на ольховых стволах, из карманов сыплются в траву образцы, карандаши, лупа, компас. Выражение "непроходимые заросли" давно потеряло свой первоначальный смысл, но скажите, как назвать заросли, в которых у меня в прошлом году два раза собаку заклинивало? Вошли мы в кусты вместе, а вышел я один. Остановился, обшариваю взглядом кустарник, вижу - ветки дергаются и кто-то визжит. Ну, думаю, медведь дерет мою Ладу. С карабином на боевом взводе врываюсь в трущобу, а Лада одна-одинешенька сидит, зажатая двумя стволами стланика, и скулит.

Слишком долго ходить по кустам опасно для психического здоровья. Однажды среди ночи Стасик вылез из мешка и разбудил соседей:

— Ребята, вместе с нами в палатке спит лошадь!

Женька вскочил такой же ошалевший, он тоже весь день ходил по кустам, и принялся деловито ощупывать всю небогатую полевую обстановку.

— Нет, Стасик, - серьезно начал он убеждать друга, - вот твой мешок, здесь я сплю, а вот Серега. Нет никакой лошади.

Серега сегодня никуда не ходил, он сидел в лагере. Он долго ничего не мог понять, потом махнул рукой и завалился спать, пообещав набить морду любому, кто еще раз его разбудит.

...А сколько приключений связано вот с этим аргиллитовым пластом! Сначала мы нашли его в верховьях двух рек. Не предчувствуя никакого подвоха, решили сделать один маршрут в междуречье и проследить его там. Сделали два, а аргиллитов нет. Третий маршрут, четвертый, пятый. Гипотеза рушилась за гипотезой, а результата никакого. Пласт исчез. Чтобы разобраться, требовалось поработать еще дней десять. Такого времени у нас не было.

Решение пришло неожиданно. Половину маршрутов взял на себя... Женька.

— Ну чего вы так удивляетесь. Что я, аргиллит от туфобрекчии не отличу? - И это говорил Женька, который в нашем отряде собирался заниматься "поисками полезных ископаемых"! - Да помню я, рассказывали вы нам, и каждый вечер у костра только о том и говорите. Туфобрекчии - это же скопления вулканических бомб, во какие чемоданы! - И он широко развел руками. - А аргиллиты - окаменевшие глины. Да я их ночью не спутаю. Туфобрекчии дают такие обрывы, даже я не залезу, а у аргиллитов - пологий откос, черный, с осыпями, по ним скатываться так здорово!

Действительно, дело было как раз за тем, чтобы разыскать аргиллитовый пласт среди туфобрекчии. О самостоятельных маршрутах не могло быть и речи, но можно ведь сделать так: я буду пересекать хребет через два километра, а не через один, а в промежутках побегает Женька. Напутает, я сразу увижу - его результаты будут противоречить моим, тогда надо сходить самому и проверить.

Нашли мы все-таки аргиллитовый пласт. Оказалось, он не тянулся непрерывно от речки к речке, как мы думали сначала; где-то посередине он был разорван огромным расколом земной коры. Тогда же и появилась на нашей карте вместе с точными очертаниями пласта красная линия раскола.

...Андерсен утверждал, что в Китае все жители китайцы. Иногда всех сотрудников академии называют академиками. "Мы геологи", - говорил Женька когда-то в поселке обо всех членах нашего отряда. В первую очередь, конечно, о себе. Может, пусть и дальше так говорит? Большой аванс для него, но ведь отработает когда-нибудь... Обязательно отработает.

Профессия женская

Нет в нашем отряде женщины. Кое-кому может показаться даже - и быть не может. Не женское это дело, говорят многие. Ведь наша профессия, если верить рассказам, - клубок приключений и опасностей, почти коррида. А видели вы когда-нибудь матадора в юбке? (Впрочем, говорят, недавно одна появилась.)

Попробуем разобраться. Это тем более необходимо, что геология без женщин - только половина геологии. Например, в группе на геологическом факультете, где я учился, девушек было больше, чем ребят. И готовились они вовсе не к карьере дипломированных жен. Большинство из них защитили диссертации, заканчивают их, начинают или думают начинать.

Итак, работают женщины в геологии. И при этом ухитряются оставаться женщинами. В соответствующие моменты они или закрывают глаза, или слишком широко их раскрывают, ахают, плачут, и т. д. Примеров можно привести сколько угодно.

...В море лодку стала захлестывать волна. Тогда Она не нашла ничего лучшего, чем лечь пластом на дно, закрыть глаза и вверить судьбу морю, случаю и хладнокровию капитана.

...Та же ситуация, но другой темперамент. От ужаса Она так широко раскрыла глаза, что по ним можно было проверять циркули, и вскрикивала время от времени:

— Скорей, скорей... Ой, не надо... - ну и другие, столь же многозначительные междометия.

...Другая ситуация, тот же темперамент. С двумя жизнерадостными балбесами-практикантами и вьючными лошадьми Она шла на выручку своим мужчинам. Дождь, туман, заросли. Они шли, шли и наконец потеряли дорогу. Остановились. Куда идти? Она обернулась к балбесам за поддержкой. Те стояли понуро, съежившись, втянув головы в плечи. Им было все рано, куда их поведут, а не поведут, не подтолкнут, они так и будут стоять на месте. Дорогу потеряли, ноги не идут, палатки нет, костер не разожжешь, ничего не придумаешь... да и лучше не думать. Так они и стояли.

И тогда Она заплакала. Но не сразу. Сначала сказала: "Подождите меня здесь, я пойду поищу дорогу..." - и ушла за бугорок. Оглянулась, убедилась, что ее не видно, да они и не смотрели по сторонам, и только тогда дала волю слезам.

Через полчаса Она вернулась, а балбесы стояли все так же, безучастно глядя под ноги. Она сказала спокойно:

— Пошли.

И снова дорога, дорога без конца. Когда нашли своих, балбесы уже были не в состоянии даже порадоваться теплой палатке, костру и чаю. Но... мужское самолюбие так и не позволило им заплакать, несмотря на все трудности и невзгоды.

А Она? Она потом оправдывалась:

— Конечно, я никогда не попадала в такие ситуации одна. Всегда рядом со мной был мой Мишка. А с ним нигде не пропадешь, он все умеет, я с ним ничего не боюсь. Даже если бы я падала в пропасть, а рядом со мной летел мой Мишка, я бы только спокойно поправляла прическу. Он такой... в лепешку расшибется, а сделает, чтобы мне было хорошо.

Бедный Мишка! Своенравные и жестокие дамы семнадцатого века, бросающие перчатку в клетку тигра, не перевелись на белом свете. С тех пор у них даже испортился характер. Если раньше рыцаря, принесшего даме перчатку, одаривали таким взглядом, за который в семнадцатом веке было принято отдавать жизнь, то теперь...

...Они сидели на озере в горах и ждали. Вертолет должен был привезти продукты, поэтому еды у них было с собой очень немного. Но никто не прилетал - не было погоды. И долго ли, коротко ли, но продукты кончились. Они все ждали, ждали до тех пор, пока Она, капризно дернув плечиками, не заявила:

— Мишка, разве ты не видишь, я хочу есть!

И Мишка, взяв заряженный карабин и сунув в карман запасную обойму, покорно отправился в лес. К вечеру ее ждал аккуратно разделанный медведь. Шкура была мастерски снята вместе с когтями, ушами и хвостиком, без единого пореза. Медведь лежал на спине раздетый, болезненно бледный, его лапы, скорбно сложенные на старческом брюшке, были пронизаны массой подагрических жилок, и вообще он так походил на пожилого, только что преставившегося астматика, что Она не выдержала:

— Зачем ты его убил... какие вы все-таки, мужики, жестокие... Мне жалко... - Она всхлипнула. - Не буду я есть медведя!

Если бы на Камчатке водились тигры, наверняка Она послала бы Мишку снова в лес... Но к счастью для него, ничего более съедобного в лесу не было...

...Собираясь в поле, женщина часто думает, что в геологическом отряде она будет обузой, и изо всех сил старается поменьше быть обузой. Бывает, что чересчур старается.

...Она была мастером спорта по плаванию, и мы весь сезон ходили вместе в маршруты, а мое мужское самолюбие не позволяло считаться с ее титулами - чего там, баба есть баба, - и поэтому я всегда ходил из последних сил, я почти бежал, перепрыгивая через валежины или ныряя под них с ходу, а если они лежали так, что и прыгать и нырять неудобно и если они были не очень толстыми, я ломал их грудью; ни на каких соревнованиях я не развивал такой скорости и все-таки постоянно чувствовал за спиной ее горячее ровное дыхание, и поэтому все прибавлял и прибавлял ходу, а Она все не отставала.

Только в конце сезона Она призналась:

— Как я ненавидела тебя тогда! Ты мчался по тайге как бурелом. Я боялась, что если я упаду или отстану, ты ведь не заметишь этого... Ты за весь сезон так ни разу и не оглянулся. А остаться одна в тайге я знаешь как боюсь.

После того сезона мы оба достигли пика своей спортивной формы - Она стала чемпионкой Союза на двух дистанциях, а я даже выполнил норму третьего разряда.

...Когда говорят о женщине в геологическом отряде, часто забывают об очень важном: женщина в отряде - облагораживающее начало. Правда, не на всех оно действует одинаково. В прошлом сезоне один из двух неразлучных друзей в ее присутствии иногда даже умывался, зато другой - совсем наоборот, в ее отсутствие иногда даже не умывался. Когда в отряде женщина - слова плохого не услышишь. Но, может, просто не замечаешь? Надо спросить, как относится к этому само облагораживающее начало.

— Ой, такие мальчики симпатичные, - говорит облагораживающее начало. - Даже чертом не ругнутся... когда на улице. Плохо только - их палатка стояла слишком близко от моей. И вот он еще в палатку до конца не влез, ноги еще на улице, а уже душу отводит. Мат, хоть топор вешай. А вылезут на улицу - опять такие симпатичные, такие вежливые - спасибо, пожалуйста, извините, разрешите.

А парни до сих пор считают, что в том сезоне они были в глазах женщины самыми утонченными и благовоспитанными джентльменами.

...Следующий эпизод можно привести безо всяких комментариев.

Речь шла если не о деле всей жизни, то о деле лучших лет жизни. И в этом деле оставалось много неясного. А наш отряд выезжал как раз в те края, где можно было кое-что выяснить. Но мы решили уехать потихоньку, потому что Она болела. Она узнала, и вышел большой шум.

— Мы же знали, что справку тебе врач не даст, а без справки не выпишут командировку, - оправдывались мы.

— Во-первых, насчет справки это еще неизвестно. Не такая уж я дура, чтобы идти к своему лечащему врачу. Я пойду к другому, а если и он не даст, то поеду вообще без справки.

— ?

— Пожалуйста, не делай такие круглые глаза! Поеду без командировки, без оплаты дороги и вообще без ведома начальства.

— Но...

— Никаких но! Я улажу все сама. Можешь не беспокоиться.

Хотел бы я видеть человека, который не беспокоился бы на моем месте. Я посоветовался с ее лучшей подругой.

— Да-а... - сказала та. - Конечно, в поле ее может разбить инфаркт... Но ведь, может, и обойдется... - с надеждой посмотрела она на меня. - А если ты Ее не возьмешь, то инфаркта не миновать. Она этого не переживет.

Из двух зол принято выбирать меньшее. Но, в случае чего, смогу ли я доказать кому-нибудь, что увозить человека в прединфарктном состоянии далеко за пределы досягаемости скорой помощи, в такие места, которые не всякому здоровому под силу - самое меньшее зло?

И вот мы одни. Трое унылых здоровых мужчин, перебирающих в уме все способы борьбы с инфарктом, и одна жизнерадостная больная женщина. Как всегда, на Камчатке - дождь. И как обычно, переход с рюкзаками. И Она хватается за рюкзак, да так лихо, что инфаркт чуть не хватил нас.

— Непривычно, - говорит, - просто так идти.

Едва отобрали. Но свой спальный мешок все же понесла. Пришли на место. Сверху моросит, внизу хлюпает, в сапогах чавкает, за шиворот течет, с носа капает.

— Давайте, - говорит, - вы палатку ставьте, а я костер разожгу.

А самый молодой из нас и в хорошую погоду самый жизнерадостный с унылой безнадежностью в голосе спрашивает:

— А разве он будет гореть в такую слякоть?

Через двадцать минут Она поила нас чаем. Нам сразу стало очень тепло и немного стыдно. Не знаю, правда, почему стыдно, ведь мы тоже делали свое дело, но стыдно было, это точно. Наверно, потому, что хорошее настроение обеспечила нам Она, а надо было бы наоборот.

Утром нас уже ждала горячая каша и чай, и безмолвное приглашение в маршрут. И снова с утра текло за шиворот, а к вечеру капало с носа. И так почти каждый день. Хотел бы я иметь еще когда-нибудь такой сезон, когда из семнадцати дней десять было дождливых, а мы все-таки ухитрились сделать двенадцать маршрутов, не считая переходов и перебазировок.

...Когда мы вернулись с поля, меня спросил мой знакомый и Ее подчиненный:

— Ну, как?

— А что? Мы с Ней неплохо сработались.

— Да разве это вообще возможно?

Мой знакомый, наверно, имел в виду, что не подчиниться женщине, если она взялась командовать, опасно, а подчиниться - невозможно, потому что, как говорит русская пословица, пока баба с печи падает, семьдесят семь дум передумает.

— Это делается очень просто. Нашим оружием была абсолютная покорность. Вот идем мы в маршрут. Остановились, выбираем дорогу. - Пошли сюда, говорит. - Ну, пошли сюда. - Еще не сделали ни шагу, а Она уже: - Нет, пошли туда. - Ну, пошли туда.- Тогда Она совсем останавливается и спрашивает подозрительно. - А, так ты издеваешься? - И я так же покорно соглашаюсь: - Угу, издеваюсь.- После этого дорогу выбираю уже я.

— Конечно, - говорит мой знакомый, - один сезон потерпеть еще можно. А вот когда дома такой же главнокомандующий...

— Да, - говорю я, - у каждого из нас дома свой главнокомандующий... - И мы задумчиво умолкаем.

...Когда материал добыт такой ценой, можно ли равнодушно относиться к своим выводам и к критике, которая ставит твою работу под сомнение?

Последний вечер перед своим докладом на крупном научном совещании Она долго не могла заснуть. Вместе с подругами, приехавшими на то же совещание, она десятки раз взвешивала все "за" и "против", снова и снова возражала всем возможным оппонентам. Подруги наперебой инструктировала:

— Главное, спокойнее.

— Не заводись, на самые ехидные вопросы отвечай вежливо.

И вместе с ними будущую дискуссию безмолвно переживала какая-то семнадцатилетняя девчонка, наверное, первый раз в жизни попавшая в гостиницу и вообще впервые уехавшая в чужой город без мамы. Девчонка легла спать последней, а наутро ее в комнате не было. На тумбочке белела записка: "Галка, не трусь!", - и рядом лежали три конфетки.

Но "Галка", которая годилась девчонке если не в мамы, то хотя бы в тетки, все же вопреки наставлениям трусила. Начала доклад Она замогильным голосом, глядя куда-то в потолок. Аудитория, сначала пытавшаяся уловить хоть что-нибудь с пятого на десятое, в конце концов заскучала.

— Кто это такая?

— А, кажется, с Камчатки, фамилия какая-то непонятная.

Но противники поняли кое-что и без доклада - помогла графика: яркие таблицы, геологические колонки, схемы. Один ехидный вопрос - вежливый ответ. Второй вопрос, не менее ехидный, и так далее, до тех пор, пока Она, опять-таки вопреки наставлениям, не "завелась". От обороны она перешла в такое решительное наступление, что после окончания совещания ко мне подошла пожилая, всеми уважаемая женщина, геолог, которая тоже рискнула задать Ей несколько вопросов, и с ужасом спросила:

— Скажите, пожалуйста, кто это такая, из вашего института, на вечернем заседании выступала? - И глаза у нее при этом были такие же круглые, как у самой докладчицы во время того путешествия на лодке.

...Я уже предчувствую главное возражение - хорошо, женщина может кое в чем сравниться с мужчиной, но ведь речь-то идет все-таки о науке, геологии, а логика-то у Нее - женская!

Ну что же, давайте обсудим проблему - наука и женская логика, наука и женские капризы.

Наука - всегда творчество, творчество - способ самовыражения, выражения своего характера в своем деле, а капризы - не что иное, как черта характера. Криминала как будто нет.

Попробуем подойти к проблеме с другой стороны. В науке безраздельно господствует твердая мужская логика, мужская последовательность. И что мы с этого имеем, как говорят в Одессе? Тьму новых материалов и очень немного новых методик. А зачем они нужны, если и старые вполне доказали свою надежность и пригодность? Но ведь обработать новый материал по старой методике - значит просто-напросто поставить новую цифру в старую формулу. Дважды два мешка картошки точно так же четыре мешка картошки, как и дважды две грамм-молекулы дихлорэтанамидопирина - это четыре грамм-молекулы дихлорэтанамидопирина. Да здравствует твердая мужская последовательность! Ведь масса шелковичных червей, пережевывающих все новые и новые тутовые листья по старой, доброй, апробированной методике, дарит миру такой прекрасный шелк!

Вы хотите доказательств? Убедительных примеров, ссылок на авторитеты, как это принято в науке? Пожалуйста...

Как сказал основоположник эволюционной палеонтологии Владимир Онуфриевич Ковалевский об одной из наиболее значительных работ профессора Синцова: "...Он просто наколотил в обнажении несколько (не очень много) ракушек и разыскал в атласах их названия".

Да, но это было сто лет назад, сейчас-то, конечно, все по-другому! Ну, разумеется, сейчас все по-другому! Во-первых, сейчас принято наколачивать помногу ракушек. Во-вторых, сейчас не разыскивают в атласах их названия, а занимаются систематикой. Носик одной ракушки сравнивают с носиком другой и, если они похожи, относят их к одному виду, если не похожи - к разным видам. Для проверки сравнивают и хвостики. Наука!

Возьмем другую отрасль геологии - геологическую съемку. Есть много инструкций, как описывать образец, пласт, обнажение, как строить по этим данным геологическую карту. Инструкции такие всеобъемлющие, что один из профессоров, читавший курс лекций по геофизике для геологов, заявил: "Дайте мне дюжину обезьян, и я их надрессирую (очевидно, профессор хотел сказать - проинструктирую. Прим. мое. - Ю. С.) так, что они заснимут мне любую территорию в любом масштабе". Но оставим, как говорят в науке, это преувеличение целиком на совести профессора. Хотел бы я посмотреть, как обезьяны заснимут самый маленький и самый простой по геологическому строению участок, скажем, на Таймыре! Да и несовременное это решение. Сейчас работу шелковичных червей вполне успешно выполняют шелкомотальные машины, а обезьянью работу - вычислительные машины.

За людьми же надо оставить науку, сферу неожиданных, непоследовательных решений, недоступных ни обезьянам, ни шелковичным червям с их твердой мужской логикой. Даешь женскую логику, даешь женские капризы в науке!

Поиск неожиданных решений, "безумных идей", давно ведется в физике. Знает примеры нестандартного подхода и геология.

Процессы изменения горных пород под воздействием химически агрессивных подземных вод раньше восстанавливались обычным способом - по результатам этих изменений. А рядом с измененными породами из скважин непрерывным потоком текла химически агрессивная подземная вода...

Ах, вы уже сами обо всем догадались, прочитав эти два стоящие друг за другом предложения - просто надо положить на пути этого потока образец свежей породы и посмотреть, что с ним произойдет. Ну конечно! Но ведь неожиданность идеи совсем не в этом. Надо было догадаться поставить два этих предложения рядом. Дальше ясно и ежу. Дальше за дело могли приниматься трудолюбивые научные муравьи - брать один минерал, другой, класть их на час, на два, на месяц, на год. А неожиданность решений всегда была так свойственна женщинам!

Жаль только, если видишь, как женщина на пути от танцев в науку меняет смелую, вызывающую мини-юбку на скромный и благоразумный школьный фартучек.

Но уже пора подводить итоги. Какими они будут?

Только такими: наука вполне женское занятие, геология - тем более.

Разговор о женщинах

У костра мы с Колей вдвоем. Все давно уже спят. Вздыхает за кустом Тарапул, переминается с ноги на ногу. Мы устали спорить. Сидим молча и смотрим на огонь. Колино лицо то появляется в отблесках угасающего пламени, то снова скрывается в темноте, и мне кажется, что Коля улыбается.

— Ты что?

— Странно, - отвечает он после долгого молчания, - столько лет вместе, а о женщинах ни разу не говорили...

Да, не разговаривали мы о женщинах. Случайные знакомые за один вечер в ресторане наговорятся больше, чем мы за несколько лет. В институте наши письменные столы стоят рядом, в поле из одного котелка едим, в одной палатке спим. Обсуждаем новости, спорим целыми днями, а просто поговорить как-то в голову не приходило. Возвращаюсь я из маршрута, приезжает Коля из командировки - мы ни о чем не расспрашиваем друг друга. Коля сразу начинает выкладывать новые факты, новые мысли, я пытаюсь все опровергать. Иногда роли меняются. Никогда не было только серого безразличия.

Коля постарше меня, но начинали мы вместе. Злополучная наша идея родилась в спорах. Тогда мы блуждали впотьмах. Единственное, в чем мы не сомневались, были освященные всеобщим признанием идеи пионеров камчатской геологии. Однажды я увидел в обнажении и добросовестно описал контакт между двумя толщами горных пород. Никаких глобальных мыслей или сомнений по этому поводу у меня не появилось.

Геологи бывают разные. Один может с ювелирной точностью изучить крохотный пятачок на водоразделе Ольховой и Быстрой. Другой в состоянии построить грубую схему для большой территории. Коля умудрялся хранить в голове и увязывать друг с другом все мельчайшие детали по всем пятачкам огромнейшего региона. Я понимал его, но самостоятельно работать с таким количеством сведений мне не удавалось.

Выслушав мой рассказ о контакте, Коля задал сто вопросов и заявил категорически: "Этого не может быть". Он попытался вставить новый факт в систему, но ничего не выходило. Значит, если система верна, надо отказаться от факта. Я обиделся. Верх с низом мне до сих пор путать не приходилось. Вестибулярный аппарат у меня в порядке.

На следующий день на обнажение отправились вместе. Мир не перевернулся за одну ночь, кремнистые породы прочно лежали на песчаниках. Мы проследили контакт в десятке других обнажений, а в речном обрыве раскапывали его до кровавых мозолей. Сомнений в факте больше не было. Значит, приходилось отказываться от системы, от веры, терять почву под ногами. У Коли хватило сил перестроить рухнувший мир заново.

Потом были другие парадоксы, мир время от времени рушился, а Коля по кирпичику складывал новое задание. Многие блоки выдерживали все крушения и переходили из одной конструкции в другую. Я набрасывался на все Колины построения со всех сторон и со всех точек зрения, я оспаривал всё так яростно, что потом, выйдя в свет, мы не встретили ни единого неожиданного возражения. Иногда Коля клал меня на обе лопатки, иногда соглашался. Тогда приходилось что-то изменять. Не оставалось ни одной запятой, которая не прошла бы жестокого испытания. Может, со стороны это не походило на сотрудничество, но ведь работать вместе можно по-разному. Стилем нашего содружества был спор на грани войны.

Идея росла, охватывала все новые пространства. Наступил момент, когда исчезли последние факты, не относящиеся к делу, безразличные нам. Приехала геологическая партия, привезла карту, отснятую за тысячу километров от нашего района, палеонтологи определили окаменелые раковины, в химической лаборатории получен анализ базальта - все заставляло нас проверять, найдет ли новый факт место в нашей системе или взорвет ее. Не было дня без новостей. Иногда мы заходили в тупик, мучились, и все вокруг было не мило. Потом вдруг в конце туннеля появлялись проблески, и я дождаться не мог утра, когда мы вместе разберем догадку по косточкам.

Из хаоса разрозненных данных понемногу выкристаллизовывалась стройная, законченная схема, устойчивая от любых потрясений. Но мне перестало нравиться название "наша идея". Все выводы были общими, это так, но самые фундаментальные положения все-таки первым предлагал Коля. Когда пришло время публиковать схему, я отказался от соавторства. Разве ты теперь не согласен, спрашивал Коля. Мало ли с кем я согласен, отвечал я. С Ньютоном я тоже согласен, но не набиваться же мне к нему в соавторы только из-за этого. Статья в сборник пошла за одной Колиной подписью. А я написал свою статью. За нее я был абсолютно уверен, что все в ней мое. Обе рукописи попали к одному рецензенту. О моей он отозвался очень лестно, нашел в ней и элементы новаторства, и убедительное физическое обоснование, и логичность умозаключений. Рецензия на Колину статью оказалась длиннее самой статьи. Каких только комплиментов там не было! И "возомнивший себя ниспровергателем основ", и несоответствие фактам, и методические ошибки, и многое, многое другое. По стилю видно было, что писал он в страстном полемическом порыве, иногда ему даже слов не хватало, вернее, не хватало ругательств.

Я понял, что моя щепетильность с соавторством больше походила на предательство. Я знал, что моя статья пустячок по сравнению с Колиной, и восхваление моих личных достижений - неспроста. Мой протест выглядел, наверно, глупо: я взял свою рукопись обратно. А патетическую рецензию нашему рецензенту пришлось исправлять: вместо "возомнивший себя..." писать "возомнившие себя..."

Выстоять было трудно. Помню, в дирекцию института пришло официальное письмо. Написал его известный геолог, доктор, профессор, лидер. В письме говорилось, что двое сотрудников (фамилии назывались) мало того, что сами движутся в неверном направлении, они еще и неправильно ориентируют геолого-поисковую практику. Профессор прожил долгую жизнь, он знал, какие последствия могут быть у таких писем. Но, на наше счастье, оргвыводов не последовало. Для директора института не было открытием, что в науке возможны разногласия и что господствующая точка зрения не всегда в конечном счете оказывается и самой истинной. Он считал, что научный сотрудник имеет право на собственное мнение, пусть даже и ошибочное, и что любая добросовестная работа никогда не пропадает зря. В нашей добросовестности и искренности он не сомневался. Поэтому он просто вызвал нас к себе, дал прочитать письмо и предупредил, что, возможно, оно не последнее.

Потом было всякое. Марафонские дискуссии на совещаниях, просто споры в коридорах, громогласные обвинения и тайные признания. Нашлись у нас и союзники, правда, подпольные. Они говорили: "В общем-то, вы правы, но если мы нарисуем карту по-вашему, нам ведь ее на техсовете никогда не защитить". А противники все были открытыми, многие из них оказались темпераментными, талантливыми ораторами.

Наш с Колей маршрут домой после дискуссий иногда пролегал через магазин. И если перед входом нас мучили какие-нибудь сомнения, то только - брать две бутылки или три. Обычно брали три. Чтобы потом не бегать еще. Пьем залпами, не смакуя. "Сучок", чего там смаковать. Пьем, чтобы расслабились стиснутые мускулы, чтобы сбросить с себя огромное нервное напряжение, чтобы забыть ко всем чертям контакты, складки, аргументы...

...Костер совсем догорел. Огонь то пробегал по углям короткими синими язычками, то снова угасал.

В древнем Вавилоне, говорят, ученых оскопляли. Чтобы никакие побочные интересы не отвлекали их от науки. Ну и скучная же была тогда наука!

— Кстати, о женщинах. Ты знаешь, Коля, какой я контакт сегодня видел!

— Контакт? Чего с чем?

— Ну, ясно, плиоцена с туфами!

— Чего же ты молчал до сих пор?

— Да ты же все свои новости выкладывал. А потом сбил меня с толку какими-то женщинами.

— Сейчас, погоди.- И Коля бросился ломать дрова и разводить уснувшее было пламя.

Допинг

...Баранья тропка петляла по карнизам над головокружительными обрывами. Сначала она казалась вполне сносной, по ней можно было спокойно идти, если не смотреть вниз, но потом стала совсем узенькой. Женька даже удивился - как по ней могут бегать бараны! Ведь это же не мухи, чтобы ходить по вертикальной стене! Коля решил влезть на самый хребет. Цепляясь за выступы скал, они карабкались выше и выше. Склон становился все неприступнее, но спуститься вниз по тем же самым местам было уже невозможно. Оставался один путь - наверх. В конце концов они забрались в узкую щель. Где-то высоко над головами виднелся кусочек синего неба. По нему спокойно плыли облака. Снизу щель казалась пологой и вполне доступной, но когда Женька посмотрел под ноги, у него закружилась голова. Он представил себе, как его тело будет падать, ударяясь о выступы, кувыркаясь и подпрыгивая, представил с поразительной отчетливостью. На беду у него было богатое воображение... Стоит только отпустить руку, вот эту самую руку, которая сейчас так небрежно держится за камень. Он вцепился в камень изо всех сил, а в душе лавиной рос страх, и он все сильнее и сильнее напрягал пальцы. Рука онемела, но Женька не в силах был пошевелить ею и не решался перехватиться за другой выступ скалы. Ведь стоит только отпустить руку, и...

Он посмотрел вверх. Коля деловито карабкался прямо над ним.

— Ну, как там у тебя дела? - спросил он, и Женьку охватил другой страх, еще более сильный, - страх, что Коля увидит, как он боится.

— Ничего, ответил он, - вот только тут камень немного шатается. - Чтобы показать Коле, как шатается камень, он расслабил ту самую руку, которая оставалась его последней надеждой на жизнь, и подергал за выступ. - Во, видишь?

Дальше Женька полез уже спокойнее, но каждый метр давался ему с огромным трудом. Он напрягал все силы, чтобы сдержать страстное желание вцепиться в скалу, прилипнуть к ней и не двигаться, напрягал руки, чтобы спокойно, не торопясь ухватиться за камень, напрягал, чтобы не дрожали. Иногда нога соскальзывала с опоры - или это только казалось? - и тело инстинктивно каменело. Женька долго не решался пошевелиться, чтобы проверить - сорвалась нога или нет?

— Держись! - крикнул Коля и сбросил ему веревку, - тут уже ровно.

Но Женька, запротестовал:

— Ты без веревки залез, а я что - не смогу, что ли? - и упрямо продолжал карабкаться, не обращая внимания на веревку. Но лезть рядом с веревкой стало гораздо легче.

Коля сидел в двух шагах от щели. Женька на всякий случай отошел еще дальше и растянулся на траве. Все тело обмякло, ноги дрожали противной мелкой дрожью. Не хватало воздуха, но он никак не мог вздохнуть поглубже - грудную клетку сковало как обручем.

...Маршрут проходил по хребту. Вверх - вниз, вверх - вниз шагал Женька за Колей. Часто приходилось карабкаться на скалы, спускаться, обходить выступы. Он шел уже как во сне. У него недоставало сил смотреть по сторонам, не пугала его бездна под ногами, на все он смотрел как-то со стороны, с непонятным интересом к такому чужому самому себе.

Быстро меняется камчатская погода. Выходили утром - ярко светило солнце, на синем небе не было ни пятнышка. Потом неизвестно откуда набежали облака, и вот они ползут уже по самому водоразделу. Туман, ничего не видно. Попробуй пойми - разветвляются в этом месте два больших хребта или отходит небольшая скала? Через некоторое время Коля понял, что они заблудились. Теперь он заботился только об одном - как бы спуститься к подножью. Они пробовали спуск за спуском, но все приводили к обрывам. Может быть, это были не такие уж неприступные кручи, но Коля решил не рисковать. В конце концов они нашли пологий склон, заросший кедровым стлаником. Когда спустились к подножью хребта, уже начало темнеть. Точно сориентироваться не удалось.

— В темноте придется идти. Ведь не ночевать же здесь.

— Конечно, не ночевать, - безучастно согласился Женька. Он стоял мокрый, дрожащий, с подкашивающимися ногами. От голода было пусто не только в желудке. Он чувствовал себя каким-то опустошенным, как будто из него вынули внутренности, осталась только вялая, пустая оболочка. Сердце лениво болталось в груди, будто задевая за что-то. Женька плелся за Колей, то и дело отставая. Он часто садился на кочки и отдыхал. Надо было заставить себя идти, но заставлять было нечем - воли не было. Растворилось в бессильной апатии и самолюбие, уже не действовало магическое "а чем я хуже".

Пронизывающий ветер бросал в лицо мокрый холодный туман. Одежда промокла до нитки, вода хлюпала в длинных резиновых сапогах, стекала по лицу. Женька вытирал лицо грязными руками, и от этого оно становилось все грязнее и грязнее. Теперь по лицу струилась противная жидкая грязь.

У него осталось только два желания - лечь прямо на мокрую землю и умыться, даже наоборот - сначала умыться, а потом растянуться во весь рост и не двигаться, и ни о чем не думать.

— Пошли, Женька, до лагеря уже близко, должно быть, - сдавленно произнес Коля. Женька поднял голову - в голосе Коли слышалось что-то странное. - Пошли. - Коля медленно, с усилием стал выпрямляться и вдруг, закусив губу до боли, сел снова на кочку. - Сейчас, подожди немного, отойдет...

— А что с тобой? - равнодушно и угрюмо спросил Женька.

— Да понимаешь, опять ревматизм крутит.

Коля шел, волоча правую ногу, приподнимая ее руками на подъемах и осторожно поддерживая за ушки сапога.

— Нельзя здесь никак оставаться. Открытое место, ветер, дождь... дров нет... совсем закоченеть можно...

На одной из остановок он лег на спину, раскинув руки и почти не дыша. Лицо его было бледным, глаза полузакрыты, губы слегка шевелились. Женька прислушался.

— Кислота... сейчас... пройдет... - едва слышно шептал Коля.

Женька испугался.

— Коля, очнись! Ты что, какая кислота?! - закричал он. Ему показалось, что Коля без сознания, что он бредит, и Женьке теперь в этой темноте придется остаться совсем одному. Он схватил Колю за плечо и затряс его изо всех сил.

— Нет, ничего, - сказал Коля, медленно поднимаясь. - Я говорю, вот кислота в суставах разойдется, и пойдем дальше.

Женька подставил ему плечо.

— Давай, держись, как-нибудь вместе доковыляем...

Очень мешал приклад Колиного карабина.

— Ты знаешь, передвинь его как-нибудь на тот бок. Хотя, погоди, давай его мне. - Женька решительно снял с него карабин, а заодно и рюкзак. Теперь его подстегивал психический допинг. Ведь все сейчас должно держаться на нем. Он сейчас самый сильный, значит, он должен сделать все, чтобы дойти. Иначе нельзя. Коля почувствовал, что теперь с ним можно говорить как с равным.

— Понимаешь, Женька, честно говоря, я не знаю, где мы находимся... Может, до лагеря полкилометра, а, может, и все двадцать...

— Да ладно, сейчас найдем хоть тихое место и чтобы дрова были, - спокойно ответил Женька, вытирая грязь с лица.

— Да, другого выхода нет. Придется ночевать у костра, - вздохнул Коля.

Они шли, а голая равнина все не кончалась. Мокрый холод забирался в рукава, за пазуху. Деревенели от неподвижности руки, и даже у Женьки ломило спину. В темноте изредка появлялся один кустик, другой, но это все было не то, о чем они мечтали. У такого кустика - ни дров, ни защиты от ветра. Вот уже который раз под ногами попадались старые оленьи рога. Колю это пугало - наверное, здесь проходил олений гон, а значит, они очутились на большой равнине.

Они заблудились не только в пространстве, но и во времени. Когда наконец их путь пересекла тесная и такая уютная долинка небольшого ручья, они не могли сказать, долго ли шли. Долина густо заросла корявой каменной березой. Это было спасение. Здесь почти не дуло, только с деревьев беспрерывно падали тяжелые, крупные капли. В лесу не составляло труда надрать сколько угодно корья и бересты, насобирать сухих сучьев и валежин, нарубить сырой березы.

Женька сразу принялся за дело. Предстояло наготовить дров на всю ночь, чтобы потом не бегать. А что делать с Колей? Женька знал, что бесполезно говорить ему: "Ты пока посиди, а я сейчас быстро",- все равно он поднимется и пойдет за дровами, и поэтому он сурово произнес:

— Ты за дровами не ходи, все равно от тебя толку никакого, ты же едва ковыляешь. Лучше вон коры надери, да за костер принимайся, а дров я сам натаскаю, - и скрылся в темноте.

Недалеко от костра он наткнулся на большую валежину. Женька схватился за ее комель обеими руками, приподнял и хотел протащить по земле, но не осилил. Тогда он попробовал катить ее, поднимать и кувыркать, заботясь лишь об одном - не отдыхать. Чуть только он останавливался, сразу слабели и подкашивались ноги, пересыхало во рту. Становилось холодно, сверху, от потревоженных берез, сильно капало. Женька и так уже давно был мокрый до нитки, но эта вода успела согреться у тела, была своей, теплой, привычной, а капель сверху действовала, как холодный душ.

Натаскав валежин, он принялся рубить длинные березовые жерди. Колин нож, большой, тяжелый и острый, рубил почти как топор, но все равно на каждую жердь уходило по пять-десять минут.

Когда все было кончено, они легли у костра на бревна. Огонь горел жарко и ровно, тепло забиралось под одежду, ласкало и жгло, а другой бок снова намокал и замерзал.

— Все будет нормально, - сказал Женька в полной уверенности, что говорит правду.

Самая тяжелая работа

Помню: матери, она работала фармацевтом, завидовали доярки:

— Надо же, ничего не делает, только за столом сидит и пятьсот рублей (старыми) получает!

Помню: я только что вернулся с поля и таскал ящики с образцами, а все наши уже обрабатывали материал. Завхоз ворчал:

— Вот лодырей развелось! Один только работает (я то есть), а остальные сидят себе и ничего не делают!

Итак, что труднее — нечего не делать за столом или что-то делать руками? По каким показателям будем сравнивать — киловаттам, большим калориям?.. Ну, хорошо, договорились, по лошадиным силам.

Говорят, спринтер развивает на стометровке мощность ровно в одну лошадиную силу. Примерно такую же мощность нам пришлось развивать с Толей в прошлом году. Ошибка в измерении исключена. Работали мы вдвоем/была у нас одна лошадь, к концу сезона она убежала. Не вынесла тяжкой своей лошадиной доли. Остаток сезона, ни много ни мало, а целый месяц, мы выполняли ее работу. Работали в должности и. о. лошади на полставки, правда, на общественных началах. В маршрутах исполняли по совместительству обязанности спринтера, тоже минимум на полтавки на брата и тоже на общественных началах. Короче, знаю я, что такое работа, от которой лошади сбегают. Подтверждений того, что наше поле, маршруты, переходы, мягко говоря, не самая легкая физическая работа, хватало. Работали у нас бывшие грузчики, моряки, рыбаки, шофера, трактористы, колхозники, шахтеры и парикмахеры. И все в один голос — в поле тяжелее. Так что имею я право сравнивать науку с физической работой.

Чтобы заниматься наукой, нужно быть умным говорил один мой знакомый, который занимался наукой. Ерунда. Во-первых, как говорит монгольская пословица, медленно бредущий дурак лучше лежащего умного, а во-вторых, все сейчас умные, так что и упоминать об этом ни к чему. Дураков мало стало, днем с огнем не сыщешь, если вдруг срочно понадобится.

Энергия нужна в науке, килокалории, лошадиные силы. Нужна не просто способность долго работать в час по чайной ложке, штаны сутками протирать. Умение удержать в голове всю партию, пока не переберешь все варианты от Е2 — Е4 до сакраментального: «Вам мат, гроссмейстер», — вот что приносит успех. Леопард Эйлер, выводя одну из своих формул, не заметил, как просидел трое суток без еды и без сна, и при этом ослеп на один глаз. Один мой знакомый, бессменный чемпион любых словесных рыцарских турниров, умнейший парень, если дело касается мыслей, умещающихся в две-три секунды, пишет всегда так, что сразу видно — когда он обдумывает конец фразы, начисто забывает начало. На мысль, занимающую десять минут, у него попросту не хватает сил. Вот тебе и «... надо быть умным»!

Это не так просто — сосредоточиться на десять минут. Говорят, когда нанаец целится, можно вырезать у него из спины кусок кожи. Попробуйте сосредоточиться на десять минут, и пусть при этом кожу у вас из спины никто не вырезает и иголки под ногти не загоняет, попробуйте не замечать хотя бы мух, чувство голода, девушек за окном, хлопанья дверей, стука пишущих машинок, обращенных к вам вопросов и анекдотов, и чужих секретов, обращенных не к вам; если мысль не поддалась с первого захода, попробуйте не переключаться на воспоминания, хоккейные события, мечты о пиве и будущей диссертации, попробуйте не перебирать впустую уже отброшенные варианты и не отключаться. Не сумеете? Тренируйтесь. Тренируйтесь ежедневно, до холодного пота, до инфаркта. Не получается? Ну, тогда лучше идти в грузчики. Это полегче.

Какое напряжение создается в вольтах или килобарах, не знаю, но иногда кажется, что череп вот-вот разлетится на мелкие осколки. Может, лучше прикинуть баланс энергии? После маршрута чувствуешь себя голодным как волк, а после рабочего дня за письменным столом — как крокодил. После маршрута завалишься в палатку, выспишься и встанешь здоровее вчерашнего, а после городского рабочего дня ляжешь, а голова все равно продолжает работать, да к работе еще добавляется тревога — вот не записываешь, забудешь все к утру, а повторить такой сложный вывод еще раз не сумеешь, не хватит сил. Наконец, в машине происходит сбои, может, какой контакт замкнулся, конденсатор распаялся или просто шарики за ролики зашли, и вот на выходе — сплошная абракадабра; бесконечная белая лента кошмарной бессмыслицы все тянется и тянется, ворохами заполняет пространство, от этого становится жутко, волю парализует, не хватает сил даже на то, чтобы нажать кнопку «стоп», пока машина не пошла вразнос.

Видели вы грузчика, который грузил бы по пути с работы и на работу, в автобусе и трамвае, на пляже и в кабинете директора, на свиданиях и прощаниях, во время мытья полов и семейных скандалов, трезвый, пьяный и с похмелья, во сне и наяву? Нет, грузчик отработал свое от звонка до звонка и — домой смотреть телевизор, ну а если придется поработать еще смену, ему заплатят сверхурочные, ему почет и уважение, его портрет появится на доске почета. А как обстоит дело с почетом и уважением в науке?

Допустим, тебя хвалят, результаты одобряют.Те, кто хвалит, считают, что ты развиваешь их начинания в нужном направлении. Но развивать чужие начинания, следовать в кильватер, выполнять работу от сих до сих, бери больше — кидай дальше, не почувствуешь ли себя при этом муравьем от науки, получишь ли удовлетворение сам, принесешь ли наибольшую пользу? А если пошел своим путем? Основатели собственных направлении редко признают чужие, а патриархи, хранители классических традиций, — и того реже. И вот — не признали. Что тогда?

Начинаются сомнения. Нет, сам-то ты не видишь ошибки, но ведь изложил все что есть, а другие не соглашаются. Ведь умные люди, может, они знают что-то такое, что ты недоучел? Если ты способен на такие сомнения и колебания, тебе нечего делать в науке. Надо тогда заниматься исполнительской работой, а думают пусть те, другие, умные.

Есть должность с очень подходящим названием — судебный исполнитель. Правда, я смутно представляю, что это такое. Может, исполнитель судебных приговоров, и тогда это просто более деликатное название амплуа палача, или курьер, доставляющий неверным мужьям исполнительные листы на удержание алиментов? Но, как бы то ни было, а неуверенным в себе лучше работать исполнителями, если не судебными, то научными.

А ты не согласен работать исполнителем, ты продолжаешь стоять на своем. Какова оценка твоего труда в этом случае? Самыми деликатными характеристиками будут: «путаник» (потому что непонятный для него порядок человек склонен принимать за беспорядок, путаницу), пренебрежительно-снисходительное «ниспровергатель основ» (потому что альтернатива привычной теории многим кажется концом света), «невежда» (ты думаешь не так, как другие? Конечно, не потому, что ты понимаешь то, чего не понимают другие, совсем наоборот, это ты не понял того, чему других на втором курсе учили. Может, просто лекции пропустил. Открой учебник, там все написано). Достаточно? Вопросов о доске почета не возникает?

Нет, наука — это самая вредная работа, просто каторга, даже хуже. А что может быть хуже? Говорят, в прошлом веке хуже не было, чем работа на шоколадной фабрике у Филиппова. Сладкой каторгой ее называли.

Раньше каторжников приковывали цепью к веслу. Сейчас этого не делают. Сейчас, наоборот, — прикуй такого страдальца цепью к лежаку на черноморском пляже, все равно сбежит, сбежит, не отлежав срока, сбежит на сладкую свою каторгу.

Трудности искусственные и естественные

В дальний маршрут мы шли сначала по морю, а потом, оставив лодку на берегу, поднялись далеко вверх по речке. Возвращаемся - на море шторм. Все кипит и ревет, погода явно не для нашего суденышка мореходностью в ноль баллов. Но Женька посмотрел такими умоляющими глазами, что я махнул рукой: "Черт с тобой, пошли. Если что, мне отвечать за тебя не придется, вместе потонем".

Сомнительное решение. Время сэкономим, но ведь опасно...

Когда речь заходит о таких противоречивых ситуациях, я всегда вспоминаю об одном случае.

Один мой знакомый захотел углубить шурф, взял кирку и спустился на дно. Он размахнулся что было сил и... ударил по ноге. Кирка пробила сапог насквозь и вышла через подметку. Поднявшись наверх и сняв сапог, он просунул палец в дыру и долго качал головой:

— Как, однако, удачно ударил!

Острие кирки прошло точнехонько между пальцами. Действительно, удачно ударил или нет?

Я знаю геолога, для которого не было сомнительных решений и парадоксов. Он делил все трудности на искусственные и естественные. Мокнуть, мерзнуть и голодать в маршруте - естественные трудности. Карабкаться по скалам рядом с пологим откосом - искусственные. Правда, в скалах обнаженность лучше... Боже упаси, если не найдешь рационального оправдания трудностям! Ах, как боятся геологи, как бы кто не усомнился в их готовности сносить все ради дела, одного только дела и ничего, кроме дела.

Бывает, конечно, когда легко отделить естественные трудности от искусственных. Встретили мы однажды в пойме среди дремучего кустарника группу измученных, но не сдающихся туристов. Мы обрадовались, что сможем помочь им добрым советом.

— Ребята, вон там под склоном хорошая тропа. Как раз по вашему маршруту.

— Да знаете, - замялись туристы, - мы уж дойдем до конца по кустам. Нам десяти километров бездорожья не хватает до выполнения разрядных норм.

Честные оказались туристы. Могли ведь пройти и по дороге, а в зачетную книжку записать бездорожье, все равно мы не пошли бы на них ябедничать. Хорошие ребята. Но все равно - туристы. А для геолога нет более обидной клички, чем "турист". Мы не такие. Умный в гору не пойдет...

Другой случай. В конце сезона остались мы с Колей вдвоем. Очень хотелось нам выяснить кое-какие вопросы. Последние, как мы тогда считали. Дождь лил целый день, наденешь с утра сухую одежду, а через пять минут она мокрая до нитки. Сушиться не имело смысла. И мы снимали после маршрута свои куртки, брюки, портянки и оставляли их на улице. По ночам были заморозки. Утром приходилось разминать заледеневшие, твердые, как фанера, портянки, раздирать смерзшиеся штанины и рукава и с перехваченным дыханием нырять в эту одежду, как в омут.

После таких процедур Коля разгибается по частям. Присядет иногда в институте перед письменным столом, записи какие-нибудь разыскать в тумбе, потом долго распрямляется: сначала ноги, потом спину. "Чтобы я еще раз когда-нибудь в дождь пошел в маршрут", - ругается. И все равно ходит. Неясные вопросы всегда кажутся почему-то последними.

Но ведь бывают случаи, когда диагноз поставить труднее.

В прошлом сезоне работал я с Толей, лихим геологом. Девяносто килограммов стальных жил, обтянутых сухим пергаментом, пуля дура, штык молодец, всю Европу за три перекура! Работа диктовала нам необходимость разделиться на два отряда. Раз надо, так надо... Как крупные стратеги, планировали мы место встречи по карте чуть ли не миллионного масштаба. "Со всеми вещами и с продуктами я буду ждать вас здесь", - ткнул пальцем Толя. А Толин палец на карте миллионного масштаба закрывает территорию размером не меньше Бельгии. В назначенный срок доделали мы полностью свое дело, пунктуально съели все продукты и налегке отправились к той точке, которая в нашей интерпретации Толиного указующего жеста должна была быть местом встречи. Обыскали, по крайней мере, пол-Бельгии, но никого не нашли. Решили - что-то случилось, и Толя не вышел со старого лагеря. Еще полсотни километров. Ночевать пришлось не в мешках и палатках, о чем мечтали мы, подходя к бывшему лагерю, а у костра под дождиком. И снова полсотни километров, и еще пол-Бельгии предстояло нам обойти в поисках Толи. Три дня не ели, две ночи не спали, спешили, боялись, что ребята, не дождавшись нас, отправятся на розыски.

Как расценить этот случай? Дурная голова ногам покоя не дает? Но ведь мы же не специально, мы же не знали заранее.

Ну а жалею ли я, что так получилось? Нет, не жалею. Конечно, если бы знал заранее, не пошел бы. Почему? Ну хотя бы потому, что времени жалко. Три дня потеряли. Но ведь когда мы с Женькой выходили на лодке в море, мы время сэкономили. Значит...

Значит, пошел бы еще раз и еще. Хотя бы ради того момента, когда, вспоминая события прошедшего дня, Женька мечтательно произносит: "А все-таки как хорошо, что мы сегодня не утонули..."

Семнадцать - возраст мужчин

Сегодня мы ищем окаменелости в конкрециях - круглых, как футбольные мячи, известковых стяжениях. Собираем конкреции сначала внизу обрыва. Здесь их мало, и некрасивые они какие-то, нутром чуешь - пустые. А в отвесном обрыве конкреции натыканы, как изюминки в сдобном тесте, кругленькие, хорошенькие, так и блестят, так и манят. Вижу - и Женька поглядывает вверх. Долгих обсуждений не было. Мы взяли веревку, привязали ее к дереву на самом верху обрыва и спустились на стенку. Упругий капрон мягко пружинил, и пока мы к этому не привыкли, просто дух захватывало - казалось, что веревка вот-вот порвется. Сначала неуверенно ползали мы вверх и вниз по стенке, выколачивали конкреции и складывали их в рюкзак. А потом работа стала привычной и увлекательной. Женька решил, что бегом передвигаться по стенке гораздо проще. Веревка позволяла свободно перемещаться по дуге.

И Женька бегал туда и обратно, от одной конкреции к другой совсем как маятник, с той лишь разницей, что маятник свое "тик-так" всегда произносит негромко, но солидно, а Женька очень несолидно орал: "Ой, как здорово!" - и во всю глотку испускал вопли восторга.

За целый день работы ноги настолько привыкают к вертикальной плоскости, что когда снова спускаешься на горизонтальную, с непривычки дрожат и отказываются держать тело.

Теперь у нас собрана целая гора конкреций. Что-то они скрывают? Может - ничего, и тогда вся наша работа - впустую. Если ничего не найдем, хватит ли у меня терпения прийти сюда на поиски завтра, послезавтра? Вряд ли... На это только Коля способен: расколотит сотню пустых конкреций, берется за следующую сотню, еще сотню и еще... Был случай - разбил тысячу двести штук и все-таки нашел одну маленькую ракушечку. Я способен сделать и больше, хоть полторы тысячи, но только если кто-нибудь мне гарантирует, что будет хоть одна створка. Но кто даст такие гарантии?

Конкреции огромные, монолитные. Молотком их не возьмешь. Специально для такой работы мы взяли тяжелую кувалду на длинной крепкой рукоятке. Организуем настоящую кузницу.

Стоит грохот, со свистом летят обломки, но конкреции не сдаются - раковин нет. Мы тоже не сдаемся - снова и снова плюем на руки и бьем сплеча, с уханьем... Первой в этом поединке не выдерживает кувалда - ломается ручка. Мы остаемся безоружными... Перекур. Мы просто сидим и молчим. Как редко приходится спокойно оглядеться вокруг! То некогда, то что-нибудь не получается, не до созерцания.

— А наши уже учатся, - задумчиво говорит Женька. - Вот, наверное, в классе весело... Только как бы мне не попало за опоздание.

— Ничего, не беспокойся. Справку тебе дадим.

С круглой печатью. "В связи со стихийным бедствием ученик такой-то не смог вовремя прибыть к месту учебы. После сильных ливней океан вышел из берегов и затопил все пути сообщения". Пойдет?

— Еще как!

— А ты что, по учебе соскучился?

— Да нет... Приедешь, опять эти дурацкие сочинения придется писать.

— А ты что, не любишь сочинения? Вот бы никогда не подумал. Сочиняешь ты здорово.

— Ты о чем? - ощетинился Женька.

— А про то, как вы с другом по тридцать уток с охоты приносили.

— Да вот, что б меня украли, по тридцать, - отчаянно забожился Женька.

— Ну ладно, по тридцать, так по тридцать, я что, разве не верю, вот только как вы их несли? - Но увидев Женькин протест, я снова соглашаюсь: - Ну, конечно, вы ребята здоровые, чего вам стоит, хоть триста... Так ты что, не любил литературу?

— Что ты, да я почти ни одной книги, что нас заставляли читать, не прочитал. А зачем их читать, когда про них в учебнике все сказано. Онегин - продукт эпохи, Фамусов - продукт эпохи, красной нитью проходит протест писателя против несправедливости крепостнического общества... Это я научился.

— Так-таки ни одной книги и не прочитал?

— Да нет, почему, попробовал, вот "Грозу" Островского прочел, только противно ужасно. Ну кто эта Катерина - ведь самая обыкновенная истеричка, а нас заставляют писать - пассивный протест. Вот "Мертвые души"- ничего, понравилось. Как Чичиков ловко всех надувал! Вот это мужик был! Что там какой-то сопливый Чацкий! Если бы можно было сочинение писать как сам думаешь, я бы написал - "Чичиков - мой любимый литературный герой". Только пару поставят.

— Ну а еще какие твои любимые герои?

— Прохор Громов, Салават Юлаев, Волк Ларсен... ну еще Остап Бендер.

— Какой Волк Ларсен, лондоновский, что ли?

— Ну да, вот это были люди!

Мы опять долго сидим и молчим.

Я вспоминаю свою юность. Да, они будут лучше нас. Какими мы были? Всему верили. Даже когда верить было глупо. Рассуждали - это мое, значит, надо верить. Для нас не было оттенков. Черное - белое, наше - не наше. Антинаучная теория Марра, буржуазная лженаука кибернетика...

Эти никому на слово не поверят, все сначала попробуют на зубок своего здравого смысла. Обо всем у них свое собственное мнение. Ошибутся? Ничего страшного. А мы даже ошибаться за себя доверяли другим. Мы даже в двадцать были детьми, они - в семнадцать уже мужчины...

...К Стасикову дню рождения мы готовились заранее. Уже давно возили мы во вьюках две банки сгущенного молока. Это было единственной в отряде тщательно охраняемой тайной, известной всем, кроме Стасика. Не было в нашем меню никаких лакомств, и потому банка сгущенки в поле приобретала достоинства самого шикарного шоколадного набора. Недели за две начали мы собирать про запас съедобные дары моря - луковицу, выброшенную прибоем, апельсин, прибитый к нашему берегу кругосветным течением прямо из Марокко, абсолютно целую, аккуратно запаянную жестянку пепси-колы, вдоль и поперек испещренную загадочными иероглифами. В бухте за мысом мы насобирали целое ведро редьки. Ведро, полиэтиленовое, валялось тут же. Сначала мы никак не могли понять, как это так может быть - на двух километрах берега целое ведро экзотических овощей! Сколько же получится, если пересчитать на всю Камчатку? Но потом поняли.

В капиталистических странах часто бывают кризисы перепроизводства. И вот где-то там, может, в Новой Зеландии или в Японии, разразился жесточайший кризис перепроизводства редьки. Что делают в таких случаях капиталисты? Они грузят не находящий сбыта товар и вывозят его далеко в море. Наверно, вошла позавчера (не раньше, редька совсем еще свежая) в наши воды какая-нибудь "Касимэ-Мару" или "Дискавери", раздалась команда: "Редьку - за борт!" - И заработали разом все судовые средства большой и малой механизации, и появился у наших берегов плавающий остров из белых сладких корнеплодов. Предположение об отечественном происхождении редьки было с негодованием отвергнуто - у нас не бывает кризисов перепроизводства!

Кроме таких экзотических блюд мы запланировали медвежьи лапы, крабов, икру, черемшу, голубицу, грибы. По случаю праздника решено было напечь гору лепешек, настрелять уток, ну и конечно достать из заветного вьючного ящика фляжку со спиртом.

Иван Лексаныч смастерил Стасику из сыромятного гужа новые ножны, расшитые ремешком, с элегантной кожаной кисточкой на кончике. Женька с Серегой решили подарить свою коллекцию бутылок и других диковинных находок.

Вечером в лагере было очень торжественно. Юбиляру жали руку, пили за его здоровье, за маму и папу. От всего отряда Стасику вручили две начищенные до блеска банки сгущенки, Иван Лексаныч собственноручно прицепил к его поясу ножны, а Женька и Серега преподнесли на голубом полиэтиленовом подносе предмет давней зависти Стасика - бутылку с драконом и фломастер. Мы с Колей передали пять обойм боевых патронов и карабин в полное распоряжение до конца сезона. Комментариев не требовалось - человеку исполнилось семнадцать лет!

Яоваль и Атиюль

Она сказала:

— Из всех конфет я признаю только грильяж в шоколаде ленинградской фабрики.

И посмотрела с сожалением. Тебе, мол, этого не понять!

Какая изысканность, утонченность! Потеря вкуса к жизни, упадок Римской империи.. А наслаждение от запаха сухих, ломких портянок вам знакомо?

— Из всей музыки могу слушать только поп-оперу «Иисус Христос». Но «пласты» стоят так дорого! — Она вздохнула. — Ах, как мне нужны деньги, много-много денег... Ну хотя бы тысяч тридцать на первый случай, — Она взглянула на меня и замолчала. Не получится у нас разговор.

Со студенческих лет я привык, что приходится выбирать — пойти в кино или в столовую. Все пять лет я проучился в одних брюках — крепчайшем матросском клеше. Заработал на практике в морской экспедиции. И я удивлялся, почему так переживает Аркадий, что не будет целый семестр получать стипендию. Его дома кормят-поят, одевают-обувают. Хорошо кормят, модно одевают. А собственный заработок оставляют на карманные расходы.

— Зачем тебе деньги?

Он посмотрел на меня не с сожалением, а с откровенным презрением.

— Тебе этого не понять.

Да, не понять. А мешочек серой вермишели пополам с мышиным пометом на три дня перехода вы понять можете, а девяносто километров по тундре и два перевала за тридцать часов, а в штормовое море на лодке пробовали соваться?

Изнеженные патриции и грубые плебеи, аристократы и санкюлоты. Расколот мир и нет в нем покоя. Кругом борьба, ни островка, ни оазиса. Победа будет за нами. И все-таки...

Есть на свете Яоваль и Атиюль. Над ними синее-синее небо, никогда не заходит солнце и не бывает ни дождей, ни туманов. Вода, прозрачная и звонкая, как хрусталь. Кедрачи на склонах, внизу сплошной ковер мягкого ягеля. Почти нет кустов, и вокруг за несколько километров видна красная шляпа каждого подосиновика. Всю жизнь пасет здесь оленей старый Юргенвиль.

Он сидел у костра и задумчиво вытесывал топориком какую-то замысловатую корягу.

— Ну, и что это будет? Таган, табуретка?

Он посмотрел с недоумением. Зачем? Тагам есть, сидеть можно на сухой кочке или на куче хвороста. Просто вытесывает, просто — коряга.

— Дойдем сегодня до Авьяваям?

Он повернул голову, увидел наши бледные лица. Прикинул на взгляд рюкзаки. Помолчал немного, наверно, представил себе дорогу.

— Однако, нет. Не дойдете. Ночуйте здесь. Чай готов. Вот в котле мясо соленое, а в том — без соли.

Отказываться мы не стали. Еще в лагере мы планировали — сэкономим минут сорок, если не будем возиться с костром, а пообедаем в кочевье. Что могут не накормить — этого и в голову не приходило. В тундре так не бывает.

... Через несколько дней Юргенвиль гнал табун мимо наших палаток. Все были в маршруте, только Женька хлопотал у костра по хозяйству.

— Омто, Юргенвиль! — еще издалека крикнул он, расплываясь в гостеприимной улыбке. — Здравствуйте! Как олени? Оводы вас не слишком замучили? У меня лепешки свежие. Во, — похвалился дежурный золотистым, как спелый подсолнух, колесом.

Юргенвиль расположился у самого огня. Теперь была его очередь задавать вопросы.

— За сколько дней дошли тогда до Авьяваям?

И Женька долго потом с восторгом расписывал нам, какие глаза квадратные были у бригадира, когда он услышал, что дошли в тот же день. Это же надо, совершить такое — сам Юргенвиль поражается!

А может, старый пастух поражался не этому. Зачем так спешить?

...Жарко. Бывает в тундре и такое. Оводы жужжат как мессершмитты, со всех сторон пикируют на табун. Даже у могучего быка перехватывает дыхание, встает дыбом шерсть и дрожат коленки. Испуганно шарахается он в сторону, ничего не видя перед собой, наталкивается на важенку, резко поворачивает и врезается в самую чащу рогов. Табун отплясывает какой-то дикий рок-н-ролл. Все кругом дергается, мечется, бешено храпит, закатывает глаза в глубоком обмороке. Но падать некуда. И спасения нет. Оводы забираются в уши, в ноздри, впиваются в кожу, прокусывают ее и откладывают личинку. Отвратительный, наглый червяк быстро жиреет, ползает как хозяин в чужом живом теле, выедает в нежном мясе длинные извилистые коридоры. Наконец, насытившись и заготовив впрок запасы для всего будущего развития, он прогрызает дыру в шкуре и вываливается.

Помню, мне долго была невдомек странная традиция корякских мастериц украшать кухлянки, куртки и брюки яркими цветными лоскутами. Красные, синие кусочки сукна, иногда с бисером и кисточками. То реже, то чаще безо всякой симметрии разбросаны они по мягкой выделанной коже. Милая естественность, тщательно организованный беспорядок? Ничего подобного, простейшая система. Каждая заплатка сидит там, где на шкуре дыра. Красива корякская одежда, много на вей украшений. Бывает даже, что их просто не на что нашивать— вся шкура просвечивает как тюль.

От копошащихся в теле червяков олень сатанеет.

Бурлит табун. Броуновское движение, хаос мироздания. Но это еще не самое страшное. Отдельные столкновения переходят в струйки, те сливаются в единое мощное стремление. Табун начинает вращаться, сначала медленно, потом все быстрее, быстрее... От черного вращающегося диска отрываются огромные протуберанцы, косяки в сто, двести голов разлетаются по касательной в кусты, в скалы, за перевалы и через долины. Ищи потом их неделями, месяцами, да и найдешь ли...

Поднятая без всякой команды бригада силится разорвать, взломать, сбить вращение. Пусть хаос, трещат рога, только не это... Хрипнут от крика пастухи.

... А комары, копытка, пожары? Знает оленевод, что такое плохо...

Ну а если прохладно, ветерок, ни одного овода на горизонте, комары не донимают, много ягеля, чистая долина — каждый олешка как на ладони? И спокойно пасется табун.

Зачем спешить — за один день на Авьяваям? За поворотом реки есть тихая, укромная полянка, можно поставить палатку, и еще с прошлого года там остались колья. И в позапрошлом году, и десять лет назад они были на том же месте. Высушенные и закаленные, белые, как ребра. Сколько таких кочевых стоянок попадалось на нашем пути! Ручеек под боком, заросли кедрача — дров хватит хоть на сто лет. Таган над кострищем, и даже угли старые остались, только брось спичку и раздувай жар.

Зачем спешить, если вокруг — ягельная тундра? Расцвели ирисы, алые саранки на склонах. Пряный запах цветущего шеламайника дурманит голову, соленый ветер с моря переполняет легкие. Безоблачное небо над Яоваль и Атиюль, синие-синие горы вдали, и спокойно пасется табун. Зачем спешить — за один день на Авьяваям? Разве там лучше, да и может ли быть что-нибудь лучше?

Зима. Мороз, ветер и снег. Наверно, каждый думает — знаю я, что это такое, А видели вы, как несут по улице водку, завернутую в газету? Без бутылки, Замерзшую как льдинку. Ну а ветер...

На вершинах гор стоят геодезические знаки. Тренога из стальной арматуры, стянутая болтами и вбетонированная в скальный фундамент. Небольшой стержень и цилиндрический фонарь наверху. Все, Самой упругой струйке воздуха почти не за что зацепиться. Но откуда берутся знаки, согнутые до основания, кому понадобилось испытывать на них свою силу? Некому, кроме ветра. Вот какой ветер в горной тундре.

Засыпаны снегом ущелья, долины. Глубоко внизу ягель. Долго придется работать, пока докопаешься. Но у быка крепкие копыта, широкие, как лопаты. Он уже по брюхо в яме, совсем скрылся под снегом, только куцый хвостик высовывается. Зато корм уже под ногами. Самец съедает не все, он откусывает только самые пышные кустики мха. Сильные никогда не бывают жадными. Дальше и дальше гонит он свою траншею поперек долины, и за ним пристраивается важенка, олененок... Еды хватает на всех.

Если копытить не под силу даже самым могучим, табун откочевывает на склоны, где ветер выдувает все до последней снежинки.

Плохо, когда зимние пастбища потравлены летом, плохо, когда гололед или слишком глубокий снег. Тогда беда. Десятками, сотнями гибнут олени, срочно надо спасать табун, перегонять обессилевших животных на самые доступные и богатые места, оставленные как НЗ, или к заготовленным еще с осени стогам сена.

Ну а если обыкновенный мороз, ветер и снег? Хорошо! И Юргенвиль, привалившись спиной к дереву, засыпает на часок. Ему тепло. Олень в одной шкуре не мерзнет, почему он в двойной шкуре должен замерзать?

Не мучает копытка, нет комаров, оводов, ничего не надо носить на себе. Олеин сытые, сильные, легко тянут нарты по белоснежной целине. Куда захочешь, всюду дорога. За дровами, хоть и рядом совсем, к другу в соседнюю бригаду; молодые пастухи то и дело ездят в поселок к девушкам. Зачем «Запорожец», зачем «Жигули» менять на «Волгу»? Мяса вдоволь; захотел пить — сиди, наслаждайся ароматом крепкого чая, вдыхай легкий смолистый дым, любуйся горами, сверкающими и искрящимися под ослепительным солнцем. Чего еще человеку надо? Зачем мебель, когда любой сугроб мягче самого шикарного дивана, зачем квартира, деньги, жадность, зависть? Ведь табун пасется спокойно.

Зимние маршруты, летние маршруты. Все расписано, никаких отклонений. Как на трамвае.

— Юргенвиль, как лучше пройти на Майни-Какыйнэ, вон тем перевалом или этим?

Бригадир равнодушно пожимает плечами. Не знает он Майни-Какыйнэ, хотя пасет оленей в этих краях уже полвека. А Женька работает всего полсезона, и знает.

Ну зачем Юргенвилю Майни-Какыйнэ? Если не заедают комары, хватает ягеля, не мучает копытка... Зачем любознательность, поиски, открытия, надежды, стремления, зачем диссертации, карьера, подножки и удары ниже пояса? Ведь табун пасется спокойно...

— Юргенвиль, а русские пастухи есть?

— Встречаются. Но редко кто выдерживает больше года.

... Безоблачное небо над Яоваль и Атиюль. Нет ничего прекраснее этого райского уголка. Но я здесь долго не выдержу. Потому что где-то далеко рвут лохматые тучи острые пики Майни-Какыйнэ — Больших Зубчатых Гор. Мне надо быть там сегодня. И я сдохну под рюкзаком, но дойду.

Только нет, не сдохну я. Дойду.

Мимолетная встреча

...И снова веселая канитель, неразбериха с мешками, сапогами, кастрюлями. Снова могучие руки, как железными обручами, стягивают вьюки сизальским фалом, а крепкие как гвозди пальцы все-таки продергивают под ними концы и вяжут замысловатые узлы. Снова рвутся подпруги и срываются ногти и кожа с ладоней, а Арарат раздувает ноздри и испуганно косит глазом.

Снова в гулких ущельях гремят такие команды, что даже эхо не решается повторять.

Камчатка и на этот раз предлагает нам что-то новое, неожиданное. Ущелья внезапно распахнулись, и перед нами открылась широкая, плоская долина между высоченными хребтами, зубчатыми и острыми как пила. Долина синяя от голубицы и шикши. Мягкий сухой голубичник, кочки, заросшие теплым хрупким мхом. И весь этот медвежий угол зарос мхом. Из внешнего мира не доносится ни ветерка. Да и есть ли он вообще, внешний мир? Единственный звук во всей вселенной - негромкое хрустение мха под нашими сапогами.

И вдруг в кармане я обнаруживаю... деньги. Уфф, прямо от сердца отлегло... Есть внешний мир! Во всяком случае, существовал три месяца назад. Смятый, раскисший рубль, потускневшие и позеленевшие монетки. Зачем они здесь? Здесь даже кусочек бересты дороже любой ассигнации. Им хоть костер разжечь можно.

Идти легко и коням и нам. Это даже не асфальт и не паркет. Ковер. По таким местам не сможет пройти разве только паровоз. Иван Лексаныч вспоминает свой ГАЗ и вздыхает: "Где моя четвертая скорость?"

Коля вдруг остановился и стал пристально вглядываться вперед:

— Никак геологи?

Когда долго не видишь людей, всегда так хочется поговорить с любым встречным. "Капсе, догор", - приветствуют друг друга потомственные таежники якуты: поговорим, друг! Для геологов такие неожиданности радостны вдвойне. Сейчас встанем общим лагерем, и начнется разговор до утра. Расскажем все, что видели сами, узнаем, что делается в тех местах, куда попасть уже не успеем. По случаю встречи надо бы достать фляжку "для технических целей"...

Караван все ближе и ближе. Уже можно разглядеть бороды, еще немного, и мы узнаем, кого нам послал счастливый случай. Еще несколько шагов, и... так вот это кто!

— Здравствуйте, - вежливо приветствуем мы старого знакомого.

— Здравствуйте, - слегка кивает он нам в ответ.

"Возомнившие себя ниспровергателями основ" опять лицом к лицу столкнулись со своим рецензентом.

И караваны расходятся на встречных курсах.

Долго после этого отряд шествует в угрюмом молчании. Но Камчатка тем и хороша, что умеет отвлечь от любых тяжелых воспоминаний.

Медведь! Далеко от нас, на том берегу. Бежать за ним - значит потерять не меньше двух часов - ведь подкрадываться надо осторожно, а шансы на успех невелики. Еще через полчаса - второй медведь, на этот раз с другой стороны, но тоже далеко. Потом замечаем медведя прямо впереди. Пока подходим к нему, он куда-то исчезает.

Не выдерживаем, когда замечаем слева в километрах трех оленей. Мы с Колей берем фотоаппараты и начинаем подкрадываться с разных сторон. Пока подкрадываемся, совсем близко от меня появляется еще один медведь. Он пасется на ягоде, но ведет себя как-то странно: то спокойно щиплет ягоды на одном месте, то вдруг бросается бегом в сторону, пробегает метров сто и продолжает пастись уже там. Пока я терзался сомнениями, в какую сторону мне идти, вопрос решился сам собой - медведь убежал, то ли почуяв меня, то ли просто так.

Неожиданно с той стороны, куда пошел Коля, прямо на меня, как кажется сначала, выбегает олень. Я ложусь за куст и жду, но он пробегает метрах в полутораста от меня. Далековато. Эх, если бы был телеобъектив!

Коля возвращается с пустыми руками. По его физиономии понятно и без слов - безрезультатно! Идем дальше. Теперь надо торопиться - мы потеряли много времени. А тут, как на зло, снова появляется медведь, только что убежавший от меня по непонятным причинам. И ведь почти по пути! Я смотрю на Колю такими глазами, что он только машет рукой - черт с тобой, иди!

Бегу, тороплюсь, надо успеть подкрасться раньше, чем подойдет караван.

До медведя - двести метров. Перебегаю от кустика к кустику, пригнувшись, на четвереньках, ползком. Сто метров. Ветер благоприятный. Ползу по-пластунски. Устал очень. Просто задыхаюсь, а сзади вот-вот подойдет караван. Восемьдесят метров. Кустов больше нет. Медведь ничего не замечает. Пробую осторожно ползти, а место совершенно открытое и ровное, как классная доска.

И как раз в это время...

— ...нн-но, да нно же, гад, как твою!..

Мишка, восхищенный изысканностью оборотов, поднимает голову и прислушивается.

Внезапно он бросается наутек, с перепугу прямо в мою сторону. Я встал на колено. Мишка замечает меня и делает мгновенный вираж на сто восемьдесят градусов. Несколько легких длинных прыжков, и он уже скрывается за кустами незапечатленный.

Но фотографический азарт на этом не кончается. На другом берегу, на высокой, хорошо освещенной террасе с передним и задним планом, пасется на редкость фотогеничный медведь. Разыгрываем его на спичках. Вытянув короткую, я с тяжелым вздохом принимаюсь за хозяйственные заботы. Надо дать коням отдых, самим почаевать.

А Коля, отвернув сапоги, переправляется через реку. Интересно наблюдать за этой фотоохотой. Мы устраиваемся поудобнее, пьем чай и наслаждаемся зрелищем.

Вот Коля перебрел реку, завернул сапоги и пополз. Медведь теперь долго будет находиться вне поля его зрения. Пока он не доползет до последнего бугра. Коля старается слиться с землей, пытается ползти совершенно бесшумно. Представляю, как раздражает его сейчас шуршание мха! В такие моменты кажется, что сухие стебельки мха громыхают так, будто по железной крыше движется на водопой целое стадо слонов. Коля не прополз еще и половины расстояния, как медведь вдруг забеспокоился, понюхал воздух и убежал.

А Коля все ползет, чем ближе, тем осторожнее, медленнее, напряженней. Вот он остановился, определил направление ветра и взял немного правее. Еще один отрезок со спринтерской скоростью на четвереньках. Сапоги мешают! Лежа на спине, Коля разувается. Немного не доходя до бугра, за которым уже давно никого нет, он проверяет фотоаппарат, что-то крутит, заглядывает в видоискатель. Внимание! Самый ответственный момент! Коля приподнимается с фотоаппаратом наизготовку, оглядывается направо, налево, потом еще немного привстает и снова панорамный обзор. Но медведя нет ни справа, ни слева, ни прямо.

За шумом речного потока мы не слышали, что произносил после этого Коля, но жестикулировал он очень выразительно! Ей-богу, я не пожалел, что в этом представлении участвовал как зритель, а не как действующее лицо!

А долина все не кончается, только где-то далеко впереди, в дымке виднеются горы. Может, это только поворот? Не прекращаются и встречи с медведями. Медведей, что цыплят в инкубаторе. Даже на Камчатке такие медвежьи углы встречаются не часто.

Если задуматься, то объяснение этому найти нетрудно. Ягодная тундра, ягодный сезон. Где же еще быть медведям, как не здесь? Так было века, тысячелетия, так будет еще долго-долго...

Хотя, впрочем, долго ли? Все зависит от того, когда эту долину откроют туристы. Камчатским затерянным мирам не грозит скорая гибель от развития хозяйства. Велики камчатские просторы, а эти медвежьи углы находятся в самых неудобных для освоения местах.

Не много вреда наносят природе геологи и представители других бродячих профессий. Если сегодня здесь побывал один геолог, завтра придут двое. Но если завтра побывает один турист, послезавтра придут тысячи. С фотоаппаратами, гитарами, транзисторами, ружьями и даже портативными керосинками. Задорные туристские песни, нескончаемые шутки (все про еду, штаны и портянки, это уж точно), дружный коллективный смех, вопли восторга...

Сначала долину освоят мужественные первопроходцы, способные нести восьмидесятипятикилограммовые рюкзаки и по месяцу обходиться без пищи и воды. Потом придет сервис, пивные на перевалах и те туристы, о которых один мой знакомый поэт сказал:

О вы, любители турбыта

По воле толстых животов,

Сидеть бы вам в уюте сытом

И гладить бархатных котов.

Медведи и олени уйдут подальше. Но куда? На коровьи пастбища, в города? Глухих мест, где можно было бы найти убежище, не останется. Девственность природы - самая соблазнительная черта для туристов.

И медведи быстро переквалифицируются в профессиональную достопримечательность, охотно позволяющую себя фотографировать (хоть в обнимку с туристом, но... за отдельную плату), привыкнут клянчить конфеты на оживленных перекрестках. С ними произойдет то же самое, что уже давно произошло с африканскими львами, североамериканскими гризли. Звери превратятся в карикатуру на зверей.

Но что делать? Объявить эти места заповедником? От туристов этим не спасешься. Объявить такие уголки закрытыми? Но тогда для кого хранить всю эту первозданную красоту? Природа как вещь в себе? Можно ли вообще решить проблему "человек и природа" без ущерба для природы?

В принципе можно предложить кое-какие меры из числа не очень реальных.

Каждый гидростроитель знает - для того, чтобы оградить местность от разрушительного потока, его надо заключить в надежное русло. Стихийный поток туристов тоже надо заключить в такое русло. Туризм - болезнь века и прогрессирует с угрожающей скоростью. Он может буквально смести с лица земли те немногие оставшиеся еще нетронутыми островки первобытной природы. И эта опасность мне кажется более реальной и более близкой, чем опасность физического истребления диких животных, о которой (и только о которой) в последнее время так много пишут.

Итак, надо заключить поток туристов в узкое русло, чтобы понапрасну не тратить силы на убеждение - "руками не трогать". Пусть звери живут, как им нравится, - на воле. А туристов, которые хотели бы полюбоваться на них, можно перевозить в автобусах, защищенных от возможного нападения прочным стеклом. Кое-где так уже делается. Так сказать, зоопарк наоборот. И волки сыты, и овцы целы. Хочешь смотреть - пожалуйста. Звери быстро перестанут замечать посторонние предметы, никак не вмешивающиеся в их жизнь. Петь туристические песни? Сколько угодно, хоть до хрипоты... Только не выходя из автобуса и не открывая окон. Разжигать костры?.. Очевидно, для такого случая администрация предусмотрит специальное место в автобусе и заготовит достаточное число огнетушителей.

Может быть, туристам это покажется чрезмерным ущемлением их прав? Но почему же тогда они легко соглашаются с тем, что в театре им тоже запрещается вмешиваться в действие? А первобытная природа в самом скором времени станет театром более редким, чем любой драматический или оперный...

Но осуществимо ли такое мероприятие? Не знаю... Во всяком случае, я боюсь увидеть знакомую долину, скажем, через десять лет. Боюсь увидеть то, что от нее осталось...

Немного унылой философии

Было: пришлось заночевать под звездами. Темнело, лагерь далеко, и выбор был только - ломиться через кусты всю ночь вслепую или переждать темноту у костра, а с первым светом тронуться в путь.

Из двух зол выбрал меньшее. Остановился засветло, наломал дров, постелил постель из веток попышнее. Теперь можно всю ночь дремать, а прогорит костер - не вставая, протянуть руку к заготовленной куче и подбросить пару сучьев.

Один... Вокруг только горы и тундра. Затихает суета у костра, и тундра оживает, наполняется звуками. Вот бежит мышка. Чуть пошелестела сухими листьями и остановилась, снова легкий шорох и опять тишина, и еще, и еще. А может, это кто-то огромный неспешными шагами приближается из темноты?

Потрескивают дрова, шумит листва на кустах, журчит где-то ручей. Вслушиваешься, хочется услышать в ночном шепоте что-нибудь таинственное, и становится немножко грустно оттого, что давно уже не веришь в добрых и злых волшебников, в фей и эльфов. Скучно все-таки быть таким атеистом и материалистом, уметь сводить все к законам акустики, кинетики, гидродинамики, не оставляя ничего-ничего необъяснимого, загадочного, прогоняя сказку изо всех уголков этого слишком материального мира. А ночные шорохи мягко льются, завораживают, застилают глаза. Слышится музыка, только не песня, а тихая симфония. Из песни, говорят, слова не выкинешь, в ней все сказано, своего не домыслишь. А симфонию можно слушать и думать о своем, вспоминать, размышлять...

Нет, не симфония это. Симфония тоже заставляет чувствовать радость или тоску, ужас или надежду. А музыка ручья, костра, ветра совсем не мешает думать так, как тебе хочется, не навязывает свое настроение. Хочешь - и ты услышишь радостную песню первой любви, а если у тебя в голове тяжелые мысли - ручей нашепчет тебе много-много злых сомнений, мрачных предчувствий. В одном только ручей и листва стесняют свободу - не дают просто сидеть у костра, тупо уставившись в огонь, и не думать.

Темнеет, каждый куст вдалеке незаметно превращается в медведя. Стоит только податься вперед, чтобы присмотреться, и он тотчас делает бросок. Замрешь, и он остановился. Затаился. Осторожный... Старый, наверно, опытный... Эй, матерый, я же знаю, что ты не медведь. Ты - куст, и хватит ломать комедию!

Есть тут, конечно, медведи, но вероятность встречи с ними, наверно, не больше вероятности прямого попадания метеорита. Ну, может, и побольше, все-таки устроился-то я на медвежьей тропе. Да если он и наткнется на меня, убежит. Они же всегда убегают...

Всегда ли? А в прошлом году, когда медведица нас с Толей по кустам гоняла? А вот еще был случай, когда я охрип и начисто оббил эмаль с двух совсем новых мисок, создавая звуковое оформление на церемонии приема трех медведей в нашей загородной резиденции.

А еще... Да ладно, и этого хватит. Могут быть медведи, и не обязательно все должно кончиться благополучно. И может быть дождь, ветер, холод... А темнота, наполненная неизвестностью, стеной отгораживает весь мир. Только костер, звезды, чуть заметные силуэты вершин. Один. Страшно или не страшно? Ну если честно, перед самим собой, тут ведь можно быть самим собой, вокруг никого... Наверно... Только если допрашивать самого себя с пристрастием, не придется ли сознаваться во всех смертных грехах, в коих совсем не грешен? От излишней честности перед самим собой. Нет, не страшно. Чего раньше смерти помирать? Будет медведь, буду и думать, что делать. А пока... Разве так уж плохо побыть одному? Разве не к этому стремился? С какой тоской после долгой городской зимы ждешь поля... Для всех - одно объяснение, по возможности, остроумное. Я как чеховский сотский, когда долго не ходишь - ноги болят. И тело своего требует. Может, и так. Требует тело работы, но это ли главное? Бежишь по ту сторону цивилизации от усталости, головной боли, раздражения, неудовлетворенности, хитросплетения психологических тонкостей и сложностей. От месткома, научных дискуссий, семейных недоразумений, общественных нагрузок. От суеты, толкотни, многолюдья. Только так ли уж много людей для тебя в этом многолюдном мире?

Был когда-то сосед по лестничной площадке. Но - поставил не туда ящик, ну, действительно, может, зря поставил, и вот... И вот нет для тебя больше соседа, только безликий номер вместо знакомой двери.

Был когда-то хороший человек, авторитет, титан научных дискуссий. Но... неудачно, может быть, объяснил мотивы своей активности. Может, ради чистого остроумия. У кормушки надо толкаться локтями. И нет авторитета, нет хорошего человека.

Был друг, решали одну и ту же научную проблему. Разошлись в выводах, оба были так уверены в своей правоте. И нет друга, есть научный противник.

Не спешить бы, стерпеть, объясниться спокойно. Да где там спокойно... Нервы, нервы, всюду нервы, всюду тратишь пудами, запасы истощены, какие могут быть спокойные объяснения.

Родная академия, будь она трижды неладна... Диссертация, как говорил один мой знакомый, она ума не прибавляет, но вот поди ж ты. Субординация строже армейской - у кого на звездочку побольше, тот и умнее. Как-то в канцелярии академического института один уважаемый профессор попытался выразить свое неудовольствие по поводу неверно оформленной бумажки. И что бы вы думали, ему ответила секретарша?

— А что вы, собственно, очень уж возмущаетесь? Ведь вы даже не член-корреспондент!

Про одну научную проблему моя бывшая шефица говорила:

— Эти вопросы решаются на уровне докторов!

Регламентация, субординация, униформа, благолепие. Не товарищи, а коллеги. Застегнуты наглухо на все пуговицы. Очень признателен, извините, глубокоуважаемый, будьте любезны, с искренним уважением... Ни слов человеческих, ни эмоций. Простейшую формулу, выражающую конец всякому терпению, научный сотрудник с большим академическим стажем сконструировал бы, наверно, так:

— Я Вам (обязательно с большой буквы!) лицо набью!

Попробуй найди человека среди такого благолепия...

И редеет многолюдье, превращается понемногу в социальную среду. Внешнюю, неуютную, чужую среду. Иногда даже мороз по коже дерет, когда подумаешь об этой среде. Вот застала меня ночь в тундре, дождь, я хоть костер разожгу, согреюсь, обсушусь,, ну а если в городе? В гостинице мест нет, на вокзал пойдешь - милиция заинтересуется - почему в зале ожидания, если не пассажир? Хоть пропадай на улице среди этой плотнейшей социальной среды. Какое ей дело до твоей беды, твоей боли?

Нет, не от перенаселенности бежит человек из города. От одиночества. К людям. Ну сейчас разве я один? Я знаю, ребята в лагере не спят, ждут меня, варят кашу, готовят дрова для костра, большого, теплого, ласкового.

И темнота вокруг, и все, что она скрывает, разве все это мне чужое? Электрические сумерки города, солнечные заполярные ночи, белые ночи Ленинграда - разве вы подарите усталому человеку такую густую, мягкую, убаюкивающую тьму?

Тундра... Да здесь я чуть не каждую кочку носом перепахал, возвращаясь затемно из маршрута. А горы для меня примерно то же, что рабочий стол для бухгалтера, поле для хлебороба. Это и есть мое поле, здесь я работаю, здесь я живу. И на одной ли речке ночевать, на другой, так ли уж важно? Главное - я дома. И среди друзей.

...И все-таки много непонятного, странное оно бывает, одиночество, разное.

Бывает, после спора становится так тоскливо, никто тебя не понял, и работа твоя никому не нужна, и никому дела нет до твоих надежд, труда, души, фантазии, всего, что сейчас хоронишь вместе с обруганной идеей. Один, как затравленный волк. Выходишь на улицу - все куда-то спешат, у каждого свои дела, заботы. Вот какие-то две девицы навстречу, идут, болтают, смеются. Ну, у этих, наоборот, ни дел, ни забот. Я делаю шаг вправо, чтобы разойтись, - и они вправо. Шаг влево - они опять оказываются на пути. Тогда я делаю решительный рывок в сторону, - что я, танцевать, что ли, с ними здесь буду, и вдруг... Мой злой взгляд в упор наталкивается на смеющиеся глаза девушки, и я чувствую, как рот против воли расплывается до ушей. Спасибо, девушка!

Очень эмоциональный маршрут

Маршрут для геолога никогда не бывает безразлично описательным: пойду - все равно куда, увижу - безразлично что. Всегда позади тяжелые сомнения, догадки, гипотезы, споры...

Два дня назад мы насмерть разругались с Колей. До сих пор не разговариваем. Я изучал заозерные хребты, каждый камень там облазил, а Коля по моим наблюдениям нарисовал схему.

— ...Кому лучше знать? - кипятился я.

— А я с твоими наблюдениями и не спорю, просто у меня выводы другие, - отвечал он.

— Значит, получается, моим ногам ты доверяешь, а голове нет? Ну ладно...

Хорошо математикам: если не согласен, бери мел и иди к доске доказывай. Хорошо физикам: было две разные схемы, подключил в цепь вольтметр, посмотрел на стрелку - и осталась одна. Истина установлена, все довольны, никаких поводов для обиды. У геологов все проблемы решаются ногами. Не согласен - бери молоток, рюкзак и иди доказывай. За пять километров, за двадцать, за пятьдесят...

С Колей мы договорились: если прав я, в морских обрывах должны обнажаться базальты, если он - песчаники.

И вот я стою перед обрывом. Сейчас я увижу, совпадает действительность с моими предположениями или нет. Момент, от которого дыхание перехватывает сильнее, чем при прыжке с парашютом. Сейчас все решится... А вдруг?.. Страшно сделать эти последние решающие десять шагов.

Стоп, поточу карандаш. Затачиваю его спокойно, руки не дрожат, неторопливо переговариваюсь со Стасиком о погоде. Теперь, кажется, больше ничего не придумаешь. А может, сначала посмотреть другое обнажение? Что это, игра в прятки с самим собой? Подхожу, смотрю и... Такого не может, никак не должно быть! Песчаники, одни песчаники. Я бросаюсь в одну сторону, в другую, лезу вверх, но передо мной все те же однообразные серые песчаники.

Но вынося смертный приговор своей идее, все равно даже и не подумаешь: "А может... ведь этот обрыв еще никто не видел, после нас геологи придут сюда лет через десять... И не обязательно писать, что здесь базальты, ведь я могу просто ничего не писать. Мог я пройти мимо и ничего не заметить?" Но так же, как врач не может настаивать на заведомо неправильном первоначальном диагнозе, даже если признание ошибки грозит для него крушением авторитета, так не может быть недобросовестным и геолог. Ведь только одна такая подтасовка может обернуться годами, а то и десятилетиями ошибок и заблуждений. В геологии выработано веками практики правило профессиональной добросовестности. Поэтому каждый геолог верит чужим наблюдениям так же безоговорочно, как и своим.

К другому обнажению идешь с тяжелой головой, задевая ослабевшими ногами за каждый камень. Как из другого мира, доносятся какие-то слова, смысл которых доходит не сразу: "Что? Медведь? Вон там стоит? Какой медведь?.. Ах, медведь! Да иди ты со своим медведем..." Стасик смотрит удивленно. Вроде все шло нормально, образцы отобрали, записали, как полагается, и устать не с чего, прошли всего километров пять.

К действительности возвращает истошный вопль Стасика:

— Смотри!

В море треплет волнами наш пустой рюкзак, вот-вот он потонет. Сломя голову бросаюсь прямо в море. Что рюкзак! Там ничего нет, кроме пустых мешков да ваты для упаковки образцов. Сумка! Где моя полевая сумка? С картами, дневниками, записями наблюдений за весь полевой сезон!

Хорошо еще, море здесь мелкое. Опрометью шарю по дну, пытаюсь нащупать хоть что-нибудь в песке рядом с рюкзаком. Но ничего, ничего нет и рядом с рюкзаком, и поодаль...

Только спустя некоторое время в голову приходит простая мысль - а почему она должна быть рядом? Ее могло унести и на километр дальше, и на километр в сторону. Кляня себя на чем свет стоит, возвращаюсь на то место, где мы оставляли вещи. Ведь не первый год на побережье, должен помнить, что все надо класть повыше, чтобы приливом не смыло! Но кто знал, что на этом злополучном обнажении проторчишь почти целый день... Когда я клал рюкзак и сумку, рассчитывал через полчаса вернуться... Вот теперь приеду с поля с богатыми материалами, вот результативный сезон! Наблюдатель без наблюдений!

И вдруг... отчаяние так резко сменяется радостью, что сначала даже себе не веришь. Обалдело садишься прямо на землю. Сумку никуда не унесло. Она зацепилась ремнем за камень и теперь ее треплет волной туда-сюда, туда-сюда...

Забираемся со Стасиком на террасу повыше, сушимся, советуемся. Может быть, говорю я, этот песчаный пласт совсем не тот, о котором говорил Коля, и если мы пройдем вдоль берега еще километра два, все-таки встретим там базальты. Но берег очень скалистый, непропуск на непропуске.

— Проскочим, раз надо, - уверенно говорит Стасик.

Прилив уже кое-где достигает обрыва, у мысов - толчея, гулкие удары волн, белопенные всплески.

Первый непропуск проскочили, потому что было очень нужно. Второй - потому что более опасного, чем оставшийся позади, и быть не могло, а значит - уж этот-то пройдем. Третий непропуск оказался сложнее обоих предыдущих вместе взятых, но до нужного места оставался всего километр! Четвертый мы просто вынуждены были форсировать, назад пути уже не было. Все пройденные мысы были намертво закрыты приливом.

И все-таки пятый мы пройти не смогли, даже несмотря на то, что оставалось всего полкилометра, несмотря на необходимость, безвыходность и все такое.

Теперь в нашем положении самым разумным было бы... хотя нет, в нашем положении не только самого, даже просто разумного уже ничего не могло быть. И мы полезли на стену.

Стена оказалась совершенно вертикальной, зато была уже ночь, хоть глаз выколи, а когда не видишь, чего бояться, то делаешь все легко и непринужденно. Только изредка снизу, достигая, дружески подсаживала нас волна. Наконец, на стене обнаружился небольшой откос, покрытый ненадежной осыпью.

— Как будто уютное место. Давай устраиваться на ночь.

Стасик ничего против не имел. Сначала мы выкопали ступеньку и положили на нее рюкзак. Потом выкопали еще по ступеньке - для ног, потом - еще по ступеньке. Опробовали, посидели. Удобно.

В Средней Азии говорят, что человек, затаскивающий ишака на крышу своего дома, должен подумать сначала, как он будет стаскивать его обратно.

Мы со Стасиком единогласно решили, что утро вечера мудренее.

Основная проблема - организация досуга, которого у нас впервые за весь полевой сезон достаточно. Решаем целиком заполнить его спортом и художественной самодеятельностью. Чтобы не заснуть. Но, к счастью, оказалось, что опасность заснуть не столь уж велика. Не успел Стасик допеть: "Деньги советские ровными пачками строго глядели на нас, каждому доля досталась немалая..." - как на нас посыпались сверху какие-то крошки, пыль. Стасик удивился и замолчал. И не успел он как следует привыкнуть к этой неожиданности, как крошки сменились мелкими камешками, а потом, хотя мы так и не поняли, зачем все это, мелкие камешки сменились совсем не мелкими, а потом... потом мы едва успевали соображать, что камни становятся все крупнее и крупнее. Мы прилипли к скале, закрыв голову руками.

Когда камнепад кончился, и мы снова продолжали свой мирный ночлег, я спросил:

— Так сколько же все-таки досталось на каждого?

— А, ерунда, - ответил Стасик, - сто сорок тысяч рублей. - Потом он спел "Стою я раз на стреме" и "Шел я раз на дело". Меня сначала удивил такой странный репертуар, но потом я подумал - а что делать человеку с нормальными вокальными данными, если бн вынужден петь? "Оо-о, коломбина, верный нежный ар-лекии-и-ин..." или "А у нас во дворее-е-е..."? Нет, композиторы пишут только для певцов.

За ночь мы повторили все гимнастические упражнения, какие только могли вспомнить. Делали все подряд. Ходьба на месте, бег на месте, наклоны, приседания, прыжки. Тоже, конечно, на месте. Старательно избегали всех упражнений, выводящих из равновесия, а наклоны на всякий случай делали в сторону от моря.

К утру мы вполне освоились со всякими неожиданностями. Когда сверху начинала сыпаться пыль, мы не обращали на нее никакого внимания, бесстрастно пропускали стадию песка и крошки, под градом мелких камней не спеша забирались под карниз, и точно в тот момент, когда мелкие камни сменялись крупными, мы были в укрытии.

Велика сила привычки. Большой камень безо всякого предупреждения свалился мне прямо на голову. "Ну что ж, исключения только подтверждают правило", - спокойно подумал я. Второй камень ударил Стасика по спине. "Это какая-то путаница, - решил Стасик, - ведь не было еще ни пыли, ни мелких камешков". Потребовалась целая лавина увесистых булыжников, чтобы буквально вколотить в наши головы прописную истину: опасно доверяться закономерностям, основанным всего на нескольких наблюдениях.

Утро окончательно убедило нас в том, в чем мы, откровенно говоря, уже и не сомневались: зря мы пошли через непропуски. И еще: если бы мы видели, по какой стене нам предстояло добираться до места ночлега, мы бы ни за что не сумели вскарабкаться. Зато теперь мы отлично видели, как нам предстоит спускаться.

А потом нам пришлось форсировать в обратном порядке все вчерашние непропуски.

Надо было возвращаться домой, и на следующий день искать подход с берега.

— А может, сделаем по-другому: ты пойдешь в лагерь, отдохнешь, обсохнешь, поешь, возьмешь лепешек, котлет, побольше, конечно, и после обеда придешь сюда. Как ты на это смотришь?

Стасик смотрел одобрительно. На том и порешили.

...Он шел по снежнику, лежащему на дне глубокого оврага, оружия у него не было. Выйдя из-за поворота, он увидел медведицу. Стасик уже привык к тому, что медведи, увидев человека, сразу убегают. Поэтому он ничуть не испугался. Он лихо свистнул, потом заорал, замахал руками, но медведица не уходила. Стасик постоял немного, потоптался на месте... Не возвращаться же назад! Он взял камень, размахнулся и швырнул в нее. Камень врезался в плотный снег прямо перед носом медведицы, обдав ее снежной крошкой.

И вдруг случилось неожиданное, чего Стасик немного побаивался, но к чему в глубине души совсем не был готов. Медведица огромными прыжками помчалась на него. Стасик растерялся. Ни жив ни мертв стоял он на месте и как загипнотизированный смотрел на нее. Медведица мчалась, после каждого толчка подгибая к животу передние лапы с длинными черными когтями. Выбросив лапы далеко вперед, она внезапно остановилась, но не удержалась на скользком снежнике. На плотном снегу остались длинные глубокие борозды от когтей.

Теперь она стояла на расстоянии протянутой руки, а Стасик, не пытаясь ничего предпринять, растерянно рассматривал ее. Вот кожа на ее носу сморщилась, глаза стали маленькими, обнажились желтые клыки. Медведица заревела. Звук был не сильный, глухой и низкий. В нем было что-то невыразимо звериное, первобытное, и в то же время такое заунывно-тоскливое, что у Стасика по спине поползли мурашки. Чего же он стоит? Шаг назад... медведица продолжает реветь... еще шаг, еще... Стасик спиной ощутил скалу... теперь вправо... сопровождаемый медвежьим ревом, он боком пятился все дальше и дальше. Вот в ущелье впадает маленький ручеек, отходит щель поуже... Он лез по этой боковой щели до тех пор, пока не попал в тупик. Дальше не пройдешь. Стасик прижался к скале.

Медведица, оглядываясь и рыча, пошла назад. Пройдя немного, она скрылась в другой боковой щели. Через некоторое время она снова вышла, уже с медвежонком. Медведи прошли мимо его убежища. Мамаша время от времени поворачивалась в его сторону и грозно рычала.

Только теперь до Стасика дошло, какой опасности он подвергался. Ноги его стали ватными, тело неприятно обмякло. Стасик сел на камень. Однако, философски поразмыслив над всеми событиями, он пришел к выводу, что могло бы случиться, да ведь не случилось, так чего же сейчас-то бояться? Эта мысль настроила его на меланхолический лад, и когда я, встретившись со Стасиком, услышал его рассказ и, проверив все по следам, с любопытством стал искать на его лице хоть чуточку волнения, то ничего не смог заметить. Стасик был спокоен, сдержан и немного рассеян, как и всегда. В лагере нас встретили возбужденно-насмешливо:

— Ну как спали, бедолаги!

— Лучше не придумаешь!

Бедолагам - первая, самая горячая кружка чаю. Бедолагам - лучшее место - на коряге у костра в стороне от дыма. Но бедолаги вовсе не собирались признавать себя бедолагами.

Стасик сидит прямо, даже слишком прямо. Почти по стойке смирно. Пятки вместе, носки врозь. И никакой усталости. Правда, через несколько минут он решает, что поза, даже бравая - это несолидно. Надо держаться естественней. Итак, он - человек, сегодня здорово поработавший (кстати, это "сегодня" длилось два дня), и, конечно, уставший. Не так чтобы очень, но все же уставший. Это понятно каждому.

Имеет право уставший человек подпереть голову рукой? Разумеется. И даже двумя. Это еще естественнее. Человек, столько переживший за этот день, имеет право вспомнить события? А то, что лезет в глаза, только мешает воспоминаниям. И Стасик задумчиво полуприкрыл глаза веками. Потом он тоже очень натурально поморгал и вздохнул, отгоняя нахлынувшие воспоминания. Потом еще поморгал... еще...

Окружающие смогли оценить естественность его поведения только тогда, когда из костра столбом взметнулись искры и запахло паленым... Из клубов дыма доносился спокойный и очень естественный храп.

Одежду быстро загасили, костер разожгли, и только со Стасиковым храпом ничего не смогли поделать.

— Ладно, давай засунем его в мешок... А штаны... скажем, что так и было...

Не слишком ли много приключений?

— Но послушай, — воскликнул один мой знакомый, дочитав до этого места, — тебе же никто не поверит!

— Почему? — удивился я.

— Во-первых, слишком невероятные приключения, а во-вторых, их слишком много.

Замечания не были лишены здравого смысла. Мне с такой реакцией уже приходилось сталкиваться. Однажды я приехал в отпуск к себе в Подмосковье, встретился с девушкой, с которой учился когда-то в одном классе, ну, и конечно, сразу же начал рассказывать про медведей, вьючные переходы и так далее. Девушка сначала снисходительно и даже благосклонно слушала мои рассказы, потом начала сердиться. Она, мол, способна понять шутку, но нельзя же шутить так однообразно! Или я принимаю ее за дуру, способную поверить во все эти небылицы?

— Ну ладно, я понимаю, когда мне посторонний человек об этом говорит, но ты! Ведь ты сам был участником большинства этих приключений! — возразил я знакомому.

— Я-то да, я же не говорю, что я не верю, но другие не поверят. Представь сам — если бы ты не знал Камчатку и услышал подобные рассказы, поверил бы ты в них?

И это тоже было справедливым замечанием. Мы уже не раз сталкивались с такими случаями, когда надо бы-ло соврать, чтобы тебе поверили.

Мой товарищ однажды стоял лагерем неподалеку от высокого обрывистого берега. Ночью произошло землетрясение, совсем небольшое, так что те, кто спал покрепче, ничего не почувствовали. Проснулись утром ребята — и недосчитались одной лошади. Искали, искали они эту лошадь целый день, уже потеряли всякую надежду, и вдруг видят —из земли торчит конский хвост.

Все произошло невероятно просто. Лошадь паслась рядом с обрывом, когда земля задрожала, я огромный блок у обрыва сразу осел. Прямо под ногами лошади раздвинулась трещина. Долго, наверно, билась кобыла, пытаясь выбраться, но в конце концов сдохла.

Что оставалось делать? Ребята составили акт гибели, и, понимая, что случай невероятный, и для него нужны и доказательства чрезвычайные, сняли с лошади шкуру. Как приложение к акту. Хорошо еще, что они решили посоветоваться с опытными геологами, прежде чем сдать в бухгалтерию этот оригинальный акт с чрезвычайным приложением.

— Да вы что, хотите, чтобы на вас повесили стоимость кобылы? Какой же дурак ревизор вам поверит? Лучше придумайте что-нибудь пореальнее, ну, например, признайтесь, что вы по халатности опоили кобылу, и она сдохла. Ну, выговором отделаетесь, и все. А так — непременно повесят на вас эту кобылу...

Может быть, ревизор и поверил бы как человек, но как ревизор он обязан ничему не верить. Кроме того, ведь есть еще ревизоры, ревизующие самих ревизоров, и те бы уж ни за какие чрезвычайные доказательства не поверили фантастическому акту. И непременно повесили бы эту кобылу на самого ревизора. А скажите, какому ревизору понравится, если на него будут вешать кобыл, которых он и в глаза не видел.

Для камчатского геолога единственная возможность заставить себе верить — постоянно соразмерять происходящее с привычной для европейца меркой, за пределами которой начинается категорическое «так не бывает». Английский фермер, впервые увидевший жирафу, тоже ведь заявил сначала:

— Такая длинная шея? Этого не может быть!

Есть и другая возможность заставить себе верить.

Для этого надо просто-напросто включить в состав отряда нотариуса с печатью. Но какой же нотариус согласится поехать в тайгу кормить комаров, тем более, что там ему постоянно не будет давать покоя мысль, что он дискредитирует себя в глазах коллег и вышестоящих инстанциq, если будет утверждать без разбора все увиденное собственными глазами. А дискредитированный нотариус — все равно что конь, посаженный на задние ноги.

Других методов заставить себе поверить нет и быть не может. Ну я тогда и не буду заставлять. Я просто попрошу — верьте мне. Ведь если бы я захотел соврать, неужели не придумал что-нибудь поправдоподобнее?

— Вот еще тон у тебя бывает каким-то таким.. Знаешь... Ну можно представить себе черт-те что...

— А-а... понятно! Это, если, например, я пишу про комаров, то тон должен быть таким, чтобы читатель — боже упаси! — не подумал бы, что комаров было сто, если в действительности их было всего девяносто девять.

— Н-да... ну в общем поточнее надо быть, пообъективнее, а то вдруг кто-нибудь представит себе не совсем то, что было на самом деле... И еще, — не унимался мой дотошный оппонент. — Хорошо, пусть все в отдельности будет так, но в действительности-то эти приключения происходили не так уж часто.

Что можно было возразить на это? Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается? Или, может, поддавшись на провокацию, вставлять между отдельными приключениями былинное «долго ли, коротко ли», «жили они поживали, и вдруг... » или давать кинематографические титры «прошла неделя», «прошел месяц...»?

— Не-ет, а ты вот попробуй дай описание того, что происходило между приключениями, обычного, будничного. Я, конечно, понимаю, что это будет нелегко, но ведь настоящие-то писатели умеют делать это. Попытайся и ты, — не без ехидства посоветовал мой критик, — может, что-нибудь и получится.

Ну что ж, надо попробовать. Значит, так, чем же мы занимались между приключениями? Между — значит после одного и перед другим... Та-ак, что мы делали после того, как убили первого медведя и перед тем, как убили второго? Ну прежде всего, мы его разделали, потом сварили, потом... съели. Ах, съесть медведя — это тоже приключение? Тогда погоди, сейчас... Ну кашу мы еще ели. Вот уже каша-то — вещь самая обыкновенная, будничная, не представляющая никакого криминала даже для самого придирчивого антиромантика. Простая гречневая каша, заправленная... ах, да, опять не то — заправленная медвежьим салом! Ну тогда вот что... никакого медвежьего сала, ничего экзотичного, обыкновенная каша, совсем ничем не заправленная. Тогда не то чтобы каких-то там жиров, самой-то каши оставалось в обрез. Это было, когда мы застряли в пешеходном маршруте на десять дней, а продуктов у нас было всего на пять. И все десять дней мы ходили впроголодь. Фу ты, черт, опять... Впроголодь — это уже не будничное. Снова трудности, лишения, подчеркивание исключительности нашего быта. Так ведь представители других профессий могут обидеться. Что же, у геологов все такое из ряда вон выходящее, что по сравнению с геологией все остальные профессии покажутся слишком уж серыми. Нехорошо, неэтично. Нескромно, наконец.

Ну тогда... уж обыкновеннее некуда... мы спим. Просто спим как убитые. Едва до спальных мешков добрались — и заснули. Только Женька чего-то все ворочается, ворочается, всех расталкивает, совсем спать не дает.

— Женька, может, хватит?

— Ишь ты, какой нервный! Хватит... А у меня тут сук такой под мышкой выпирает, я прямо как на кол посаженный.

— Да как ты ворочаешься, уже давно должен хоть железобетонный кол измочалить.

— Ага, верно, только пока он мне все ребра уже измочалил.

Что, опять подчеркивание, смакование, нагнетание? Опять криминал с точки зрения антиромантика?

Действительно, ничего не получается. Умеют же писатели писать о будничном... Пишет, например, писатель о том, как человек ест. Вообще человек, вообще ест... Но, стоп! Разве вообще, не в конкретной обстановке? А если в конкретной, то чем же ее создавать, обстановку? Спецификой натуры! А у нас даже искать не надо згу специфику, она сама так и прет отовсюду. И посуда не та, что дома, и моешь ее совсем не так — травяной мочалкой да с песочком. И даже портянки здесь пахнут не так, как в городе. Начать хотя бы с того, что в городе они вовсе не пахнут, и к тому же их там не бывает — в городе носки.

— А ты знаешь, ведь мы с тобой совершили элементарную логическую ошибку. Начали спорить, не определив как следует понятия...

Итак, прежде всего, что же такое приключение? Очевидно, неожиданное событие, не укладывающееся в привычные рамки... Тогда с городской точки зрения все происходящее в поле, в нашем, камчатском геологическом поле — сплошное приключение, и от этого никуда не денешься. И писать о поле — значит, писать о приключениях, значит, вызывать неудовольствие солидного дяди-бонны. А с полевой точки зрения, к которой привыкают через месяц-полтора после отъезда из города, все это и есть обычные, будничные события. Потому что ничего неожиданного в них уже нет. Не встретил медведя сегодня — вот это действительно приключение, необычная вещь. Встретил шесть штук — норма, обычно. И даже охота на медведя — уже никакое не приключение, потому что все случаи поддаются строгой всеобъемлющей классификации, и неучтенным неожиданностям попросту не остается места.

Действительно, какие ситуации возможны при охоте на медведя?

I. Ты медведя видишь, он тебя — нет.

§ 1. Медведь идет на тебя. Садишься за камень или за куст и ждешь. Если у тебя слабые нервы — стреляешь и мажешь с далекого расстояния. Если же нервы крепкие — мажешь с близкого расстояния.

§ 2. Ты идешь на медведя. Перед тем как идти, сними с себя все лишнее — так легче догонять (или убегать). Подкравшись близко к медведю, снова взвесь свои силы — хорошо ли ты стреляешь?

Хорошо. Не торопись — все равно медведь твой. Наточи нож, разожги костер, предупреди ребят, чтобы не варили кашу — на сегодня будет медвежатина.

Плохо. Как следует надышись. Не торопись — все равно ты медведев.

II. Ты медведя видишь, он тебя — тоже.

§ 1. У медведя нервы оказались слабее. Он убегает. Ничего не поделаешь!

§ 2. Нервы оказались слабее у тебя. «Ничего не по-делаешь» — приходится говорить уже медведю.

III. Медведь тебя видит, ты его — нет. Случай нежелательный. Бди.

IV. Ты видишь медведя во сне. Не пытайся потом выдать это за действительность.

V. Медведь видит тебя во сне. Миша, не фантазируй. Соси лапу!

Ценное дополнение. После охоты преувеличивать больше чем в шесть раз не рекомендуется — побьют!

Кто ест первый

Очень теплый, очень южный город. Для меня все здесь непривычно. Семенит ишачок и тащит за собой телегу. На телеге - целая гора чего-то такого. На горе невозмутимо восседает увесистый карасакал в халате и лениво покрикивает на ишака. Идут женщины с горделивой осанкой. У одной на голове - четыре арбуза в платке, у другой - блюдо с пловом. Женщины ловко щелкают семечки, шелуха летит как из веялки, и обсуждают соседку на непонятном мне языке; они непринужденно жестикулируют и крутят головами туда и сюда, а арбузы и плов все равно не падают, едут себе спокойно, как в санях. Старик в чалме, расстелив грязный коврик на грязном перроне, повернулся лицом к Камчатке и, отрешившись от вокзальной суеты, возносит хвалу аллаху. На живописном базаре - айва, инжир, другие тропические фрукты, которых я и названия не знаю. Дома с солнцезащитой. Виноград дешевле картошки. Глиняные дувалы не ниже Великой китайской стены. Девушки в макси, усиленных шароварами национальной расцветки.

Но самым удивительным для меня оказалось другое. В магазинах за прилавком добры молодцы в тюбетейках, косая сажень в плечах, молодые, современные, духовно и физически развитые. Конечно, любой труд у нас почетен, но по камчатским понятиям торговать пирожками - позор для парня.

— Почему? - спрашивал я у всех. - Почему? - спросил я у четырнадцатилетнего паренька, для которого выбор профессии был уже делом решенным.

— Ну как же, - ответил он снисходительно. - Ты знаешь, как живут продавцы? А как они одеваются!

— А ты знаешь, какая у продавца зарплата?

— Знаю...

— Ну а тогда откуда же остальное?

Смысл ответа юного философа был предельно ясен - умеют жить люди. Умеют - и всё. В общем, для меня не было загадкой, что есть на свете люди, умеющие жить. Но вот парень четырнадцати лет, который учится жить...

По всем литературным канонам, самая лучшая драма получается тогда, когда есть конфликт и есть знаменитый треугольник. Что касается конфликта, то у меня давно руки чесались. Нашел я и свой треугольник. Вот его углы: семнадцатилетний Эдик, заканчивающий в этом году десятилетку и колеблющийся между геологией и торговлей; его отец, торговый работник с высшим образованием, патриот своей профессии, и я - геолог примерно с теми же данными. Была в этом треугольнике и еще одна выразительная фигура. Она встала всем телом поперек стороны, соединяющей Эдика и меня:

— Уедешь на Камчатку, ты мне больше не сын.

И так как я вовсе не хотел разрушать семью, я перестал агитировать за Камчатку. В конце концов геология возможна и где-нибудь на Памире или Алтае. Мой главный противник был твердым и опытным полемистом. Это признавали все муллы в махалле. Ни один из них не был в состоянии парировать коронный выпад своего оппонента:

— Как можете вы считать Александра Македонского пророком, если он истреблял мусульман?

На всех тоях его выбирали тойбаши. А быть тойбаши - это не речь читать по бумажке, там надо импровизировать.

— Я жулик тот еще, - громогласно провозглашал он. Наверно, он ожидал, что я брошусь разубеждать его: "Ну что вы, как же так, какой же вы жулик, вы же по карманам не лазите!" Или что я хотя бы улыбнусь понимающе: "Да-да, я в состоянии оценить ваш юмор". Но я только согласно кивал головой. Конечно, жулик. Сам хвалился - каждый раз выписывает себе командировку в Москву, когда в Лужниках играет его любимая футбольная команда.

— Кто ест первый? - победоносно вопрошал меня тойбаши. - Торговый работник!

Этого я не мог перенести. Что едят торгаши, меня не очень трогало, но вот насчет меню геологов... Идешь в поход на день, бери запас на неделю. Мы собираемся сегодня на четыре дня, значит, надо взять еды на месяц. Берем муку, сахар, мясо, рыбу, крупы. Лишний вес нас не пугает - мы отправляемся на лодке. Не ограничиваем себя ни в чем. Берем топор, два карабина, тент к палатке, кирзовые сапоги, несколько канистр бензина и еще много нужных, хороших вещей.

Выходим с рассветом. Тихо. Вода в бухте как зеркало. Лодка сидит низко, борта едва-едва поднимаются над водой. По хорошей погоде идти можно, но только - по очень хорошей. И как назло через час после выхода горизонт понемногу заволакивает тучами, ветер разгоняет волну.

Но нашему кормчему море по колено. На корме Женька. Стал он хозяином лодки и мотора как-то незаметно. Сначала дал я ему разок посидеть за румпелем, потом еще разок и еще, а когда на следующий день я сел на корму, Женька ничего не сказал. Мужское достоинство не позволяло ему выражать свою обиду вслух. Но если человека совсем недавно стали пускать в кино на вечерние сеансы, ему еще очень трудно скрывать свои эмоции. Женька отвернулся в сторону, и...

И я пересел подальше от мотора. С тех пор никаких посягательств на место у руля ни с чьей стороны не было. Женька быстро освоил технику кораблевождения и, по-моему, даже обогатил ее оригинальными сложными приемами.

Я сижу спиной к Женьке, не вижу его движений, не вижу выражения его лица, но я всегда знаю, что он делает сейчас, и что будет делать через мгновение. Я смотрю на ближние и дальние волны, на скалистый берег, по толчее и кипению воды отыскиваю взглядом подводные камни впереди, и никак не могу отделаться от ощущения, что это я сижу за рулем.

Вот здесь я решаю - надо сбросить газ, и мотор послушно затихает. А сейчас резкий поворот носом к волне и быстрее убегать от следующей волны - и лодка тотчас проделывает весь маневр, да так лихо, что на виражах приходится обеими руками хвататься за борта. Ну, конечно, это я управляю лодкой! Женькиными руками. Но не так, как барыня управляет каретой, тыкая кучера зонтиком в спину. В лодке между мной и Женькой сама собой устанавливалась безотказная телепатическая связь. Взаимопонимание нарушалось лишь тогда, когда Женька достигал заоблачных, поэтических высот кораблевождения. Как баллада, как сага запомнилась мне гонка с преодолением неводов.

От берега далеко в море уходит длинный трос с наплавами - верхний подбор невода. Обходить его со стороны моря слишком далеко. Поэтому приходится глушить мотор, поднимать его из воды, на веслах подходить к тросу и долго проталкивать его руками, ногами под днищем лодки. Самое неприятное начинается по ту сторону. Дергаешь десятки раз за стартер, регулируешь подсос, вывинчиваешь и снова ставишь на место свечи, а мотор не заводится.

А Женька подлетал к неводу на полном ходу, моментально сбрасывал газ, и пока лодка перепрыгивала через трос на гребне попутной волны, он успевал поднять мотор из воды, опустить его на той стороне, и снова дать полный газ, пока судно не потеряло хода. Вот и все. Не успеваешь даже решить, как спасаться, если попутная волна опустит прямо в ловушку невода, а не перебросит через трос.

Но Женька никогда не ошибался. Ну, может, один только раз.

Шли мы однажды по морю далеко от берега. Неожиданно перед лодкой показалась из воды огромная черная спина; острый плавник стремительно рассекал воду. У меня перехватило дыхание. Наверно, и Женька потерял хладнокровие. Он вдруг резко повернул, но совсем не туда, куда надо... Мы почувствовали сильный удар, и мотор сразу заглох. Женька сидел на своем шкиперском месте, и, хотя мотор не работал, лодка тряслась. Мы же впервые почувствовали робкую радость, когда после получасового напряженного наблюдения так нигде и не увидели ни спины, ни зловещего острого плавника.

...По заливу туда и сюда ползают маленькие, совсем игрушечные кораблики, выпуская к небу прихотливые струйки дыма. Никакого отношения к морской романтике дым не имеет. Дымят печи камбузов. Кто-то на судне готовит немудреный обед. Там сейчас не до разносолов. Когда рыба ловится, там даже не до сна. Знакомый рыбак рассказывал мне: "Ночью сядешь, прижмешься спиной к теплой машине, подремлешь часа два-три, и хорош! Спишь, а сам вполуха слушаешь. Чуть не так застучит, и будильника не надо, сразу на ногах. Зато и план, и заработок - иной день по сотне на брата". От темна до темна стоит за штурвалом капитан, а сколько его, темна-то, бывает в летние ночи на севере! А поближе к осени, если задержишься в маршруте и приходится возвращаться домой в темноте, частенько видишь, как блуждают на горизонте топовые огни "малышей" - малых рыболовных сейнеров и ботов. И как-то веселее становится на душе, - значит, не ты один ночью не спишь, не один ты устал. А усталость пополам - и идти легче.

Иногда "малыши" подходят ночевать к нашему берегу. Осторожно, работая на самом малом, утыкаются к камням, бросают якоря и покачиваются на волне до первых проблесков зари. Как-то возвращались мы поздно ночью из маршрута на лодке и встретили три сейнера. Они шли почти борт о борт, ощупывая прожекторами проходы в камнях, переговаривались друг с другом, не повышая голоса, без радио и мегафонов; и тихая, тихая ночь действовала умиротворяюще. Действовала на капитана, наломавшего руки за штурвалом, на матросов, с трудом разгибающих пальцы, онемевшие от холодной воды и от напряжения, на Колю, на меня... На всех, но только не на Женьку. Женька на полном газу выскочил прямо к сейнерам, лихо описал виражи вокруг всех трех, ускользнул от луча прожектора и стрелой умчался за мыс. Там он сразу сбросил газ, развернулся и начал наслаждаться переполохом.

— Что такое? Вроде лодка!

— Да ты что, откуда здесь лодка?

А лодка стояла в это время совсем рядом, и тряслась, хотя мотор не работал, тряслась от беззвучного и радостного Женькиного смеха.

...Идем уже полтора часа. Дует неприятный ветерок. Невысокая крутая волна. Холодные брызги то и дело захлестывают лодку. Но мы терпеливо дрожим - впереди уже виден скалистый мыс. За ним мы будем надежно укрыты от ветра.

Но за мысом нас встретила гигантская зыбь. Шла она против ветра. Теперь-то мы вспомнили, что целых пять дней до этого дул сильный юго-восточный ветер. Укрытые хребтами, мы даже и не представляли себе, как разволновалась, раскачалась огромная акватория моря. И сейчас, как маятник с невероятной массой, море продолжало раскачиваться. Вверх, вниз, вверх, вниз...

Вниз - и мы катимся с горы в огромную яму. Над нами - кусочек серого неба, небо с овчинку, а спереди, сзади, справа, слева, кругом, - одна вода, холодная, черная... Где мы? Единственный ориентир - бегущие стены волн...

Вверх - и небо растет, растет, появляется горизонт, виден мыс. Черные фантастические скалы. Вот волна белоснежным столбом брызг и тумана взметывается вверх и совсем закрывает мыс. Гул, грохот... Каменный монолит дрожит от таких ударов, как при землетрясении. Подальше от берега! Те, кто в море, часто мечтают о твердой земле. Но сейчас земля для нас слишком тверда. Полный вперед! Только вперед, навстречу волне. Выбора у нас нет.

Ревет мотор, рокочет набегающая волна, и мы снова проваливаемся в яму. Снова ничего не видно. Но что, собственно, мне надо увидеть? Дальше вдоль берега такие же скалы, такие же подводные камни, и точно так же они останавливают волны, разгонявшиеся тысячу километров. Там тоже сейчас гул, грохот, и дрожат мелкой испуганной дрожью невозмутимые утесы. А нам там приставать, да еще на такой перегруженной лодке.

Еще одна волна, и мы на гребне. Мыс гипнотизирует, приковывает взгляд. Хаос, как при сотворении мира... А мы идем в никуда, земли для нас впереди нет... Вниз... вверх... Снова виден мыс. Странное у него название. Интересно, а почему здесь вообще так много немецких имен на карте. Шуберт, Крюгер, Буссель, Лихман, Корф, Говен. Ну кто такой, например, Говен? Обрусевший немец? И что он совершил, чтобы в его честь называть горы, реки или мысы? А может, ничего не совершал, может, просто тесть или кузен какого-нибудь первооткрывателя.

...Одна моя знакомая рассказывала: как-то в маршруте зависли они со студентом на скале над обрывом. Прилипли, чуть пошевелишься - и сразу начинаешь сползать вниз. Голова разламывается, напряженно ищет выхода, и вдруг...

— Вы не знаете, сколько сейчас времени?

"Если б могла тогда двинуться, не знаю, что бы я с ним сделала. Убила бы, наверно".

...Наверно, это и есть тактика страуса - чуть увидишь опасность, голову в песок, и сразу спокойно, никакой опасности, ничего не надо предпринимать.

— Ребята, вы не знаете, кто такой Говен?

Молчание. Толкаю Стасика в бок. Стасик вздрагивает и понемногу пробуждается от какого-то летаргического восторга. Ну с этим все ясно. Он просто смотрит вокруг, наслаждается.

— Женька, кто такой Говен?

Женька за ревом мотора ничего не слышит. Он дружелюбно улыбается в ответ. Он доволен. Ему нравится. Нравится "Вихрь" со всеми его двадцатью лошадиными силами, нравится море, нравится зыбь. От избытка чувств он насвистывает: "О, гитара, гитара, что грустишь напрасно в тишине...". А если бы он догадался, что мы идем в никуда на полной скорости...

Где проявить себя юному авантюристу в наш благоустроенный век, если он к тому же никому не хочет делать плохого? А проявить иногда хочется. Нет, ему нельзя ничего объяснять. Потом еще не уговоришь повернуть обратно.

Оверкиль! То есть нет, оверштаг! А может, не оверштаг? Ну все равно, оверчто-то там такое... Неужели не понятно, Женька, сухопутная ты душа! Просто надо повернуть назад, и все.

Правда "и все" в нашем положении было не совсем точно. Даже на суше повернуть машину назад - значит на какое-то время поставить ее боком к дороге. У нас на море это значит - поставить... Как это у нас теперь бок называется... кажется... ну да, конечно, - значит поставить ее лагом к волне. Или не лагом? Впрочем, неважно, но все равно при этом можно зачерпнуть воды. Тогда, в полном соответствии с законом Архимеда, вес тела превысит выталкивающую силу, и... И в нашем случае этот закон получит еще одно экспериментальное подтверждение. Но мы не горели желанием подтверждать какие-то там законы.

— Приготовиться к маневру!

Я помню, как мы готовились к маневру в такой же ситуации у острова Карагинского. В лодке было трое - за рулем Иван, геолог, а на тюках и ящиках - Сергей, бывший моряк рыболовного флота, и я. Наши спасательные жилеты лежали в лодке в куче вещей. Когда я предложил всем надеть жилеты, Иван неопределенно хмыкнул, - не видишь, я занят, - а Сергей глубокомысленно посмотрел на воду, вздохнул и изрек: "Нет, Юра, если что, уж лучше - сразу". Но "сразу" я не был согласен, даже "если что". И я начал надувать жилет.

А сейчас мы все были в жилетах. В нашем отряде действовало железное правило - если уж и захочется понарушать технику безопасности (неумышленно, разумеется), то только в спасательных жилетах. Поэтому подготовка ограничилась тем, что Стасик пробудился от созерцания, а Женька перестал насвистывать: "О, гитара, гитара, что грустишь напрасно в тишине..."

Даже самый сложный маневр, когда он кончается благополучно, выглядит так же просто, как кинематическая схема на школьной доске. На самом гребне волны Женька сбросил газ, резко потянул румпель на себя, и когда мы очутились в яме и следующая волна готовилась накрыть лодку, мы уже набирали скорость. Гребень волны приближался к нам все медленнее и медленнее, совсем остановился и потом стал опять удаляться. Мы снова догнали ту волну, на которой разворачивались, знакомую, свою, оседлали ее и поехали назад.

Но это легко сказать - поехали. Чуть зазевался - волна ушла вперед. Мотор работает на форсированном режиме, натужно ревет. Лодка с трудом, то и дело срываясь, карабкается на убегающую водяную гору. Перевал все ближе, рев понемногу затихает, и вдруг сменяется пронзительным поросячьим визгом. Лодка перевалила через гребень, и теперь торпедой несется вниз. Сейчас она протаранит водяную стену впереди и продолжит свой стремительный бег уже в подводном положении. Женька моментально сбрасывает газ и поворачивает наискось, описывая на дне ямы плавный вираж. И снова мотор натужно ревет, догоняя следующую гору. И снова непринужденно балансирует Женька на гребне, снова поросячий визг, виражи, ускорения, фигуры высшего пилотажа. Женька в своей стихии!

За мысом находим укромную бухточку. Может, последнюю на нашем пути. В бухте совсем тихо. Пристаем к берегу, разгружаемся. Топор сейчас слишком тяжел для нас. Вместе с топором оставляем запасные сапоги, тент, один из карабинов, теплые вещи. Крупу измеряем кружками - три кружки на сегодняшний вечер, еще три - на завтрашнее утро... Мясо, рыба вообще хороши только на базовом лагере.

Теперь у нас нет ни крупинки лишней, зато как легко отыгрывается лодка на любой волне!

Дальше до места доходим без приключений. С моря выбираем площадку для лагеря, готовимся к высадке. От берега нас отделяет белоснежная кипящая полоса прибоя. Женька делает лихой разворот, ставит лодку кормой к берегу и выключает мотор. Он свое дело сделал. Теперь можно сидеть сложа руки, что он и выполняет тотчас совершенно буквально, и ждать команды. Я берусь за весла, долго подправляю лодку носом к волне и жду самую большую, самую высокую волну. Идет! Теперь главное - не отстать. Оседлываю гребень и изо всех сил, исступленно работаю веслами. Берег стремительно приближается. Внезапно водяная гора обрушивается и разбивается белой пеной. Сейчас лодка плюхнется брюхом на песок, и еще через мгновение убегающая волна потащит ее назад в море. Тут нельзя зевать. Экипажу - за борт! Прыгаем прямо в кипящую пену, не обращая внимания на глубину. По колено, по пояс, по грудь - потом разберемся. Хватаемся за борта лодки, упираемся, что есть силы... Волна, негромко шипя, откатывается, и лодка прилипает к мокрому песку.

Теперь, если я выбрал хорошую волну, мы в безопасности, а если ошибся... Большой вал перегнется над нами, опрокинется, и всей своей тысячетонной массой обрушится с высоты.

Груженую лодку нам с места не сдвинуть. Швыряем вещи подальше от воды, отвинчиваем мотор и оттаскиваем его на сухой песок. Пока тащим лодку, волной подхватывает рюкзак. Стасик бросается прямо в белую пену, а мы с Женькой на последнем дыхании втаскиваем на сухой песок рядом с мотором и лодку.

Кое-как побросав вещи за кромку прибоя, переводим дух. Убытки будем считать потом - что потеряли, что поломали, кто вымок. Кажется, высадка прошла удачно. Но и долго сидеть тоже не стоит. Вдруг нахлынет какой-нибудь запоздавший девятый вал?

...После хорошего начала нас ждало и благополучное продолжение. Теплая, солнечная погода. Маршруты почти без кустов. Кругом голые скалы, сплошная обнаженность. Нетронутая природа. Птичьи базары, непуганые птицы, необитаемые острова...

Четыре дня в маршрутах пролетели незаметно. Все сделали, все съели, пора выходить. Обратный путь для нас состоял из двух частей - первые пятьдесят метров и остальные пятьдесят километров. Самое трудное - прорваться через накаты, а дальше ласковое море будет укачивать нас как в колыбели. Море спокойно дышит, но каждый его могучий вздох обрушивается на берег с пятиметровой высоты.

Собираем вещи. На всякий случай все должно быть упаковано так, чтобы могло пролежать хоть неделю на морском дне и не вымокнуть. Долго выбираем место, куда поставить лодку. Груженую, ее по песку не сдвинешь с места, надо ждать, пока не поднимет подкатившаяся волна. Поставишь слишком далеко - придется часами безрезультатно ждать большую волну. Поставишь близко - тотчас проглотит нагрянувший вал.

Наконец, лодка стоит в нескольких шагах oт того жуткого места, где опрокидываются и с размаху обрушиваются на берег холодные водяные горы, совсем близко от последней границы играющего солнечными зайчиками спокойного моря и белоснежной ревущей и грохочущей полосы прибоя. Волны то и дело подкатывают под лодку, стремятся развернуть ее бортом, затянуть в прибой. Стасик удерживает ее на месте, подправляет носом вперед. Мы с Женькой бегом таскаем вещи, укладываем их понадежнее, ставим на место мотор. Минута - и все готово. Рокочет, приближаясь, очередной вал. Не верится, что он остановится, не доходя до нас. Но вот он рухнул, разбился о дно, и тихо подкатывает под лодку. Мгновенно занимаем свои места. Я, как в предсмертной агонии, загребаю веслами, чтобы за те несколько мгновений, пока не нагрянул следующий вал, миновать вместе с откатывающейся волной эту страшную границу. Нос лодки ползет вверх, задирается все круче и круче, лодка становится свечкой и в таком положении несется обратно навстречу берегу. Вал опрокидывается, и лодка грохается с высоты дном кверху. Кто и как успел выскочить из лодки, как оказался в воде я, не знаю. Подальше от лодки! В водовороте крутятся рюкзаки, канистры. Немного в стороне Женька борется с волной, пытающейся утащить его в море, а рядом Стасик, держа в одной руке канистру, догоняет рюкзак.

Через полчаса собираем все, что удалось выловить, и все, что выбросило назад море. Что будем делать дальше? Попробуем еще раз или будем ждать, пока утихнут накаты? Решаем единогласно - выходить!

Вторая попытка закончилась молниеносно. Не успели мы загрузить лодку и наполовину, как нас накрыло и выбросило на берег с такой силой, что сразу стало ясно - надо ждать.

...Самое неприятное занятие, как известно, ждать да догонять. Особенно, если нечего есть. Далеко от лагеря не отойдешь - вдруг как раз в это время море успокоится, а пока дойдем, погода снова испортится. Изучаем обнажения вблизи от лагеря, ищем окаменелости, делаем недалекие маршруты.

Окрестности лагеря были буквально битком набиты медведями, но с охотой нам не везло. То встретишь мишку уже в темноте, то бежишь наперерез одному, натыкаешься на другого, стреляешь уже вдогонку и спугиваешь еще трех, которые спали неподалеку. Все пять уходят невредимыми, унося в своей шкуре по нескольку центнеров медвежатины, а в меню - по-прежнему одна вода.

Сначала мы настреляли было уток, но на следующий день нас обокрали вороны. Вместе с утками пропали Женькины носки, которые, как он уверял, сушились у костра. Правда, потом оказалось, что вороны здесь ни при чем, а носки лежат в Женькином рюкзаке, но нас это мало утешило.

Целыми днями пропадаем мы на обнажениях, а вечером снова возвращаемся к своей стартовой площадке. Море не успокаивается. Разводим костер, садимся вокруг, греемся, сушимся. Интересно, когда утихнут накаты? Еще день-два, и надо рисковать. Или пытаться прорваться или выделить день на охоту. И снова сидим мы у костра, уткнув носы в коленки... Никто не двигается... Пахнет паленым. Это горит Женькина портянка. Ему нужно только протянуть руку и снять ее...

— Женька!

Женька слегка шевелится.

— Чего?

— Портянка горит!

Сонный голос:

— ...Я вижу... - Женька говорит медленно и неохотно. - ...Все равно, она дальше половины не сгорит... там она еще сырая...

— Ты что? Давай снимай!

Женька с тяжелым вздохом встает, затаптывает тлеющую портянку и - уж все равно встал - идет за дровами.

Днем все чаще на нас нападает полусонное созерцательное настроение. Мы молча сидим рядом и смотрим вокруг. Уже осень. Желтые листья, сухая трава, на ручейках и лужицах до полудня не тает ледок. Сухие листья почти непрерывно шуршат. Это мыши. Их очень много. Серые, кругленькие, они как колобочки, катаются туда и сюда, очень торопливо и очень деловито. Они любят купаться. С разбегу бултыхается мышка в ручей и прямо под водой переплывает его. Иногда на другом берегу она попадает под лед и как очумелая бросается назад. Наверное, уже не хватает воздуха. Внезапно все шорохи затихают, остается только один, быстрый, короткий и часто прерывающийся, как азбука Морзе. Из кустов показывается острая мордочка с живыми черными глазенками - соболь. Все мыши попрятались, но он не отчаивается, - уж он-то себе мяса на обед добудет!

Мы заворачиваем образцы в старые отчетные документы поселковой столовой, найденные нами случайно, и мечтаем о еде. Конечно, меню захолустной столовой это не описание обеда у петербургского губернатора, но все-таки...

— Двадцать первого мая сорок восьмого года у них осталось сто пятьдесят три порции щей, а чаю - двести порций.

— Да ну, что это за щи. Посмотри раскладку, - Женька протягивает мне бухгалтерскую ведомость, - капуста - пятьдесят грамм, сало лярд - пять грамм, соль - пять грамм. У наших соседей собака и та не стала бы такие щи есть. Она мясо и то сначала понюхает, носом покрутит, а потом уж жрет.

Нет, не было мяса в меню рабочих рыбокомбината в сорок восьмом году. Весь архив перекопали, а мяса не нашли. Только акт о забое лошади, и в раскладке блюд на следующие три дня значились "щи с мясом конским", да несколько обедов с мясом китовым.

— Тогда как же...- Женька вдруг задумывается и смотрит на меня широко раскрытыми глазами: - Как же они работали после таких щей? Моряки, шофера, грузчики... Если бы мы в поле так ели, то как же мы бы в маршруты ходили?

— Вот так и работали. А ты разве книжек не читал, не знал об этом?

— Так то книжки. А то... - Женька подержал в руке бумаги, - исторический документ. Вот это да. Как они жили...

На пятый день мы решили еще раз испытать судьбу. Попытка почти удалась. Мы миновали опасную границу, и нас не опрокинуло, не выбросило назад. Все вещи были на месте. Экипаж в полной боевой готовности нес вахту, а мотор только и ждал, чтобы завестись с полоборота. Но гребень волны, которую мы почти удачно форсировали, заплеснул в лодку полтонны воды, и теперь следующая волна, даже самая маленькая, неминуемо пустила бы нас ко дну. Мы не стали ждать следующей волны. Мы предпочли быть выброшенными на берег, а не идти ко дну, и все разом прыгнули за борт.

И снова надо было сидеть у моря и ждать погоды. Но теперь совершенно необходимо было добывать еду. Наутро мы снарядили за добычей целую экспедицию. По карте наметили место, где в устье реки была обозначена широкая тундра. Здесь обязательно должны пастись на ягоде медведи. Мы взяли рюкзак для мяса, ножи, чтобы разделывать тушу, брусок, чтобы точить ножи - осенью у мишки очень много сала, а на сале быстро тупится лезвие, взяли карабин и патроны. И все-таки одной важной детали мы не предусмотрели - мы не взяли веревку.

Медведя нашли неожиданно быстро. Еще не дошли до тундры, а уже увидели бурую спину. Мишка вел себя странно. Он слишком долго крутился на одном месте и не обращал на нас ни малейшего внимания, хотя ветер дул в его сторону. Охота была заранее обречена на неудачу - бессмысленно идти на зверя по ветру вдоль ровной песчаной полосы без единого бугорка и кустика. Но Стасик, как всякий начинающий охотник, был полон азарта и оптимизма. Он ловко набросил ремень карабина на локоть и пополз по-пластунски. Стасик полз долго и старательно, потом полежал, отдохнул, встал во весь рост, подошел к медведю почти вплотную, прицелился и... опустил карабин. Подошел еще на несколько шагов, зашел с одной стороны, с другой, и, наконец, выстрелил. Мишка вскочил и бодро припустился в кусты. По понурой позе Стасика и без объяснений было понятно - мимо!

Подойдя ближе, мы поняли причину загадочного поведения медведя. На пляже валялся огромный кашалот. Хвост морского чудовища замыло песком, из полуоткрытой пасти торчали острые конические зубы, черная туша в нескольких местах была прогрызана и из-под кожи и мяса белели широкие ребра, изогнутые, как шпангоуты корабля. Всюду бросались в глаза остатки медвежьего пира - разбросанные куски мяса, дыры в боках - целые туннели, ведущие в глубь туши.

— Никак не пойму, как это я мог промазать. Так близко было. И целился спокойно, он голову туда внутрь засунул до самых плеч, можно было прямо стволом в него упереться и стрелять. Эх, надо бы еще ближе подойти...

— Бывает, Стасик, бывает. Однажды наши ребята вот так же стреляли медведя около кита, а он, вместо того, чтобы бежать, раз - и внутрь! Они стали стрелять в дыру, а оттуда вдруг... кто бы, ты думал? Три медведя, один за другим, с ревом, и в кусты!

Пока мы осматривали кашалота, Стасик решил взять зуб на память о неудачной охоте и принялся орудовать в пасти ножом, прикладом, то и дело помогая себе каблуками. Нет, не о такой добыче мечтал он! Выломав зуб, Стасик старательно упаковал его в траву, бумагу, чтобы от его сувенира не пропахли чужие вещи, - запах от зуба был не слабее, чем от самого кашалота.

— Пойти, посмотреть, что ли, следы. Может, кровь есть? - без особой надежды в голосе произнес охотник. Он прошел несколько шагов, завернул за куст и вдруг оттуда мы услышали истошный вопль:

— Сюда! Скорей!

За кустом мертвее мертвого лежал здоровенный медведь. Рядом в диком ажиотаже приплясывал и размахивал карабином Стасик.

— Я же знал... я не мог промахнуться. Разве можно было промахнуться, ну, вот как до тебя... Только почему он так бежал... ведь как на скачках бежал, - бессвязно бормотал Стасик.

Взяли мы мяса на три дня. Дольше все равно не сохранишь без снега, да и не собирались мы оставаться долго. Остальное завернули в шкуру и спустили в речку. Чтобы не унесло течением, решили привязать шкуру к дереву. Но веревки ни у кого не нашлось, хотя все уже привыкли таскать в карманах на всякий случай проволочки, ремешки, нитки, гвоздики, веревочки и другие мелочи. Удалось разыскать только кусочек ненадежного шпагата. Этим шпагатом мы и привязали тушу. И ушли.

За три дня мы съели все мясо. Еще раз попытались прорваться через накаты. И снова неудача. Пришлось идти за оставленной в реке тушей. Но вместо туши нас ожидал только обрывок шпагата на дереве. И ныряли мы, и шарили в речке ниже течения - результата никакого.

Медведи больше не попадались. Надо было придумывать что-то другое...

Сколько легенд ходит об отливной полосе! Многие геологи рассказывают примерно одну и ту же историю: работали на побережье, продукты кончились, все уже едва ходили от голода, и вдруг...

— Прямо на отливной полосе лежит бочка со спиртом!

А уж про менее дефицитные продукты, вплоть до шоколада, и говорить нечего! В ящиках, в банках, в коробках, совершенно свежие, чуть ли не голубой ленточкой перевязанные.

— Что же, другие находят, а мы чем хуже?

Впрочем, Коля однажды тоже находил. Целый бочонок селедки. Правда, я при этом не присутствовал, но некоторые соображения заставили меня поверить: во-первых, Коля не врет (в большинстве случаев), во-вторых, бочка была не с обычным для таких историй спиртом, а с селедкой, причем не самой свежей, а всего-навсего "...есть было можно", ну, и в-третьих, а почему бы и нет?

Решили и мы попытать счастья. Идем по берегу, и вдруг... прямо на отливной полосе лежит бочка! Нет-нет, не со спиртом, в ту я и сам не очень верю. А с чем бы вы думали? Ни за что не угадаете!

Действительно, совершенно невероятная вещь. На самом диком берегу Великого океана, в местах, где почти "не ступала нога человека", в медвежьем углу, аккуратно, как в каком-нибудь рязанском овощном магазине, стоит бочка... с квашеной капустой. Плотно набиты обручи, на верхней крышке - небольшая деревянная пробка и рядом - четкая надпись карандашом: "Капуста кваш. Т-10". Мы не стали долго ломать голову над загадочным "Т-10". Нас вполне устраивала "капуста кваш...".

Выбили пробку. Пахнет неплохо! Сбили обручи и сняли верхнюю крышку. Капуста как капуста. В самом центре лежало большое яблоко.

— Провансаль, - сказал Женька и сожрал яблоко. Потом он долго оправдывался, что раз провансаль, то должны быть еще яблоки, много яблок. Но мы не нашли больше ни одного.

Других разочарований не было. На радостях мы умяли полбочки в сыром виде, потом решили что-нибудь из нее сварить.

— Вообще-то отварная капуста хороша как приправа к чему-нибудь...

Намек был ясен. Но где взять это "что-нибудь"? К сожалению, больше ничего на пляже найти не удалось.

С чем же все-таки есть капусту? Ободренные первым успехом, мы строили уже вполне реальные оптимистические планы на будущее.

— Говорят, китайцы едят змей.

— Отпадает, на Камчатке нет змей.

— Поляки едят пиявок.

Но никто не мог вразумительно объяснить, где эти пиявки живут и как они выглядят.

— Французы едят лягушек.

— Заманчиво. Только лягушек на Камчатке тоже нет.

— Еще кого едят?

Наконец, съедобный объект нашелся. Скалы около нашего лагеря, обнажающиеся в отлив, почти сплошь обросли большими черными ракушками. Я знал их латинское название: мидия съедобная.

Летучее совещание у костра. Всем отрядом начинаем вскрытие, изучаем анатомию мидии. Что в ней есть, а что - выбрасывать? Нельзя сказать, чтобы вид у мидии оказался аппетитным. А анатомия... Для этого надо все-таки быть специалистом. Как минимум поваром. Непосвященному вопрос можно решить только так: или все есть, или все выбрасывать.

Сначала пробуем первый вариант. Отвариваем в морской воде целое ведро мидий... Все смотрят друг на друга, никто не хочет быть подопытным кроликом.

Была не была... Делаю глубокий вдох, засовываю первую мидию прямо в рот и глотаю не жуя. Все пристально наблюдают за мной. Чувствую, как мидия медленно, преодолевая сопротивление, движется к желудку. Усилием воли сдерживаю поднимающийся к горлу ком, делаю восхищенное выражение:

— Во мидия!

Вторая перекочевывает в желудок быстрее и уже почти безо всякого его (желудка) сопротивления. Ребята недоверчиво пробуют мидию на зуб, а я уже уплетаю их за обе щеки. С капустой. Чего бояться? В Голландии мидии считаются деликатесом.

— В Голландии... Ну и что?

— Ну и ничего. Не хочешь - не ешь!

Аргумент оказался неотразимым. Через полминуты последний сомневающийся был вынужден есть мидий просто из боязни, что не достанется. А еще через две минуты в умиротворенной тишине раздавались только вздохи.

— Да-а... Надо было побольше набрать... теперь поздно, уже прилив пошел...

Великолепное, неповторимое блюдо - мидии с капустой!

Оно благотворно подействовало и на нашу сообразительность. Мы решили перетащить все вещи в бухточку у заброшенного поселка и на пустой лодке прорваться-таки через перекаты. Войти в бухту, загрузиться без помех и спокойно выйти в море было так же просто, как для Женьки форсировать невод. Разом осуществились все наши мечты - ласковое море несколько часов баюкало нас как в колыбели, съели мы за один присест половину месячного запаса, оставленного в начале пути. Сколько раз, голодные, вспоминали мы эти лакомства - медвежатина, лосось соленый и вяленый, настоящий чай со сладким сахаром. Ребята, по-моему, пили даже не чай с сахаром, а сахар с чаем. Они насыпали сахарный песок в кружку почти до краев, потом доливали чай, и он с трудом просачивался внутрь. Нет, они не набрасывались на еду как изголодавшиеся мученики, они с благими намерениями уничтожали пищу. Чтобы легче было лодке. Правда, это немного смахивало на хитроумную выдумку той самой бабы, которая положила узел к себе на колени, чтобы лошади было легче. Но лодка и в самом деле прыгала с волны на волну, как невесомый, парящий в облаках планер. Наверно, лодки, они, как лошади, чуют дорогу к дому...

— Ну и чем ты хочешь удивить? - едва дослушав рассказ, перебил меня досточтимый торговый работник.- Лососем, что ли, мидиями? Давай я тебя угощу не то что лососем, икрой! Какая тебе больше нравится - красная, черная? Ах нет, ты на медвежатину намекаешь? Ну и что особенного? Хочешь, я тебе завтра грудинку оленя принесу?..

Я ничем не собирался удивлять видавшего виды тойбаши. Эдика - другое дело. Но юный кандидат в торговые работники не реагировал.

...Что же ты молчишь до сих пор, Эдик? Где ты сейчас и что ты ешь? Добытую отцом грудинку оленя, приготовленную по особому заказу ресторанным шеф-поваром, или собственноручно сваренную кашу где-нибудь в отрогах Тянь-Шаня?

Последний маршрут Тарапула

Мы делимся на две группы. Встреча - в самом конце сезона.

— Отдайте наши куклы, возьмите ваши тряпки. За одного Тарапула - Арарата с Серегой впридачу! И почти новые портянки.

— По рукам...

...Но и Тарапул, оказывается, не всемогущ. Он работал почти без отдыха, и не жаловался. Вьюки у него теперь постоянно были такими тяжелыми, что мы вдвоем едва поднимали их на седло. А трава с каждым днем желтела и сохла. Старик Тарапул становился все грустнее. В одном из переходов, когда и вьюки, и седло, и потники вымокли до нитки в соленой морской воде, он сбил себе спину. На плече у него начала расти и увеличиваться до угрожающих размеров какая-то странная шишка. Когда я пробовал потрогать ее, Тарапул болезненно дергал кожей и нервно переступал с ноги на ногу. Отдых был ему просто необходим, но работа не позволяла выкроить ни одного дня. Знакомая картина... Конец сезона, для полной ясности опять не хватает "последних" деталей... Кто знает, может быть, удастся снова приехать сюда только через несколько лет...

С рюкзаком Стасик идет бледный, не смотрит по сторонам и не отвечает на вопросы. В невоспитанности его никак не обвинишь, вопросов он просто не слышит. У него не остается сил даже на то, чтобы прямо смотреть перед собой. Глаза его расходятся в разные стороны, косят, и наверняка все перед ним сейчас двоится. Стасик бледнеет и отключается от внешнего мира на первом же десятке километров, но идет не отставая ни на шаг, как бы ни затянулся переход. Эта сдержанность сверх всякой меры сыграла с ним злую шутку.

Однажды Стасик стал слегка прихрамывать. На все вопросы отвечал коротко:

— Ничего, просто ногу немного натер... Мы посмеялись:

— Эх ты, уже конец сезона, а ты еще не научился портянки наматывать.

Через несколько дней Стасик обратился к Ивану Лексанычу: "Вы сегодня в маршрут не идете, дайте ваши резиновые сапоги, они на размер побольше..."

Свои сапоги уже не налезали. Вся нога распухла и почернела. Как он ухитрялся с такой ногой ходить в маршруты - непонятно. Началось все с нарыва. Потом Стасик растер его грязной портянкой, и пустяковое заболевание перешло в заражение крови. А может, это была уже и гангрена. Мы не знали. Специалистов не было. Не было рации, чтобы вызвать вертолет. Был Стасик, неловко улыбающийся и мучающийся в основном из-за того, что причинил столько беспокойства всему отряду. Было почти сто километров до ближайшего поселка. И был совсем приунывший старик Тарапул. Шишка у него к этому времени уже лопнула. Пока нарыв был скрыт под кожей, мясо успело прогнить до костей. Ребра выглядывали наружу из-под страшного месива черного мяса и гноя. Заставлять его работать в таком состоянии было бы равносильно смертному приговору. Но другого выхода не было. Сказав Ивану Лексанычу, чтобы собрал спальные мешки, вещи Стасика и немного еды, я готовлюсь к операции. Наточил нож, вымыл его, прокипятил, развел в миске марганцовку и приготовил йод, мазь и марлю. Теперь надо браться за дело. Уверенной рукой начинаю кромсать гнилое мясо, отрезать лохмотья висящей омертвевшей кожи. Тарапул стоит смирно. Повернув голову, он смотрит на меня умными печальными глазами. Только когда я делаю ему очень больно, он осторожно хватает меня зубами за локоть и трясет, как бы говоря: "Ну, пожалуйста, поосторожнее...". В его глазах - застывший вопрос, но мне нечего ответить ему. Прости, старик, тут уж не до тебя!

Просто мне надо, обязательно надо, чтобы Тарапул дошел до поселка.

Тщательно зачистив рану, промываю ее йодом. Тарапул только жалобно кряхтит. Какой же огромный тампон приходится делать, чтобы закрыть всю рану! Накрываю тампон чистой марлей и, набросив сверху седло, начинаю безжалостно тянуть подпруги.

— Иван Лексаныч! Как у вас?

— Да все уже готово...

Побросав вещи в палатку и застегнув ее на все пуговицы, мы сажаем Стасика на коня, привязываем сзади седла спальные мешки и, устроив его поудобнее, трогаемся. В рюкзаках - вещи Стасика, несколько лепешек, сахар. Палатку с собой не берем. Сегодня к ночи надо пройти полпути, завтра - быть в поселке.

Пожалуй, таких переходов у нас не было никогда. Даже со здоровыми лошадьми. Я иду впереди и изо всех сил тяну за повод, успевая одновременно смотреть за дорогой. Надо все время идти по нашим старым следам, а то можно залезть в такую трущобу, где больше полкилометра в час не сделаешь.

— Но, Тарапул, да н-но же...

А Стасик сидит в седле бледный, с воспаленными глазами и со своей обычной извиняющейся улыбочкой.

Мы прибавляем шагу. Как нам это еще удается - неизвестно. Но Тарапул еще идет, хотя я все время с ужасом думаю - вот сейчас, вот на этом месте он упадет... Иван Лексаныч, почерневший от усталости, тоже как-то ухитряется не отставать.

Уже ночью подошли к реке. Брод где-то в километре выше устья. Мы хорошо знаем эти места и надеемся легко разыскать его даже в темноте.

Но там, где мы ожидали увидеть брод, его не оказалось. Пытаемся найти перекат помельче, пробуем пройти и выше и ниже - везде нас встречает пугающая холодная и темная глубина. В чем дело? Заблудиться мы никак не могли, а места явно не те. Из воды торчат кусты, деревья, кое-где наверх выглядывают островки полузатопленной травы.

— Стасик, тебе с коня виднее, что там впереди?

— Озеро какое-то...

— Да какое еще озеро, откуда ему здесь быть?

— Не знаю, только там - везде вода.

Я забираюсь на дерево. На огромном пространстве спокойной воды издевательски поблескивают лунные дорожки. Что за наваждение? Внимательно оглядев смутные силуэты сопок, я как будто узнаю место. Да, это та самая речка. Но откуда взялось это загадочное озеро? Наводнение? Но почему тогда все так идиллически спокойно, прямо пастораль какая-то, лунная ночь на Днепре! Да и дождей сильных уже давно не было...

Ясным в нашем положении было лишь одно - до рассвета нам на тот берег не перейти. В чем здесь дело, разберемся утром, а сейчас - спать. Надо хоть немного отдохнуть, завтра предстоит еще очень тяжелый бросок.

Спим на пышном ложе из веток. Стасика, несмотря на все его протесты, устроили спать в двух мешках сразу. Один внутри другого. Так теплее. А мы с Иваном Лексанычем втискиваемся в оставшийся спальный мешок вдвоем. Всю ночь меня мучают опасения - как бы не пошел дождь, как бы не сдох Тарапул... И сможем ли мы перейти это загадочное озеро?

...Река и море - извечные противники. Река неторопливо - в час по чайной ложке, но с завидным постоянством, выбрасывает в море ил, песок, гальку. Не страшны для бездонных морских глубин такие мелочи. Но река течет не день и не год. И какой бы малой она ни казалась, а каким бы величественным ни было море, победа останется на стороне реки. Море сначала мелеет, а потом вовсе должно исчезнуть. Но может ли грозная стихия смириться перед какой-то невзрачной речкой? Море бунтует, море пытается преградить путь реке. Разбушевавшись, своими широкими ладонями бросает оно в горло реки горсти песка. Нагромоздив высокий штормовой вал, море упрямо двигает его перед собой, тесня реку вспять. И вот оно уже торжествует победу. Путь реке прегражден высокой плотиной. Но надолго ли? Все так же не торопясь, в час по чайной ложке, заполняет река огромное водохранилище, растекаясь по прибрежной равнине. Медленно, сантиметр за сантиметром, поднимается вода за плотиной. Осторожно отыскивает она место, где плотина пониже. И вот - нашла. Сначала за гребень вала прорвалась одна маленькая струйка, и тотчас же исчезла в сыпучем песке. Все длиннее становится ложбинка, и вот струйка уже снова достигла моря. Она совсем не похожа па реку. Ее может переползти, едва замочив ноги, даже самая маленькая букашка. И все-таки это уже река. С каждой минутой она становится все шире и глубже, все быстрее размывает сыпучую песчаную перемычку, и вот уже водопадом, с ревом хлынуло в прорыв все водохранилище. Теперь устье реки будет здесь, может быть, за несколько километров от старого устья. Сольется в море вся вода, накопившаяся за время долгого плена, и снова успокоится река, снова неторопливо понесет в море свои неизменные песок, ил и гальку. И опять все тихо до следующего шторма.

Наутро находим брод в нескольких километрах выше устья. Перейдя реку, долго еще идем по полузатопленной равнине, то и дело проваливаясь по пояс в незаметные в густой траве ямы. Потом целый день идем по песку. Теперь наш враг - только расстояние.

Больших рек здесь уже не должно быть. Наступает темнота, а мы все идем и подгоняем Тарапула. Наконец, пришли.

В поселке за Стасика сразу же принимается фельдшер. Осматривает его, меряет температуру, дает какие-то порошки, делает уколы. Сознание, что Стасику, наконец-то, оказывается хоть какая-то квалифицированная медицинская помощь, действует успокаивающе. Всю ночь без перерыва работает рация. Где-то там далеко разыскивают врача. И снова в эфире - бесконечные точки и тире: симптомы, история болезни, принятые меры. Ответ ясен, и медбрат ухаживает за Стасиком уже более уверенно.

Самолет приземляется на рассвете. Вместе со Стасиком я отправляю и Ивана Лексаныча. Пусть будет рядом с ним. Хотя вряд ли там потребуется какая-то наша помощь. Все, что надо, сделают и без нас. Просто хочется, чтобы Стасик не чувствовал себя брошенным, одиноким. Вдвоем веселее.

Самолет улетает. Что же мне теперь делать? Сначала, конечно, надо позаботиться о Тарапуле. Идем с медбратом смотреть коня. Взглянув на рану, он ужаснулся. Бок у коня прогнил уже насквозь. Когда Тарапул дышит, и бока его мерно вздымаются и опускаются, сквозь рану, хлюпая гноем, входит и выходит воздух. Заражение грудной полости неизбежно. Теперь никаких сомнений быть не может - конь обречен. Чтобы хоть как-то облегчить его страдания, медбрат делает ему промывание, ставит на рану тампон с мазью и крепко прибинтовывает его через всю грудь. Я ухаживаю за конем как могу. Подтаскиваю ему сена, овса... Уздечку снимаю. Навсегда... Эх, Тарапул, Тарапул! Вот и прошел ты свой последний маршрут...

Представляю, что успел передумать Коля, когда увидел меня одного, без людей и без коня... При встрече не было обычных шумных приветствий и восторженного выкладывания, с места в карьер, многочисленных геологических новостей. Рассказываю, что со Стасиком, о последнем маршруте Тарапула.

А геологические новости у Коли, пожалуй, самые впечатляющие за все время нашей работы. Он нашел несколько окаменелых раковин в тех самых толщах, где до сих пор никому этого не удавалось.

Находке не было уделено столько внимания и радости, сколько она заслуживала. Сначала - потому, что было не до нее, а потом - потому, что радость была бы уже запоздалой.

...В поселке, к нашей великой радости, мы увидели целых и невредимых Стасика и Ивана Лексаныча.

У Стасика было заражение крови. Если бы тогда мы запоздали на несколько дней, медицинская помощь могла бы уже не понадобиться. Выписали из больницы Стасика совсем недавно, и в тот же день им выпала возможность снова попасть в поселок. На память о пережитом приключении у Стасика остался длинный шрам через всю стопу, да первое время он предпочитал стоять: несколько десятков уколов отучили его от сидячего положения.

Нам предстояло еще несколько маршрутов.

— Ну что, бедолага, давай, включайся в работу. Вон иди Рыжего вьючь. Возьми, если хочешь, Серегу в помощники.

Но помощник не особенно торопился. Он докурил одну папиросу, вытащил другую.

— Дураки вы все-таки с Женькой. Ну чего так уродоваться за каких-то сто тридцать восемь рублей в месяц.

— С полтиной, - вежливо поправил его Стасик. - Ладно, пошли вьючить, потом докуришь.

Наш отряд вернулся поздней осенью. "Геологи приехали!" - сразу же разнеслось по комбинату. Прибежала Галка.

Увидев ребят, она долго смотрела на них, ошеломленная их внешним видом, потом всплеснула руками и восторженно пропела:

— Ой, мальчики! Какие вы гря-язненькие!

"Мальчики" смотрели на нее исподлобья, презрительно пропустив мимо ушей этот телячий восторг. Перед Галкой стояли викинги, немногословные и суровые таежники, индейские воины с каменными и бесстрастными лицами. Видно было, что за долгое время работы они не превращали чистоту в культ. Скорее, наоборот. Они скромно и с достоинством несли на себе доказательства своей нелегкой и опасной работы. Шрам на щеке ("На одном хребте под камнепад попали"), какие-то темные расплывшиеся пятна на куртке ("Так, ерунда, просто медвежатину на себе перетаскивали, теплая еще была, кровь капала"), на всей одежде какие-то белые восклицательные знаки ("А попробовали бы вы сами пройти непропуск под птичьим базаром"), наспех зашитые брюки ("Хорошо еще, что дальше не разорвались, а то бы запросто в пропасть гробанулся"), дыры, заплатки, рваные сапоги, сбитые в кровь огрубевшие руки. Немного портил картину только нежный цыплячий пушок на подбородках.

И скова Галка сидела с ребятами до поздней ночи. Слушала их сдержанные рассказы. Право проводить Галку снова было благосклонно подарено Сереге. Уходя, он многозначительно произнес:

— Ну, вам ясно? - и после паузы высокомерно добавил: - Мой спальный мешок можете не распаковывать.

Ребята еще долго наводили порядок в лагере, по нескольку раз перекладывая вещи с места на место. Обходили они только Серегин мешок, старательно делая вид, что он их нисколько не интересует. Они разговаривали, о посторонних вещах и с надеждой вслушивались в темноту. Когда, наконец, все возможные и невозможные дела были переделаны, они легли спать. Серегин мешок так и остался нераспакованным...

Промежуточный финиш

...Полевой сезон всегда заканчивается неожиданно. И совсем не потому, что осень подкрадывается незаметно. Нет, ее приближение чувствуется задолго.

Сине-зеленые ягодные тундры превращаются в багряно-золотистые. Желтеет и сохнет трава, худеют кони. Короче становятся дни, все длиннее вечера у костра. Разговоры о доме, перекуры в маршрутах. Все чаще по ночам замерзают лужицы. И вот однажды, проснувшись утром, мы обнаруживаем, что всю землю покрыл только что выпавший снежок. Полевой сезон закончен.

Но расписание работ, разочарований и открытий не укладывается в жесткие сезонные рамки. Геология прерывается нагрянувшей зимой всегда в самом разгаре, не вовремя, неожиданно и нелогично.

У велосипедистов есть хороший термин - промежуточный финиш. До конца гонки еще далеко, и неизвестно, кто будет победителем, у всех ли хватит сил дойти, но... промежуточный финиш, и надо подводить итоги пройденному.

С чем же мы пришли к своему очередному промежуточному финишу?

Получено много новых материалов. Как и всегда после полевого сезона. Во многих пунктах наша позиция еще более укрепилась, но от многих других взглядов пришлось отказаться. Тоже как и всегда.

И все-таки есть необычное, особо радостное, чего не бывает не только каждый полевой сезон, чего ждали геологи нашего района вот уже почти сорок лет. С помощью раковин, найденных Колей, можно будет установить точный возраст толщ.

Как будто все просто. "Кто ищет, тот всегда найдет". Но попробуйте убедить в справедливости этой истины тех, кто не нашел... Разве они не искали?

Трудно оторвать взгляд от ящиков, в которых хранятся Колины находки. Может быть, эти невзрачные образцы, укутанные в вату, бумагу и сено так тщательно, что брось их в пропасть - и на них не останется ни единой царапины, - может, эти образцы и есть доказательство нашей правоты? И цель, к которой мы стремились столько лет, будет достигнута. При этой мысли сладко замирает сердце и начинает сосать под ложечкой.

А вдруг... Ведь изучение раковин может дать результаты, совершенно опровергающие нашу точку зрения.

...Бывают же такие странности в научном поиске! Своими руками выкопать себе могилу! Конечно, каждый ученый стремится не к доказательству своей правоты, а к достижению истины. И он должен радоваться достижению истины, даже если это и зачеркнет все его построения. Но попробуй обрадуйся такому... Странно все это. И справедливо ли?

Так что же все-таки хранят эти ящики? И долго еще нам придется терзаться в неизвестности, сидя прямо на разгадке? Это просто невыносимо... Может, лучше было бы не находить никаких раковин? Трудно быть обладателями непризнанной гипотезы, но ко всему в конце концов привыкаешь... А тут, ведь даже подумать страшно... все должно решиться. Может, взять да и выкинуть их в море? И снова все будет спокойно и привычно.

— Коля, сознайся, ты не боишься, что эти раковины - конец всем нашим идеям?

— Нет, нисколько. Я столько раз все обдумывал. Нет, я совершенно уверен, что все будет хорошо.

Есть такая вещь - конформизм. Если тысяча людей говорит на черное - это белое, - то человек способен не поверить своим глазам и искренне убедить себя - да, это, действительно, белое. Что уж и говорить о более спорных вещах!

Людей, не поддающихся конформизму, очень мало даже в мире науки, где, казалось бы, каждый должен думать по-своему. Но только такие люди способны внести в науку новое. И для этого мало даже таланта. Гораздо нужнее - мужество.

КОНЕЦ

Content

Салин Юрий Сергеевич Отраженный свет

Сапоги и романтика

На полпути к геологии

Дипломатия

Мы ищем нефть

Дебют трех коней

Первый переход, первый костер

Весь мир и еще два академика

В комарином заповеднике

Человек и стихия. Кто кого?

Беспокойная собственность

Голубые носки

Средства транспорта, они же члены коллектива

Шофер первого класса без прав

Маршрутная этика

Полевая диалектика

Наш друг - мишка

Бунт на корабле

"Три раза был на Маям-Рафе"

Чудаки украшают землю

Терпеть - и никаких гвоздей!

Маршруты, маршруты...

Сплошные удачи

Дежурство - благо или наказание?

Пожизненный дежурный

Лошадиные эмоции

Право называться геологом

Профессия женская

Разговор о женщинах

Допинг

Самая тяжелая работа

Трудности искусственные и естественные

Семнадцать - возраст мужчин

Яоваль и Атиюль

Мимолетная встреча

Немного унылой философии

Очень эмоциональный маршрут

Не слишком ли много приключений?

Кто ест первый

Последний маршрут Тарапула

Промежуточный финиш